Евгений Панов

Судьба бастарда

Серия «Попаданец»

Выпуск 194

© Евгений Панов, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Пролог

– Эрвин, прошу, не надо! – В мою правую руку как клещ вцепился худощавый подросток с ярко-рыжей шевелюрой на голове и в точно такой же униформе, как и на мне, и с точно такими же серебряными узкими погонами на плечах с цифрой «2» на них. Я дернул рукой, пытаясь стряхнуть своего однокурсника, но куда там. Он вцепился своими пальцами так, что, боюсь, синяки могут появиться на руке. Пришлось остановиться, потому что тащить на буксире такой якорь было, мягко говоря, затруднительно.

– Ты понимаешь, что если их сейчас не остановить, то это будет продолжаться бесконечно? – вздохнув, спросил я. – Или тебе нравится такое отношение с их стороны?

– Нет, конечно, не нравится, – парнишка с каким-то облегчением вздохнул и наконец-то отпустил мою руку. – Просто мой отец должен в скором времени получить повышение в департаменте, а сам знаешь, кто отец этого Фитца. Поэтому конфликт с ним может отразиться на моём отце и на всей нашей семье. Это тебе бояться нечего, а в моём случае всё по-другому. Так что я лучше потерплю немного. А там их компашка, глядишь, найдёт себе новое развлечение с кем-нибудь другим.

– Тьфу! – Я плюнул себе под ноги и пошёл в обратном направлении.

Кулаки отчаянно чесались от желания врезать кому-нибудь по морде. Впрочем, самый большой запал уже прошёл. В конце концов, если человек не против того, чтобы над ним издевались, чтобы ему в ранец подкидывали дохлую крысу, а только что отстиранной и выглаженной формой мыли полы в сортире, то это его и только его выбор. Хочет быть терпилой, так зачем этому мешать. Конечно, в данном случае затронута ещё и честь нашей учебной группы, но с этим я разберусь позднее и по-тихому. В открытую всё равно ничего не докажешь. Просто потому, что Фитц и его прихлебатели учились на элитном первом факультете кадетского корпуса, на котором обучались сыновья высокопоставленной аристократической элиты империи, а я, как и бедолага Пауль, на втором. Тут у нас, как говорится, и труба пониже, и дым пожиже. На нашем факультете учились в основном дети чиновников. Пусть занимающих довольно значимые посты, но всё же просто чиновников. Ну и я, до кучи, бастард герцога Арвида дель Вайсберга, советника и правой руки нашего императора. Почему я при этом учусь не на первом факультете с элитой, а на втором? Ну так на то я и бастард. Хорошо ещё, что папаша признал меня своим, пусть и незаконнорождённым, но всё же сыном, а не приказал вышвырнуть нас с матерью на улицу. Хотя в силу своего происхождения благородной приставки дель к фамилии я лишён. Да и фамилия моя сократилась до короткого Вайс.

Таким образом, позвольте представиться, я Эрвин Вайс, 15 лет, воспитанник Императорского кадетского корпуса. Учиться здесь мне ещё один год и дальше моя дорога прямиком в военное училище. Такова была воля моего здешнего папашки. Почему здешнего? Тут всё просто и сложно одновременно. Дело в том, что я родился не в этом мире.

Когда-то, 10 лет назад, меня звали Андреем Фроловым и было мне тогда 38 лет. Родился я не просто в России-матушке, а в самом, что ни на есть СССР, в 1986 году от Рождества Христова. Ну а дальше школа, служба в армии, институт. Свою вторую половинку я так и не встретил, хотя искал очень даже тщательно среди своих многочисленных подруг. В последние годы работал в довольно крупной компании на хорошей должности, увлекался военной историей. На этой почве познакомился с классными ребятами реконструкторами и участвовал в их мероприятиях. И всё было просто замечательно, пока однажды я не лёг спать в своей кровати, а проснулся уже в совершенно другом, мне абсолютно не знакомом месте. Да что там месте, я проснулся в совершенно другом теле. В теле пятилетнего мальчишки, который упал с вдруг понесшей лошади и, судя по всему, душа его покинула этот бренный мир. Ну а моя, соответственно, заняла пустующее место. Вот такая вот получилась петрушенция.

10 лет назад…

– Андрюх, да забей ты! – Серёга наполнил мою рюмку до краёв, и я её тут же опрокинул в себя, совершенно не чувствуя вкус алкоголя, затем поставил пустую тару рядом с бутылкой, показывая глазами, что нужно повторить.

– Нет, реально, завязывай уже! – мой друг детства возмутился, но посуду наполнил.

– Ты не понимаешь, Серый, – уже изрядно заплетающимся языком произнёс я, – я же её по-настоящему любил. Я же уже кольцо собрался покупать, чтобы предложение сделать, и вот…

Да, это была настоящая драма. Увидеть девушку, которую считал своей и с которой собирался связать всю свою жизнь, страстно целующейся с каким-то мажором, который при этом по-хозяйски лапает её. И самое дерьмовое в этом то, что она даже не стала отрицать и как-то пытаться оправдаться. Лишь хмыкнула с усмешкой и произнесла что-то вроде «ачётакова?». И ладно бы я был каким-то там уродом или жмотом. Нет, я всегда относился к ней с нежностью и вниманием не обделял, не говоря уже о подарках, благо вполне себе приличный доход позволял и хорошую квартиру иметь, и недешёвую иномарку, и поездки в тёплые страны раз, а то и два раза в год. Но нет, она посчитала всё это недостаточным. Видимо, до поры до времени я был ей просто удобен, а как подыскался более лучший, с её точки зрения, вариант, то надобность во мне тут же исчезла. От этих горьких мыслей я уже сам потянулся за бутылкой и, что закономерно, столкнул её на пол. На звук упавшей тары с остатками алкоголя на кухню заглянула Наталья, жена моего друга.

– Так, мальчики, вам уже хватит и пора ложиться спать. Серёж, я Андрею на диване в зале постелила. Давайте закругляйтесь и в люлю.

– Не-не-не! – запротестовал я, мотая головой. – Натах, я домой. Мне и правда хватит. Вы мне только такси вызовите.

– Серёж, ты же не пил? Отвези его сам домой и проследи, чтобы спать лёг, а не пошёл дальше догоняться.

Ну по поводу догоняться, это Серёгина супруга зря. Я если сказал, что мне хватит, то значит, так оно и есть. И ничто не в силах сбить меня с этого. И сплю в таком состоянии я всегда исключительно у себя дома. Тот же Серёга всегда со смехом говорит, что у меня включается внутренний автопилот, который уверенно ведёт меня ровно до паласа в моей спальне. Стоит только ноге почувствовать мягкость родного ворса, как автопилот вырубается, а вместе с ним вырубаюсь и я. Пару раз прямо на том самом паласе спал.

Как мы доехали на другой конец города и как поднялись в квартиру, я почти не запомнил. Так, пьяные туманно-мутные обрывки реальности иногда проникали в сознание. Более-менее что-то осознавать я начал уже у себя дома. Раздевшись с помощью друга, я завалился в кровать и последнее, что услышал, проваливаясь в вязкую трясину пьяного сна, это звук закрывающейся входной двери. Впрочем, сном это назвать было трудно. Какое-то пьяно-серое марево, которое начало вначале чуть заметно, а потом всё быстрее и быстрее крутиться, казалось, в самой голове.

