Дух экстаза

Глава 1

Ну, здравствуй, Америка!

На одной из перпендикулярных к Пятой Авеню улиц Манхеттена — сплошной стены домов в коричневых и красных тонах, прозванной браунстауном — со скрипом остановился праворульный «Элмор». Из-за руля выбрался мужчина крепкого телосложения со столь мощными плечами, что незастегнуое пальто смотрелось на нем маловатым, хотя это и не соответствовало действительности. Он ухватился своими лапами, покрытыми редкой белесой шерстью, за стальной лист, пристроенный на заднем сиденье.

— Помогай, — окликнул он пассажира.

Тот ни в пропорциях, ни ростом не уступал водителю авто. Только шире раза в полтора — накачал в пивных пузо к своим сорока годам, но проворства не утратил. Ухватился за пятифутовую пластину и с легкостью приподнял ее над кузовом. Оглянулся на дом, у которого припарковался автомобиль.

— Фриц, уверен, что это то, что нам нужно? Мебелирашка «Монтегю»? Шикарная!

Дом выглядел солидно — мраморная лестница, декоративные элементы на фасаде, цветочные ящики, ковка, новенький отделочный кирпич. Зданию, по всей видимости, не было и трех лет.

— Уверен, — откликнулся американец немецкого происхождения. — Топай.

Приходящая поденщица хорошо отскребла ступени. Входная лестница блестела в свете газовых фонарей.

— Смотри не навернись, — предупредил спутника толстяк.

— Не боись, — усмехнулся Фриц. — Ботинки каучуком подбиты. Не скользят, и «клиенты» никогда не услышат звука моих шагов.

Он перехватил поудобнее стальной щит и открыл парадную дверь. Подельники гуськом проникли в дом и потопали наверх, к апартаментам своих новых «клиентов». В доме было тихо. Консьерж, как они заранее выяснили, в это время ужинал в своей квартирке в обществе супруги, выполнявшей услуги горничной. Иными словами, путь был чист, если только никому из жильцов не взбредет в голову отправиться в этот час в город на поиски приключений.

— Зачем мы тащим эту железяку? — злился толстяк, запыхавшись уже ко второму этажу.

— Говорю тебе: эти ребята не промах. С громилой даже мне придется повозиться, а золотозубый, по словам ирландцев, сперва тычет пистолетом в брюхо, а уж потом начинает беседу.

Добрались до следующей лестничной площадки.

— Эта дверь, — кивнул головой Фриц.

Стальной лист установили стоймя прямо напротив входа в квартиру. Придерживая его одной рукой, толстяк вытащил из поясной кобуры полицейский Colt New Police. Спрятавшись за щитом, привычно изогнул над головой руку и направил ствол поверх верхней его кромки в сторону двери.

(штурм квартиры со стальным щитом. Дело происходит в России, но суть метода фото передает)

— Нуте-с, приступим, — шепнул сам себе Фриц, достал из кармана отмычки и присел на корточки, чтобы справиться с дверным замком.

Дверь капитулировала, как южане при Аппоматтоксе, и бесславно распахнулась. За пустой прихожей, освещенной газовым рожком, виднелась арка, ведущая в гостиную. Оттуда слышались приглушенные голоса. В полутьме метались отблески каминного огня.

Толстяк спрятал свой кольт в кобуру и, крякнув и ухватившись за щит обеими руками, приподнял стальной лист над полом. Осторожно перебирая ногами, двинулся на звук голосов. Фриц сразу пристроился за ним, выставив ствол сбоку от защитной пластины.

— Кто там скребся в дверь, Босс? Что это за шаги в прихожей? — спросил меня Джо, потягивая пиво из бутылки.

— А это нас грабить идут, — усмехнулся я.

Не сказать, что меня застали врасплох. Я ожидал нечто-то подобного. Подготовился. И как раз вспоминал, когда Ося задал мне вопрос, все то, что привело к столь позднему неприятному визиту. Все, с самого начала.

… Статуя Свободы медленно выплывала из тумана над Гудзоном. Скоро окончательно рассветет, и голубое небо воссияет над Нью-Йорком. А пока нас ждали таможенные процедуры. Совсем не обременительные — я подготовился. «Каютных» пассажиров, особенно, из первого класса, американские чиновники никогда не беспокоят, даже не осматривают багаж. То ли дело «трюмные», 3-й класс, которые претендуют на статус переселенца. Вот тех будут шерстить. Кому повезет, тому выдадут пропуск. Того, кто неверно ответит на каверзные вопросы, или у кого с документами что-то не так, или запрещенка в багаже, ждет разбирательство и карантин на острове Эллис в центре приема эмигрантов. Счастливчики, зажав в зубах разрешения и похватав свои тюки, сойдут на берег земли обетованной, преисполненные надежды. Наивные, их ждут угольные шахты и пенсильванские сталелитейные заводы — на худой конец тенементы Нью-Йорка, многоквартирные дома, грязнее и гаже трущоб Зарядья. Меня же, как и братьев Блюм — шикарные отели и цыпочки в шелковых чулках. Если, конечно, меня не кинули дельцы с Уолл-стрит.

Почему я выбрал первый класс на супертрансатлантическом роскошном и самом быстром в мире лайнере SS Deutschland? Как говорится, мне просто повезло! Изначально я и думать о подобном не смел. Особенно, когда увидел цену за люкс с палубой для личного моциона в две с половиной тысячи долларов. Присмотрелся к другим предложениям, и воспрял духом. 150 баксов за спальное место — такое нам вполне по карману.[1] Можно было выбрать даже за 86 долларов, но я решил не мелочиться и взял отдельную каюту на троих. И поспать с комфортом пять ночей в пути, и вкусно пожрать, и таможенные процедуры пройти по щелчку пальцев. А это важно! У нас с собой — было! В баулах хорошо спрятаны два маузера, браунинг и нож Боуи. Как-то не улыбалось мне оказаться в Америке с пустыми руками.

Почему такой разброс цен на каюты первого класса и так мало в нем пассажиров, я сообразил не сразу. Сперва лишь восторгался качеством отделки общественных зон, уютными шезлонгами на прогулочных палубах, двумя табльдотами в обеденном зале, под шикарном резным панно, кафе под стеклянным потолком, «гриль-румом» на корме в немецком стиле и с большой печью в зелёной керамической плитке, стоявшей по центру зала. Прозрение наступило, когда лайнер выбрался на просторы Атлантики и втопил на полную.

Эту «Германию» надо бы назвать «шейкером для пассажиров». Вибрация была настолько ощутимой, что вызывала дискомфорт, а лично у меня мысли о трагической судьбе «Титаника». В каюте дрожало все — даже мыльница в закутке, заменявшим ванную комнату. Ладно мы, а каково было пассажирам третьего класса? В трюмном отделении от эмигрантов яблоку негде было упасть. В основном, от евреев. Добрый дядюшка германский кайзер наслушался сообщений об ужасах революции в России, почесал затылок под пикельхеймом и… приказал отправить из Германии всех евреев, к тому моменту удравших к немцам от этих самых ужасов. В общем, на борту SS Deutschland вышло, как в жизни: наверху немноголюдно, внизу тесно — и все, что на вершине, что в основании пирамиды, трясутся.

— Какова ваша цель прибытия в Северо-Американские Штаты? — любезно осведомился у господина в котелке и элегантном пальто с английским воротником таможенный чиновник, заранее поднявшийся на борт, до того момента, когда буксир затащил лайнер в терминал гамбургских линий.

Разумеется, этим господином был я собственной персоной. Кому еще могло взбрести в голову выдать следующую чушь в начале XX века? Ну, не удержался!

— Конференция по новым компьютерным технологиям и защите компьютерных программ.

Таможенник русского языка не понял. Он похлопал глазами и переспросил:

— Простите, что вы сказали?

— Бизнес, сэр, просто бизнес. Со мной мои компаньоны, — ответил ему по-английски, вежливо приподнял котелок и махнул другой рукой в сторону Изи и Оси, наряженных как два сиамских близнецы в спортивные костюмы.

Не в треники, конечно, а в стиле, который мне подсказала добрейшая старушка Марья Ильинична — твидовые пиджаки с заплатками на локтях, штаны, заправленные в гетры, кепки-восьмиклинки с острыми козырьками. «Настоящая братва уважает спорт-стайл», — так я сказал своим пацанам, и они, проникшись глубиной моей мысли, послушно нарядились в Гамбурге в местный аналог «Адидаса» полувековой давности.

— Босс! Что за чушь ты сейчас нес? — дернул меня за рукав «индеец» Джо.

— Забей! Лучше посмотри на Нью-Йорк.

Взошедшее американское светило не напрягаясь разогнало утреннюю дымку, и нашим глазам предстало яркое зрелище. Удивительный, непохожий ни на что в этом мире, город лежал перед нами как на ладони. Его немногочисленные пока небоскребы напоминали торчащие вверх зубы страшного чудовища. Но и их хватало, чтобы провести резкую черту между Старым и Новым Светом. Москва с ее сорока сороками куполов и даже Питер с его дворцами, Адмиралтейской иглой и Исаакием в сравнении с Нью-Йорком смотрелись как те же кепки на головах братьев Блюм. А Нью-Йорк… он скорее навевал аналогию с цилиндрами, выставленными в витрине шляпного магазина, благодаря своим высотным зданиям. Не только «Парк Роу Билдингу» или «Утюгу», скорее похожему на гигантский серый ломоть хлеба, но и десяткам многоэтажных домов.

Оробевшие Изя и Ося принялись вслух считать:

— Пять, десять, двадцать два…

На бывшей родине они ничего выше 8-этажного дома Афремова на Садовой-Спасской не видели и наслушались городских страшилок, что мимо него опасно проходить. А тут…

— Хорош зенки пялить! — окликнул я замерших братьев Блюм, когда наш лайнер пришвартовали к пирсу «Гамбург-Америка-Лайн». — Гоу на выход!

Стюарты помогли нам спуститься и загрузиться на тендер. Еще полчаса — и мы на земле Америки. Четыре дня восемнадцать часов — позади!

В плотной толпе встречающих хватало джентльменов в цилиндрах.

«Опять цилиндры! Ну да — классика. Мистер Сэм в цилиндре, с козлиной бородой и сигарой в зубах. Может, себе приобрести, чтобы выглядеть заправским капиталистом? Не, не мой фасончик».

— Так, бойз, слушать сюда. Вон, там, под деревцем у ограды, сваливаем наше барахло. Ждете меня, пасете наши вещи. Я в город на несколько часов. Разузнаю, как у нас с баблишком обстоят делишки, найду отель и вернусь за вами.

— Босс! Ты же нас не бросишь⁈ — вдруг вырвалось у Оси, и Изя согласно поддакнул.

Куда только делись мои боевые сателлиты и усвоенная ими манера меня подкалывать⁈ Исчезла, как по мановению волшебной палочки, под давлением впечатлений. Будем надеяться, что на короткое время. Наглые братья Блюм — наевший ряху Ося и приобретший некий лоск Изя — мне нравились больше.

— Оставить панику, бойцы! Мы прибыли сюда, чтобы вместе — вместе! — порвать Америку, а не разбежаться. Идите сюда!

Я крепко прижал к себе парней. Мы похлопали друг друга по плечам.

— Жди меня, и я вернусь, только очень жди! — на этой оптимистической ноте пошел брать кэб, странный экипаж с кучером, разместившимся позади кузова на высоком сиденье и шлёпавшим вожжами прямо перед носом пассажира.

Мой путь лежал на Уолл-стрит, в брокерскую контору Хардинга. Именно в ней был открыт мой номерной депозитный счет. Там же хранились приобретенные мною акции. По крайней мере, так утверждали бланки переводов, которые были у меня на руках, и оставалось лишь надеяться, что все так и обстоит на деле.

Контору разыскал без труда, непосредственно в помпезном здании Фондовой Биржи — правда не на Уолл-, а на Брод-стрит. В большом зале под высоченным потолком толкался народ вокруг вертикальных столбов-стоек, завешанных бумажными листочками. У этих стоек можно было присесть, но преимущественно вокруг них теснились люди, вычитывая нужную им информацию или энергично размахивая руками.[2] Беспрерывно звонили сотни телефонов, тикали тикерные аппараты, выплевывая очередную ленту.[3] Шум стоял оглушительный. В воздухе витал запах больших денег, огромных возможностей и сопутствующих банкротств. Мне еще предстояло выяснить, как тут все устроено.

Плотоядно огляделся. Именно здесь я надеялся через полтора года сказочно обогатиться, если не наврала прочитанная мною книжка «Воспоминания биржевого спекулянта». Помнил ее фрагментами, но самые важные вещи, казалось, в голове отложились. До моего попаданства планировал заняться покупкой-продажей акций на ММВБ по мелочи. Вот и пригодилось послезнание.

Поглазев на биржевую суету, на пока непонятные телодвижения трейдеров, отправился выяснить, готова ли стартовая площадка для Васи, запланировавшего покорение Америки.

Принявший меня клерк сразу развеял мои тревоги. И деньги — ровным счетом 100 тысяч баксов, и скромный пакет акций пребывали в полной сохранности. Более того, мне начислили небольшой процент на депозитный счет, от чего я пришел в полный восторг — лишняя пара тысяч долларов никому еще не помешала.

Завершив переоформление депозита с анонимного на персональный, что открыло мне возможность совершать сделки на Бирже, клерк поинтересовался:

— Скажите, мистер Найнс, как вы из Москвы узнали о нашем существовании?

— Я попросил в своем банке узнать, какая брокерская контора обслуживает сделки мистера Джесси Ливермора.

— О! — расцвел служащий мистера Хардинга. — Я должен рассказать эту историю своему шефу.

— Лучше расскажите мне про Джесси.

— Мистера Ливермора недаром прозвали недавно Юным Хватом[4], — в голосе клерка звучало столько же восхищения, сколько у владельца ресторана, у которого нежданно-негаданно повадились столоваться звезды Голливуда. — Он мастер играть на понижение на коротких позициях. К нам постоянно поступают просьбы со всей страны о том, чтобы Джесси занимался их делами на Фондовой Бирже. Но он категорически всем отказывает. Все свои дела он ведет лично, никого не привлекая. Я сейчас вас познакомлю.

Каково же было мое удивление, когда я увидел, что Джесси Ливермору, еще не Великому Медведю, а всего лишь Юному Хвату, меньше тридцати, а на вид и того не дашь — тощий юнец в круглых очочках. И этого невзрачного человека назовут величайшим в истории биржевым трейдером? Впрочем, репутацией он уже обладал солидной, судя по реакции клерка. У меня были на него наполеоновские планы, но брокер меня обломал. Если Джесси убежденный одиночка, как же нам удастся скооперироваться в октябре следующего года, когда настанет час Х? Недаром я так рвался в Нью-Йорк. Задача, видевшаяся из Москвы простой и ясной, совсем не так легко решаема. Я сильно сомневался, что смогу освоить азы современной биржевой торговли, в которой ни в зуб ногой.

— Хэллоу, мистер Найнс, — обратился ко мне Ливермор, приятно удивленный, что о нем знают в «самой Москве». — Если нам есть, о чем потолковать, я бы предпочел это сделать в воскресенье.

— Хелоу, мистер Ливермор! — я с жаром потряс его руку. — Готов угостить вас обедом. Но прежде мне нужно бросить со своими компаньонами где-нибудь кости. Что-то посоветуете?

— Ха, смотрю, вы человек с юмором. Не ожидал от англичанина.

— Я русский с британским паспортом.

— Правда? Ну что ж, тем интереснее будет с вами пообщаться. Езжайте в отель «Бельклер» на углу Бродвея и 77-й улицы, если располагаете финансами. Самая современная гостиница и Централ парк под рукой. Я навещу вас там в два пополудни в воскресенье. Прекрасное время для ланча.

После посещения брокерской конторы и ознакомления с состоянием наших финансовых дел, я в полной мере ощутил, что мы не стеснены в средствах и можем многое себе позволить. Например, выбрать приличный райончик для проживания — подальше от портовых доков, или от нижнего Ист-сайда, этого еврейского города в городе, или от будущего гнезда итальянской мафии в кварталах вдоль всей Малберри-стрит. Предложение Джесси меня полностью устраивало. Распрощавшись с ним и клерком, вернулся в порт, протолкался сквозь толпу наконец-то добравшихся до берега пассажиров 3-го класса к тому месту, где оставил парней с багажом. Забрал их и снова в путь.

«Бельклер» внушал! Высокое красивое десятиэтажное здание с закругленным внешним углом, огромная лаунж-зона, разделенная на пять частей, вышколенный персонал, лифт с мальчиками-лифтерами вполне себе зрелого возраста и… вещи постояльца в главном холле, которого бесцеремонно выставляли из отеля на ночь глядя.

— Я всемирно известный писатель! Вы пожалеете! Я ославлю вас во всех газетах! — разорялся на чистом русском языке здоровенный усатый мужик с зачесанными назад волосами.

Что-то неуловимо знакомое промелькнуло в его чертах. Приглядевшись, я узнал в нем Максима Горького! Мазнул взглядом его спутницу, черноглазую молодящуюся даму со следами увядания на лице.[5] И… отвернулся, чтобы проследовать к стойке регистрации. Мне было недосуг знакомиться со знаменитостью, охать и ахать «какие люди!» — свои бы проблемы решить. А ну как не заселят Изю и Осю, увидев их еврейские документы или придя в ужас от золотозубой улыбки Джо? Вон, самого буревестника революции выставили за порог!

Не прогнали. Ознакомившись с нашими британскими паспортами, широко разулыбались:

— Добро пожаловать в Нью-Йорк, господин Найнс и господа Блюм!

Я сунул пальцы в карман жилета за часами, чтобы зафиксировать для истории торжественную минуту. Недорогого «Лонжина», купленного мной еще в Москве, не было. Сперли! Ну, здравствуй, Америка!

Трёхкомнатный апарт на восьмом этаже особого впечатления не произвел. Я уж размечтался, что, выбрав номер второй ценовой категории, пять долларов в сутки, получу что-то огромное, как в фильмах про сладкую жизнь американской элиты. Не тут-то было. Все достаточно скромно. Никаких тебе роскошных цветочных композиций или шампанского в ведерке как комплимент от отеля. На всем экономят, буржуи проклятые. А ведь пять баксов — немалые деньги, недельная зарплата рядового клерка из конторы Хардинга!

«Сдается мне, что здесь с нас будут драть добытый тяжкими разбойными трудами цент за любую мелочь. В номере особо не рассидишься. Расчет на времяпровождение постояльцев в лаунж-зоне. Там тебе и бары, и рестораны, и магазинчики, и телефон. И везде плати!»

Возможно, пропажа часов или общая усталость вызвали у меня неконтролируемый приступ желчи, выразившийся в следующем уроке, который я преподал своим спутникам.

— Отправитесь в город на разведку, почаще улыбайтесь, здесь так принято, — глянул на Джо и тут же поправился, — Ося! Забудь. Тебе лучше в улыбке не щериться. С планом города разберетесь — тут все просто, для понаехавших со всех стран мира. Авеню идут с севера на юг, перпендикуляром к ним — улицы. И все под номерами, чтобы бестолочи, вроде вас, могли разобраться. Но главное не это. Нам не нужно стремиться сдать нью-йоркский экзамен — мы тут проездом. Найдите себе занятие по душе на год-полтора. Но не поддавайтесь искушению. Сперва вам покажется, что город потрафляет любому, были бы деньги, невзирая на социальное положение. Опасное заблуждение. У города есть лишь одна задача — избавить вас от этих денег законным и незаконным способами. Часики у меня уже увели. То ли еще будет!

И парни убедились в моей правоте в первые же дни после приезда, как и в том, что люди в Нью-Йорке похожи на марионеток, а тот, кто дергает их за веревочки — это деньги и еще раз деньги. Здесь не собиралась, как в Москве, толпа, чтобы поглазеть на бесплатное зрелище. Горожанам некогда, они крутились как чертик Адель с Вербного базара. Если же хотели посмотреть на пожар и оценить работу пожарных, то отправлялись на Кони-Айленд — там был и такой аттракцион.

Кони-Айленд! Братья Блюм там, в этом Диснейленде начала столетия, зависли надолго. Каждый день туда шастали, тем более что могли найти в нем развлечения на любой вкус. И «русские» горки, и живого слона, и синематограф.

О, кино их покорило, захватило с головой. Особенно Изю. Он даже ни разу не заикнулся о посещении еврейского квартала. Как ни странно, к соотечественникам был совершенно равнодушен. Прожив долгие годы в зарядьевской многонациональной трущобе, где кого только ни было — от русских мужиков в лаптях до перса в халате, Айзек Блюм превратился в отщепенца. Субботе он предпочитал воскресенье и уважал свиные ребрышки, а также жареную ветчину, которую в местном общепите традиционно подавали по воскресеньям. Куда ему с таким-то подходом в объятья сионистов?

Что же касается доморощенного «еврея» Джо, то он в своих кулинарных пристрастиях порвал все шаблоны. Влюбился наш Ося в бананы — в самый популярный стрит-фуд в Нью-Йорке. Стоило ему углядеть тележку китайца-торговца, бросался к ней с отчаянием обреченного на вечный голод. В остальном он копировал Изю, разве что не ходил с ним в гимнастический зал и не планировал стать актером. Да, Айзек Блюм возмечтал о карьере в кино и взялся за подготовку к ней, развивая ловкость. В те часы, когда братишка пыжился на кольцах или ползал по шведской стенке, Ося сопровождал меня в походах на Биржу, запасшись своими любимыми бананами.

Я ходил на Бонд-стрит ежедневно. Пытался самостоятельно разобраться, как все устроено. Не особо у меня получилось. Все эти котировки, короткие и длинные позиции, кредитование трейдеров у Денежного Столба, у которого с завидной регулярностью появлялись городские финансовые тузы, продажи без покрытия и прочие премудрости оставались для меня темным лесом.[6] Деньги продолжали лежать на брокерском депозите, принося ничтожно малый процент. Как я быстро выяснил, ставки по краткосрочным кредитам были чудовищными — гораздо выше, чем шесть процентов в «Нэшнл Сити Банк», порой на порядок.

— Мистер Хардинг, — спросил я у хозяина брокерской конторы уже на второй день пребывания в Нью-Йорке. — Отчего такой маленький процент по депозиту? Уверен, вы используете мои деньги в рискованных сделках.

— Мы не нуждаемся во внешнем заимствовании. Во всяком случае по ставке выше, чем у банков. Если вы даете добро на использование ваших средств, можно подумать об увеличении процента. Но я бы посоветовал вам заняться кредитованием ссуд до востребования. Или открыть длинную позицию в каком-нибудь надежном облигационном фонде. Там спокойно получите шесть процентов дохода.

Вот кто бы мне объяснил, что я только что-то услышал? С этой тарабарщиной еще разбираться и разбираться. Основную надежду я возлагал на воскресную встречу с Джесси Ливермором или, как его панибратски называли в конторе, с Джей Элом. От ее положительного исхода зависело ни много ни мало американское будущее мое и братьев Блюм. Судьбоносная — так эту встречу описал бы приличный джентльмен, в которого я надеялся превратиться.

[1] В современный ценах люкс на «Германии» стоил 71000 долларов! На «Титанике» и того дороже.

[2] Большинство сделок на Фондовой Бирже заключалось с помощью жестов.

[3] Тикерный аппарат — изобретение юного телеграфиста Т. Эдисона, с которого началось его восхождение. Аппарат предназначался для передачи телеграфным способом текущих котировок акций в зашифрованном виде.

[4] «Медведи» — игроки на понижение, самой сложной, но и самой доходной разновидности биржевой игры. «Быки» — игроки на повышение.

[5] В апреле 1906 г. в Нью-Йорке прибывших в Америку М. Горького и его гражданскую жену М. Андрееву выселили из отеля «Бельклер» и отказались заселять в других гостиницах, когда пресса раструбила о безнравственной связи писателя и актрисы.

[6] Небольшой словарь биржевых терминов на будущее, чтобы было понятнее. Котировка — цена на ценные бумаги, по которой в моменте может состояться сделка по купле-продаже; короткая позиция, шорт — быстрая сделка, закрываемая в течении торгового дня; длинная позиция — покупка акций на долгий срок; кредитование у Денежного Столба — ежедневная раздача кредитов трейдам с 12−00 до 14–15 у одной из стоек-столбов в биржевом зале; продажа без покрытия — инструмент торгов, позволяющий продать ценные бумаги, которых у продавца физически нет; ссуды до востребования — кредит, по которому заемщик обязан вернуть деньги по первому требованию кредитора.

Глава 2

Веселые проделки биржевого игрока

— Вы новичок в Штатах, мистер Найнс? — первым делом осведомился Джесси, когда мы поздоровались в лаундж-холле отеля «Бельклер».

— Прибыл в тот день, когда мы впервые с вами встретились.

— В таком случае побуду вам гидом. В отеле есть неплохой ресторан американской кухни «Кейп Код». Рискнете?

Я был готов использовать любой шанс упрочить наши отношения. Предложи мне Джесси испробовать мозг живой обезьянки, я и на это бы согласился. Справился же Индиана Джонс!

— Рискну, мистер Ливермор.

Мы прошли в ресторан. Заняли столик. Биржевик по моей просьбе сделал заказ официанту, включая два хайбола на аперитив — виски с содовой в высоких стаканах. Пока мы ждали напитки, Джесси, проявив редкую наблюдательность, поинтересовался:

— Мне показалось, мой выбор блюд вызвал у вас легкое удивление.

— Скрывать не стану, у нас, в России, суп в обед — всему голова.

— Привыкайте, мой друг, к американской системе. Обед у нас подают вечером. Мы же договаривались о ланче. С полудня до трех часов дня мы едим то, что англичане называют второй завтрак — горячее блюдо, салат и десерт. Я заказал нам фирменное блюдо ресторана — котлетки из моллюсков из залива Кейп Код с рисовыми крокетами, кресс-салат и черничные мафины. Хотел, но не решился предложить вам фальшивую черепаху.

— И правильно сделали. К черепахам я как-то не привык в гастрономическом разрезе.

— Я так и подумал, — добродушно кивнул Джесси и уточнил без капли сарказма. — Фальшивую черепаху готовят из телячьей печени и ветчины. Подают в бульоне из телячьей головы. Прекрасный повод дать вам бесплатный совет, если вы настроены играть на бирже. Ведь иной причины пообщаться со мной у вас не существует, не так ли? Можете не тратить время на расшаркивания. Возвращаясь к совету… Никогда не верьте ни тому, что видите на доске котировок, ни тому, что вам говорят, если хотите стать успешным трейдером. Вы читаете газеты или телеграфную ленту. Вам в уши льют советы все наперебой. Поступайте вопреки. Доверяйте только своему чутью, интуиции, опыту и анализу рынка.

— Как та обезьянка — ничего не вижу, ничего не слышу, никому ничего не скажу?

— Отличное сравнение, — одобрительно кивнул Ливермор. — И хорошее дополнение насчет «не скажу». Храните молчание. Не радуйте завистников ни своими поражениями, ни своей удачей. И запомните: главный ваш враг — это вы сами. Человеку столь же трудно признаться самому себе в ошибке, как и вовремя остановиться. Спекулянт — это постоянная борьба с самим собой, со своими эмоциями. Только трезвый расчет и постоянная работа над собственными промахами — вот слагаемые моего успеха. Сколько раз я падал на самое дно! Трижды! Трижды разорялся, оставаясь без цента в кармане! И снова поднимался. Хардинг, да и остальные, верят в меня.

— Вероятно, это доверие дает вам неограниченный кредит? — осторожно поинтересовался я.

— Неограниченный — это сильное преувеличение. Но репутация у меня неплохая, несмотря на то, что меня считают рисковым трейдером и даже прозвали Мальчиком-Игроком.

— Звучит как-то уничижительно.

— Отнюдь. Я в биржевом бизнесе уже двенадцатый год, а первые сделки провел, когда мне было пятнадцать. Обчищал брокерские конторы далеко за пределами Нью-Йорка. Уолл-стрит вынудил меня попотеть. Пока я придумал свою стратегию, пришлось пережить много неудач. Давайте разделаемся с «клэм-кейками» и салатом, и в перерыве перед десертом я поведаю вам занимательную историю.

Подвергнув кейп-кодовских моллюсков окончательной дезинтеграции, Джей Эл приступил к рассказу.

— В этом году со мной вышел невероятный случай. Я, знаете ли, люблю ловить рыбу. Решил устроить себе отпуск и отправился во Флориду. Но биржевая игра, как наркотик, засасывает тебя с потрохами. Когда была возможность, заходил в местный зал посмотреть котировки. И вот стою я перед доской с цифрами и не могу понять, что со мной происходит. Рынок ведет себя по-бычьи, а мои глаза то и дело возвращаются только к одной позиции — к «Юнион Пасифик». И я, сам себе не веря, вдруг отдаю приказ на продажу тысячи акций без покрытия. «Джей Эл, — говорит мне приятель, когда мы вышли на улицу. — Ты спятил?» «Нет, — отвечаю, — просто предчувствие». «Тебе крышка». «Посмотрим». Я возвращаюсь в зал и выписываю требование на продажу еще одной тысячи. Приятель хватает меня за руки: «Пойдем отсюда, пока ты не продал всю дорогу». «Думаешь? А продам-ка еще тысячу». Продажа трех тысяч уняла мою тревогу. Все акции продолжали расти вверх — и вечером, и наутро. Пришлось вернуться в Нью-Йорк, ибо мой лимит у Хардинга мог вот-вот показать дно. К моменту моего появления на Уолл-стрит, курс все-таки просел. И я продал еще две тысячи.

— У вас невероятно железные нервы!

— Что не отнять, то не отнять. Я не позволяю панике мною руководить.

— И что же случилось дальше?

— Дальше? — Джи Эл расхохотался. — Дальше случилось землетрясение в Сан-Франциско, а эти глупцы, надо мной смеявшиеся, так ничего сразу и не поняли. Им казалось, что бычий экспресс еще не достиг конечной станции. Я же удвоил ставку, ибо уже руководствовался не наитием, а трезвым расчетом. И на следующий день, когда началась паника, когда все поняли, что Сан-Франциско — это трагедия, затронувшая всю страну, я продолжал продавать. Риск уже стал критическим. В случае неудачи я рисковал не только бумажной прибылью, но и своим депозитом, живыми деньгами. Я сказал себе: «Все, Джесси, остановись». И закрыл позицию. Я впервые тогда разом заработал двести пятьдесят тысяч долларов.

— Когда это случилось?

— Две недели назад.

— Невероятно!

— Но так было. И теперь я намерен отправиться на летний отдых в Саратогу немного подлечить расшатавшуюся психику. Буду послеживать за тенденциями. Рынок сейчас колеблется. Но большое падение не за горами. Нужно к нему себя подготовить. Это будет великая битва.

— Черт возьми! А ведь я из Москвы как раз и купил акции Тихоокеанской дороги в самом начале года. Меня уверяли, что это надежный актив.

— Вы не следите за котировками⁈ — изумился Ливермор настолько искренне, будто я заявил, что солнце восходит на западе. — Тогда что вы позабыли на бирже? Неужели вы из той породы простофиль, которые, купив на минимуме, упорно ждут баснословной прибыли? Такие инвесторы выживают от силы три месяца, максимум год. Никогда не становитесь вынужденным держателем акций и сразу продавайте, когда видите устойчивую тенденцию к падению. Фиксируйте убытки. Торгуйте по тренду. Не стремитесь усреднить проигрышные позиции. Используйте самые надежные инструменты — покупайте самые сильные акции на бычьем рынке и продавайте самые слабые на медвежьем. Зачем держать Тихоокеанские, если под угрозой все железнодорожные компании? Денег ни у кого нет. Вывод: нужно перевернуться.[1]

Ливермор разошёлся так, что позабыл о своем десерте. Видимо, его откровенность дорогого стоила и была продиктована первым большим кушем, сорванным на Уолл-стрит. Увы, для меня его советы звучали абракадаброй, в чем я искренне признался.

— Что же вы от меня хотите? — удивился Джесси и приступил к мафину и кофе.

Поколебавшись минуту, я все же решился.

— У меня есть некая информация, которая может принести нам гору денег.

— Инсайд? — ядовито осведомился Джей Эл. — Ненавижу инсайды. Ко мне по несколько раз на дню прибегают умники с кретинскими известиями. Приходится выслушивать изрекаемые нелепицы с самым доброжелательным выражением лица…

— Вы неверно меня поняли. Я говорю не о ближайшем будущем. О том, что случится через года полтора.

— Вы чертов гений, способный заглянуть за финансовый горизонт так далеко? Меня не интересует даже то, как поведет себя рынок всего через неделю! — продолжал злобствовать Джесси, отставляя в сторону свою чашку кофе. — Разве что уловить общую тенденцию — станцию отправления медвежьего или бычьего экспресса. Нащупать точку входа.

— Вот! Именно об этом и толкую! Я дам вам знать, когда придет время насторожиться. А вы подскажите мне, какие шаги лучше предпринять. Я вам — время, вы мне — точку.

— Через год? — усмехнулся Ливермор, успокаиваясь и снова принявшись за свой кофе.

— Через полтора, — уточнил я. — Возможно, я поспешил с этим разговором. Мне нужно заслужить ваше доверие. Быть может, есть что-то, что вам нужно. Услуга. Враги? — я демонстративно хрустнул кулаком, выставив его на стол.

— Услуга… — задумался Джесси, устававшись на мою лапищу. — Вы знаете, пожалуй, кое-что найдется, где мы могли бы найти точки соприкосновения.

(«столбы» в Биржевом зале Фондовой биржи на Уолл-стрит)

… Букмекерская лачуга. Звучит по-идиотски, но суть отражает верно.

Не важно, что в такой конторе стояли шикарная мебель, тикерный аппарат и телефон для связи с Фондовой Биржей, а хозяин «лачуги» приезжал на работу на новеньком «Кадиллаке». Лачуга — она и есть лачуга, временное заведение, призванное обувать лохов-клиентов. Когда из них собирался приличный пул, контора начинала крутить дела. Простейший приемчик — это разослать сотне своих клиентов панические телеграммы о необходимости продажи пакета акций компании N, а другой сотне — дружеский совет на основе «надежного» инсайда прикупить акции этой же компании. На ровном месте «лачуга» зарабатывала комиссию, не утруждая себя моральными терзаниями.

Это еще цветочки. Среди множества разного рода трюков, позволявших на законных основаниях проворачивать сомнительные сделки, в арсеналах жучков был один, самый мерзкий. Как ни странно, подсмотрели его на Брод-стрит, но довели до совершенства.

Для приходящих на Биржу недотеп, считавших, что торговля акциями на коротких позициях — быстрый и простой способ прикупить жене русских соболей, брокеры Фондовой изобрели простейший механизм отъема денег. Человек желал купить или продать без покрытия акций на сотню или тысячу баксов. Его тут же кредитовали из расчета один к трем. Стоило курсу опуститься ниже прописанной в договоре отметки, брокер тут же принудительно закрывал позицию, забирая свои деньги и еще немного в виде комиссии. Клиент уходил, расстроено бормоча: «не повезло». И на следующий день возвращался. И так день за днем, пока не закончатся деньги. В 95% случаев брокер оставался в выигрыше. Поскольку таких дуриков каждый день собиралось множество, получалось чистое казино.

Жучки из «лачуг» пошли еще дальше. Получив заказ на покупку или продажу, они ничего не делали. Просто оставляли в книгах запись. И часто ограничивали порог прибыли клиента несколькими пунктами для подстраховки. Никто ничего не подозревал. Наоборот, народ валил в контору, выгодно отличавшуюся рафинированностью атмосферы от безумства Биржевого зала Фондовой. Просмотренный мною в далеком будущем фильм «Афера» с Робертом Редфордом и Полом Ньюменом показал зрителю именно такую «лачугу», «стыдливо» упустив факт развода клиента, чтобы не сломать сюжет. Хотя… там вроде шла речь про скачки?

Джесси Ливермор ненавидел этих жучков, невзирая на то, что свой первоначальный стартовый капитал сделал именно на них в юные годы. Тогда-то он и заработал кличку Мальчик-Игрок. Исключительно своим умом, пониманием механизма биржевой торговли он раздевал одну «лачугу» за другой в Сент-Луисе и других небольших городах. Когда его слава достигла апогея, двери всех полуподпольных брокерских контор перед ним захлопнулись. Ставок от него никто не принимал. Даже от тех, кто приходил вместе с ним. Одного его присутствия рядом с новоявленным «клиентом» хватало, чтобы клерки закрывали окошко для приема денег. Точно также, как в казино знали в лицо всех счетчиков карт, их превращали в персону нон грата. Единственное, но принципиальное отличие заключалось в том, что Джесси не мухлевал. Просто-напросто он был на голову выше мошенников, присосавшихся к порочной стороне человеческой натуры — к жажде быстрого обогащения. За ним стояли годы скрупулёзного анализа, разработка уникальной стратегии биржевой игры. За «лачугами» — преступление, прикрытое фиговым листком официальных разрешений. Не случайно вскоре мафия возьмет под свое крыло эти эффективные инструменты отъема денег у недотеп. Не только скачки — акции, вот, где золотое дно.

Какова же была ярость Джесси, когда он узнал, что под видом старейших брокерских контор Нью-Йорка подчас скрываются все те же «лачуги». Они были вызовом его растущему профессионализму биржевого спекулянта. Они действовали неспортивно. И они о нем знали! Подобраться к ним, чтобы наказать, у него не получалось, как он ни «химичил». Хозяева «лачуг» не боялись ни черта, ни дьявола, кроме почтового ведомства, которое могло внезапно на них напасть и отобрать все деньги, вернув через год восемь центов на доллар.

Когда я предложил свои услуги, думал исключительно о том, в чем я спец. О мордобое. Недооценил я Юного Хвата. Его мысли лежали в совершенно иной плоскости, хотя крепкие кулаки также входили в расчет. Оставшись голодным и трезвым после нашего ланча, я преисполнился энтузиазма и был готов на подвиги, даже отказавшись от финансирования со стороны Джесси. Иногда с голодухи или недопития и не такое придет в голову!

С понедельника лафа у братьев Блюм временно закончилась. Пришла пора немного поработать. Мы отправились по указанному нам Джи Элом адресу — в одну из процветающих «лачуг» неподалеку от нашего отеля. Не вместе, а по одиночке, типа мы друг друга не знали. Внесли депозит. Начали совершать мелкие сделки. В плюс, в минус. Последнее — чаще. Парни на меня косились, не понимая, что происходит. Я ждал условленного момента.

К четвергу мы примелькались в «лачуге». В отель даже стали приходить от нее телеграммы, в которых нас уверяли, что рынок хорош, чтобы делать ставки (он был вял — даже такой дилетант, как я, это понимал). Что мне готовы предоставить первоклассный брокераж и не ограничат в размере прибыли (читай между строк: разденем как липку). Что пора переходить к более активной игре (мы устали ждать, пока ты расчухаешься). Парни получали точно такие же сообщения, но на другой, фиктивный адрес в ближайшей парикмахерской.

Ося и Изя прибежали в контору с утра пораньше. Глаза у них горели, но они продолжали изображать неуверенность. Изображать? Они и в самом деле не понимали, что тут позабыли. С моего разрешения часто начинали спорить, стоя у доски с котировками. Толкали друг друга, как привыкли с детства. На них снисходительно посматривали.

Я ворвался в «лачугу» взмыленным и возбужденным. Кончики моих закрученных кверху усов дрожали от нетерпенья. Подскочил к доске. Ознакомился с ситуацией. Во всеуслышание объявил парням, с которыми якобы не был знаком:

— Дело верняк, джентльмены! Нужно ставить против «Лунной долины».

Я ткнул пальцем в строчку, где была прописана компания, когда-то звучавшая громко, но ныне лежавшая на боку, поджав лапки. Эти вялые, неактивные акции попадали на доску по старой памяти. Никому они не были интересны, как всеми признанный аутсайдер на скачках.

— Отвали от нас, иммигрант в котелке! — заорал на весь зал Изя, строя из себя американца во втором поколении. — Сперва английский подучи, потом советуй.

— Ну как знаете, — пожал я плечами и отправился к клерку.

Братья Блюм затеяли шумное обсуждение, в котором то и дело звучали вопросы «а вдруг он не соврал?» или «можно ли верить чужому инсайду?» В итоге, они пристроились за мной в очереди к клерку.

Тот принял наши заказы, в очередной раз утвердившись в мысли, что Бог создал клиента, чтобы он остался без гроша. И оказался прав! Через полчаса лента сообщила, что «Лунная долина» поднялась на пару пунктов.

Изя и Ося затеяли со мной яростную перепалку. Обвиняли меня во всем — вплоть до инцеста с грязными обитателями подвала замка в Британии, откуда я вылез на белый свет. Тыча мне пальцем в грудь, загнали меня в угол — прямо к столу клерка, оформлявшего заказы.

Я мямлил, экал и бэкал. Апеллировал к разуму возбужденных юношей и к обещанному первоклассному брокеражу от конторы.

— Что мне делать, сэр? — обратился к клерку с мольбой в голосе и глазах.

— Закрыть позицию, — ответил он бесстрастно, но потом, вспомнив о комиссии «лачуги», добавил, — Или перевернуться.

Он не сомневался, что краткий взлет «Лунной долины» скорректируется в течение торгового дня и мы снова пролетим, как фанера над Парижем.

— Есть такая стратегия, джентльмены, — я принялся разглагольствовать с максимально умным видом, изображая из себя гуру фондового рынка. — Нужно не просто перевернуться, если мы не угадали со стратегией. Нужно удвоиться или утроиться.

Клерк моментально возбудился, почувствовав пленительный аромат от нашего депозита, так и просящегося, чтобы его съели.

— Могу вам предоставить кредитное плечо из расчета один к пяти.

На языке брокеров это означало, что на вложенный мною доллар контора предлагала мне в кредит пять баксов для покупки желаемых бумаг. Обычная ставка на Брод-стрит составляла один к трем, но «лачуга» решила не мелочиться. Клерк был уверен, что не пройдет и получаса, как «упитанный гусик» в моем лице будет разделан и подан к столу.

— Что скажете, юные джентльмены?

— Мы пас насчет кредита, но готовы перевернуться на всю сумму своего депозита, — тут же откликнулись братья Блюм, заранее мною проинструктированные.

— А я, пожалуй, воспользуюсь вашим предложением, — тут же выдал я свое безрассудное решение и начал заполнять кредитные обязательства, незаметно проверив время на часах.

Наши действия не укрылись от посетителей «лачуги». Вокруг нас немедленно собралась толпа советчиков, предлагавших нам то «сходить за угол и застрелиться», то «жечь по полной без оглядки».

— Куплено! — громогласно объявил клерк.

Возбужденная толпа тут же кинулась к доске котировок, будто мы уже попали в XXI век и скоростной интернет немедленно сообщит нам о результатах бычьей игры с бумагами «Лунной долины». Увы и ах, ровным счетом ничего не происходило. Наглая «лачуга» никакой сделки по своей гнусной методе не совершала. Все наши покупки остались лишь на бумаге в брокерском журнале и оказать давление на рынок не могли.

Каково же было изумление клерка, когда через полчаса пришли новости с Биржи. «Лунная долина» выросла на десять пунктов. Такого даже я не ожидал! По самым скромным расчетам мы заработали порядка 85 тысяч долларов!

— Закрываю! — тут же заорал я.

— Закрываем! — расталкивая зевак, бросились братья Блюм к столу клерка.

— Но как же так? — мямлил он под десятками горящих от возбуждения глаз посетителей «лачуги». — Я не могу… Нужно звать шефа… У нас нет столько денег…

— Закрывай! — рявкнул я, нависая над брокером.

Братья Блюм были со мной солидарны:

— И нашу, нашу позицию — закрывай!

Одобрительный гул зала нас поддержал безоговорочно.

— Продано! — дрожащим голосом выдал клерк и выбежал из зала.

Вокруг нас столпилась толпа ошалевших игроков. У меня скоро заболели плечи от хлопков и правая рука — от рукопожатий.

В зал ворвался взлохмаченный тип, комплекцией напоминавший боксера, вышедшего в тираж и подсевшего на пиво. Его галстук с бриллиантовой заколкой съехал набок. Дорогие золотые часы, выпав из кармана, раскачивались как маятник, грозя оторваться от цепочки в любую секунду. К бабке не ходи — шеф раздавленной как таракан конторы.

— Господа! Прошу в мой кабинет. Нужно обсудить условия выплат.

— Что тут обсуждать⁈ — заголосили братья Блюм. — Деньги на бочку!

— В кабинет! — рявкнул шеф.

Ничего не оставалось другого, как проследовать за этим бугаем.

Не предложив нам сесть, он сразу начал орать:

— Сразу видно дутый рынок! Ваши дружки на Бирже качнули ставки на «Лунную долину» вверх. Я с такими проделками знаком. Если бы я точно не знал, что Ливермор в Сарагосе, я бы предположил, что без него не обошлось. Его стиль!

Вот же болван! Мистер Белл изобрел телефон давным-давно, и, конечно, Джи Эл подсуетился и немного покачал «Лунную долину» на удаленке. «Оживил мертвеца», как он выражался. И, похоже, его репутация сыграла за нас. Спекулянты на Брод-стрит, внимательно следившие за его сделками, решили вступить в игру. И сыграли в нашу пользу. Даже перестарались!

— Мистер не-знаю-как-вас-там! — я вытянул вперед сцепленные пальцы и от души потянулся. — Не нужно лохматить мою бабушку!

— Я вас не понимаю, — стушевался хозяин «лачуги», мгновенно оценив мои стати и манеру двигаться. Только сейчас до него дошло, что перед ним не робкий «терпила», а боец, способный выколотить из него пыль. Пузо ему не пробить, но вяловатая челюсть сгодится.

Чтобы он проникся быстрее и не вздумал взывать к команде поддержки, братья Блюм распахнули свои твидовые пиджаки, продемонстрировав рукоятки тяжелых маузеров, засунутых за брючный ремень.

— Меня угрозами не напугать! — не сдавался он.

— А кто вам угрожает? — пожал я плечами.

— Так дела не делают!

— А как? Расскажите. Я новичок в Нью-Йорке.

«Мистер не-знаю-как-вас-там» промолчал.

— Молчите? Тогда я расскажу сам, как вижу ситуацию. Вы должны мне и этим джентльменам изрядный куш. Платить отказываетесь. Сколько стоит вот этот стул? — спросил я, подхватывая изящное творение венских мастеров.

— Доллар, — тупо пялясь на меня, ответил сдувшийся бугай.

— Окей. Будем считать, что один бакс вы мне уже вернули. Этот стул мой. Я вправе делать с ним все, что захочу. Например, разбить, — я жахнул от души стулом по столу, разнеся его в щепки. Стул, а не стол. Стол устоял — лишь бумаги и чернильные прибора разлетелись в разные стороны, окропив шефа «лачуги» черно-фиолетовыми брызгами. Он замер как статуя. Монумент ошарашенного.

— Мы тоже хотим! — завопили братья Блюм и принялись колошматить по столу всей подвернувшейся под руку мебелью.

Стол выдержал ярость зарядьевской шпаны, подтвердив репутацию учеников мастера Гамбса. В считанное мгновение кабинет превратился в руины Помпеи.

— Довольно! — отмер «мистер не-знаю-как-вас-там». — Довольно! Давайте договариваться.

Джесси заранее меня предупредил, что владельцы «лачуг» крайне щепетильны в отношении своих мебелей. Мебель конторы — это статус. Репутация. Никто не пойдет в разгромленную контору. Опять же — скандал, о котором раструбят на всех углах. Только фешенебельное заведение способно собирать толпу лохов.

— Ваше предложение? — тут же отозвался я, жалея, что не осталось кресла, в котором можно с достоинством принять капитуляцию.

— Двадцать пять кусков!

— Парни, — обратился я к от души веселящимся Осе и Изи. — На улице стоит «Кэдди». Не хотите разнести до винтика самобеглый экипаж?

— Можно⁈ — разом выдохнули братья Блюм.

— Стоп! Стоп! — завопил шеф «лачуги». — Двадцать семь!

… Преисполненные чувством взаимовосхищения, мы направлялись в контору Хардинга, чтобы занести долю Джесси. Классическая ситуация из разряда «петушка хвалит петуха, за то, что хвалит он петушку». Или кукушка? Плевать. Мы были на вершине, порвав Америку, не прожив в ней и месяца. На ровном месте ухватили куш — 43 тысячи наших родненьких баксов. Половину — в тысячедолларовых купюрах, половину — чеком. Насчет безнала меня терзали смутные сомнения, но парням я о них не говорил.

Понятно, что на Уолл-стрит распространяться о наших подвигах не стоило. Клерк и так удивился, принимая деньги для пополнения нашего и Ливерморовского счетов. А как иначе? Все пополам, как договаривались.

— Я был бы вам крайне признателен, если у вас найдется возможность уведомить Джесси о поступлении на его счет, — расшаркался я перед брокером на побегушках.

В приемную, где мы сдавали честно награбленное, из своего кабинета выглянул мистер Хардинг.

— Связаться с Дж Элом? Только что с ним беседовал. Еле отговорил от покупки «Юнион Пасифик». Конечно, Джесси хорош, но вкладываться в разрушенную дорогу? Безумие!

В голове у меня щелкнуло, причем три раза. Как мне говорил в воскресенье Ливермор? Не слушать чужих советов. Доверять своему чутью. Продать Тихоокеанскую. Судя по реплике Хардинга, Джи Эл все сделал с точностью наоборот.

— Мистер Хардинг, — окликнул я хозяина канторы. — У меня были акции «Юнион Пасифик». Хочу к ним немного прикупить. Скажем, тысячу штук. Могу я рассчитывать на кредитование?

— И этот туда же? — Хардинг одарил меня взглядом, каким обычно смотрят на выходки деревенского дурочка. — Вольному воля, вас отговаривать не стану. Вы новичок и нуждаетесь не в советах, а в уроке. Почем сейчас «Пасифик»?

— По 161, — тут же подсказал клерк, не заглядывая в ленту.

— Оформляйте смелому мистеру Найнсу бланк заказа. Кредитуем его по обычной схеме, один к трем.

Через несколько минут я стал счастливым обладателем еще тысячи акций Тихоокеанской в дополнении к скромной полусотне приобретенных в Москве.

А наутро правление «Юнион Пасифик» объявило о выплате увеличенных дивидендов. Я сорвал неслабый куш. Боже, благослови Америку! Она мне нравится!

[1] Перевернуться, значит, не просто избавиться от актива, но и продать еще столько же без покрытия. Или наоборот.

Глава 3

Черный октябрь 1907 года

— Новичкам везет, — буркнул Джесси при встрече, не скрывая досады.

Дружеский совет Хардинга обошелся ему в сорок тысяч долларов. И подгон от хозяина брокерской «лачуги» оказался с гнильцой — чек нам не обналичили. Но Джи Эл не выказал ни капли уныния, ни обиды на Хардинга. Засучив рукава, он взялся за дело. В короткий срок, играя на фонде «Пасифик», он вернул недополученное и даже сверх того.

— Джесси, когда мне продать Тихоокеанскую, чтобы зафиксировать прибыль? — задал я мучавший меня вопрос.

— Ты нуждаешься в совете? После того, как увидел, во что мне обошлась подсказка Хардинга?

Мы были с ним на дружеской ноге. Иногда встречались за ланчем. Еще чаще — в конторе. Я пытался следить за действиями этого гений-очкарика, но ровным счетом ничего не понимал. Он не таился от меня. Да и трудновато утаить свои сделки — на Бирже принято заглядывать в тарелку соседа. Многие спекулянты пытались, как и я, копировать его манеру ведения дел. Проблема в том, что ни я, ни прочие не понимали до конца смысла его действий. Джи Эл был в выигрыше — в очень большом выигрыше, — я же в лучшем случае оставался при своих.

— Я никогда не даю советов покупать или продавать акции. Сделав так, я бы стал зависим от того, кому подсказал. Твоя проблема, Базиль, в том, что ты не хочешь трудиться.

Если бы! Мне элементарно не хватало мозгов вкурить все эти премудрости, вроде «на бычьем рынке веди себя по-бычьи». В итоге, я плюнул и продал Тихоокеанские, превратив их в полновесную монету.

Самое смешное в том, что Джесси тоже начал продавать. Да еще как! Он снова стал медведем. Он гнул и гнул рынок, продавал не только «Юнион Пасифик», но и других. Даже тех, кто, казалось, в силах устоять перед его давлением. На моих глазах он утроил свою «маржу», как было принято называть залоговой депозит.

Как он это делал? Он называл свою стратегию «слушать рынок»:

— Рынок сам все подскажет.

По его мнению, рынок созрел для больших потрясений. На таких колебаниях делаются большие деньги. Но только теми, у кого была своя система управления деньгами, которую я не понимал точно так же, как стратегию Джи Эла. Порой казалось, что он морочит мне голову. Читай ленту, не читай ленту — он сам не замечал, как сам себе противоречил.

Например, он делал пробные закупки. Если проводить аналогию, он сперва осторожно трогал воду озера ногой, прежде чем погрузиться в него с головой. Но как он выбирал это озеро? Он с упорством золотоискателя искал точки входа, линии наименьшего сопротивления. Он видел то, чего не видел я — такой напрашивался неутешительный вывод. При всем моем старании трейдера из меня не выходило. Я освоил лексику, имел общие представления о том, как все работает, в какие бумаги можно вложиться без особого риска — но и только.

В отличие от меня Джесси работал четыре месяца как каторжный. В феврале он закрыл все сделки и уехал во Флориду удить рыбу. Я перевел дух, обозвал себя бездарем и занялся устройством нашей жизни.

У нас было достаточно денег, чтобы не «жить как свиньи», но недостаточно манер, чтобы чувствовать себя своими в обществе привередливых людей отеля Бельклер. Правда, пообщавшись с отдельными злоязычниками в общественных зонах гостиницы, я узнал, что у многих франтов, просиживавших штаны в лаунж-зоне «отсутствовали жизненные перспективы». Весь их снобизм сводился к гортензии в петлице, умению играть в бридж и вставить в речь французское словцо — к высоко задранному носу без всяких на то оснований. Избавить их от нашего общества — более чем человеколюбивый поступок. В общем, я занялся организацией нашего переезда.

Задача оказалась не из легких. Хотелось оказаться поближе к Уолл-стрит — не в Финансовом квартале, но рядом. Но рынок арендной недвижимости в ближайшей к нему округе был представлен преимущественно «домами по старым правилам» — узкими, глубоко вдающимися в глубину участка зданиями без водопровода и канализации, не говоря уже о телефоне. А квартиры лучшего типа в престижных домах на Парк Авеню не продавались или не сдавались в аренду евреям. Пришлось побегать и перелопатить массу рекламных объявлений в газетах, прежде чем удалось найти апартаменты в доме современной постройки, возведенным «по новым правилам». Четырехэтажное холостяцкое обиталище «Монтегю», симпатичный элемент привилегированного браунстауна на тихой улочке, предлагало умеренные цены по сравнению с предлагаемыми удобствами — газовые обогреватели, угольный камин в гостиной, ванну и современный туалет, почти новую мебель, а также услуги консьержа, горничной и прачки. Но без телефона. Но без предубеждения к евреям. Слишком заманчивое предложение, чтобы отказаться.

В итоге, нам досталась уютная квартирка с тремя спальнями черного ореха, неплохо смотревшимися на фоне кремовых стен, плюс большая пурпурная гостиная, позволяющая славно скоротать зимний вечерок у очага. Топился бы он дровами, а не углем, был бы рай.

Не успели мы обжиться на новом месте, в город неожиданно вернулся Джесси. Этот наркоша финансового рынка позабыл про тунца, про свою новенькую яхту, как только ему в руки попалась газета. Забросив удочки в угол, он сел на ближайший поезд до Нью-Йорка. Он снова увидел то, что прошло мимо моих глаз — возможность.

— Я рано вышел из игры, — корил он себя за ланчем, поглощая цыпленка маренго и не замечая изысканного вкуса этого замечательного французского бутерброда. — Столько прибыли упущено из-за неверного вывода о том, что достигнуто дно.

— Но акции и правда растут, — возразил я.

— Это мы еще посмотрим! Я стал продавать «Анаконду».

— Давно?

— Перед своим отъездом из Флориды.

— Но ее же бумаги перли вверх еще три дня назад! Опять озарение?

Джесси не стал отвечать, ограничившись вопросом:

— Сам-то чем занят?

— Я предпочитаю консервативную манеру. Онкольные займы[1], — честно признался в том, что был и остался лузером. Там, где отчаянные игроки умудрялись прокрутить свой бакс пять раз на дню, я довольствовался ссудным процентом.

— Не мой стиль, — ухмыльнулся Джесси.

С первого же дня он бросился в бой, не брезгуя даже кратковременными займами у меня. И потерпел полное фиаско. Его оценка ситуации строилась на том, что рынок созрел для большого потрясения. Но рынок стоял. Колебался, но так и не сел ни в медвежий, ни в бычий экспресс. Ливермору не доставало средств его обрушить. Зимние успехи вскружили ему голову, подарили ему ложную надежду на то, что он всемогущ. К лету он все-таки смог отыграть потери, плюнул на все и собрался во Францию на отдых.

— Джесси, я тебя умоляю: вернись к октябрю в Нью-Йорк, — воззвал я к нему со всей страстью, на какую был способен.

— Опять твое старое пророчество?

— Да!

— То есть ты считаешь, что я весной поторопился и все случится осенью?

— Да!

— Посмотрим. Если что, вызовешь меня телеграммой. Не знаю, что ты сможешь разглядеть и, уж прости, способен ли уловить тенденцию… Попытайся.

Конечно, он был прав. Аналитик из меня еще тот. Просто я знал: грядет черный октябрь.

… Как говорили старожилы, летом Фондовый рынок «скукоживался». Торчать в жару в Нью-Йорке не было никакого смысла, и мы с парнями дернули во Флориду, в Палм-Бич. Воспользовались любезным предложением Джесси и вовсю попользовались его яхтой. Сперва для рыбной ловли, потом просто для прогулок. Братья Блюм открыли для себя иной вид рыбалки — охоту на «шелковые чулки» и изрядно в ней преуспели. Я не отставал. Вечеринки следовали одна за другой. Девицы с фальшивой радостью в глазах кочевали по нашим койкам. Шампанское текло рекой, как и виски с апельсиновым соком.

Отдохнувшие, загорелые до черна, мы вернулись в середине сентября в Нью-Йорк. Я немедля бросился на Биржу.

Тишина.

Наступил октябрь. Ничто не предвещало бури. Сделки у Денежного Столба текли вяло, не принося мне удовлетворения. Все меньше денежных брокеров появлялись около него с 12−00 до 14–15 — в традиционное время кредитования спекулянтов. Когда я остался в пункте выдачи кредитов в гордом одиночестве, до меня наконец-то дошло — что-то серьезно изменилось на Бирже. Представители банков не собирались у столба. Они шмыгали по залу, вылавливали клиентов и о чем-то приватно договаривались. Путем осторожных расспросов выяснил, что родилась новая система. Денежные брокеры и финансисты предлагали игрокам самим назвать процент кредита. И он доходил до 150%!

Я тут же бросился на телеграф и отправил сообщение в Экс-ле-Бен, на курорт, на котором прохлаждался Ливермор:

«Онкольные займы — все!»

Через неделю, в воскресенье 13 октября, Джесси был в Нью-Йорке.

— Я планировал завершить свой отпуск в Париже, а потом вернуться в Америку на корабле со всеми удобствами, плывущим три недели. Но получив твою телеграмму и почитав биржевые газеты, понял, что нельзя медлить и секунды. Сел на быстроходный лайнер, и вот я здесь.

— Джей Эл, что происходит?

— Представь себе мышь, которую поместили под вакуумный колпак. Из него откачивают воздух. Мыши нечем дышать. Она синеет, падает, издыхает. То же самое сейчас происходит на Бирже. Денег нет!

— И что это значит? Нас ждет гигантский обвал, как я и говорил?

— Да!

— Пришла пора продавать?

— Да!

— Я в доле?

— Ну что ж с тобой поделать. Ты оказал мне услугу. Я отвечу тем же.

И Джесси собрался вести себя по-медвежьи. А в понедельник 14 октября пришел Отто Хайнц и все испортил.

… Большие дяди в цилиндрах, братья Отто и Фриц Август Хайнцы, потомки немецких и ирландских эмигрантов, «медные короли» Монтаны, прибыли в Нью-Йорк одновременно со мной. За полтора года эта веселая парочка развернулась так, что подмяла под себя шесть банков национального уровня, десять региональных банков, пять трастовых и четыре страховых компании. Пользуясь отсутствием государственного регулирования и нормативов, они занимались агрессивным поглощением. Захватывали одну финансовую организацию, заставляли ее выдать им кредит, который использовали для скупки контрольного пакета следующей. Аппетиты их росли, особенно, когда к ним присоединился банкир Чарльз Морс.