– «Вертолёты начались», – успел подумать я, когда к горлу внезапно подступил горько-кислый комок. Я, не открывая глаза, резко, насколько это было возможным в моём состоянии, перевернулся на бок к краю кровати и вдруг почувствовал, что падаю в эту самую серую круговерть. Сердце бешено застучало в груди, и я невольно сгруппировался, ожидая очень скорого свидания с полом, но падение и не думало прекращаться. Хорошо хоть тот тягучий горький комок в горле передумал проситься наружу и затаился где-то внутри организма. И это был единственный положительный момент, потому что движение куда-то вниз всё убыстрялось и убыстрялось. Впрочем, может, мне это лишь казалось в пьяном бреду? Я сделал попытку открыть глаза и хоть и не сразу, но у меня это получилось. Лучше бы я этого не делал. Я действительно падал. Падал в самое сердце этой серой мглы, изредка освещаемой всполохами света, словно кто-то там, за этим непроглядным пологом, работал с электросваркой.

Не знаю, сколько времени продолжалось это моё падение-полёт, по моим ощущениям пару часов точно, но в какой-то момент я вдруг понял, что не чувствую биения своего сердца. Вот только что оно нещадно молотило, разгоняя по крови адреналин, а сейчас внутри было пусто и… могильно тихо. Я что, умер? Да ну, нафиг! Я же мыслю, а следовательно, существую. Хотя кое-кто утверждает, что после своей смерти человек ещё какое-то время всё слышит и всё воспринимает, но реагировать уже не может. Но я-то могу поворачивать голову в разные стороны, могу видеть и анализировать увиденное. Хотя на что тут смотреть? Разве что вон на ту приближающуюся яркую точку, которая стремительно росла в размерах. Блин! Да меня реально несёт прямо на неё! Это что, тот самый пресловутый «свет в конце тоннеля», который якобы видят люди в момент смерти?

Яркая точка тем временем превратилась в сияющее ослепительным светом кольцо, сквозь которое я пролетел. Нет, ни райские кущи, ни ряды адских котлов и сковородок с кипящим маслом не выстроились передо мной. Зато подо мной была равнина со стоящим на ней большим, я бы назвал это имением, со всеми подобающими ему постройками, шикарным и красивым, особенно при виде сверху, парком, и большим прудом с островком и стоящей на нём беседкой. Где-то чуть в стороне протекала довольно полноводная река, на берегу которой расположились добротные дома то ли небольшого городка, то ли крупной деревни. Хотя, скорее всего, всё же городок. Не думаю, что в деревне будут мощёные улочки и центральная площадь с фонтаном.

На какой-то миг я завис над всем этим великолепием и только тут осознал, что не чувствую своего тела. От слова совсем. Я был бестелесным духом. И почему-то осознание этого меня не особо взволновало. Как говорится, и так жить можно. Наверное.

Не успел я порадоваться своему новому, так сказать, облику, как меня неведомая сила потянула в сторону того самого имения. Попытался сопротивляться, но не тут-то было. То ли силёнок у меня маловато, то ли просто сопротивляться ТАКОМУ абсолютно бессмысленно, но крыша пристройки приближалась ко мне со скоростью скоростного поезда. Я хотел было закричать, но тоже не смог. Бестелесные духи, знаете ли, вообще ребята молчаливые. Ну и я теперь тоже в их числе.

Пролетев сквозь крышу, покрытую черепицей, и сквозь потолок, я влетел в небольшую комнату и замер над кроватью, на которой лежал маленький мальчик лет четырех-пяти. На его голове была повязка из бинтов. Мертвенно-бледное лицо почти сливалось с таким же белоснежным покрывалом, которым он был укрыт по грудь. Рядом с кроватью на полу на коленях стояла молодая женщина и, держа обеими руками ладошку ребёнка, что-то шептала, не замечая льющиеся из глаз слёзы. Что именно она шептала, расслышать было невозможно, но очень похоже было, что молитву. Мальчик неровно дышал, даже скорее всхлипывал. Видно было, что он из последних сил держится за жизнь, но сил этих у него уже не осталось. Вот он судорожно всхлипнул и тут же обмяк. Женщина надрывно закричала и, схватив ребёнка, что есть силы прижала к себе. А меня вдруг потащило прямиком к ним. Вначале медленно, а потом рывок, и я застонал от дикой боли, что, казалось, жгла огнём всё моё тело. Моё тело? Я открыл глаза и с удивлением увидел прямо перед собой изумлённое лицо той самой женщины. На этом сознание меня окончательно покинуло.

Глава 1

Я открыл глаза и не узнал обстановку вокруг себя. Надо мной был деревянный потолок, украшенный резьбой. И это не был потолок моей спальни в честно заработанной трёшке. Внезапно в голове словно что-то щёлкнуло, и я вспомнил всё, что произошло. Похоже, я всё же умер, но каким-то образом попал в новое тело, и теперь меня окружало что-то новое, странное, непонятное.

Я попытался сесть, но почувствовал боль, огнём полыхнувшую в груди и в голове. Вместе с болью пришло понимание, в чьём теле я теперь нахожусь. «Эрвин», – промелькнуло в голове, и я внезапно осознал, что это теперь моё имя. Это было нелепо, абсурдно, но моё новое тело было маленьким и хрупким. Чуть повернув голову, я увидел своё отражение в большом зеркале, стоящем почти напротив кровати. На меня оттуда смотрел пятилетний мальчик с густыми тёмными волосами, крупными зелёными глазами, в которых отражались одновременно растерянность и удивление.

В этот момент дверь тихо скрипнула и в комнату вошла уже виденная мной молодая женщина. Её движения были плавными, а лицо спокойным, излучающим добрый свет. Длинные каштановые волосы каскадом спускались по её плечам, подчёркивая мягкие черты лица, а глаза глубокого карего цвета источали бесконечную доброту. Она была одета в простое, но изящное платье пастельного оттенка, что ещё больше создавало впечатление лёгкости и спокойствия.

– Эрвин, ты уже проснулся? – тихо, и даже с некоторым испугом, словно боясь спугнуть увиденное, произнесла она, бросившись к кровати. Странно, говорила она явно не на русском языке, но я всё прекрасно понял. Её голос был хоть и встревоженным, но всё же мягким, словно шелест листьев и, казалось, успокаивал саму мою душу своей теплотой.

Я молча кивнул, поморщившись от боли и всё ещё до конца не осознавая реальность происходящего.

– Ма-ма, – пробормотал я неосознанно, и это слово показалось мне странным. И не столько от того, что сказано оно было на другом, не родном для меня языке. В конце концов это слово, наверное, звучит одинаково во всех уголках Мироздания. Странно было воспринимать вот эту женщину, которая намного младше меня того, прежнего, как свою мать. И вырвавшееся слово было, скорее, реакцией памяти её родного сына, чья душа покинула этот мир и чьё место в этом теле занял я.

Женщина улыбнулась, садясь на край кровати и наклоняясь ко мне. Её ладонь легла мне на лоб, проверяя температуру, и я почувствовал тепло и заботу, исходящую от этого прикосновения.

– Тебе нужно больше отдыхать, – тихо произнесла она, нежно поглаживая мои волосы. – Ты серьёзно пострадал, но я очень рада, что ты, наконец, пришёл в себя.

– Что… со… мной… случилось? – через силу выдавил я из себя. Всё же думал-то я по-русски, а слова сами собой произносились на ранее неизвестном мне языке. Тяжеловато пока было собрать все мысли в кучу.

– Ты упал с лошади, мой милый. У тебя была тяжёлая травма и лекари долго боролись за твою жизнь, – она мягко улыбнулась, но в её глазах мелькнула тень беспокойства. – Мне в какой-то момент показалось, что я потеряю тебя. – Она нежно обняла меня, прижав к груди. Я почувствовал упавшую мне на шевелюру слезу.

Я смог наконец-то осмотреться вокруг, замечая детали комнаты. Высокие стены из массивного тёмного дерева были украшены резьбой в виде виноградных лоз и цветов. Узкое окно с толстым стеклом пропускало слабый свет, мягко освещая всё вокруг. На столе стояли подсвечники, оплывшие остатки множества свечей свидетельствовали о долгих ночах, которые кто-то проводил у моей кровати, судя по всему, не покидая своего поста даже на минуту. Тяжёлый занавес цвета вина на окнах едва приподнимался от сквозняка, приоткрывая вид на сад снаружи.

Женщина снова заговорила, прерывая мои размышления.

– Я всегда считала, что тебе рано ещё совершать прогулки верхом, но ты такой же целеустремлённый, как и твой отец, – она вздохнула, но её голос не терял мягкости. – Но ты должен помнить, что я всегда буду рядом, что бы ни случилось.

Я внимательно посмотрел на неё, пытаясь найти слова, чтобы выразить свои мысли. Мне хотелось сказать ей, что я другой, что не тот, кого она знала, но слова, готовые сорваться с языка, буквально застряли в горле. Страшно представить, как отреагирует мать на то, что её ребёнок умер, и вместо него в его теле поселился взрослый мужик. Вместо этого я практически по слогам произнёс:

– Спа-си-бо, ма-ма…

Она погладила меня по щеке, прижимая мою руку к своей.

– Я всегда буду с тобой, Эрвин. Даже если ты почувствуешь, что мир стал чужим и всё против тебя, помни, что у тебя есть я.

Мы молчали какое-то время, и это молчание наполнило меня спокойствием. Я посмотрел на мать Эрвина, и вдруг душа наполнилась спокойствием и нежностью по отношению к ней.

Слова об отце пробудили во мне кое-какие воспоминания. Смутные и по-детски наивные. А папашка-то у меня ой какой непростой. Не кто-нибудь, а герцог Арвид дель Вайсберг, советник и правая рука нашего императора. Это я почерпнул из обрывков воспоминаний ушедшего за грань сознания мальчика.

– Мама, – это слово давалось мне всё лучше и естественнее, – а я… Я правда сын герцога?

– Да, Эрвин. Ты сын герцога, хотя и родился не в браке, – её голос был спокойным, но в глазах мелькнула тень горечи. – Но это неважно. Ты наш, и герцог признал тебя своим сыном. Твоя жизнь – это его кровь, его наследие. Ты такой же сильный и смелый, как и твой отец. И однажды, я уверена, ты докажешь всем, насколько ты ценен.

Как ни странно, но эти слова грели мне душу. Пришло понимание, что в этом новом мире, в этой новой жизни меня многое ждёт впереди. Но было ещё и чувство благодарности этой молодой женщине, которая по прихоти Мироздания стала мне матерью. Я всем своим сердцем чувствовал исходящую от неё любовь, теплоту, нежность и заботу.

В той своей, прошлой жизни, я рано лишился родителей. Меня воспитывала родная сестра отца, у которой помимо меня были ещё дочь с сыном. Ну и понятно, кому в семье доставались любовь и забота, а кому и затрещину могли выписать за малейшую провинность. Едва закончив школу, я попросту сбежал из дома и начал самостоятельную жизнь. Всего в своей жизни я добился сам, своим трудом и своим умом.

То, что я в этой новой жизни являюсь пусть и внебрачным, но всё же сыном второго человека в государстве, было очень даже хорошим стартом. Хуже было бы, окажись я в теле простолюдина. А значит, надо в полной мере воспользоваться предоставленными мне возможностями.

Прошло несколько дней. Я ел, кормила меня с ложечки моя новоиспечённая мама, пил горькое лекарство, от которого накатывала сонливость, и в перерывах между сном пытался хотя бы начать строить какие-либо планы на будущее. Получалось это откровенно плохо. То ли те самые микстуры затуманивали сознание, то ли просто детский организм плевать хотел на вселившееся в него взрослое сознание. Порой мне дико хотелось побегать, позапускать деревянные кораблики в пруду. В общем, обычные детские радости.

В один из таких дней, когда солнечный свет заливал комнату, я, сидя на кровати, вставать мне пока не разрешали, а вот так сидеть было уже можно, спросил:

– Мама, а где мы? Почему мы здесь?

Леди Адель, а именно так звали маму Эрвина, задумалась, обводя взглядом комнату, прежде чем ответить:

– Мы в имении Фалькор. Это одно из загородных имений твоего отца. Не самое большое и богатое, но, пожалуй, одно из самых спокойных и уютных.

Я вспомнил увиденное мной, когда бестелесным духом парил в небесах. Да, виды были очень даже красивыми, жаль, насладиться ими в полном объёме я не успел. А леди Адель продолжала:

– Имение красивое, – её глаза светились гордостью. – Оно построено на невысоком холме, и рядом раскинулся великолепный парк, в котором ты так любишь играть, и пруд, вода в котором кристально чистая настолько, что даже в самом глубоком месте можно рассмотреть даже самые мелкие камешки на дне.

– Я очень хочу погулять в парке и на берегу пруда, – с грустью произнёс я. И опять это была скорее реакция памяти мальчика, чем моя.

– Мы можем пойти вместе, но вначале я должна спросить разрешения у доктора. Ты ещё не совсем выздоровел и должен быть осторожным, – напомнила она.

– Я буду осторожен, обещаю! – Я почувствовал, как внутри разгорается желание исследовать новое место, узнать его. Да и лежать мне уже просто осточертело.

Доктор приехал через день. Видимо, своего в имении не держали и при необходимости приглашали из расположенного неподалёку городка. Осмотрев меня, поводив перед глазами молоточком, постучав им же по локтям и коленкам, доктор вынес вердикт, что пациент стремительно идёт на поправку и что не долгие и неспешные прогулки никакого вреда кроме пользы мне не принесут. Ура! Да здравствует молодой организм, на котором всё заживает столь быстро! А может, и моё вселение сюда тоже сыграло свою роль.

Когда мы вышли из комнаты и пошли по коридорам во двор, я был поражён масштабом имения и, в частности, главного жилого здания. Со стороны мне оно не показалось таким большим. Я с интересом смотрел на жизнь вокруг. Слуги, охранники, конюхи, повара, судя по всему, крестьяне из окрестных деревень, привезшие продукты, дрова или сено, все вызывали неподдельное любопытство.

– Как много народа, – произнёс я, глядя с крыльца на суету во дворе.

– Имение достаточно большое и эти люди заботятся о нём и о нас, – леди Адель положила ладонь мне на плечо. – И все эти люди готовы прийти тебе на помощь, если потребуется.

– Боюсь, не все рады такому положению дел, – чуть слышно произнёс я, но женщина услышала.

– Нет, Эрвин. Они все любят тебя. И ты – важная часть семьи герцога. Как бы там ни было, но ты кровь от крови, плоть от плоти – его сын.

Мы вышли на улицу, и я ощутил, как тёплый ветер треплет волосы. Парк распахнулся перед нами, как мир, полный чудес. Он был зелёным и ярким, с цветами всех возможных оттенков, деревьями, раскидывающими свои ветви в небо, и маленькими аллеями, уводящими вглубь природы.

– Вау, – прошептал я, когда мы вошли в парк. Я чувствовал, как моё сердце наполняется радостью, и я знал, что это место – моё новое королевство.

– Здесь много удивительных мест, – сказала леди Адель, улыбаясь. – Например, вот эта яблоня. Ты всегда любил сидеть под ней.

Я подошёл к дереву, мои руки нежно касались коры, а потом я опустился на землю и взглянул вверх. Листья шевелились на ветру, создавая завораживающую симфонию. Мне казалось, что это дерево дышит, живое и полное истории.

– Как же здесь красиво и удивительно, – в восторге произнёс я.

– Да, ты прав. Жизнь вообще удивительная штука. Взять хотя бы вот эту яблоню. Яблоки начинаются с маленьких цветочков, а потом постепенно становятся большими и сладкими, приносящими людям радость и пользу. Как ты.