Отто, как один из владельцев «Юнайтед Купер», решил проучить медведей. План его был прост: загнать цену вверх на акции своей медной компании, чтобы держатели коротких позиций без покрытия не смогли найти живых акций и были бы вынуждены выкупить их по задранной до предела цене. В случае с Джесси Хайнц не учел, что Джи Эл не был чистым медведем. Если он видел, что какой-то фонд ведет себя по-бычьи, он с легкостью переворачивался. Что мы, собственно, и проделали. Каждое повышение котировки на «Юнайтед Купер», оплаченное деньгами Отто, приносило нам новую бумажную прибыль.

Ближе к вечеру 15 октября, когда рынок медных бумаг раскачался так, что цена на акции выросла с 39 долларов до 60, я почувствовал тревогу. Почему? Непонятно. Все ждали, что на утро последует новый скачок.

— Джесси, — взмолился я. — Давай избавимся от «Купера».

— Почему так думаешь?

— Помнишь свою аналогию с мышью? Что, если у Хайнца не окажется денег на момент, когда мы решим продать? Может такое случиться? Мы продадим, но наша прибыль останется на бумаге. Чек так и останется не обналиченным, как вышло с хозяином брокерской «лачуги».

— Мистер Хардинг! — тут же отреагировал Джесси. — Закройте нашу позицию и выпишите нам чек на получение денег в Gross Kleeberg братьев Хайнц.

В том, что покупателями наших бумаг окажется именно эта компания, Ливермор не сомневался. С чеком на руках мы бросились на угол Бродвея и Уолл-стрит, где в доме № 42 «медные» быки устроили себе «загончик» с поилкой, кормушкой и десятком телефонов.

— Зачем тебе наличка, Юный Хват? — попытался отвертеться Морис, отвечавший за финансы в консорциуме Gross Kleeberg.

— Не играй со мной, Чарли. Хочешь, чтобы я ославил вас на всю Биржу? Вы неплатежеспособны?

Угроза подействовала. Деньги мы получили. И решили взять паузу до завтра и даже утром ничего не покупать и не продавать. Очень разумное решение. Ибо в среду за короткую сессию United Copper обвалился. Рухнул, как брошенный с вершины «Утюга» камень, разнеся кучу голов. С 60 до 10 баксов. С последующим закрытием или банкротством аффилированных лиц, банков и компаний, с персональным запретом для Хайнца и Мориса появляться на Бирже и даже с самоубийством президента третьей по величине трастовой компании Нью-Йорка.

Вся эта турбулентность случилась за пять коротких дней. Кто в ней был виновен? Конечно, не мы выдернули табуретку из-под ног Gross Kleeberg. Наша добыча — так, мелочь. Нашлись дяди посерьёзнее. Поговаривали, что руку приложили сам Джон Ди Рокфеллер и еще несколько очень влиятельных тузов.

Так или иначе, Биржу лихорадило. Наступил тот любимый Ливермором момент, когда большое колебание приносит большие деньги. Мы продавали и продавали. Джесси с алчным азартом вспоминал саквояж с наличкой, который я оставил себе, вернув ему взамен виртуальный эквивалент в виде записи в журналах конторы Хардинга.

— Ну же, Базиль, нельзя над златом чахнуть! Пора пустить прибыль от «Купер» в дело.

— Еще не время, Джи Эл. Я знаю, как поступлю с саквояжем.

Как? Я задумал дерзкую аферу. В духе скупщиков золота в начале 90-х, которые парковали машину у вокзалов, ставили на крышу таблички с предложением и по дешевке выгребали драгметаллы у населения, отчаявшегося от безденежья.

В четверг 24-го октября настал подходящий момент. Об этом я догадался, когда в контору Хардинга, где я практически поселился, с утра пораньше начали заглядывать все подряд с одним и тем же вопросом: «денег нет?» Спустился в зал. Народу тьма, и все заняты поиском кредитов. Ни одного представителя банков или денежных брокеров. Ни одного! Меня стали сразу дергать, так как я примелькался за год как трейдер, занимающийся онкольными займами.

Вышел на улицу.

Перекресток Уолл- и Брод-стрит кишел брокерами с поребрика. Иголку не протолкнуть даже у входа в «Корнер», помпезное здание банка Моргана. Не подняться на ступени Федерал-Холл и на площадку под памятником какому-то мужику в парике, тычущему бронзовым пальцем в толпу. И никто не торговал. Предложения на покупку отсутствовали. На векселя и долговые расписки все смотрели как на мусор.

Бросился к телефону и вызвал парней. Они ждали моего звонка в ближайшей от дома аптеке, попивая газировку. Там стоял аппарат, и аптекарь за десять баксов разрешил нам им воспользоваться. Чертов крохобор! Ему бы не лекарствами торговать, а с кистенем на углу поджидать клиентов.

Изя и Ося добрались быстро. Оба были вооружены, так как несли с собой то, за что их могла порвать на мелкие клочки толпа на Уолл-стрит — наличку.

Дальше действовали по плану.

В темном неприметном углу Биржевого зала каждый день зачем-то сидел серенький клерк, занимавшийся никому неинтересными делами. Его стол всегда игнорировали. Но только не сегодня. Он с радостью уступил мне место на пару часов за сотню баксов. Ося устроился за столом, я встал перед ним, а Изя помчался к Денежному Столбу.

На него сразу обратили внимание. Засыпали вопросами и предложениями.

— Ответы на все вопросы в северном углу зала!

Немедленно толпа устремилась в указанном направлении. И наткнулась на меня, растопырившего руки и не пускавшего никого к столу, за которым сверкал золотой улыбкой Джо. Он выглядывал из-за таблички с надписью «20 %», выведенных крупными красными буквами, и демонстрировал всем желающим тугую пачку «бизонов».[2]

— Базиль, что все это значит⁈

— Вы даете деньги под 20% в день?

Никому и не пришло в голову, что я настолько безумен, чтобы предлагать живой кэш под 20% годовых. Но никто так и не догадался о размерах моей алчности.

— Покупаю первоклассные акции по цене в 20 % от текущей котировки.

— Баз, ты сошел с ума⁈ Забрать за бесценок «голубые фишки»?

На меня обрушился шквал негодования и гром вперемежку с градом в виде попреков. Кто-то пытался со мной поторговаться. Кто-то взывал к христианскому милосердию или кричал о своих детях, которых я выброшу на улицу. Но большинство просто развернулось и ушло в зал, чтобы снова потолкаться у Денежного Столба или в очередной раз попытать счастья в брокерских конторах.

Ожидаемо. Все просчитано заранее. Когда проблематично даже получение собственных денег в банке, когда люди продают места в очередях, которые выстроились у дверей финансовых организаций, когда на Бирже денег нет — физически отсутствуют, — игроку, чтобы выполнить свои обязательства, приходится прибегать к крайнему средству — продавать свои акции частному лицу. Даже те, которые использовались в качестве залога. Если применить аналогию Джесси, передо мной сейчас были мыши под колпаком, лишенные воздуха. У них только два варианта: или умереть, или глотнуть воздуха через протянутую мной трубочку, отрубив взамен правую лапку.

А кому легко? Что они хотели, придя сюда — в здание, где на одного счастливчика приходится десяток неудачников? Выслушивая бесконечные упреки, я равнодушно отвечал:

— Что же вы не возмущались, когда Хайнц неделю назад хотел заставить медведей покупать акции «Купер» по цене в три раза дороже обычной?

— Отти плохо кончил, — кричали мне в ответ.

— Плевать! Советую поспешить — предложение ограничено!

Как и думал, не прошло и получаса, к нашему столу потянулись ходоки. Сперва с предложением акций второго эшелона и дисконтом в 50 процентов. Потом с куда более вкусными офертами. Я был непреклонен.

— Как говорил мой дед, — обратился я к братьям Блюм, чувствовавшим себя крайне дискомфортно под сотнями осуждающих взглядов и желавшим поскорее унести отсюда ноги, — не нуза торопиза. Скоро приползут и сами все предложат.

Я оказался прав. Стоило первому согласиться на мои условия, процесс, как любил говаривать первый и последний президент СССР, пошел.

К полудню все завершилось. Деньги закончились, остались жалкие крохи. Зато в саквояже пристроилась внушительная стопка акций ведущих компаний САШ, типа «ЮС Стил», «Стандарт Ойл» и прочая со всеми необходимыми передаточными надписями.

Очень вовремя, надо сказать. Президент Биржи мистер Томас, обеспокоенный отсутствием наличности, обратился за помощью к Джи Пи — к всесильному Моргану, который не сказал «нет».

— Передайте брокерам, деньги будут. Банки помогут.

Через полчаса, как я закончил раздевать спекулянтов до трусов, мистер Томас сделал сенсационное заявление о щедрости банковской верхушки города. Сперва все возликовали, наверняка, многие помянули меня недобрым словом, но затем снова приуныли. Денег-то как не было, так и нет. Словами председателя Биржи невозможно рассчитаться по обязательствам. Котировки неуклонно стремились вниз, чем безбожно продолжал пользоваться Джесси.

Поднявшись в контору, я рассказал ему о своей проделке.

— Тебя разорвут, — хихикнул Джи Эл.

— А тебя?

— По крайней мере, я не свечу лицом. Но нет худа без добра: с помощью твоих акций мы можем значительно увеличить кредитное плечо.

— Сколько мы заработали?

— На бумаге порядка трех миллионов.

Сумма меня поразила.

— Может, нужно остановиться?

— Зачем? Удача сама прет в мои руки.

И он продолжил яростно рубить фондовый столб американской экономики, а щепки чужих банкротств по всей стране летели в разные стороны. С фатальными последствиями для многих…

Через два часа в контору вбежал клерк.

— Представитель Моргана лично у Денежного Столба раздает расписки на получение денег в банках Нью-Йорка! Кризис преодолен!

— Черта с два! — вскричал Ливермор. — Сколько бы не влили сейчас денег, все равно будет мало, чтобы преодолеть кризис. Могу продолжать валить и валить рынок столько, сколько будет возможным. Я чувствую себя богом.

Из кабинета выглянул встревоженный Хардинг.

— Джей Эл. Мне звонил из конторы Моргана чех Холик. Очень влиятельное лицо. Он просит тебя остановиться.

— Пошли его далеко и надолго! Когда эти большие дяди трижды стригли меня как овцу, никто и не почесался им сказать: ребята, Джи Эл — хороший парень. С ним нельзя так поступать.

— Он говорил о патриотизме, об ответственности перед страной, — неуверенно промямлил Хардинг.

Джесси лишь хмыкнул.

— Достаточно, приятель, — не выдержал я. — Пора закрывать лавочку.

— Ты можешь покинуть лодку в любую минуту. Акции не положишь на депозит?

— Нет. Заберу с собой.

Он странно на меня посмотрел. Не осуждая за бегство. Иначе. Но промолчал.

— Уходим, парни, — распорядился я. — Айзек! На Уолл-стрит дурдом. Транспорт не найдем. Поэтому пробегись до Бродвея, найди нам любые колеса и жди. Мы подойдем к тебе с интервалом в пять минут.

— Сделаю! — кивнул Изя и исчез.

— Джесси, мне нужно где-нибудь расписаться, чтобы закрыть свои позиции?

— Не утруждайся. Контора все сделает и подсчитает. Жаждешь узнать, насколько стал богат?

— Единственное, о чем я мечтаю, так это о куске пиццы и бутылке пива.

— Пицца? Ты о пироге с помидорами, которые делают в Маленькой Италии?

— Да! Да! Неужели в Нью-Йорке есть пицца⁈ — я восхитился, потому что за полтора года так и не встретил ни одной пиццерии и решил, что еще не пришло ее время.

— Ресторанчик Дженаро Ломбарди на Весенней улице.

— Мой бог! Ты не представляешь, какой подарок мне сделал!

Ливермор расхохотался и обвел руками стол, заваленный бланками заказов на продажу без покрытия.

— Миллионы долларов за кусок пирога? Да ты, Баз, оригинал!

Мы с Осей вышли из здания Биржи — я впереди, Ося с саквояжем за мной, — не испытывая особого страха. Грабить нас бессмысленно. Скорее стоило опасаться за свои ноги и одежду, чтобы не оттоптали и не порвали. На улице ни одного полицейского в круглом шлеме, как у британских бобби. Анархия. Толпа разгневанных мужчин.

Уподобившись ледоколу, рассекая человеческое море, я почти достиг поворота на Уолл-стрит. Тут-то нас и попытались зажать. Пятерка ирландцев, неведомым образом умудрявшихся выглядеть одновременно и свирепыми забияками, и добродушными соседями. Почему ирландцы? А кто ж еще, если все повязали на шею зеленые платки, и в эту компанию затесался мужик в клетчатой юбке, а двое других могли похвастать огненной шевелюрой и клопиной россыпью веснушек?

— Джентльмены, вас желают видеть в «Корнере», в офисах мистера Моргана, — прорычал мне в лицо Рыжий-Рыжий-Конопатый, а его брат близнец вплотную надвинулся на Джо Блюма.

Ну кто ж так приглашает на встречу? Зачем толкать нас пузяками, грозно надувать усы, грозно сжимать кулаки и заходить сбоку? И, вообще, не стоило вставать на моем пути, когда я отправился за пиццей, которую не видел пару столетий. Я, конечно, не Микеланджело, черепашка-ниндзя, но тоже могу сильно расстроиться из-за «пирога с помидорами». Так что не нужно теперь обижаться. Кто не успел убежать, пеняй на себя!

Резко дернул за руку одного из громил, норовившего зайти мне за спину, и взял его шею на удушающий прием. Ося, не растерявшись, тут же уткнул ствол маузера в плотное брюшко другого, в любителя юбку носить средь бела дня.

— Ваш приятель продержится без воздуха две минуты, — краснеющее лицо ирландца подтверждало истинность моего заявления. — Дернитесь, и мистер Блюм отправит юбочника на свидание со Святым Патриком. Лучше вам исчезнуть, как лепрекону. Время пошло.

— Это не юбка! Это килт!– возмутился Рыжий-Рыжий-Конопатый. — Никто не рискнет стрелять в такой толпе. Ты блефуешь!

— Время! — я был непреклонен.

Оставшаяся троица отступила, не зная, что предпринять.

— Исчезли. Ну! Быстро!

— Уходим, Теренс! Этот сумасшедший не шутит.

Ирландцы скрылись за дверью «Корнера». Я отпустил того, кого душил. Он согнулся и отчаянно закашлялся. Мужик в юбке (хоть килтом назови, но юбка — она и есть юбка: ногу задерешь, трусы всяко видать) бросился к нему на помощь. На прощание бросил нам в спину:

— Мистеру Холику это не понравится.

Ответил ему незамысловато — поднятым вверх средним пальцем.

— Давай, Ося, прибавим ходу. Поверить не могу — меня ждет пицца.

Дженаро Ломбарди меня не подвел. Конечно, пицца серьезно отличалась от той, к которой я привык. Толстый корж с высоким бортом, мягкий, как хлеб. Начинка из сала, помидор, орегано и сыра романо, вместо моцареллы из «Пятёрочки». И пекли ее не в дровяной, а в угольной печи. Но главное — сыр тянулся, и от пиццы упоительно пахло дымком. И стоила она сущие копейки — пять центов. Братьям Блюм понравилось.

Мы славно перекусили прямо в маленьком ресторанчике, похожим на продуктовую лавку. И захватили с собой пяток пицц, чтобы вечером продолжить под пивко.

Отличный вышел финал напряженного дня.

А вечером пришли они, толстяк и немец Фриц, со стальным листом в качестве защиты. Как раз в тот момент, когда я нежился у камина и вспоминал минувшие полтора года.

[1] Онкольные займы — то же самое, что кредит, который необходимо вернуть по первому требованию заимодавца.

[2] На купюре номиналом в 10 долларов образца 1901 г. был изображен пасущийся бизон.

Глава 4

Пицца фраера сгубила

— Чем обязан, джентльмены? — вальяжно протянул я, слегка скосив голову, чтобы рассмотреть пришельцев.

Мизансцена мне понравилась, как и Осе, хотя в первый момент могло показаться, что у нас глюки на фоне переедания. На пиццу смотреть приятнее, но и эта картинка под пивко потянет. Два здоровенных мужика, вторгшись в гостиную, пытались спрятаться за листом матово отсвечивавшего железа и водили стволами как Бог на душу положит — то в нашу сторону, то в окно, то в камин. Откроют огонь, вряд ли что-то уцелеет в гостиной, а вот нас им зацепить будет проблематично. Но всякое бывает. Не стоило полагаться на авось.

— Полицейские детективы… — раздался голос из-за щита.

— Какой округ?

— Это не важно!

— Ага, значит, не из Виллидж.

— Все вопросы позже. А сейчас будьте так любезны покинуть кресла и опуститься на пол. Фриц, возьми ты их на мушку наконец!

— Зачем нам вставать?

— Выполняйте наши указания, и никто не пострадает.

— Боюсь, офицеры, (если, конечно, вы те, за кого себя выдаете) не в вашем положении указывать нам, что делать.

Я сделал паузу, чтобы дать вторженцам осознать сей простой факт. Ответом мне стало чье-то пыхтение и немецкое ругательство от Фрица. К сожалению, им потребовались более весомые доказательства, ведь у них было в руках оружие, а у нас нет. Ну что ж, карты на стол.

— Только без резких движений, господа. Медленно, я повторяю, медленно поверните головы и посмотрите на потолок за своей спиной.

Они повернули. И посмотрели. Прониклись.

Над ними, раскорячившись в трапециевидном углу под самым потолком, над самой дверью, висел Изя. Этот гимнаст-любитель так за полтора года навострился в эквилибристике, что запросто удерживался в вышине с помощью одних ног. Руки у него были заняты. Сжимали маузеры. И стволы смотрели прямо на головы ночных незваных посетителей.

— Незаконное проникновение в частное жилище, — я прибавил металла в голосе. — Ни один суд не признает нас виновными в нанесении смертельных ранений. Будь вы при исполнении, был бы другой расклад. Но вы заявились к нам как тати. С целью грабежа известных на Уолл-стрит бизнесменов.

— Мы при…

— А вот сейчас и разберёмся. Стволы на пол. Быстро!

Без резких движений приподнялся в кресле, демонстрируя пустые руки. За стальным щитом раздались звуки упавших на пол пистолетов.

— Изя, чисто?

— Да. Слезать?

— Потерпи еще пару минут.

Я вытащил из ножен свой Боуи. Приблизился к щиту и постучал по нему клинком. Щит отозвался приятным, почти колокольным звоном. Ося, подскочивший следом, не удержался и попытался проделать аналогичное, но горлышком пивной бутылкой. Получилось не так мелодично. Пацан пацаном, ёксель-моксель.

— Тук-тук, кто в домике живет? Давайте, парни, пошевеливайтесь. Первый на выход.

— Из квартиры? — затупил Фриц.

— Из-за щита. Вышел и опустился на пол, изображая морскую звезду. Ферштейн?

— Ja, ja! — перешел на родную речь немец.

Он осторожно выглянул из-за листа, сделал пару робких шагов в глубину комнаты и опустился на ковер. Я небрежно помахал кистью — мол, продолжай в том же духе. Фриц улегся на пузо.

— Джо, придержи щит. Будь вежливым хозяином и помоги джентльмену присоединиться к приятелю. Прошу вас, офицер, выполняйте мои указания, и, — я повторил его же слова с легкой насмешкой в голосе, — никто не пострадает.

Толстяк — мы теперь получили возможность изучить его комплекцию — сперва высунул на наше обозрение круглое лицо в каплях пота. Потом показал нам свою выдающуюся выпуклость на месте живота, а следом и всего себя, круглого такого.

— На пол!

Айзик ловко спрыгнул, как только чудики немалых размеров разложили свои тушки на нашем ковре. Немного поприседал, чтобы размять затекшие ноги, и передал один маузер Осе. Наш золотой мальчик с бутылкой пива и пистолетом в руках, подпирающий плечом стальной лист, выглядел комично. Но у вторженцев отсутствовало желание веселиться.

— Да положите вы уже этот долбанный щит на пол или к стенке прислоните! — отдал я запоздалое указание и перешел ко второй части представления — к упаковке клиентов.

Обнаруженные у Фрица наручники помогли мне справиться с этой задачей быстрее. С толстяком оказалось сложнее — больно уж комплекция у него неподходящая для сковывания-связывания рук за спиной. С помощью принесенной Изей веревки худо-бедно проблема решилась.

Обыскал супостатов. И сразу вылез нежданчик.

— Что позабыли в Нью-Йорке помощники шерифа из округа Куинс?

— Мы сегодня не на службе, — буркнул Фриц.

Толстяк от ответов воздержался. Ему было не до того. Лежать на животе для него оказалось сущей мукой. Он побагровел, тяжело задышал и взмолился:

— Прошу вас, сэр… Мне не хватает воздуха!

— Парни, переверните его, — смилостивился я, вовсе не желая, чтобы полицейский, пусть и не на службе, отдал концы в наших апартаментах.

— Спасибо, сэр, — отдуваясь, молвил толстяк.

— Я пошел тебе навстречу. Надеюсь на взаимность. Вот ты мне и расскажи, что вас сподвигло навестить нас в столь поздний час. Ты — Чарльз О’Нил, если верить твоим документам?

— Так точно, сэр. Я помощник шерифа округа Куинс от республиканской партии. Как и мой напарник Фриц.

— Меня не интересует ваша политическая ориентация. Повторяю вопрос: на хрена приперлись? Ограбить нас решили? Прослышали, что мы куш сорвали на Уолл-стрит и решили, что Господь велел делиться?

— Нет, сэр, нет! Нам поручили вас доставить…

— Смотрю, ты ловчишь, приятель. Изя, засунь лопатку для угля в камин. Пусть раскалится. Сейчас поджарим кабанчика.

— Вы этого не сделаете, сэр! Не нарушайте закон! — отмер молчавший до сей поры Фриц.

— Ося, заткни ему рот! Можешь использовать грязные носки.

— У меня все чистые! — возмутился Ося, превратившийся в Америке в чистюлю и менявший носки каждый день. Как-никак ходил со мной на Биржу и привык соответствовать.

— Не тупи! Можешь у немца с ноги стянуть, можешь его платком воспользоваться.

— Так бы сразу и сказал, — буркнул обиженно Ося, вытащил из кармана белоснежный платок и выключил Фрица из компании беседующих.

— Ну что, Чарльз, будем колоться? Или хочешь на брюхе ожег заиметь, — для убедительности я дернул кверху его рубашку, выставив на показ белое тугое полушарие, зримое доказательство вредности свиных колбасок и прочих жирных вкусностей для человеческого организма.

— Не надо, сэр, остановитесь, — заголосил толстяк. — Скажу все как на духу. Мне нечего таить. Нас за вами отправил мистер Холик.

— Вот как. Неожиданно, — я в третий раз за день услышал это имя и заинтересовался. — Что ему от нас нужно?

— Не могу знать, сэр. Но он был очень на вас сердит. Приказал с вами не церемониться. «Притащите его ко мне за шкирку и сделайте посговорчивее», — вот его слова, с которыми он нас к вам отправил.

— «Сделайте посговорчивее», — задумчиво повторил я. — На вашем полицейском языке, полагаю, это означает крепко намять бока?

— Да, сэр. Фриц для этого захватил с собой «билли».

— С вами еще кто-то? — напрягся я не на шутку.

— Нет, сэр. «Билли-клаб» — это короткая деревянная дубинка. Есть еще дневная и ночная, но они неудобные при штурме квартиры.

— Вот эта, что ли? — я кивнул на валявшийся рядом с маузером короткий «демократизатор».

О’Нил энергично закивал.

— Фриц, ты такой жестокий, что готов бить незнакомого тебе человека? Ай-яй-яй!

Немец, не имея возможности ответить словами, выдал целую пантомиму, смешно вывернув голову. Изобразил лицом, что потомок тевтонов — самый мирный человек на свете, главная цель которого — снимать кошечек с деревьев и переводить старушек через проезжую часть. Так я и поверил. Вы мне еще за негров, полицейские гады, ответите! Ой, сори-сори. За афроамериканцев.

— Черт с ним, с Фрицем. Объясни, кто такой Холик?

— Очень важная персона, сэр. Правая рука самого мистера Джи Пи.

— Ты про Моргана?

— Так точно, сэр.

— Интересненько. Что могло понадобиться от меня самому влиятельному человеку в Нью-Йорке? Даже его главному помощнику. Где я — и где они, эти напыщенные дедушки в цилиндрах?

— Не могу знать, сэр. Но предполагаю, дело связано с паникой на Бирже.

Я задумался. Происходящее мне категорически не нравилось. Вмешательство в мою жизнь больших шишек с Уолл-стрит ничем хорошим закончиться не могло. Эти люди не приемлют отказов. В следующий раз за мной придет толпа громил, спеленает как мумию и притащит на стол к этому Холику со словами «Кушать подано!». Возможно, с крайне неприятными для моего организма последствиями.

— Что, вот прямо посреди ночи попремся в гости?

— Никак нет, сэр. Утром мы должны были привезти вас на Статен-Айленд.

— На своих двоих или как?

— Как получилось бы, сэр, — не стал юлить Чарльз, вызвав у Фрица предупредительное мычание.

— Хороший мальчик, — одобрил откровенность толстяка. Сразу видно: человек встал на путь добровольного сотрудничества со следствием. — И что, даже мысли не было пошарить у нас в карманах? В жизни не поверю, что вам не пришла в голову идея нас обчистить.

Фриц снова замычал, и мне пришлось нагнуться, чтобы влепить ему подзатыльник.

— Честно признаться, сэр, такая идея у нас возникла, — с полной откровенностью ответил О’Нил, будто и не заметив надругательства над напарником.

— Что с бою взято, то свято, да? — толстяк утвердительно моргнул.

Мне надоело над ним нависать.

— Парни, развяжите офицера и посадите в кресло.

Изя и Ося принялись ворочить борова, освобождая от веревок. С трудом вздернули его на ноги. Проводили до кресла у камина. Помогли усесться. Нежно, как заботливые племянники с любимым дядюшкой.

Я расположился напротив, спрятав Боуи в ножны. Вытянул ноги к камину.

— Почему Статен-Айленд? Где вообще эта дыра? — продолжил свой допрос.

— Статен-Айленд — это остров к югу от Нью-Йорка. Как я понял, сэр, мистер Морган проводит там встречу с несколькими важными людьми. Мистер Холик, как всегда, с ним. Отбыли еще сегодня. В особняк Конференц-холл.

— Как туда добраться?

— Паромом. Нас ждут не раньше восьми утра. Сэр! Я вижу, вы разумный человек, а вовсе не такой отморозок, как сообщили ирландцы. Давайте, как рассветет, отправимся вместе на Статен-Айленд. Без взаимных угроз, без членовредительства. Вы встретитесь с мистером Холиком и все обсудите, как подобает истинным джентльменам.

Да уж, в систему жизненных координат плотненького полицейского легко вписывалось представление о джентльмене, как о человеке, способном оказать вооруженное сопротивление «фараонам» и грозить им пытками. Хотя о чем это я? Мой горлорез получил свои имя благодаря не менее активному «джентльмену», походя прикончившего кучу народу. Америка — этим все сказано!

Ехать, не ехать? И хочется, и колется… Могу ведь и не вернуться… Что там у этого Холика на уме? Поглазеть на легендарного Джона Пирпонта Моргана? Сомнительное удовольствие, да и вряд ли меня представят пред его тяжелые косматые очи. А какая у меня альтернатива? Исчезнуть из Нью-Йорка и бросить здесь награбленные миллионы? И ходить по Штатам, все время оглядываясь?

— Вот как мы поступим, офицер. Мы с тобой отправимся вместе на остров, чтобы не злить дальше мистера Холика. Надеюсь, поездка пройдет без глупостей с твоей стороны? Я даже буду настолько безумен, что верну тебе значок и кольт. Разряженным, разумеется.

— Сэр, заверяю вас: с моей стороны вы встретите только самую искреннюю признательность и любую посильную помощь!

Эка, излагает — любо-дорого слушать! И про раскаленную лопатку для пуза позабыл. Душевный человек. Впрочем, крупные толстяки обычно все такие. Добродушные.

Фриц снова замычал, активно привлекая наше внимание. То ли в туалет захотел, то ли составить нам компанию во время визита к пресловутому чеху.

— А вас, штандартенфюрер Штирлиц, я попрошу остаться! Парни, устройте офицера Фрица в моей спальне поудобнее. Когда вернусь, мы его отпустим.

… Двухэтажное поместье из бутового камня с окнами в густых переплетах, старинный Конференц-холл, пряталось на южной оконечности Статен-Айленда в окружении акров леса, болот и лугов. Уединенное местечко, примечательное своими высокими фронтонными стенами. Но не безлюдное. Его охраняли уже знакомые мне ирландцы с дробовиками в руках. Парень в юбке отсутствовал. Или переоделся. Разумно при сырой-то погоде и промозглом ветре с Атлантики.

О’Нил небрежно кивнул охраннику у ворот в поместье, вежливо попросил меня подождать и засеменил в сторону дома.

Я рассматривал окружающий пейзаж, зачем-то мысленно прикидывая, как бы действовал, если хотел бы незаметно сюда проникнуть и навести шороху. Забора не было — так, просто изгородь от случайно забредшей сюда коровы. Рассредоточенные вокруг дома охранники тоже не проблема. Стоят на месте как пугало и не все видят друг друга. Зайти со стороны леса, снять часового…

— Скажи, большой парень с Зеленого острова, вы, когда килты надеваете, трусы на вас или нет? — прицепился я к узнавшему меня ирландцу, но упорно делавшему вид, что мы незнакомы.

— Пошел к дьяволу!

— Ты своему приятеля объясни, что юбка на мужчине — как приглашение для моего ножа отчекрыжить ему яйца, — я откинул полу визитки и показал рукоять Боуи. — Куда быстрее управлюсь. Задрал — и все, режь не хочу. В штанах яйцам безопаснее. И теплее.

Ирландец запыхтел и сильнее сжал цевье дробовика. Будем драться?

— Вас ждут, сэр! — выручил всех прискакавший О’Нил. — Сюда, пожалуйста.

Он показал на заднее крыльцо Конференц-холла. Цыкнул на охранника, заикнувшегося было, что я вооружен, и пошел вперед, показывая дорогу.

Я двинулся за ним, коря себя за несдержанность. Зачем я троллил ирландца? Вдруг у него хватит дури засадить мне в задницу заряд дроби из-за обиды, нанесенной национальным обычаям?

Не стрельнул, сдержался. Так я и донес в целости свой афедрон до черного входа в Конференц-холл.

А куда еще могли меня привести? Молочницам, коммивояжерам и прочей шушере, вроде меня, вход с заднего двора! Таблички нет, но все и так понятно. Дальше кухни не пустят.

Именно там, в антураже из сковородок и кастрюль, меня поджидал мистер Холик, сухой облезлый старикан с такой желчной миной на лице, что так и тянуло стереть ее оплеухой, наплевав на уважение к старости. Он пил молоко и крошил бисквит. Меня угостить и даже присесть за стол не предложил. Сразу приступил к делу.

— Я навел справки. Вы молодой ловкач, поймавший удачу за хвост или, скорее всего, получивший непонятно каким путем доступ к сверхсекретной финансовой информации. В любом случае вы для нас чужак, если ни вор. Вы не Джесси Ливермор, а обычный трюкач. Не аналитик, а торпеда. Ход с демонстрацией живых денег был хорош, спору нет. Но этого мало, чтобы заслужить наше уважение. Мистер Морган желает вас наказать — вы отдадите нам все сделки без покрытия, которые совершили в эти дни. И исчезните из Нью-Йорка с тем, что скупили за бесценок.

— Я думал, Америка — страна равных возможностей, — я постарался, чтобы мой тон не звучал вызывающе.

— Мой босс, Джи Пи, противник идеи свободной конкуренции.

— Что будет, если я откажусь?

— Заморозим все ваши счета, устроим длительное расследования законности ваших действий. Например, проверим, может ли проводить сделки на крупные суммы в зале Биржи человек, не имеющих брокерской лицензии, — равнодушно пояснил Холик. — Вы не сможете вывести деньги из Нью-Йорка.

— А как же те, кто заработал в эти дни миллионы?

— Вы о Джесси? О Юном Хвате… — язвительно добавил чех, но потом поправился. — Ливермор признанный машинист медвежьего экспресса. Не трюкач. Он знал взлеты и падения, и он прислушался к доводам разума от мистера Моргана. Перестал валить курс, когда его попросили.

«Ха! Перевод следующий. Сперва проиграй нам пару лямов, и, быть может, мы тебе дадим свалить в закат с парой тысчонок! Да ты, старикан, за пояс заткнешь покойного Пузана из Зарядья, авторитетного вора».

— Но я же тоже начал скупать!

— Обирая всех игроков, не скрываясь? — Холик презрительно повел плечами, как старый школьный препод, разочарованный ответом второгодника. — Это не бычье воздействие на рынок, не помощь ему в трудную минуту, а разрушение. Вам подобного не простят.

— Я понял! Джесси все устроил так, чтобы выставить меня козлом отпущения! Или… Неужели вы расплатились с ним моей долей, чтобы он прекратил продавать? Ведь это же… Ведь… Грабеж!

Моему возмущению не было предела, но я удержал себя в руках и не стал хвататься за нож. Скрутил клокотавшую во мне ярость в тугой комок плазмы и спрятал на задворках души, запечатав ледяным спокойствием.

Холик усмехнулся:

— Каждый сам кузнец своего несчастья. Зайди вы в наш офис вчера во второй половине дня, все могло сложиться иначе. Не пришли, и нам пришлось пойти другим путем. Но своего мы добились: уже к концу торговой сессии Юный Хват начал закрывать позиции. И сегодня продолжит.

О, боже! Выходит, я и вправду, как сказал Джи Эл, променял миллионы на кусок пиццы⁈ Еще один такой случай, и я возненавижу итальянскую кухню!

— И что произошло бы на этой встрече? — уточнил на всякий случай, чтобы не чувствовать себя конченным придурком.

— Мы бы донесли до вас нашу позицию и отправили бы обратно на Биржу накидывать узду на прыткого Ливермора.

— Так бы он меня и послушал!

— Тогда все вышло бы так, как вышло сейчас.

Фух, просто камень с души! Меня бы кинули по любому, а так хоть пиццы поел.

(Та сама пицца, тот самый Ламбарди. Пиццерия до сих пор работает, хотя и в другом доме. К ее столетию была проведена акция — кусок пиццы продавали за 5 центов, как в 1905 г.)

— Выходит, Джесси меня предал? Посчитал, что сделал основную работу и не захотел делиться. А вы ему гарантировали, что от меня не будет проблем, если он выполнит вашу просьбу. Предпочел синицу в руке злому орлу Моргану в небе?

— Умный мальчик! — усмехнулся чех. — Быть может, не так уж и безнадежен. Но это ничего не меняет. Я жду вашего ответа, мистер Найнс.

В моей голове включился калькулятор. Сделки без покрытия — пустышка. Бумажная прибыль, как любил говорить Джесси. Как ее монетизировать, когда ни у кого нет ни гроша и деньги контролируют типы, подобные Моргану? Все тот же Джесси недаром сказал, что обвал похоронит и быков, и медведей. На самом деде «большие парни» держат меня за горло. Биржа — это их поле для гольфа. Юный Хват носит за игроками клюшки, а мне досталась роль бегать за мячиками. Хорошо хоть не оставляют с одними рваными трусами — и то хлеб!

— Что, и депозит отнимите?

— Мы же не звери! — осклабился Холик. — Депозит вам вернут.

— Услуга за услугу, — выдавил я через смешок — чистый грабеж на большой дороге пришлось назвать «услугой».

Мое лицо многое подсказало Холику. То ли он догадался, что с мной рисково перегибать палку — можно разбудить хищника, плюющего на все последствия. То ли это не в его принципах — не оставлять противнику «золотого моста».

— Выкладывайте. А там посмотрим.

— Для вас сущая безделица. Мне нужны рекомендательные письма к мистеру Форду и к производителям нефтедобывающего оборудования в Детройте.

— И все? — искренне удивился Холик. — Пара-тройка рекомендаций в обмен на инвестиционный пакет без покрытия?

— Да, этого будет достаточно, — изрядно покривил я душой. — И, конечно, хорошие отношения с «Джи Пи Морган энд Ко».

— Само собой, — задумчиво вывел Холик и, кивнув своим мыслям, добавил энергичнее. — О’кей. Завтра встретимся в Нью-Йорке ближе к вечеру. Жду вас в «Корнере». Назовете свое имя. Вас ко мне проводят. Я передам вам чек и письма, о которых вы попросили. Вы подпишите все необходимые документы.

Что ж, проигрывать тоже надо уметь. Но кто сказал, что из проигрыша нельзя извлечь максимум прибыли? Все то, что я закупил на Бирже 24-го октября — это же Клондайк, золотое дно. Мало того, что акции мне достались за пятую часть от цены на дне, так они еще и будут расти в будущем. Уже начали, если Холик не соврал, и финансовые шишки вступили в игру, разворачивая рынок. Так или иначе я стану миллионером. Вернее, мы с парнями. А миллионом больше, миллионом меньше — какая разница⁈ Еще заработаем!

Но Джесси… Кто бы мог подумать, что он так перевернется? Хотя… «Перевернуться» — его любимый трюк.

«Как же мне хочется познакомить тебя, Джи Эл, с моим любимым трюком! Я тоже умею переворачивать. Уверен, тебя еще никогда не вывешивали из окна вниз головой. Я, правда, тоже так не делал, но когда-то ведь нужно начинать?»

Жалко, что подобное нельзя проделать с конторой Хардинга. Она не упоминалась в разговоре. Но пусть я и младенец на Уолл-стрит, не трудно догадаться: именно брокеры навели на меня людей Моргана, сдали мой домашний адрес и взялись подчистить все бланки приказов на продажу. Больше не буду иметь с ними дела. Обиделся.

— Вероятно, мистер Холик, я уже не увижусь с мистером Ливермором. Будет возможность, передайте ему, что я все понимаю и желаю ему дальнейших успехов. Его ждет большое будущее и кличка Большой Медведь. А я знавал в России другого человека, которого тоже звали Медведем. Так вот, он плохо кончил. Его повесили.

— Звучит, как угроза.

— Нет, сэр, это совет Ливермору. Он много раз со мной делился советами, и я решил ему отплатить той же монетой.

— Загадками говорите, — рассердился Холик. — Вечно у вас, русских, все сложно. Ваш Медведь был игроком на Бирже?

— Нет, сэр, он был главным русским террористом! И награда нашла своего героя.

— Кажется, я понимаю, куда вы клоните.

«Правда? Забавно. Лично я и сам не понял, что сейчас брякнул».

Глава 5

Загадка Генри Форда

Этот город был символом Америки. Не Нью-Йорк с его обезумевшими от жадности дельцами, поклонявшимися золотому тельцу. Именно Детройт, грозивший самим небесам сотнями чадящих труб, символизировал могущество и предприимчивость Северо-Американских Штатов. Тех самых САСШ, чья восходящая звезда была уже очевидна всему миру.

Мы без колебаний оставили за спиной город желтого дьявола, как припечатал его разобидевшийся на пуританскую Америку Максим Горький.

Прощай, будущее Большое Яблоко с твоими ущельями улиц, выглаженными асфальтом вместо мостового булыжника, которыми так восторгались братья Блюм. И первая встреченная мной в мире автопробка на городских перекрестках — тоже прощай!

Прощай надоевший хуже горькой редьки Уолл-стрит, превращающий людей в приложение к телеграфной ленте. И Бродвей с напомаженными шлюхами в шелковых чулках и театрами, из которых не вылезал Изя. Слепящий блеск рампы, прячущий поддельные улыбки и закрашенные морщины — все в сад!

Прощайте помпезные здания-дворцы, навевающие мысль о сталинских «высотках», и Бруклинский мост, такой высокий, что под ним спокойно проплывает трехмачтовая шхуна. И твои, Нью-Йорк, уличные уборщики в белоснежных нарядах, соскребающие конский навоз большими щетками. И твои торговцы подтяжками, увешанные ими, как брахман змеями. Твои ньюсбойз и ньюсгерлз, шастающие по городу с голыми коленками в любую погоду, предлагая газеты. Твои немецкие эмигранты-торговцы прецелями, торчащими на палке из корзины, как кольца в игре серсо. Твоя утка в кисло-сладком соусе в Китайском квартале и даже благословенная пицца дядюшки Ломбарди, так дорого мне вставшая.

Всем — досвидоз!

Если нашелся бы где-то в Нью-Йорке настоящий эспрессо с пенкой, кто знает, не пожалел бы я об отъезде? Обломс-с, правильные кофемашины так и не добрались до Америки. Или их еще не изобрели. Так что покинул город злобного оскала капитализма без особых сожалений.

Горечь от предательства Джесси не смог устранить даже возвращенный мне депозит в двойном размере. Джи Эл посчитал справедливым выплатить мне нечто вроде подачки за использование моего залога. С паршивой овцы — хоть шерсти клок. Сто процентов уверен, наступит в его жизни черная полоса, когда он, как все азартные игроки, упадет на самое дно. И тогда он вспомнит о своем приятеле Базиле Найнсе, который живет припеваючи на Западном побережье (я не сомневался, что именно так и будет). Вспомнит и поймет, что обращаться ко мне за помощью — зряшная затея. И не обратится. И все равно выплывет. Говно не тонет.

Последним поцелуем Нью-Йорка — на этот раз приятным — неожиданно оказалась осенняя девушка из Сохо, присоединившаяся к нам в сидячем вагон-салоне, когда мы сели на экспресс до Детройта на Гранд Сентрал Депо. Девица в очках, в серо-лиловом скромном платье и с пальцами, желтыми от папирос, которые она уничтожала одну за другой. Не успел тронуться поезд, она разрезала страницы «железнодорожной» книги и углубилась в чтение, стряхивая пепел на пол. «Не иначе, как любовный роман», — иной версии при взгляде на эту Мери Поппинс у меня не возникло.

Чтобы привлечь ее внимание, Айзик трагикомическим шёпотом делился с нами впечатлениями от просмотренной фильме — датском блокбастере «Белая рабыня», побившему рекорд продажи билетов в кинотеатрах. История о трафике проституток в Европе необычайно увлекла американскую публику. Обсуждение вылилось в газеты и грозило завершиться принятием очередного дурацкого закона, призванного усложнить жизнь всем без исключения.[1] Я не удержался и тоже сходил посмотреть. Ну что сказать? Синематограф — поле непаханое.

Молодая ньюйоркчанка на пикантные темы не повелась. Зато, когда подали чай, сменила грустно-строгий вид на милую улыбку, всем разлила, да так ловко, будто в гостиной своей крестной, а не в трясущемся вагоне. А на прощание изящно помахала нам ручкой, ласково пожелала успешного бизнес-вояжа, и я сразу простил ей многочасовое окуривание моей персоны.

— Прощайте, юная леди! — приподняв котелок и кутаясь в модное зимнее пальто с мехом морской выдры, ответил я, хотя язык так и чесался сказать: «Прощай, Нью-Йорк!»

Очередная страница нашей жизни была перевернута. Нас ждала встреча с Генри Фордом и город ангелов на Тихом океане.

… Где бы нам остановиться в Детройте? После «Бельклер» я к отелям испытывал некую предвзятость, как к месту, в котором обитают одни снобы. Спросил на вокзале у железнодорожника, какие есть варианты.

— Город заполнен приезжими. Настоящий бум. Попробуйте поискать комнаты в помещениях, принадлежавших «Передовому филантропическому обществу американских бобров».

Что⁈ Я не ослышался⁈ Только передовых бобров мне не хватало. Была не была, поедем в отель.

Выбрав не без колебаний гостиницу себе по вкусу — только что открывшийся 15-этажный Hotel Pontchartrain — и оставив братьев Блюм в номере чистить перышки после поездки, отправился в гости к мистеру Форду.

Непростой визит меня ожидал.

В Нью-Йорке на встрече в офисе Моргана Иржи Холик не скрывал своего недоумения, передавая мне рекомендательные письма:

— Бурильное оборудование — это я понимаю. Но зачем вам понадобился сутяга Генри Форд?[2] Наисклочнейший характер. А его автомобили? Это же копеечный бизнес. Да, отчеты о выплатах дивидендов впечатляют — за первые два года почти 300%! И что? Насколько я осведомлен, уставной капитал «Форд мотор компани» составляет всего 28 тысяч долларов. С такими-то деньгами, — он кивнул на переданный мне чек, — вы можете десять подобных фирмешек открыть. Вы думаете, к нему, к Генри, очередь из инвесторов стоит? Он нашел себе подобающую компанию олухов — плотника, галантерейщика, парочку лойеров и производителя пневматических винтовок. Единственный толковый парень, торговец углем Малькомсон рассорился с Фордом и вышел из бизнеса. Сейчас он делает свои автомобили и преуспевает.

Я понятия не имел, что за птица этот Малькомсон. Кто знает о Малькомсоне? Никому в будущем не интересен Малькомсон. А про Форда знают все, и всем он нужен. Так что к черту Малькомсона, и да здравствует Генри Форд!

Проблема была в том, что встретиться с этим крутышем практически невозможно. Он избегал любых контактов, на дельцов с Уолл-стрит смотрел как на пыль под ногами. Холик меня предупредил об этом и специально вручил не рекомендацию Форду, а письмо к практически соотечественнику, выходцу из Австро-Венгрии. К Йожефу Галамбу, инженеру-механику, работавшему в секретном КБ неприступного Генри.

— Йожеф мне не откажет, — уверил меня Холик. — Он прибыл в Америку не так давно, и я помог ему, когда он добрался до Нью-Йорка. После он добился впечатляющих результатов. Толковый парень, этот венгр. Он вам поможет.

В справедливости предупреждения относительно Форда я убедился, когда добрался до Пикетт-авеню в Мид-тауне Детройта на принадлежавшем отелю странном автогибриде с четырьмя рядами сидений и мордой как у паровоза. Чем-то это диво дивное напоминало большие электрокары, бегавшие по территории турецких отелей XXI века. Можно сказать, с шиком подкатил к фабрике «Форд мотор компани». И удивился. Скромный кирпичный корпус, слишком тесный для знаменитого конвейера, который, похоже, еще не внедрен, вмещал себя все — и производственную линию штучной сборки, и склад, и офисы, и КБ на верхнем, третьем этаже. Дом, который построил Форд. Чуяло мое сердце: за этим всеми обожаемым (или осыпаемым насмешками) красавцем Генри мне еще бегать и бегать!

Я посетил демонстрационный зал, осмотрел родстеры «Форд К» и новенькие двухместные модели «R» и «S». Не впечатлился, сделав вывод, что мне они точно не подходят. Не заставлять же или Осю, или Изю нестись петушком вслед за авто? Поскольку всерьез думал о покупке машины, более-менее внимательно изучил рынок. Из всего многообразия предлагаемых производителями со всего мира моделей я склонялся к британскому «Роллс-Ройсу» с открытым кузовом, который нужно было заказывать отдельно у стороннего производителя.[3] Во-первых, суперпрестижно для меня, человека XXI века. А, во-вторых, вариант 1907 года, «Серебряный Призрак», был действительно хорош для своего времени. Деньги у меня есть, так что мог себе позволить.

Но мой выбор нисколько не опровергал идею наладить сотрудничество с Фордом, а еще лучше прикупить пакет акций его компании. В будущем Генри превратит своих партнеров в миллионеров, и упускать такую возможность было бы верхом глупости с моей стороны. Так что, полный вперед в его офис, и да помогут мне боги справиться с прожжённым дельцом Генри Фордом! Ведь он не только гений в инженерии и организации производства, но еще и, насколько мне известно, зубастая акула капитализма. Акула-бык, от которой в море нет спасения.

— Мистера Форда нет и не будет, — безапелляционно выдала мне крокодилоподобная дама в приемной и, не удосужившись что-то добавить, вернулась к занятию, от которого я отвлек своим появлением — к печатанию на монструозной пишущей машинке. На раздававшиеся телефонные звонки она не реагировала.

«Ну и порядочки! Форд — точно тот еще фрукт. Наверняка, секретарша копирует его манеру поведения».

Сложилось ощущение, что мне ездили по ушам — из-за закрытой двери кабинета раздавались мужские голоса. Не с моей комплекцией пытаться проскользнуть мимо секретарши, разве что снести ее как таран. Пришлось зайти с козырной карты.

— Мистер Йожеф Галамб. У меня для него письмо.

— Давайте.

— Лично в руки.

Дама сердито уставилась на меня, пожевала губами, поклацала челюстью.

— Минуту!

Она встала из-за стола и быстро проскочила в нужный мне кабинет. Вернулась в сопровождении симпатичного, очень молодого человека.

— Это вы меня спрашивали? — в его голосе четко слышался заметный акцент.

— Я. У меня к вам письмо от старины Иржи.

— От Холика? — всплеснул руками венгр. — Давайте скорее!

Я вручил ему письмо. Он вскрыл конверт и быстро ознакомился с его содержанием.

— Вы инженер? Механик? Металлург? — озадачил меня Йожеф странными вопросами.

— Я биржевой спекулянт, к технике не имею никакого отношения.

— Прекрасно! — окончательно поставил меня в тупик юный мистер Галамб. Считав в моих глазах полнейшее недоумение, он пояснил. — Поднимемся в мою каморку на третий этаж. Туда посторонним вход строго закрыт, но вам можно.

Он хитро мне подмигнул и пригласил следовать за собой.

Как только мы поднялись этажом выше, я сразу догадался, отчего такие сложности. Мы попали в КБ, где в приличного размера зале стояли две новенькие машины. Четырехместные, в отличие от родстеров в демонстрационном зале завода. И вовсе не черные, а темно-красная и зеленая. Видимо, для утверждения Форда, что автомобили могут быть только черные, время еще не настало. Честно говоря, хотя в их облике было что-то удивительно знакомое, смотрелись они с закрытым верхом как ящики на колесах. Еще и с покрышками, трехдюймовая ширина которых подошла бы в моем будущем не кабриолету, а горному велосипеду.

— Прототипы новой модели «Т»! Совершенно секретно, — с гордостью объявил мне венгр. — Мое детище. Конечно, совместно с мистером Генри, дружищей Уиллсом и братьями Додж. А еще Клара, жена Форда. Именно она настояла, чтобы руль был слева. «Не хочу, — сказала, — в навоз наступать, выходя из машины».

— Можно посмотреть поближе?

— А, вы из этих, из автофанатов? — одобрительно спросил Йожеф.

— Есть такое дело. Кое-что понимаю именно в тачках. Может, что и подскажу.

— Чайлд, иди сюда, я представлю тебе необычную личность. Парень с Уолл-стрит, влюбленный в автомобили, обзывавший наши экипажи тачками — хорошо, что не бензиновыми тележками, — и уверенный что может нас чему-то научить.

К нам подошел красавчик, не намного старше Йожефа, в перемазанном рабочем комбинезоне. Вытер перепачканные руки тряпкой, скептически оценил мое новенькое пальто, но все же решился на рукопожатие.

— Чайлд Гарольд Уиллс! — церемонно представился он.

— Базиль Найнс! — ответил я и без колебаний крепко пожал протянутую руку.

— Возьмите чистую ветошь, — рассмеялся Йожеф и протянул мне кусок ткани.

— Плевать!

— Наш человек! — улыбнулся Уиллс. — Хотите полазить? — он кивнул на темно-красный образец.

— Конечно, хочу, — сверкнул я искренней, неамериканской улыбкой.

Скептически посмотрев на промасленную ветошь, разбросанную в мастерской, на разные мелкие и крупные детали, я повесил пальто на примитивную вешалку, на гвоздь в кирпичной стене, и попросил рабочий халат. Полез под машину. Внимательно изучил и потрогал основные узлы кузова и подвески, крепления фанерного пола, трансмиссию.

Вылез. Вытер руки.

— Что скажете? — с явной гордостью в голосе спросил Йожеф.

— Что скажу? — рассеянно переспросил я.

В голове что-то вертелось, но никак не выкристаллизовывалось в законченную мысль. Чего-то явно не хватало. Такого, без чего концепция «Форда Т» выглядела недоработанной.

— Как по мне, так не хватает… Не хватает… Сайлент-блоков не хватает — вот чего! — победно закончил я. — Ведь этот кузов, все его сочлененья будут тереться друг об друга, скрипеть, как потертое седло… нет, как несмазанная железяка. Вот подходящее слово — как два ведра, одно из которых пытаются заснуть в другое.

Инженеры не обиделись, а засмеялись:

— Мы так и называем новую модель — «жестяная Лиззи». Скрипучая — этого у нее не отнять. Но ходкая.

— Почему Лиззи?

— Ну, такую кличку обычно дают рабочим тягловым лошадкам.

— Постойте! — вдруг встрепенулся Уиллс. — Как вы только что сказали? Сайлент-блок? Что это?

Я замялся. Похоже, поторопился я с замечаниями.

— Ну резиновая такая втулка на концах трущихся частей. Зажатая в стальное кольцо.

— Резиновая? — переспросил Йожеф.

— Ну да. А в чем дело?

Инженеры покатились со смеху.

— Вот вы уморили! Резиновая! Скажите тоже.

— Да что не так⁈

— Не так? Да такая втулка сотрется через несколько часов! Если пневматической покрышки хватает максимум на год, то сколько продержится ваш блок при столь интенсивном трении?

Теперь я понял, что меня все время смущало. Резина! Ее качество никуда не годилось. Машины ездили на ластиках! Да-да, на резине, такой же мягкой, как стиралки для карандашей.

— В чем проблема укрепить резину?

— Если вы сможете, то вы гений! Что-то понимаете в органической или неорганической химии?

— Ничего не понимаю.

— Тогда не болтайте глупостей, — вдруг взбеленился Уиллс. — Весь мир ломает голову, как решить проблему долговечности колес, а вы лезете с идеями своих сайлент-блоков.

Что, Вася, получил по носу? Или тебе прямым текстом подсказали направление, в котором стоило бы поработать? Химик! Мне нужен химик! Потому что я знаю, как добиться успеха. Что я — ни разу не видел прожеванной покрышки? Не держал в руках крошки, которая остается внутри шины, если на ней, спустившей, прокатится горе-водитель, проспавший пробитие колеса? Очень даже видел и не один раз. Я же в шиномонтаже при дилерском автосалоне отработал почти год. А что в этой крошке? Перетертые в мелкую фракцию элементы искусственного каучука и сажи. Чтобы это понять, достаточно помять их в ладонях. Пальцы мигом станут черными.

«Черными! Ну, конечно! То-то я гляжу, у них колеса белые. Они не знают про сажу! — вдруг осенило меня. — Впрочем, я тоже не знаю, какая именно сажа нужна. Возвращаемся к тому, с чего начал. Мне нужен химик. Причем такой, кто будет держать язык за зубами».

— Теперь мы точно уверены, что вас не подослали конкуренты, — продолжали веселиться инженеры. — Так что вы хотели? Просто любопытствовали?

— Хотел бы финансово поучаствовать в работе «Форд мотор компани».

Галамб и Уиллс мигом поскучнели.

— В финансовые дела не лезем, и вам не советуем предлагать партнерство Генри. Он разворачивает всех ходоков.

— Но хоть переговорить с ним получится?

Йожеф посмотрел на настенные часы.

— Ступайте в «Греческую таверну» в начале квартала. Через двадцать минут туда придет Форд. Он съест свой непритязательный ланч и одновременно пообщается с инженерами-соискателями, если будут претенденты. Или ловите его на стройке — он возводит себе новый дом на Эдисон-авеню. На фабрике он на вас и не взглянет.

— Благодарю, джентльмены, тогда поспешу.

В таверне Форда узнал сразу. Худощавый мужчина в скромном костюме с волнистой шевелюрой и умными холодными глазами сидел в гордом одиночестве и ждал свой заказ. Раздевшись, я приблизился к столу и замер в ожидании.

— Соискатель? — вымолвил Форд, не удосужившись ни узнать моего имени, ни пригласить разделить с ним ланч.

— Да, сэр, — немного покривил я душой, ибо с известной натяжкой мог считать себя действительно соискателем — соискателем партнерства, ха-ха.

— Вот вам задача, — он выложил на стол листок бумаги. — Я ем свой ланч ровно 15 минут. Вы должны ее решить за это время.

Он выложил часы на стол, чтобы засечь момент старта.

Я, не спрашивая разрешения, уселся перед ним. Взял бумажку.

«DONALD + GERALD = ROBERT, где D=5. Найдите цифровое соответствие буквам».

— Имеете карандаш? — язвительно осведомился Форд, когда я схватил салфетку и уставился на условия задачи.

Я покачал головой и вытащил из кармана дорогущую автоматическую паркеровскую ручку «Змея» с золотой гравировкой. Ее мне подарили на Новый год братья Блюм, потратив аж целых 10 долларов. Форд осуждающе крякнул, прекратил обращать на меня внимание и принялся за нечто вроде рагу в вине центов за двадцать.

От нечего делать придется заняться задачкой — мне ясно дали понять, что ближайшие 15 минут никаких разговоров. Быстро составил таблицу и задумался, постукивая колпачком ручки по кончику носа. Кого обманываю? Где я и где математика? Мне хватило мозгов сообразить, что буква «T» равна 0, что буква «R» может быть только нечетной и больше 6 (то есть, или 7, или 9). Соответственно, «G» может быть только 2 или 4. Накарябав эти варианты, понял, что буду до седых волос подбирать возможные цифры и в условленное время не уложусь. Но все же попытался. Безуспешно.[4]

— Неудача — это возможность начать снова, но уже умнее. Быть может, вы усвоите урок. Я через это прошел не раз. Прощайте, я принимаю на работу только тех, кто справился с задачей в условленный срок, — размазал меня Генри, отложив вилку, поскольку завершил свой ланч ровно через 15 минут.

— Вы приняли меня за другого. Я не инженер.

Форд встал, спрятал в карманах часы и табличку с задачей и хмуро на меня посмотрел.

— От вас воняет табачным дымом.

Я объяснил, что меня прокурила в поезде одна юная особа.

— Вы не курите?

Я покачал головой.

— Хоть один плюс в вашу пользу. Терпеть не могу курящих. Если вы еще и не пьете…

— Я пью, мистер Форд.

— Тогда нам не о чем разговаривать.

— Даже о деньгах? Об инвестициях?

— Гмм… Об этом можно. Но зарубите себе на носу: я не беру деньги у непроверенных банкиров. Никогда.

Я заметил, что он избегает произносить длинные слова и строить сложные предложения. Только одного не понял: он время своё бережет или плохо, как и я, образован? Или просто грубиян?

— Сколько времени мне уделите?

— До входа на территорию фабрики.

— Постараюсь уложиться.

Форд направился к общей вешалке. Надел потертое пальто и с неодобрением оглядел мое, с модным меховым воротником.

— Это пальто носил еще мой отец, — ткнул он в свой наряд. — Я Генри Форд и им же и останусь, какое пальто бы не носил. Мнение окружающих меня не волнует.

Упрямый и считающий себя непогрешимым — такими обычно бывают коротышки. Но Генри был среднего роста.

— У меня много свободных денег, — слабый, конечно, заход с моей стороны, но какой есть.

— Не интересует.

— Полмиллиона долларов?

— Оставьте их себе.

— А как же ваши планы запустить машину для среднего класса?

Мне приходилось говорить на ходу, но на этой фразе Генри замер.

— Откуда вы знаете?

— Я не только знаю, но и видел прототип, — сдал я с потрохами Йожефа и Чайлда.

— Да! — пылко вскричал Генри и впервые выдал длинную фразу. — Этот автомобиль будет достаточно просторен, чтобы в нем поместилась целая семья, но и достаточно мал, чтобы один человек мог управлять им. Он будет сделан из лучшего материала, построен первоклассными рабочими силами и сконструирован по самым простым методам, какие только возможны в современной технике.

— И вы хотите продать много таких экипажей. Десятки тысяч, сотни тысяч, миллионы, — я не спрашивал, я утверждал.

— Миллионы — было бы неплохо, — Форд продолжил прогулку в сторону фабрики.

— Для этого вам потребуется сеть дилерских центров с собственными зданиями из стекла и бетона, — обратился я к спине Генри максимально убедительно. — С яркой рекламой и собственным штатом обученных консультантов торгового зала. Не только продажи на местах, но и трейд-ин, предпродажная подготовка, текущий ремонт, склад автозапчастей, подсадка покупателя на марку «Форда», муниципальные и окружные контракты, система скидок и откатов. Тюнинг, наконец, по желанию клиента. Я не собираюсь учить вас, как строить машины, хотя кое-какие идеи у меня уже есть. Но грамотные продажи организовать смогу.

— Вы еврей? — резко развернулся на месте Форд и уставился на меня.

— Нет, с чего вы взяли?

— Я не стал бы работать с евреем. Вы имеете опыт продаж?

— Нет, но я знаю, как построить этот бизнес. Кто в Америке умеет массово продавать машины? Легче научиться с нуля, чем переучиваться, имея за плечами опыт штучных продаж.

— Агентство.

— Агентство?

— Мне не нравится заезженное слово «дилер». Мои машины будут продавать агентства. Я буду раздавать эксклюзивные контракты, но в договоре пропишу условие: если мне понадобиться сбросить складские остатки, все агентства должны будут выкупить по моему требованию свою долю. В противном случае они лишатся агентства.

— Справедливо.

— Вы действительно так думаете? Большинство, с кем я прежде говорил, на это не соглашаются.

— Я отправляюсь далее в Лос-Анджелес и готов, там обжившись, заняться этой историей.

— Хммм… Напишите мне, когда будете готовы.

— А акции? Смогу я рассчитывать на акции?

— Я добился трудным путем контроля над 58%. Но мне пришлось уступить братьям Додж 10%, чтобы Dodge Brothers поставлял важнейшие узлы для «Форда Т». И оказался связан снова по рукам и ногам. Хочу расширяться, присмотрел участок на Вудвард-авеню, но партнеры против. Больше никаких продаж акций. Что такое тюнинг? И трейд-ин?

— Идеи и объяснения после того, как я стану миноритарным совладельцем «Форд мотор компани».

— Не думаю, что человек без технического образования может быть мне чем-то полезен. Продажи — другое дело. Если выполните все, что обещали, будут вам акции компании, которая станет управлять будущей агентской сетью. Тогда и пригодятся ваши «свободные деньги».

— О’кей. Вот вам идея для затравки. Вы устанавливаете в новой машине пол из фанеры. Из нескольких частей. Заказываете их на лесопилке. Кто вам мешает заставить ваших поставщиков отправлять вам свою продукцию в фанерных ящиках по утвержденной спецификации? И по странному совпадению эта спецификация будет совпадать с элементами, из которых собирается пол новой машины. В точности! До миллиметра. Вплоть до размещения отверстии в нужных местах.

— Вы точно не имеете технического образования? — пораженно уточнил Форд.

— Нет, сэр.

— Напишите мне, когда будете готовы принимать машины в Лос-Анджелесе, — снова повторил он слово «напишите», но куда более заинтересованным тоном. — Будет вам эксклюзивный контракт. И не болтайте о своей идее в присутствии лишних ушей. Вы каким-то образом продублировали мою идею, которую я даже не начал реализовывать.

— Как скажете, шеф! — улыбнулся я и попрощался с гением автомобилестроения XX века вежливым поклоном.

— До свидания, мистер…

— Базиль Найнс, сэр.

— Я предупрежу секретаря, — буркнул Форд уже на ходу. Он торопился на свой завод.

«Что ж, Вася, вышло все не так, как ты хотел, но лиха беда начало. Зацепился коготком — и ладно. Все равно у меня на Лос-Анджелес совсем другие планы. Еще грандиознее. Если все сложится, делишки с Фордом покажутся мне мелочёвкой».

[1] Имеется в виду закон Манна, принятый 25 июня 1910 года Конгрессом США. Первоначально он назывался «Закон о торговле белыми рабынями». Именно по этому закону было организована травля Чарли Чаплина.

[2] Форд много лет судился с адвокатом Дж. Селденом, который еще в 1879, а потом в 1895 гг. запатентовал идею самобеглого экипажа на бензиновом двигателе и требовал от всех автопроизводителей платить ему патентные отчисления (10 центов с каждого проданного автомобиля). Форд отказался и в итоге выиграл тяжбу.

[3] «Роллс-Ройс» продавал только шасси стоимостью 985 фунтов стерлингов.

[4] Правильный ответ: 526485+197485=723970

Глава 6

Бесплатно, за 126 бакинских

В Калифорнии нефти — море разливанное. Сам, Лос-Анджелес можно сказать, стоит на нефтяном озере. При желании, можно во дворе какого-нибудь дома вышку поставить — и будет тебе счастье. Или прямо на пляже, или на небольшом удалении от берега, в заливе.

Откуда я это знаю? Так видел как-то раз по зомбоящику старую черно-белую фотографию: стройные ряды нефтяных вышек, встроившихся вдоль песчаной полосы, омываемой ласковыми водами Тихого океана, и уходящие за горизонт, а под ними лежат люди и загорают. Или играют в волейбол. Или выходят из церкви приморского поселка. Не важно, в какое время так индустриализировался пейзаж любимого места отдыха богачей Северной Америки. Даже не важно, в каком месте была сделана фотография, запавшая в мою память. Главное, здесь, в окрестностях Лос-Анджелеса, вполне реально найти нефть, не особо напрягаясь. Не надо по болотам Сибири ползать, или вступать в конфликт с муслимами, или морозить зад в вечной мерзлоте. Сиди себе на пляже под зонтиком, кушай апельсины, медитируй на шум волн и жди, когда в твой карман хлынет поток гринбеков, если буровая установка покрутится-повертится в поисках нефтеносного слоя, да и выдаст тебе фонтан. Лафа!

(одно из фото, которое припомнил Вася. Залив Лос-Анджелес, Лонг-бич. Подобная картина была на всем побережье)

Не сказать, что я в переносном смысле Америку открыл. Еще в 1892 году Эдвард Доэни с помощью кирки и лопаты докопался до нефти в самом центре Лос-Анджелес-Сити. Офигеть! Нищеброд в мгновение превратился в богача. А еще раньше в Калифорнии активно добывали асфальт и битум, которыми покрывали улицы столицы штата. Бросит кто-то тлеющую сигару, и целая улица полыхает. Наслушался подобных историй в Детройте в офисах компаний, производящих бурильные установки и сопутствующее нефтехимическое оборудование.

С ними, кстати, все вышло куда плодотворнее, чем с Фордом. Все мои капризы, хотелки и предзаказы встретили полное понимание у ловкачей-менагеров в чесучовых пиджаках. Нужны емкости для хранения нефти через полгода-год? Не проблема. Нужны бурильщики со своим оборудованием? Вот вам контакты суровых парней с золотыми мозолистыми руками из Луизианы, готовых прибыть по вашему свистку. А не желаете ли маленький нефтеперегонный заводик? Или квоты на железнодорожные перевозки? Или бензозаправки с самым совершенным счетчиком отпускаемых галлонов (по правде, жуткий примитив)? Только отстегивай — все будет олрайт, мистер Найнс!

Одного не могли мне сказать эти приятные во всех отношениях молодые люди с дежурными улыбками на устах — где бурить? А я их и не спрашивал. Все давно для себя решил. И имел на руках готовый план. Его первым пунктом стояло посещение тюрьмы.

САШ — страна идиотских законов. Не так давно какой-то шибко умный конгрессмен протолкнул закон, согласно которому любого въезжающего в страну тормозили сотрудники иммиграционной службы, если он заявлял, что имеет на руках приглашение на работу. Ну не чушь? Человек с профессией на руках заранее подстелил себе соломки, чтобы легче было начать на новом месте, а вместо того, чтобы приносить новой родине пользу, оказывался в центре приема эмигрантов, вроде острова Эллис в Нью-Йорке. Или в тюрьме — в Лос-Анжелесе не было специального центра для отстоя эмигрантов, и несчастных переселенцев запихивали в каталажку вместе с уголовниками. Незаконно? А кто сказал, что в Америке всех ждет теплый прием?

Люди сидели в тюрьме и ждали, пока их кто-нибудь выкупит. Традиционно этим занимались железнодорожные компании, постоянно нуждавшиеся в дешевой рабочей силе. Но сейчас у них не лучшие времена. Даже моих куцых знаний, почерпнутых на Бирже, хватало, чтобы сделать единственный напрашивающийся вывод: и «Юнион Пасифик», и ее конкурентов ждали нелегкие времена. Денег не было. Значит, и рабочие не так уж нужны. В общем, сидеть и сидеть эмигрантам, если бы не я, весь из себя такой благодетель.

Стратегия превращения миллионера на троих — из меня и братьев Блюм — в мультимиллионеров была разработана с помощью заранее нанятого в Лос-Анджелесе лойера-правоведа, совмещавшего функции юриста-консультанта, адвоката и нотариуса. Мистера Сайруса Дарлингтона, человека в «белых туфлях».[1] Заранее вступил с ним в переписку, и к моменту нашего появления в Калифорнии многое уже было согласовано.

Сайрус, почувствовав запах больших денег, которые вознамерился с нас поиметь, возбудился не на шутку. Этот проныра предложил мне войти в нефтяной бизнес, где участвуют серьёзные дяди и люди, не расстающиеся с чековой книжкой и револьвером, элегантно и незаметно. Зарегистрировав на наше имя компанию «Найнс энд Блюм бразерс индастри», он посоветовал присмотреться к одному, ничем особо не выделяющемуся поселку на побережье.

В 36 милях к югу от Лос-Анджелеса, в Апельсиновом округе, за болотистой низменностью, на морском берегу с кочующими песчаными отмелями, разместился Хантингтон-бич, названный в честь железнодорожного магната. Этот самый магнат, Генри Хантингтон, был царем и богом обширных земель. Приторговывал участками, построил морской пирс, связал пригородным сообщением через свою «Пасифик Электрик» город ангелов с посёлком свекловодов, мечтал о развитии туризма и, разумеется, владел всеми правами на недра. Жители занимались сельским хозяйством — на выращенной здесь сахарной свекле работал перерабатывающий завод Holly Sugar. Обычный сельский муниципалитет, вот-вот готовой превратиться в город благодаря предприимчивости своего главы Эда Мэннинга, грезившего о мэрстве. Тихая дремлющая община. Именно то, что мне нужно.

Все вводные условия сложились для меня в Хантигтон-бич самым благоприятным образом. Во-первых, он находился не так далеко от Лос-Анджелеса и не так близко, чтобы суету, которую я планировал устроить, быстро заметили. Во-вторых, в наличии имелся амбициозный местный политик, с которым легко договориться. В-третьих, железная дорога, соединявшая Хантингтон-Бич с Лос-Анджелесом, могла пропускать тяжелые вагоны и цистерны, плюс сахарный завод, который можно при желании переоборудовать в нефтеперегонный. В-четвертых, имелось много шансов на то, что я угадал с локацией верно. Местный длиннющий пляж смотрелся прямо как на том самом фото из будущего. Если я ошибся, не беда. Попробую тогда на Лонг Бич, хоть он и ближе к Лос-Анджелесу. Ну и в-пятых, и, очевидно, в-главных, в этом поселке одна компания, занимавшаяся изданием энциклопедий, бесплатно раздавала земельные участки, при условии оплаты 126 долларов за полный пакет документов. Откуда у нее появилась земля, зачем она ее выкупила у железнодорожного магната, Сайрус объяснить мне не смог. Не суть важно. Куда существеннее то, что в Хантингтон-бич можно легко зацепиться и попробовать пробурить первые скважины.

126 баксов — сумма для переселенцев, в отличие от меня, неподъемная, так что свободных участков хватало. Вопрос был в том, где взять этих переселенцев? Ответ очевидный — в тюрьме.

Туда я и направился вместе с моим адвокатом, оставив ребят в пансионе Кэролайн Северанс обхаживать нашу хозяйку. Мы остановились в ее доме по совету Сайруса.

— Очень влиятельная старушка, — объяснил нам адвокат. — Если вы с ней столкуетесь, может крепко нам подсобить. К ее голосу в Лос-Анджелесе прислушиваются, несмотря на то, что ей почти девяносто.

— Чем же она так знаменита?

— О, весьма энергичная дама. Крайне бойкая!

Оказалось, что миссис Кэролайн была старейшей в городе аболиционисткой и суфражисткой. Нет, она не била витрины, не носила штаны и не поражала общество иными эксцентричными выходками, как развлекались дамы из благородных семейств, боровшиеся за права женщин. В прошлом веке она создавала клубы, открывала детские сады и даже церковь, заслужившую славу маяка справедливости. Даже сейчас, когда силы были уже не те, в ее обширном поместье «Эль Нидо», в Мид-Уилшер, существовал клуб «Мать клубов», дававший приют прогрессивным литераторам и прочим, кто ратовал за социальное равенство.

— Я прибыл в Лос-Анжелес, чтобы спасти несчастных эмигрантов, томящихся в тюрьме, — выдал я на голубом глазу этой энергичной, хоть и очень старой бабуле и тут же получил в свое распоряжение симпатичное бунгало в глубине тенистого сада. За почти символическую плату.

Пацан сказал, пацан сделал. Пообещал, что «прибыл освобождать» — пошел освобождать. Отправился в загон для «бродячих собак» на Эллизиан-Хиллс.

Тюрьмы Лос-Анджелеса являлись жутким местом. Заключённых было так много, камеры настолько переполненны, что людям приходилось ждать своей очереди, чтобы немного поспать. Для эмигрантов там места периодически не находилось. Тогда городские власти ничего лучше не придумали, как окружить пустырь у подножия голливудских холмов частоколом и загнать туда задержанных переселенцев, имевших глупость сказать что-то не то иммиграционным властям или не имеющим на руках нужных документов. Смешали их с толпой бездомных, арестованных за бродяжничество. По странному совпадению этот «загон» под открытым небом соседствовал с первыми в городе киностудиями на Аллесандро-авеню.

«Это знак, Вася! Сюда стоит впоследствии заглянуть еще разок», — отметил я про себя и пошел творить добро.

Коррупция среди полицейских Лос-Анджелеса была столь же распространена, как сифилис в портовом районе. За горстку никеля мне готовы были разрешить творить любую дичь.[2] Но мои планы куда благороднее.

— Русские есть? — поинтересовался я у надзирателя.

— Да хоть японцы!

— Джапов не нужно. Нужны работяги. Славяне.

— Полдоллара за голову — и будут лучшие. Такие, кто и гайки крутить умеет, и плотничать. Пригляделись к контингенту, когда на общественные работы гоняли.

— Давай тридцать человек за «бизона».

— Ща все устроим, босс!

Полицейские кинулись в толпу заключенных и непонятно как вычленили из нее нужных мне людей. Пригнали их к воротам, где я с комфортом устроился в тенечке на выданном мне стуле. Рядом примостился Сайрус, разложивший на обрезке доски кипы бумаг с хитрыми контрактами.

18 русских мужиков, пятерка поляков, серб с хорватом, финн и шесть немцев, непонятно за какие заслуги превращенные надзирателем в «славян», столпились напротив меня с такой лютой надеждой в глазах, что я решил не мелочиться и взять всех, хотя изначально планировал ограничиться двумя десятками.

— Я вытащу вас отсюда, мужики. Мой лойер сделает вам все нужные документы, чтобы вы стали американцами, имеющими права на земельный участок. Дам вам работу и перспективу. Не останетесь ни без крыши над головой, ни без цента в кармане, ни без куска хлеба с мясом.

— Вы хотите превратить нас в белых рабов? — на сносном английском спросил один из поляков.

— Вали отсюда, умник! Ты не принят! — разозлился я, решив сходу обозначить, кто в доме хозяин.

Вместе с поляком ушли двое русских. Скатертью дорога! Мне не нужны ни склочники, ни маловеры.

— От вас мне нужна только абсолютная преданность, — объяснил я политику партии по имени «Найнс энд Блюм бразерс индастри». — Вы не задаете лишних вопросов, делаете то, что вам говорят, а я забочусь о вашем благополучии. Держать никого не буду. Любой, после того как выполнит предварительные условия, волен идти на все четыре стороны. Или остаться с нами, в трудовой артели, которая станет вашей новой семьей и которую я буду финансово поддерживать.

Да, я решил объединить своих будущих работников в подобие кооператива, опирающегося на индивидуальные контракты. Каждый ее член получит участок земли в Хантингтон-бич. И передаст этот участок моей компании в пользование на тридцать лет без права досрочного выкупа и со всеми правами, включая недра. На дольше я не загадывал, сообразив, что нефть не бесконечна.

Делиться будущими доходами не собирался. С какой стати? И так делал работягам царский подарок — натурализация, перспективная работа, спецодежда, питание и, конечно, баня. С нее мы и начали, прежде чем выкупленные мной работяги отправились со мной в снятый для их проживания склад. После помывки каждый получил несколько комплектов нижнего белья, мыльно-рыльные, пару рабочих комбинезонов и ковбойскую шляпу. А также тарелку густой похлебки и бутылку пива отметить начало новой жизни.

Наутро мы недосчитались хорвата и еще одного поляка, решивших, что в компании серба и русских им некомфортно. Ну не идиоты? Хотя бы дождались получения документов, которыми энергично занимался Сайрус, раздавая направо и налево мои кровные баксы.

— Наступил момент выбора, мужики, — сообщил я, когда через три дня выдал новоиспеченным американским гражданам их «аусвайсы». — Можно сказать мне спасибо и исчезнуть в тумане. Можно попытать счастья вместе со всеми.

За прошедшее время Изя и Ося потолкались на складе. Пощупали каждого. Выяснили их трудовые навыки. Немного рассказали о том, что всех ждет. Недоверия к нам у выкупленных страдальцев, конечно, не устранили, но хоть подобие ясности внесли. Без подробностей.

— Если вы, мистер Баз, выполните хотя бы половину того, о чем нам рассказали ваши партнеры, было бы глупо с нашей стороны сейчас сбежать, — просто и без затей высказался крепкий мужик по имени Алексей.

Невысокий, русоволосый, неизвестно какими судьбами добравшийся до Калифорнии, он уже превратился в неформального лидера будущей артели. Прибыл, как и многие другие наши, с Южного Сахалина, уступленного Японии по Портсмутскому миру.

— Да какой я Баз или Базиль. Василий я. Василий Петрович.

Все славяне радостно заулыбались, будто встретили давно потерянного родственника. Все, кроме немцев.

— Герр Найнз, — с жутчайшим акцентом обратился ко мне парень по имени Ганс. — Мы с соотечественниками, пожалуй, воспользуемся вашим предложением самим устроить свою судьбу и попытаем счастья на сталелитейных. Фабричные мы — сидеть в деревне нам непривычно.

— Да, да! — подержали его трое.

— Глупцы вы! — попытался их одернуть бранденбуржец Мориц. — Судьба дает вам шанс, а вы…

Его речь убедила двоих из бошей. Оставшаяся тройка нас покинула (к моему сожалению, ибо я всегда считал немцев настоящими трудягами). Ровным счетом теперь осталось 24 человека. Если добавить в пул меня и братьев Блюм, ибо мы как британские поданные могли покупать землю, будущая компания по отъему у недр их черной крови могла рассчитывать на 27 бесплатных участков (ага-ага, за 126-то долларов каждый).

… Убив целый день и утро следующего на оформление бумаг на землю, наконец-то добрались до Хантингтон-бич. Что сказать? Сонная дыра, хоть и с претензией на нечто-то большее — Мейн-стрит, бывшую скотопрогонную тропу, украшало здание средней школы, похожую скорее на здоровенную церковь, если принять в расчет высокую колокольню, возвышавшуюся над всей округой. На кой черт школьникам колокольня, я так и не понял. Зато быстро сообразил, что за странные игры с «бесплатной» раздачей участков здесь творятся. Глава сельского поселения Эд Мэннинг, простой нечванливый мужик, не скрывал своего интереса в этой истории.

— Мне нужно поднять численность населения общины, чтобы получить статус города. Вот я и уговорил мистера Хантингтона на эту схему, — объяснил мне шустрый будущий мэр.

Вслух этого сказано не было, но нетрудно догадаться, что часть, если не половина от 126 долларов осели в карманах старины Эда, а энциклопедическая компания — его «прокладка». Уж очень он сокрушался, что остались три свободных участка.

Отведенная нам земля — унылая пустошь — оказалась компактным единым прямоугольником, что полностью меня устраивало. Как и соседство с высоким зданием сахарного завода. Мэннинг ждал от меня возмущенных криков из-за вони, которую испускали бурты с гниющей свеклой. Я же только пожал плечами и поинтересовался, нет ли у владельцев желания продать фабричку.

— Исключено! — отрезал Эд. — Они часть большой структуры из Техаса.

«Ну-ну — подумал я. — Если у меня все получится, сами прибегут. Когда жители расчухают, что здесь можно заработать на нефти, кто будет выращивать свеклу для „Святого сахара“?»

— Все-таки ты их спроси, старина, — мы сразу договорились с Эдом вести себя друг с другом запанибрата. — Подскажи, где бы мне остановиться?

— В отеле мистера Генри. Он его построил в расчете на приток туризма, но сейчас не сезон. Да и в сезон отель стоит пустой, так что вам будут рады.

— Нас туда заселится только трое. Остальные и под открытым небом поспят. Им не привыкать. А скоро соорудим времянку для жилья. Завтра начнут прибывать материалы.

Начали мы стройку не с возведения барака, а с высокого глухого забора. К нам сразу потянулись ходоки из местных с вопросом, а на хрена такое безобразие?

— Увы, господа, это национальная русская традиция. Привыкли. Ваши хлипкие изгороди нам не подходят.

Будущие горожане немного поворчали, но смирились. Особенно, когда я организовал вечеринку-вписку. Проставился от души. И на бухло денег не пожалел, и на сосиски от колбасника из ЭлЭй, выбранного по совету Морица, и на мясо для гриля. Научил аборигенов еще одной русской традиции — шашлыкам. Не важно, что мои работники о маринованном мясе не шампурах — ни сном, ни духом. Сказано «традиция», значит, традиция. Тем более что за отсутствием столов лопать мясо с шампура куда удобнее, чем стейки.

— У мексов есть что-то похожее, только намного острее. В испанских ресторанах в ЭлЭй попробовал, — поделился со мной Эд.

Я уже подметил, что калифорнийцы всячески старались стереть любые следы мексиканцев в истории региона. Все, что от них брали хорошее, тут же объявляли наследием испанцев. Так что, если захотелось тако или тамале, следовало искать ресторан с вывеской «Спэниш фуд».

— Баз! Выручай! — взмолился Мэннинг, муниципальный мечтатель. — Может, найдешь еще желающих на оставшиеся участки? Я бы сразу запустил процесс регистрации города. Дело это не быстрое. Год пройдет, пока в столице округа, Санта-Ане, все утрясу. И в правительстве Штата.

Я отметил, что деньги деньгами, но политические амбиции Эду были важнее. Иначе бы он просто-напросто продал бы мне оставшиеся свободные участки. Но нет, только одна штука в руки. Плюс три в списке городских жителя в его системе ценностей стоили дороже комиссионных от энциклопедической компании.

— Хорошо, Эд. Обещаю тебе решить твою проблему за неделю. Но тогда услуга за услугу.

— Я — весь внимание!

— С водой проблема, сам знаешь. Хочу артезианскую скважину пробурить.

— Не дешевое удовольствие.

— Деньги есть. Доберемся до воды, поставлю водонапорную башню. Всему поселку польза.

— Зачем тебе это, старина? — прищурился Мэннинг, пытаясь разгадать, что у меня на уме.

— Очень ванну люблю. И зеленые газоны. Я же британец, — навешал лапши на уши Эду.

Он купился:

— Так и быть — выправлю тебе документы на изыскательские работы.

… За частоколом загона для бродяг и эмигрантов все также многолюдно, вонюче и мерзко. Узнавшие меня полицейские обрадовались, будто к ним прибыл долгожданный дядюшка Скрудж, решивший на старость лет поделиться золотишком с проказливыми племянниками. Только обрадовать меня им было нечем.

— Извините, мистер Найнс, но с русскими ныне напряг. Не завезли. Есть только троица буянов, вместо работы предпочитающая раздавать зуботычины.

— Я бы глянул. Мне как раз и нужно троих.

— Отчего ж не посмотреть? Но пеняйте на себя.

Привели. Среди этих трех оборванцев выделялся один — не нужно быть гигантом мысли, чтобы сообразить: передо мной бывший офицер. А парочка рядом с ним — солдаты. Один — обычная серая шинель, второй, с окладистой бородой и суровым взглядом, явно из казаков.

— Подпоручик Жириновский! — щелкнул черными босыми пятками стройный молодой человек.

Как-как? Жириновский? Жирик? Неужто предок того самого, кого при жизни считали клоуном на политической сцене, а после смерти — пророком?

— Случайно, не Владимир Вольфович? — уточнил я на русском, заставив все троицу вытаращить глаза.

— Нет! Сигизмунд Карлович!

«Беру! Заверните и красной ленточкой обвяжите! Какой типаж! Сразу видно офицерскую косточку!»

Нечто вроде родства душ углядел во мне и подпоручик. Не родственность на почве радикулита, а на почве человекоубийства и кормления вшей в окопах. Того самого боевого братства, которое бывалый воин видит невооруженным глазом.

— Воевали? — на всякий пожарный уточнил Сигизмунд.

— Воевал. Могу вам помочь. Но сперва хотелось бы понять, кто передо мной.

Жириновский показал глазами на своих спутников — на мозгляка и заросшего волосьями здоровенного детину, не меньше меня ростом. На его фоне тощий смотрелся Жучкой у ног слона. Колоритная парочка. Контрастная.

— Тот, кто помельче — мой денщик Сенька. Еще со времен японского плена. В лагере для военнопленных в Наросино ко мне прибился. А крупный — это Федя. Мы все трое Порт-Артур прошли.

— Дядя Федя, дядя Федя, съел японского медведя.

— Точнее сказать, поломал. Семерых. С него-то и началась наша американская эпопея.

— Расскажите!

— Что тут рассказывать? — вздохнул подпоручик. — Я был в составе делегации военных, отправленных на торжественное захоронение наших павших в Порт-Артуре. Японцы, следует отдать им должное, к ним отнеслись с подобающим уважением. У них свои азиатские заморочки — чем почетнее враг, тем значительнее наша победа. В общем, создали военный мемориал павшим русским солдатам. Но по праву победителя взяли да урезали размер старого, довоенного русского кладбища. А у Феди (он тоже был включен в состав делегации как ездовой) жена там похоронена. Он сам из порт-артуровских старожил. Вот он и взбеленился. Полез в драку, разметал макак. Мы поддержали. Пришлось бежать… Подсобили американские торговые моряки. Вывезли. Ну, а далее начались наши мытарства. Документов нет…

Положительно, нужно брать! Мне силовой блок никак не помешает. Если Жирик… Нет, буду звать его Зигги — за Жирика «ваше благородие» может и в морду дать. Так вот, если Зигги еще и крестиком умеет вышивать, в смысле, снайперкой владеет, ему же цены нет. Федя, сразу видно, знатный рубака. А Сенька хоть и мелкий, но знает, наверняка, с какой стороны за ружье браться.

Сообразив, что Жириновский — человек с образованием и играть его втемную не стоит, коротко, без подробностей, изложил ему свой план.

— Знаете, я, пожалуй, соглашусь, — обрадовал меня Зигги. — Ценю вашу откровенность, да и выбора у меня особого нет. Новая жизнь — тут не до форсу и прочего соплежуйства. Какова диспозиция? Куда и когда выдвигаться?

Когда? Да как только, так сразу. Гринбеками похрустеть, свой новый боевой отряд в цивильный вид привести и на поезд до Хантингтон-бич. С ксивами Сайрус разберется. А мне некогда баклуши бить. Ко мне вот-вот подъедут бурильщики из Луизианы.

Прибыли эти развеселые хлопцы через пять дней — аккурат, как артель второй барак под крышу подвела. И с первого взгляда я понял, что просто не будет. Даже на скорую руку слепленная СБ из Зигги с его бойцами не вывезет ситуацию. Потому что проблема была не в том, что нам не хватило бы кулаков. Бурильщики оказались из каджунов.

[1] «Белые туфли», ботинки-дерби, были отличительным знаком студентов Лиги плюща.

[2] Никель — монета в пять центов. Массово открывающиеся в то время кинотеатры-«Никельодеоны» получили такое название из-за цены на билет в пять центов.

Глава 7

Нефть пошла!

Каджуны, эти суровые парни из болот, на вид типичные реднеки, потомки переселенцев из канадской Акадии, перебравшихся в Луизиану, через слово матерились на трех языках, а простую речь в их исполнении разобрать было непросто. Они разговаривали между собой на странном диалекте французского с вкраплением английских слов. Даже Зигги, худо-бедно освоивший в военном училище разные там сильву-пле, пребывал в затруднении.

Кое-как наладив с луизианцами коммуникацию, он начал сводить меня с ума каждым новым требованием от бурильщиков.

— Они требуют себе свинью.

— Вы уверены, господин подпоручик, что правильно их поняли? Они что, свиной кровью будут бур свой смазывать? Или салом?

Жириновский вступил в долгое обсуждение. Каджуны выражались эмоционально, то и дело вставляя в речь испанские ругательства.

— Если я правильно их понял, они не начнут работать, не устроив гулянки. Свинина им нужна, чтобы сделать колбасу.

— О Боже, колбаса!

— Они называют ее буден. Еще обещают суп гумбо и джамбалайю — рис с мясом. Кроме свинины, у них для обеда есть все свое — бамия, листья какого-то сассафраса… — бурильщики тут же хором заголосили нечто вроде «ви, ви, сасафра!». — Еще приправы… Я, честно признаться, не все понял. Еще они просят побольше вина и католическую церковь.

Бурильщики энергично закивали, ругаясь на смеси французского и английского.

— Еще того лучше! Ладно вино. Где я им костел найду?

— Наверное в Лос-Анджелесе есть.

— Босс! — подсказал мне Ося. — У мексиканцев здесь, в поселке, папистская церковь Святого Бартоломео.

— Ну хоть одной проблемой меньше. Ты-то откуда знаешь?

— Ходил туда с одной мексиканочкой. Горячая штучка!

— Блин, только не хватало мне проблем с местными кабальеро! — судя по всему, местные сеньориты нашли золотую улыбку Джо неотразимой. Половозрастным горячим мексиканцам такое могло не понравиться.

— Кабель — что?

— Не что, а кто. И это ты кабель, а они благородные сеньоры. По-ихнему, кабальеро. Выходит, с церковью все решили, осталась свинья?

— Так у тех же мексов можно прикупить. Только мелкие у них свиньи. И без шерсти нормальной. Черно-серые такие. Не боровы, а недоразуменье.

— Вот и займись. Возьмешь одного из каджунов с собой — пусть сам решит, сколько штук брать. И завязывай со шлянками, а то будет, как в Питере…

— Еще, Василий Петрович, — прервал мой воспитательный процесс бывший подпоручик, — они приглашают всех нас в воскресенье на вечеринку. Просят разрешения провести ее на пляже.

— Гулять — так гулять, — согласился я. — Раз без пляжной вечеринки бурить нельзя, будем любоваться закатом в океане с бокалом вина в одной руке и куском свиной колбасы — в другой.

Насчет «любоваться» я не преувеличил. Пляж в Хантингтон-бич был выдающимся. 10 миль чистого песка и большие приливные волны вдали. Рай для будущих сёрфингистов. А пока доска здесь в моду не вошла, оставалось наслаждаться пряной каджунской едой и приливами иного сорта — винными. Очень уж до винишка луизианцы оказались охочи. Сразу видно французов. Под хоровое пение старинных французских баллад выпили на вечеринке столько, что я думал, они наутро не встанут. Но, к моему удивлению, встали, как огурчики, и сразу приступили к работе, не заикаясь об опохмелке.

Начали с того, что выкопали большую яму два на два. Попросили нас заполнить ее водой. А сами занялись сборкой вышки из толстых брусьев. Всем руководил только что прибывший бригадир Поль, сносно говоривший по-английски. С ним взаимодействие бригад пошло куда веселее.

Я отлынивать не стал. Переоделся в рабочий комбинезон, взял в руки гаечный ключ и пошел подсоблять.

… Лос-Анджелес праздновал ежегодную Фиесту — не то апрельское преддверие празднования Синко де Майо, не то ответ турниру роз в Пасадене. На Олд Плаза строились ряды участников шествия — от всадников в средневековых нарядах до военных в белой парадной форме. Толпы зевак облепили балконы, окна и даже крыши, заполнили до отказа тротуары. Улицы, по которым должна была следовать процессия, очистили от транспорта — от машин и двуколок окрестных фермеров. Множество народу из близлежащих сельских округов, включая Ориндж, стекались в ЭлЭй, чтобы принять участие в многодневном фестивале в Фиеста Парк, посмотреть театрализованные представления, послушать выступления музыкантов и, если повезет, выиграть приз — деньги, комплект нижнего белья или венгерскую вазу. Городские власти в этом году не поскупились. И собрали на праздник толпу народу. Нам это оказалось на руку. Не успели городской парад тронуться с места, как каджуны запустили свою шайтан-машину.

Загремела паровая установка, запуская ротор и насос. Длинная труба выплюнула облачко черного дыма. Завизжал бур, вгрызаясь в твердую калифорнийскую землю. Обшитая горбылем сверху донизу вышка завибрировала. Заскрипела лебедка, подающая трубы. Я трижды плюнул через левое плечо: «Поехали!»

Понятно, что первую вышку мы поставили на моем личном участке. Если повезет, войду в историю. Как же! На участке мистера Найнса забил первый нефтяной фонтан в округе Ориндж, напишут в будущем газеты, а за ними прочие доценты с кандидатами. Хотя хотелось бы обойтись без фонтана. Я же за экологию, но это не точно. Каджуны обещали запихнуть в самом конце то ли какой-то фильтр, то ли запорную колонну на цементе. Но гарантий не давали, что не изгадят в хлам всю площадку. С первой скважиной всегда трудно.

День подошел к концу. Устали с непривычки как собаки. Из заранее установленных у забора больших емкостей, предназначенных для будущей нефти, без перерыва таскали воду, которую каджуны обозвали буровым раствором. Им они промывали скважину, избавляя ее от шлама — измельченной породы.

Луизианцы бурили по-техасски — лопастное долото, «рыбий хвост», дробящее породу, присоединялось к колонне бурильных труб. Роторное бурение — так называлась эта технология, более быстрая, чем простое вращательное бурение. Единственный недостаток — постоянно ломались трубы, и на их замену уходило много времени. Я нервничал, хотелось успеть добраться до нефти, пока в Лос-Анджелесе идет фестиваль и большинство жителей округа умотали туда развлекаться.

— Трубы — это ерунда, мистер Найнс, — успокаивал меня Поль. — Если бы мы не «рыбьим хвостом» землю грызли, а по старинке, то в день проходили бы хорошо если дюжину футов. Водоносные слои уже позади, теперь плиоцен. Хорошо бы, чтоб подпочвенные воды не наделали нам беды…

— Что чуйка говорит? Попадем, куда надо?

— А кто ж его знает? Можем попасть, можем не попасть… Бывает так, что с первого раза выпадет удача. А бывает, засверлишь пять скважин, а до продуктивного пласта доберёшься на шестой, причем, в десяти футах от первой вышки. Если он, конечно, есть, это ваш пласт.

Ерунда, не ерунда, а трубы приходилось подтаскивать из нашего секретного хранилища. Набрал-то я их с приличным запасом, аж на двадцать пять вышек. Они из соображений секретности хранились в другом мест. Если бы мы завалили таким количеством металла свои участки в Хантингтон-бич, к нам бы сразу появились ненужные вопросы. Поэтому я арендовал брошенное ранчо в двадцати милях к северу от нашего поселка, забил его железяками и подрядил нескольких немцев-колонистов из Анахайма ежедневно подвозить нам на фургонах трубы, дрова для паровой машины и другие материалы. Прикол заключался в том, что я не исключал вероятности, что здоровенный сарай фермера мог находиться на земле, где позже возникнет Диснейленд. Поделиться своими догадками и вместе поржать мне было не с кем.

Фестиваль в Фиеста-парк завершился, а мы все продолжали бурить. Труба за трубой исчезали в земле — вопрос в том, хватит ли моих запасов. И еще момент. Каждая такая труба стоила мне немалых денег, и очень не хотелось вытянуть пустышку, впустую засверлив глубокую скважину. Мы приближались к семисотфутовой отметке.

Старина Эд начал о чем-то догадываться и нарезал круги вдоль нашего глухого забора. Приходилось от него прятаться. Но все тайное рано или поздно становится явным. В один прекрасный солнечный день (а других тут и не бывало), когда раскаленный воздух будто замер вокруг вышки, умоляя о ветре, раздался хлопок. По внутренней части обшивки вышки что-то ощутимо заколотило. Камни из скважины полетели? Ощутимо потянуло сероводородом. Каджуны забегали как умалишенные, подхватывая мешки с цементом. Их крепкие руки, проворные, как у обезьян, так и мелькали в щелях теса, укрывшего вышку.

Эта суета заставила мое сердце застучать сильнее — как молот оно бухало в груди, отдаваясь в висках. Не у меня одного. Нетрудно было заметить, как напряглись лица артельщиков, как Ося и Изя схватились за руки, пристально вглядываясь в просветы между досок.

— Мистер Найнс! — бросился ко мне Поль из чрева вышки, заполненного голосами, металлическим лязгом и странным гулом. — Мы вскрыли кровлю опорного горизонта. Сейчас попробуем спустить эксплуатационную колонну. Готовьте бочки! Как только вы, Баз, догадались, что именно здесь нужно бурить? В этом богом забытом месте? Ведь не было просачивания, как в Лос-Анджелесе.

Пусть Поль меня окончательно запутал своими «плеоценами», пластами, горизонтами и прочей фигней от нефтяников, пусть он походя обосрал прекрасный Хантинтон-бич, все ему простил. Схватил его своими лапищами, приподнял над землей и закружил, выкрикивая в воздух:

— Интуиция, парень! Чуйка! Интуиция! Чуйка!

Какая-то незамутненная яростная радость подхватила меня и понесла. Я так не восторгался ни разу за все время своего попаданства 2.0. Ни тогда, когда на полу дачи в Подмосковье увидел гору похищенных денег. Ни тогда, когда порвал как тузик грелку биржевых спекулянтов в Нью-Йорке. Радость победителя природы — вот что меня так взвихрило.

И не только меня. Все заорали, словно каждого накрыл внезапный приступ безумия. Рев сорока мужских глоток сделал бы честь выступлению футбольных фанатов в момент забитого любимой командой мяча.

— Баз! Что у вас случилось? — срывая голос, завопил Маккален из-за забора.

Скрываться дальше не было смысла. Я распахнул ворота, выскочил на улицу.

— Нефть случилось! Вот что!

— Нефть? — мгновенно посуровел Эд, отступая на полшага под моим напором. — Пропала община!

— Нет, дружище! Община мигом превратится в город, а ты станешь мэром! — ответил я Маккалину, улыбаясь от уха до уха.

Он вернул мне широкую улыбку. Но через секунду вновь стал серьезным и слегка побледневшим.

— Что скажет мистер Хантингтон, Баз? У тебя будут проблемы.

… Местный лендлорд и хозяин красных вагонов ЭлЭй не торопился свернуть мне шею. То ли продумывал стратегию уничтожения нарушителя, то ли консультировался с юристами. Сайрус меня изначально ввел в курс дела: хоть у Хантингтона и были все права на недра, но вторая перепродажа земли существенно исказила юридическую картину. В калифорнийских судах еще со времен «золотой лихорадки» не раз рассматривались такие иски, и существовали прецеденты, когда золото- или нефтедобытчик выигрывал спор. Судебное дело могло тянуться годами, даже добраться до Верховного Суда. И никто не мог мне помешать все это время вычерпывать нефть. Если только мистер Генри не добьется судебного запрета на эксплуатацию скважин.

— Мы с легкостью опротестуем такой запрет, — уверял меня лойер — Ставь новые вышки и ничего не бойся.

Я и ставил. Наши тридцать участков постепенно превращались в железный лес. Поселковый народ злобствовал, грозил мне карами египетскими. Но потом до него дошло, что я многих буквально озолотил. И пошел с предложениями поставить вышку и на его участке. Или купить этот самый участок. Или войти в партнерство. Или принять на работу.

(фото, наглядно демонстрирующее, что Васе повезло не случайно. Тот самый Хантингтон-бич. На Лонг-бич все тоже самое)

Если бы не Хантингтон. Перспективы будущего обогащения упирались все в того же мистера Генри. Приходилось держать в уме, что он может и более простым способом перекрыть мне кислород. Например, через железнодорожные перевозки, которые контролировал. Но почему бы ему не принять ситуацию, как она есть? Сложно бороться с течением, особенно, если его формируют привыкшие к свободе простые американцы, почуявшие запах больших денег!

Первой ласточкой серьезного изменения умонастроений стало появление у ворот моего участка представителей Holly Sugar, Джима Гиббсона и Стиви Перри.

— Нам передал мистер Маккален, что вы интересовались покупкой нашего завода.

— Было такое, отрицать не стану.

— Как вы смотрите на то, чтобы войти с нами в партнерство? Без сырья наш завод загнется, а вы нуждаетесь в независимой переработке своей нефти. Можно обсудить условия совместного бизнеса. Есть идея перепрофилировать фабрику.

— Интересное предложение, джентльмены. Нужно подумать.

— Сколько вы сейчас добываете?

— От 50 до 200 баррелей в день с каждой вышки. Скважина скважине рознь, как ни странно. Стоят рядом, а продуктивность отличается.

— Неплохо, — кивнули техасцы. — Сто тысяч баррелей в месяц — с таким объемом можно работать. При средней цене за баррель в 72 цента и при значительном снижении затрат на транспортировку можно договориться о плодотворном союзе.

— У меня «Стандарт Ойл оф Калифорния» сейчас забирает сырую нефть на свой завод.

— «Стандарт ойл» — те еще свиньи. Еще наплачетесь с ними. Чтобы вам быстрее думалось, готовы вам дать площадку под хранение излишков.

— Очень щедро, господа. Я, пожалуй, соглашусь и подумаю, как нам скрепить зарождающуюся дружбу. Но почему вы сами не хотите у себя во дворе воткнуть десяток качалок?

— Мистер Генри Хантингтон держит нас за яйца.

— Понятно. Теперь мне предстоит выяснить, в каком положении пребывают мои.

… Встреча с Хантингтоном, человеком и пляжем, как я в шутку окрестил мистера Генри, случилась через месяц. Я к ней подготовился.

Во-первых, за меня замолвила словечко старушка Кэролайн, написав железнодорожному магнату просьбу встретиться со мной. К ее голосу в ЭлЭй прислушивались. Она была ярой поборницей президента Рузвельта — не Франклина, который еще не уселся в инвалидную коляску, а Теодора. Этот пламенный борец с трестами и за социальную справедливость получил в лице миссис Северанс мощного толкача на выборах. Хантингтон тоже принадлежал к этому лагерю и постоянно конфликтовал с реакционным крылом республиканцев, особенно с «Лос-Анджелес Таймс», с пеной у рта возмущавшихся новомодными затеями президента. Ее издатель, отставной бригадный генерал Гаррисон Грей Отис, избрал одним из объектов своих атак «Пасифик электрик» с его красными трамваями и железнодорожным вокзалом в самом центре Лос-Анджелес-Сити, мешающему городскому движению. Так что ссориться с Кэролайн, с влиятельным союзником из лагеря прогрессистов, Хантингтону было не с руки. Я же с легкостью добился ее протекции, напомнив ей о своей благотворительности в деле освобождения невольников города и пообещав нехилое пожертвование для ее детских садов. Бунгало в ее поместье так и осталось пока за мной.

Во-вторых, я заявился на встречу при полном параде, чтобы сразу дать понять: меня не запугать длительными судебными тяжбами. Если в России людей встречали по одежке, то в САШ уже можно презентовать себя с помощью автомобиля. К огромному зданию «Пасифик электрик билдинг» я козырно подъехал на серебристом Роллс-Ройсе. Сбылась мечта идиота — я все ж таки приобрел себе «Серебряного Призрака». Мне повезло. Купил свой Роллс-Ройс уже в сборке, забрал прямо с ежегодного автосалона, проходившего на катке Марли.

Выскочивший из-за руля водитель открыл мне дверцу. Я покинул мягкое кожаное сидение, поправил на голове «хозяина равнин», белоснежный ковбойский стетсон, и пружинистым шагом направился к входу в бар Cole’s Buffet, расположенный на первом этаже «Пасифик элетрик билдинг».

При желании бар можно было бы обозвать привокзальным буфетом, ведь в огромном здании располагался «Мейн-стрит стейшн», центральная железнодорожная станция межгородского сообщения. Но одновременно в этом же помпезном восьмиэтажном строении засела штаб-квартира компании Хантингтона, и «Коулз» пользовался успехом у лос-анджелесских дельцов. Пол, отделанный медной плиткой, уникальные столы из списанных дверей красных трамвайных вагонов и ярко-красные обои придавали ему фешенебельный вид с налетом экзотики. Как и многие богатые посетители, подсевшие на его французские сэндвичи и американские коктейли. Почти все столики были заняты. Официанты в длинных белых фартуках сбивались с ног, разнося заказы клиентов. Они сновали по полутемному залу с грацией балетных танцоров, удерживая подносы с напитками кончиками пальцев.

— Мистер Хантингтон? — приветствовал я седоусого, аристократического вида джентльмена в старомодном галстуке.

— Господин Найнс? Присаживайтесь, — он указал на вертящееся кресло напротив своего места.

Я отдал свой стетсон официанту и уселся в кресло.

— Если голодны, советую фирменный яичный рулет с подливой, — гостеприимно предложил Генри. — Если ограничитесь напитками, попробуйте Кинг Коул — шотландский виски с апельсином, ананасом и сахарной пудрой.

— Предпочитаю виски со свежевыжатым апельсиновым соком.

— Дело ваше. Выглядите как заправский техасец. И столь же решительны в бизнесе, да? — он не стал размениваться на вежливую прелюдию и сразу взял быка за рога. — Я навел о вас справки в Нью-Йорке. Противоречивую картину мне нарисовали. Говорят, вы безжалостны и любите ходить по головам.

Я тоже не поленился собрать сведения о своем собеседнике. В юности он был никто и нашел себе дорогу наверх исключительно благодаря родному дяде. Генри хотел, как и многие короли САШ, выглядеть аристократом, стать своим в обществе людей с голубой кровью. С этой целью одни «оцилиндрованные» выписывали себе замки из Франции, другие основывали Фонды. Хантингтон увлекся коллекционированием и меценатством. Ему нужны были не скандалы, а восторженная пресса, выставляющая его благодетелем. Собрать и подарить штату библиотеку, основать Ботанический сад, а не воевать — вот его внутренние порывы.

— Мистер Генри! Я понимаю, что серьезно нарушил ваши планы. Вы хотели развивать туризм в приморской части округа Ориндж. Но много ли вышло из этой затеи? В вашем отеле в Хантингтон-бич живут два с половиной человека. В близлежащей местности нет никаких достопримечательностей. Чтобы пообедать в приличном месте, нужно ехать в Санта-Анну. Так дела не делаются, — дал я понять железнодорожному магнату, что и сам не лыком шит, и кое-что в бизнесе понимаю. — Поверьте! Я за голубое небо, зеленые деревья, чистый песок и прозрачную воду. Но что теперь поделать? Джин вырвался из бутылки…

— Вашими усилиями, — упрекнул меня Хантингтон.

— Случайно получилось, — попытался я надуть магната, как вышло с Эдом.

— Судя по скорости возведения вышек, ваша «случайность» была хорошо подготовлена.

— И она же принесет вам кучу денег. Понимаю, что в вашем случае вы можете быть не особо впечатлены. Но деньги лишними не бывают.

— С чего вы так уверены в успехе? Новое месторождение грозит обвалить цены на нефть.

— Бензин и мистер Форд!

— Я вас не понимаю.

— Вы были на автосалоне на катке Марли?

— Да. Мне было интересно.

— Машин с каждым годом прибывает. К сожалению, мистер Форд не презентовал на шоу свой новый «Форд Т». Не успел. Но скоро он появится на дорогах Америки. Этот автомобиль ее перевернет. Люди уже перестали смотреть на машины как на бензиновые брички, но цена на них заставляла выбирать лошадей, а не мотор. Ныне все будет по-другому. Миллионы усядутся за руль дешевого авто. А, стало быть, всем понадобится бензин.

— Вы говорите так, будто являетесь партнером моего тезки из Детройта.

— Так и есть. Я имею эксклюзивный контракт на продажу машин Форда в ЭлЭй и близлежащих округах.

— Ха! Вы парень не промах! И благодарю за подсказку. Я не смотрел на свою земельную собственность под таким углом.

Я не стал объяснять Хантингтону, что до тех пор, пока Форд не внедрит конвейер, дистрибутивная часть его бизнеса будет пребывать в жалком состоянии. Что решил для себя не спешить с развитием агентства, но и стоять на месте не собирался. Главное сказано, а все остальное — мелкие детали. В том числе, и скользкий момент тайной скупки у населения земельных участков компанией «Найнс энд Блюм бразерс индастри», на которые не распространялась власть хозяина «Пасифик Электир». Бурить там я пока не буду, но лиха беда начало. Запас карман не трет, будущим конкурентам меньше пространства для маневра.

— Я бы еще ваших участков прикупил в окрестностях поселка, — закинул я удочку в расчете на удачу, прихлёбывая поданный официантом коктейль.

— Пока не вижу смысла форсировать события, — задумчиво ответил Генри, закатав мне губу. — Год-два — и я удалюсь от дел. Сосредоточусь на благотворительности. Вот тогда и придет время думать о пассивных источниках дохода.

— Хорошо! Но что с нашим делом?

— Я еще не принял решения. Меня очень отвлекают нападки «Лос-Анджелес Таймс».

— Возможно, я смогу помочь. События в округе Ориндж не пройдут мимо внимания газетчиков.

Генри побарабанил пальцами по столу.

— О чем бы мы не договорились, «Лос-Анджелес Таймз» будет вечно недоволен. Реши я вставить вам палки в колеса, меня упрекнут, что я мешаю развитию округа Ориндж. Пойду вам навстречу, меня обвинят в потворстве варварскому обращению с природой.

— Если мы придем к взаимопониманию, полагаю, я отвлеку на себя часть свирепого внимания прессы, — выдал я домашнюю заготовку авторства хозяйки моего бунгало. Сам бы я подобное ни в жизнь не предложил. Мне еще только предстояло осознать сложное переплетение политики и бизнеса в САШ. — Меня окрестят угрозой Южной Калифорнии.

— Слишком было бы хорошо, чтобы быть правдой.

— Объём газетных колонок так или иначе ограничен. В том числе, и для злоязычия.

Хантингтон рассмеялся.

— Сами придумали?

— Миссис Кэролайн подсказала.

Удачно вставленное имя мадам Северанс направило разговор в позитивное русло.

— Пока заморозим ситуацию, — принял-таки решение Генри. — Сделаю вид, что ничего не случилось. При одном условии: больше никаких вышек.

— Меня устраивает, — отчасти слукавив, отчасти облегченно вздохнув, ответил я. В конце концов, лучше гарантированные полмиллиона в год, чем дырка от бублика или многолетние судебные дрязги. А то, что соседи тоже начали ставить свои вышки, проблема не моя, а соседей.

— И еще один момент, Найнс — он пропустил «мистера», и я напрягся. — В этом мире ничто не достается нам даром. Вы будете должны мне услугу.

— Сочту за честь, если вам понадобится от меня услуга, — на полном серьезе ответил я, и такой ответ доморощенному аристократу «сэру» Генри понравился — как клятва вассала своему сюзерену.

— Передавайте привет миссис Кэролайн, — попрощался со мной магнат и покинул бар.

Не успел он исчезнуть за дверью, за столик бесцеремонно плюхнулись два мелких, юрких типчика, в которых безошибочно угадывались янки.

— Мистер Найнс? Standard Oil Company of California, сокращённо Socal. Не уделите минутку вашего внимания?

О, компания этих проныр, «Сокал», мне хорошо известна. Уже начал продавать ей свою нефть. Непростая кантора с пугающим бэкграундом. Одна из «семи сестер», как окрестили в САШ семь компаний, на которые принудительно, благодаря усилиям прессы и лично президента, недавно разделили Standard Oil страшного и ужасного Рокфеллера. Процветала, сосредоточившись на нефтепереработке. И взяла на вооружение методы, с помощью которых Рокфеллер создал мировую монополию. Безжалостное истребление конкурентов вплоть до физического устранения, а не только с помощью демпинга или контроля железнодорожных перевозок. Не удивлюсь, если у них есть свои банды наемников. Именно на случай конфликта с этими парнями я и привлек Жириновского с его людьми.

— Не поделитесь, как прошла ваша встреча с мистером Генри? Вы не выглядите расстроенным.

— Идите к черту!

— Зачем так грубо? Нам есть что обсудить.

— Я продаю, вы покупаете. Вы же полностью сосредоточены на нефтепереработке. Нефтедобыча в Калифорнии — не ваш профиль. Кажется, у вас всего 2% рынка нефтедобычи в штате. Зачем что-то усложнять?

— До нас дошли слухи, что вы стакнулись с техасцами. Нам это не нравится.

— Америка — свободная страна.

— Без сомнений. А еще она уважает силу. Не нужно лезть в наш бизнес, и мы не тронем ваш. Качайте себе нефть полегоньку и пользуйтесь моментом, пока мистер Генри, а не «Сокал» контролирует перевозки. Ваши объемы нам не интересны настолько, чтобы лезть в ваш огород.

«Врут и уши не краснеют! Так я и поверил, что вас не волнует единственное известное месторождение в южной Калифорнии».

— Меня не запугать пустыми угрозами, господа. Я с ножа привык кормиться, а вы?

— Мы вас предупредили, — буркнули янки и смылись, заметив, что я приподнимаюсь, сжимая кулаки.

«Все предсказуемо, Вася, — думал я по дороге домой. — Идея с нефтеперегонным заводом — вот, в чем сейчас главная опасность. И мой счастливый билет в будущем. Значит, будем брать».

— Как все прошло, Босс? — встретили меня на подъезде к поместью миссис Кэролайн нетерпеливые братья Блюм.

— Все о’кей, парни. Падайте в тачку, прокатимся.

Изю и Осю уговаривать не пришлось. Они и так уже слюной изошли, глядя на «Серебряный Призрак». Роллс-Ройс привел их в полный восторг. Особенно, его бесшумный двигатель, не говоря уже о стильных обводах кузова.

Грунтовая дорога поднималась вверх через поля с пуансеттией, деревца которой были усеяны ярко-красными цветками в форме рождественской звезды. Тихо урча мотором, Роллс-Ройс взобрался на холмы, с которых открывался чарующий вид на ЭлЭй.

Город у наших ног — пока совсем не тот, во что превратится радужный Лос-Анджелес. Центр образовывали вполне себе современные дома с самым продвинутым транспортом на авеню. И одновременно песок на мостовых, занесенный из окружающих город пустынь, с которым пытались бороться с помощью зелени, парков, общественных зон и фонтанов. А вокруг все еще теснились поместья, похожие на «Эль Нидо» миссис Кэролайн, полудеревенские участки с двухэтажными коттеджами, а также Китайский квартал с домами в «национальном» стиле, Маленькая Осака, уродливый фабричный Догтаун и трущобы Соноратауна — не в пригороде, а в самой черте города. Будущий «Золотой треугольник» выглядел как пустошь с редкими фермами и рощами цитрусовых.[1]

— Красивый вид, только пыли, на мой взгляд, многовато, — отреагировал Ося. — Посмотрели и будя. Погнали праздновать!

— Оглянитесь, — усмехнулся я.

Братья Блюм послушно оглянулись. Недоуменно пожали плечами. Что нашел интересного Босс в унылой плоскости с лимонными ранчо и скромным поселком с единственной пыльной улицей, трамвайной линией и отелем? В неровной линии холмов, зеленевших вдали в прозрачной дымке?

— На что хоть смотреть? — не выдержал Изя.

— На что? На место, где будет наш дом.

— Здесь⁈ — пораженно воскликнули ребята.

— Да! Это место прозывается остролистым лесом. Голливудом.

[1] «Золотой треугольник» — это районы Беверли-Хиллз, Бель-Эйр и Холмби-Хиллз.

Глава 8

Дом, милый дом

Как сказал один умнейший человек, «если ты жил в сарае, а тебе предложат построить дворец, ты построишь большой сарай». Мне-то по судьбинушке поближе казарма будет. Я не хотел жить в большой казарме! К черту, индивидуальные нары и крашенные белой краской бордюры! У меня в кармане приличные деньги и однозначное отсутствие вкуса в голове. Как и маломальских знаний в архитектуре.

Что делать? Обратиться к профессионалам.

Вот тут я влип как кур во щи. В очередной раз убедился, что ученье — свет, а неученье — как секс с незнакомкой: сперва приятно, потом разгребаешь последствия. Один поиск архитектурных бюро — мытарства, каких врагу не пожелаешь. Дальше — больше. Не знаю, где учили этих вундеркиндов от чертёжной доски, но одно они в своих колледжах (или не знаю, где таких фокстерьеров для охоты на лохов натаскивали?) выучили твердо. Разводу клиента на бабки путем выноса мозга с помощью специальных терминов.

Я, когда десяток усвоил, сразу себя зауважал. А что? Сидишь в теплой компании дельцов и так, между делом, прокинешь: «вы не находите, джентльмены, что у мистера N антаблемент косоват?» Если сразу в глаз не дадут, значит, в культурное общество попал. А если потом правильно среагируешь на заумь, вроде, «дорические капители нынче не в моде», точно сойдешь за всезнайку. Что-что, а пыль в глаза пустить в Америке любят.

В общем, когда я продрался сквозь дебри классических греческих колонн, расписанных в умных книжках до последней завитушки, наступил момент выбора. Один шибко умный не то профессор, не то шарлатан, на которого я положил глаз, вопреки подозрительному имени Эбинезер, клятвенно божился, что знает всех и вся в мире архитектуры. Прицепился как репей:

— Вам, сэр, сперва стоит определиться со стилем, который вам по сердцу. А уж потом подберем вам нужную школу — чикагскую, калифорнийскую, нью-йоркскую…

Совет был дельным. Наскоро обмозговав варианты, понял одно: с идеальным домом не прокатит формула «вам шашечки или ехать». Я же не новый русский, чтобы удивить весь мир кирпичным уродцем. Мне нужно такое, чтобы ух! В смысле, и удобно, и чтоб душа пела, и чтоб соседи потом не сказали: «этот господин — нувориш и нам не компания»! Я это выражение от архитекторов услышал и принял на вооружение. А как иначе? Соседи у меня ожидались непростые, хотя еще сами об этом не подозревали. Я купил под дом приличных размеров участок в Голливуде с шикарным видом на будущий Беверли-хилз за смехотворные, по моему мнению, деньги. И еще несколько, повыше — под будущую киностудию для Изи (но об этом пока тссс).

Поехал смотреть варианты вместе с профом и еще парочкой его то ли учеников, то ли младших партнеров, стоя рядом с которыми хотелось не отпускать руки с рукояти моего Боуи. Я и так весь на нервах: поездка ожидалась непростой. Выбор стиля — это вам не хухры-мухры!

— Викторианский Истлейк! — торжественно объявил проф, указав на красочный «пряник» в бело-розовых тонах с кокетливой башней.

Меня чуть не вывернуло наизнанку от вычурности сего творения, наряженного в деревянную резьбу.

— Понял! — тут же отреагировал гуру от архитектуры. — Судя по всему, Шато-де-ла-Вилль тоже не подходит?

— Это что? — еле выдавил из себя.

— Вы же из Нью-Йорка приехали? Пятая авеню. Дворец Вандербильдта.

— Только не это!

— Хорошо! Снизим планку. Большие белые колониальные колонны? — я замотал головой. — Фархверк? — я скривился, ибо, спасибо моим немцам, уже знал, о чем речь. — Галечный дом?

— Из морской гальки? Или отделка речным камнем? — рискнул блеснуть знаниями. — Видел такой в Сан-Каролине, The Saugos Cafe. Не мое!

Проф взлохматил чахлую гриву. Один из «учеников» решился на подсказку:

— Может, пуэбло?

Эбинезер (Господи, как же мне не хотелось его так называть!) заумно изрек:

— Мы пойдем другим путем! Скажите, уважаемый мистер Найнс, отчего вы выбрали ковбойскую шляпу? Вам близка эстетика прерий?

«Черт его знает, что он имеет в виду? — всполошился я. — Перегон скота, охота на бизонов, перестрелки с индейцами? Эти их дурацкие стремена? Или подшитые кожей широкие штанины, в которых запросто можно не то что паспорт — браунинг можно потерять? Или он мне фигвам хочет построить?»

— В каком смысле интересуетесь? — решил осторожно уточнить.

— Лучше покажу. Ехать недалеко, в Пасадену.

— Погнали!

Меня привезли к дому Игрока (или просто фамилия владельца была Гэмбл?). Что сказать? Мне понравилось. Как выразился проф, автор проекта отказался от всяких искусственных финтифлюшек и предоставил природе украшать дом так, как она украшает скалы. Сочетание дерева и камня, нависающих низкоскатных крыш, похожих на грузинские кепки торговцев гвоздиками, обилие зелени. Неплохо, неплохо! Но не хватает изюминки.

— Это и есть творчески переработанный стиль прерий, — удивил меня Эбинезер. — С добавлением японских элементов. Райт из Чикаго — гений!

— В принципе, мне направление нравится, — признался я. — Но с оговорками. Гонтовые крыши — мимо. Только черепица. Никакого дерева — только камень или декоративный кирпич. И хотелось бы нечто вроде внутреннего дворика — с фонтаном, мраморной плиткой и рядами апельсиновых деревьев, бугенвиллией и розами.

— Я же говорил: пуэбло! — вновь вмешался «ученик». — Ему нужен патио!

— Эклектика! — возразил проф. — Ранчо в неоиспанском стиле.

— Эээ… — вмешался я. — Зачем ранчо?