Вернувшись в имение после непродолжительной прогулки, в коридоре мы повстречали слугу по имени Алан, который служил в замке многие годы и стал для Эрвина не просто слугой, а настоящим другом. Высокий и крепкий, с мужественным лицом и светлыми волосами, Алан выглядел как защитник, всегда готовый встать на защиту своего юного хозяина.

– Как ты себя чувствуешь, юный Эрвин? – спросил он, наклонившись и заглядывая в мои глаза.

– Лучше, – ответил я, искренне улыбаясь. – Мы только что были в парке!

– Замечательно! Я бы с удовольствием прогулялся с вами, если бы не мои обязанности, – сказал Алан, кивнув с лёгкой грустью.

А у меня перед глазами встал эпизод, виденный Эрвином, где этот самый Алан, с лёгкостью раскидывал, словно пушинки, здоровенных мужиков в шуточном поединке. Его движения были легки и стремительны и порой казалось, что он буквально растворяется в воздухе, чтобы в следующее мгновение появиться за спиной у своего очередного соперника.

– Я хочу научиться драться, как ты! – сказал я с энтузиазмом.

Алан засмеялся, его смех был громким и приятным:

– Это потребует много времени, но я с радостью научу тебя всему, что знаю и умею, когда ты поправишься. Для начала давай сосредоточимся на твоём выздоровлении, юный Эрвин.

С каждым днём я всё больше впитывал новую жизнь, старался узнать своих новых друзей и окружающих, и, хотя порой приходилось сталкиваться с предвзятостью, понимал, что постепенно становлюсь сильнее. В первую очередь благодаря любви и поддержке матери, которая всегда оставалась рядом, ободряя и вдохновляя меня.

– Ты – мой свет, Эрвин, – сказала она однажды, когда мы сидели в комнате, и я перебирал цветные камешки, которые она принесла. – Ты – наша надежда, и я верю, что однажды ты покажешь всем, на что способен.

Я посмотрел на неё с благодарностью. Я чувствовал, что её слова придают мне сил, и появляется смысл моей новой жизни.

Внутри меня бурлили эмоции, и я понимал, что впереди долгий путь, но я не был один. И этот путь мне предстояло пройти.

Прошло несколько дней, и я продолжал осваиваться в новом мире. Мои дни были заполнены прогулками по саду, беседами с матерью и тёплыми воспоминаниями о времени, проведённом с Аланом, преданным слугой и защитником. Алан был бывшим солдатом, и его уверенные движения и крепкая фигура придавали мне чувство безопасности. Он всегда был рядом, готовый поддержать и помочь, и я чувствовал, что могу доверять ему.

Однажды, после прогулки в саду, я вернулся в замок, где меня встретил Алан. Слуга, казалось, ждал меня с нетерпением.

– Эрвин! – воскликнул он, его голос был полон радости. – Как ты себя чувствуешь сегодня?

– Я хорошо, – ответил я, улыбаясь. – Мы с мамой смотрели, как цветут цветы. Она сказала, что у нас в парке растут самые красивые цветы в империи!

Алан хмыкнул, его глаза блестели от гордости.

– Она права. Но я бы хотел увидеть тебя не только среди цветов. Когда ты выздоровеешь, я покажу тебе, как обращаться с мечом. Ты готов к этому?

– Да! – воскликнул я, поднимая кулачки в воздух. – Я хочу быть таким же сильным, как ты!

Алан опустился на одно колено, чтобы быть со мной на одном на уровне. Он обнял меня за плечи, и наши глаза встретились.

– Сила не всегда в мускулах, юный Эрвин. Сила – это также умение контролировать себя, быть мудрым и заботиться о других. Твой отец, герцог, всегда был примером этого. Он знал, когда проявить силу, а когда – милосердие.

– Ты знал моего отца? – спросил я с удивлением.

Алан кивнул, его взгляд стал мечтательным.

– Да, я служил герцогу много лет. Он был не только великолепным правителем, но и замечательным человеком. Помню, как он впервые увидел тебя. Ты был всего лишь младенцем, и он с гордостью сказал, что ты – его сын, несмотря на то, что родился вне брака. Он никогда не стыдился этого.

Я слушал с открытым ртом, погружаясь в рассказ о своём отце.

– Мой отец… он не боялся, что кто-то осудит его за это? – спросил я, не в силах сдержать любопытство. Было интересно, как отреагировал герцог на моё рождение.

– Он знал, что истинная семья – это не только кровь, а прежде всего связь, которую мы создаём, – ответил Алан. – Он относился к тебе, как к своему законнорождённому ребенку. Ты был для него важен, Эрвин. Всегда.

Я почувствовал, как гордость наполняет сердце. Я вдруг понял, что новая жизнь не такая уж плохая. У меня был отец, который меня любил или, по крайней мере, вполне нормально ко мне относился, и мать, которая всегда была рядом. А теперь был ещё и Алан, его верный друг и защитник.

– А ты был с ним на войне? – спросил я, уставившись в глаза Алану.

– Да, это было давно, – ответил слуга, словно вспоминая тяжёлые моменты. – Мы сражались вместе, плечом к плечу. Я помню, как он всегда заботился о своих солдатах. Никогда не оставлял их в беде. Даже когда был в опасности, он всегда думал о своих людях.

Было очень интересно узнать побольше о моём отце. Как я уже понял, законы империи довольно строги в отношении таких вот детей, как я, рождённых вне брака. И касались они, естественно, аристократии. У простолюдинов это однозначно обществом, так сказать, осуждалось, а вот у благородных сословий было всё несколько иначе. Если появлялся ребёнок на стороне, то папаша-аристократ обязан был его признать. И не просто признать, но и содержать как ребёнка, так и его мать, и дать отпрыску хорошее образование. Правда, ребёнок при этом хоть и получал с рождения личное ненаследуемое дворянство, но вот фамилия отца ему не переходила, как и благородная приставка дель, означающая наследуемый титул. Обычно либо родительскую фамилию сокращали, либо вообще давали другую, хоть и созвучную, но, так скажем, менее благородную. Я, например, не Вайсберг, а всего лишь Вайс. Эрвин Вайс.

Кстати, моя мать, а я уже привык считать леди Адель таковой, тоже была не простолюдинкой. Она была из достаточно старинного, но обедневшего дворянского рода. Чтобы совсем не скатиться в нищету, она была вынуждена с юных лет пойти в услужение в дом герцога. Впрочем, служить человеку такого ранга было не зазорно. Ну и однажды глава семейства обратил своё внимание на молоденькую и очень даже красивую горничную. Так и появился на свет Эрвин.

Как я уже понял, герцог был личностью неординарной. Оно и понятно, посредственность не сможет достичь таких высот, а если вдруг по прихоти судьбы и достигнет, то там не удержится. И, что немаловажно, его по-настоящему все уважали.

– Хотел бы я стать таким же, как он, – невольно произнёс я вслух.

Алан усмехнулся и положил руку мне на плечо.

– Ты уже на пути к этому, Эрвин. У тебя есть всё, чтобы стать достойным сыном своего отца. Ты можешь не только стать великим воином, но и мудрым правителем. И я помогу тебе в этом.

Каждый разговор с Аланом помогал мне всё больше и больше постичь окружающий меня мир, понять, чего же я на самом деле хочу, кем вижу себя в будущем. Мы подолгу беседовали и каждая история, рассказанная им, помогала мне всё это лучше осознавать. Кроме того, благодаря Алану я больше не чувствовал себя одиноким и беззащитным. Однажды я спросил его:

– Алан, а что бы ты сделал на моем месте? Если бы у тебя была такая возможность, что бы ты выбрал – стать сильным воином или мудрым правителем?

Алан задумался на мгновение, затем сказал:

– Я бы выбрал быть мудрым правителем. Сила – это хорошо, но истинная сила приходит из сердца и из разума. Ты должен заботиться о тех, кто рядом, и делать всё, чтобы защитить их. Это будет твоё самое важное оружие.

Алан встал, потянувшись ко мне и помогая встать:

– Пойдём, юный Эрвин. Я покажу тебе, как заботиться о себе, и научу нескольким приёмам, которые могут пригодиться в будущем.

Я почувствовал, как меня охватывает энтузиазм. Я знал, что впереди ждут новые приключения, но готов был идти навстречу им, зная, что есть Алан и мать, готовые поддержать меня в любой момент.

Таким образом, день только начинался, а я чувствовал себя готовым к любым вызовам, которые ждут впереди.

После занятий с Аланом я ощущал себя полным сил и решимости, хотя и попотеть тоже пришлось изрядно. Я понял, что у него есть настоящая поддержка, и это придавало мне уверенности. Но в тот момент, когда я открыл дверь в коридор, я ещё не знал, что моё спокойствие и уверенность будут нарушены.

В коридоре я увидел свою сводную сестру Лизу, стоящую у большого окна с видом на сад. Она была высокой для своих 15 лет, с длинными, словно шёлк, светлыми волосами, которые падали на плечи волнами. Лиза была не только красивой, но и холодной, с характером, который мог бы испугать даже самых смелых. Её пронзительные голубые глаза, как стальные, напоминали о том, что она не собирается прощать Эрвина за то, что тот выжил после падения.

Я замер на месте, ощущая, как по спине пробежал холодок. Лиза заметила меня и с вызовом подняла бровь.

– Ну наконец-то ты выбрался из своего укрытия, – произнесла она с сарказмом, её голос звенел, как холодное лезвие.

– Я просто… – начал было я. Честно, не умею разговаривать с малолетками. Это для Эрвина она вполне взрослая, а для меня просто ребёнок.

Лиза пренебрежительно фыркнула и оторвала взгляд от окна. Она встала на шаг ближе, и в её глазах сверкала ненависть.

– Ты не должен был выжить, – произнесла она тихо, но с такой силой, что Эрвин ощутил, как эти слова ранят его. – Ты – просто бастард. Отец, конечно, считает тебя своим сыном, но для меня ты всегда останешься лишь ошибкой.

– Лиза, я… – попытался вновь начать я, но слова застряли в горле. Сердце билось быстрее, и я чувствовал, как зреет внутри него ответ, который не следовало бы произносить.

Алан, заметив напряжённость, пришёл ко мне на помощь. Он вышел из тени, его глаза внимательно следили за обстановкой.

– Лиза, у тебя нет права так говорить, – произнёс он с твёрдостью. – Эрвин – часть этой семьи, и ты должна это принять.

Лиза презрительно усмехнулась.

– Да, и эта «семья» только делает его ещё более наглым. Неужели ты, Алан, думаешь, что его существование как-то изменит что-то? – Её голос дрожал от злости.

Я почувствовал, как внутри закипает даже не злость, а самая настоящая ненависть, но детский организм отреагировал совсем по-другому. Я ощутил, как слёзы подступают к глазам, готовые выплеснуться наружу.

– Я просто хочу, чтобы мы могли ладить, – произнёс я, изо всех сил стараясь быть спокойным. – Я не хотел, чтобы это произошло. Я не выбирал своё рождение.

Лиза только хмыкнула и окинула меня пренебрежительным взглядом.

– Ты не понимаешь, что это значит для меня. Отец, который считает тебя своим, забирает у меня то, что должно быть только моим. Я никогда не приму тебя, бастард! – Её слова звучали как приговор.

Я вдруг почувствовал, что уже не в силах сдерживать переполнявший меня гнев, и тихо произнёс:

– Я не выбирал, кем быть. Но я буду драться за то, что мне дорого.

Алан положил руку мне на плечо, как бы укрепляя мой дух. Он тоже видел, какие чувства и эмоции готовы выплеснуться из меня.

– Лиза, твой отец поручил мне заботиться об Эрвине, и я сделаю для этого всё, что в моих силах и даже многое сверх того. И я не дам тебе шанса навредить ему.

Лиза, осознав, что ситуация выходит из-под контроля, повернулась на каблуках и направилась к выходу, оставив после себя атмосферу напряжённости.

– Ты пожалеешь об этом, Эрвин, – бросила она через плечо, и её голос уже не звучал так уверенно. – Я не собираюсь сидеть сложа руки.

Едва дверь за девушкой закрылась, я с облегчением выдохнул, чувствуя, как напряжение покидает моё тело. Ну и стерва малолетняя.

– Ты не должен переживать из-за неё, – произнёс Алан, когда мы остались наедине. – Она просто завидует тебе. У неё нет той связи, которая есть у тебя с герцогом.

Я глубоко вздохнул, пытаясь справиться с бурей эмоций, поднявшихся в моей душе.

– Спасибо, Алан, – сказал я с благодарностью, стараясь вытереть слёзы, которые всё ещё скапливались в уголках глаз. – Я не знаю, как бы справился без тебя.

– Мы все здесь, чтобы поддержать тебя, – ответил он, уверенно глядя мне в глаза. – И помни – ты не один. У тебя есть я, есть твоя мать, и, возможно, даже герцог. Пусть его нет рядом, но я уверен, что если придётся, он будет сражаться за тебя.

После напряжённого разговора с Лизой прошло несколько дней. Мать часто приходила ко мне, принося травяные отвары и поддерживая тёплыми словами. Алан неотлучно находился рядом, проверяя, чтобы ничто не угрожало моей безопасности. Но подозрения, которые возникли у меня после встречи с Лизой, всё сильнее терзали душу.

Однажды в один из тёплых дней Алан предложил небольшую прогулку по замковым владениям. Я, уже достаточно восстановивший свои силы, согласился, надеясь, что свежий воздух и вид родных земель помогут мне успокоиться.

– Дыши глубже, молодой господин, – улыбнулся Алан, ведя меня по тропинке к небольшому саду за конюшнями. – Здесь, вдали от шума, всегда легче на сердце.

Я кивнул, наблюдая, как солнце мягко касалось листьев деревьев, и вдохнул полной грудью. Казалось, всё вокруг было пропитано спокойствием и умиротворением. Но стоило нам пройти чуть дальше, как внимание привлекла негромкая беседа нескольких слуг, которые стояли неподалёку от конюшен, обсуждая что-то шёпотом.

– Ты слышал? – сказал один из них. – Говорят, это конюх подстроил тот несчастный случай с мальчишкой.

Я замер и сердце заколотилось быстрее. Вот оно! Вот то, что не давало мне покоя. Ведь по словам матери, лошадь, на которой обычно катался Эрвин, была самой спокойной. И вдруг эта спокойная лошадь словно взбесилась и сбросила мальчика на землю. Хорошо ещё не затоптала при этом. Хотя может именно на это и был расчёт.

– По приказу дочери герцога, не иначе, – подхватил другой голос. – Она ненавидит его, да ещё и бастард… У них всё вот так – интриги, приказания, а мы только и исполняем.

Я посмотрел на Алана, и наши взгляды встретились. В глазах слуги промелькнуло понимание, но Алан лишь осторожно поднёс палец к губам, призывая к тишине.

– Это опасные разговоры, – добавил первый слуга. – Лучше молчать об этом, если не хочешь оказаться в беде.

Слуги быстро замолкли и разошлись, но слова их уже прочно осели в моей голове. Я почувствовал, как внутри опять нарастает гнев.

– Алан, это правда? – спросил я, когда мы снова остались одни. – Лиза… она приказала убить меня?

Алан остановился, выпрямился и посмотрел на меня.

– Я не знаю точно, Эрвин. Но если эти слухи правдивы, то я обязан выяснить правду.

– Ты пойдёшь к конюху?