От меня отмахнулись как от надоедливого москита. «Ученики» оказались борзыми и в споре с Эбинезером не стеснялись ни в выражениях, ни в хватании за грудки.

— Эй-эй! Горячие архи! — растащил я спорщиков, когда осознал, что мое терпение на исходе. Откуда только у этих интеллектуалов берется кретинская привычка нести всякую чушь разной степени благоглупости? — В споре рождается истина, а не синяки! Быть может, послушаем мои мысли про то, что мне нужно?

— Вот! — заголосил проф, спугнув охранников дома, устремившихся было к нам проверить, что за чудики устроили потасовку у ворот приличного дома. — Как верно заметил Салливан, «форма следует функции».[1]

Я изложил свою концепцию «функции».

— Будет непросто! — тут же пришли к согласию непризнанные гении, мечтавшие за мои деньги забраться на свой арх-Олимп.

— Главное, чтобы вышло крепко! — сразу предупредил я, памятуя о лос-анджелесских землетрясениях в будущем и о недавней трагедии Сан-Франциско.

— Что-что, а строить на века — это наш конек! — уверили меня творцы будущих ревущих 20-х, чью творческую карьеру наверняка помножит на ноль Великая депрессия, а веру в силу бетона и стали — силы природы.

Отчего-то терзали меня неясные подозрения, что зодчие, на которых пал мой выбор, несколько увлеклись. Пусть тешатся, лишь бы трещины не пошли по стенам через год. И подвал не затопило, а дом не дал усадки.

«И попрошу, — решил я, — чтобы чикагцы провели экспертизу проекта. Все по-взрослому! Хорошо, что нет у меня домашней пилы с вопросом „куда деньги дел?“. Для себя, любимого, строю. И для парней».

… Для братьев Блюм, по моей задумке, предполагалось возвести не только совместный со мной дом, но и парочку иных зданий. Автосалон на выезде из Лос-Анджелеса на границе с округом Ориндж и большой кинопавильон в самом Голливуде, который должен был заложить основу для будущей супер-пупер киностудии от «Найнс энд Блюм бразерс индастри». Такие были планы. Казалось, более чем реальные. На нефтевышках удалось сбросить текучку на техасцев из «Святого сахара», контролируемых Зигги. Джим Гиббсон и Стив Перри оказались отличными ребятами, и наше бизнес-партнерство крепло день ото дня. Пришла пора двигаться дальше.

«Как там говорят биржевики? Диверсици… Ну, кто придумал такое заумное слово? Попадись мне в руки, оторвал бы ноги! — заглянул в блокнотик, который специально завел на такой случай, и прочел почти по слогам — Дивер-сифи-цироваться. Нет, чтобы по-простому: разложить яйца по разным корзинам? Мне — нефтянку более широкого профиля, чем сейчас, Осе — автосалон, Изе — кинопроизводство».

С Джо было проще. Он влюбился в тачки, в запах машинного масла, в ветер, треплющий волосы, когда втопишь педаль газа до упора, в гаечный ключ, если нужно что-то подшаманить в авто, и, конечно, в возможность прокатить с форсом девчонок.

С Изей была проблема. Увы, пока у него не проснулись нужные гены, хотя моя память услужливо мне подсказывала: именно у русских евреев обнаружилась особая склонность к американскому кинопроизводству. Айзек продюсерства пока не понял, несмотря на мои намеки. Мечтал об ином. О том, чтобы блистать на экране. Смело в бой под дуговые угольные лампы, опасные для глаз, не пасуя перед любыми трудностями. Даже перед издевательствами над рожей, которую пачкали перед съемками диким разноцветным гримом. Я имел неосторожность затащить его в павильон на Алессандро-авеню, где снимали нечто вроде «Кармен». Сам-то туда отправился, чтобы навести мосты с киношниками и поглазеть на технологию съемок. А Айзек…

Говорят, так бывает: подойдет ребёнок к витрине магазина игрушек, замрет на мгновение — все! Песенка родителей спета! Как боевой ревун, постепенно набирающий громкость благодаря твердой руке дежурного по роте, так и мелкий спиногрыз будет усиливать свое «Хочу! Хочу! Хочу!», пока не добьётся своего. Вот и Изя нам с Осей всю плешь проел — вынь да положь ему кинороль.

«Положил», куда деваться. Даже денег давать не пришлось. Снимаемые сейчас короткометражки имели столь мизерный бюджет, сколь же нетребовательных режиссеров. Айзика засунули в кадр в роли актера второго планы, можно сказать, за тарелку супа. Я угостил обедом прыткого парня из Чикаго, Уильяма Селига, отвечавшего за создание фильма и всем представлявшегося полковником, хотя, по слухам, раньше занимался мебелью.

Кино слепили по-быстрому и выкатили на широкий экран в узких залах электрических театров ЭлЭй. Когда нам довелось лицезреть нашего друга на экране, не смогли удержаться от хохота, хотя смотрели совсем не комедию.

— Ося, почему ты похож на мулата? — все спрашивали мы по дороге из «Никельодеона», где, потратив по пять центов с человека, смогли оценить результат.

Будущая кинозвезда злился, ругался и пытался нам втолковать особенности ортохроматической пленки, на которую повсеместно снималось кино:

— Если не накладывать на лицо зеленые и желтые тона разной насыщенности, на пленке естественные розовые и красные оттенки становятся черными.

— А тебе почему не наложили?

— Грим очень дорог, — неохотно буркнул Изя. — Его делают только актерам первого плана.

— А почему вы, массовка, толпились как на базаре и мешали друг другу в кадре?

— Во-первых, я участвовал не в массовке, — возмутился Айзик, падая в кресло в нашем бунгало. — Во-вторых, мистер Селиг ничего нам не объяснял. Просто сказал: «стойте сзади». Тут все принялись махать руками, пытаясь привлечь к себе внимание. Тогда Селиг как заорет: «всем замереть!» Мы замерли, кто где был. Камера пожужжала, и нам сказали: «все свободны».

— Не съемки, а балаган. Неужели тебе понравилось?

— О!

Я задумчиво оглядел Изю с ног до головы. Чем бы ему помочь? Внезапно меня озарило. Сценический образ — вот что ему нужно!

— Ну-ка, актер погорелого театра, встань и надень мой костюм с пиджаком.

— Он же мне велик!

— Не спорь! Делай, что тебе говорят. И еще мой котелок найди и нацепи.

Айзек, путаясь в длинных брючинах, нарядился. Водрузил на голову шляпу.

— Теперь мои выносливые ботинки!

— Ты издеваешься? — взвился Изя. — У тебя нога на два размера больше моей.

— Надевай!

— Зачем?

— Братка! — подключился Ося. — Босс что-то задумал.

— По-моему, он задумал надо мной еще раз посмеяться.

Надел. Выжидающе уставился на меня.

— Ну⁈

— Тросточку возьми. А теперь попробуй пройтись вразвалочку, крутя ее в руках.

Изя понимающе кивнул — до него в конце концов дошло, что я пытаюсь подобрать ему амплуа. Так и выразился, прежде чем принялся вышагивать из угла в угол по диагонали комнаты, то и дело меняя по моей команде походку. Выписывающая петли тросточка грозила и нашим головам, и напольным светильникам.

— Не то, не то, — бормотал я себе под нос, но Изя слышал. Щеки его розовели.

— Может, без тросточки? — заикнулся он. — Или без котелка?

— Все нужно!

На мой печальный вздох последовала ожидаемая реакция:

— Я, вообще-то, школу актерского мастерства посещал! Если такой умный, сам покажи.

Ося попытался вступиться за друга:

— Правда, Босс, объясни, чего ты добиваешься?

Как объяснить? Сказать, что образ маленького человечка в котелке, костюме с чужого плеча и тросточкой завоюет весь мир?

«Ой, а усы-то я забыл! Углем нарисовать? Нет, не поможет. Ларчик открывается элементарно — нужен Чарли Чаплин, а не Изя».

Он все понял по моему помрачневшему лицу — образ не удался, фанфары не взревели, аплодисменты откладываются на неопределенный срок.

— Раздевайся! — устало подвел я итог смотринам.

Следовало отдать Изе должное, он принял приговор, не меняясь в лице. Надежда в его глазах хоть и потускнела, но еще жила. Не сбежала, как последняя фишка из кармана азартного игрока. Ибо осталась вера. В меня, в Босса, который решает все вопросы.

«Придется пошевелить извилинами, — пообещал я себе и Айзику. — Но попозже. Сперва с домом закончу».

… Коли так вышло, что строительство киностудии временно откладывалось, ограничился покупкой под нее земельного участка в Голливуде. За 25 акров (10 гектаров) с меня взяли 36000 долларов. Деньги немалые — тот же Хантингтон в Сан-Марино заплатил всего 400 долларов за акр. Но я знал, что они окупятся с лихвой и довольно быстро. Процесс уже пошел. Мой знакомый Селиг активно приглядывался к месту, а узнав, что я уже покупаю, взял да приобрел себе разрушенное ранчо, от которого осталось несколько сараев. На нас обоих смотрели как на буйнопомешанных. Транспортная доступность Голливуда оставляла желать лучшего. Да, была узкоколейка и трамвайчик. Вот только дорога на нем занимала до Лос-Анджелес-Сити почти два часа. И что? У меня вообще-то Роллс-Ройс есть, а Ося активно осваивал езду на не менее шикарном Packard в кузове Landaulet (подарил ему на Рождество).[2] А те, кто рассуждал «захочешь покурить — убей на дорогу полдня из-за паршивой сигары, это ж никаких сил не хватит», пусть идут лесом.

Четвертую часть всей моей земельной империи занимал склон холма, красиво спускавшийся в лимонную рощу. Вот на нем-то я и решил возводить себе дом — не на унылой плоскости, а с несколькими каскадами сада, с лестницей, упирающейся в бассейн.

Когда я о нем заикнулся, меня посчитали уже не идиотом, но сумасшедшим. Муниципалитет испытывал хроническую проблему с водой. Ее просто-напросто не хватало. Кому нужен бассейн, если нет воды?

— Вы полагаете, что властям Лос-Анджелеса удастся провести воду в город, а Голливуд решит присоединиться? — пытал меня при встрече Эбинезер. — Все очень сложно, насколько я мог слышать. Есть лишь одно место, откуда можно зацепиться акведуком — река Оуэнс. Но жители ее долины против…

А мне-то почем знать, откуда в будущем взялась вода в Голливуде? Только помню, что все крутые виллы на окрестных холмах непременно будут с бассейнами. А значит, воду рано или поздно сюда проведут. И зачем мне терпеть стройку в доме, который уже успею обжить? И как же быть без бассейна, раз я такой весь из себя процветающий капиталист в ковбойской шляпе?

«Бассейн — это вещь! Правда, мне еще братьев Блюм учить плаванию, чтоб не потонули».

— Бассейн, лестница к нему и фонтан в патио — без этого никак!

— Мистер Найнс! Не могу не предупредить: пока Голливуд, как и весь Лос-Анджелес, не решит вопрос с большой водой, даже ваш фонтан, не говоря уже про бассейн, останется сухим. Систему фильтрации еще не изобрели. Вода в замкнутой системе очень быстро зацветет…

— Плевать!

— Желание клиента — для нас закон, и мы выполнили все, как вы заказывали. Даже подготовили макет, чтобы вы смогли все увидеть вживую.

«Ученики», неожиданно превратившиеся во вполне благопристойных сотрудников архбюро, торжественно сняли большой бумажный колпак и открыли моему взору дом моей мечты.

Вау!

А ведь неплохо. Я бы даже сказал: бомба! Все, как заказывал. Большой двухэтажный дом для братьев Блюм с общей зоной для совместных посиделок на первом и с личным пространством для каждого в правом и левом крыле — на втором. Это сейчас они станут бузить и восклицать: «зачем нам столько комнат⁈» Но жизнь не стоит на месте. Обзаведутся половинками, детишки пойдут…

«Чур, меня, чур! Нам только детсада не хватало».

Но и этот случай я предусмотрел. Для меня был предусмотрен отдельный дом, соединенный со вторым открытой галереей на уровне второго этажа. Не такой просторный, с меньшим числом комнат, чем у братьев, но зато с оружейкой и большим кинозалом на первом этаже! Выглядело мое жилище как блокгауз. С узкими окнами, всего с одним входом со стороны сада, на который глядел балкон моей спальни — единственное уязвимое место обороны.

— Вы будто защищаться от индейцев собрались, — сетовал проф, покорно реализовав мои хотелки.

— Кто знает, как может сложиться ситуация? — пожал я плечами. — Я следую четкому британскому правило: мой дом — моя крепость!

— Вообще-то, это выражение следует понимать иносказательно. А вы еще и забор двухметровый заказали перед Сансет-стрип.

— Все хорошо, проф! Мне нравится ваш проект. Когда приступим?

— Изыскательские работы мы выполнили еще на стадии проектирования. Осталось выбрать подрядчика. И приступить к созданию эскизов интерьеров.

Я застонал в голос. Когда на все найти время? Как разорваться на пятерку маленьких Васей, которые смогли бы одновременно тянуть все направления? Особенно, связанное с кинопроизводством. Раз уж я взялся возводить дом в Голливуде, накупил земли под будущие киностудии, мне сам Бог велел освоиться в этом бизнесе. Раз надежда на Изю пока скорее мертва, чем жива, придется все самому.

А еще автосалон — не шоу, а торговая точка, фордовское агентство. Пришло время поплотнее заняться продвижением марки «Форд» в Лос-Анджелесе. Из Детройта уже пишут: «вы, мистер Найнс, парень не промах, но ждем от вас новых свершений».

— Проф! Когда будет готово мое здание под автосалон?

— Осталось недолго, мистер Найнс. Работы идут полным ходом. Мистер Блюм в курсе.

— И все же? Когда ленточку перережем?

— Полтора-два месяца, сэр.

Фух! Нужно срочно переключаться на демонстрационную модель «Т». Не открывать же лучшее агентство Форда во всех Штатах показом обычной «Жестяной Лиззи»? Коль я пообещал мистеру Генри нечто выдающееся, так тому и быть. Научим хроноаборигенов глубокому тюнингу!

И когда только я найду время заняться кино, ума не приложу.

[1] Л. Салливан — знаменитый теоретик чикагской архитектурной школы начала XX века. Ф. Л. Райт — выдающийся архитектор того же времени, дом Гэмбла в Пасадене — его творение.

[2] Популярный в начале XX века кузов ландоле: водителя и переднего пассажира отделяла перегородка от задних, защищенных откидным верхом. Переднее сидение могло быть открытым или полностью закрытым от непогоды, как в случае с Packard 1900.

Глава 9

Кино и тачки

Как часто мы оцениваем то, что постоянно мелькает перед нашими глазами, совсем не так, как оно того заслуживает. Бывает, серьезно недооцениваем. Бывает, наоборот. Сколько раз в прошлой жизни я видел тот же «Форд Т» в кино! Гангстеры, чекисты — кто только на нем не мелькал в кадре исторического фильма. И почему-то само собой возникало чувство, что столь популярная машина должна быть хороша, раз ее выбрали миллионы.

Первые подозрения, что я крупно ошибался, возникло еще в Детройте, когда я полазил-пощупал-понюхал прототип. С той поры прошло полтора года, и первая серийная машина выехала за пределы завода. Еще через полгода до меня добрались заранее предзаказанные мной экземпляры. Тогда-то и настигло меня озарение, что просто не будет.

Я пошел ва-банк: чуть ли не первым из имеющих дилерский контракт принялся слать и слать деньги в Детройт. Еще не видев и не сидев за рулем того автомобиля, в который превратился прототип. Даже не имея как такового автосалона, который еще предстояло построить. Была уже куплена площадка, получено разрешение на строительство. Рабочие только приступили к возведению фундамента. Я же устроился в самом настоящем сарае, оставшемся от прежнего владельца, развесил рекламные щиты на всех выездах из Лос-Анджелеса и стал собирать заказы и предоплаты.

Форд сперва обозвал меня идиотом, но очень быстро переменил свою точку зрения, когда от меня потекли денежки. Идея открыть агентство не в центре города, а на окраине показалась ему слишком революционной. Но он не мог не признать, что в этом что-то есть, когда счет моих заказов перевалил за полтысячи. Я видел то, что скрывалось от его глаз за дальностью расстояния — поток колясок, устремлявшихся каждый выходной на пляжи Лонг-Бич. Эти экипажи непрерывным потоком вливались в округ Ориндж, а вечером возвращались обратно — и все мимо моего сарая, облепленного рекламой. Я рассчитывал пересадить каждого ездока с козел за руль.

Признаться, риск был велик, и его пришлось бы закрывать собственными свободными деньгами, которых становилось все меньше и меньше. Вот-вот мог наступить момент, когда мне пришлось бы продать свой НЗ в виде акций, нагло уворованных у биржевых спекулянтов Нью-Йоркской Фондовой. Этого делать категорически не хотелось, ведь за 1908-й индекс Доу Джонса вырос на рекордные 46,64% и останавливаться не спешил. Богатеть, пальцем о палец не ударив — это так приятно!

Продавать не понадобилось. Вместо того, чтобы расстаться с акциями, получил невероятно важный урок как торговец: скидка продает! Нет, лично я сейлов не устраивал. За меня все сделал Генри Форд. Достаточно было объявить цену на будущую машину, как клиент повалил. 850 долларов за будущую модель «Т». Цена немалая, годовая зарплата рабочего. Но посильная для компетентного бухгалтера, получавшего 2000 долларов в год. Или для ветеринара (1500–4000), или для инженера-механика (5000). Уже тот факт, что у ближайших конкурентов машина стоила на 30% дороже, запустил магию продаж дырки от бублика. Никого не смущало, что я сижу в сарае. Достаточно показать клиенту агентский контракт и ткнуть пальцев в начавшуюся стройку — и все, заказчик спекся. «Куда деньги сдавать? В бидон из-под молока? О’кей, сэр. Буду ждать машину, сэр. Премного вам благодарен, сэр». Фантастика!

Конечно, пришлось покрутиться. Одному прямо намекнуть, что предложение весьма и весьма ограничено, другому — пообещать подарить запаску, третьему — пойти на встречу и взять у него символический авансец, а не половину стоимости авто. Так или иначе, я вырвался в лидеры среди фордовских агентств по количеству принятых заказов.

Сперва радовался. Потом заочковал — вместо рекордной прибыли дилера мне грозило наибольшее среди агентов количество тумаков. В сентябре 1908-го за ворота завода на Пикетт-авеню выкатилась первая машина. Но вместо того, чтобы ехать в Калифорнию, она отправилась за океан, на международный салон. Затем пришла очередь тех, кто заказывал машины прямо на заводе. Ладно, еще подождем. На Рождество прибыл подарочек от мистера Форда. Тут мне окончательно поплохело.

Опасаясь, что заждавшиеся клиенты меня разорвут из-за одной единственной машины, я не решился ее выставить как демонстрационный образец. Тайно утащил ее в Голливуд, чтобы наконец-то понять, чем я, собственно, буду торговать. Вот там-то меня и ждали открытия, подарившие мне первые седые волосы.

Вернее сказать, открытия посыпались на меня еще до того, как мы спрятали машину на голливудских холмах. Вместе с авто прибыл механик, он же инструктор по вождению, он же будущий главный ремонтник. Дело происходило глубокой калифорнийской ночью, которая должна была помочь нам, избежав лишних глаз, добраться до нужного места.

— Дурная затея, сэр, ехать по темноте. Фары ни хрена не светят, чтоб вы знали.

Я окрестил инструктора Роклина из Детройта Сырным Рокки. На боксера Рокки Бальбоа он не тянул. Скорее был похож своей комплекцией и большими рыжими усами на Рокфора, дружка Чипа и Дейла. Такой же добродушный увалень, он меня напряг не по-детски.

Посмотрел на фары. Ацетиленовые, а не электрические, запитанные от газового генератора на левой подножке. Рокки зажег их вручную. Света от них и вправду с гулькин-пулькин — метров до десяти, да и то еле-еле. Зажав открытый всем ветрам «фордец» между Роллс-Ройсом и Паккардом, как мелкого Ваньку-дурака между статными братьями, тронулись, помолясь, в сторону Голливуда под грохот из прямоточного глушителя жестяного гостя из Детройта.

На крутом подъеме «форд» заглох.

— Что случилось, Рокки?

— Нормально все! — успокоил нас Роклин. — Помогите мне развернуться. Задом взберусь в горку.

Я схватился за голову. Это что за прогрессивный способ преодоления препятствий⁈ Оказалось, что бензин поступал в мотор самотеком. По прямой или под горку все отлично, но вот при движении вверх тут же вылезла проблема.

С грехом пополам добрались до места. Закатили «форд» в заранее подготовленный сарай. Зажгли многочисленные керосиновые лампы. Сырный Рокки вывалил на пол гору гаечный ключей.

— Разбирайте. Будем знакомиться с «Лиззи». Заодно проверим все стяжки.

Познакомились. Протянули все гайки. Седых волос у меня прибавилось.

Во-первых, Рокки меня огорошил сногсшибательным заявлением. Та машина, которая до нас добралась, и то, что мы будем в скором времени продавать — это разные авто. Представленный экземпляр имел две педали плюс два рычага слева от водителя, а будут три плюс один. То есть, система управления газом, переключения скоростей и торможения получит принципиальные отличия. Придется переучиваться управлению (впрочем, это скорее плюс — меньше будет ругани с клиентами, которым достанется продвинутый образец). Еще новость: нас ждала машина с более широкой базой. В Детройте решили, что для южных штатов с его бездорожьем больше подходит увеличенная колея — 60 дюймов вместо стандартных 56. Прав Форд или не прав, я не брался судить.

Во-вторых, отделка и комплектация. Еще на станции я не мог не заметить отсутствия передних дверей и лобового стекла. Оказалось, что двери пока не предусмотрены, а стекло — это дополнительная опция. И такие, казалось, неотъемлемые атрибуты любого авто, как спидометр и брезентовый верх для кузова «туринг» (Рокки объявил, что из разработанных шести вариантов кузова рассчитывать пока нужно лишь на два — на Touring и Landaulet). Обивка сидений из толстой натуральной кожи черного цвета особой «бриллиантовой» выделки выглядела дешмански. В общем, экономический вариант, как ни крути.

— Клиенты не ропщут, — успокоил нас Сырный. — Главное, чтобы ехала.

— И как? Едет?

— Ну, мы же добрались до места, — «со скрипом и задом наперед», так и хотелось мне добавить. — Вы не смотрите, джентльмены, на внешний вид. Скажу вам по секрету, как нашим лучшим дилерам: машина только кажется пародией на авто. Она реально создана по новейшим технологиям. Облегченное шасси с использованием ванадиевого легирования позволила снизить вес до 1100 фунтов и добиться для машины впечатляющей скорости более сорока миль в час. Руль имеет планетарный усилитель. Двухскоростная планетарная коробка передач не имеет аналогов и дарит немало возможностей. Да, на ходу «форд Т» дребезжит и лязгает, но…! Поперечные рессоры и мосты с приличным ходом подвески делают машину практически неубиваемой, а маневренность выше всяческих похвал.

Когда рассвело, решил лично проверить слова инструктора. Ну, что сказать? Я поездил в своей жизни на разном — на БТР по буеракам и под обстрелом, на ушастом «Запорожце» с форсированным движком от «Порше», на ржавом «Жигуле» с прогнившим до сквозных дыр полом, даже на «Пазике» с табуреткой вместо сиденья. Но никогда мне не довелось кататься на канистре с бензином. Непередаваемое ощущение — знать, что сидишь на бензобаке. Отсутствие дверей «удачно» вписывалось в примененную в «тешке» формулу «тормоза для трусов». На скорости выше 15 м/ч лучше не пользоваться трансмиссионным тормозом, чтобы не слететь с дороги. Приходилось хвататься за рычаг, подающий усилие на бронзовые тормозные накладки в барабанах на задних колесах, и тянуть изо всех сил. А для аварийной остановки следовало нажать одновременно на обе педали и потянуть рычаг трансмиссионного тормоза назад до упора. «Форду» явно не хватало переднего бампера, ибо любителей «целоваться» с препятствиями появится с избытком.

А еще педали, рычаги и рычажки подачи газа… Ручное выставление угла зажигания… Запуск двигателя с помощью ручки-магнето, грозившей серьезным вывихом пальцев… Чтобы научиться управлять этой тачкой, требовалась изрядная практика и подробнейшее знакомство с инструкцией с последующим запоминанием всех пунктов. Чтобы, к примеру, не перепутать торможение с включением заднего хода — педаль-то одна![1]

Я пребывал в противоречивых чувствах. С одной стороны, приятно продавать роскошные машины. Ходишь по салону этаким гоголем, снисходительно поглядывая на посетителей, среди которых хорошо если один из десяти имеет возможность забрать у меня блестящую лаком, обтянутую первоклассной кожей и отделанную деревом ценных пород красавицу. С другой, как верно кто-то заметил, если хочешь стать миллионером, продавай миллионам. К черту дешевые понты! Едет — значит, Рокки прав, машина найдет своего покупателя в немалом числе. Форд сделал хорошую машину — проверено временем! Значит, будем сеять разумное, а доброе складывать в карман.

Еще раз внимательно осмотрел доставленный мне экземпляр. Не мог не заметить противоречий. Зачем столько бронзы? Плоский радиатор, накладки на деревянном щите моторного отсека, бандажи на деревянных ступицах и спицах колес. На деревянных, Карл! Они, кстати, двух размеров, и, соответственно, водителю придется возить с собой не одну, а две «запаски». И ремонт такого «диска» занимает, как я уже выяснил, целые сутки. Хорошо хоть Данлоп уже изобрёл быстросъемную шину и Гудьир — метод вулканизации камеры. Но прорех хватает — прежде всего, в качестве покрышки. Здесь есть над чем работать, но явно не сейчас.

Если и есть где руку приложить, то, в первую очередь, именно в области резины. Найти химика, запихнуть его в лабораторию при «Священном сахаре», который постепенно переделывается в нефтеперегонный заводик, и искать метод укрепления каучука сажей. А под самый конец добавить, как вишенку на торте, армирование покрышки волокном. И — бац! Мишлен и прочие «Гудиеры» в пролете или стоят ко мне в очередь с протянутой рукой.

Мечты, мечты! А реальность такова, что к открытию дилерского центра ни черта я не успею что-то придумать. Даже смешно сейчас воспоминать мои идеи о литых дисках, спойлерах или форсировании движка. Форд выжал максимум при нынешнем уровне технических возможностей и инженерной мысли. Тюнинг, ёксель-моксель! Мне бы грамотно поставить работу автосервиса — и то получится прорыв!

… Здание автосалона возвели достаточно быстро. Я не стремился подражать образцам, которые видел в Нью-Йорке — торговые залы, больше подходящие для продажи одежды или чего угодно иного, но не автомобилей. Зачем мне нужны резные перила или фонари в стиле ар-деко на точёных столбах? Зачем возводить балконы, на которых толком машину не обойдешь по кругу? Все должно быть просто и универсально, как и продаваемый нами «Форд Т». Бетонные стены, конструктивные голые колонны, большие прозрачные витрины и побольше рекламы на дороге, вплоть до демонстрационного образца, задранного в небеса. Я собирался продавать тачки не толстосумам, которые привыкли к окружающей роскоши, а неудачникам.

Именно так окрестили моих клиентов немногие важные посетители вечеринки в честь открытия.

— Форд придумал машину для неудачников — для тех, кто не может себе позволить что-то престижное, — разглагольствовал некий дядя, поблескивая бриллиантовой заколкой в галстуке и попивая дармовое шампанское. — Вот вы, мистер Найнс, ездите на Роллс-Ройсе. Ваш партнер, Джозеф Блюм — на Паккарде. А «форд»? Это же вуатюретка по отделке — трёхколёсный велосипед.

Велосипед не велосипед, а машины разлетались как горячие пирожки. Только успевали деньги в банк отвозить. И люди просили еще и еще. Врачи, адвокаты, коммивояжеры. Даже фермеры оценили. Мое настроение первого дня знакомства с «фордом Т» выписало резкую кривую и, сменив вектор, устремилось вверх…

Схожую метаморфозу претерпело мое отношение к кинематографу. Как только я разгреб дела с автосалоном, вернулся к идее заняться кинопроизводством. Если сперва я смотрел на него как на нечто уныло-убогое, то, по примеру с «фордом», изменил свою точку зрения.

Глупо предъявлять какие-либо претензии только встающему на ноги кинематографу. Увлеклись вестернами или комедиями затрещин? Так все на потребу публике — иммигрантам, плохо знающим язык. Отсутствует фантазия, сюжеты повторяются от картины к картине? А куда деться, если «Никельодеоны» взывают: дайте еще, дайте больше! На экране все выглядит слишком манерно? Просто ни режиссеры, ни актеры не поняли, что сцена и экран — это далеко ни одно и тоже. Про нечеткую картинку вообще молчу. Качество аппаратуры — даже осветительной — оставляет желать лучшего. Могу многое подсказать — главное не заиграться в всезнающего патриарха.

Отчего ж сейчас не начать, когда входной билет стоит копейки? Причем, копейки, в смысле, центы, в прямом и переносном смысле — в финансовом и творческом. Но, даже имея на руках такой джекпот, как послезнание, вряд ли я добьюсь серьезного результата, не имея таланта. Просто идей мало — нужен кто-то, кто сможет их воплотить. А иначе любые мои предложения в лучшем случае останутся в категории «что-то такое слышали».

Довольно быстро выяснилось, что я выбрал весьма неподходящий момент для старта. В декабре 1908 года была учреждена Кинематографическая патентная компания, в просторечии получившая название «трест Эдисона». Ее задача заключалась в том, чтобы регулировать все области киноиндустрии — от производства до проката. Эдисон производил киноаппараты, защищенные патентом. «Кодак», вступивший с ним в картельный сговор — кинопленку. Негативную, более мелкозернистую, чувствительную и дорогую, и позитивную, на которой печатали прокатные копии. И, по мнению треста, именно пленка выступала товаром, и все были обязаны ему платить, вне зависимости от того, что на ней снято — шедевр или полная ерунда. Качество фильма вообще не принималось в расчет. Чтобы скрутить в бараний рог кинопроизводителей и прокатчиков, Эдисон пользовался всем — и тем, что французская пленка братьев Люмьер не могла конкурировать из-за высочайших таможенных барьеров в САШ, и тем, что мог позволить себе дорогостоящие судебные тяжбы. Его трест даже не брезговал прибегать к незаконным методам, вроде подкупа свидетелей и услуг мафии — к набиравшим силу сицилианским семьям из Маленькой Италии.

— Понимаешь, Баз, — разъяснил мне мой новый приятель Уильям Селиг, тот самый продюсер и режиссёр, который взял Изю в свой фильм, — я боюсь. Сожгут мне оборудование или еще что сотворят. Половину «никельодеонов» под себя подмяли. Как ни упирался, а все же пошел в трест на поклон, пока еще есть возможность купить лицензию.

— Вступил?

— Куда деваться? Я же связан с Чикаго, там мой основной офис. Но многие не хотят ложиться под трест и подумывают о переезде на Западное побережье. И как ты догадался скупить участки в Голливуде? Независимые выстроятся к тебе в очередь с просьбой об аренде. Если ты еще возведешь павильоны…

Мы обедали в кафе Belmont, расположенном в центре на пересечении Пятой и Мэйн-стрит. Мексиканский ресторанчик с «испанским меню» предлагал посетителям энчиладас, карне сека кон арроз и чили релленадос. На фаршированный перец чили я не решился, выбрал себе рис с тонко нарезанным вяленным хрустящим мясом — блюдо, полюбившееся калифорнийцам со времен «золотой лихорадки». Пожара во рту не случилось, и я мог рассуждать здраво.

— Уил, ты знаешь такого парня, Эдвина Портера?

— Это который снял «Большое ограбление поезда»? Талантливый режиссер. Новатор. Он использовал для съемок механический манекен. Не говоря уже о зрелищных трюках и пиротехнических эффектах. Да и потом не стоял на месте. Первым ввел титры в свои фильмы, чтобы зрителю легче следить за сюжетом. Непрерывный монтаж — знаешь, что это такое?

Я покачал головой.

— На меня его картина произвела оглушительное впечатление. Всего 12 минут, но зато каких!

Я не лукавил. Портер запомнился мне даже последним кадром своего фильма — крупным планом стреляющего в зрителей ковбоя-грабителя. А ведь с момента выхода на экран «Большого ограбления» прошло шесть лет. Для той гонки, в которую ввязались кинопродюсеры, огромный срок.

— Проблема Портера в том, что он связался с Эдисоном. Мистер Томас на синема смотрит, как на проделки «культурных папуасов». В итоге, Эдвин так и не смог реализовать весь свой потенциал. А ведь мог бы создать свою школу.

— Сможешь нас познакомить? Если он согласится на встречу, оплачу ему дорогу до Калифорнии и обратно, а также проживание в лучшем отеле ЭлЭй.

— Не проблема. Думаю, он примчится. Кто в здравом уме не захочет прокатиться в Калифорнию на дармовщинку? Но я так и не понял твоего намерения. Неужели ты хочешь включиться в безумие под названием кинопроизводство?

Уил догадался верно. Именно хотел и был готов тратить деньги. С Портером. С непризнанным, а скорее, с нереализовавшим себя гением, о котором, дай Бог, вспомнит в будущем пара десятков кинокритиков. Ну да не беда, неприятность эту мы исправим!

Когда он прибыл ко мне на встречу в ЭлЭй, с трудом нашел время, чтобы не торопясь посидеть и все обсудить. И все же выделил на него насколько дней — Портер оказался заядлым рыбаком и попросил отвезти его в долину Сан-Фернандо. Там, среди речушек, озер с форелевыми фермами и природных источников у подножия холмов, в окружении ветхих хижин переселенцев середины прошлого века пряталась местная достопримечательность — старейший в штате отель «Спортивный дом», Sportsmen’s Lodge. Его только-только выкупил Гарри Чандлер, зять издателя «Лос-Анджелес Таймз» генерала Отиса. Уединенное местечко пользовалось спросом. Здесь любили отдыхать отцы города и просто влиятельные бизнесмены, утомившиеся окучивать на бабки работяг и реднеков. Заводить с ними знакомства в мои планы не входило — подобные типы вызывали у меня изжогу. Но разговор с Портером стоил того, чтобы потерпеть.

Ловля ручьевой форели требовала опыта, которого у меня не было, и тишины, которую мне так и тянуло нарушить важной беседой. Чтобы не испортить с Портером отношений, сидел на бережке и медитировал, пока он забрасывал и забрасывал снасть. Пухлощекий усач Эдвин никак не мог угомониться. Таскал рыбок с характерным мраморным окрасом одну за другой и… отпускал. Зачем нужна такая рыбалка? Как можно отпустить добычу? Странные люди, эти спортсмены-рыбаки, не мог не прийти я к логичному выводу.

К серьезному разговору приступили ближе к вечеру. Привели себя в порядок в выделенном нам бунгало, стилизованном под рыбацкую хижину, переоделись к обеду и отправились в основной корпус. Дождавшись коктейлей, обменялись дежурными фразами.

— Эдвин, как вам работается у Эдисона? — приступил я к осаде.

— Странно, что вы спросили. До вас дошли слухи, что я собрался от него уходить?

— Куда, если не секрет?

— Планирую покончить с эксплуатацией моего имени ради дешевого производства. К черту фильмы. Займусь симплексными кинопроекторами. Почему вы спрашиваете? Готовы поучаствовать в бизнесе? Мне кажется, весьма интересное направление. Я уже занимался тонировкой кадров. Но хочу замахнуться на большее.

— Нет, Эдвин. Техническая сфера меня мало интересует. Творчество — вот, что не дает мне покоя.

— Вы любитель? Хотите поиграть в съёмки шедевра?

— Нет. Планирую профинансировать и спродюсировать полнометражный фильм.

— Полный — это насколько?

— Часа полтора-два.

— Вы серьезно? Австралийцы попытались не так давно. Неважный, на мой взгляд, результат.[2]

— Не берусь судить о причинах их неудачи. Но думаю, у них просто не было Эдвина Портера.

Режиссер смущенно закашлялся и отпросился «помыть руки».

Пока его ждал, рассматривал собравшихся в зале «спортсменов». Одна компания за столиком у стены, завешанной муляжами рыбацких трофеев, привлекла мое внимание. Уж больно надменные типы там сидели. «Мы хозяева жизни», — говорил каждый их жест, каждое небрежно брошенное слово. Среди этих псевдочемпионов блесны и лески выделялся один, самый старший. Дед лет семидесяти с представительными манерами бывшего военного. Он зацепил краем глаза мой пристальный взгляд и возмущенно ответил своим.

Нашу игру в гляделки прервал вернувшийся Портер.

Не успел он усесться, как к нашему столу подлетел тот самый дед. И весь его вид, включая воинственно топорщащиеся седые усы, неумолимо свидетельствовал: сейчас будет скандал.

— Что ты тут позабыл, чечако⁈ — завопил бодрый широкоплечий старик. — Что вынюхиваешь? Детектив? Кто тебя нанял?

— Прошу прощения, вы не представились…

— Гаррисон Грей Отис. Бригадный генерал в отставке.

— А, главная акула пера в местном болоте? Генерал, вы много видели шпиков, разъезжающих на «Серебряном Призраке»?

— Кто ты?

— Базиль Найнс, бизнесмен, нефтедобытчик и инвестор.

— Прощелыга ты, Найнс! Я о тебе наслышан. Прибыл сюда, чтобы лезть в чужие дела? Проваливай!

— Дедуля, ты форелевую уху ел? — спросил я по-русски и попытался на английском передать несложную игру слов.

— Мерзавец! Вон отсюда! — брызгая слюной, насиловал свой когда-то командирский голос наливающийся опасной для его возраста краснотой генерал. Густая пунцовость особенно резко выделялась на фоне его белых усов и неряшливой бородки, похожей на клок травы под нижней губой.

«Как бы удар не хватил генерала! Знаю этот типаж. Хоть в отставке, но по-прежнему считает всех своими подчиненными, обязанными подпрыгивать по первому его слову».

— Папаша! Хватит портить людям вечер. Мы заплатили деньги и получим свое, хочешь ты того или нет.

— Гарри вернет вам все до копейки. Убирайтесь!

Съежившийся Портер оказался из породы людей, которых может напугать свет газового рожка.

— Давайте, мистер Базиль, вернемся в наше бунгало.

Усилием воли подавил вспыхнувшую злость, окинул генерала презрительным взглядом. Выпрямил спину, как на плацу, и, громко печатая шаг, вышел из зала вслед за плетущимся режиссером.

— Позер! — раздалось мне в спину.

«Чего прицепился ко мне этой ублюдочный старикашка?» — недоумевал я всю дорогу.

— Вернемся к нашему разговору, мистер Портер, — начал я, когда мы уселись на скамейке у бунгало и Эдвин немного успокоился.

— Я надеюсь, вы не шутили, Базиль?

— Какие уж тут шутки? У меня есть деньги. Есть площадка в Голливуде, на которой я готов быстро построить нам съемочный павильон. Есть команда людей, на многое способная.

— А как же трест Эдисона? Вы купили лицензию?

— К черту Кинематографическую патентную компанию. Здесь, в Калифорнии, им ловить нечего. Я не сказал вам главного, Эд. У меня есть идея шикарного сценария. Даже придумал название. «Великое ограбление банка».

— Не могу не найти ассоциации с моим старым фильмом, — усмехнулся режиссёр.

— Вы верно все уловили, приятель. Но не суть. Только представьте… Пустыня. Из песка под палящим солнцем торчит голова. Это человек, которого решили казнить его враги таким страшным способом. Кадр меняется. К нему ползет змея…

— Браво, Баз. Вы неплохо подготовились. Именно я ввел понятие кадра вместо сцены. Но прошу вас, продолжайте. Мне уже жутко интересно.

[1] Сложность управлением «фордом Т» считалась настолько высокой, что в будущем для езды на нем в ряде штатов требовалось сдать отдельный экзамен. Между тем, нельзя не признать: система получилась стройной и при обретении должных навыков водитель мог ездить не напрягаясь (если не в горку). Вплоть до того, что на второй скорости включался своеобразный режим автопилота.

[2] Имеется в виду австралийский 70-минутный фильм «Подлинная история банды Келли» 1906 г.

Глава 10

Фильм, фильм, фильм!

— И его закапывают в песок! По шею!!!

Портер после «моей» сценарной идеи, которую я выкрикнул словно ребенок, указывающий на пролетающий в небе самолет, даже чуть отшатнулся. Стал смотреть на меня с удивлением. Вздохнул. Что сказать? Довел я его за эти недели, пока мы работали над сценарием.

— Что? — спросил я Портера, хотя примерно представлял, о чем он сейчас думает.

— Знаешь, Баз… — Эдвин искал слова. — Ты только не обижайся.

— Какие могут быть обиды? — я легко улыбнулся. — Без обид. Выкладывай.

— Может, я и знаю тебя совсем недолго… — Портер продолжал дипломатический вариант беседы. — И, может, я ошибаюсь… Но нет! — наконец, скинул «приличия». — Нет! Я хорошо разбираюсь в людях! Очень хорошо!

— И что тебе говорит «разборка» меня?

— Что ты, конечно, не прожектер. Хорошо и грамотно ведешь дела. Но я и представить не мог, что у тебя так развито воображение.Литературное, скажем так. Или сценарное, если тебе угодно. Наоборот. Я был уверен, что ты — сухарь! Но — каюсь. Ты столько всего накидал за эти дни… Столько, что поневоле мне хочется спросить: может, ты не тем делом занимаешься? Может тебе нужно начать писать? Только системности тебе не хватает, вот что я тебе скажу.

В общем, закономерный вывод, с известной долей подколки, а не лести! Иного и быть не могло. Нет на самом деле у меня никакого литературного или сценарного воображения. Увы, дурак дураком. Неуч. И книг не читал, и кино особо не жаловал в своем времени. Если пиф-паф какой-нибудь — смотрел, конечно. Все прочее — побоку. Хотя как раз моя учительница литературы пыталась всеми силами нас, урюпинских долбоклюев, приучить к прекрасному. И к книгам, и к фильмам. До сих пор помню, как горели у нее глаза, когда она всех повела на «Сталкер»!

— «Сталкер»! «Сталкер!» — с придыханием повторяла она название фильма. — Шедевр Тарковского! И, не скрою, — тут даже чуть покраснела, — мой любимый фильм этого гения!

Ну, пошли. Я и двое моих дружков чуть задержались. Понимая, что нас ждет, накачались пивом. Вошли минут через двадцать после начала.

— Ну, чего тут? — спросил я одноклассника, который с тоской смотрел на экран.

— Да х… их разберет! — ответил он мне в сердцах. — Уже полчаса ходят, гайки кидают!

Вот и все мои познания в великом искусстве! Пиф-паф! И только!

Но с Портером я разошелся! Было куда разойтись! Ведь, не «Сталкера» собирались снимать, а единственный более-менее знакомый мне жанр. Ну я в раж и вошел. Стал сыпать «идеями» из всех «Смертельных оружий» и иже с ними! В общем — бил из всех пушек. Эдвин только и успевал записывать, удивляясь и часто отшатываясь. Прими он все предложения, конечно, получился бы невиданный и, скорее всего, несъедобный винегрет. Но он фильтровал базар-вокзал, что я устроил. В начале «мои» некоторые идеи отбрасывал мягко, стараясь не обидеть. Потом уже не церемонился. Я же никак не мог угомониться! Наша беседа превратилась в словесный пинг-понг.

— В пропасть!

— Нет!

— Из-под брюха лошади!

— Нет!

— Выныривает из воды и стреляет!

— Нет!

— Его душат, а он ногами двух других по яйцам!

— Нет!

Ну и все в этом же духе. Я уже молчу о том, что меня так и подмывало сделать так, чтобы главный герой произнес фразу и появился титр: «Какая гадость! Какая гадость эта ваша заливная рыба!»

С чего у меня появился такой стояк именно на эту фразу, знакомую всем и каждому в моей необъятной стране — не знаю! И понимал, что не из этой оперы и что Портер опять отшатнется и уже возопит — Нееет! А все никак не мог выкинуть из головы. Зубы скрошил, сдерживая себя!

В конечном итоге, отбившись от меня и моего недержания, Портер выстроил грамотную историю, совершенно меня устроившую. А сцену с закопанным по шею Изей-Саидом принял, между прочим! (Выбор Айзека Блюма на роль главного героя был мною сразу оговорен как важнейшее условие нашего совместного с Эдвином проекта).

Я вовсе не планировал снимать «Белое солнце в пустыне». Зачем? В моем распоряжении убойная история ограбления банка, которую лишь раскрась одобренными Портером яркими деталями из просмотренных ранее фильмов будущего — и получится мегаблогбастер! Благо, что кино немое и не нужно писать крышесносные реплики-мемы или искать Эннио Морриконе начала XX века.

— Баз, где мы найдем дом-корабль? Спорить не буду: сцена, как ковбои на лошадях взбираются по мостикам, связывающим крылья здания, или как оттуда падает труп — это что-то с чем-то. Но дом?

Между прочим, эта фраза прозвучала еще тогда, на лавочке у бунгало «Спортивного дома». «Мы найдем», «Баз»… Эдвин уже тогда стал моим с потрохами.

— Придумаем, дружище. Кино не знает границ! — только и нашел тогда, что ответить.

— Нам нужен сценарий.

— Нужен — значит, нужен. В этом случае нам не обойтись без совместной работы.

Ну, и понеслись дни коллективного творчества…

Что такое киносценарий?

Портер мне доходчиво все объяснил. В немом кино, в отличие от театра, есть только действие, а сценарий — это описание его последовательности плюс титры, чтобы зрителю были понятны наиболее важные вещи.

Вроде, все просто. Я изложил свое видение сюжета. Эдвин записал, оформив по своей методе. Он так и сыпал непонятными терминами: какая-то раскадровка, параллельный монтаж с возвращением действия в прошлое…

После нескольких дней напряженного труда Портер отбросил листки на рабочий стол с выражением полного недовольства проделанной работой.

— Что не так?

— Чуть позже объясню. Давай немного проветримся.

— Можем сгонять позавтракать в неплохое местечко.

— Годится.

Из нашего бунгало в поместье миссис Северанс, где мы зависли в трудах тяжких, отправились в Санта-Клариту, в The Saugos Cafe. В невысоком здании в стиле ранчо, облицованным снаружи речным камнем, клиентура годами особо не менялась, как и меню. Хэш из солонины и французские блинчики, французские же тосты — все это я приказал подать нам вместе с литром американского кофе в одну из кабинок, отделанных деревянными панелями. Кофе так и тянуло окрестить «так называемым», но все остальное было выше всяческих похвал.

— Понимаешь, Баз, — принялся объяснять мне Портер, пока перемешивал с яичницей мелко нарезанное, жареное с луком и картошкой мясо, — в фильме важно создать напряжение. Но держать в нем зрителя на протяжении двух часов — так еще никто не делал.

— Эд, тут я тебе не подсказчик.

— Догадываюсь. И как раз ломаю голову, как сохранить драматизм, а не смешать все в кучу, как только что поступил со своим хэшем.

— То есть просто рассказать историю на экране не выйдет?

— Конечно, нет! Зритель заскучает через полчаса. Если только… Если только…

— Ну же, не томи!

— Есть один парень на Восточном побережье. Он разрабатывает свой метод. Он называет его диккенсовским и предлагает строить действие скачками.[1] Кажется, я знаю, что нам нужно. Допивай свой кофе, и погнали.

Странные возымел последствия наш завтрак. Вернувшись в поместье «Эль Нидо», Эдвин схватил исписанные им листы и на моих глазах разложил их на неравные кучки. Он словно вернул свой «хэш», то есть набросок сценария, к первозданному виду — к бессвязному набору сцен и ключевых моментов уже придуманной истории. И пересобрал их заново, введя в каждую часть яркое зрелище. Пока в виде красной пометки на тексте верхнего листа — одного предложения или фразы с восклицательным знаком.

— Без зрелищности — никак! На этом жило, живет и будет жить кино для американского зрителя. Это еще лет пятнадцать назад доказал Краш, хотя он снял не игровую фильму, а документалку.

Я уже знал эту странную историю. Агент железнодорожной компании из Техаса Джордж Уильям Краш придумал редкое шоу — столкновение и взрыв двух паровозов. Для этой цели он построил временный город, трибуны и участок железнодорожного пути. И собрал гигантскую толпу в сорок тысяч человек. Эксперимент вышел из-под контроля. Поезда взорвались слишком сильно и убили несколько человек. Еще больше оказалось раненых. Но все остались в диком восторге. Шоу продолжало до сих пор жить.[2]

— Сцена в пустыни, встреча с бандой, нападение на банк, погоня, драматический дележ добычи, бой в заброшенном городе в твоем доме-корабле, финальная дуэль со злодеем — это отличный сюжет фильма…

— Мы назовем его вестерн, — перебил я мэтра.

— Вестерн? Хорошее название для жанра и четко локализует место съемок. Но не в этом суть. Суть в том, что мало в каждую часть добавить особо зрелищный момент и ни разу не повториться. В одной — красиво пристрелить злодея. В другом — как-то обмануть зрителя ловким трюком. В третьем — продержать его в напряжении подольше, нагнетая динамизм… Нужная любовная линия!

— Любовная⁈

— Конечно! Именно она и даст нам возможность разорвать плавность повествования и двигаться скачками, — Портер необычайно возбудился и повысил голос. — И завершим мы не выстрелом в зрителя, как в «Большом ограблении поезда», а долгим страстным поцелуем в финале.

— А нас не обвинят в безнравственности?

— Датское кино уже пробило нам дорогу! Теперь на экране зритель ждет не легкого прикосновения губ, но долгого страстного поцелуя. Таким и будет наш финал.

«Неужели мы сейчас создаем лекала, по которым будет строиться будущее американское кино?» — с гордостью подумал я.

— Нам нужна актриса на главную роль, — продолжил свою мысль Портер. — И поверь, ее выбор — это будет непросто.

… Насколько захватывающим и интересным может стать создание сценария, насколько нудным и выматывающим являются сами съемки. В кинопроизводстве нет ничего более скучного. Непосвященному кажется, что съемки — это сплошной праздник. Ему и невдомек, какая поразительная разница заключена между тягучим процессом и эффектным результатом. Внешне для него все выглядит какой-то кустарщиной, будто режиссер, как сапожник, забивает в подошву гвозди один за другим в виде указаний актеру. Массовка мается в ожидании. Техперсонал — дремлет. Непричастные, вроде меня, но допущенные на площадку изнывают от тоски. А режиссер знай себе командует актеру, занятому в сцене: «Повернись!», «Замри!», «Встань в пол-оборота!» И так много раз подряд.

Вот он вдруг командует «Action!»[3] Все оживляются в надежде на чудо. Но ничего внешне особого не происходит. Оператор начинает крутить ручку со скоростью, позволяющей зафиксировать 16 кадров в секунду. «Стоп, снято!» Все возвращается к прежнему дремотному бытию.

Нет ничего интересного ни в съемочной площадке, ни в инструктаже актера.

Площадка — одно название. Небольшой дощатый помост, немного приподнятый над землей с помощью брошенных на нее брусьев, на одном из моих участков в Голливуде. Задний план — светлые синие, зеленые или желтые экраны. Хорошо хоть солнце — величина практически постоянная, и можно солидно сэкономить на освящении.

(павильон для съемок 1908 г., оборудованный на крыше дома)

Инструктаж — монотонный бубнеж режиссера, объясняющего актеру прописные истины день ото дня.

— Ты пойми, Салли, — каждый съемочный день вколачивал Портер в голову выбранной на главную роль старлетки из местного театра. — Забудь ты о сцене. Нету здесь сцены, и репликами ты роль не вытянешь! Прекращай заламывать руки или закатывать глаза. Мне нужно, чтобы ты лучше не доиграла, чем переиграла.

Актриса, кареглазая миловидная шатенка (голубоглазая не годилась, потому что, как объяснил мне Портер,на ортохроматической пленке такая радужка теряла цвет и превращалась в инфернально белую) слушала стоя. Сесть нельзя — платье помнется. Вот она и стояла целый день, пока для нее не сколотили нечто вроде стоячего кресла, позволявшего немного расслабить спину и ноги. Сейчас она не играла — ее глаза выражали подлинную муку.

— Ну-ка, не меняй выражения лица! — вдруг заорал Портер. — Оператор, попробуй сделать крупный план!

Я спрятался в темном углу, чтобы скрыть обуревавший меня испанский стыд.

«Почему улыбка не сходит у Изи с лица, пока он не занят в съемках? Чего-то я не понимаю».

… Монотонность процесса несколько скрасил выезд на натурные съемки в пустыню Невада. Не то чтобы стало веселее — скорее драматичнее. Мы чуть не потеряли Изю.

Он мужественно вытерпел бритье наголо — согласно нашему сценарию, условный Саид превращался в главного героя, а условный Сухов — в вечно злого, но верного товарища, всегда вовремя приходившего на помощь. Столь же бестрепетно Айзик позволил запихнуть себя в вырытую за ночь яму и засыпать песком по шею.

Дальше начался ад.

То камера не хотела работать из-за жары от палящего солнца. То тени не так падали. То требовалось срочно поправить и без того толстенный слой грима на лице нещадно потевшего несчастного Изи. То нужно было отлепить от шоколадного сиропа на голове, изображавшего кровь, слишком густо налипших мух.

У Изи начали закатываться глаза от теплового удара.

— Так снимем! — орал фанатик Портер. — Так даже лучше будет смотреться, если он потеряет сознание.

— Откапывайте! — зарычал я в ответ.

Обиженный режиссер убрался под зонтик пить прохладную Кока-Колу из импровизированного переносного холодильника, бормоча себе под нос «пропал съемочный день». Потерявшего сознание Айзика срочно вынимали из ямы.

— Что будем делать? — этот вопрос напряг всю группу.

— Давайте вкопаем бочку с водой. Сделаем крышку с вырезом для шеи и засыплем ее песком, когда мистер Блюм залезет в эту емкость, — предложил один из техников.

На следующий день попробовали. Все получилось.

Вернее, все, да не все. Когда просмотрели отснятый материал, все приуныли.

Мы уселись в снятом на время небольшом кинозале в нетерпеливом предвкушении. Погас свет. Затрещал проектор. На экране один кадр стал сменяться другим.

Пленка закончилась. Снова вспыхнул свет. Все присутствующие при просмотре растерянно переглянулись.

— Что-то не то, — еле слышно произнес оператор.

— Мешанина какая-то, — согласился с ним я. — Быть может, поможет монтаж?

— Это и был предварительный монтаж, — обиженно откликнулся Портер.

— Почему тогда получился набор рваных кадров. Дальний план, крупный план. Никакой… эээ…

— Повествовательности? — подсказал режиссер.

— В яблочко! — обрадовался я тому, что он меня сходу понял.

— А что мы можем? — взвился оператор. — Неподвижность камеры — что с этим поделать⁈ А начну снимать с ручной, картинка будет дергаться.

Камера, как я уже успел убедиться, действительно устанавливалась строго в одном месте. Потом ее переносили и съемку повторяли. Выходило мучительно долго, и, главное, итог получился совсем не тот, которого хотелось.

— Давайте думать! — подбодрил я группу. — Вы же профи.

Все тут же принялись внимательно изучать свой маникюр. Я разглядывал лица с опущенными глазами и мучительно искал выход. Меня внезапно озарило решение нашей проблемы, и следы этой внутренней ментальной вспышки отразились на лице. Вся группа на них обратила внимание. Позабыв о своих ногтях, уставилась на меня. Тоску в глазах каждого сменила алчность — словно речь не о технической стороне съемки, а о распределении дивидендов на заседании директората компании.

— Ну же, Баз! — первым не выдержал Портер. — Мы же видим, что ты что-то придумал.

— Рельсы!

— Причем тут рельсы? — искренне удивился Изя, хватаясь за отсутствующие волосы на голове.

Который уже раз он пытался почесать затылок или взлохматить шевелюру — и который раз недоумевал, когда пальцы сталкивались с голой, как бильярдный шар, головой. В такие моменты он становился особенно смешным — по-жабьи пучил глаза. Никто не мог удержаться от смеха. Но только не сейчас. Все напряженно ждали моего ответа.

— Мы положим на песок рельсы. На них поставим тележку с камерой и оператором. Медленно двигая тележку со скоростью идущего человека, мы получим наплыв камеры на лицо Айзека, завершив съемку крупным планом.

— Гениально! — выдохнул Портер. — Камера заменит глаза актера.

— Больше в яму не полезу! — заверещал Изя, покрываясь нездоровыми каплями пота.

— Полезешь! — отмахнулся я. — Куда ты денешься!

… Быстро выяснилось, что запас новаторских технических идей, исходящих от меня, весьма скуден. Конечно, приятно купаться в восхищенном одобрении всей съемочной группы. Но столь же неприятно ощущать исходящее от нее разочарование. В общем, я сбежал со съемок заниматься будущим съемочным павильоном «Найнс энд Блюм бразерс индастри» и домом-кораблем.

Интересное решение этой проблемы выдал проф Эбинезер, соскучившийся по моим чекам. Когда я по памяти воспроизвел набросок дома в Зарядье, где случилась битва с ворами, он тут же сделал мне предложение, от которого отказался бы только последний лопух:

— Зачем вам два объекта, мистер Найнс, когда можно совместить? Да, парящие как бы в воздухе горбатые мостики между двумя палубами-галереями дома — это сложное архитектурное решение, требующее долгих и тщательных инженерных расчетов. Зачем они? Просто установить вертикальные подпорки, а квартиры вашего дома-корабля, выходящие во внутренний двор, превратить в офисы и технические помещения. И все убрать под крышу из стекла. Конфетка получится!

— Подпорки не годятся. В этом и заключалась фишка, вплоть до того, что Портер желал загнать на эти мостики всадников. До верхних уровней. Если будут подпорки, пропадет весь эффект.

— Ерунда! — отмахнулся проф. — Я поговорил с режиссером, и он меня успокоил. В его распоряжении особая техника, позволяющая изменить фон или убрать ненужные объекты. Или их добавить.[4]

Портер подтвердил.

В итоге, так и сделали. Деревянный павильон возвели достаточно быстро. Можно было приступать к студийным съемкам вплоть до масштабных. По сюжету бывшие подельники главного героя захватывали как заложницу его девушку и удерживали ее в затерянном городе, в брошенном доме необычной архитектуры. Герой и его верный товарищ отправляются туда, не желая вступать в переговоры с бандитами и делиться с ними деньгами. Стремительной конной атакой парочка неразлучных друзей расправляется со всеми бандитами. Остается лишь самый «плохой», которого наш Изя убивает на дуэли на горбатом мосту, обманув негодяя приемом Клинта Иствуда из «За пригоршню долларов» и Марти из «Назад в будущее-3» — с помощью печной заслонки, спрятанной на груди.

Конные трюки нам ставил Брончо Билли Андерсон, режиссер из студии «Эссеней» и старый приятель Портера. Про него ходила шутка, что он снял сотни картин, в которых менялись только лошади, но не сценарии. Хоть его компания и входила в трест Эдисона, он согласился с нами поработать, воодушевленный как бюджетом, так и слухами, уже циркулировавшими в киносообществе о том, что в Голливуде некий Найнс затеял нечто грандиозное. Этот красивый парень в наряде ковбоя и с красным платком на шее вытворял на лошади что-то невероятное. И в кадре чувствовал себя более чем уверенно. Не был бы он из лагеря конкурентов и возможных наших недоброжелателей, его можно было смело брать на роль «злого, но верного». Но… Не решились. Ограничились его каскадерскими навыками. И не прогадали. Сцену погони он выстроил нам безупречно, вплоть до падения лошадей.

— Action!

Брончо Билли в одежде Айзика и с укрытым платком лицом на третьем этаже, а его напарник на втором начали движение навстречу друг другу, но на разных уровнях, понукая дрожащих лошадей перейти по шатким мостикам. Револьвер Андерсона окутался бутафорским дымом. С мостика верхнего четвертого этажа рухнул манекен, изображавший подстреленного бандита. Съемка шла сразу с нескольких камер, на чем специально настоял Портер.

— Стоп! — возбужденно закричал режиссер в рупор и обернулся ко мне. — Ну как?

— Фантастика! Вопрос лишь в том, как выйдет после монтажа. Но я уже верю — у нас все получится!

Я не лукавил. Медленно, но верно я проникался творческим процессом и понимал те преимущества, которыми обладало немое кино. Оно было более выразительным, чем звуковое, и в распоряжении Портера немало средств эту выразительность подчеркнуть еще сильнее. Например, он экспериментировал с окрашиванием кадров — некоторые сцены у него уже существуют в янтарном варианте, а другие — в сепии…

Кстати, почему немое? Никто сейчас так его не называл. Просто кино и кино. Вот когда озвучка появится, тогда и родится сам термин «немое».

— На всякий случай повторим, — прервал мои размышления Портер. — Не возражаете, мистер Найнс? Расход пленки зашкаливает.

— Делай свою работу, Эдвин, а заботиться о деньгах предоставь мне.

— Всем бы такие условия, — завистливо пожаловался Брончо Билли.