– Да, – серьёзно кивнул Алан. – Я не позволю, чтобы с тобой вновь что-то произошло.

Позже в тот же день Алан отправился на разговор с конюхом. Конюшни были погружены в полумрак, когда Алан тихо вошёл внутрь. Конюх, высокий и крепкий мужчина с загорелым лицом, стоял у загонов и расчёсывал гриву одной из лошадей. Услышав шаги, он обернулся, и лицо его стало мрачным.

– Алан, – коротко кивнул он. – Что привело тебя сюда?

– Мы должны поговорить, – сказал Алан, не отводя взгляда. – Мне известно, что ты подстроил несчастный случай с Эрвином. Ты пытался убить его?

Конюх молча замер, на мгновение отвернувшись, словно обдумывая ответ. Затем он тяжело вздохнул.

– Я исполнял приказ, – ответил он, не поднимая глаз. – Ты знаешь, как это бывает. Мне было велено. Я не мог отказаться.

Алан сжал кулаки, сдерживая гнев.

– По чьему приказу?

– Ты и так знаешь, Алан, – тихо произнёс конюх. – Лиза. Она велела мне сделать так, чтобы мальчишка упал. Я не собирался убивать его, только испугать. Но что-то пошло не так… Лошадь испугалась.

– Ты играл с жизнью ребёнка! – голос Алана задрожал от ярости. – Ты понимаешь, что натворил?

– Понимаю, – угрюмо ответил конюх. – Но я не мог иначе. Не я решаю в этих стенах. Все мы лишь марионетки в их играх.

Алан молчал, обдумывая услышанное. Он знал, что в этом имении интриги и вражда были повсеместны, но услышать, что Лиза действительно пошла на такой шаг, было горько и тяжело.

– Я сделаю так, чтобы больше ничего подобного не произошло, – наконец сказал Алан, резко разворачиваясь. – Я прослежу, чтобы ты ответил за то, что сделал.

Конюх промолчал, лишь проводив его взглядом.

Спустя несколько дней в замке произошло новое потрясение. На рассвете один из слуг нашёл тело того самого конюха – он лежал бездыханным на земле в загоне одной из лошадей. Очевидно, лошадь, которую он пытался объездить, сбросила его и наступила копытами.

Я услышал о трагедии, когда был с Аланом в парке.

– Это… странно, – тихо произнёс я, сидя на скамейке и глядя на небо. – Он умер так же, как хотел, чтобы умер я.

Алан медленно кивнул, его взгляд был полон задумчивости.

– Иногда жизнь имеет свои способы восстановить справедливость, Эрвин, – тихо сказал он. – Он хотел причинить тебе боль, а в итоге получил то, что планировал для тебя. Это урок, который все должны запомнить.

Я невольно задумался над словами Алана. События последних дней всколыхнули множество мыслей о справедливости, о людях, о жизни, которую я теперь вынужден был проживать в теле пятилетнего ребёнка.

Во мне теплилась смутная, но твердая мысль:

«Мир вернёт тебе то, что ты посылаешь другим. И никто не избежит расплаты за свои поступки».

– Что же теперь будет, Алан? – спросил я, глядя на преданного слугу. – Как мы будем дальше жить?

Алан серьёзно посмотрел на меня.

– Помни, Эрвин, – сказал он тихо, – иногда те, кто стараются причинить боль другим, сами становятся жертвами своей же злобы. Тот, кто живёт во тьме, рано или поздно будет поглощён ею. Ты не один, Эрвин. Мы справимся с этим. Ты сильнее, чем думаешь, и это имение – не просто место для интриг. Здесь есть и добрые люди, которые готовы сражаться за тебя.

На третий день после смерти конюха в замок приехал герцог. Я стоял у окна своей комнаты и видел, как на длинной подъездной дорожке показалась кавалькада всадников, облачённых в серебристые кирасы с гербом на груди. Герцог сам ехал впереди, стройный и гордый на своём гнедом жеребце. По мере приближения к имению я начал различать его черты.

Герцог Арвид дель Вайсберг был мужчиной лет сорока, с сильными, чёткими чертами лица. Густые тёмные волосы, слегка с проседью, обрамляли его лоб, а проницательные карие глаза смотрели вперёд с ясной решимостью. Впечатляющие плечи и прямая осанка выдавали в герцоге человека, привыкшего командовать. Кожа с заметной бронзовой загорелостью подчёркивала его суровую красоту, а губы, хотя и сжаты в строгую линию, выражали тепло, особенно когда он оборачивался к одному из всадников, смеясь.

Когда герцог поднялся в мою комнату, его глаза загорелись особенным светом, и он улыбнулся, увидев сына, живого и улыбающегося в ответ. Этой тёплой искренней улыбкой он сразу напомнил мне мать, которая была тут же. Рядом с ней герцог казался мягче, спокойнее – как будто в её присутствии спадали броня и строгие принципы, которые он носил с собой повсюду. Войдя в комнату, он сразу подошёл ко мне и, присев на одно колено, оглядел меня одновременно с недоверием и нежностью.

– Я слышал, что ты сильно пострадал, – сказал герцог, его голос был мягче, чем можно было ожидать. – Я удивлён, Эрвин, и рад, что ты быстро идёшь на поправку. Кто бы мог подумать, что наш малыш так вынослив! Вижу, что ты силён, – он осторожно коснулся моего плеча, проверяя, не причиняет ли он боль, и кивнул, довольный.

Очень хотелось вопреки внутренней борьбе поделиться с отцом тем, что узнал о своей сводной сестре, но рядом стоявший Алан встретился со мной взглядом, и лёгкий, почти незаметный жест заставил меня замолчать. Этого короткого взгляда было достаточно, чтобы я понял: пока не время.

Герцог встал, вновь выпрямился и обернулся к леди Адель. Несмотря на формальности, с которыми он, казалось, обращался ко всем в замке, к матери Эрвина он обращался с особенной теплотой, словно между ними осталась какая-то неразрывная нить, связывающая их на протяжении многих лет. Она смотрела на него так же, её взгляд был мягким и полным благодарности. Видя это, я впервые за долгое время почувствовал, что у меня есть настоящая семья, даже несмотря на холод, с которым сводная сестра относилась ко мне.

– Твоя сводная сестра Лиза, добрая и отзывчивая девушка, будет присматривать за тобой, пока меня нет, – сказал герцог как бы невзначай, как будто это было обыденное дело. – Я уверен, она справится и позаботится о тебе, как положено сестре.

Я внутренне напрягся, понимая, насколько лицемерными были эти слова. Я прекрасно знал, что Лиза не испытывает по отношению ко мне добрых чувств. Хотелось возразить, но мать быстро взглянула на меня, словно призывая к сдержанности, а Алан снова подал едва уловимый знак – лучше оставить всё, как есть.

Герцог, не подозревая о тёмных тайнах, притаившихся за кулисами жизни в имении, продолжил разговор о моём здоровье. Говоря обо мне, он старался быть ласковым, и хотя тщательно скрывал свои чувства, их было прекрасно видно. Возможно, не понимая этого до конца, герцог всё же желал лучшего для своего сына, то есть для меня. Тёплый взгляд, который он время от времени бросал на леди Адель, был более чем красноречивым и говорил, что мать мальчика больше, чем просто бывшая служанка.

– Я скоро вернусь, сын, – пообещал герцог, вновь прикоснувшись к моему плечу. – Я горжусь тобой и рад, что ты выкарабкался. И теперь… тебе предстоит ещё долгий путь. Помни, что моя кровь течёт в твоих жилах, и ты всегда не один.

С этими словами он вышел, оставив в комнате лёгкий аромат древесных нот, смешанных с запахом металла. Я смотрел ему вслед и думал, каково это – быть сыном такого человека, который мог соединять в себе силу и нежность одновременно.