— Мы творим для истории! — пафосно провозгласил я, отчасти подкалывая Андерсона.

Каскадер купился. Но момент моего торжества безжалостно растоптал Ося. Он ворвался в пахнущий свежим деревом павильон с перекошенным лицом.

— Баз, срочно собирайся и бросай вашу тряхомудию! У нефтяников под Лос-Анджелесом большая беда! Всех, кто связан с добычей, просят о помощи. Нас ждут на совещании в штабе борьбы с природным бедствием.

[1] Речь идет о Дэвиде Уорке Гриффите, разрабатывавшем примерно в то время будущие свои приемы, которые перевернут кинематограф.

[2] Название краш-тест произошло именно от этой истории и фамилии ее организатора.

[3] Выражение «Мотор, камера» появилось на заре смены немого кино озвученным.

[4] Метод дорисовки — перед камерой ставили стекло, на котором был изображён отсутствующий фрагмент пейзажа (в данном случае требовалось убрать из кадра существующие стойки); или рир-проекция — позади актеров ставился полупрозрачный экран, на которые проецировали заранее отснятый фон с помощью проектора.

Глава 11

Ексель-моксель по-американски

15 марта 1910 года на безлесных холмах Мидуэй-Сансет, в долине Сан-Хоакин, было безветренно и сухо — сезон дождей подходил к концу, а сегодня и вовсе погода порадовала. Ничто не предвещало беды. Бурильщика Чарли Вуда по кличке Сухая скважина ждал очередной рабочий день — один из многих в долгой череде неудач, которые преследовали «Юнион ойл компани» на месторождении Лейквью. 14 месяцев — больше года! — велось бурение в этом Богом забытом месте. Глубина скважины приближалась к отметке в 2400 футов.

Чарли, выдающийся представитель племени «диких кошек», как называли техасских нефтяников-самоучек, имел противоречивую репутацию. С одной стороны, все признавали его опыт, с другой — считали почти проклятым, неудачливым. Слишком много за его плечами осталось «пыльников», скважин-пустышек. Отчасти этим обстоятельством руководствовался инженер месторождения Мидуэй-Сансет Том Бойлз, когда отправил Вуда в долину Сан-Хоакин. Разведка велась не на принадлежавшем компании участке, а в рамках бизнес-партнерства. Начавшее бурение частная компания обанкротилась и обратилась за помощью к соседям. «Юнокал» вызвался поучаствовать, но сразу предупредил, что бурильщиков будет отправлять по остаточному принципу. Так Чарли Вуд попал в Лейквью — похоже, от Сухой скважины решили просто избавиться.

— Долго мы еще будем здесь прохлаждаться? — спросил один из рабочих в сухом, но грязном комбинезоне. Его одежда была испачкана чем угодно — землей, маслом, древесными опилками, — но только не нефтью. Он втайне мечтал, чтобы все было наоборот.

— Заткнись, Джед, — огрызнулся Чарли. — Тебе платят посуточно за вахту, так что нехрен воздух впустую сотрясать.

— Я бы и от премии не отказался.

— Деньги всем нужны, — примиряюще ответил Сухая скважина и обратился ко всей бригаде. — Так, бойз, сегодня работаем на вышке № 1. Остальные две пусть пока отдохнут.

— Думаешь, на этой нам повезет? — донимал неугомонный Джед начальника.

— Займись лучше делом, парень. Погодка — что надо.

Бур запустили. Привычный шум заполнил рабочую площадку. Начали опускать трубу — секцию за секцией. Судя по их количеству, бур довольно быстро в это утро вгрызся в землю еще на 40 футов.

Вышка была открытого типа. Никто не заморачивался обшивкой ее досками. Поэтому все члены бригады, даже те, кто отошел покурить, заметили, как затрясся коронный блок.

— Отключай лебедку! — заорал Вуд, будто медведь, очнувшийся от зимней спячки и избавляющийся от засохшей пробки, скатываясь со склона холма.

Поздно!

Из отверстия трубы вылетел фонтан красноватой грязи и песка, следом с шипением вырвался газ. Потом полетели камни. Рабочие бросились врассыпную в поисках укрытия. Джед, облитый грязью с головы до ног, все-таки выключил лебедку и остался на месте.

— Беги, дурень! Зашибет! — заорал Вуд.

Джед, застыв как вкопанный, лишь глупо улыбался. Вылетавшие камни с такой силой выстреливали вверх, что ломали поперечные растяжки вышки. Но бурильщику везло. Его мокрая панама с широкими полями совсем не защищала голову, а ему хоть бы хны.

— Снова газ пошел! — крикнул он во всеуслышание.

Поток камней и грязи резко оборвался. Бригада бросилась к полуразрушенной вышке. Каждый норовил лично заглянуть в трубу. Там что-то хлюпало и перемещалось — так, словно захороненный в недрах великан пытался прочистить ноздрю.

— Что это? — с восторгом спросил Джед.

— Бегите, ребята, сейчас фонтан вдарит! — авторитетно уверил рабочих Вуд. Он развернулся и бросился со всех ног прочь от вышки. Уже на бегу он повторил, выкрикнув в направлении далеких холмов. — Бегите!

Его послушались, но оказалось, что поздно. Внезапно из земли вырвался гигантский черный фонтан такой силы, что смахнул коронный блок как пушинку и разметал по площадке остатки вышки. По счастливой случайности никто не пострадал. Лишь в нефти искупались. Отбежав в безопасное место, бурильщики с изумленным восторгом смотрели на бьющий в небо поток нефти и песка двадцать футов в диаметре и двести футов в высоту. Он был столь мощным, что разливающаяся по земле нефть мгновенно заполнила все щели и канавки в земле и устремилась дальше, формируя вокруг скважины озеро, а к югу от нее — дельту будущей реки из черной крови земли. Судя по мощи напора, эта река обещала стать весьма полноводной.

Вуд волнения не проявлял.

— «Рыбий хвост», должно быть, перерезал артерию огромного центрального хранилища нефти под землей, в то время как все предыдущие скважины были лишь булавочными уколами в толстой шкуре, — авторитетно заявил он. — К утру фонтан успокоится.

— Нынче тебя начнут звать, Чарли Холлихоулом,[1] — хохотнул Джед, радостно скаля зубы, пронзительно белые на фоне черного от нефти лица.

— Да заткнись ты, наконец! — разозлился Сухая Скважина на двусмысленные намеки безбашенного рабочего.

— Что-то я за всю свою жизнь ни разу не видел подобного фонтана, — рассудительно заметил ветеран-бурильщик, не давая разгореться ссоре.

— Нужно мистера Бойлза оповестить, — откликнулся Чарли и мстительно добавил. — Вот ты, Джед, и поедешь. Хоть какая от тебя выйдет польза.

Если идея вызвать инженера была весьма здравой, то прогнозы на поведение фонтана оказались сродни обещанию президента Рузвельта решить раз и навсегда вопрос с засильем трестов. Пустой болтовнёй! Наутро бурильщики обнаружили, что поток не то чтоб уменьшился — он усилился. Лейквью № 1 грозился превратиться в самый дорогостоящий проект мировой нефтедобычи — девяносто тысяч баррелей в сутки питали «Форелевый поток», как вскоре окрестили самопроизвольный разлив сырой нефти. Там, где несчастный Чарли Вуд видел повод радоваться, что избавится, наконец, от позорной клички, Бойлз сразу рассмотрел грядущие неприятности.

— Джентльмены, у нас проблема! — тут же оценил обстановку мистер Том. — Мы не только потеряем гигантские деньги. Нас разорвут на клочья фермеры Сан-Хоакина, завалят судебными исками. Делайте, что хотите, но нужно как-то обуздать это безумие.

Как⁈ На тот момент технологий глушения фонтанов не существовало. Попробовали окружить скважину мешками с песком. «Юнокал» прислал серьезное подкрепление. День и ночь работала сотня людей, выбиваясь из сил, задыхаясь от испарений нефти. Строили бермы, копали естественный резервуар-накопитель.[2] Тщетно! Все потуги строителей лишь на время снижали уровень угрозы.

— Не родился еще водопроводчик, который смог бы закрыть утечку в самой большой в мире трубе проложенного под землей природного нефтепровода, — сообщил примчавшимся газетчикам Том Бойлз, черный от нефти и усталости.

Нефть прибывала и прибывала. Буровое оборудование скрылось из глаз, похороненное внутри формирующегося кратера, в центре которого рос курган. Сотни тысяч баррелей нефти грозили затопить долину и двинуться дальше, к озеру Буэна-Виста, отравляя навечно плодородную почву. Через месяц, когда протяженность нефтяной реки достигла нескольких километров, «Юнокал» признался, что не справится собственными силами, и обратился за помощью ко всем нефтяникам Калифорнии. «Найнс энд Блюм Бразерс индастри» не остался в стороне. Я лично возглавил бригаду наших добровольцев, без колебаний сменив безупречный костюм на рабочую робу.

Когда прибыл на место, поразился масштабу экологической катастрофы.

— Ёксель-моксель! — только и вырвалось у меня, когда я увидел вдали здоровенный столб нефти, обезображенную почву, ручьи «черного золота», стекавшие вниз по склонам. Увесистым вышел у природы щелчок по носу зарвавшимся человечкам.

На моих глазах напор нефти развалил деревянный блокгауз, который неимоверными усилиями возвели рабочие вокруг скважины. Бревна затаскивали тяжелыми тросами. Потом люди по пояс в нефти, увязая своими ботинками в липкой жиже, кое-как их собрали в высокую коробку. Укрепили откосинами, брусьями и… все поглотил кратер. Недельный труд пошел насмарку в считанные часы.

Нашу бригаду бросили на строительство одного из восьми больших отстойников, возводимых на подходе к озеру Буэна-Виста. Работали как сумасшедшие, посменно, прерываясь лишь на сон и короткий отдых. К нам присоединились даже окрестные фермеры. Они понимали, что гибель озера лишит их единственного источника для орошения полей. В общей сложности число занятых в спасательной операции выросло до шестисот человек. Но даже такая толпа мужественных несдававшихся мужчин, многие из которых еще вчера были пьяницами и негодяями, не могла справиться с силой разбушевавшейся природы. Не помогали даже молебны, которые устраивали понаехавшие пастыри. Хорошо хоть Бог услышал их молитвы, и не случилось пожара. Тогда всем точно был бы трындец.

Меня позвали на расширенное совещание инженеров и бригадиров. Настроение у всех было подавленным. Прения открыл измученный до предела Том Бойлз, еле державшийся на ногах. Во вступительном докладе не было смысла — все и так понимали, что дело швах.

— Может, трубопровод? — несмело предложил я, когда очередь дошла до меня. Наслушался в моем будущем о таких сооружениях: «Потоки», «Дружба» — все и не упомнить.

— Площадь временных нефтехранилищ составляет 16 акров. Как, по-вашему, с этого гигантского пространства нам собрать нефть в трубу? — отозвался кто-то из специалистов-инженеров.

— Можно перекачать, — вскинул голову Бойлз, до этого момента сидевший, уронив лицо в руки.

Идея инженера никого не удивила. Технологию прокачки нефти по трубам успешно применяли в Калифорнии уже полвека. Тут же посыпались вопросы и предложения.

— А куда вести эту трубу?

— На побережье есть Порт-Авила. Там хватает свободных резервуаров, цистерн и даже пустых танкеров.

— Большую трубу к временным хранилищам не подвести.

— Постойте! В двух с половиной милях от отстойников идет восьмидюймовая труба «Стандарт ойл» с месторождения Керн-Ривер! Зачем прокладывать свою трубу, если можно врезаться в чужую? Другой вопрос, пойдут ли эти янки нам навстречу?

— Я позвоню губернатору штата, — тут же вмешался представитель руководства «Юнокал». — Они согласятся.

— Сразу договаривайтесь, что мы воспользуемся вдвое меньшими по диаметру трубами. Этим облегчим себе прокачку, — Бойлз оживал на глаза. — Джентльмены, забрезжил свет в конце туннеля. И я не могу не выразить своей признательности мистеру Найнсу. Мало того, что он, уважаемый и занятой бизнесмен, вкалывал с лопатой в руках наравне со всеми, так еще и подал нам идею, которую мы обязаны реализовать во что бы то ни стало!

— Молодчина, Баз! — закричали многие и пожелали обменяться со мной рукопожатиями. О чистоте рук никто не думал. У всех они блестели от въевшейся в кожу сырой нефти — не от «черного золота», а от «черного убийцы» в нынешних обстоятельствах.

Работа в долине закипела. Сразу же после того, как «Стандарт Ойл» дала добро, трубопровод соорудили буквально за четыре часа. Пик угрозы был пройден. Можно возвращаться домой, предоставив сотрудникам «Юникола» бороться самим с непокорной Лейквью № 1.

Ее мощь поражала: столько нефти Калифорния еще не видела![3] Дабы уменьшить масштабы удара по долине Сан-Хоакин, потоки нефти пустили по рукотворным каналам, укрепленным земляными дамбами. А чтобы снизить напор, приступили к сооружению вокруг фонтана окружности из высокой бермы, выложенной из мешков с песком. Помогло, но вопрос так и не был закрыт. Еще долгие месяцы из близлежащих городов приезжали люди на экскурсию с целью воочию убедиться: с природой шутки плохи.

… Катастрофа на месторождении Мидуэй-Сансет вдарила бумерангом прямо по моему кошельку. Переизбыток нефти был столь ошеломляющим, что цена на нее упала до 30 центов за баррель.

Правильно говорят в народе: беда не приходит одна. Одновременно с трешем на нефтерынке неожиданно просел индекс Доу Джонса — не из-за нефтяных котировок, а из-за общего падения. Рост «голубых фишек» в 1909 году на 14,97 % постепенно отжирал откат 1910-го, и недалёк был тот час, когда он примется за прирост 1908-го! А у меня столько трат! Дом был готов к заселению уже летом. Баксы отлетали только в путь. Проф Эбинезер (не к ночи будет помянут!) тянул с меня и тянул. На все про все — вплоть до домашних тапочек и банного халата, не говоря уже о мебелях, шторах и кранах в ванные комнаты. Любая мелочь лежала на архитекторе. Таков был наш контракт: я получал полностью готовое жилье (так было принято), архбюро — мои чеки. В общем, со стонами, с проклятиями я закрыл все позиции своего инвестпортфеля, а с ним и свою нью-йоркскую историю. Не только потому, что хотелось перевернуть страницу или прилично накопилось долгов. Но и по более приятной причине: меня ждали 20% акций сбытовой фирмы завода Форд и еще чуть-чуть «Форд мотор компани».

Короче, выпали мне на лето 1910-го качели. По бабкам просел, несмотря на успехи в торговле «фордами» и растущим числом торговых точек на въездах в ЭлЭй. По жизненным удовольствиям и перспективам — взлетел на самую вершину. Фильм почти закончен, остались павильонные съемки. Въехал с парнями в новый дом, который в светских журналах отметили, как событие года в архитектуре. Моя репутация в столице Калифорнии росла не по дням, а по часам. Меня даже приняли в члены клуба Джонатана — сборища пафосных придурков, которого, увы, не следовало избегать, если решил мутить бизнес в Лос-Анджелесе. Полезные знакомства никто не отменял, и глупо не воспользоваться подвернувшейся оказией — многие хотели лично пожать руку человеку, внесшему свою лепту в борьбу с вышедшей из-под контроля подземной стихией.

Наше новоселье отпраздновали бурно, не пожадничали. Коллекцию элитного бухла в моем винном подвале (да, у меня и такое безобразие было!) изрядно проредили. Настолько — что пришлось пресекать попытки гостей прыгать рыбкой в сухой бассейн. Специально нанятый модный «квартет парикмахеров» в полосатых жилетах и соломенных шляпах а-ля гондольеро нажаривал регтаймы так, что голливудским коровам стало тошно. Притащенные Изей старлетки, отжигая кекуок, веселили «холостяцкую берлогу», как прозвали наш «скромный» домишко. Тихий семейственный Портер, снимавшей было на пленку наш разгул, посеял где-то в кустах дорогущую и тяжеленную камеру и кометой ворвался в общее веселье. Через день мы нашли аппарат в зарослях бугенвиллеи изрядно поцарапанным, но в рабочем состоянии, а Эдвина спящим в моей машине и абсолютно неработоспособным. Молодые мексиканочки, нанятые Осей из числа своих подружек в Хантингтон-бич, дарили мужчинам задорные белоснежные улыбки и сводили их с ума своим нарядом. Никто не мог и представить, что я отчебучу такое! Нарядил всех горячих южных красоток в короткие плиссированные юбки и белые чулки. Вызов общественной морали перешел все границы, но гости пообещали: все, что происходит в «холостяцкой берлоге», остается в берлоге!

(веселый танец кекуок)

Очухаться, перевести дух нам не давали по меньшей мере четверть века. Дней семь или восемь. Женатиков как на мед тянуло в мой дом оттянуться. Череда загулов слилась в один мутный поток, разбавленный редкими яркими кадрами. То просыпался в своей пастеле размера кинг-сайз с двумя смуглыми вечно смеющимися черновласками из прислуги. То учил Уила Селига, перебравшегося в Голливуд и вступившего в ряды Независимых, стрелять по апельсинам у пустого бассейна. То порывался куда-то ехать на «Серебряном призраке», чтобы набить морду доставшему меня до печенок какому-то мистеру, которого я почему-то обозвал «генерал-лифт». Кого я имел в виду, сообразил позже, когда братья Блюм мне поведали о моих художествах.

Когда гудеть уже стало невмоготу, когда глаза уже не могли смотреть ни на виски, ни на фонтаны золотистого шампанского, понял, что все — достиг дна. Скважина откачена! Дальше только белочка или ласковый нарколог, если такого найдут.

В себя я пришел внезапно, еле продрав глаза в нашем патио.

Мы сидели в уютных ротанговых креслах около пустого фонтана, матово поблескивающего бледным мрамором. Легкий ветерок навевал прохладу и легкую нотку флёрдоранжа, примиряя меня с тотальным отсутствием кондиционеров. Вдали, в прозрачной дымке, на фоне синеющего океана, выделялся силуэт 13-этажного Континентал-билдинг, самого высокого здания Лос-Анджелеса, где пока не нашлось места для небоскребов. На столике меня ждал заботливо приготовленный кувшин с апельсиновым соком и высокий бокал.

— Ося! Прибей на дверях табличку: «Все ушли на фронт!» — простонал я, потянувшись за джусом.

— На кой? — лениво отозвался Джо.

— Выдохся!

— Не свисти, Босс! Кто вчера орал, что он самый буржуинский буржуин и сегодня поедет за цилиндром и сигарами? И будет отныне носить жилет в виде американского флага?

— Цилиндр отменяется. И жилет, — огорчил я парней, уже представивших себе редкое зрелище.

— Тогда и ехать никуда не нужно, — резонно заметила наша лысая кинозвезда. — Сигар нам надарили вагон.

— О! — встрепенулся я на остатках волевых. — Айзек, тащи сигары, я вам кое-что сейчас покажу.

Изя исчез во внутренних помещениях. Я поманил пальцем горничную-чаровницу.

— Это… Как тебя там? Изаура…

— Я Кармелита, сеньор.

— Ух ты! Красотуля, сделай одолжение. Принеси сюда из гардеробной в моем доме старый пиджак, который я определил на выброс.

— Сделаю, Босс! — сверкнула глазами плутовка и, резко крутанувшись на месте так, что взметнулась ее короткая юбочка, понеслась в мои хоромы.

— Что задумал, Босс?

— Терпение!

Изя принес уже обрезанные «гаваны». Кармелита — пиджак. Тот самый мой первый пиджачок, который приобрел в Москве с помощью Антонины Никитичны Плеховой и до которого никак руки не доходили, пока не стало ясно: вот моя деревня Голливуд, вот мой дом родной, вот моя гардеробная комната. Никого не стесняясь, рванул воротник и вытащил оттуда две пятисотрублевые купюры.

— Вау! Откуда? — ахнул парни.

— Будете смеяться — забыл! Давным-давно спрятал и только сейчас вспомнил.

— И зачем они тебе?

— Сейчас увидите! Разбирайте сигары.

Чиркнул спичкой и поджег оба кредитных билета, сложенные лодочкой.

— Прикуривайте!

Братья Блюм с трудом прикурили, потому что не могли справиться с хохотом.

— Хватит ржать! Символ! Сжигаем последние мосты. Оглянитесь вокруг: мы в Америке. Мы богаты. Вы больше не зарядьевская шпана, а уважаемые в ЭлЭй люди.

Парни прониклись и запыхтели не в затяг. Уже ученые. Капиталисты, блин, юные дяди Сэмы.

Я мысленно влепил себе леща.

«Что за дешевые понты, Вася, в стиле новых русских из 1990-х⁈ Ты бы еще малиновый пинджак с карманами нацепил! Звезду поймал, американец? Пребываешь в перманентном экстазе? Чему ты учишь молодежь?»

— Босс! — отвлек меня от самобичивания наш индеец Джо. — Ты как знаешь, а я все же куплю себе цилиндр. Надо соответствовать. В агентство за машинами разные приезжают. Например, из офиса мэра. Заказывают машины целыми партиями для разных городских управлений.

— Откаты просят?

— Это что такое?

— Ну, комиссию за жирный заказ.

— Это завсегда. Я же помню, как ты учил — не жлобиться на комиссию и даже посредникам немного отстегивать. А тем, кто покупает от двух тачек и выше, дарить запоминающиеся подарки.

— Все правильно. Нам нужно с хорошими людьми делиться своей дилерской скидкой. Тогда все будут в шоколаде.

— Каждому по шоколадке — это, конечно, супер, но нафига нам пустой фонтан и, тем более, бассейн? — встрял в разговор Изя, заскучавший от разговора о бизнесе. — Неделю пытаюсь до тебя достучаться, а ты в ответ — генерал-лифт, генерал-лифт…

— Так я про Отиса! Про издателя «Лос-Анджелес Таймз».[4]

— Переведи!

— Тут вот какая история, парни…

Вдали, к северо-западу от наших холмов, в Догтауне, громыхнуло. В воздух взвилось характерное грязно-серое облачко. Мы не обратили внимания на этот еле слышный взрыв. Привыкли. Работодатели на сталелитейных заводах постоянно враждовали с профсоюзами. Рабочие-юнионисты в ответ регулярно взрывали в цехах или в производственных зонах динамит. За четыре года этой тупой кампании запугивания вышло убытков всего на несколько тысяч долларов. В Западном побережье циркулировала шутка (а может, и не шутка), что затраты на взрывчатку выше трат на ликвидацию последствий причиняемых ею неприятностей. ЭлЭй настолько свыкся с таким хлопками, что перестал их замечать, когда счёт им подобрался к сотне. Вот и я не стал прерывать свой рассказ и поведал парням настоящую детективную историю.

[1] Игра слов. Кличка Вуда «Dry Hole», по мнению Билли, должна была превратиться в «Holly Hole», в «Святую Скважину», хотя подходил и такой вариант, в зависимости от контекста, как «святая дыра».

[2] Бермы — в данном контексте стационарные барьеры, сооружаемые при разливах.

[3] Обуздать скважину удалось лишь через полтора года, в сентябре 1911-го., когда устье скважины обвалилось. Подсчитано, что вылилось более 1,2 млн баррелей сырой нефти. Собрать получилось меньше половины. Фонтан Лейквью считается самой мощной катастрофой на нефтяных приисках, переплюнув трагедию с нефтяной платформой в Мексиканском заливе 1979-го года.

[4] Otis Worldwide Corporation — одна из старейших компаний-производителей подъемного оборудования. Фамилия издателя «Лос-Анджелес Тайм» генерала Г. Отиса совпадала с примелькавшейся табличкой с маркой «Отис» в лифтах дорогих отелей САШ.

Глава 12

Еще раз ексель-моксель по-американски

Лос-Анджелес нуждался в воде. ЭлЭй задыхался без нее, как и его ближайшие пригороды. Окруженный с трех сторон пустынями и такими долинами, как Сан-Фернандо с ее скудными природными источниками, которых еле-еле хватало окрестным фермерам, город не мог развиваться, хотя все предпосылки были налицо. Людей манила Калифорния и ее столица — великолепный климат, бурный рост промышленности и изобилие продуктов. А воды на всех не хватало, и брать ее практически неоткуда. Люди, как их устроила природа, постоянно хотели пить. А цивилизация приучила стирать белье, готовить пищу, поливать огороды, принимать ванну или мыть — ха-ха –машины, которые я продавал. Или заполнить бассейн и частный фонтан во дворе шикарного дома, как наша «холостяцкая берлога». Наплыв человеческого ресурса грозил взорваться бедой, похлеще Лейквью № 1.

Городу нужна вода. Насущная проблема и одновременно красивый фасад, за которым можно творить темные делишки. Вышел я на них, можно сказать, случайно. Первый звонок для меня прозвучал во время битвы с нефтяной рекой в окрестностях озера Буэна-Виста. В краткую минуту отдыха я краем уха зацепил разговоры местных фермеров, что кто-то активно скупает участки в долине Сан-Фернандо, лежавшей за горной грядой неподалеку от Сан-Хоакина. Второй звонок — настоящий ревун — это постоянные публикации в местной прессе по поводу проекта акведука из долины Оуэнс. Некий Малхолланд, инженер-самоучка, создал новаторский проект обеспечения Лос-Анджелеса водой. И снова в статьях мелькала долина Сан-Фернандо, ибо именно по ее земле должен был пройти будущий акведук.

Я припомнил сходку знакомых по газетам лиц из городского Совета ЭлЭй в рыбацком «Спортивном доме» в прошлом году именно в этой долине и наглого генерала Отиса. Полное впечатление — тогда они о чем-то договаривались, а я им помешал. Оттого и взбеленился старикашка-издатель. Не могла не прийти на ум и история из моего будущего, связанная с подготовкой к зимней Олимпиаде в Сочи. Как многие важные чины летней столицы России накупили участков земли, чтобы потом выгодно их продать государству. Аналогия напрашивалась сама собой.

«Тут есть, в чем покопаться, –подумал я. — Глаз за глаз, генерал-лифт».

Почему? Да потому что этот неугомонный старикашка прицепился персонально ко мне. Наверное, обиделся за непочтительное отношение. Поскольку катастрофа Лейквью стала новостью номер один, затмив собой даже тему борьбы с профсоюзами, она не сходила со страниц газет, включая «Лос-Анджелес таймз». Вот только чёртов Отис за каким-то хреном постоянно цеплял меня вагоном к этой истории, технично опуская подробности моего участия в борьбе с нефтяной рекой. Почитать его газетенку, и сложится впечатление, что мои вышки — главная угроза Южной Калифорнии. Мои с трудом завоеванные зачатки репутации подвергались неприятным артиллерийским залпам, которые мешали спокойно вести дела. Например, открывать новые торговые точки в ЭлЭй, на которых я стал устанавливать свои заправки, обеспечивая их бензином с нефтеперегонного завода в Хантингтон-бич. На меня даже карикатуры рисовали. Но денежки за размещение рекламы брали с удовольствием. Достали!

Не поленился и съездил в долину Сан-Фернандо. Поговорил с фермерами. Мои предположения подтвердились. Ряд земель не так давно был скуплен по непонятной схеме. Ниточки вели к Sportsmen’s Lodge, к Гарри Чандлеру. А кто у нас очкарик Гарри? Правильно, зять Отиса.

Догадки — вещь, конечно, неплохая, но ими издателя «Лос-Анджелес Таймз» к стенке не припрешь. Помог Ося. Он меня свел с одним нашим клиентом из Управления водоснабжения, отвечавшего за его хозяйственное обеспечение, закупавшего у нас «форды» и получавшего у нас откаты. Чиновник особо не скрывался — коррупция в ЭлЭй настолько опутала город, что никто по этому поводу не бухтел. Никто — включая прессу, в чью обязанность как раз и входила борьба с подобным явлением, а не гнусные нападки на белого и пушистого Базиля Найнса.

Чиновник-водник очень любил комиссионные, взятки и подарки. Настолько, что из кожи вон готов был лезть, чтобы сдружиться с нами покрепче. Он тайно показал мне проект акведука с земельными планами. Настолько подробными, что в них были указаны фамилии владельцев участков. И многие фамилии в этом списке не так давно были вычеркнуты и заменены на новые. Я не сомневался, что эти новые владельцы никто иные, как подставные люди мэра Джорджа Александера, членов Городского совета и, вне всяких сомнений, их идеолога генерала Отиса.

«Таким, сука, непогрешимым себя выставляет, борцом за моральную, политическую и расовую чистоту города. А у самого-то рыльце в пушку!»

— Вы опоздали, мистер Найнс, — посетовал чиновник. — Что-то выкупать уже нет никакого смысла.

— Какая жалость! — сфальшивил я, не объясняя причины своего интереса и стараясь запомнить заинтересовавшие меня имена.

Как мне поступить, до конца не понимал. Превращаться в Дон Кихота, сражающегося с ветряными мельницами городской коррупции, не было ровным счетом никакого желания. Мне здесь, в ЭлЭй, жить и процветать, а не изображать из себя придурошного Бэтмена из Готэм-сити. Если по чесноку, я уже на темной стороне, коль превратился в капиталиста. Плачу же я откаты — чем не коррупционная операция? Но если найдется морализатор, возжелавший меня пнуть как гада-эксплуататора, пусть глянет мои зарплатные ведомости или поспрашивает менеджеров моих автосалонов, сколько они получают комиссионных за каждую проданную машину. Я своих людей деньгами не обижал. И в то же время нельзя не признать — банда из Городского совета и даже гнилой старикашка из «Лос-Анджелис Таймз» мне ближе, чем простые работяги, плательщики налогов.[1] И, в конечном счете, если убрать моральные соображения, город, и я в том числе, только выиграют от строительства акведука. Деньги на проект уже собраны, работы ведутся, все ждут воду — даже Голливуд, решивший по этой причине присоединиться к Лос-Анжелесу. Но кто сказал, что полученную информацию нельзя использовать к собственной выгоде? Нужно лишь подобрать правильный момент.

Правильный, неправильный — ближе к концу сентября у меня сорвало планку, и я решил обуздать старикашку, когда его публикации перешли всяческие границы. Наверное, не стоило поддаваться эмоциям, но его газетенка — увы, крайне влиятельная — начала лить на меня помои и упрекать в безнравственном поведении. «Найнс бросает вызов общественной морали», — с таким заголовком вышел очередной номер.

«Ты сам, Отис, напросился!» — заключил я и отправился в клуб Джонатана, где обычно обедал мистер Гаррисон.

Расположенный на верхнем этаже «Пасифик Электрик Билдинг», пафосный клуб Джонатана славился старинными резными панелями, привезенными из Европы, и лучшими в Калифорнии стейками. Этакое сочетание изысканности Старого Света и американской прожорливости. Место, закрытое для посторонних. Но только не для меня. Немного похрустев купюрами, еще летом добился принятие в его члены, несмотря на яростные протесты Отиса.

Возражал он не зря. Будто предчувствовал, что настанет время, когда я испорчу ему обед. Например, как случилось сегодня. Он лопал свой портерхаус, вполне культурно пользуясь салфеткой и даже ножом, а тут я такой — весь из себя злобный демон мщения в дубовом антураже.

Не дав ему сказать и слова, бросил на стол газету и еще один документик — набросок небольшой заметки о проделках с землей веселой банды из Городского совета.

— Что все это значит, грубиян? — взревел генерал, до крайности раздосадованный моим появлением. — Если прибежал порыдать мне в жилетку и просить тебя не трогать, ты ошибся адресом.

— Хватит изображать из себя чистюлю, — немедля нанес я удар. — Ваша игра, сэр, шита белыми нитками. Трудно не поддаться искушению назвать вещи своими именами. Вы вор, нагло воспользовавшийся инсайдом!

Отис чуть не подавился куском мяса. С трудом поборол приступ кашля. Взял лист бумаги и внимательно изучил.

— Дошло, дедуля?

— Лезешь в опасные дела, гаденыш! — остался верен себе этот склочник.

— Я знаю, что ты, Отис, считаешь себя пупом земли, — сказал я тихо, наклоняясь к его уху. — Но не ты один не кланялся пулям на войне. Такие, как мы с тобой, сделаны из пороха и стали. А твои подельники? У них кишка тонка, не так ли?

Он удивленно пялился на меня и молчал.

— Просто оставь меня в покое, хорошо? — спросил я на прощание.

А через неделю сгорела моя киностудия в Голливуде.

… Я стоял перед пепелищем, сжимая в кровожадном бешенстве кулаки. Рядом рыдал взахлеб Портер. Изя пытался его успокаивать, но и сам выглядел убитым. Лишь примчавшийся из города Ося выглядел спокойным и собранным.

— Знаешь, кто постарался, Босс?

— Проделки долбанного Отиса. Кто ж еще?

— Что будем делать?

— Соберемся толпой и пойдем мстить. Ты сейчас отправишься в редакцию «Лос-Анджелес Таймз», на угол Бродвея и 1-й улицы. Найдешь старикашку. Прорвешься к нему, сказав секретарю, что пришел обсудить условия мощной рекламной компании по случаю запуска конвейера на заводе Форда. Денежки эта гнида любит, так что примет тебя без рассуждений. И тогда ты забьешь ему «стрелку».

— Что я забью? Мне его напольными часами отдубасить?

— Нет, извини. Неправильно выразился. Скажешь ему, что я со своими людьми готов с ним встретиться в полночь в любом месте. Пусть приводит с собой столько, сколько посчитает нужным. Решим наш вопрос раз и навсегда!

Последнюю фразу я выкрикнул с такой злобой, что Ося отшатнулся, а Изя перестал себя жалеть и внимательно на меня посмотрел.

— Что мне делать, Босс? Есть для меня работенка? — спросил он, продолжая удерживать за плечи несчастного Портера, ни слова не понявшего из нашего разговора, но кое о чем догадавшегося, уловив фамилию Отиса.

— Есть. Поедешь в Хантингтон-бич и привезёшь сюда Жириновского и его людей. Со стволами.

— Сделаю.

Парни умчались.

Я по-приятельски толкнул Портера в плечо кулаком.

— Эдвин, мы все восстановим. И купим новое оборудование на порядок лучше старого.

— Всё не получится. Пленки хранились в студии.

— Не все, дружище. Многое у меня дома, в моем личном кинозале.

— Правда? — воспарил духом Портер. — Пойдем скорее. Нужно понять, что осталось.

Пока мы разбирались с уцелевшими копиями, Ося успел смотаться в город и вернуться.

— Он согласен, Босс. Полночь, в Уэстлейк-парке, у лодочной станции.

— Как все прошло?

— Он не удивился. Выслушал и назвал место.

— О’кей. Что из себя представляет парк?

— Шикарное местечко. Там полгорода собирается. А ночью там никого не бывает, кроме бродяг, — подсказал мне Портер, отрываясь от просмотра негативов. — Баз, почему ты думаешь, что поджог — дело рук мистера Отиса? Он приличный джентльмен, столп общества, живет в своем поместье на бульваре Уилшир через дорогу от этого парка. Я бы скорее предположил, что не обошлось без треста Эдисона. Похожий почерк.

— Ты многого не знаешь, Эдвин, — злобно процедил я сквозь зубы и пошел подбирать подходящие стволы в оружейке.

Запасец огнестрела у меня подобрался неплохой. Парней смог вооружить, как надо. Рычажные дробовики Winchester Model 1901 10-го калибра станут отличным дополнением к пистолетам. Охотничья винтовка с оптическим прицелом — проверенный в деле маузеровский карабин. Она предназначалась для Зигги. Будет нас прикрывать с другого берега озера, у которого назначена стрелка.

Что от нее ждал, и сам не мог сказать. Сперва простой импульс, вызванный злостью. Потом, когда Ося вернулся из города, не поленился объяснить ему свои мотивы:

— Нельзя показывать слабости этим подонкам. Если мы утремся, быстро все потеряем — и вышки, и салоны, и землю. Только крепко получив по зубам, наши враги поймут, что с нами лучше не связываться.

— Поддерживаю, Босс. Но не маловато ли нас?

— В самый раз! Ты не видел меня в деле.

— Я-то не видел⁈ — вскинулся Ося. — Ты же на моих глазах раскидал толпу, забросав ее гирями.

— Тогда тебе не о чем волноваться. Лучше смотаемся на место и все осмотрим.

Уэстлейк-парк изначально создавался, как резервное хранилище городской воды. Позже его облагородили и превратили в «Елисейские поля» Лос-Анджелеса. Народ валом валил на прогулку — по тропинкам и на воде. Военный оркестр Миллера, прячась от солнца в летнем театре-ракушке, исполнял для посетителей модные мелодии.[2] По озеру скользили небольшие лодочки под парусами и каноэ. Вечером на них зажигали красные фонари на корме, отбрасывающие длинные танцующие алые отблески на озерной глади. Идиллия!

(на заднем плане слева — та самая лодочная станция)

К полуночи парк опустел, как и предсказал Портер. Никто не мог нам помешать пообщаться с Отисом и его людьми. Полиция? Надеюсь, генерал этот вопрос решит. Если же нет, предстоящие «свинцовые переговоры» могут выйти мне боком. Плевать! Копы в ЭлЭй деньги любят больше своих детей. Проверено.

Так все и вышло. Полиция испарилась, и мы без проблем въехали в парк точно к назначенному часу. Оставили дорогие тачки в нашем автосалоне, пересели на «форды» и кавалькадой из трех машин въехали на «Пальмовую дорогу». Так называлась главная аллея парка — достаточно широкая для проезда в ряд трех машин. Так и двигались навстречу людям Отиса. В слабом свете газовых фонарей наших тачек высаженные по краям аллеи пальмы выглядели как воткнутые до половины в землю морковки с пышным султаном зелени сверху. Озера не разглядеть, как и каменных скамеек на дорожке, идущей вдоль самого берега. Но у входа на лодочную станцию горел фонарь, и его освещения Зигги хватит, чтобы внести свою лепту в предстоящую драчку. В том, что она будет, не сомневался. Я сюда прибыл не лясы точить.

Гаррисон Отис сумел меня удивить. Не иначе, как старый вояка вспомнил боевое прошлое и явился на «стрелку» в мундире с эполетами, при всех регалиях и орденах. Даже саблю нацепил. Я был в курсе, что он прошел путь от сержанта до подполковника в Гражданскую войну. Дважды был ранен. А позже, во время испано-американской и филлипинской войн, возглавлял бригаду добровольцев. Вполне возможно, что среди встречавшей нас дюжины человек могли находиться его бывшие солдаты. Тем хуже для них. Ружей в руках ни у кого не было. А с револьверами они много не навоюют, когда имеют дело с русскими.

«Форды» с жутким скрипом затормозили, когда до противника оставалось метров двадцать. Конечно, было бы эффектнее, если бы мы смогли сохранить ровный ряд при остановке, как атакующий в плотном строю эскадрон. Но как вышло, так вышло — три машины встали лесенкой. Тут же казак Федор и бывший денщик Жириновского Санька, разделившись, скользнули за пределы аллеи. Федор — направо, в купы экзотических растений, рискуя наколоться на колючки кактусов. Сенька — налево, на ярус, по которому шла прогулочная тропа. В его задачу входило прикрывать наш фланг, укрывшись за одной из скамеек. Они оба, как и я с братьями Блюм, были вооружены дробовиками, снаряженными патронами с дробью птичьего калибра. Никого убивать не собирался, только как следует проучить. Если потом кому-то доведется дробинки из задницы выковыривать, что ж тут поделать? Мальчуковые игры — они такие, небезопасные… для разных частей тела и окружающей природы.

Маневры моих людей не укрылись от внимания Отиса. Он занял позицию впереди своих людей и громко крикнул:

— Что все это значит, Найнс? Ты спятил?

Я не удостоил его ответом. Дождался, пока взятые с нами водители-добровольцы, выскочив из машин, укроют узкими стальными пластинами колеса, а потом спрячутся за «фордами». Когда они закончили, мы втроем — я, Ися и Ося — вышли вперед. Каждый небрежно удерживал на плече дробовик. Нам мучительно не хватало семечек, которые можно было бы так, слегка беспечно, поплевывать на землю для завершающего штриха.

— Найнс! Я жду! — в голосе генерала угадывались нетерпение, смещенное с яростью. Он тискал эфес своей сабли, порываясь вытащить ее из ножен.

— Давай! — скомандовал я.

Слаженный выстрел из трех стволов пронзил тишину ночного парка. Раздались крики тех, кого зацепило. Мы старались бить в ноги, но уложить дробь тютелька в тютельку невозможно. Испуганная толпа людей Отиса подалась назад, заметалась по аллее в поисках укрытия. Кто-то попытался спрятаться за пальмами, кто-то — спрыгнуть на тропу, идущую вдоль берега, кто-то — схорониться за лодочной станцией и стоящими рядом эллингами, кто-то — без затей и стеснений бросился наутек. Эти олухи явились на встречу пешком, без машин! Видимо, притопали на своих двоих от дома Отиса. Но и автомобили им бы не помогли. Загремел винчестер Санька, выгонявшего с тропы беглецов. Гулко хлестнул выстрел Зигги, давшего понять самым умным, что у лодочной станции их ждет кое-что посерьёзнее птичьей дроби. Бахнул дробовик Феди, скрытого темнотой и густой растительностью, обрамлявшей «Пальмовую дорогу».

Успел еще раз дернуть рычаг для перезарядки и выстрелить, с трудом уведя в сторону ствол — на меня с перекошенным лицом летел Отис, задрав саблю над головой. Вот же неугомонный! Я, шагнув навстречу, ткнул ему в лицо горячим стволом, а потом все тем же стволом резко ударил сбоку по кисти, сжимавшей эфес сабли. Был бы передо мной крепкий мужик, приголубил бы его прикладом. Но старику хватило и того, что я провернул. Его рука разжалась. Сабля полетела на плотно утрамбованный белый гравий аллеи. Не давая Отису передышки, снова ткнул от души в него стволом — на этот раз в живот. Он согнулся, оставив попытки расстегнуть кобуру с револьвером.

Только сейчас увидел, что у него все-таки был с собой ствол. Наверное, и у других его людей. Но они даже не удосужились подготовиться. Решили, что у нас тут будет сходка на заднем дворе школы после уроков. То ли морды друг другу побьем. То ли кто кого переорет. Дилетанты!

Гаррисон застонал и опустился на колено.

— Дедуля! Снимай кобуру и отправляйся в машину дух перевести.

— Гаденыш! Чечако! — прохрипел с ненавистью Отис.

Вжикнула пуля. Щеку обожгло. Я прижал ладонь к лицу и с удивлением понял, что чувствую кровь и не хватает кончика закрученного кверху правого уса. «Это было близко! — мелькнуло в голове. — Ну, гады, сейчас я вам устрою. Особенно тому, кто такой прытко-меткий!»

— Ося, контролируй дедулю, чтоб его кондрашка не хватила. И подержи мой дробовик.

— Куда ты собрался?

— Кто-то мне крупно задолжал. Усы никому не прощу.

Боуи в руку вместо винчестера. Браунинг в другую. Двигаясь резкими рывками, качая маятник, помчался в сторону лодочной станции, откуда прилетела пуля. Еще одна просвистела мимо. Этот выстрел оказался роковым для стрелка, ибо выдал вспышкой его местонахождение. Поганец залег за невысоким каменным барьерчиком, ограждавшим спуск к воде. При моем приближении он занервничал. Попытался встать. Пробил ему в голову в прыжке, опрокидывая на спину. Нокаут!

Отобрал и выбросил в озеро револьвер и отправился дальше разъяснить упертым личностям, что значит «возлюби ближнего своего». Личности быстро ощутили на своей шкуре эффективность моей проповеди и прониклись. Подгоняя пинками, заставив подобрать с земли и донести до машин пребывающего в отключке стрелка, я достиг, наконец, финала фарса у озера. В этом мне помог Федя, доставивший из-за пальм парочку изрядно изрешеченных дробью терпил. Судя по их лицам, они плохо понимали, как вообще остались живы. Ну, в чем-чем, а в казачьих приемах объяснять спарринг-партнеру его неправоту я никогда не сомневался.

Собственно, на моей вылазке и возвращении Феди все и закончилось. Недостающие в группе пленных люди Отиса исчезли в неизвестном направлении. Не то к мамочкам побежали жаловаться. Не то в салун заливать горькой стыд и позор. Пришло время медицинских процедур. Пусть моя молодёжь поиграет в доктора. Заслужили.

— Сенька! Как у тебя?

— Чисто!

— Подай сигнал подпоручику и поднимайся к нам. Давайте, ребята, хватайте из машины йод, вату, пинцеты и помогите раненым. Негоже их отпускать с нашим свинцом.

— Нет, ты не чечако! Ошибся я, — устало окликнул меня с переднего сиденья генерал. — Недооценил, каюсь. А ведь ты предупреждал.

— А чего они сразу начали стрелять? — заныл один из пленных.

На него сразу цыкнул пожилой мужчина в выгоревшей армейской рубашке цвета хаки, перепоясанной ремнем с никелированной пряжкой, украшенной гербом САШ. Видать, ветеран. А толку? Заряд дроби в ноги вывел его из боя в первую секунду. Кое-как доковылял до наших машин и теперь ждал, когда ему помогут.

Знал бы, что встречусь с такими разинями, не стал бы тратить время на возню с лобовыми стёклами, которые сняли с «фордов» от греха подальше. И с пластинами для защиты колес. Всех потерь — царапина на щеке и испорченные усы.

— Дедуля! — обратился я к генералу, возвращая ему саблю, которую поднял с земли. — Что ты меня все кличешь странным словечком.

— Прекрати ко мне так обращаться! Чечако — так обзывали опытные старатели новичков-неумех на Аляске во время «золотой лихорадки». Меня научил этому словцу один парень из Сан-Франциско. Такой же здоровенный, как ты. И такой же сорвиголова. Элам Харниш по кличке Время-не-ждет.[3]

— Ааа… — завопил кто-то так, будто ему не дробь из ляжки выковыривали, а отпиливали ногу.

— Покури! — посоветовал я. — Своими глазами не раз видел, как под папироску человеку делали ампутацию.

— Помотало тебя, Найнс, да? — намного доброжелательнее спросил Отис. — Я не по…

Его фразу прервал страшный взрыв, раздавшийся неподалеку — такой силы, что тряхнуло землю под ногами. Ночное небо озарила вспышка сильного пламени. Уменьшись в размерах, оно не утихло, а продолжило свою страшную пляску.

Сразу посыпались догадки и предположения.

— Боже, что это? Газ?

— Где-то в районе Бродвея бахнуло.

— Не похоже на динамитчиков из профсоюза. Там что-то очень серьезное взорвалось.

— Отис! Мне кажется, это случилось в районе твоего издательства, — предположил ветеран, которому один из водителей мазал йодом подраненную голень.

— Твоя работа, гаденыш⁉ — заревел мне в лицо Отис.

— Папаша! Уймитесь же, наконец! Я вообще-то здесь стою, перед вами. А вот вы объяснитесь за мою сгоревшую киностудию.

— Какая киностудия⁈ Что ты мелешь⁈ И прекрати меня называть то дедулей, то папашей.

— Вам не угодишь. Выбирайте что-то одно, — не удержался я от подначки. Мне нравилось его бесить.

— Я, конечно, твой пленник, но, пожалуйста, давай съездим посмотреть, что случилось.

— Когда со мной разговаривают вежливо, я самый уступчивый человек на свете.

Водитель завел один из «фордов» и повез нас с генералом в район взрыва. На прощание крикнул парням, чтобы догоняли, когда закончат.

Ехать оказалось недалеко, всего пару миль. Пробок нет, светофоров нет, ничто не мешало разогнаться, ориентируясь на гигантское зарево в ночи. Похоже, этот взрыв, а скорее стремительное поражение в схватке привели Отиса в полное смятение. Но он нашел в себе силы меня спросить.

— Что ты мямлил про киностудию?

— Точно не ваша работа? В отместку, нет? Кто-то сжег в Голливуде мой съемочный павильон.

— Делать мне нечего — такой ерундой заниматься. Тебя должен был угомонить Генри Хантингтон. Он участвует в нашей компании, в «Обществе долины Сан-Фернандо». И заявил, что ты должен ему услугу. Не солгал?

Я покачал головой и прицокнул.

— Упс! Неловко вышло…

Я не договорил. Открывшееся моим глазам зрелище меня почти парализовало. Когда мы добрались до пожара, увидел один совершенно разрушенный дом. А рядом с ним второй — обвалившийся наполовину. И весь этот ужас лизали языки пламени, вырывавшиеся из-под земли. Не иначе как рванул газопровод.

— Ёксель-моксель! — только и вырвалось у меня. Точно также, как тогда, когда увидел фонтан Лейквью. Только здесь все было куда страшнее. Здесь гибли люди, сгоравшие заживо, и их крики доносились из-под развалин двух зданий.

— Боже мой, Найнс! Это моя редакция и моя типография! — еле слышно прошептал генерал.

[1] У Васи вполне себе рассуждение в американском духе. В современном парке Макартура в ЭлЭй стоит памятник Г. Отису, несмотря на то, что доказано его участие в коррупционном скандале из-за выкупа земельных участков в долине Сан-Фернандо в 1910 г.

[2] Случайное совпадение с биг-бендом Гленна Миллера, который в то время даже в школу еще не пошел и жил в Айове. Описание взято из статьи в «Лос-Анджелес Таймз».

[3] Как вы догадались, упомянут персонаж одноименной книги Дж. Лондона. У него был реальный прототип, Франсис Марион Смит по прозвищу Король Боракс, только он не был на Аляске и, соответственно, про чечако Осису рассказать не мог.

Глава 13

Две бомбы для издателя

Комплекс зданий «Лос-Анджелес таймз» на углу Бродвея и 1-й улицы разделял узкий переулок, который в народе прозвали Чернильным. Именно в нем находился эпицентр взрыва. Из образовавшейся воронки вырывались синие языки пламени — горела труба газопровода, подсвечивая апокалипсическую картину: гору щебня и обломков, оставшихся от двухэтажной типографии, и трехэтажное здание Times Building, будто срезанное пополам. Этот дом с выбитыми окнами в уцелевшей части и с непострадавшим орлом над стилизованным под старинную крепостную башню углом показался мне похожим на будущий Сталинградский апокалипсис. Каменная птица безразлично наблюдала сверху за творившейся внизу бессмысленной суетой. Работе пожарных очень мешал поток окровавленных, обожжённых и оглушенных людей, спасавшихся из редакции. Как назло, несмотря на глубокую ночь, в зданиях издательства перед взрывом кипела работа. Готовился утренний выпуск газеты, посвященный кубку Вандербильдта. 115 человек оказались жертвами катастрофы. Из них 21 погиб — большей частью сгорел, потому что пока не потушили газ, никак не получалось приступить к спасательной операции.

Я в меру своих сил пытался сделать хоть что-то. Выводил в безопасное место обессиливших людей, каким-то чудом вырвавшихся из смертельной ловушки. Помогал пожарным разматывать брезентовые рукава, растаскивал по их просьбе обломки. Добровольных помощников хватало, включая прибывших на пожар моих людей. Они тоже включились в работу, сложив оружие в один из «фордов», в котором продолжал сидеть генерал.

Отис был совершенно раздавлен. Несколько часов, оцепеневший и лишившийся сил, он провел в машине, пялясь бессмысленным взглядом на руины главного дела своей жизни. Я всерьёз за него волновался. Пару раз подходил, предлагал отвезти домой или хлебнуть виски из бутылки, случайно завалявшейся в машине. Гаррисон не отвечал. Лишь теребил пуговицы своего мундира, как будто именно они были в чем-то виноваты.

Очнулся он внезапно, когда начали выносить первые тела. Я сидел рядом в этот момент. Переводил дух. Долгая ночь меня прилично вымотала.

— Анархическая профсоюзная нечисть! Трусливые полночные убийцы! — он словно рвал из себя будущие газетные заголовки.

— Генерал! — возразил я. — Люди говорят, что взорвался газ. Поверьте, так бывает.

— Ерунда! Это террористическая атака!

Несложно понять его логику. «Лос-Анджелес Таймз» являлась главным противником профсоюзов. Отис на страницах своей газеты ежедневно клеймил юнионистов как паразитов на честном труде и требовал самых решительных мер. И они последовали. Аресты профсоюзных лидеров и запрет пикетирования. Легко предположить, что руководители стачечного движения могли в любой момент отомстить. Динамитная кампания, как прозвали непрекращающуюся серию взрывов, подтверждала мнение господствующего класса, что радикалов среди анархо-синдикалистов в ИРМ и в других рабочих ассоциациях хватало с избытком.[1]

— Успокойтесь, старина. Давайте, я отвезу вас домой.

— Нет! Я пройду этот путь до конца. Нужно действовать! Позови мне вот тех людей, — приказал он, указывая на группу сотрудников издательства — растерянных мужчин без пиджаков, в одних порванных закопченных жилетах и грязных белых рубашках.

Когда они подошли по моей просьбе и окружили машину, Отис, нелепый в своем мундире с саблей на боку и величественный в своей решимости продолжать бороться, принялся раздавать указания. Найти типографию. Восстановить работу редакции. Готовить экстренный выпуск. Никакой пощады террористам! Обвинить их в бомбической атаке на рупор свободной прессы!

— Но, Гаррисон, — вмешался в обсуждение прибывший из дома заспанный генеральский зять Чандлер. — Если потом выяснится, что все-таки произошел взрыв линии подачи природного газа, мы окажемся в нелепом положении.

— Не будь ребенком, Гарри! — взревел Отис. — Противника нужно бить! Беспощадно! Невзирая ни на что! Вон, полюбуйся на этого красавца, — он ткнул в меня пальцем. — Бросился в драчку, не думая о последствиях! И навалял мне!

— И вы это так оставите? — удивлённо сверкнул очками Чандлер, и я не на шутку напрягся.

— Ох и угораздило меня за такого рохлю дочку выдать замуж! Гарри, ты, конечно, хороший газетчик и в бизнесе кумекаешь получше моего, но когда же ты, наконец, поймешь, что настоящий мужик от хорошей драчки получает только удовольствие, даже если ему накостыляют⁈ Все! Споры закончились! Бьем по штабам тред-юнионов!

Чандлер пытался вступить в спор, но Отис от него отмахнулся.

— Эй, Баз, гаденыш, гони свой вискарь!

О, возвращение святого засранца! Неужто так восход солнца подействовал? Тогда получай, фашист, гранату!

— Дедуля, раз уж вы вернулись на грешную землю, было бы неплохо свалить из моей машины и дать мне возможность отправиться спать!

— Хрен тебе! — оскалился генерал. — Взялся помогать, будешь со мной, пока не отпущу!

Я было открыл рот, чтобы взорваться потоком ругательств, но быстро передумал. И, правда, не бросать же старика посреди разгромленной улицы?

— Вот тебе виски, дедуля!

Генерал съел «дедулю», не поперхнувшись. Наверное, побоялся, что заберу у него бутылку. Приложился он к ней знатно. И вернул себе почти нормальный вид. Увы, ненадолго. Примчавшийся на место трагедии его партнер по MM Феликс Зееханделлар принес новую страшную весть.[2] Она безоговорочно подтвердила первую эмоциональную версию Отиса и заставила всех серьезно напрячься.

— Харри, беда! — с явным голландским акцентом закричал Феликс, протолкавшись к моей машине, превращенной во временный штаб «Лос-Анджелес Таймз», как и два других «форда» — в редакцию газеты на колесах. — Горничная с первыми лучами солнца случайно увидела под окном моей спальни сверток, а в нем портфель. Я вызвал полицию. Копы его вскрыли и обнаружили бомбу с часовым механизмом. Она не взорвалась лишь по счастливой случайности. Террорист слишком туго затянул пружину будильника.

— Ничего себе! — присвистнул Отис.

— Ты понимаешь, что это значит⁈

— Конечно, понимаю! Я с самого начал твержу, что здесь никакой не взрыв газа, а проделки мерзавцев-анархистов из профсоюзов!

— Не в этом суть! — продолжал кричать Зееханделлар. — Твой дом! «Бивуак»! Он тоже под угрозой! Я отправил полицейских к тебе, чтобы все осмотреть, — добавил он уже более спокойно.

Пришел черед крикам Отиса. Сперва он разразился потоком ругательств. Но быстро опомнился и принялся раздавать указания.

— Чандлер! Пулей домой. Этот тебя отвезет, — он ткнул в меня пальцем, будто я ему был должен как минимум миллион. — Проконтролируй там все. Будет опасность, эвакуируй женщин в безопасное место. Так, и вот еще что… Баз, к тебе обращаюсь. Смотри мне, не вздумай геройствовать. Знаю я вашу породу.

— Буду действовать по обстоятельствам, — уклончиво ответил я, подтвердив тем самым свое согласие отправиться к дому Отиса на Уилшир-бульваре и давая понять, что он мне не начальник. — Мои парни еще нужны? Или могут отправиться со мной?

— На твое усмотрение. В принципе, люди с оружием там не помешают. Кто знает, что взбредет в голову этим чертовым террористам? Только одну машину пока оставь.

— Парни, по коням! — крикнул я громко, запрыгивая в тачку Чандлера. — Двигайте за мной.

Поместье Отиса, The Bivouac, мне было хорошо известно, за исключением забавного названия, выдававшего Отиса с головой. Как-никак я прожил несколько лет поблизости от этого большого дома, в резиденции «Эль Нидо» Кэролайн Северанс в Мид-Уилшир. Расположенный прямо напротив Уэстлейк-парка, уже успевший одряхлеть «Бивуак» в стиле Mission Revival привлекал взгляд не только подражанием испанским католическим миссиям, но и элементами греческого Возрождения — портиком, колоннами, фронтонами и карнизами. Обойти его по кругу и все внимательно осмотреть — та еще задача. Пойди найди террористическую закладку среди кустов, цветников и прочих насаждений вокруг дома. Не сомневался, что полицейскому наряду такая задача вряд ли по силам. Придется, хотя дико не хотелось, привлечь моих парней. Несработавшая бомба у дома Зееханделлара — жесткое предупреждение. Почти сто процентов уверен, что нас ждет неприятный сюрприз. Оставалось лишь выяснить, безвреден ли он или готов взорваться в любую секунду.

Домчались до «Бивуака» быстро. Чандлер, представив меня начальнику полицейского наряда, побежал в дом успокаивать женщин и, что еще важнее, отогнать их от окон, чтобы не глазели. Если будет взрыв, стекла натворят куда больше бед, чем кирпичные осколки. Крепкие стены, п-образная конструкция здания с просторным внутренним двором-патио — все это внушало уверенность, что разрушения не будут столь критичны, как в Чернильном переулке, где взрыв динамита дополнился детонацией газопровода.

Все эти соображения мне по-быстрому растолковал коп. Он и его люди до сих пор не удосужились начать обход. Чего ждали, так и не понял. Прибытия подкрепления? Саперов? Или согласия хозяина дома?

— Нельзя терять и минуты! — наехал на него, наплевав на условности.

Он равнодушно пожал плечами.

— Со мной всего двое патрульных. Разделимся. Я забираю одного человека, а вы идете со Смитом. Он впереди, вы страхуете.

— Я кое-что понимаю во взрывотехнике. У вашего подчиненного есть опыт в обращении со взрывчаткой?

— Нет, сэр. Но это его работа — рисковать своей шкурой. То, что вы помогаете, это бесценно. Ваша левая сторона, наша правая. Действуем. Я отправлю с вами дополнительно смотрителя здания.

Мы прошли вдоль стены футов тридцать, развернувшись цепью, как следовавший перед нами полицейский предостерегающе поднял руку и закричал:

— Вижу сверток!

— Стойте на месте, парни! — тут же скомандовал я, покрываясь холодным потом.

Приблизился.

Коп ошибся. То, что он принял за сверток, оказалось брошенной кем-то холстиной.

Я махнул рукой братьям Блюм, чтобы двигались дальше. Окликнул смотрителя дома, который двигался вслед за нами, трясясь от страха.

— Видели раньше здесь эту тряпку?

— Нет, сэр. Сам удивляюсь, откуда взялась.

— Смотрите внимательней! — крикнул я полицейскому. — В эту ткань мог быть замотан портфель или чемодан!

— Вижу чемодан! — почти сразу отозвался он, указывая на кусты перед эркером, и я снова похолодел.

— Быстро назад! — крикнул я парням. — Укройтесь за углом дома.

Я обернулся посмотреть, как они выполнили мое задание. Когда снова посмотрел в сторону страшной находки, то увидел нечто неподдающееся разумному объяснению. Этот придурок в синем мундире преспокойно вытащил небольшой коричневый чемодан из кустов, вынес его на открытое место, положил на землю и принялся возиться с замками.

— Стой! — заорал я и задергался. То ли броситься на землю ногами к бомбе и закрывать голову руками. То ли попытаться сбежать. То ли мчаться к чемодану в надежде остановить придурошного копа. Насмотрелся на войне на разную гадость — от «лепестков» до мин с сюрпризом. То, что творил полицай, не лезло ни в какие ворота.