Глава 2

На следующий день герцог вновь пришёл в мою комнату. На этот раз он был серьёзен и, глядя на меня пристально, заговорил о будущем.

– Эрвин, – сказал он, присаживаясь на край кровати, – тебе предстоит многое узнать, а потому я принял решение, что ты достаточно взрослый, чтобы начать обучение. Скоро к тебе придёт учитель, который наставит тебя в грамоте, истории и науках, достойных наследника. И Лиза… – он сделал паузу, бросив быстрый взгляд в сторону окна, – проследит, чтобы ты хорошо учился.

Слушая отца, я задумался, прекрасно зная, что сестра вряд ли с радостью станет моей наставницей. Её злобные взгляды и злорадные усмешки не оставляли сомнений в её истинных намерениях, но я не стал возражать и только кивнул. Мне ли, взрослому мужику, кое-что повидавшему в жизни, бояться происков какой-то сопливой девчонки. И пусть я сейчас внешне маленький мальчик, но сознание то у меня не детское.

– А ещё, – продолжил герцог, – настало время укреплять твоё тело. Я вижу, ты восстанавливаешься, и, чтобы вернуться к прежней силе, тебе помогут тренировки. Алан будет сопровождать тебя и научит важным вещам.

Когда герцог ушёл, я остался наедине с мыслями. Вскоре подошёл Алан, который, как всегда, стоял неподалёку, внимательно слушая всё, что происходило вокруг. Теперь он улыбнулся мне с теплотой, как добрый наставник, и похлопал по плечу.

– Ну что, мастер Эрвин, – сказал он, опускаясь на одно колено, чтобы быть на одном уровне с моими глазами, – пора нам с тобой на тренировку. Начнём с простого, но важного. Твоя задача это укрепить ноги и спину, ведь ты будешь учиться многому, и телу нужно подстраиваться под это.

Мы вышли в сад, где под присмотром Алана я начал выполнять простые упражнения. Ничего особенного, обычная разминка. Но были в ней и незнакомые мне упражнения. Слуга показывал движения, объясняя каждое. Он был строг, но заботлив, подбадривал меня, когда я уставал, и терпеливо объяснял снова, если было что-то непонятно. В такие моменты Алан напоминал отца – такой же выносливый, крепкий, но при этом заботливый.

– Ты справишься, мастер Эрвин, – говорил Алан, когда я вытирал пот со лба. – У тебя сильная кровь, а главное, ты умён и знаешь, что это твоя жизнь, и только тебе решать, как ею распорядиться.

Я чувствовал поддержку и заботу, которые исходили от Алана, и понимал, что могу положиться на этого человека. Но ни один день не проходил без мелких неприятностей со стороны сестры. Лиза, завидев меня, всегда находила способ сделать мой день сложнее. То её служанки случайно проливали воду в тех местах, где я должен был заниматься, то сама Лиза появлялась в учебной комнате и, делая вид, что что-то проверяет, отпускала едкие замечания.

– Эрвин, ты должен стараться лучше, – говорила она с притворной улыбкой, складывая руки на груди. – Иначе отец решит, что зря тратит время на твоё обучение.

Я молчал и просто выполнял упражнения, делая вид, что не слышу её слов. Ну не вступать же мне в перепалку с этой малолеткой. Временами Лиза заходила к моей матери, пренебрежительно осматривая комнату и произнося насмешки на её счёт. Но при этом, как я замечал, она никогда не позволяла себе переходить черту. Её взгляды были наполнены ненавистью, но какие-то внутренние страхи останавливали её от серьёзных действий. Видимо, своим женским чутьём она понимала, что герцог всё ещё питает определённые нежные чувства к леди Адель, и опасалась делать ей гадости.

Однажды после очередной издевки сестры я поделился своими сомнениями с Аланом. Тот выслушал и ответил, что нужно просто терпеть, укрепляя не только тело, но и душу.

– Она думает, что сильна, но сильнее тот, кто сдерживает себя. Терпение – это то, что тебе сейчас нужно, Эрвин. А пока Лиза занимается мелкими пакостями, ты станешь сильнее и умнее, и время всё расставит на свои места.

Я кивнул, соглашаясь. Слова Алана полностью совпадали с моей точкой зрения. И, следуя совету своего наставника, я продолжал тренировки, становясь крепче с каждым днём, понимая, что в этой игре мне предстоит научиться быть не только выносливым, но и мудрым.

Спустя три недели, как и обещал герцог, в имение прибыл учитель из столицы. Высокий и худощавый, в строгом тёмно-синем одеянии, он сразу произвёл на меня сильное впечатление. Очень уж он был похож на одного профессора из университета, который я окончил в той своей прошлой жизни. Его лицо с тонкими, немного резкими чертами выражало строгость и внушало уважение. Казалось, взгляд его пронзал насквозь, оценивая каждого и взвешивая на невидимых весах. Он представился как магистр Теодор.

– Господин Эрвин, – сдержанно поклонился магистр, – мне сказали, что у нас с вами впереди много работы. Герцог пожелал, чтобы вы стали достойным своего рода, и это требует усердия и дисциплины.

С первых же дней Теодор принялся за дело. Обучение началось с изучения грамматики и письма. Я с лёгкостью справлялся с задачами, к удивлению учителю, будто знал все эти правила давно, и понимал тексты на таком уровне, что учитель не раз поражался моему умению осмысливать даже сложные грамматические конструкции. Придирчивый к деталям, Теодор внимательно наблюдал за каждым движением моего пера и ни одна ошибка не ускользала от зоркого взгляда учителя. И всё же мне удавалось удивлять его день ото дня. Ну ещё бы я не щёлкал как орешки задачки для первоклашек. Некоторые проблемы возникли с чистописанием. Тяжеловато было привыкать писать пером и чернилами. Но ничего, быстро освоился и даже стало нравиться.

– Эрвин, – проговорил как-то магистр, оставшись с мальчиком наедине после очередного урока письма, – твои знания, твой подход… У тебя редкая способность видеть суть вещей. Где ты научился так анализировать тексты?

Я на мгновение задумался. Так и подмывало ответить ему, что в одном очень престижном университете России-матушки. Вот бы он удивился. Но всё же решил ответить уклончиво.

– Мне кажется, я просто многое понимаю интуитивно. Я часто представляю себе слова как части чего-то большего, как элементы одной большой картины.

Магистр молча кивнул, разглядывая меня с лёгким недоумением, словно неизвестную доселе диковинку но, казалось, ещё больше зауважал за такие слова.

Каждый день добавлялись новые предметы – история, основы математики. Я, обладая знаниями из своей прошлой жизни, буквально с лёгкостью ежедневно восхищал магистра Теодора. Однако мои успехи явно не радовали Лизу, которая наблюдала за процессом обучения с всевозрастающим раздражением. Она постоянно писала отцу письма, где жаловалась на мою бесполезность и утверждала, что я слишком медленно схватываю материал, что ленив и невнимателен.

Но когда письма возвращались обратно с небрежным комментарием отца, что обучение моё идёт успешно, Лиза становилась всё более раздражённой. Она то и дело устраивала мелкие пакости – оставляла на парте грязные чернила, прятала перья или подкупала слуг, чтобы в учебной комнате пропадали необходимые книги. Я, видя все её старания, не раз задумывался над тем, стоит ли мне самому проучить негодницу или рассказать отцу правду. Но каждый раз, видя взгляд Алана, напоминающий мне о терпении, решал молчать.

Во время одного из уроков магистр Теодор заговорил о древней истории их королевства. Он рассказывал о битвах, в которых участвовали их предки, о союзе с другими государствами, и об удивительных людях, которые своим умом и доблестью завоёвывали уважение не только на полях сражений, но и при дворе.