Краем глаза заметил лицо в окне. Девушка. Любопытная девушка. Наверное, ее внимание привлек мой крик. Выбора у меня не осталось — если предоставить событиям течь своим чередом, эту глупую «кошку» сгубит любопытство. Широкими прыжками приблизился к «фараону» и снова замер. Этот идиот меня не послушал и поднял крышку. И отпрянул. Плюхнулся на зад, в обалдении уставившись на внутренность чемоданчика.

Там было на что посмотреть! Восемь динамитных шашек, скрученные проводом, и будильник. Электрическую цепь, которую он должен замкнуть, не видно, но я бы не рискнул лезть в поделку взрывника-самоучки.

— Тикает! — прошептал коп. — Раньше не тикало, а теперь тикает.

— Тикает, Смит, потому что ты идиот, — наплевав на возможные последствия из-за оскорбления полицейского, ответил я. — Открыв крышку, ты запустил часовой механизм. Или потому, что чемодан потряс.

— Что же делать?

Я покрутил головой, пытаясь сообразить, куда можно оттащить чемодан, чтобы не пострадал «Бивуак». Находились мы примерно посередине боковой стороны главного дома поместья. Она смотрела на живую изгородь, разделявшую участки. Продраться через нее с чемоданом в руках немыслимо. Возвращаться назад тоже не вариант — через дорогу Уэстлейк-парк с его толпами гуляющих горожан. Хотя сейчас нет и полудня, народу там завались. Остается один выход — двигаться вперед и надеяться, что на задах этой «возрожденной миссии» найдется что-нибудь приличное, вроде выгребной ямы или компостной кучи, а не эти штучки-дрючки, вроде колонн, арок и прочих, совершенно неприспособленных в качестве укрытия архитектурных излишеств.

— Пойдешь за мной и будешь меня страховать на случай падения, — хрипло выдавил из себя Смиту и поднял на вытянутых руках чемодан.

Шаг. Еще один.

— А вдруг рванет⁈

— Думай о чем-нибудь хорошем, — спокойно ответил я, хотя так и хотелось гаркнуть: «Накаркаешь!»

Шаг, еще шаг.

«И я буду думать о хорошем. Например, о бабах. Вернее, об их отсутствии в моей жизни. Ведь это хорошо?»

Шаг, шаг, шаг.

«Ту дуру в окошке следует высечь розгами, чтоб неповадно было!»

Прошел еще пять шагов. Открывшийся вид мне понравился. За дальним углом дома небольшая площадка вроде разворотного круга, а за ней длинный, возможно, каретный сарай из тесаного дерева и природного камня.

«У этого замшелого пня, Отиса, не может не быть кареты».

Миновал угол. Смит пыхтел сзади, периодически всхлипывая.

— Смит, у тебя дети есть?

— Нету, — жалобно протянул коп.

— И у меня нету. Если нас сейчас разнесет на атомы, никто о нас и не вспомнит.

— Пожалуйста, сэр, не нужно. Не нужно так говорить: накличете беду!

— А кто пару минут назад сотрясал воздух: «вдруг рванет, вдруг рванет»? — ответил злопамятный я.

Шаг. Шаг. Еще шаг.

Вот уже угол сарая. Часики тикают. В их «тук-тук-тук» нет ничего успокаивающего или раздражающего. Только влажные ладони, мороз по коже и взопревший под котелком лоб от этого дьявольского тик-так.

Я споткнулся. Чуть не уронил чемодан. Бдительный Смит подхватил меня под локти. Оба тяжело задышали, пародируя паровозы. Ага, тут именно концерт по заявкам от маленьких Петросянов…

Миновал сарай, и моему взору открылась упоительная картина. Большая груда бочек, строительного мусора, мешков с цементом и прочего, очень нужного для моей безопасности хлама, а также полуразвалившийся фрагмент каменной стены. Припомнил, что читал в газетах, будто Отис задумал строить в своем поместье мемориал. Что-то в память об испанской крепости, когда-то стоявшей на территории его поместья.

«Прости, генерал! Боюсь с мемориалом придется тебе погодить».

Аккуратно опустил чемодан в небольшое углубление в земле. Не в самом центре строительной свалки, а ближе к ее переднему краю, но за небольшим барьером из цементных мешков. Карабкаться по шатким кучам не решился. Обходить их — просто испугался.

«Господи! Подари мне еще несколько минут!»

— Ходу, Смит, ходу!

Развернулся и бросился обратно к дому Отиса, будто за мною погналась шайка чертей или толпа зечек, обнаруживших в женской зоне одинокого мужчину. Смит не отставал. Лишь на бегу попытался внести толковое, по его мнению, рацпредложение:

— За сараем схоронимся!

— Смит! Беги, мать твою!

Мы добежали до дома — причем не стали его обегать с внешней стороны, а дернули к красивой внутренней крытой галерее из арок и колонн, опоясывавшей внутренний двор-патио, украшенный стриженными кустами и цитрусовыми деревьями. По этой галерее, имея над головой надежную защиту, добрались до выхода из дома во внутренний садик, и там замерли. Я прислонился к колонне. Почувствовал, что ноги не держат. Так и сполз по этой колонне на терракотовую глиняную плитку. Копу места не хватило. Он замер в арке.

— Смит, не тупи. Укройся за колонной.

— Там горшки с цветами.

— К черту горшки!

— Джентльмены! Опасность миновала? — прожурчал мелодичный девичий голос. — Вы так запыхались! Не угодно ли по глоточку виски?

Я поднял глаза. В дверном проеме, у приоткрытой стеклянной арочной двери в переплете из тонких лакированных раскладок, стояла та самая девица, которую заметил в окне дома наблюдающей за моими ужимками и прыжками перед чемоданом с бомбой.

— Мисс…

— Констанс, — представилась она и уточнила. — Констанс Чандлер.

— Воды! — довольно неучтиво выдавил я, даже не изобразив попытки встать на ноги.

И тут на заднем дворе, за сараем бабахнуло. Хорошо так, от души. Со вспышкой, с разлетом камней и деревяшек, со столбом цементной пыли и с обрушением части каретного сарая, включая его крышу. С последующим пожаром всего того, что могло загореться.

— Вы нас спасли, да? — не то утверждая, не то вопрошая, воскликнула внучка Отиса (а кто же еще?), не сильно потрясенная взрывом.

— Где моя вода? — хмуро вопросил я, пытаясь в зародыше пресечь легко считываемые девичьи намерения сотворить себе кумира.

— С вас не убудет потерпеть пару минут, — нагло огрызнулась симпатяшка (она действительно была довольно миловидной блонди). — Я задала вам вопрос.

Девица была не промах — позволяла себе некую отвязность, не соответствующую временам и нравам. «Как пить дать, в дедулю характером пошла. Пить! Как же я хочу пить!»

Выждав ту самую пару минут, которую потребовала, Констанс гордо удалилась, не дождавшись от меня ответа.

«Воды, похоже, я не дождусь».

… Я угадал. Воду пришлось добывать самому. Воспользовался не по назначению ведром, которое волок смотритель, чтобы попытаться потушить пожар.

Утолив жажду, отправился восвояси.

Не тут-то было.

— Мистер Базиль, пожалуйста, дождитесь приезда моего тестя, — перехватил меня по дороге к машине Гарри. — Он будет с минуты на минуту.

Мне так и хотелось зареветь белугой и послать куда подальше всю эту адскую семейку грубиянов и грубиянок. А еще помыться и завалиться спать, определив себе под бочок Кармелиту или Марианну — еще одну зажигалку-мексиканочку, которая отвечала за мою гардеробную комнату и за кое-что еще. Черта лысого я угадал! Отис нарисовался раньше, чем я успел смыться.

— Просил же тебя не геройствовать, гаденыш! — набросился на меня старик.

То ли я слишком устал, чтобы реагировать на его нападки. То ли попривык уже к ним.

— Там вам, дедуля, сарай развалило. Извиняюсь. Если что, я оплачу.

— Совсем дурак?

Я пожал плечами. У меня на самом деле появились сомнения в собственных умственных способностях после общения с этой элитой лос-анджелесского общества. Еще больше они укрепились, когда я, не веря своим ушам, без малейшего принуждения с чьей-либо стороны, исключительно руководствуясь душевным порывом, предложил:

— Здесь вашей семье оставаться опасно. Кто знает, что на уме террористов? Я эту публику знаю. Их никто не может остановить — ни женщины, ни дети, ни старики. Могу отвезти к себе домой в Голливуд и укрыть на несколько дней.

— Ты на что, Баз, намекаешь? На мой возраст или на то, что я должен испугаться? Думаешь, меня можно выгнать из собственного дома⁈ Сдвинуть с места? Ни у кого в этом мире не выйдет поставить меня на колени!

— Кто бы говорил! — закатил я глаза, припомнив ночную сцену в парке.

— Ах ты… — Отис разорался как базарная торговка, пообещав мне все виды казней египетских. — У меня до сих пор брюхо ноет после твоего удара!

— Папа! — прервала поток ругательств женщина бальзаковского возраста, внезапно подойдя к моей машине. Я и не заметил, что при нашей беседе присутствовал свидетель. — Тебя не помешало бы прислушаться к умному совету. Девочки напуганы.

— Девочки! — хмыкнул Отис. — Всем замуж давно пора.

— Папа!

— Внуки останутся со мной! Хлюпиков, бегущим при первом пуке из родного дома, из них растить не дам! — решил немного уступить генерал, чему я искренне удивился. — Что, Баз, неужто согласишься приютить пятерку мегер?

— Не надо меня брать на слабо. Предложил — значит, приючу.

— Ну, смотри, сам напросился.

Не желая вступать в пикировку со стариканом при дочери, я наклонился к его уху и тихо прошептал:

— Иди на хрен, папаша!

Отис разулыбался, будто я одарил его комплиментом, хлопнул меня по плечу и, не сказав ни «спасибо», ни «до свидания», убежал проверять, что случилось с его драгоценным сараем.

«Надеюсь, твоя карета все же сгорела, старый пердун. Ведь я угадал, что она у тебя есть? Вот пусть она и сгорит», — мстительно пожелал я на прощание.

— Мистер Найнс, — вернула меня к «Серебряному Призраку» генеральская дочка. — Разрешите представиться: Мэриан Чандлер. Ваше имя мне известно. Благодарю за любезное приглашение. Как вы сами понимаете, мы сможем отправиться в ваше поместье только в сопровождении моего мужа. Чтобы соблюсти приличия. Возможно ли размещение шестерых гостей в вашем доме? Не обременим ли мы вас своим присутствием?

Я растерялся. «Найнс бросает вызов общественной морали», — ведь так про меня написали щелкоперы старикашки? И ведь не соврали ради красного словца!

«Приличия! Мама дорогая, у меня же там мексиканки в коротких юбках по дому туда-сюда шлендруют! Нужно срочно отправить вперед нас кого-нибудь из парней, чтобы навел порядок».

— Миссис Мэриан… — я замялся. — Миссис Чандлер…

— Можно, миссис Мэриан.

— Спасибо. Тогда я Баз. Эээ… Дом не меньше вашего… гм… — я снова смешался.

— Все поняла. Дорогой мистер Базиль. Я выросла в семье старого вояки. Неужели, вы думаете, меня можно смутить отсутствием манер и даже грубым словом? Или компанией одичавших без женского общества трех холостяков?

У меня камень с души свалился. Не то чтобы я сильно мандражировал, но и перспектива приема пяти особ женского пола, привыкших к культурному обхождению, легкую дрожь в коленках все же вызывала.

… Элис Мэй, Констанс, Хелен и Рут — так звали дочерей миссис Мэриан. Старшая, Элис Мэй готовилась выйти замуж, Констанс водила жалом в поисках перспективного жениха, две оставшиеся соплюшки еще протирали юбки в школе Уэстлейк для девочек. У 46-летнего Гарри брак с дочкой босса был вторым по счету, но не в коня корм ему пошел в смысле семейного опыта. Все женская банда семьи Чандлеров из него верёвки вила. Мягкий, как современная покрышка Данлопа, он ничего в жизни не знал другого, кроме работы в газете. На него взглянешь, поймешь сразу — ботаник, интеллигент, тряпка. Ничего удивительного, что Констанс себе позволяла разные вольности.

Все семейные расклады она мне вывалила во время чаепития, пользуясь отсутствием родителей, контролировавших разбор вещей и устройство в выбранных ими комнатах. Посиделки за столом в патио с четырьмя сестрами Чандлер сервировали наши мексиканочки — все как на подбор скромницы, в платьях до пят, без капли боевой раскраски и в косынках, прячущих волосы. Монашки-кармелитки на их фоне могли показаться бесстыдницами.

«Соблюдению приличий» в «холостяцкой берлоге» поспособствовали долгие сборы женского аппендикса семейства Отиса — Изя успел все подготовить. Помимо кучи барахла Чандлеры взяли с собой отряд служанок. С трудом разместились в имевшихся машинах. Мне и Осе даже пришлось занять место на порожках «Серебреного Призрака» и «Паккарда», которых нам пригнали водители со стоянки, пока женщины в доме Отиса собирали свои несколько тонн самого необходимого минимума.

Когда встал на порожек, ради хохмы напустил на себя суровый вид и держал всю дорогу в руке дробовик. Ося последовал моему примеру. Девицы были в восторге от нашего мужественного вида. Наверное, они вообразили, что мы полны решимости отразить любые атаки террористов. О да, люди в черном, только темных очков не хватает. Как по мне, я в своей ковбойской шляпе и Джо в цилиндре на порожках машин выглядели по-идиотски, больше думая не об охране нежных девичьих тел, а о том, чтобы не сверзиться.

— Мне кажется, наш хозяин сейчас заснет за столом, — хихикнула Констанс, прервав мои воспоминания о перевозке наших гостей.

— Что?

— И правда, Босс, выглядишь ты не очень, — Изя и Ося за стол не присели, испугавшись, что опозорятся, салфетку не туда запихнув, и отирались рядом с бездействующим фонтаном.

— Утомительными вышли ночка и утро. Пожалуй, пойду отдохнуть. На мне ночное дежурство. Не забываем о долге охраны наших гостей, — я многозначительно посмотрел на братьев Блюм. И добавил только для них шёпотом, когда встал из-за стола, приблизился к расточающей девушкам улыбки парочке и напутствовал, прежде чем как отправиться баиньки. — Лучше помалкивайте. Ни к чему рассказывать юным леди, как Том Бойлз из «Юнокал» на нашей последней вечеринке пытался с вашей подначки вскарабкаться на галерею между домами, упал и сломал руку.

— Мистер Базиль, вам не нужно почитать сказку перед сном? — догнал меня медоточивый голос мисс Констанс. Ее сестры залились громким смехом.

«Кажется, у меня проблемы», — пришел я к бесспорному выводу.

[1] ИРМ — «Индустриальные рабочие мира», международная рабочая организация, созданная в Чикаго, в 1905 г. Ее левое крыло выступало за прямое действие в классовой борьбе — забастовку, стачки, пикеты и даже за насилие как средство воздействия.

[2] MM — это Ассоциация торговцев и производителей, своего рода антипрофсоюз, активно боровшийся против тред-юнионов. «Лос-Анджелес Таймз» был ее рупором.

Глава 14

Мутные воды треста Эдисона

Галерея между моим коттеджем и основным домом представляла собой отличный наблюдательный пункт. Ее-то я и занял. Можно контролировать как подходы к дому со стороны Сансет-стрип, так и происходящее в саду — по крайней мере, на его верхнем ярусе. Если какие-нибудь злыдни решат пошарить около бассейна, мне от этого ни горячо, ни холодно. Сунуться повыше, к фонтану, угощу дробью — да не птичьей, а тяжелыми картечинами. Или без особых затей сменю дробовик на карабин Маузера, который мне вернул Зигги, и поиграю в кошки-мышки с вторженцами со смертельным для них исходом.

Подпоручик, кстати, тоже был здесь, в поместье. Патрулировал противоположный край основного дома вместе с Федей. А Санька засел в кинозале, прикрывая винтовую лестницу на второй этаж моего коттеджа. Ося с Изей отсыпались — их черед придет утром, когда рассветет.

Семейство Чандлеров разместили так: старшие заняли гостевые комнаты в левом крыле, а девочек, по моей настоятельной просьбе, вместе с двумя служанками утрамбовали в мои апартаменты на втором этаже. Самое безопасное место, на мой взгляд. Недаром, проф Эбинезер сетовал, что я заказал себе небольшую крепость.

На галерее устроился со всеми удобствами. Поставил себе кресло, под рукой кофейничек с крепким кофе. Хорошенько отоспавшись днем, даже не зевал. Целиком сосредоточился на ночных звуках — Голливуд был освещен крайне скудно, и высмотреть неприятеля, буде он случится, весьма проблематично.

Было далеко за полночь, когда что-то меня встревожило. Показалось, что услышал чьи-то тихие шаги — скорее, шарканье, чем топот — за высоким забором нашего поместья. Так напрягся, что высунулся за ограждение галереи, наведя ухо на источник звука.

Показалось?

Что-то еле-еле звякнуло. Я пригнулся за коваными перилами галереи, направил дробовик в сторону Сансет-стрип. Если бы не гости, можно было и проверить, кто там шастает в ночи, вспомнив свои спецназовские навыки. Но покидать мой пост не считал возможным в нынешних обстоятельствах. Моя задача — охранять, а не карать. Да и нельзя исключать вариант, что за забором мирно щиплет травку приблудившаяся коза.

— Эй, кто бы там ни был! — мой окрик разорвал ночную тишину, как щелчок пастушьего кнута. — Лучше развернуть лыжи и смыться отсюда, пока свинцом не угостил!

Звуки стихли. Если и были непрошенные визитеры, они затаились. Я ждал, что Зигги, привлеченный поднятым мною шумом, должен или сам подойти, или отправить казака, чтобы оценить обстановку.

— С кем вы разговариваете, мистер Базиль?

Раздавшийся женский голос чуть не вызвал у меня паралич сердца. Негодница Констанс собственной персоной. Выглянула из двери в мой коттедж и спутала мне все карты.

— Тссс! — яростно шикнул на нее и снова постарался сосредоточиться на звуках.

По внутренней части забора зашарил свет фонаря. Приблизившийся Жириновский обозначил свое присутствие, но рта не раскрывал. Возможно, он уже и не у фонаря, а притаился рядом, выжидая.

Не уверен, послышалось мне или нет, но, кажется, до меня донесся топот убегающих людей.

— Зигги, слышал? — уже не таясь, вопросил я у ночи.

— Что-то такое было — непонятное, — отозвался Жириновский от того места, где мы парковали свои машины под галереей. Когда только успел сместиться? — Проверить?

— Нет! Похоже, мы кого-то спугнули. Возвращайся на место.

— Принял!

— Я вам помешала, мистер Найнс?

Приставака Констанс так и не угомонилась. Ее фигуру подсвечивал слабый свет за спиной от электрических рожков в коридоре, уходящего вглубь коттеджа. Ночной халат до пят, чепец на голове, а в руке большие ножницы.

Ножницы! Она пришла с ними сражаться с террористами или меня истыкать за недостаток внимания?

— Ступайте спать, мисс Чандлер. Все под контролем.

— Не могу, мистер Базиль. Мне нужно с вами разобраться.

Час от часу не легче!

— Ну что еще? — довольно грубо ответил я.

— Вам нужно поправить усы.

— Усы? — недоумение в моем голосе было абсолютным.

Схватился за щеку, за саднившую засохшую корку правее носа. Точно! Мне же отстрелили кончик уса, а я и забыл.

Констанс хищно пощелкала ножницами.

— Ну же! Дайте мне привести вас в порядок. Ваши торчащие вверх усы вам, конечно, были к лицу, но теперь…

— Что с вами делать! Режьте!

Мисс Чандлер подскочила ко мне, заставила усесться в кресло, развернув к свету, потребовала замереть и ловко отхватила кончик левого уса. Немного поправила правый. С удовлетворением оглядела дело рук своих.

— Надо бы вам обработать царапину.

— Только не это! — возмутился не на шутку. Знаю я женское племя — то им непременно дай прыщ на спине выдавить, то в сестру милосердия поиграть. — Спокойной ночи.

— Под вашей защитой мистер… Позвольте называть вас Баз? — не дождавшись моего согласия, он продолжила. — Под вашей защитой, Баз, высплюсь отлично.

Едрить-ангедрить! Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы сообразить: блонди положила на меня глаз. Только этого мне не хватало!

… — Неплохо ты здесь устроился, паршивец, — подвёл итоги своей инспекции прибывший после полудня генерал Отис. — А годика через два, когда заработает акведук и в Голливуд придет большая вода, наполнишь свой бассейн, запустишь фонтан — конфетка получится из твоего поместья. Как ты его назвал?

— Пока никак, — ответил я машинально, умиляясь своему переводу из статуса «гаденыш» в, вероятно, более почетное звание «паршивец».

На меня так и пахнуло старым воспоминанием о генерале Лабынцове, который на Кавказской войне всех обзывал «прохвостами». Тут же всплыли спрятанные в дальний чулан памяти ужасные сцены. Бой под Ахульго и катящиеся сверху скальные обломки. Заплыв под пулями через ледяной Андийский Койсу. «И ты, прохвостина, здесь?», «Погрейте, мамочки, утробу водочкой»… Невозмутимый генерал в простенькой ситцевой рубашке под выгоревшем под кавказским солнцем мундиром, никогда не стеснявшийся в выражениях:[1] Наверное, Отис тоже был неплохим командиром бригады.

— Название нужно, — наставительно произнес мистер Гаррисон, временно стирая из моей головы мысли о прошлом.

— Друзья называют «Берлогой».

— Сойдет для таких паршивцев, как ты и твои прихвостни.

— Не о том сейчас нужно думать, — без стеснения вернул Отиса на практическую почву, слегка обидевшись за братьев Блюм. — Ночью были гости. Мы их прогнали простым окриком.

— Кто? — спокойно, не задергавшись, спросил генерал.

— Не знаю, — честно признался я. — Поскольку с определением виновного в поджоге киностудии мы с парнями дали маху, нельзя исключить варианта, что приходили по наши души. Лучше перестраховаться и перевезти Чандлеров в более безопасное место.

— Другой бы на моем месте подумал, что ты уже наелся приличным бабским обществом и тебе не терпится вернуться к разврату. Но понимаю, что ты, паршивец, не из таковских. Еще до твоего предупреждения, я и сам об этом уже думал — о перевозе внучек в «Спортивный дом», в Сан-Фернандо. Выходит, нужно ускориться. Еще ночь продержишься?

— Куда ж я денусь?

— Вот и ладушки. Завтра освобожу тебя, и сможешь приступить к поискам. Есть идеи?

— Есть, — кивнул я. — Ньюйоркцы. Патентный трест Эдисона. Борется с независимыми кинопроизводителями, прибегая к грязным методам. Ходили слухи, что с ним работают итальянцы. Семья Морелло. Или ирландцы из «Белой руки».[2]

Меня неплохо ввел в курс дела Паркер, знакомый с внутренней трестовской кухней. А Уил Сегил регулярно информировал меня о перипетиях борьбы Независимых с беспощадным диктатом группы юристов, окружавших гениального Эдисона и заразивших его алчностью. Если коротко, то они добивались абсолютной монополии всей киноиндустрии, выражавшейся в следующей формуле: в САШ на экранах появятся только фильмы, снятые нашими фирмами на наших аппаратах и пленке, выпущенные в прокат нашими прокатчиками и демонстрируемые только в кинотеатрах, которые платят нам мзду. После того, как 24 декабря 1908 года, они добились одновременного закрытия 500 электрических театров в одном только Нью-Йорке, многим показалось, что рыпаться не стоит. Но быстро передумали. Началась борьба не на жизнь, а на смерть, вызвавшая, с одной стороны, переезд Независимых в Калифорнию и конкретно в Голливуд, а с другой — переход на незаконные методы борьбы охреневших от жадности адвокатов Патентного треста. Они могли устроить и поджог, и кражу оборудования, и даже подкупить статистов на чужой съемочной площадке, чтобы те устроили драку. Такова была суть Америки начала XX века — никем не сдерживаемые крупные хищники придумывали любые способы обогащения, проглатывая мелких рыбёшек не поперхнувшись.

В том, что объектом атаки могли выбрать меня, не было ничего удивительного. Я продавал прибывшим из Чикаго и Нью-Йорка киношникам участки под строительство студий, а тем, кому это было не по карману, предлагал аренду павильонов, лизинг оборудования и множество других мелких возможностей. А еще в тресте знали, что денег у меня, как у дурака махорки, и судом меня не напугать. А еще про «Найнс энд Блюм бразерс индастри» ходили слухи, что готовится эпик кинопроект, который перевернет весь мир синема и что с ним не справиться с помощью обвинений в безнравственности.[3] А еще на нас работал перебежчик Паркер.

В общем, Эдвин был абсолютно прав, когда советовал мне с самого начала подумать о подлой руке треста Эдисона в деле о поджоге нашего павильона. Наездом на меня, за которым могли последовать другие, гнойные пидоры с Восточного побережья желали ни много, ни мало уничтожить будущего потенциального лидера Независимых. К таким выводам я пришел в результате долгих ночных рассуждений, когда прилипчивая мисс Констанс соблаговолила убраться к себе в люлю.

— Чёртовы янки! — рыкнул Отис, не подозревая о моей неласковой оценке его ненаглядной внучки. — Я поспрашиваю.

И он поспрашивал. Да еще как! Когда наутро явился за Чандлерами в сопровождении целого отряда бойцов совершенно зверского вида — не чета тем, кого притащил в Уэстлэйк-парк — он сообщил мне пренеприятнейшее известие.

— Итальянцы. Больше некому. Вычислили мы парочку залетных, залегших в Догтауне. Один — смазливый юнец бомжеватого вида. Второй — горилла, поменьше тебя, но сразу видно, что боец. Оба чернявые, как вороны. А по поводкам — шестерки на подхвате у серьезных уголовников. Из тех, кто опекает проституток, но на серьезный налет не способен. Разве что на стреме постоять.

Осведомленность рафинированного джентльмена Отиса, любителя нагрубить встречному-поперечному, в делах криминального мира меня не удивила. Журналюга — этим все сказано.

— Догтаун? Это же фабричный квартал. Они с профсоюзами связаны?

— Как бы ни так! Если бы они якшались с рабочими, мы их в жизни бы не нашли. Наткнулись случайно — искали бомбистов, а нашли этих. Впрочем, когда знаешь, о чем спрашивать, получается обычно неплохо.

— Значит, все же макаронники. И как же мне с ними поступить? — отрешенно произнес я, захваченный врасплох скоростью поступления информации, к которой не был готов.

— Ты у меня совета, паршивец, спрашиваешь? — сел на своего конька Отис. — Поищи себе консультанта в полицейском управлении. Или у таких, как ты, кто сначала стреляет, а потом думает. Считай, что мы в расчете! Ты мне, я тебе. Вопрос между нами решен?

— Хрен ты угадал, дедуля! — осклабился я. — Пускай твой дружок Хантингтон мне скажет, что мой долг перед ним в виде будущей услуги закрыт. Вот тогда мы с тобой разойдемся краями.

— Вот же ты сукин сын! — одобрительно отозвался Отис.

… С любителями спагетти все пошло сикось-накось с самого начала. Именно так и бывает, когда все приходится делать наспех. У нас был адрес меблированного клоповника, где скрывались итальяшки. Но вот незадача: они оттуда свалили к моменту появления моей группы захвата. Я, братья Блюм и подпоручик со своими людьми потратили кучу времени и нервов, пока выбили из упертого хозяина комнат новость о том, что заезжие «коммивояжеры» с Восточного побережья резко подорвались на вокзал. Оттуда два раза в день отправлялся экспресс «Голден Стейт» — фирменный поезд (№№ 3 и 4), курсировавший от Лос-Анджелеса до Чикаго, штат Иллинойс, большей частью состоявший из коричневых пульмановских вагонов. Прямого сообщения Лос-Анджелес-Нью-Йорк не существовало: странный выверт железнодорожного бума Америки, породившим Тихоокеанский экспресс (Чикаго-Нью-Йорк), в то время как самый длинный маршрут через весь континент назвали «Золотым Штатом».

— Их спугнули люди Отиса, — заключил Жириновский, вытирая окровавленные руки о пиджак хозяина мебелирашки в Догтауне.

— Похоже на то, — согласился я. — Время не ждет! Попробуем их перехватить на вокзале.

Успели к самому отходу поезда.

— Один человек! — загородил нам вход в вагон чернокожий стюарт — принеси-подай, почисть ботинки или подмети.[4] — Можете дальше по вагонам не искать свободных мест: все переполнено.

— Что будем делать? — обратился я к своей группе.

— Какая задача в итоге? — тут же откликнулся Жириновский.

— Наказать, чтобы не повадно стало к нам соваться.

— Василий Петрович, вы хотите нас превратить в костоломов?

Только крякнул в ответ.

Переломать кости? А что, неплохая идея! Отчего же не отправить послание на Восточное побережье: кто к нам с мечом придёт, тот костей не соберет?

Подпоручик все понял по моему лицу.

— Мы — пас, Баз. Договор был о другом.

Я кивнул.

— Отправляйтесь в «Берлогу» и бдите. Не исключен вариант ошибки. Что касается вас, братья Блюм, вы со мной?

— Босс, тебе с кончиками усов соображалку отчекрыжили?

— Ок, остаетесь на вокзале. Высматриваете макаронников, дежурите у телеграфа — я буду слать сообщения с каждой крупной станции. Завтра садитесь на утренний поезд № 4 и двигаете вслед за мной. Конечная точка маршрута — Чикаго. Там встречаемся, если раньше не обнаружатся вороги.

— А если…

— Обнаружите — множите на ноль. Не до смерти.

— Все понятно!

В ответе парней оптимизм куда-то скрылся. Наверное, в бар пошел поплакать в жилетку бармену. Оптимизм, он такой — нуждается в подпитке.

— Носы не вешать! Все будет хорошо, и в случае плохого нам за это ничего не будет! — я наклонился к парням и тихо пояснил свою мысль. — Главное, не затевать бузы в Калифорнии и вовремя штат покинуть, в котором все случится. Экстрадиция нам не грозит. Откупимся.

— Сэр! — окликнул меня стюарт. — Поезд отправляется. Вы будите садиться?

— Всенепременно!

Я вскочил на подножку вагона, когда экспресс № 3 уже впервые лязгнул сцепками, махнул всей группе на прощание и прошел внутрь.

— До Чикаго, сэр?

— Как получится. Конечную точку моего маршрута определят сообщения, которые буду получать в транзитных точках маршрута, — соврал я стюарту, и глазом не моргнув.

«Дядюшка Том» нисколько не удивился и выписал мне билет до Чикаго в виде длиной ленты с целым списком городов, где ожидалась остановка — Тусон и Феникс в южной Аризоне, Эль-Пасо, Канзас-Сити…

— Без багажа, сэр?

— Сам же видел: все решилось в последнюю минуту.

— Я что-нибудь придумаю для вас. Сделаю все, чтобы вам было комфортно в пути.

— Держи доллар!

— Вы очень щедры, сэр, — раскланялся стюарт и повел к моему спальному месту.

Я уже путешествовал в пульмановских вагонах, поэтому не удивился его устройству. Он напоминал плацкарт будущего, но существенно более благоустроенный. Его можно было с известной натяжкой назвать отелем на колесах. Слева и справа от длинного прохода размещались уголки для двоих с широкими и мягкими сидениями, на ночь превращавшимися в просторные кровати на верхнем и нижнем ярусах. Во время сна пассажиров они загораживались шторками.

Мне, вопреки ожиданию, досталось не верхнее, а нижнее место. Повезло. Дорога до Чикаго занимала 68 часов, и мне предстояли три ночи сна. Или бодрствования. Как пойдет. Все зависело от макаронников и от их присутствия или отсутствия в поезде. Что с ними делать, я до конца не понимал. Но целыми они от меня точно не уйдут.

Отлично выспавшись под еле уловимый стук «бумажных колес» и промаявшись до обеда, я отправился в вагон-ресторан.[5] В пульмановских поездах все выглядело шикарно, а дорожная едальня — особенно. Резная мебель, белоснежные скатерти, хрусталь, обширное меню. На вагон-ресторане железнодорожная компания зарабатывала не меньше, чем на перевозке пассажиров. Я выбрал себе охотничий суп, фазана без костей в заливном желе, стейк из антилопы со смородиновым соусом и сливовый пудинг. Специально назаказывал много, чтобы подольше посидеть в вагон-ресторане.

Результатом моих посиделок больше остались довольны официанты в белых куртках, получив щедрые чаевые, чем я — осоловевший от обильной еды, но так и не дождавшийся кого-либо, смахивающего на макаронника. После обеда прошелся до салона для курящих. Посетил последний полупустой сидячий вагон. Постоял на его задней площадке, не открытой, как в фильмах, а закрытой. Ее внешняя дверь — не боковая, а в торце вагона — вела на железнодорожные пути.

«Если до утра мафиози не обнаружат себя, сойду с поезда на ближайшей станции и присоединюсь к Изе и Осе, следующих за мной на экспрессе № 4. Быть может, в нем нам повезет», — печально думал я, разглядывая через окошко в двери убегающие из-под колес рельсы.

Мне фартануло за ужином. Когда снова добрался до вагон-ресторана, сразу обратил внимание на парочку, подходящую под описание. Жгучие брюнеты. Один — крупный, с туповатым лицом громилы, второй со слащавой внешностью, больше подходящей сутенеру. Задрипанные костюмы, полное отсутствие манер, зато наглости в глазах выше крыши.

«Они, не они?» — гадал я, искоса поглядывая на них и попивая кофе и бренди. Еду себе заказывать не стал, чтобы иметь возможность сразу покинуть вагон-ресторан.

Сутенера-итальяшку выдал цепкий взгляд, который он то и дело на меня бросал. Выходит, меня знали в лицо. Неудивительно. Готовились, суки, к поджогу. Еще и к дому моему, похоже, подбирались.

Парочка начала что-то энергично обсуждать, размахивая руками и беспрерывно складывая пальцы в некие жесты. Наверное, решали, что со мной делать. О’кей, сейчас проверим, прав ли я в своих догадках.

— Официант! Расчет! — объявил громко.

Отдал деньги и с удовлетворением отметил, что макаронники последовали моему примеру. Не спеша встал из-за стола и двинулся в направлении, противоположному движению поезда. Планировал добраться до задней площадки в самом конце поезда. Заманить туда поджигателей и объяснить им всю степень их неправоты. Объявить им выговор с занесением в грудную клетку, а еще лучше отбить им шаловливые ручонки, чтобы впредь не повадно было покушаться на мою собственность.

Да! Да! Они купились. Двинулись следом за мной. Впереди шел худощавый юнец, нацепив на лицо глумливую ухмылку. Следом за ним топал громила, наклонив вперед кудрявую голову на бычьей шее. Уши на пельмешки не похожи, нос не сломан, то есть, не профессиональный борец или боксер. Просто здоровенный увалень в мятых брюках с отворотами, как и у его спутника. Времена, когда гангстеры превратятся в икону стиля, явно еще не наступили.

Переход из вагона в вагон трудностей не представлял. Тамбуры-гармошки позволяли спокойно двигаться внутри поезда. Под тихий стук колес я шел мимо спальных мест, которые раскладывали и застилали стюарты. За окнами мелькали вечерние пейзажи Нью-Мексико — скалистые холмы, покрытые кустарником, освещенные заходящим солнцем.

Я начал изображать испуг. Втянул голову в плечи, ссутулился. Иногда оглядывался с выражением беспокойства на лице или ускорял шаг, притормаживая в тамбурах, чтобы не заставлять макаронников переходить на бег. В любом случае, их намерения были ясны, как и азарт, охвативший охотников, преследующих свою добычу.

Вот и задняя площадка. Прикрыл за собой дверь. Встал сбоку от нее. Вытащил свой Боуи. Браунинг так и остался в кармане — стрелять я не собирался, а впустую махать пистолетом, имея двух противников, верх глупости.

Дверь снова распахнулась — не резко, а плавно. И столь же неторопливо из-за нее миллиметр за миллиметром начало выдвигаться дуло револьвера. Собирался владелец «пушки» меня попугать или был готов сразу отправить меня к праотцам, разбираться не стал. Как только показалась кисть, сжимавшая гнутую рукоятку шестизарядного уравнителя, я резким ударом ножа сверху вниз эту самую кисть отрубил.

Красавчик тихо вскрикнул и на автомате ввалился на заднюю площадку, неловко перебирая ногами. Он неверующе уставился на обрубок руки, словно отказываясь принять тот факт, что он в секунду превратился из мачо в калеку.

Удар!

Зря я отвлекся на созерцание страданий макаронника. Его напарник, заметив, вероятно, упавшую на пол кисть с револьвером, со всей своей дури вмазал по двери. Она меня не отбросила. Хуже! Она меня обезоружила! Боуи, который я держал перед собой острием вперед, воткнулся в дверное полотно так крепко, что потребовалось бы время его вытащить. Никто не собирался дарить мне драгоценные секунды. Оттолкнув искалеченного напарника, на площадку внесся громила, вытянув перед собой руки.

Ну кто же так подставляется в тесном пространстве? Не успел громила выкрикнуть что-то вроде «ке каццо![6]», как я схватил его за правую руку и, выворачивая ее, уронил его на живот. Дальше ломать ему клешню не было смысла. Отпустил ее, уселся гангстеру на спину, выставив колени вверх. Сцепив руки в замок и ухватив его под подбородок, принялся тянуть ему голову назад. Простой удушающий прием, особо эффективный, когда имеешь дело с накаченной шеей. Это в фильмах герои запросто резким вращательным движением ломают шейные позвонки, как спички. В жизни все намного труднее. Да и не собирался я убивать итальяшку. Придушить до потери сознания и руки переломать — таков был мой план.

Сперва все пошло как надо. Здоровяк раскинул руки как крылья чайки и попытался сбросить меня, упираясь в мои колени. Он все больше и больше гнулся в дугу и уже начал хрипеть. Занятая позиция не мешала мне следить за обстановкой. Я удачно уселся лицом к подвывавшему красавчику, продолжавшему пялиться на обрубок.

Вот тут он меня крепко удивил. Заметив, что я еще чуть-чуть и вырублю его напарника, он выхватил из кармана опасную бритву и с размаху полоснул меня по предплечью.

Брызнула кровь. Руку как ошпарило. Я дернулся, не размыкая рук, и этот рывок вызвал фатальные последствия для шеи громилы. Хрустнули позвонки. Тело подо мной забилось в судороге. Калека снова замахнулся бритвой.

Что делать? Откинулся на спину, сумев освободить одну ногу из-под руки умирающего громилы, и подошвой ботинка ударил наклонившегося надо мной красавчика в колено.

Удар отбросил его назад. Не удержавшись на ногах, он присел, опершись бритвой об пол. Я перекатился и рывком вскочил на ноги. Выхватил браунинг из кармана.

— Не убивай! — взвизгнул гангстер.

— Прочь из вагона! — махнул я головой на дверь, нацеливая пистолет в переносицу итальяшке. — Если выживешь, передай своим боссам: еще раз явитесь на Западное побережье, приеду в Нью-Йорк и перестреляю из снайперской винтовки и адвокатов Эдисона, и всех взрослых мужчин семьи Морелло.

Он скорчил плаксивую рожу, но спорить не решился. Открыл дверь и прыгнул. Как оказалось, неудачно. Подскочив к распахнутой двери, увидел, что калека не удержался на ногах и скатился с железнодорожного откоса. Его тело замерло на осыпающейся щебенке, почти скрытое густыми кустами.

Дойдет ли мое послание до боссов сицилианской мафии? Может, и к лучшему? Не занесло ли меня, когда я решил бросить перчатку безжалостным убийцам? Их боссы Джузеппе Морелло и Игнацио Лупо, как трубили газеты по всей Америке, загремели в тюрьму в начале года, но отморозков на свободе в Маленькой Италии хватало. Если уж наказывать, так в прицел нужно брать именно адвокатов. От Сегила я получил уже нужные имена — Фрэнк Л. Дайер и Джеремия П. Кеннеди.[7]

Я запулил подальше за пределы путей отрубленную кисть с револьвером, прикрыл дверь и занялся вторым нападавшим. Что с ним? Проверил пульс. Готов. Его я сбрасывать с поезда не стал. Зачем? Сломанная шея? Ну и что? Тряхнуло вагон, человек неудачно упал и сломал себе шею. Чем не версия? В полиции, конечно, работают не дураки, но искать меня не будут. Какой смысл копам впустую тратить свое время?

Пришла пора заняться собой. Кровь из руки лилась ручьем, прилично запятнав заднюю площадку. И красавчик-макаронник неслабо тут все испоганил. Пришлось стащить с громилы замызганный пиджак и тщательно им протереть пол. Но прежде я вытащил свой Боуи, придавив дверь ногой. Отрезал им полы своей рубашки и, как мог, перебинтовал себе руку.

Избавившись от испачканного пиджака, поспешил убраться с площадки, на которую в любую секунду мог забрести любитель покурить. Вышел в пустой сидячий вагон и двинулся в сторону своего места. Только сейчас я понял, что здорово ослаб. Крови потерял немало, и она продолжала сочиться. Порез вышел глубоким. Его нужно шить. Но где, не в экспрессе же?

В вагон-салоне для курящих понял, что меня не держат ноги. Присел в кресло, перевести дух.

«Сойду на ближайшей станции, в Эль-Пасо, — решил я. — Найду там доктора. Дождусь парней и с ними…»

Меня отвлек от рассуждений разговор на родном языке. Два типа в потрепанных костюмах и кепках обменивались впечатлениями о недавно случившейся трагедии в Лос-Анджелесе. Эка невидаль! Об этом болтали все кому не лень. Но с этими хмырями вышло все иначе. Поскольку они были уверены, что их никто не понимает, позволяли себе многие откровенности не для чужих ушей. Из их разговора я понял, что случайные попутчики — русские анархисты, связанные с рабочим движением в Детройте. Сперва мне показалось, что они всего лишь сочувствуют организаторам взрыва. Но одна фраза меня насторожила настолько, что тут же позабыл о ноющей боли в руке.

— Мы были вместе с МакМэнигалом на охоте. Когда он подвыпил, разоткровенничался и сказал, что братья готовят серьёзную атаку в Лос-Анджелесе.

Детройт? МакМэнигал? Братья? Информации недостаточно, чтобы найти подрывника и тех, кто за ним стоит, но зато есть за что зацепиться. Мне нужно срочно возвращаться в ЭлЭй. Кажется, у генерала Отиса не получится так просто от меня избавиться.

[1] Об участии унтер-офицера Девяткина в штурме Ахульго читайте нашу книгу «Беззаветные охотники».

[2] Две конкурирующие ветви мафии в Нью-Йорке в начале XX века. Семья Морелло впоследствии превратилась в клан Дженовезе.

[3] Один из способов монополистический конкурентной борьбы в киноиндустрии САШ начала XX века. Даже снятый по пьесе Шекспира фильм могли признать пропагандирующим жестокость.

[4] Пульман активно продвигал концепцию использования чернокожих в качестве стюартов в своих поездах.

[5] Бумажными колесами называли особые колеса пульмановских вагонов, имевшими стальной или кованый обод, который крепился к железной втулке с прослойкой из ламинированной спрессованной бумаги, удерживаемой между двумя пластинчатыми дисками. Такие колеса давали тихий ход, но в 1915 г. они были признаны небезопасными и вскоре их производство прекратилось.

[6]Che cazzo — сицилийское ругательство, «что за нах…».

[7] Ф. Дайер и Дж. Кеннеди стояли у истоков патентного треста Эдисона.

Глава 15

Киднеппинг

а— Баз, паршивец ты этакий! Паршивец, каких свет не видывал! Если не понял, повторю по буквам. T-h-e b-a-s-t-a-r-d!

Отис метался по своему кабинету в «Бивуаке». Я же, развалившись в широком мягком кресле, наслаждался отличным виски из очень необычного сосуда. Он был бутилирован в двухфутовую фарфоровую модель старинного поезда. Каждый вагон, а также паровоз с тендером хранили отдельный вид первосортного пойла. Мне достался из почтового вагона. Пока генерал вопил, как в задницу раненый олень, я все гадал, не набраться ли мне нахальства и не попросить ли налить из цистерны. А вдруг там самый лучший на свете напиток? Или лучше выбрать пассажирский вагон первого класса?

«Надо и мне такую вещицу заиметь. Я впервые не хочу разбавлять виски апельсиновым соком».

Я почесал зудевший шрам на руке, которую мне заштопал один мексиканец-ветеринар из Эль-Пасо. Он практиковался на овцах и так навострился, что шов вышел на загляденье ровным.

— Ты понимаешь, что наделал? — не унимался Отис. — Я уже думал: все! Разошлись наши пути-дорожки. Отделался от тебя и больше не увижу твою наглую рожу. А ты возьми, да и нагрузи меня новым долгом. И что теперь мне, прикажешь, делать?

— Папаша! Не надрывайтесь вы так. Еще пупок лопнет, а мне отвечай перед миссис Чандлер.

Гаррисон зашипел, но в бутылку не полез.

— Сейчас я познакомлю тебя с одним человеком.

Он громко кликнул дворецкого (у него и такой слуга был, хотя корчил из себя рубаху-парня).

— Позови Уилла.

В кабинет бочком протиснулся крепкий боровичок в сером. Усатый и с близко посаженными глазами. Кроме этой детали больше ничего в его внешности и наряде не бросалось в глаза. Руку был готов дать на отсечение, что сейчас мне представят детектива.

— Частный сыщик Уильям Джи Бернс, — подтвердил мою догадку генерал. — Четыре последних года занимался расследованием волны взрывов на металлургических заводах по всей стране. Не удивительно, что господин мэр Александер уже 2-го октября нанял его, чтобы найти виновников бомбической атаки на издательство «Лос-Анджелес Таймз» и мой дом. Расскажи ему, пожалуйста, свою новость.

Я слово в слово пересказал все услышанное в вагон-салоне для курящих экспресса «Голдлен Стейт». Бернс засыпал меня вопросами. Разобрал чуть не по буковкам все нюансы моего перевода беседы.

— Откуда вы знаете русский, мистер Найнс?

— Я британский подданный русского происхождения, — тут выдал ему легальную версию.

— Ты русский⁈ — удивился не на шутку Отис. — Небось, в Маньчжурии воевал? Что же ты допустил, что вам джапы наваляли?

— Меня там не было, — спокойно ответил я. — На другой войне довелось побывать. Да не на одной.

— С бурами что ли? — принялся гадать генерал. — Тогда понятно, откуда у тебя все твои навыки.

Я неопределённо пожал плечами. Знал бы Отис правду, вот бы его переколбасило!

— Коли ты русский, свожу-ка я тебя на ежегодную встречу на Русской реке, а? Слышал про такую? Там важные шишки собираются. Я тебе так скажу: всегда будь в хорошей компании или не будь ни в какой.

— Перебьюсь! Не по душе мне такое сборище.

Еще бы мне не знать о встречах Богемского клуба! О нем какие только небылицы не рассказывают в бульварных газетах! Там, в роще, давшей название двухнедельному слету всех важнейших шишек Америки, неподалеку от местечка Монте-Рио, творилась американская политика и не только. Был бы я правильным попаданцем из топовых книжек, пришел бы в полный восторг. Но я Вася Девяткин, простой парень из будущего, звезд с неба не хватающий. Мне на фиг не сдались все эти игрища с церемонией «сожжения забот» и прочими масонскими ритуалами. Что мне там делать? Пафосно дуть щеки и замогильным шепотом изрекать пророчества? Скоро-скоро начнется великая война — пора покупать акции пороховых заводов! Передайте мистеру Джону Джейкобу Астору, чтобы не вздумал подниматься на борт «Титаника»! Ага-ага, меня быстренько определят в дом шерифа Хилла.[1]

— Ну и дурак! — в сердцах сплюнул генерал.

«Дурак, не дурак, а мозги у меня на месте», — так и хотелось ответить, но я лишь развел руками: не серчай, барин — дураком жил, дураком и помру.

— Нет, нет, мистер Отис, — тут же вмешался Бернс, решивший, что «папаша» и впрямь усомнился в моих умственных способностях. — Информация мистера Найнса на вес золота. Уверен, он сэкономил мне несколько месяцев расследования. Подумать только: ниточки ведут в Детройт. Впрочем, я и сам уже склонялся к этой версии. Самый радикально-анархистски-агрессивный профсоюз — это «Ай-Дабл-ю», мостовики.

Мне его версии ни о чем не говорили. Поэтому я встал, отсалютовал бокалом генералу и громогласно объявил:

— Рад был помочь, дедуля!

— Паршивец! — вновь закудахтал Отис.

… История имела продолжение. После Рождества, которое чуть меня не убило. И виноваты в этом оказались не наши женатые приятели, всем сердцем полюбившие холостяцкие вечеринки в «Берлоге», а наши драгоценнейшие мексиканочки, подлинная жемчужина нашего поместья. Вечно улыбчиво-доброжелательные, они неожиданно подняли бунт.

— Сеньор Найнс, вы такой добрый! — весь ноябрь шептали мне в постели на ушко Кармелиты, Марианны и Изауры. — Не ломайте нам традицию. Рождество в Мексике принято отмечать с 16 декабря и заканчивать на Крещение. Этот праздник зовётся «Ла Посада».

Посада так посада. Погнали!

Ну и «запосадили»! Пропал декабрь. Текила овер зе гланды, томалес с сыром халапеньо, атоле на запивку и… Очнулся под пальмой, привезенной из пустыни Колорадо для моего сада в составе партии, что высадили на Сансет-стрип (жалко, что не банановая — вот бы Ося душу отвел!) Хорошо погуляли три недели. Только зуб слегка шатался. Припомнил, что виновата не драка, а «пирог Трех Королей».[2] Мексиканочки постарались. По ихней зверской традиции в этот пирог запихивали маленькую глиняную фигурку Христа, и каждому должно было достаться от нее по кусочку. Вот и мне тоже досталось — теперь зуб шевелился, если тронуть его языком.

— Ося! — воззвал я к небесам и к игольчатым пальмам. — Ты слышишь меня?

— Слышу, слышу! — отозвалось откуда-то сбоку.

— Ты точно Ося? — усомнился я, не имея ровным счетом никакого желания крутить головой.

— Я Джо Блюм! — гордо ответила неизвестность. — Испытай меня, раз не веришь!

— Где мы должны быть 15 января? — задал я вопрос с подковыркой. НеОся точно провалился бы.

— На подписании нового контракта с мистером Фордом и на ежегодной встрече с дилерами завода.

— Ты точно Ося! — радостно откликнулся я. Странная жизнь, в которой многое смешалось в не менее странную кучу, вдруг обрела небольшой свет в конце тоннеля.

— А кто интересуется? — спросил Ося, разрушив мою веру в силу молодого поколения противостоять крепким алкогольным напиткам.

— Это же я — великий покровитель братьев Блюм и надежда кинопрокатчиков Калифорнии.

— О, Босс, вы наконец-то нашлись! А вам тут письмецо принесли.

— Хорош придуриваться! Что за письмецо?

— От генерала Отиса.

— Дай сюда!

Письмо содержало просьбу оказать содействие детективу Бернсу по прибытии в Детройт. Что-то этот проныра нарыл.

Помочь Гаррисону? Почему бы и не да? Пусть копится его должок передо мной. Что он там мычал про «хорошую компанию»? Вот пусть и будет в моей свадебным генералом, ха-ха. Клёвый старикан, если глубоко покопаться.

… В Детройте, в отличие от Калифорнии, было зверски холодно. Пришлось прихватить с собой старое пальто с мехом выдры, пролежавшее без дела несколько лет в закромах на радость моли, на горе — Марианне, ответственной за мой гардероб. Хорошо хоть в зале, где собрались представители фордовских агентств, жарко натопили и отсутствовали сквозняки. Нам с Осей, уже отвыкшим от настоящей зимы, пришлось привыкать заново к такой знакомой, казалось бы, разнице температур между улицей и внутренними помещениями.

— А теперь, прежде чем мы приступим к приятной процедуре подписания новых контрактов, я бы хотел, чтобы лучший агент нашей компании, мистер Найнс, поделился с нами своим опытом, — Форд был непривычно многословен. — Уверен, нас ждет впечатляющий и поучительный рассказ — столь же яркий, как и продажи «форда Т» в Лос-Анджелесе. Никогда не забывайте: человек, который перестает учиться, стареет, будь ему двадцать или восемьдесят!

Я вышел вперед на всеобщее обозрение, неожиданно засмущавшись как красная девица.

— Друзья, признаюсь, я небольшой охотник толкать речи перед залом. Колледжей я не кончал, чему-то специально не учился…

— Да тут все такие, Баз! — выкрикнул кто-то из зала. — Толкай ручку газа на полную!

Ха, знали бы вы ребята, откуда все мои познания! Из курилки. Да-да, из курилки при дилерском автосалоне, в котором мне в моем прошлом-будущем довелось поработать в шиномонтаже. В перерывах трепался с менеджерами торгового зала. Они делились смешными и забавными случаями из своей практики. Припомнив эти рассказы, я и выстроил некую продажную систему, которую воплощал на практике.

— Ну, хорошо. Заранее, извиняюсь за некий сумбур. Мистер Форд меня, конечно, предупредил о докладе, и я кое-что себе набросал… Сейчас я вас всех удивлю непростым словцом. Лояльность! Мы создали целую программу лояльности, чтобы заставить клиента приходить к нам снова и снова. Наш босс, — я указал рукой на Генри, — хочет пересадить на «форд Т» всю Америку. А это значит, что мы должны каждого, кто хоть раз купит «тешку», заставить возвращаться к нам снова и снова. И каждый в Лос-Анджелесе знает, что мы выкупим у него старую машину, — в зале оживленно загомонили. — Чего вы всполошились? Забрали старую машину как часть оплаты, привели ее в божеский вид с помощью собственного гаража, авторемонтной мастерской, и продали почти как новую. Работает!

— Необычный опыт и очень важный, — резюмировал Форд. — Продолжайте, Баз.

— Вы все знаете, что клиенты любят скидки, а мы, торговцы, их ненавидим. Но ведь можно их избежать, если дарить клиентам подарки. Подарки люди любят не меньше скидок. Разумеется, тут все индивидуально, и за иной «подарок» можно получить кое-какие денежки. Мы назвали такие подарки «дополнительная опция» или сокращенно допник. Многое уже предлагает наш завод — спидометр, часы, цепи для шин, пожарные аксессуары, амортизаторы на переднюю ось и многое другое. Но кто нам мешает напрячь извилины и изобрести что-то еще? Вот мы и изобрели. Например, вот такие штуки, которые мы разложили с моим партнером Джо на столе. После можно подойти и подержать в руках. Здесь вы найдете зеркало заднего вида, резиновые накладки на педали, кожаную оплетку на руль, раздвижную шторку, позволяющая превратить правую подножку в дополнительное место для багажа. Последнее — это изобретение Джозефа Блюма, прошу любить и жаловать.

Ося, красный как рак, поднялся со своего места и раскланялся перед залом. Его поприветствовали дружными хлопками.

— Мелочи — но они позволяют нашим клиентам подчеркнуть свою индивидуальность. В общем, как вы поняли, — продолжил я свою речь, — мы дарим клиентам возможность купить эти доп опции.

Все заржали, как кони. Идея подарка в виде возможности купить, а не понести расходы народу откровенно зашла.

— Нет-нет, не подумайте, что я такой жадный, что всегда заставляю людей платить за подарки. Иногда и дарю бесплатно, — зал продолжал веселиться. — Есть «жирные» клиенты, которых нужно облизывать с ног до головы. Таким мы дарим красивые бокалы. Одну штуку из комплекта. Только представьте: приходит он домой и показывает такой бокал жене. А та в ответ: «Шикарно, но где пять остальных?» Он — ко мне. «Продайте!» «Нет — говорю — дружок. Купи еще машину и получишь еще. Или приведи нового клиента». И что же вы думаете? Он начинает шустрить и приводит ко мне пять новых покупателей. Все счастливы, — я резко посерьезнел. — Нельзя недооценивать роль посредника. Его нужно холить и лелеять. И даже делиться с ним нашей дилерской скидкой.

Зал зааплодировал. Я раскланялся, довольный общей реакцией.

— Тут все свои, а посему позволю себе некоторую откровенность. Не стесняйтесь предлагать комиссионные заказчикам от правительственных учреждений.

Мистер Форд закашлялся и сделал страшные глаза. Я изобразил, что отныне нем, как рыба, и… продолжил в том же духе.

Многое рассказал из нашей уже серьёзной торговой практики. И некоторые вещи для дилеров стали откровением. И прочие аспекты создания лояльности, и корпоративные скидки, и курсы по обучению покупателей самостоятельному авторемонту («скоро наши клиенты будут знать куда лучше планетарную коробку, чем планетарную систему нашей вселенной»), и даже идея использовать «тешку» не как автомобиль, а совсем в ином качестве.

— В заключение, расскажу вам поучительную историю. У нас неожиданно образовался избыток машин на продажу. Вы все должны помнить этот момент, когда в прошлом году мистер Форд принудил нас взять дополнительные объемы, — зал тут же отозвался недовольным гулом. — Взяли, куда деваться.

— Гони деньги и помалкивай! Так получается? — вскрикнул кто-то из-за спины коллег.

— А что вы хотели? Лояльность — ведь это дорога в двух направлениях… Короче, машинами забит склад, куда их девать — не знаем. А тут у меня на нефтеперегонном заводе заканчивается монтаж оборудования. Пришло время расчётов. Я говорю монтажникам: или деньгами через полгода, или машинами, но прямо сейчас. Они посопротивлялись для виду, но все же взяли автомобилями. И смогли меня удивить. «Мы, — говорят, — превратим „тешки“ в технички и в передвижной мотор для нашего оборудования». «Как?» «Все просто. Задерем на козлы задний мост, снимем колесо и накинем на посадочное гнездо ременную передачу». Доверяйте своему клиенту и любите его, господа!

На этих словах я закончил выступление. Вроде, получилось неплохо, судя по отбитым плечам желавшими выразить мне свою признательность.

После подписания контрактов Форд позвал меня в свой кабинет. Вручил подарок — маленькое мозаичное панно с бегущими лошадьми. Копию точно такого же, которое висело у него на стене.

— Первый толчок, который вывел меня на мой путь, на путь ведущего инженера, я получил от этого панно. Мне подарил его умирающий старик, предсказав, что эти полированные камешки, собранные в единое целое, станут для меня не источником вдохновения, но стимулом не останавливаться. Не останавливайся, Баз, у тебя все выходит отлично!

— Спасибо, мистер Форд. Как раз хотел поговорить насчет «двигаться дальше». Вы прекрасно знаете, что главная наша проблема — это не скрипы и постоянные поломки. Это шины, которые живут не больше года.

— Продолжай, — поощрительно кивнул головой мистер Генри.

— У меня есть идея, как их укрепить. Знаю необходимый компонент для каучуковой массы. Но нету нужного специалиста, который смог бы эту идею воплотить. Попытался заинтересовать производителей и неожиданно понял: им не нужна долговечная шина. Им выгоднее, чтобы люди чаще меняли покрышки.

— А что же ты хотел? В резиновой промышленности существует картельный сговор. Правда, мне удалось в 1906-м его преодолеть. Компания Firestone подписала контракт на производство шин для Ford, и только так мы смогли начать свое расширенное производство дешевого автомобиля.

— Быть может, она заинтересуются моей идеей? Даст нужного специалиста?

— Я поговорю, — серьезно кивнул мне Форд. — Харви Файерстоун мой приятель. Думаю, не откажет мне в просьбе.

Невероятно довольный собой я возвращался в свой отель.

Там меня ждал человек, прибытие которого было предсказано письмом генерала Отиса. Детектив Бернс. Этот шпик получил более чем мощный стимул, чтобы развить кипучую деятельность. Мэр Лос-Анджелеса назначил награду в размере 25 000 долларов за поимку террористов, а MM собрали ещё 50 000 долларов. Солидный куш — ради такого можно и жизнью рискнуть. И Бернс рискнул, да еще как. Проник в самое гнездо бомбистов из профсоюза мостовиков, завербовав платного агента.

— Мистер Найнс, вы сэкономили мне кучу времени. Найти Орти МакМэнигала оказалось проще простого. Более того, я тайно его сфотографировал и показал его фото в отелях Лос-Анджелеса. Его опознали как человека, спешно покинувшего отель в утро, когда прогремел взрыв в Чернильном переулке.

— А братья? Кто они такие?

— С этим тоже все оказалось достаточно просто. Некто Джон Джи Макнамара имеет младшего брата Джеймса, Джи Би. Джон секретарь-казначей Международной ассоциацией работников мостов и конструкционного железа, сокращенно IW. Согласно сведениям, полученным от моего агента, именно от него исходил приказ о взрывах в ЭлЭй.

— За чем же дело стало? За шкирку, голубчиков, и на скамью подсудимых!

— Все очень непросто, Найнс. Братья Макнамара, особенно старший, очень влиятельны в Детройте. За ними мощное рабочее движение. Нужны неопровержимые улики, иначе они выкрутятся. Мы можем даже не довезти их до Лос-Анджелеса. Чтобы вытащить отсюда Орти и Джеймса (про Джона Макнамару я пока даже не заикаюсь), разработал целую полицейскую операцию. У меня очень мало надежных людей. Не помешала бы ваша помощь. Джеймс крепкий парень — высокий и сильный. Если будет сопротивляться, не помешало бы грамотное физическое воздействие.

— Я кровно заинтересован в обезвреживании террористов. Как вы знаете, сам чуть не пострадал от их рук. Скажите мне, что делать.

— Приходите завтра утром на частную квартиру рядом с отелем «Оксфорд». Именно в этой гостинице проживают МакМэнигал и Джи Би.

… В большой комнате, где собирались участники задержания, помимо Бернса и его сына Рэймонда, присутствовали полицейские из Детройта и Чикаго. Это я выяснил, когда детектив представил всех друг другу. Во взглядах, бросаемых на меня копами, проскальзывало нескрываемое уважение. Нетрудно догадаться: Бернс растрепал о моей роли в обезвреживании одной из бомб. Он же начал инструктаж

— Джентльмены! Мы применим хитрость. Подозреваемым будет сообщено, что они обвиняются во взрыве в Чикаго, а не в Лос-Анджелесе. Поскольку у них есть алиби, особо сопротивляться не будут. Мы вывозим их в штат Иллинойс, а дальше начнем крутить. Как только кто-то решится на признание в обмен на судебный иммунитет, экстрадируем их в Лос-Анджелес.

— Вы в Чикаго с таким тухлым обвинением потащите их в полицейский участок? Да они даже здесь, в Детройте, могут отказаться сесть на поезд, — сказал один из местных копов.

— Немного давления — и они поддадутся. Присутствующий среди нас мистер Найнс — дока в таких делах, как мне рассказали. А в Чикаго мы их дожмем. Без признания вины их не осудить, — парировал Бернс. — Их адвокаты могут вывернуть дело так, что в ЭлЭй был взрыв газа, а не бомбическая атака.

— Никто не собирается тащить негодяев в полицию по прибытии в Чикаго, — хмыкнул сержант Уильям Рид. — Повезем на мою квартиру.

Донельзя мутный план захвата меня не на шутку напряг.

— Откровенно говоря, джентльмены, я плохо понимаю, чего вы хотите добиться этим задержанием? Насколько оно законно?

До этого момента детективы и копы меланхолично жевали табак, сплевывали и ждали дальнейших указаний Бернса. Мой простой, как пять копеек, вопрос, привел их в замешательство. Бернс обвел собравшихся в комнате взглядом.

— Взять с поличным мерзавцев!

— Откуда возьмутся улики?

Большинство посмотрело на меня как на несмышлёныша.

— Вы хотите превратить бомбистов в жертву полицейского насилия?

— Если вам, мистер Найнз, не знакомы методы полицейского расследования, то не стоит делать скоропалительных выводов.

— Я просто не хочу, чтобы мы подарили негодяям лазейку выскочить из петли!

— Не подарим! На этот счет не беспокойтесь.

Покачав головой, я расслабился и решил предоставить событиям течь своим чередом.

Выдвинулись в отель.

Ворвались в комнаты МакМэнигала и Джи Би Макнамары, опасных бомбистов, ожидая яростного сопротивления. А нашли кучу пустых бутылок и двух перепуганных похмельных типов.

Конкретные парни? Как бы не так — алкаши и попутавшие берега мерзавцы. Высокий, здоровый светловолосый Джи Би, от которого Бернс ждал больше всего проблем, втянул голову в плечи и попытался притвориться ветошью. Как же мне хотелось, ей-ей, втащить ему от всей своей дури. У МакМэнигала заметно задергался глаз, когда полицейские обнаружили в чемоданах динамит, капсюли и будильники.

Оба расслабились, когда им сообщили о Чикаго. Услышав дату инкриминируемого им преступления, хором закричали о своем алиби.

— Тогда вам не о чем беспокоиться, господа, — усмехнулся в усы Рид. — Съездим в Чикаго. Проведем официальный допрос, и вас отпустят.

Подельники заглотили наживку.

— Мы согласны, офицеры!

Вывели их на улицу.

— Почему мы сразу отправились на вокзал? — всполошился Орти. — Разве не положено сперва оформить все бумаги?

Джи Би попытался последовать его примеру, но сразу захлопнул рот, как только детройтский коп на него шикнул:

— Веди себя тихо!

— Люди, люди! Меня похищают! — завопил на всю улицу МакМэнигал. Кишка у него оказалась покрепче, чем у Макнамары.

— Заткнись! Или я за себя не отвечаю! — зарычал я ему в лицо.

Мой зверский оскал и хорошая оплеуха нежнейше склонили Орти к сотрудничеству. Он пошел дальше тихо и покорно. Загрузка в поезд до Чикаго прошла без эксцессов.

Я помахал отъезжавшему вагону ручкой с легким ощущением неправильности произошедшего.

Моя интуиция меня не подвела. Через две недели после моего возвращения в Лос-Анджелес, в мой офис на десятом этаже Континентал-билдинг (пришлось еще до Рождества снять, чтобы готовить премьеру «Большого ограбления банка»), прибыли полицейские. Смущавшийся сержант протянул мне наручники:

— Сэр, со всем моим уважением… Вы наш кумир, но мой долг… Мне приказано вас арестовать для предъявления обвинения в похищении человека. Ваше дело будет заслушано Большим жюри.

Встал, потянулся и даже прилюдно почесал себе задницу. Протянул вперед руки.

— Делайте свое дело, офицеры!

[1] Старейший сумасшедший дом Лос-Анджелеса, закрытый еще в конце XIX века.

[2] Томалес — пирожки с начинкой; атоле — густой напиток на основе кукурузной муки; «пирог Трех Королей», «Роска дель Рейес» — традиционный рождественский мексиканский пирог. Знаменитые пальмы Голливуда и Лос-Анджелеса — чужестранцы. Были привезены в Калифорнию из пустыни Колорадо, Мексики и даже с Канарских островов.

Глава 16

Рождающий звезды, разбивающий сердца

— В Большое жюри поступило обвинительное заявление от адвокатов Международной ассоциации работников мостов и конструкционного железа, действующих от имени неких Джозефа Би Макнамары и Орси МакМэнигала, — зачитывал судья по бумажке. — По их мнению, группой лиц было совершено преступление — похищение двух граждан с целью насильственными методами вынудить их дать показания на третье лицо. Ни законы об экстрадиции в Мичигане, ни в Иллинойсе, ни в Калифорнии не были соблюдены, а запрос об экстрадиции был сделан на основании ложного заявления. Согласно правилу хабеас корпус, задержанный человек (или другой человек от его имени) может обратиться к суду с жалобой на произвольный арест. В число лиц, причастных к возможному преступлению против личности, включён доставленный в суд британский подданный Базиль Найнс. Слушается дело о предъявлении обвинительного заключения означенному Би Найнсу. В случае положительного решения Большое жюри назначит заявителя генеральным прокурором, который будет в дальнейшем представлять штат Калифорния на основании выданной ему генеральной доверенности в деле против Би Найнса. В случае, если суд отсеет заявление как некомпетентное и злонамеренное преследование, мистер Найнс будет освобождён из-под стражи непосредственно в здании суда. Коллегия присяжных заседателей, вам понятна суть дела? Стороны — есть ли вопросы?

Вопросов не последовало. Суд перешел к расследованию.

Я сидел и помалкивал. За меня отвечал мой адвокат Сайрус Дарлингтон. Он с легкостью множил на ноль все пункты обвинения.

— Найнс не являлся сотрудником полиции? Никто еще не запретил практику привлечения рядовых граждан к преследованию по уголовным делам.

— Он участвовал в незаконном аресте?

— Мой подзащитный был включен в компанию действующих офицеров полиции. Откуда он мог знать, что ордер выписан на основании сомнительных улик? И, вообще: какое участие в похищении, если столь выдающийся житель Голливуда не покинул пределы штата Мичиган вместе с потерпевшими Макнамарой и МакМэнигалом?

— Он применил к одному из задержанных физическое насилие?

— Вы называете насилием легкую оплеуху?

— Ваша честь! Господа присяжные! Позвольте мне объясниться, — вмешался я в ювелирную работу своего адвоката. — Да будет всем известно, в то злополучное утро, когда было совершено преступление века, как назвала «Лос-Анджелес Таймз» террористическую атаку на наш любимый город, мне пришлось на руках выносить чемоданчик со взрывчаткой. Через несколько минут после того, как я пристроил его в безопасном для граждан месте, раздался взрыв. Выжил лишь по счастливой случайности. Как вы думаете, какие я испытывал чувства к человеку, который, по мнению детектива Бернса, не просто причастен к этому и другим взрывам, но лично заложил бомбу? Да мне хотелось его порвать на клочки! Но я сдержался. Знали бы вы, каких сил мне это стоило! Но я решил, что насилие вместо правосудия недостойно настоящего мужчины. И не стал марать руки об типа, способного под покровом ночи подвергать угрозе жизнь женщин и детей. Прошу прощения за проявленную минутную слабость, тем более что она не возымела никаких последствий для организма МакМэнигала. Голова же у него осталась на месте, правда? — я продемонстрировал всем и каждому свои кулачищи.

Зал восторженно засмеялся. Даже судья с трудом удержался от смешка, когда объявил:

— В компетенцию Большого жюри не входит исследование мелких деталей происшедшего. По-моему, пришло время вынести решение. Что скажет коллегия заседателей?

— Не виновен!

Публика жарко зааплодировала. Все прекрасно понимали, что поучаствовали в фарсе. Адвокаты тред-юнионов пытались всеми силами найти почву для оправдательного приговора террористам и хватались за любые возможности. Жалкие попытки! На основании признательных показаний МакМэнигала, данные в обмен на судебный иммунитет, был арестован сам Джон Джи Макнамара. Во время обыска в Детройте, в подвале здания Central Life Building, в штаб-квартире IW, полиция обнаружила 200 фунтов взрывчатки, капсюли, катушки с предохранителями и 14 будильников, идентичных тем, которые использовались во время взрывов в Лос-Анджелесе. Лидера профсоюза сталелитейщиков и мостовиков экстрадировали в ЭлЭй. Рабочие всей Америки поднялись на его защиту. Некоторые умники договорились до защиты права на «прямые действия» угнетенного класса, от которых погибло столько людей. «Идет война!», — утверждали они. И я нежданно-негаданно оказался в нее втянут.

— Мистер Найнс! — завопила журналисты, толпой встречавших меня на ступенях здания суда.

До моего появления они, вытягивая шеи, громко переговаривались. Стоило мне возникнуть в дверях, бросились на меня, как прожорливая стая.

— Мистер Найнс! Несколько слов для прессы! Как вы оцениваете оправдательный вердикт коллегии присяжных? Вы боитесь последствий от взбешенных рабочих? Поделитесь, что вы испытывали, когда в ваших руках тикала бомба?

Я что-то отвечал, кого-то слишком ретивого отталкивал и пытался пробиться к своему автомобилю. Рядом с ним ждали братья Блюм и смутно знакомая особа в светлой юбке-штанах, безошибочно выдававшей в ней суфражистку.

«Где-то уже ее видел», — напрягал я свою память, но ничего путного на ум не шло.

— Не узнали меня, мистер Найнс? — мило улыбнулась девушка. — Мы когда-то давно оказались с вами попутчиками в поезде Нью-Йорк-Детройт. Я мисс Флоренс Вудхолл.

Неужели передо мной та самая завзятая курильщица, которую я окрестил Мери Поппинс? Удивительная метаморфоза! Мисс Флоренс, сменив старый наряд синего чулка на белоснежные одежды, могла похвастать ныне неплохой попкой и непонятно откуда возникшей сексапильностью. Ее бледность выдавала в ней жительницу Восточного побережья. Во взглядах, которые она на меня бросала, отчётливо сквозил интерес к моей персоне.

— Позвольте угадаю, — вежливо предложил я. — Приехали как журналистка освещать подробности будущего судебного процесса над террористами?

— А вот и не угадали, — кокетливо возразил русоволосый ангелочек женского пола. — Мою редакцию — я работаю нынче в Ladies' Home Journal — очень интересует премьера вашей кинокартины, о которой ходит столько слухов.

Еще бы они не ходили! Лично рассылал пресс-релизы в крупнейшие города, обещая нечто сногсшибательное. Хотя Портер оказался из породы оголтелых перфекционистов и все допиливал и допиливал наш фильм — переснимал эпизоды, колдовал с титрами, искал лучшие решения монтажа отдельных кадров, — все рано или поздно заканчивается. Пришла пора показать широкой публике наше творение. Его ждал старейший кинотеатр САШ, возобновивший в прошлом году работу после капитальной перестройки. Glockner’s Automatic Theatre на Мейн-стрит, бывший Electric Theatre Томаса Талли, на девятьсот мест и с подъемником для оркестра. Конечно, не дворец кино — таковых еще не было, но я планировал исправить это упущение, — зато известный всему ЭлЭй и охренительно вместительный. Премьера должна была состояться 1 марта 1911 года, через десять дней.

— Премьера, говорите? Что ж, можно вам поспособствовать, если расхвалите фильм в своей рецензии. Будьте моим почетным гостем!

— А я⁈ — раздался возмущенный голос позади.

Я обернулся. Со спины ко мне подкралась не кто иная, как мисс Чандлер.

— Баз, что за несправедливость! Я примчалась поздравить вас с победой, а тут… Тут вы, не сходя с места, раздаете обещания неизвестным дамам, словно позабыли, что уже пригласили меня!

Очишуеть! Это я-то пригласил? Интересно, когда? Из кутузки?

Констанс, победно сверкнув глазами на Флоренс, подхватила меня под руку и шепнула на ухо:

— Я вас спасаю, неужели не понятно?

Мисс Вудхолл оказалась решительно против моего спасения. Вцепилась в другую мою руку и придыханием выдала:

— Я с благодарностью принимаю ваше предложение.

— Ну же, Баз, я жду!

Я похлопал глазами, пытаясь сообразить, что от меня вдруг понадобилось Констанс. Повисшие на мне с двух сторон девушки немного отвлекали. Еще и фотографы слепили вспышками магниевого порошка.

— Эээ… Наверное, мисс Чандлер, — сообразил я наконец, — придется нам пригласить в нашу компанию гостью из Нью-Йорка.

Констанс благодарно сжала мне предплечье, умудрившись одновременно недовольно фыркнуть. Понаехали тут всякие янки-герл охотиться на наших мужиков.

— Мистер Найнс, быть может, вы найдете время пригласить меня на чашечку чая? — пальнула крупным калибром мисс Вудхолл.

— Баз, когда ты меня навестишь в «Бивуаке»? У меня есть чем похвалиться, — не осталась в долгу мисс Чандлер. — Виктрола! Да-да, дедушка подарил мне этот великолепный фонограф без дурацкой трубы.[1] Послушаем вместе модные песни. Обожаю «Милую Аделину» и «Бал трущобных щеголей», а ты?

— Базиль, вы же человек современных взглядов и не осуждаете меня за брюки?

— Я потратила совершенно сумасшедшие время и деньги на перманентные волны. Представляешь, они обошлись мне в тысячу долларов и целых 10 часов на их создание.

Это милое щебетание напоминало мне артиллерийскую канонаду в преддверии наступления. Или перестрелку двух эскадр в Цусимском проливе. Похоже, я совершил грубую ошибку: если дело так пойдет и дальше, я окажусь между львом и крокодилом любви. Констанс и раньше оказывала мне предпочтение. Появление конкурентки сорвало последние стоп-краны. Зачем в эту игру включилась Флоранс, я не понимал. Но судя по пожару в ее глазах, она приняла вызов соперницы и не имела намерения отступать.

Первый показ «Великого ограбления банка» лишь все усугубил. Девушки продолжали меня дергать каждая в свою сторону, не давая сосредоточиться на моменте, к которому так долго шел. На моей, ёксель-моксель, премьере!

Она была великолепна. Небольшое двухэтажное здание автоматического театра Глокнера еще не видывало такого нашествия. Движение на Мейн-стрит оказалось парализовано. Толпы заполнили проезжую часть. Автомобилям негде было приткнуться. Все хотели билетов. Перекупщики сновали между отчаявшимися и втридорога перепродавали и без того недешевые пропуска на премьеру. Я задрал цену до полдоллара вместо привычных всем пяти центов. Никто не роптал — почти тысяча счастливчиков гордо вплывала в здание по красной дорожке, залитой светом угольных софитов. И дорожка перед входом и яркое освещение — все по моему приказу.

Там же происходила фотосессия. Там рождалась легенда. Вернее, две. Кэтрин Ло и Дензел Рассел готовились войти в историю мирового кинематографа, стоя под огромными плакатами с их изображением в сценических костюмах.

Кто такие эта парочка? Все просто. В элегантном черном фраке и цилиндре — Айзек Блюм. Во взятых напрокат русских мехах — очаровательная старлетка Салли. Не мог же я поместить на афиши такие имена. Долго ломал голову, какие псевдонимы им придумать. Какие только варианты не перепробовал. Идея крутилась вокруг будущих суперзвезд мирового кино, но не хотелось испортить их историю. В итоге, остановился на именах. Долго перебирал варианты. Искал благозвучные сочетания, создав несколько групп критических слушателей.

С мужским псевдонимом вышло проще. Еще нерожденные Дензел Вашингтон и Рассел Кроу стали донорами для Изи. Так появился Дензел Рассел. Не потому, что я считал Вашингтона и Кроу самыми лучшими. Нет, все проще. Их имена, соединенные вместе, лучше воспринимались на слух, делали актерский псевдоним Айзика броским и запоминающимся. А вот женский… Ну, не годились имена будущих секс-бомб или роскошных женщин большого экрана для фамилии. В итоге, плюнул, вспомнил кличку Дженнифер Лопес и наградил Салли благозвучным никнеймом Кэтрин Ло. Немного похоже на Вивьен Ли, но все же другое.

И Айзек, и Салли купались в всеобщем восхищении, которое пока лишь набирало силу. Завтра они проснутся знаменитыми. Их фотографии появятся в центральных газетах. Потом начнется шквал всеобщего обожания. Америка уже подсела на звезд. Зрители «Никельодеонов» писали владельцам письма с просьбой показать тот или иной фильм с участием именно такого-то актера или актрисы. Я же не собирался плыть по течению. Я это течение хотел взять под контроль. Пора порадовать мир агрессивной персональной рекламой вместо продвижения мужских подтяжек.

В общем, Изя кайфовал, в то время как Паркер дрожал от страха где-то за кулисами, Ося откровенно скучал, мечтая вернуться в гараж или к новой пассии из Сан-Диего, а я бесился. Только одно могло мне омрачить минуту триумфа — покушение на мою драгоценную свободу. Не полиции, не тред-юнионов — бабья. Заигрывание со мной достигло своего апогея. Еще чуть-чуть — и точка невозврата будет пройдена. И нет никакой возможности куда-то сбежать. У меня же, блин, премьера!

Механический Pianorchestra за 5 000 долларов, услаждавший слух публики перед началом показа, медленно погружался в глубину оркестровой ямы. Плавно гасли огни. Экран призывно мерцал в ожидании чуда. Затихал гул голосов заждавшихся зрителей. Констанс и Флоренс полушёпотом по-прежнему атаковали мои уши — каждая со своей стороны…

— Браво! Браво! — неистовствовала публика в зале.

Последний кадр с титром «конец» еще не исчез с экрана, но овации уже сотрясали зал театра Глокнера. Успех вышел оглушительным в прямом смысле этого слова. Фурор!

— Баз, ты знаешь, что означает мое имя? — жарко выдохнула Констанс с такой экспрессией, будто только этот вопрос мог волновать мироздание в данную секунду.

— А мое? — не сдерживая голос, выкрикнула мисс Вудхолл. — Мистер Найнс, куда вы?

— Прошу прощения, дамы, но меня ждут на сцене!

Только так и сумел избавиться от Постоянной и Цветущей.

И без того отчаявшийся и мрачный, получил еще парочку пинков под зад на вечеринке для почетных гостей премьеры, на которую сумел технично смыться в гордом одиночестве.

— Зайди ко мне завтра! — хмуро мне бросил генерал Отис, сам на себя не похожий и позабывший про традиционного «паршивца».

— Вы большой молодец, мистер Найнс, — хвалила меня, затолкав в угол зала для приемов, старушка Северанс. — Загляните ко мне на днях на чашечку чая. Мне нужно обсудить с вами одну деликатную проблему.

Будто я не знаю, что от меня понадобилось этим двум столпам лос-анджелесского общества. Собрались мне руки выкрутить с помощью карательного матримониализма. Это дикое словосочетание мне на голубом глазу выдал потенциальный тестюшка Гарри Чандлер. Он тоже присутствовал на приеме вместе с супругой. Оба смотрели на меня с жалостью. В переводе на нормальный язык слова Гарри означали одно: беги, Вася, беги! Не то окрутят в два счета!

— Баз, Баз, очнись! — дернул меня за рукав абсолютно счастливый и умеренно пьяный Портер. — Хочу тебя познакомить с моим другом. Дейв Гриффит, уже не начинающий, а состоявшийся режиссёр. А ведь он стартанул в кино с того, что снялся в моей картине, чтобы оплатить ремонт своих башмаков.

— Не преувеличивай, Эд, — засмущался мужчина с удивительно тонким интеллигентным лицом. — Мистер Найнс, то, что вы создали с Портером — это что-то невероятное. Мне бы ваши возможности. Но я только и слышу от продюсеров: «вы расточительный фантазер». В сравнении с вашим размахом я всего лишь мелкий поберушка на паперти гигантского собора, где вы служите мессу. Быть может, теперь что-то изменится. Вы, как русский царь Петр, прорубили окно в новый мир…

Гриффит? Что-то вертелось в мозгу, как бур на скважине в Хантигтон-бич. Гриффит?

— Мистер Дэвид!Давайте чуть позже. Совершенно голова не варит. Портер! Оставь в покое портер и сосредоточься. Привези ко мне завтра-послезавтра в «Берлогу» мистера Гриффита. Обсудим наши дальнейшие планы. Нам вообще нужно серьёзно все проговорить. Нет никакого желания остаться киностудией одного фильма. Нужен производственный план и свой пул сценаристов. Нужен одновременный запуск сразу нескольких картин. Нужно открыть публике новые звезды. Работы непочатый край. Вы, господин Гриффит, не желаете к нам присоединиться?

— Был бы счастлив. Мистер Найнс! Я приезжаю на зимние сезоны в Калифорнию и снимаю короткометражки. Два-три дня работы — совершенно неинтересно. Вы сокрушительно сумели доказать всепобеждающую силу полного метра. Быть может…

Я его уже не слушал. Все мысли были заняты только одним — предстоящими встречами со стариком-генералом и генералом в юбке еще более преклонного возраста.

… Отис, к счастью, не оправдал моих страхов, когда я заявился к нему с утра пораньше, решив не откладывать в долгий ящик неприятный разговор.

— Отцепись от моей внучки, паршивец! — заявил мне чуть ли не с порога.

— Я отцепись⁈ — возмутился в ответ, но тут же сник. Генерал был готов хвататься за револьвер.

— То есть, ты ей куры не строишь?

— Упаси Боже!

— Полегче на поворотах, гаденыш! — немедленно понизил меня в звании оскорбленный дед.

— Вам, папаша, не угодишь!

Генерал печально вздохнул.

— Ты хороший парень, Баз, но Констанс тебе не пара. Нету в тебе нужного лоска, увы. С этикетом незнаком. Манеры — это не только приемлемое поведение, но и выражение того, как ты относишься к другим, как заботишься об их самооценке и чувствах. Твой стиль — это слон в посудной лавке.

— Кто бы говорил! — окрысился я, но тут же исправился. — Да на черта мне ваши манеры⁈ Я жениться не собираюсь. Мне одному в моей «Берлоге» великолепно дышится.

Отис одновременно и облегченно вздохнул, и погрустнел. Забавная вышла игра чувств на лице.

— И так перед тобой в долгу. И придется еще глубже залезть…

— Дедуля, плюнь ты на свои «должен, должен». Выкладывай, что нужно.

— Сможешь технично от себя внучку отвадить? Так, чтобы она топиться не побежала?

Я завис.

— Непросто.

— Догадываюсь.

— Я что-нибудь придумаю.

Второй мой визит выдался не менее тяжелым. Миссис Кэролайн долго ходила вокруг да около. Завела разговор издалека.

— Вы слышали о концепции «свободной любви», Базиль?

Я чуть не опрокинул на себя чашку с чаем, которым меня потчевала хозяйка. Как-то дико услышать нечто подобное от божьего одуванчика, которой пора бы задуматься о вечности.

Миссис Северанс не уловила моего замешательства.

— У меня есть в Нью-Йорке замечательная подруга, Виктория. Недавно она овдовела и унаследовала огромное состояние.

«Подруге, как минимум, лет за 80, полагаю, — тут же заключил я. — Что-то концы с концами не сходятся».

— Наша духовная связь с Викторией возникла на почве борьбы за права женщин. Миссис Вудхолл еще более радикальная дама, чем я. Она, в том числе, борется за свободу вступать в брак, разводиться и рожать детей без вмешательства государства. Именно это она и называет свободной любовью. А вы что подумали?

Чашка чая все ж таки опрокинулась на мои брюки.

Пока я их оттирал салфеткой, ни о чем другом думать не мог. А когда закончил, мне все стало ясно. Вудхолл! Флоренс тоже Вудхолл!

— Вижу, вы, молодой человек, сообразили, где собака зарыта, — радостно улыбнулась старушка. — Ваши отношения с Флоренс подошли к той черте, когда пора принять какое-то решение. Хорошенько подумайте: девушка может унаследовать состояние своей тети.

— Но я… Миссис Северанс… Не хотел бы обидеть… Брак — это не мое… Не давал ни малейшего повода, который можно было бы истолковать как ухаживание…

— Ах, Базиль, вы же герой города. Конечно, девушки смотрят на вас с определенным расчетом. Девушки любят героев. И не только девушки… Вместе с Флоренс из вас могла бы получится неплохая пара. Вы оба богаты, молоды и смотрите на мир не как на застывшее вещество…

Я вскочил и заметался по комнате. Голова отказывалась работать, а между тем я понимал: еще немного — и все! Пропал Вася!

— Ну как же так, миссис Северанс⁈ Это, по меньшей мере, звучит странно. Где девичья скромность и все такое? Что за расстрельный феминизм? — я неожиданно родил умную фразу в пику чандлеровскому «карательному матримониализму» и чуть не брякнул насчёт неизвестного этому миру харасмента.

— Вы совершенно очаровательны в своем смятении, великий воин, не уступающий бомбам, но пасующий перед дамами! — расхохоталась старушка, от души наслаждаясь моей растерянностью. — Из него я заключаю, что никаких чувств к юной Флоренс вы не испытываете. Увы, так бывает. Я не очень понимаю современных девушек. Их мотивов. Целеустремленности. Хотя именно я за это и боролась. Но нужно же поберечь…

Вполуха слушая на удивление молодой голос миссис Кэролайн, я не переставал искать приемлемый выход. Удивительно: и Отис, и старая суфражистка хотели от меня одного — элегантно послать подальше двух сцепившихся из-за моей тушки хищниц.

Я прекратил свои метания. Встал, выпрямив спину, и твердым голосом сообщил:

— Имею обстоятельства непреодолимой силы!

Да! Сто, тысячу раз да! Я придумал отмазку и готов был обрушить ее на прелестные головки охотниц за моим сердцем. Не прятать под сукно, чтобы созрела, а сразу запустить ее как камень, выпущенный из пращи.

Предложение встретиться втроем в моей «Берлоге» Флоренс и Констанс восприняли с энтузиазмом. Отчего-то решили, что я планирую выбрать одну из них и пригласил их, чтобы огласить свой вердикт. Мисс Чандлер прибыла в сопровождении брата, чтобы соблюсти приличия (Чандлер-младший тут же убежал с Осей в сад пострелять из маузеров). Мисс Вудхолл заявилась в гордом одиночестве — борцы за права женщин не привыкли стеснять себя условностями.

Устроились в патио, по-прежнему безводному и страдающему по акведуку из долины Оуэнс. Мексиканочки, спрятав ножки под длинными юбками, подали чай.

— Хватит юлить, Баз! Мы ждем! — выпалила напряженная Констанс, не притронувшись к своей чашке.

— Как думаете, может, мне купить новомодную итальянскую кофемашину? Я сам к чаю не очень…

— Базиль! Мы же видим, что вы приготовились к серьезному разговору, — ладонь Флоренс накрыла мою, выложенную на стол.

Я откашлялся.

— Девушки, вы мне обе дороги…

Начало обеим не понравилось. Они обменялись грозными взглядами под грохот пистолетных выстрелов, неожиданно раздавшихся в районе бассейна.

— Проблема в том…

— Нет никакой проблемы, Баз. Просто выбери одну из нас и отведи под венец! — высказав мучившую ее идею, мисс Чандлер покраснела и быстро стрельнула глазами в сторону соперницы. Та благосклонно кивнула в знак согласия.

— Есть проблема, — вздохнул я, мученик любовных домогательств. — Проблема в том, что мое сердце рвется к вам, но оно несвободно. Окутано цепями брака.

— Как⁈ — хором выдали девушки.

— Так получилось, — застеснялся я под их критическими взглядами.

— Мы тебе не верим! — не удержалась Флоренс, а Констанция с ней согласилась, переливаясь «перманентными волнами».

Удивительно, как быстро они спелись.

— Какие доказательства вам нужны?

— Материальные!

Внутренне заулыбался, но внешне сохранил приличествующее моменту серьёзное, даже скорбное выражение.

— Марианна! — позвал свою горничную. — Я жду визитершу. Когда она появится, проводи ее в патио.

Ответ мексиканочки оказался вовсе не тем, который ожидал.

— Хозяин! Вас уже ждет посетительница с ребенком.

— Меня? С ребенком? — растерялся я. — Наверное, соискательница на роль. Сейчас не время ее принимать.

«Откуда женщина с ребенком? Должна же явиться нанятая мной актриса и сыграть роль моей давно потерянной жены. Что-то она перестаралась. Про ребенка уговора не было».

— Мистер Найнс, она упорствует. Утверждает, что она ваша жена!

— Кто жена? — затупил я.

— Как жена? — вскричали девушки. — Ты специально все подстроил!

Подбодрив меня тычком в бок, Констанс потребовала очной ставки. И она состоялась. Разрушив надежды на союз со мной у кого бы то ни было. И подтвердив мне старую истину: хочешь насмешить Бога, построй планы.

Обе проигравшие претендентки на звание хозяйки моего сердца продолжали что-то тараторить, но я пропускал мимо ушей, все, что они пытались до меня донести. Резко стало не до них. У входа в патио стояла Адель Каган. Ее ладошка сжимала ручку маленькой крохи лет трех-четырёх от роду. И почему-то эта кроха в матросском костюмчике мне подозрительно кого-то напоминала.

— Здравствуй, Американец! — сказала по-русски Адель. — Познакомься. Это твой сын.

[1] Виктрола — фонограф от фирмы Victor, в котором роль усилителя звука играл корпус, давая более мощный звук, чем у граммофона. Громкость звука можно было регулировать, открывая и закрывая дверцы тумбы.

Глава 17

Сын

Привет тебе, Вася, из прошлой жизни — из той, российской, с ее опасностями и борьбой не на жизнь, а на смерть. Бывшая любовница сумела меня сильно удивить. Быстренько избавившись от обескураженных американок с разбитыми сердцами, провел незваных гостей в свой дом. Мальчик по имени Алеша устроился на моем ковре в гостиной коттеджа, чтобы поиграть врученной ему машинкой, изображавшей «форд Т» во всех подробностях. Адель по-хозяйски уселась в мое кресло. Мне пришлось ютиться на диване.

— Рассказывай!

— Мог бы изобразить немного радости от встречи.

— Слишком неожиданный сюрприз. Рассказывай.

Адель деланно вздохнула и приступила к повествованию.

… Боевая группа эсеров-максималистов, состоявшая из 16 человек, собралась за три дня до экса на финляндской даче около станции Мустомяки. Все молодые, не старше 18–20 лет, но уже опытные бойцы. Давид Раппопорт успел поучаствовать в нападении на динамитный погреб и совершить побег из ссылки. Рабочий Иван Мишин из Брянска участвовал в покушении и оказал вооруженное сопротивление при аресте. Чем отметился товарищ Сергей, руководитель группы и инженер по профессии, никто не знал, но все догадывались, что у него за плечами серьезный опыт. Иначе товарищ Медведь, главный эсер-максималист, не назначил бы его командиром.

— Наш человек в банке сообщил, что очередная крупная перевозка денег из таможни на Гутуевском острове в Казначейство ожидается 14 октября. Усиленная охрана из шести конных жандармов, вооруженных винтовками. Возможно, будет использована обычная карета, а не служебная…

— Будто это что-то меняет! — встрял в монолог товарища Сергея бывший матрос Толмачев. — Охрана есть, значит, нужная нам карета — вот она!

— Все верно, Никанор. Но попрошу больше меня не перебивать. Итак, имеем следующую диспозицию, — командир расстелил на столе нарисованный от руки план. — Пересечение Фонарного переулка и Екатерининской набережной у пешеходного моста. Двое, вооруженные бомбами, прячутся за трансформаторной будкой около этого моста. Их задача — остановить карету. Их поддерживает другая пара из доходного дома Кинера. Она забрасывает бомбами конный отряд. Сверху, со второго этажа. Большой шанс, что лошади испугаются и понесут. Третья группа, боевая пятерка, размещается в портерной на углу. Лично под моим руководством обеспечивает спокойное изъятие денег из кареты и прикрывает отход. Возможно, придется вступить в бой с жандармами. Другая пятерка на Львином мосту — прикрытие против полицейской части и сыскного отделения. Еще трое действуют на Казанской против Вознесенской части. Адель ждет в ресторане Кина в Потешном переулке. Толмачев, Голубев и Кишкель — на вас пролетки. На них нужно будет вывезти деньги.

— Прямо как боевая операция! — воскликнул Ицко Рабинович. — Жалко, что с нами нет Американца. Вот, когда пригодился бы его опыт.

— Без него справимся, — буркнул товарищ Сергей. — Рекомендую в ближайшие два дня мелкими группами, чтобы не привлекать внимания, побродить по окрестностям, чтобы изучить возможные пути отхода на непредвиденный случай.

Он знал от Медведя, что Американец в Москве, готовив к эксу свою группу, предварительно натаскал ее на слаженное проникновение в банк. Но товарищ Сергей боялся заранее привлечь ненужное внимание и тем поставить операцию под угрозу. Он понимал, что многие из такой большой группы, когда загремят выстрелы, могут запаниковать, задёргаться, заметаться и уйти не смогут. Поэтому Адель получила четкое указание: забрать деньги и тут же скрыться, не дожидаясь остальных и не пытаясь захватить на пролетку кого-либо еще. И не просто уехать с места события, но сразу отправиться на вокзал и выехать за границу. Документы для нее были готовы. Об этом из всей группы знали только она и сам товарищ Сергей.

Еще он надеялся на внезапность, натиск и дерзость налета. На панику гражданских, среди которых можно затеряться.

— Я живым не сдамся! — решительно заявил самый молодой в группе экспроприатор «Ленька». На его безусом, не знакомым еще с бритвой лице ярко горел здоровый юношеский румянец.

— Вы все должны понимать, — сурово добавил товарищ Сергей, — что в случае поимки каждому грозит виселица по приговору уже введенных в Петербурге военно-полевых судов. Кто испугался, не поздно отказаться.

— Согласен.

— Готов.

— Не отступлю.

Каждый из собравшихся на даче выразил желание участвовать в налете. И каждый мысленно себе пообещал патронов не жалеть. Факт присутствия на месте будущих событий большого числа обычных горожан никого не привел в замешательство. Об этом просто не упоминали. Молодости свойственно игнорировать даже очевидные последствия. И как задуматься о смерти, когда за окном качаются золотостволые финские сосны, а на столе тебя дожидается копченая с укропом розовая морская форель, купленная у местных рыбаков?

Наступило 14-е октября. Вся группа была на месте. Сидевшие в портерной молодые люди шутили, грызли соленые сушки и пили пиво. Никто из посетителей не мог себе даже представить, что под пальто у весельчаков готовые к бою маузеры и в карманах снаряженные бомбы.

В 11–27 показалась наемная карета, запряженная двумя лошадьми, с кучером из числа служащих таможни. Ее окружал отряд из шестерых конных жандармов. Внутри кареты сидели помощник казначея таможни и двое инкассаторов, охранявших четыре мешка из верблюжьей кожи, скрепленные сургучной печатью. В них лежала огромная сумма, 600 000 рублей.

Привычный гул большого города неожиданно разорвал грохот. Под лошадьми бабахнула бомба, брошенная кем-то со стороны пешеходного моста. Одну лошадь разорвало на части. Ее кишки вывалились на мостовую, и прогуливавшиеся дамы завопили от ужаса. Вторая рухнула на бок и забилась в луже крови. Из кареты выскочили окровавленные, контуженные инкассаторы и вместе с легкораненым кучером бросились наутек. Опешившие жандармы замерли на месте. Прохожие разбегались или попрятались в подворотнях.

Открылось окно на втором этаже в доме напротив. Оттуда полетели новые бомбы. Они разметали всадников. Их лошади понесли кого куда. Карету опрокинуло набок. Сила взрыва была такова, что в окрестных квартирах не только вышибло окна, но даже остановились настенные часы в часовом магазине.

Кое-как справившись с лошадьми, жандармы попытались вернуться обратно. Их встретили пистолетные залпы группы, выскочившей на улицу из пивной, в которой повылетали все стекла и с которой сорвало вывеску. Пули частым свинцовым градом полетели во все стороны. Трое жандармов получили ранения и выбыли из боя. Отовсюду неслись крики перепуганных и посечённых осколками жильцов и раненых случайных прохожих. Вдали разливались свистки городовых. Революция, словно птица Феникс восстав из пепла, ворвалась на улицы мирной столицы, никого не жалея. Питер уже успел позабыть кровавое воскресенье. Его миновала судьба Москвы с ее декабрьским безумством. «Рано расслабились! Ничто еще не закончилось!» — сообщили столице максималисты с помощью бомб и пистолетных хлопков.

Командовал боевой группой человек в белой шапке. По его приказу двое подскочили к карете и забрали три из четырех мешков. Один впопыхах просто не заметили.

— Отходим! — громко крикнул товарищ Сергей и бросил еще одну бомбу.

Под прикрытием дыма, давя стеклянные осколки, основная группа, выскочившая ранее из портерной, бросилась наутек в сторону Офицерской улицы по Фонарному переулку. Один, с двумя баулами в руках, слегка приотстал. Вскоре он бросился вдогонку за товарищами, но уже с пустыми руками. Догнал их, когда они уже свернули на Офицерскую.

Другой, в синей студенческой шинели, тот, кто схватил третий мешок, почему-то побежал прямо, в Максимилиановский переулок. Ему не повезло больше всех. У него из кармана выпала бомба. Ее разрыв тяжело ранил как налетчика, так и дворника с проходившей мимо крестьянкой.

Оставшиеся в строю жандармы, открыв огонь из винтовок, видели перед собой безусых юнцов, а не серьезных противников. Рука сама отводила ствол в сторону, и вместо уничтожения террористов выходил огонь на подавление. Дорого обошлась служивым их мягкотелость. Очень быстро еще двое из спешившихся жандармов были ранены, так и не сумев оказать должный отпор или предотвратить кражу из кареты засургученных мешков. Единственный оставшийся непострадавшим жандарм бросился за одним из налетчиков на пешеходный мост, когда основная группа нападавших преспокойно скрылась. Этот замешкавшийся террорист решил отступить через канал. Ему навстречу выбежал дежуривший за мостом городовой. Завязалась схватка. Сцепившиеся противники повалились на дощатый настил. Горе-экспроприатор пытался вытащить у полицейского револьвер из кобуры, и ему это удалось. Подбежавший жандарм выбил из руки бандита оружие и помог городовому его скрутить.

Отход остальных налетчиков развивался куда более трагически. Группа товарища Сергея напоролась на смельчака. Один бесстрашный дворник бросился в одиночку на четверку улепетывавших бандитов и ударами кулаков сбил двоих с ног. Ему на помощь прибежал брат, опрокинувший оставшихся двоих. Растерявшиеся налетчики ворочались на земле. Их спасло появление того, кто отстал ранее с баулами.Он сразу открыл огонь из пистолета. С земли его поддержал очнувшийся от ступора товарищ Сергей. Шесть пуль достались одному стражу подворотни, четыре — его брату. Окровавленные герои рухнули на брусчатку.

Но им на помощь бежал очередной дворник. За ним поспешал офицер Нейшлотского полка и два солдата лейб-гвардии Стрелкового полка. Теперь стрельба пошла не в одни ворота — ранения получили как дворник, так и один из террористов. Гвардеец ударом штыка распорол еще одному налетчику щеку, а потом прикладом размозжил ему голову. Подоспевшие полицейские схватили еще одного. На него бросилась толпа и начала избивать. Лишь парочке максималистов удалось ускользнуть. Их преследовали. Выстрел из винтовки разнес вдребезги стеклянную витрину магазина типографии Алексеева. Это неудачно пальнул часовой Стрелкового полка со своего поста. Тогда в бой вступил городовой, успевший расстрелять барабан своего револьвера. Двигаясь зигзагами, он сблизился с террористом и шашкой разрубил ему голову. Лишь одному из боевой пятерки удалось скрыться с места событий.

Те из террористов, кто был занят в прикрытии, засуетились и выдали себя. За ними погнались рассвирепевшие горожане, проходившие мимо офицеры и подоспевшие полицейские. Схватили троицу, притворявшихся «газетчиками». Леньку в приметной велосипедной кепке настигли у Синего моста. Он бешено отстреливался, а когда понял, что ему не уйти, бросил на землю браунинг с пустым магазином, сунул руку в карман и выстрелил через одежду себе в сердце из второго пистолета.

Военно-полевой суд приговорил к повешению восемь из одиннадцати задержанных. Казнь свершилась в Кронштадте через четыре дня после нападения.

… Адель замолчала.

Я встал и налил себе коньяку. После такого рассказа требовалось немедленно выпить. Все произошло в точности так, как я предсказывал. Кровавая бойня. Два десятка пострадавших, включая троих погибших налетчиков. Почему полицейские их не остановили, несмотря на мое предупреждение?[1]

— Хочешь? — кивнул на столик с напитками. — Есть ликер, вермут…

Девушка покачала головой.

— Что случилось с тобой?

Адель вздохнула. Рассказывала она безэмоциональным тоном, словно репортер. Всех подробностей она знать не могла, но откуда-то знала. Выходит, внимательно следила за газетными сообщениями и смогла составить картину произошедшего, дополнив ее личными впечатлениями. Или с ней кто-то поделился из выживших.

— Я сидела в ресторане, когда вбежал Соломон с мешками. «Взрыв»! — крикнул он на весь зал. В поднявшейся панике я выскочила на улицу, забрала мешки, села в наши дрожки и уехала вместе с Кишкелем. Соломон побежал вслед за товарищами. Потом он погиб.

— Почему не воспользовались еще двумя экипажами? — я слушал внимательно и запомнил, что было подготовлено три пролетки.

— Не знаю. Судя по всему, они попытались помочь товарищам и вступили в перестрелку. Голубев был ранен. Их задержали через несколько часов после экса.

— Что было дальше лично с тобой?

— Что, что, будто сам не догадался. Разделила деньги с Кишкелем. Мне досталось 70 тысяч в немецких марках, франках и фунтах. С ними уехала за границу. Скрывалась. Меня искали товарищи по партии, чтобы привлечь к партийному суду. Когда появилось сообщение о том, что один из организаторов экса, эсер Черняк найден мертвым на пароходе, следовавшим в Лондон из Стокгольма, я поняла, что мне нужно опасаться и агентов охранки. Переехала в Шотландию и затаилась в сельской глубинке. Родила ребенка. В прошлом году перебралась в Нью-Йорк. Начала искать тебя. Попалась в руки газета с отчетом о твоей премьере. И вот я здесь.

— И вот ты здесь, — повторил я вслед за ней и налил себе еще коньяку. — Зачем?

— Сын нуждается в отце! — с вызовом ответила мне Адель.

Освежив коньяком рот, поймал себя на мысли, что ее явление с ребенком меня не напрягает, в отличие от нее самой. И что к ней не испытываю никаких чувств. И что мальчика сыном называть язык не поворачивается.

Я замер перед ним.

Ребенок не обращал на меня внимания и возил туда-сюда машинку по ковру. Колеса застревали в толстом ворсе. Алексей сердился и что-то грозно обещал то ли ковру, то ли игрушечному «Форду».

— Предполагаю, ты на мели? — спросил, не оборачиваясь.

— Кое-какие средства у меня остались. Мы с сыном займем комнату с балконом, — она не спрашивала, а утверждала. — Остальные у тебя какие-то слишком мрачные. Не жилье, а казематы.

— В большом доме есть просторные и светлые гостевые комнаты, — машинально ответил я, слегка растерявшись от ее напора.

— Семья должна жить под одной крышей, — отрезала Адель. — Ах, да! Прикажи служанкам освободить мне гардеробную. И ванна…

— Так! — повысил я голос. — А ты не гонишь ли лошадей, дорогая?

Почувствовал, как во мне поднимается волна злости. Не успел избавиться от льва с крокодилом, сверху свалился коршун и уже готов впиться в меня когтями.

— Ты пугаешь ребенка, Американец.

— Зови меня Базом или Базилем. С прошлым давно покончено!

Алексей захныкал, бросил машинку на ковре и подлетел к матери. Уткнулся в ее колени, украдкой бросая на меня опасливые взгляды.

«Ёксель-моксель! Как же с ним себя вести? Был бы постарше, могли бы в футбол поиграть, что ли. Или на тачке погонять?»

— Леха! Ты на машине любишь кататься? С ветерком?

Парень упрямо сжал губы и не удостоил меня ответом.

— Алеша! — ласково потрепала сына по голове Адель. — Этот дядя — твой папуля. Вам нужно подружиться, — и подняв на меня свои черные глаза с блеснувшей слезинкой в уголке, добавила. — Он привыкнет, Баз. Дай только время.

— Ты-то чего хныкать собралась? — грубовато спросил я.

— Не такой представляла нашу встречу!

— Располагайся и чувствуй себя как дома! — отчаянно покривив душой, подвел итог. — Буду к вечеру.

Стремительно вышел из коттеджа, чтобы не дать втянуть себя в новые обсуждения, и позвал шофера.

— Куда едем, босс?

— Куда-куда — в магазин игрушек!

… Удар получился что надо! У Лехи выходило все лучше и лучше. Межпространственно-временной турнир по мини-футболу в пустом бассейне протекал вполне бодро. САШ, да и весь мир, были незнакомы с таким видом игры. Ну а я-то на что? Мячик есть (с трудом нашел что-то подходящее). Детскими ботиночками из этой эпохи можно при желании забить кабанчика в кустах. А дети есть дети — вне зависимости от чего бы то ни было, а в отсутствии игровых приставок, компов и тик-токов — вообще! Только помани играми на свежем воздухе!

Уже на третий день в запертую дверь моей комнаты с утра пораньше тихо стучала маленькая ладошка, а из коридора звучал слабый, но настойчивый призыв:

— Папуля, футбол!

Леха не понимал слова «папуля». Мама сказала меня так называть, вот он и взял на вооружение. Скажи Адель «зови дядю засранцем», сынок запросто мог и таким обращением зазывать меня на игру.

Не осмелилась, хотя ей очень того хотелось. Если утром в мою дверь скребся Леха, то ночью в нее барабанила она. Безрезультатно. Дверь, как граница при пограничнике Карацупе, всегда была на замке. Скреплять сексом отношения с бывшей любовницей и матерью моего сына в мои планы не входило.

Свое отношение к Адель до конца понять не мог.

Кинула товарищей по партии на бабки? Да пофиг. Меньше крови прольется, оплаченного этими кровавыми деньгами.

Они, ее товарищи, за эти бабки жизни отдали, а она их скрысила? Не пофиг. История сразу начинает пахнуть весьма мерзотненько.

Она защищала будущего ребенка, в том числе, и этими деньгами? Респект. Уровень мерзотности резко упал.

Она нашла меня, чтобы разделить ответственность за дитя? Снова респект, но пока не готов.

Она хочет для этого создать со мной семью? Ни разу не верю, хоть ты тресни.

И не потому, что я не готов к серьезным отношениям, хотя я не готов. А потому, что вся эта красивая история напоминает женский роман, а не реальную жизнь. Что за странная семья, любовь в которой не живет, а есть лишь чувство долга по отношению к детям?

Что? Так все здесь сейчас живут? Стерпится-слюбится?

А на фига мне такой компот? Я вообще компот не уважаю.

— Баз, я принесла тебе апельсиновый сок с капелькой виски, как ты любишь.

Спасибо, конечно, но я уже терпеть не могу свой любимый напиток только потому, что ты через него хочешь меня захомутать!

— Баз! Что тебе приготовить на ужин?

Милая, все, что угодно. Один хрен полетит в помойку.

Только не трожь мой нож Боуи. Этого я не перенесу!

Жесть!

Скоро наступит момент, когда я подъеду к дому и скажу водителю не въезжать в поместье. Буду до последнего оттягивать момент столкнуться лицом к лицу с мечтающей превратиться в миссис Найнс, но пока известной всему миру как мисс Каган. Хрен тебе, а не мою фамилию!

Лев и крокодил навязанной любви мне уже казались ангелочками.

— Пропустил! Пропустил!

Леха радостно запрыгал, забив мне очередной гол.

Я скорчил страшную гримасу.

— Сейчас я разорву тебя зубами, наглый мяч! Подлый предатель, как ты смог меня так обхитрить!

— Это не он, папуля! Это я!

— Точно ты виновен⁈

— Точно-точно! Лопни моя селезенка, ёксель-моксель!

— Эээ… Ты от кого таких слов поднабрался⁈

«Твою же мать! Когда ж ты, Вася, начнешь базар фильтровать, разговаривая с сыном⁈»

С сыном⁈

Я как стоял, так и сел. Рухнул на задницу в пустом бассейне.

«Это чего я только что сказал сам себе, а?!!!»

— Вставай, вставай! Давай-давай! Шевели мослами, папуля!

— Леха! Хорош за мной всякую чушь повторять! Тем более, по-английски.

Мой воспитательный посыл был полностью проигнорирован.

—Ёксель-моксель! Ёксель-моксель!

Пацан скакал вокруг меня на одной ножке, корча умилительные рожи.

— Лех, айда кино смотреть?

— В город? Или в дом?

— Куда хочешь.

— Конечно, в город. А маму с собой возьмем?

Па-ба-ба-бам! Зачем нам маман? Нам и без баб хорошо живется!

— Нет, брат, Адель не возьмем, если хочешь в город. Потому что нас ждет мужское приключение.

— Какое?

— Мы поедем кататься на каноэ в Уэстлейк-парк.

— Что такое каноэ?

— Лодка.

— Что такое лодка?

Я закатил глаза. Конечно, я тебе, пацан, объясню, что такое лодка. А вот кто бы мне объяснил, что мне делать? Кажется, есть один старикан, который мне по-крупному задолжал. Может, он что подскажет?

[1] Существует совершенно фантастическая версия, которую поведал после революции один из высоких полицейских чинов, генерал А. В. Герасимов. Якобы полиция все знала заранее и расставила своих людей на пути следования кареты. Лишь не знали в лицо, кто будет нападать. Командир группы захвата сидел рядом в ресторане с товарищем Сергеем. Если это — правда, возникает множество вопросов. Почему карету не укрепили или, на худой конец, почему не установили в ней сейф? Почему преследование и задержание налетчиков происходило руками граждан и случайных городовых? Зачем вообще полиция допустила бойню на улице города? Очень спорная версия, короче.

Глава 18

Как избавиться от нелюбимой женщины без последствий для организма. Часть первая

«В старые времена на Авиньонском мосту танцевали, а в наше время в Лос-Анджелесе крутят, крутят и крутят…» «Сине-журнал» не скрывал своих восторгов от происшедшей трансформации мира развлечений. Кино покоряло Калифорнию, Америку и весь мир. Быть кинопродюсером стало модно и круто. А капитаном отрасли — еще того паче. Главное — не зевать. Быть на голову впереди всех. И пользуясь своим послезнанием, захапать самые лакомые куски.

— Зигги! Есть для тебя сложная работенка, но деликатная. Сразу предупреждаю: никого не нужно ни убивать, ни калечить. Я не забыл, что ты у нас весь из себя такой щепетильный.

Бывший подпоручик изобразил из себя вид оскорблённой невинности. Что ж тут поделать? Белая кость и все такое. Была б его воля, нацепил бы на голову фуражку вместо стетсона и всех выстраивал ровными рядами. Может, подсунуть ему Адель? Мигом бы протрезвел. Но я же глубоко в душе добряк? Нельзя же так с хорошим человеком. Не по-людски крушить идеалы.

— Сигизмунд Карлович! — Жириновский мгновенно подобрался, ибо так к нему обращался лишь в самой сложной ситуации. — Хочу предложить три очень непростых задания на Восточном побережье с весьма достойной оплатой.

— Излагайте, босс.

— Начну с самого трудного. У нас есть два непримиримых врага в Нью-Йорке. Два адвоката. Фрэнк Эл Дайер и Джеремия Пи Кеннеди. Мозг Кинематографической патентной компании. Уверен, именно они стоят за нападением на нашу киностудию в прошлом году. Теперь они сменили тактику, сообразив, что нас не напугать. «Кодак», производящий кинопленку и для съемок, и для копий, входит в трест Эдисона. Однако его хозяин, Джордж Истмен, не особо заморачиваясь, всегда торговал своей кинопленкой из-под полы. А сегодня он резко включил заднюю. Персонально для нас. Мы, конечно, решение найдем, вплоть до закупок пленки во Франции у братьев Люмьер, через их дочернюю фирму Société des pellicules françaises. Но время, расходы… Дайер и Кеннеди — вот парочка, от которой исходят все наши проблемы. Пора их поставить на место. Объяснить, что здесь вам не тут. На Западном побережье мы решаем, как все пойдет дальше, а не янки.

— Вы хотите доходчиво до них эту мысль донести.

— В точку! Их же методами.

— Поджог?

Зигги не выглядел ни обескураженным, ни оскорбленным. Я даже умилился. Трудно представить бывшего русского офицера императорской армии в роли тайно крадущегося поджигателя чужого имущества, но ведь сам предложил! Или предположил? Не буду его благородию понижать самооценку. Не то, чего доброго, сотворю монстра.

— Нет. Вилять не буду. Объясню, как есть. Едешь в Нью-Йорк, находишь их дома и немного постреляешь по окнам из снайперки. Никаких жертв. Исключительно психологическое воздействие.

— Вы уверены, что это поможет?

— Ни секунды не сомневаюсь. Они привыкли за долгие годы, что им все позволено. Что они над законом, а члены правительства у них в кармане. И тут появляешься ты. Невидимый ангел мщения. Бум-бум. Стекла вдребезги. Адвокаты наложили в трусы. Прячутся на дачах знакомых. Не понимают, что происходит. Как задергаются, я отправлю им письмо из Голливуда лишь с одним вопросом: «Все понятно?» И подпишусь.

— А они?

— Утрутся и забудут мое имя. Тем более, что их время на исходе. Срок патентов заканчивается. В судах против них полно исков. Они очень хорошо понимают, что, когда трест будет объявлен вне закона, найдутся сотни желающих с ними поквитаться.

— Звучит убедительно.

— Главное — не попадись. На нашей стороне эффект неожиданности. Никто еще не допетрил, что выстрел с дистанции двести-триста метров — более чем возможный способ решения вопроса с конкурентами. Но мы же не убийцы. Но и не терпилы. Вот и сыграем новый регтайм. Заставим уродов сплясать кекуок. Как тебе план? Готов подписаться?

— Звучит несложно. Сеньку с собой возьму для подстраховки.

— Вот и ладушки.

— Второе задание?

— Тут вообще все просто. Найдешь хорошее детективное агентство. И поручишь ему найти людей по моему списку. Просто найти, ничего больше.

— А потом вы…

— Нет, не говори, что нафантазировал. «А потом я» просто предложу этим людям заключить контракт на работу с «Найнс энд Блюм бразерс индастри».

— И их имена?

— Чарльз Спенсер Чаплин, Макс Линдер, Мэри Пикфорд и Бастон Китон. Все они должны быть связаны с Бродвеем или с водевильными группами, гастролирующими по стране.

— Проще пареной репы. А третье задание?

— Тут личное. То же детективное агентство должно навести справки о том, как до недавней поры протекала жизнь в Нью-Йорке некоей молодой особы по имени Адель Каган.

— Адель? Не она ли…

— Заткнись!

— Понимаю! — Зигги постарался выглядеть максимально серьезным, но чёртики так и прыгали в его глазах.

Я встал из-за стола и подошел к окну моего офиса, смотревшего на Лос-Анджелес с высоты десятого этажа Континентал-билдинг. Из окна открывался шикарный вид на океан. Вид морской глади меня всегда успокаивал.

— Ты возьмешься? — спросил, не удосужившись повернуться лицом к собеседнику.

— Все так плохо?

— Хуже не бывает.

— А мальчик?

— Зигги! — резко развернувшись, посмотрел ему в глаза. — Не усложняй. Просто хочу быть во всеоружии!

Идею подсказал дедуля Отис. «Если собрался воевать, начни с разведки, — таков был его совет. — Тогда следующий твой шаг может стать не выстрелом по воробьям, но ударом в нужную, самую слабую точку».

— Что-то еще? — подпоручик прикрыл глаза, дав понять, что он в деле.

Вот, честно скажу, неожиданно для меня прозвучало его согласие. Ждал бурю возмущения, воплей про «офицерскую честь», а он… Мужская солидарность? Или все видят нечто иное, чем я? Считают Адель профурсеткой, охотницей за деньгами, а я сопли развожу на ровном месте, пытаясь придумать себе оправдания? Об этом стоило подумать на досуге.

— Так, по мелочи. Изя с Салли — ой, пардон, — наши несравненные Кэтрин Ло и Дензел Рассел отправились в турне по стране рекламировать мой фильм. Надо бы за ними присмотреть, чтобы не наделали глупостей. Особенно, Салли. Еще переманят какие-нибудь пройдохи. Знаю я восточников! Им палец в рот не клади.

— Ну не разорваться же мне, босс. Фигаро здесь, Фигаро там…

— Как я уже говорил, опирайся на детективные агентства. Бери лучших. Вроде сыновей Алана Пинкертона. Их слава уже в прошлом, но, кажется, они берут частные заказы.

Я услышал за дверью голос Оси, обратившегося к моему секретарю, молодому, подающему надежды англо-калифорнийцу, которого я выцепил в актерской тусовке и сманил, не боюсь этого слова, приличными деньгами.

— Как настроение у Босса? Дурное? Ну так я его сейчас поправлю.

Он ввалился в кабинет, не удосужившись постучать, и вывалил с порога:

— Из Акрона, штат Огайо, прибыл химик от шинников.

— Ну, наконец-то! Займись сам. Соглашение о нераспространении результатов исследования и о передаче «Найнс энд Блюм бразерс индастри» всех прав, включая интеллектуальные. Сайрус, наш лойер, в курсе. Только потом расскажешь спецу о моем секретном ингредиенте. И дашь ему доступ в лабораторию при «Священном сахаре». Пора бы нам сменить вывеску на заводе, нет? Как думаешь?

Ося пожал плечами.

— Лучше работает на секретность.

Я аж крякнул от удовольствия. Парень растет не по дням, а по часам. Вот бы еще Изя взялся за ум и перестал грезить о славе и овациях.

— Что-то еще?

— Химик привез с собой письмо от своего хозяина, от Харви Файерстоуна. Тот просит право первой ночи в случае успеха.

— Возражений нет.

— Сам будешь с химиком говорить?

— Позже. Я уезжаю на неделю-две.

— Решил сбежать из дома?

— Типа того.

Еще одна идея генерала Отиса.

— Свали из дома и оставь ее одну. Через день-другой задергается, задаваясь вопросом, что я здесь делаю. Варианты последствий разные, но высок шанс, что длительное пребывание в подвешенном состоянии ее сподвигнет исчезнуть из твоей жизни.

Стратег дедуля! Мне бы его опыт.

А еще хитрец, каких поискать. Тут же меня нагрузил поручением.

— Раз тебе уезжать, сгоняй-ка ты, паршивец, в долину Оуэнс. Потолкайся там с деревенщиной. Послушай, что люди говорят. Доходят до нас тревожные слухи, что местные крайне злобно настроены против акведука Малхолланда. Вот и выясни что почем. Тем более, ты и сам заинтересован в воде. Тебе еще бассейн наполнять.

Во всей этой афере, которую я задумал с подачи генерала, было лишь одно слабое место. Сын! Что-то я прикипел к пацану. Не хотелось бы его терять. Но об этом я подумаю завтра, как говорила одна не слишком разборчивая в средствах дамочка.

… Долина Оуэнс смотрелась издали, да и вблизи, как цветущий райский сад. Пшеничные, кукурузные и люцерновые поля, виноградники, стада молочных коров, пасеки. Белые горы с заснеженными вершинами красиво обрамляли восточную границу долины. С массива Сьера-Невада стекали многочисленные ручьи и речушки, впадая в озеро Оуэнс. Примитивная ирригационная система — вручную вырытые канавы — обеспечивала полив сельхозугодий. Богатый край! Чем могли быть недовольны люди, живущие здесь? Чем им мог не угодить акведук, денно и нощно возводимый с противоположной стороны хребта тремя тысячами рабочих?

Я тронул пятками бока своего неприметного конька. Поерзал в непривычном седле, испытывая неудобство от тападеро — кожаного чехла, закрывавшего стремя спереди и сбоку. Полезная штука как защита от колючек и острых веток, но мне в новинку опираться на стремя не носком, а серединой подошвы. Наверное, со стороны я выглядел неуклюжим наездником, что, в общем-то, и неплохо. Я даже оделся соответственно, чтобы изображать из себя неумеху, прибывшего на сезонные работы — потертый котелок, залатанные брюки с кожаными вставками и кольт с треснувшей ручкой. Нож Боуи со мной — куда ж я без него? — но прикрыт от посторонних глаз.

Одной из первых ферм, встретившихся мне на пути, оказалась… русской общиной, непонятно каким боком занесенной в столь отдаленные края. И не просто община, а утопия переселенцев из числа народовольцев. Эти чистенькие мальчики и девочки, вдохновленные идеями неких пророков из числа эмигрантов, решили создать свой Эдемский сад, чтобы потом спасать. Кого? Так русского мужика, конечно. Давайте отдадим ему долги и выдернем его из-под пяты гнусного исправника. Докажем своим примером, что есть решение проблемы аграрного перенаселения. Все, что исходит от царского мерзкого режима — в топку! Обретем в Америке новый рай! Откуда они все это вычитали?

— Нам очень нужны работники. Мы не можем вам заплатить, но тарелку супа найдем, — тут же, с порога, объявил мне глава общины Клим, пряча глаза.

Мне стало интересно, и я остался. И быстро вник в местные расклады. Группа юных дураков — не саврасок, а их противоположности — рванула в Америку строить площадку для переселения избыточного сельского населения. Идея, можно сказать, витала в воздухе. В России ее решением стала столыпинская земельная реформа (хорошим или нет, я не знал), составная часть которой — отправка людей на Алтай. Бывшие студенты, считавшие, что все исходящее от ненавистного режима, есть бред, придумали себе идею. Америка! Вот где спасение России!

Поехали. Еще до революции. Неисповедимыми путями, чудом отбив своих женщин от гарема мормонов, добрались до Калифорнии. Купили землю на севере долины Оуэнс. Скотоферму. Прикупили еще коров. Занялись производством масла. Все бы ничего, только быстро выяснилось, что работать от зари до зари никто не хочет.

Ну а дальше все понятно. Я уже достаточно потолкался среди образованной публики, чтобы найти нужное слово. Деградация! Уже на второй день мне все стало ясно. Это раскрестьянивание наоборот оказалось чистюлям не по зубам. Они даже не знали, чем живет долина. С соседями не общались. Варились в своем соку.

— А вы знаете, что сказал Энгельгард о чистом доходе с десятины при посеве льна в своем восьмом письме из деревни?[1]

Бля! Вы коровам лучше вымя вымойте, коль маслом занялись!

Я бы свалил в закат уже на второй день, если бы не Ольга.

Ей шел всего 17-й год, но на ее плечах, казалось, держалась вся община. Светленькая, конопатая, подростково неуклюжая, она носилась по ранчо, успевая везде.

Почти.

Печать неустроенности, недоделания, брошенной на полдороге работы по незнанью или от лени лежала всюду, куда не кинь взгляд. Покосившаяся изгородь, провисшая крыша коровника, загаженный навозом двор, облезшая краска на окне большого дома, которому от силы было лет десять, не больше, закопчённая плита для готовки… Даже уличная скамейка, сооруженная по старой, российской деревенской привычке, не вызывала желания на нее присесть. Корявая — такое слово сразу приходило в голову. «Мужиков у вас, ребята, не хватает. Настоящих, а не тех, кто брюки носит», — вот что сразу запросилось мне на ум, как только я ознакомился с хозяйством. Барчуки, столкнувшиеся с прозой жизни, быстро стухли. Барышни, превратившись в крестьянок, сразу приуныли. Интелехенты! От сельского быта они страдали вместо того, чтобы жить. Мужчины любым способом пытались где-то потеряться. А женщины трясли колобашками, сбивая масло, зажав между туго обтянутыми юбками ног примитивные маслобойки, и вели промеж себя умные разговоры о судьбах России. Каждая смерть высокого чиновника Империи, о которой сообщали в газетах, давала им повод позубоскалить. Будто кровь чьего-то отца — многих они знали лично — оправдывала их американскую безысходность.

Ольга была не такой. Ее, еще ребенком, выдернула в Америку, не спрашивая согласия, старшая сестра, заразившаяся «долгом перед народом», как скарлатиной. Глупая девочка, очень быстро прозревшая, она взвалила на свои хрупкие плечи заботу о компании идеалистов. Наверное, просто потому что не было выбора. Или погибай, или выживай вопреки обстоятельствам. Много ли она могла? Без подачек родни из России хрупкая община была обречена. Без арендных платежей от все тех же крестьян, которых нужно было непременно «освободить». Чума на оба ваших дома!

— Баз! Попей парного молочка!

Эта кроха вилась вокруг меня, потому что впервые увидела настоящего трудягу, а не тех, кто не мог слегу прибить к забору, не попав себе по пальцам с последующим воплем о проклятом царизме.

— Вей, вей, проруха судьба… — напевал ей на ушко, сидя на той самой кособокой скамейке в конце рабочего дня и уверяя, что это песня про Ольгу.

Мы расселись на завалинке, после того как я пахал, как Папа Карло, целый день, спасая — безуспешно — утопающий Ноев Ковчег русских идеалистов. Правильней сказать, пытался, не жалея сил. От меня разило потом, как от скаковой лошади, да и мелкая вряд ли годилась на роль мисс Калифорния. Тоже запыхалась, носясь по ферме, раздавая мне задания и подтаскивая стройматериалы.

Постоянно сдувая белобрысую челку, она хмурила бровки в ответ на мои чувственные песнопения.

— Баз! Можешь сделать мне одолжение?

— Гонять ваших коров в горах не пойду, не упрашивай.

— Нет, ты не понял. Меня зовут на деревенскую свадьбу. Одна боюсь…

— Все понял! Сестра не против, но сопровождающих нет.

— Именно так! — она толкнула меня плечом, как старого приятеля.

Вот, что в ней меня подкупало, так это ее непосредственность.

Я сжал натруженные ладони, окинув придирчивым взором бузотерку. Ее платье из бумажной материи оставляло желать лучшего. Впрочем, и мой наряд не сильно отличался, и нарядным его не назовешь.

— Давай попробуем.

Не могу сказать, что мое явление на деревенской свадьбе вызвало волну экстаза. Как и венок на голове Ольги. Ко мне сразу прикопался местный Билли, но тычок под ребра в районе еще живой печени охолонул ценителя икебан на девичьей головке и домашнего самогона. Его приятель, откликавшийся на странное имя Зефур, заценив расклады, чуть не растёкся на моих плечах:

— Братуха! Если имеешь серьезные намерения в отношении русской, так и скажи.

Намерений я не имел, но и реднекам Ольгу отдавать желания не было никакого. Притворился плохим русским, готовым сходу пробить в бубен и плохо понимающим местный английский. Своеобразный язык. Понимал его через слово. Пару раз потоптавшись с Ольгой на поляне под хриплые звуки скрипки и гармони, присел погреть уши деревенскими тайнами.

Меня ждало много открытий.

Первым делом я сообразил из путаных рассказов, что все окружающие меня добрые люди — пришлые в долине Оуэнс. Самый старый житель появился здесь не более чем полвека назад. Армия САШ безжалостно согнала отсюда индейцев из племени пайют, как только кто-то сообразил, что, благодаря ирригации, можно оживить эту безрадостную пустошь. Переселенцы заполнили долину и своим неустанным трудом превратили ее в цветущий оазис. Отстроили неплохие дома на месте дедовских лачуг. И вполне были бы довольны жизнью, если бы не инженер Малхолланд.

— Он заберет нашу воду! — только об этом и были все разговоры.

ЭлЭй лежал на уровне моря. Долина Оуэнс была на 4 четыре тысячи футов выше. Вода могла самотеком добраться до моего фонтана, если перекинуть через девять каньонов рукотворные бетонные каналы и пробить полторы сотни туннелей через горные гряды. Грандиозный проект, каждый месяц получавший живое воплощение — будущая искусственная водная артерия все ближе и ближе подбиралась к Лос-Анджелесу.

— А я вам говорю, нужно судиться и судиться! — кричал старый фермер, позабыв о своей чопорности патриарха. Быть может, первый из собравшихся, получивший участок в долине по закону о Гомстеде.[2] — Не может быть, чтобы все закрыли глаза на столь выдающееся преступление — тайную кражу документов о водоразделе и их наглую подделку.

— Да у Малхолланда все схвачено в правительстве! Бюро мелиорации, обещавшее нам новую ирригационную систему, скупили на корню продажные чиновники.

— Малхолланд утверждает, что Лос-Анджелес заберет только то, что останется в реке после того, как мы оросим свои посевы. Он лжет. Как только на Калифорнию обрушится засуха, ЭлЭй увеличит поток вод в акведуке, просто позволив долине высохнуть.

— Нас лишат самой жизни, если озеро Оуэнс обмелеет![3] Никому нет дела, что мы поставляем по пол сотни тысяч бушелей кукурузы, пшеницы и картофеля и две сотни тысяч фунтов сливочного масла. Но кто-то скупает земельные участки, и производство долины постепенно падает.

Это была ценная информация, которую я немедленно отложил в ячейку своей памяти под грифом «важно, но требует проверки». Но и без нее догадался, что этот «кто-то» — скорее всего, офис мэра Лос-Анджелеса. И еще я понял, что мой фонтан и бассейн будет наполнен чужими слезами. Кому какая беда, что скоро долину Оуэнс ждет смерть. Триста тысяч жителей Лос-Анджелеса, нуждавшихся в воде, шестикратно превышали количество жителей долины Оуэнс. В будущем эта пропорция возрастёт еще больше. Все эти загоревшие до черноты сутулые реднеки, окружавшие меня, своим горбом отстроили свою жизнь. А большой город был готов ее отнять. Без малейшего сожаления.

— Нельзя сидеть сложа руки. Пришла пора активных действий, — закричал приятель Зефура, Захер.

Его поддержали молодые, успевшие хлебнуть деревенской самогонки. Они сбились в кучу и принялись тайком что-то обсуждать. Как я не напрягал свой слуховой аппарат, ничего не расслышал.

— Оль, у тебя есть кто в деревне, у кого ты могла бы остаться на ночь?

— Тетя Таня. Она вышла замуж за поселкового лавочника и в приюте мне не откажет. Ты что задумал, Баз? Мне будет неспокойно, если ты ввяжешься в какую-то авантюру.

Я окинул ее снисходительным взглядом, и она запунцовела. Ишь, нашлась тут командирша! Дышит мне в пупок, а уже решила, что может раздавать команды и плевать ей, на каком боку у меня котелок. «Неспокойно» ей, понимаш!

— Без сопливых разберусь!

Оля не ойкнула и не рассердилась.

— Я и не сомневалась ни секундочки. За деревенских беспокоюсь. Ты их затопчешь, как бык на выгоне, а мне тут еще жить.

«Откуда она так уверена во мне? Местные парни — не чета липецким мужикам. Тут вообще-то Калифорния, и на вопрос, есть ли у вас оружие, посмотрят, как на недоумка. Неужто влюбилась? И наделила меня всеми мыслимыми и немыслимыми статями былинного богатыря?»

Я внимательно на нее посмотрел.

Оля ответила мне твердым взглядом. Без вызова, но и без смущения.

— Путаться под ногами не буду. Тебе тряпки нужны копыта замотать? — шепнула мне украдкой.

Охренеть не встать. Она что, мысли читает?

Тряпки пригодились. Молодежная банда куда-то отправилась на ночь глядя, а я ехал вслед за ней, держась на приличном расстоянии. Никто особо не таился. Звякали пряжки упряжи, на каменистой осыпи цокали копыта. До меня доносились смешки и обрывки разговоров. Куда вы собрались, ребята, такой веселой компанией? Я бы за вами не потащился, если бы не услышал про динамит. Как только заходила речь про взрывы, у меня тут же волосы вставали дыбом, а рука сама собой опускалась на рукоять моего Боуи.

Деревенские остановились в низине, после того как прилично забрались в горы.

Спешились. Стреножили лошадей.

Не оставив смотрящего и не приглушая голосов, двинулись в ночную темноту, не удосужившись зажечь факел или фонарь.

Я, оставив лошадь у какой-то скалы, потянулся за ними, припомнив свои навыки «охотника» из прошлой жизни.[4] В кромешной темноте следить за молодежью труда не составляло. Они не крались. Все так же громко переговариваясь, неспешно двигались к рукотворной прямоугольной конструкции, чьи ровные грани, возвышавшиеся над землей, отчётливо чернели метрах в ста.

Залег в густых зарослях игольчатой травы. Что задумали?

Ждать ответа на мой вопрос долго не пришлось. Неожиданно парни бросились в рассыпную. И один из них понеся прямо на меня. Не сбежать, не убраться с его пути у меня бы не вышло. Этот лось нацелился меня стоптать, с каждой долей секунды приближаясь к моей тушке. Я не выдержал. Приподнялся на четвереньках.

— Ложись! — заорал Захер, которого я распознал по голосу.

Он плюхнулся на живот рядом со мной.

Яркая вспышка разорвала ночную темноту, а уши мгновенно заложило от страшного грохота.

[1] Энгельгардт А. Н. — один из теоретиков товарного сельского хозяйства. Его труд «Письма из деревни» оказал большое влияние на развитие научной мысли о путях деревенского капитализма в России. К сожалению, не только. Реальная история о народовольческой общине в Америке.

[2] Гомстед-акт — закон США, действовавший до 1976 года (на Аляске — до 1986), по которому любой гражданин, кроме участника Гражданской на стороне южан, имел право купить за бесценок 65 га земли.

[3] После проведения акведука из долины Оуэнс озеро действительно обмелело. Его долина оказалась стертой с лица земли. Водная война Калифорнии закончилась поражением фермеров. Сейчас там пустыня, а в озере поддерживают минимальный уровень, чтобы не распространять в округе ядовитую заразу с его дна.

[4] Напомню читателю, что Вася прошел суровую школу прообраза спецназа, повоевав в отряде охотников-добровольцев на Кавказской войне. См. наш цикл «Штык и кинжал».

Глава 19

Как избавиться от нелюбимой женщины без последствий для организма. Часть вторая

Теплая волна прокатилась над головой. Просвистели мимо бетонные обломки. Мелкие камешки отстучали дробь на моей спине.

Проморгавшись, я только и нашел что спросить по-русски:

— На хер, Захер?

Деревенский меня не понял, но громко заорал:

— Зефур, ребята! Сюда! Я шпиена поймал!

Уткнувшийся в его кадык Боуи заставил его замолчать и переосмыслить концепцию пребывания в данной, отдельно взятой сельской местности.

Нас, продолжавших лежать на траве, окружили.

— Русский! — радостно завопил Билли, опознав меня благодаря выглянувшей из-за облаков луне. — Ща ты у меня получишь!

Зефур его придержал.

— Баз, ты чего тут позабыл?

— Люблю гулять по ночам.

— И вынюхивать? На Малхолланда работаешь?

Я встал и отряхнулся. Демонстративно убрал нож.

— Парни! На кой черт вы тут шухер устроили?

Драться со мной никто не собирался, кроме Билли. Угрюмо молчавшие до поры крепкие селяне вдруг отмерли и посыпали разъяснениями.

— Мы акведук взорвали. Пусть знают, как нашу воду воровать.

— Вот прямо акведук? Все его двести миль?

Новодельные подрывники смутились.

— Накопитель, — хмуро бросил Зефур.

— Мне можно подняться? — спросил с земли Захер.

Забавные ребята. Вежливые. Старших уважают.

— Вы, бестолочи, — с отеческой заботой уточнил я, — о такой штуке, как бикфордов шнур слышали?

— Слышали, — ответили хором.

— Инструкцию о технике безопасности при проведении взрывных работ читали?

— Эээ… — все посмотрели на Билли.

— Чего сразу я? — возмутился он.

— Не читали, — заключил я, сообразив, что именно Билли где-то увел динамит. Вполне возможно, что как раз со стройки акведука. — А чего вы толком добились? Остановили работы на пару дней?

— Чего-то я не понял. Ты, Баз, выходит не шпион? — изумился Зефур.

— Делать мне нечего, — отчасти покривил я душой. — Хотел вас предостеречь, но не успел.

— Так мне можно встать? — заныл снова Захер.

— Баз, ты только предкам не говори, ладно? — взмолился здоровяк Билли.

— Совсем все попутали? — возмутился я. — Сперва шпион, теперь стукач…

— Извини, братан! — хором ответило мне стадо телят с красными шеями и пудовыми кулачищами.

— Динамита больше нет? — уточнил я.

— Нет.

— Ну, ладно. А то рассказал бы вам, как правильно закладывать заряд… И показал.

— Расскажи так! — оживились парни.[1]

Делать мне нечего готовить банду подрывников-террористов. А, с другой стороны, еще убьются сдуру. Мысль их выдать властям у меня даже не мелькнула. И Отис об этом от меня не узнает. Замкнутый круг. Мне жалко всех. И все в своем праве. Жители Лос-Анджелеса грезят о воде. Эти мальчишки не хотят терять отчий дом и созданную трудами нескольких поколений сытую и спокойную жизнь. И выхода нет. Кто-то все равно останется в пролете. Остается одно: сделать так, чтобы парни не покалечились по незнанью.

— Значит, так, — начал я свой инструктаж….

На околице поселка меня ждала Ольга. Молча подхватила моего коня под уздцы и повела к дому своей знакомой тети Тани. Парни делали вид, что только так и нужно. Даже не стали мне напоминать о нашей договоренности хорошенько бухнуть по возвращении домашним самогоном, настоянным на грушах.

— Бывай, Баз, — крикнули мне в спину, когда Ольга заводила коня в просторный двор.

— Завтра уедешь? — спросила меня, когда я спешился.

— Задержусь на недельку. Не то ваше ранчо развалится.

— Из тебя такой же работник, как и шпион, — вдруг выдала Оля. — В конюшне переночуешь.

Я думал, ворочаясь в сене, что она ко мне присоединится. Но Ольга так и не пришла.

… Семь дней я, не щадя сил, доказывал, что работник из меня — о-го-го! Девушка за мной не могла угнаться, но пыталась. Ни разу не пожаловалась, ни взмолилась, чтобы я притормозил. Остальные жители общины наших стараний не замечали, занятые то ли воспоминаниями о прошлой жизни, то ли мечтами о победе революции в России, которая откроет им дорогу домой. Собственно, никто им и не препятствовал вернуться к самовару на веранде уютной подмосковной дачи, кроме вбитой в голову мысли, что только так и нужно. «Ну, тупые», — так и хотелось мне повторить вслед за Задорновым. Даже родная сестра не замечала растущей химии любви между мной и Олей.

Да, я влюбился в соплюшку.И чувствовал, что это чувство взаимно. Ее тоненькая фигурка в штопанном-перештопанном платье, ее загорелое личико с веснушками, ее крепкие кулачки с набитыми мозолями мне вдруг стали дороже всего на свете. Осталось лишь разобраться с Адель.

— Баз, кто ты? — однажды спросила меня девушка, когда мы по заведенной традиции сидели на скамейке перед домом.

От меня, как и от нее, ощутимо попахивало навозом, который мы весь день убирали во дворе.

— Я очень богатый человек, Оль, — признание далось мне нелегко, да и звучало оно смешно, учитывая обстоятельства.

— Догадалась, — неожиданно ответила она.

— Когда я ведро с навозом на себя опрокинул? — попытался за шуткой скрыть свое смущение.

— Ты смотришь на всех как на своих подчиненных, — не приняла она мой шутливый тон. — Или как на несмышленышей. Только на меня по-другому. Ты привык капитанить. Сперва я думала, что ты моряк. Потом поняла, что все гораздо серьезнее. У тебя очень дорогое нижнее белье.

— Алле! Это вторжение в личное пространство!

— Вот сам бы и стирал свое личное пространство!

Мы замолчали.

— Ты женат? — спросила она, когда солнечный диск коснулся Белых гор, удлинив все тени. В темневшем, но все еще голубом небе уже болтался лунный диск, поджидая своей очереди посветить человекам.

— Нет. Но у меня есть обязательства. И обстоятельства, которые требуют решения.

Она ничего не стала уточнять. «Кремень, девка», — только и подумал.

— Лос-Анджелес или Сан-Франциско?

— ЭлЭй.

— Я не слышала, чтобы так называли Лос-Анджелес. В этой деревне я вообще ничего не слышала, кроме бубнежа про тяжелую мужицкую долю в России.

— Я заберу тебя отсюда.

Она вспыхнула и согнулась, уткнув лицо в сжатые колени.

— Я уеду ненадолго, но обязательно вернусь. Не плачь, — волна нежности затопила меня при взгляде на ее трясущиеся лопатки.

— Не верю. Это как сказка. Так не бывает, — громко прошептала она в перерывах между всхлипываниями.

— У меня есть сын.

— Я буду любить его как своего.

— У меня есть два младших друга. Мы как семья.

— Они станут мне братьями!

— Я снимаю кино, добываю нефть и продаю машины.

— Неужели ты думаешь, что после того, как мы очистили с тобой двор от говна, меня можно напугать работой?

— Эээ… Я вообще-то пытался донести до тебя мысль, что работать тебе не придется.

Она распрямилась и гневно уставилась на меня покрасневшими глазами.

— Как ты мог подумать, что я только и мечтаю, как нарядиться в шелка и бить баклуши, пока мой муж занят делами⁈

Не знаю, какие силы вдруг нашлись, чтобы удержаться. Чтобы не схватить ее в охапку и целовать, целовать…

— Ты уедешь завтра утром! — она смотрела на меня с вызовом, а ее тон не терпел возражений. — Как только взойдет солнце! Иначе я не выдержу! Живот лопнет или еще что случится!

— Передай Билли, — сказал я, сидя утром в седле. — Если нарисуется на пороге ранчо, отрежу ему член.

— Именно так и сказала бы, даже если бы ты не попросил, — ответила Оля и хлопнула моего коня по крупу, чтобы побыстрее увез меня из долины Оуэнс. Из лунной долины моей мечты.

… Адель выдержала двухнедельную разлуку и не свалила, вопреки ожиданием, но с порога накинулась на меня с упреками.

— Почему ты не оставил мне денег?

— Денег? — не на шутку удивился я, разглядывая ее аппетитное тело без малейшего эротического подтекста. Она была вдвое сексапильнее Оли, но на порядок мне неинтереснее. — С чего ты решила, что я должен тебя содержать?

Она зарделась и демонстративно развернулась, чтобы исчезнуть.

«Бай-бай! Может, в Нью-Йорк свалишь без прямого намека?»

— Папуля! — бросился ко мне Леха, как только поляна освободилась от мегеры. — Футбол?

— Да любой каприз за мои деньги! — я подхватил его на руки и несколько раз подбросил. — Хочешь, в мяч погоняем. Хочешь в город смотаемся, как только помоюсь. Навестим дедулю генерала, поплаваем на озере под парусом. А хочешь, научу тебя кататься на пони?

— Хочу послушать виктролу тети Констанс!

Упс! Про мисс Чандлер я-то и забыл. Появление Оли в моей жизни ей явно не понравится. И Адель. С ней нужно срочно решать вопрос, но как бы все так устроить, чтобы Леха остался со мной? Может, напрямую ей деньги предложить?

— Не выйдет у тебя ничего, — спустил меня на землю многомудрый Отис, после того как я рассказал ему об остановке в долине Оуэнс. — Еврейка, этим все сказано! Ты не подумай, что я антисемит. Твоего Айзека люблю как родного сына. Но если дочь Израилева колена увидела большие деньги, она своего не упустит. Сам видишь, мой совет не помог. Значит, не чувство ею движет, а холодный расчет. Вцепится всеми коготками, сколько ей не предложи. Так что, паршивец, у тебя один только выход: найти рычаги давления. Серьезные. Такие, какими можно Скалистые горы свернуть.

— Ёксель-моксель! — в сердцах буркнул я, еще не зная, что ко мне летит спасение из Нью-Йорка.

Через два дня после моего возвращения и четыре мини-скандала с Адель я получил письмо от Изи. Новости от него меня чрезвычайно обрадовали.

Во-первых, он мне сообщил, что с ним срочно связались две шишки из треста Эдисона и просили передать, что желали бы зарыть топор войны. Не трудно догадаться, что этими шишками были адвокаты Дайер и Кеннеди. Кто сказал, что добрым словом и пистолетом можно многого добиться? Снайперка рулит!

Во-вторых, благодаря столь резкой перемене позиции Патентной компании, премьера «Большого ограбления банка» в Нью-Йорке прошла на ура. Полный триумф и разрушение навязанного трестом мифа, что фильмы должны быть только 15-минутные. Все прокатчики Восточного побережья выстроились в очередь и просят только одного: копий, дайте больше копий!

«Баз, ты удивишься, — писал мне Изя, — но я охладел к карьере актера. Меня пытался переманить Карл Леммле, известный прокатчик кинофильмов и кинопродюсер. Крутой чувак, лидер Независимых на Восточном побережье, но я поднял его на смех, когда объяснил ему наши финансовые расклады. Он неожиданно возбудился и решил перебраться в Калифорнию. Попросил меня замолвить перед тобой за него словечко. И познакомил со своими дружками, владельцами „Никельодеонов“. С Сахарным Адольфом, Маркусом Лоу, братьями Уорнер и Вильгельмом Фуксом, который называет себя Уильямом Фоксом.[2] Уровни этих евреев сильно разняться — у Цукора своя сеть роскошных кинотеатров, включая „Кристалл-холл“ со стеклянной лестницей; у Карла, помимо кинозалов, уже есть свое кинопроизводство — Laemmle Film Service; Фокс — это Greater New York Film Rental; а братья Уорнер в основном занимаются парками развлечений, но полны желания инвестировать в синема. Как ты понимаешь, мижпуха есть мижпуха. Меня приняли в эту компанию, закрытую для тех, кто пропускает шабат (я смолчал про свою любовь к ветчине, ха-ха), и тут же на пальцах объяснили, что Дензел Рассел — это халиф на час, а вот Айзек Блюм — это супербренд и надежда всей еврейской диаспоры на захват кинорынка САШ. Баз, я хочу попробовать. Вдруг это мое, да?»

Конечно, да! Боже, как бы тебя не называли! Наконец-то, ты услышал мои молитвы! Дайте мне срочно разговор с Нью-Йорком! Мы всех порвем, а неизвестный мне прохиндей Леммле поедет в долину Сан-Фернандо, но только не в Голливуд!

Я так разволновался, что не заметил постскриптум в письме Айзека. Когда успокоился и прочел, тут же схватил вскрытый конверт. В нем лежала еще одна бумажка — тончайший лист рисовой бумаги, прилипший к стенке конверта так, что я и не заметил. Дрожащей рукой я его развернул и вчитался в убористые рукописные строчки.

'Отчет детективного агентства П. Мейсона.

Согласно полученным инструкциям от г-на N детективами нашего бюро было проведено тщательное расследование обстоятельств пребывания в Нью-Йорке мисс Каган в период с 1908 по 1911 годы. Установлено:

1) Мисс А. Каган прибыла в Нью-Йорк на пароходе «Калифорниэн» компании «Лейланд Лайн» 8 февраля 1908 года вместе с ребенком одного года от роду в числе 30 пассажиров. Как пассажирка первого класса, не встретила препятствий у иммиграционных властей, хотя и заявила о своем статусе переселенца. Документы о натурализации ею были получены 21 апреля 1908 года. С этого момента Адель Каган и ее сын Алекс Каган являются гражданами Северо-Американских штатов. Расходы на получение данной информации составили 83 долларов САСШ.

2) Мисс Каган, не пожелавшая, несмотря на наличие ребенка, именоваться как «миссис», встретила определённые затруднения в поиске подходящего ей жилья. Она обосновалась, после недолгого пребывания в неустановленном отеле, на Седьмой авеню в еврейско-германском квартале. Занимала двухкомнатные меблированные апартаменты невысокого класса и вела скромный образ жизни. О личности навещавших ее в этот период мужчин сведений установить не удалось. Агентство готово предоставить по требованию клиента копии финансовых документов, а также протокол записи беседы с хозяином дома, у которого мисс Каган снимала жилье. Расходы на получение данной информации составили 118 долларов САСШ.

3) Мисс Каган сменила местообитание в ноябре 1909 года. Она поселилась в комнатах (четыре спальни+гостиная) первоклассного доходного дома мистера Винценгрегора по адресу: Седьмая авеню, дом № 18, под именем миссис Биэр. Вместе с ней проживал молодой человек, именовавший себя Натаном Биэром. Тщательное расследование, проведенное нашими агентами, позволило установить, что Натан Биэр является на самом деле сыном скорняжного мастера, проживающего вместе с домочадцами на улице Уильямсбург, Бруклин, и носит фамилию Беркович. Факт интимной связи А. Каган и Н. Берковича подтвержден многочисленными письменными свидетельствами. По запросу клиента данные документы будут предоставлены незамедлительно. Расходы на получение информации составили 257 долларов САСШ.

4) В конце марта 1911 года означенная мисс (миссис?) Каган-Биэр покинула город Нью-Йорк. По неподтверждённой, но, судя по всему, правдивой информации ее исчезновение вместе с ребенком не носило криминального характера, а было продиктовано финансовыми обстоятельствами. Абсолютно точно установлено, что задолженность за ренту апартаментов на Седьмой авеню, дом № 18, составляет три месяца. Кредит в лавке мясника составляет ровным счетом 33 доллара с учетом пени за просрочку (критическая сумма превышена!!!). Кредит в лавке зеленщика составляет 19 долларов, 83 цента (порог критической суммы). За услуги прачки мисс (миссис) Каган-Биэр должна 12 долларов 3 цента (отказано в обслуживании). Имеется масса других мелких долгов, список которых, как и их суммы, агентство готово предоставить по требованию клиента. Для понимания размеров долга объекта расследования прилагаем краткое резюме текущих цен на продукты в городе Нью-Йорк:

Бекон (фунт)……………………………………………….20¢

Сливочное масло (фунт)……………………………..30¢

Хлеб (буханка)…………………………………………….. 5¢

Яйца (дюжина)…………………………………………. 28¢

Молоко (литр)……………………………………………. 7¢

Стейк (фунт)……………………………………………….15¢

Сахар (фунт)……………………………………………….. 6¢

Расходы на получение информации составили 219 долларов САСШ.

Согласно сведениям, полученным неформальным образом (без письменного подтверждения), мисс (миссис) Каган-Биэр ожидается в скором времени. Мистер Н. Биэр (он же Натан Беркович) утверждает в частных беседах (домовладелец мистер Винценгрегор, портье, несколько лавочников), что в скором времени все долги будут погашены, что «мадам» скоро вернется с внушительной суммой денег и что нет никаких поводов для волнений. Он продолжает снимать апартаменты (по сведениям, полученным от уборщицы, есть основания полагать, что квартиру посещают особы женского пола). Проведенный частным образом обыск квартиры дал основания предполагать, что нет никаких признаков поспешных сборов. Внешнее наблюдение за подъездом дома, установленное неделю назад, не выявило никаких особенных отклонений в манере поведения Н. Биэра-Берковича. Он регулярно получает телеграммы из Лос-Анджелеса, текст которых, по мнению детективов, зашифрован непонятными кодовыми фразами. Опрос телефонистки ничего не дал предосудительного. Биэр-Беркович каждую пятницу посещает дом родителей и остается в нем до воскресенья. В синагогу не ходит. Соседями по улице Уильямсбург характеризуется негативно, как человек, ведущий предосудительный образ жизни. Копии записей детективов агентства, проводивших опросы, готовы предоставить по требованию клиента. Оплата за общее количество человеко-часов, затраченных на получение данной информации, составляет 264 доллара САСШ.

5) Общая характеристика объекта. Мисс (миссис) Каган-Биэр отличается замкнутым поведением и не склонна бывать на публике. Бродвейские театры посещала редко и только в сопровождении мужчины (все не установлены, кроме Берковича). Парки развлечений посещала вместе с ребенком, но крайне редко и только в последний год (возраст ребёнка тому объяснение). Вообще (если верить показаниям приходящей няни) к сыну почти равнодушна, но кормит его исключительно сама (опасается отравления?). Любит роскошную жизнь и азартную игру (замечена в игорных клубах). В тратах умеренна. От Берковича денег не получала (на него тратила, но небольшие суммы). Расходы на наряды и парфюмерию соответствуют занимаемому статусу дамы со скромным положением. Данные выводы: бесплатно'.

Ну, не фига себе, рентген-аппарат! Просветили до трусов без фартука из свинца! Ай да, Адель, девушка оторви да брось! Твои потрахушки мне фиолетовы, а вот инфа о скором возвращении в Нью-Йорк меня крайне заинтересовала! Значит, решила нагреть папика на денежку? Чего, спрашивается, молчала? Прачке задолжала — какая беда!

— Марианна! — заорал я на весь дом. — Зови сюда гостью.

Меня услышали. Очень скоро — через полчаса, чтобы привести себя в надлежащий вид — в моем кабинете нарисовалась мисс Каган.

— О, мое почтение, миссис Биэр! — встретил ее утверждением в лоб. — Что же вы не привезли с собой мистера Натана?

Она побледнела. Нервически сжала руки.

Я потряс в воздухе тонким листиком бумаги.

— Про все твои художества мне сообщили. То-то я думаю, почему у меня на тебя не стоит.

«Фу, Вася, зачем так грубо? А как иначе? Я ж не кролик, которого надо разводить!»

— Завтра чтоб духу твоего не было в моем доме!

Я встал. Еще раз демонстративно показал листок из Нью-Йорка. Подошел к сейфу. Открыл. Адель могла заметить пачки долларов, уложенных стопкой.

Убрал отчет детективов в сейф. Показательно провернул ключ в замке и вернулся за стол.

Ой! Я уронил ключ на пол и не заметил? Какой я невнимательный.

— Бай-бай, леди! — помахал я рукой. — Мне неплохо бы навестить Хантингтон-бич. Вернусь утром. Надеюсь, тебя уже не застану. Так что прощаюсь заранее.

Адель, так и не проронив и слова, развернулась и вышла из кабинета. Последовал за ней, напевая модный шлягер, в котором пелось что-то про Олдсмобиль.

«Упущение, мистер Генри! Нам нужна заводная песня про форд „Т“! Типа гопотной „Вы можете получить «Форд-Т» любого цвета, при условии, что этот цвет будет черным“. Ой, до черного лака Форд еще не додумался! Упущение. Подсказать? Нет, лучше заткнуться! Все завязано на сушку краски, а откуда я знаю, какой нужно брать ингредиент?»[3]

— In the summer time when the weather is high… — сменил я пластинку из патриотическо-корпоративных соображений, переключившись на песенку «Манго Джери» из будущего. Которую уже придумали, как оказались, оксфордские студенты. — Ди-ди-ди-ди-ди…

Скукоженная, как летний фондовый рынок, Адель испуганно на меня оглянулась, шествуя по коридору. Или решила, что я пою «иди-иди», или усомнилась в моем психическом здоровье.

«Может, еще джазом заняться? А как на это посмотрит Оля? — мелькнула и тут же пропала шальная мысль — О сыне думай, чудило. Адель точно свалит, но Леху я ей не отдам. Перехвачу воровку на вокзале, если выберет кражу и сына с собой прихватит. Пригрожу тюрьмой. А если нет, если выберет только деньги — скатертью дорога».

[1] Во время водных войн Калифорнии взрывы на участках акведука Малхолланда были постоянным явлением. Особенно сильный случился 21 мая 1924 года, разрушив ключевой участок в Каньоне Jawbone.

[2] Карл Леммле — создатель кинокомпании «Юниверсал». Адольф Цукор — создатель «Парамаунт Пикчерз». Братья Уорнер в представлении не нуждаются. Маркус Лоу — один из создателей «Метро-Голдвин-Майер», чью фамилию «потеряли» в названии из-за ссоры учредителей. Ульям Фокс — 20th Century Studios.

[3] Правильный ответ — японский лак для шкатулок.

Глава 20

Фатальные последствия экстаза

Завтра я женюсь!

Ёксель-мок…

'Тьфу! Запрещено! Сто баксов за хрень, вырвавшуюся изо рта!

Что⁈ Уже двести «бакинских»? С такими расценками я же по миру пойду!

Или не пойду?

Запарюсь банкротиться с таким-то «прессом» на счетах. А если голову вдруг потеряю, Олька мне мигом ее на место вкрутит. Или братья Блюм. А втроем они меня ваще размажут тонким слоем. Проверено.

Спасибо братанам, что взяли на себя сватовство на русском ранчо. Я б точно это гнездо дебилов-недофермеров сжег на корню. Придумали какую-то хрень. Она вам не пара, она вам не пара… Не, бля, Билли ей пара! (ой, опять сто баксов в глиняную свинюху пихать. Или две?).

Козлы!

Мы денег не возьмем, мы не такие…

Ага. «Я не такая, я жду трамвая!» Да в вашу глухомань не то что трамвай — дрезина не доберется! Рельсы-то — алле! Обещать обещали долине Оуэнс, да забыли, о чем договорились. Как в Вашингтоне с проектом ирригации. Очень по-житейски. А с другой стороны? Чем вам, блин, «Серебряный Призрак» не угодил⁈

Спасибо Оле. Поняла, что еще пара минут и два десятка подобных соображений — и Дензел Рассел, он же Айзек Блюм, исполнит свой коронный номер из фильма — перестреляет всех на хрен! (ой, опять сто баксов! Да подавись, свинота!)

Короч…. Эээ… Короче! Холостяцкой берлоге завтра хана! Босяцкой жизни — хана! (за «хана» нужно платить? На всякий случай положу). Интересно, Олька будет прорубать оконца в моей крепости или ей понравится мой концепт безопасной жизни? Вот за что ее люблю (конечно, не только за это), так это за непредсказуемость. Варианты? Ну, зайдет такая, вся в белом, и спросит: «Где, Баз, у нас оружейка?». Или наоборот. Прямо с порога бахнет; «Ты, паршивец, меня в зиндан решил запихнуть? Я тебе кто, Гюльчатай в парандже?»

Про Гюльчатай, каюсь, я ей рассказал. «Паршивцу» — это ее долбанный генерал-лифт научил (Да что ж такое! Опять сто баксов!). Спецом, уверен. За внучку обиделся. «Что-то я маху дал!» — сам мне признался, когда узнал про мою невесту. Но Олька ему понравилась, тут спору нет. Особенно, когда влупила ему от бедра: «Дедуля, да из вас песок сыплется!» Старикан чуть не лопнул от злости и сразу согласился стать посаженным отцом. Чтоб, значица, доказать, что еще кой-чего могет (За «значица» нужно занести? Да вот хрен тебе, глиняная отбивная. Да е-мое, опять прокололся. Подавись! И за «могет» тоже прими, паскуда!).

Интересненько! Стол завален подарками, будто уже меня окрутили. Брать — не брать?'

Среди этого Монблана особенно выделялась одна белая коробка. Не иначе как Марианна постаралась, чтобы меня подразнить — из женской стервозности или от обиды. Знала, что завтра — все. Доступ к моей тушке закрыт с момента возвращения из путешествия на запад. Месяц догадывалась, а как узнала про мою женитьбу — все стало на свои места. Ничего боссу не отстрелили в долине Оуэнс — разве что сердце. А с завтрашнего дня и на пушечный выстрел не подходи.

«Э, Вася, какая связь между смуглянкой с мексиканского берега Колорадо и любимой конопатой из лунной долины, окромя твоих ласк? Ой, об этом лучше помолчим. Наверное, Марианну лучше убрать с глаз долой?»

Недрогнувшей рукой сцапал белую коробку. Нашёл сопроводительное письмо.

«Мистер Найнс! Как владеющий лучшим автомобилем в мире, вы не можете не признать, что мы, создатели, упустили одну важную деталь. На вашем капоте отсутствует маскот, который сообщил бы всем, что вы есть лаки. На всякий случай поясняем: маскот — это фирменный знак компании. В нашем случае речь идет о серебряной фигурке женщины, которую мы назвали Дух Экстаза. Ни в коем случае не подумайте ничего дурного! Моделью послужила Элеанора Веласко Торнтон — актриса, олицетворившая разумную скорость, грацию и красоту. Дух, в котором нет ни капли вульгарности, фривольности и ража. Просто вкрутите фигурку, заменив ею плоскую крышку радиатора».

О, да!

Я повертел в руках фигурку и не удержался от смеха. Грация Элеоноры. Ни капли вульгарности. Разумная скорость! О, да! Любовница Джона Дугласа-Скотта-Монтегю, второго барона Монтегю-Белью, вне подозрений, если не читать британских газет.

Но фигурка и впрямь хороша! И полностью соответствует моему состоянию души. Я в экстазе! Лечу в объятья жены, в обнимашки с доходами!

Недавно я сделал себе подарок. Отправил в Библиотеку Конгресса САСШ заявку на изобретение. На патент! Базиль Найнс придумал, как смешать сажу с каучуком, чтобы покрышка стала долговечнее. Или выдержала тяжёлую машину, вроде той автомитральесы, которая меня с братанами встретила по прибытии в Петербург почти шесть лет назад.

Да! Да! У нас получилось! Конечно, придумал не я, но все будут думать, что я. И нести мне в клювике бабосики. Даже не подозревая, что всех моих заслуг –лишь идея.

Только такой лох, как я, мог подумать, что достаточно подмешать сажу в каучук, и золотая шина у меня в кармане. Хрен там плавал! (Подавись, Ниф-Ниф и твой брат Наф-Наф!) Оказалось, что нужна не просто сажа, а углеродная.

— Смотрите, мистер Найнс, — пудрил мне мозги химик из «Файерстоун». — Берем обычную масляную лампу. На стенках стеклянного сосуда осаждается сажа. Результат взаимодействия холодной среды и сжигаемого топлива. Получаем материал, из которого делают чернила.

— Ты дурак? Мне-то зачем твои чернила?

— Не спешите ругаться. Если мы найдем способ охлаждать продукты горения, сжигая нефть, то получим ту самую углеродную сажу в товарном количестве. Только цена у нее окажется за облаками.

— Почему?

Химик объяснил. Я чуть на радостях не отломил угол стола. «Цена за облаками» — это не для тех, кому свою нефть девать некуда!

Потыркались, потыркались, и у нас получилось. Сперва первый опытный образец, который тут же захапал себе Ося для своего Паккарда. Потом — правильная печь, выдававшая сажу в промышленных масштабах. Собрал всех причастных и объявил им, что отныне мы завязываем с торговлей сырой нефтью.

— Янки будут недовольны, — напророчили мои партнеры-техасцы, но глаза у обоих горели — быстро прикинули в уме, насколько возрастет доходность завода.

… Чем бы заняться в преддверии женитьбы?

Появилась отличная идея. Сделал звонок, договорился о встрече.

Вышел к машине с Духом экстаза в руках.

— Прикрути летящую мисс к радиатору, и поедем в «Пасифик электрик билдинг», — известил шофера. — У меня рандеву с мальчиками из «Сокал». Хочу себе подарок к свадьбе сделать.

Гаденыши из «Стандарт ойл оф Калифорни» ждали меня в «Коулз». Я сам выбрал место. Рассчитывал фирменными бутерами отлакировать смешной разговор с теми, которых век бы не видал. Но придется.

— Всё, большой парень из Хантигтон-бич. Твоя песенка спета! — попытались сделать мне «подарок» на бракосочетание мальчики Рокфеллера. — Отныне мы контролируем все перевозки в штате. Папаша Хантигтон, ваш дружок, покинул свой пост и передал нам права на ж/д тарифы на перевозку нефти. Будешь с нами дальше бодаться, задушим на корню.

Я знал, что ухари-железнодорожники попытаются поиметь даже пролетающую мимо чайку. Если вы свиновод, то цена вагона перевозки составит 6 долларов, ибо, если цена будет дороже, вам будет выгоднее доставить слегка отощавших свинок до мясобойни на своих копытах. Если вы дровосек, то цена доставки топлива для моего камина составит 40 долларов. А куда деваться? Дорожник-монополист по-любому снимет с вас три шкуры, даже если вы решите пережигать дрова на уголь и пихать в один вагон вдвое больше продукции.

Но только не в моем случае.

— Янки! Я не могу вас послать туда, куда бы очень хотелось, — при этих словах наш общий стол в «Коулз буфет» окружила внушительная толпа телохранителей-ирландцев из «Стандарт ойлз». Следующая моя фраза дала им понять, что драчки со мной не будет. Слава Святому Патрику и лепрекону с его горшком золотишка. — Невеста попросила не выражаться и вообще вести себя культурно накануне свадьбы. После — можно некультурно, но с вами мы сразу все порешаем. Поэтому информирую: мне не нужны более ваши перевозки.

— Блефуешь, — улыбнулись мальчики в серых костюмах. — Деваться тебе некуда. Разве что сжечь свою нефть.

— Угадали, — расщедрился и я на улыбку. — Именно сжечь. Всю, что выкачиваю.

— Ты сумасшедший!

С чего бы? Плохая подготовка к переговорам, мальчики. Детали вам не известны, а ведь именно в них кроется дьявол. Тогда получите-распишитесь и гуляйте по холодку. Чешите себе дальше репу, отчего я с вами перестал вести бизнес.

Все дело в компании Firestone и ее борьбе с коллегами-конкурентами. В отличие от велосипедных камер и шин, с автопокрышек больших миллионов не заработаешь — такое у них сложилось мнение. Доходность резинотехнических компаний показывала убогую динамику. Харви Файерстоун доказал обратное. В 1908 году он придумал концепцию «антипробуксовочной» шины с диагональным рисунком протектора. Теперь пришел черед нового рывка, благодаря заранее оговоренного со мной права «первой ночи». В ближайшие годы мы вместе хорошенько прижмем картель шинников.

У Харви дела, благодаря контракту с Фордом, раскрутились на полную — десятикратный рост оборотов. А сотрудничество со мной откроет ему новые горизонты, вплоть до военных заказов. Как и для «Найнс энд Блюм бразерс индастри». Мне теперь светит не меньше ляма чистой прибыли, и получить ее не сложно: опытным путем установлено, что на одну покрышку будет приходиться 30–40 % сажи и продавать ее можно по цене чуть ниже, чем за каучук. Сжигаю свою нефть, чтобы получить бензин для своих же колонок. Параллельно получаю сажу для своей выносливой покрышки. «Файерстоун» отправляет мне вагон шин для фордовских «тешек». Обратно в Огайо едет моя сажа в мешках, подвозимая потихоньку на склад где-нибудь в ЭлЭй. Все довольны, все смеются. Я снова выгодный жених, весь из себя в вертикальной интеграции!

— Пацаны! — широко улыбнулся. — Свадьба — она и есть свадьба. Только близких зовем. Тысячи полторы. Но вот незадача. Вас не вписали в список гостей. Может, Оля хотела, да — забыла. А я вас и не вспомнил. Забегался! Типа сори, да?

Янки-«пацаны», словив моральный фаталити, скорчили недовольные моськи и предоставили мне возможность в одиночестве наслаждаться французским бутером с фирменным соусом. «Коулз» бился за право запатентовать свое изобретение, но конкуренты не дремали. Чертова Америка!

— Мистер Найнс, вам срочное сообщение из Хантингтон-бич.

«Приезжай. Беда», — сообщил мне Зигги.

Я бросил недоеденный бутерброд и попросил передать моему шаферу, чтобы догонял меня в округе Ориндж. Быть на вокзале и не поехать поездом — верх снобизма, которым я не страдал.

На участке, принадлежавшем «Найнс энд Блюм бразерс индастри», было тесно от железных вышек с качалками и сыкотно от толпы злобных мужиков. Артельщики меня ждали и рванули навстречу, сжимая кулаки. Хорошо хоть не револьверы по калифорнийской привычке.

Зигги пытался забежать сбоку и что-то объяснить. От самой железнодорожной станции, где меня встретил. Я, злой как черт, его не слушал. Несся вперед на толпу, немного склонив голову. Словно хотел пропороть всех несуществующими рогами. Или стоптать как носорог. Прочь с дороги! Зашибу!

— Мориц, лови!

Я бросил свое легкое весеннее пальто в руки самому шустрому и разгневанному, оказавшемуся впереди всех недовольных. Он машинально его принял и в недоумении уставился на внезапно появившуюся в руках вещь

Всё! Товарищ выключен из переговорного процесса, в котором главным аргументом является мордобой! Хорошо, что я на поезде приехал — меньше поводов дразнить возбужденных мужиков.

— Что за дела, парни? Чем я вам вдруг не угодил?

Нефтяники сбились в кучу. Морды хоть и напряженные, но проблески сознания в глазах замелькали.

Алексей, глава артели и тезка моего сына, тезоименитство которых мы отмечали буквально на днях, смущенно вышел вперед.

— Василь Петрович! Тут вот какое дело. Мы все вроде как владельцы участков, а вроде как бы нет. Нефть-то ваша. А мы в пролете. В смысле денег. Не зарплаты, а доли от прибыли. На всяк случай добавлю: не моя эта точка зрения. Кто-то мужикам смуту в голову надул. Вот все и возбудились.

— Понятно! — кивнул всей честной компании. — Значит, разговор, у нас будет серьезным. Самоварчик поставили? Или Мориц пивка подтащил? Есть чем горло промочить?

— Да мы… Вроде как спонтанно… Не ждали так скоро…

— Ну, спонтанно так спонтанно. Неужели понимаете это слово? Чую я, здесь какая-то дворняга порылась в мусорке. Хвостиком помахала, лаять научила и сбежала. Ведь так?

Артельщики смущенно потупили взгляд. Мориц, как стоял с моим пальто, так и стоял. Только спину выпрямил как на плацу. И сверлил меня взглядом, будто я у его бабушки вязальные спицы украл.

— Да что вы парни очкуете? Неужто думаете, я не понял, откуда ветер дует? «Стандарт», мать его, «ойл». Заметил, что мы остановили отгрузку нефти, и сразу засуетился.

— А чего мы вправду перестали нефть на север отправлять и понапрасну ее сжигаем? — спросил самый бойкий, и мужики поддержали его согласным гулом.

— А то не вашего ума дело!

— Как не нашего? Мы все владеем тут землей. А значит, и правом на добычу. Хотелось, как бы, знать, куды наши денежки текут. Или не текут, а с дымом в небеса улетают.

Понятно. Промышленный шпионаж через провокацию рабочего конфликта. Прилетела серая ворона. В уши накаркала. Тяжёлый выйдет разговор.

— Так есть, Мориц, пиво в заначке? — буднично, не повышая голоса, осведомился я. — Чтоб в горле не пересохло, пока будем рядить-судить. Разговор у нас выйдет долгим. Лет пять припомним, что да как у нас стряслось за это время. Кто какие документы подписывал. Кто кому должен. Ну и далее по списку.

Мориц неожиданно улыбнулся. Прижал к груди мое пальто и выдал:

— Для тебя, Босс, у меня всегда пиво найдётся!

И все! Мужики тут же расслабились. Ушло из лиц напряжение. Кулаки разжались. Можно говорить конструктивно и искать взаимоприемлемый выход.

… Сегодня океан разгулялся. Хорошие волны, надутые и с барашками, шли одна за другой. И некому оценить их мощь и красоту. Кроме меня на пустынном пляже никого. Лишь вдали, в районе пирса, кучковалась толпа усатых дяденек в сомбреро. Мексиканцы. Чем хуже шли дела по ту сторону границы, тем больше народу перебиралось через Колорадо. Революция добралась до самой границы САШ.

«Для доски волна. В самый раз. Чего я жду? Все же просто. Клееный вытянутый лист и подобие киля на хвосте. А зачем? Сами все придумают, когда время придёт. Или когда родится еще один безбашенный вроде меня и оседлает эту волну».[1]

Мощный прибой отвлек меня от пустых думок. На уходящей назад волне заблистали жирные бензиновые пятна.

«Это ведь твоя, Вася, работа. Природу имеешь во всех видах. И вглубь, и в пучину».

Грустные мысли о вреде природе навеяли терки с рабочими нефтеприиска. Как быстро люди забывают добро! Как легко они готовы приписать себе чужие заслуги! Вытащил из загона для «бродячих собак», накормил, дал паспорта и крышу над головой. Приличную зарплату. Живи и радуйся.

Забыли! Гони наше бабло, будто они хоть цент из него заработали — не на работе, а в организации всего, что сделано. Пришлось уступить. Пообещал им мизерный процент от долей компании. А как иначе? Судиться? Дух экстаза победителей природы их уже покинул. Взамен пришла зависть. Умники посоветовали, что они не твари дрожащие, а право имеют. Идеи примитивного социализма взять все и поделить прорастают в массах по всему миру, и нет никакого смысла бороться со вздымающейся волной. Лучше ее оседлать.

И немного помедитировать, глядя на океан, чтобы успокоиться. Море и горы — вот две вещи, которые меня, бывшего жителя ставропольской степи, будут всегда приводить в восторг.

«Ладно мужики. А я? Меня тоже покинул дух экстаза, несмотря на присланную фигурку от Роллс-Ройса?»

Набежавшая особо сильная волна с шумом разбилась о береговую кромку и быстрой тонкой лужей устремилась к моим ногам. Не достала до моих московских выносливых ботинок фута два.

«Слабачка, — объявил я волне и тут же дал себе ответ на собственный вопрос. — Как мог во мне погаснуть дух экстаза, когда меня ждёт первая встреча с Олиным телом⁈»

Вот спроси меня кто-то: какого цвета глаза у твоей избранницы?

Не помню.

Грудь, размер?

Не помню. Не знаю. Еще не видел. Табличку «Руками не трогать!» еще не сняли.

А привычки?

Какие яйца она любит?

Да откуда мне знать⁈ Оля как-то обмолвилась, что использует яичные желтки, чтобы вымыть голову. Один раз в месяц. Так здесь принято. Она вообще ела когда-то эти яйца? Не уверен. Там, в их общине, хомяков и без нее хватало. А яиц не хватало. Мне, по крайней мере, ни разу не обломилось.

Да разве дело в отдельных деталях? Я люблю Олю всю, какая она есть. С глазами, веснушками, грудью неизвестного размера и прочим, и прочим. Время есть, все разведаем, ощупаем, взвесим. И про отношение к яйцам, и про размер груди, и про ее форму, и про блеск глаз после жаркой ночки все-все выясним. Это с Адель я первым делом пялился на ее сиськи. А с Флоренс — на ее попку. Наверное, искал достоинства, за которые хотел зацепиться. А с Олей мне этого не нужно. Даже если я завтра ослепну, я все равно буду ее любить!

Пора возвращаться! Я сына почти сутки не видел!

— Марианна! Леха! Я дома! — заорал я что есть силы, ввалившись в «Берлогу».

Тишина.

Куда все подевались?

Оли, понятно, здесь нет. Она в поместье у Кэролайн Северанс. Там сейчас бабье царство. Без этих, блин, новомодных завихрений типа женских брюк и разговоров о всеобщем праве голосовать. Самое правильное на свете женское царство — сборы невесты. Наслаждайтесь, девушки и старушки, мисс и миссис. Учите глупостям молодую будущую супругу. Вот в ком я уверен на стопятьсот, так это в Ольге. Так и вижу: стоит и кивает всем. «Да, мисс Чандлер!», «О, миссис Кэролайн! Чтобы я без вас делала?». А у самой чертики из глаз лезут, а язык прикушен, чтобы не брякнуть: «Гоу с базы, гёрлз, моего мужчину вашей дуристикой не пронять. Сама знаю, как его встретить и проводить, чтобы несся ко мне, высунув язык, а покидал, как пальцы себе отрезал!»

— Марианна! Леха!

Что за дела? Где мой центрфорвард футбольной команды «Холостяцкая берлога»? «Берлоге» осталось той жизни всего ничего — счет на часы пошел. Но команду никто не распускал. Леха мой до кончиков ногтей, а его мамаша сдристнула в Нью-Йорк — поминай как звали.

По правде говоря, мне было наплевать, как Адель планировала развести меня на деньги, пока я ее не спровоцировал. Она исчезла из моей жизни по-английски, но с зарядьевской отдушкой. Смылась, не попрощавшись, но прихватив из моего сейфа 50 тысяч долларов. И оставив мне Леху в нагрузку, чтоб я не бросился в погоню.

Я⁈ В погоню⁈ Да не в жисть! Все, что хотел — получил. Все, что хотел потерять — потерял! Дайте мне еще кофемашину, чтоб делала эспрессо с пенкой — будет рай!

Вру! Рай и экстаз — со мной! Леха — мой! Оля — моя! Почти. До завтра ждать недолго!

— Марианна! Леха!

Да где они, черт побери⁈

Открыл дверь в Лехину комнату и остолбенел.

Разбросанные вещи. В том числе, его любимый «форд Т», который он кладет на ночь под подушку и с которым днем старается не расставаться. Тот самый, который помог нам справиться с бегством мамаши.

Почувствовал, как у меня подкосились ноги. Как улетел мой персональный Дух экстаза, даже не погладив на прощание своим крылом.

Где мой сын⁈

— Алло, полиция? Срочно приезжайте в Голливуд! Дело о похищении ребенка из поместья мистера Найнса на Сансет-стрип.

Полицию вызвал Ося. У меня отказывалась работать голова. Только и мог, что сидеть в кресле и сжимать в руках модельку Лехиной машинки.

— Сэр! Вы кого-то подозреваете? У вас есть враги? — сразу спросил меня следователь.

Я задумался.

Есть ли у меня враги? Да навалом!

То же самое подтвердила примчавшаяся на выручку Ольга.

— Офицер! У любого нормального мужчины всегда есть персональный список врагов. Иначе он был бы не мужчиной, а просто особью, носящей брюки. Врагов у моего жениха целый список.

— Будьте любезны, огласите.

Собрался с духом и с мыслями, еле-еле разжал сцепленные зубы и принялся перечислять.

— Записывайте, сэр. Профсоюз мостовиков и все анархисты из рабочих союзов. Патентный трест Эдисона и мафиози из Нью-Йорка. Мисс Адель Каган из того же города. И оттуда же неизвестная мне группа спекулянтов с Фондовой биржи. Компания «Стандарт Ойл оф Калифорни». Весь резинотехнический картель САСШ, кроме Firestone…

Коп восхищённо присвистнул:

— Да, сэр, нам будет непросто.

— Плевать! Весь мир перерою, но Леху найду! И тогда пусть трепещут те, кто к этому причастен! Вот только свадьба…

Оля наклонилась ко мне и кончиками пальцев ласково погладила по щеке.

— Свадьба подождет. Вась, где у тебя оружейка? Нужно заранее почистить револьверы.

Дорогие читатели! Вот и подошла к концу первая часть американских приключений Базиля Найнса – он же русский Вася, а это, как сами понимаете, многое меняет ))). Намек уловили мой? Если автор написал «первая», значит, будет и вторая. Но не скоро. Ждите продолжения цикла ближе к концу лета. Я сейчас подвизался в одном совместном проекте (если на меня подписаны, то поймете, в каком). За сим прощаюсь, благодарю, что дочитали книгу до конца, наградили ее лайком, подарили мне награду. До скорой встречи!

[1] Первым сёрфингистом считают гавайского принца Дэвида Кавонанаокоа (1885). Волну Хантигтон-бич впервые оседлают в 1914.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Дух экстаза

Content

Дух экстаза

Глава 1 Ну, здравствуй, Америка!

Глава 2 Веселые проделки биржевого игрока

Глава 3 Черный октябрь 1907 года

Глава 4 Пицца фраера сгубила

Глава 5 Загадка Генри Форда

Глава 6 Бесплатно, за 126 бакинских

Глава 7 Нефть пошла!

Глава 8 Дом, милый дом

Глава 9 Кино и тачки

Глава 10 Фильм, фильм, фильм! — И его закапывают в песок! По шею!!!

Глава 11 Ексель-моксель по-американски

Глава 12 Еще раз ексель-моксель по-американски

Глава 13 Две бомбы для издателя

Глава 14 Мутные воды треста Эдисона

Глава 15 Киднеппинг

Глава 16 Рождающий звезды, разбивающий сердца

Глава 17 Сын

Глава 18 Как избавиться от нелюбимой женщины без последствий для организма. Часть первая

Глава 19 Как избавиться от нелюбимой женщины без последствий для организма. Часть вторая

Глава 20 Фатальные последствия экстаза

Nota bene