– Эрвин, – сказал Теодор, отложив книгу в сторону, – мне кажется, у тебя врождённый талант к пониманию истории. Ты слишком быстро схватываешь то, что многие изучают годами.

Я лишь улыбнулся, стараясь скрыть искру радости, которую вызывали во мне такие слова. Похвала, она, знаете ли, и кошке приятна.

– История интересна, магистр, – ответил я сдержанно. – Это не просто сухие факты, это… понимание того, что было до нас, понимание сути исторических событий. Это уроки, которые мы должны усвоить.

Теодор приподнял бровь и улыбнулся. Не каждый день услышишь такие слова от маленького мальчика.

– Возможно, – сказал он, – когда-нибудь ты сможешь стать мудрым правителем, если захочешь. Многое зависит от тебя.

Я лишь кивнул, неожиданно чувствуя внутреннее тепло от того, что меня поощряют, что мой труд и способности замечены. Я знал, что в этом имении мне предстоит многое вынести, и сестра станет для меня проверкой на выдержку и терпение. Но поддержка Алана и признание моих успехов со стороны магистра придавали мне сил.

Тем временем Лиза, казалось, не желала прекращать свои пакости. Она продолжала настаивать на том, что отец должен отправить меня в глухую деревню, где, по её мнению, мне самое место и, не дождавшись ответа, всё более остервенело нападала словесно. Особенно её бесило то, что я никак не реагировал на её выпады и пакости.

– Ты – никто, Эрвин, – как-то сказала она, глядя на меня с презрением. – Даже отец видит в тебе не более, чем временную игрушку. Запомни это.

Я лишь спокойно встретил её взгляд и прошёл мимо, думая о том, что многое ещё предстоит преодолеть, но, зная, что ни одно её слово не сможет подорвать мою решимость.

Спустя несколько месяцев я смог убедить Алана разрешить иногда ездить в городок Лидорн, который находился на берегу спокойной реки Далмир. Город оказался гораздо живописнее, чем я ожидал. Узкие улочки с мощёнными камнем дорогами, мосты через мелкие каналы, а где-то вдали виднелись высокие дымовые трубы мастерских. Жизнь здесь текла размеренно, но чувствовалось, что это место – сердце местной ремесленной культуры.

Каждый раз, как только карета подъезжала к городу, я с удовольствием погружался в изучение местных мастерских. Особенно я любил навещать часовую лавку, где старик-мастер часами рассказывал мне о механизмах. Стены лавки были уставлены полками с десятками часов – больших и малых, с кукушками и маятниками, старинных и новеньких. Меня буквально очаровывали зубчатые колёсики, изящные пружины, стрелки, двигающиеся с точностью, отмеряющей время в этом мире, таком похожем и в то же время таком ином.

– Посмотрите сюда, юный господин, – говорил мастер, показывая мне внутренности огромных часов с удивительно сложным механизмом, – здесь каждая деталь, каждый винт имеют своё место. Здесь каждый зубчик имеет точно такую форму и размер, чтобы обеспечить точную работу всего механизма. И если хоть в одном элементе будет даже совсем крошечное, не видимое глазу расхождение, то либо часы не смогут показывать точное время, либо вообще перестанут работать. Поэтому всегда нужно уделять внимание каждой детали. Ведь даже от самой крошечной мелочи многое что зависит. И это верно не только в часовом деле, но и во всех делах, за которые вам предстоит браться.

Больше всего меня, конечно же, поражали паровые машины, которые были здесь повсеместно распространены. И я говорю не только про городок Лидорн, а вообще про этот мир. Здесь всё приводилось в движение силой пара. И если в моём прошлом мире век пара был не так уж и долог и сменился бензиновой гарью, то здесь паровые машины были в ходу уже пару сотен лет. А всё было очень просто. Нефть здесь хоть и была, но в крайне малом количестве, и залегала она на очень большой глубине. Это я смог выяснить, задавая наводящие вопросы. Бензин здесь был, но его продавали как средство для обезжиривания и как пятновыводитель. И никому и в голову не придёт использовать его как-то иначе. Уж очень дорогое удовольствие получится. А вот угля здесь было очень и очень много, и его активно использовали.

В кузнечной мастерской, куда мы заглянули, как раз и работала одна из таких мощных паровых машин, приводя в движение огромные молоты, бьющие по раскалённым металлическим болванкам. Здесь шум стоял такой, что в первый момент я закрыл уши, но вскоре привык. Меня по-настоящему увлекла сама атмосфера кузницы. Стук металла, жар от плавильной печи, запах угля – всё это переплеталось, создавая необычную мелодию, пробуждающую во мне жажду к открытиям.

Однажды, гуляя с Аланом по Лидорну, мы набрели на небольшую, но уютную книжную лавку. Я остановился, заметив у входа старинную карту, развёрнутую на стене. Подойдя ближе, я с замиранием сердца увидел очертания огромного материка. Империя Арканта, окружённая соседними государствами, занимала центральное место на карте, но моё внимание привлекли и другие регионы: необъятные леса на юге, заснеженные земли на севере и загадочные неприступные горы, где, как гласили местные легенды, жили странные существа. Сама карта была настоящим произведением искусства с красочными изображениями диковинных зверей, ветров и всей прочей атрибутики, присущей старинным картам. Она была, конечно же, достаточно современной и очень подробной, но стилизованной под старину. В этом мире были четыре материка. Наш, где располагалась империя Арканта, простирался почти от экватора на север до полярных широт, ещё один примерно такой же по площади в южном полушарии, и два поменьше. Один в северном и один в южном полушарии. На полюсах были покрытые вечным льдом моря. Также было множество островов и несколько довольно крупных островных архипелагов.

В восхищении я протянул руку, чтобы рассмотреть карту поближе. И в этот момент ощутил странное чувство – насколько этот мир отличался от того, что я когда-то знал. Всё вокруг казалось таким же, но в то же время чужим. Земля в моём прошлом имела одну луну, но здесь… Я иногда выходил по ночам на балкон и с удивлением видел на небе две луны. Одна – белая, словно покрытая снежным саваном, другая – багровая, испещрённая тёмными пятнами. Они следовали по небосводу друг за другом, совершая свой вояж между совершенно незнакомыми мне созвездиями. Да, наверное, я только сейчас окончательно осознал, что это совершенно другой мир. И мне предстояло изучить его и раскрыть все его тайны. И от осознания этого просто дух захватывало.

В один из дней, направляясь на прогулку, я заметил нечто странное – до меня доносились звуки музыки, которые хоть и прерывались, звучали с искренностью, напоминающей мне мои юношеские годы. Любопытство взяло верх, и я пошёл на звук и с облегчением узнал инструмент: утончённый облик и ровные чёрно-белые клавиши – это было не что иное, как рояль, только здесь он назывался иначе и выглядел чуть массивнее. Музыка прерывалась, потом возобновлялась, и то и дело Лиза сбивалась, сбрасывая руки с клавиш и расстроенно вздыхая.

«Ну и что у нас здесь…» – я тихонько хохотнул, глядя в щёлочку. Вдруг меня осенило: у меня здесь – как у настоящего «попаданца» – появился свой собственный рояль. Да, не в кустах, но что-то схожее! Не сдержав усмешку, я оставил Лизу и ушёл, решив, что однажды и сам попробую этот инструмент.

Несколько дней спустя я направился в музыкальный салон. Присев к инструменту, осторожно поднёс руки к клавишам, словно приветствуя давнего друга. И заиграл. Это был Шопен – нежная мелодия, изящная и сложная, будто сотканная из ностальгии и величественной тишины. Сначала я был немного неуверен, но вскоре, погрузившись в музыку, забыл обо всём вокруг. На миг я снова ощутил себя тем юношей, который с отличием закончил музыкальную школу.

Да, был в моей биографии и такой эпизод. Я рано остался без родителей и старался пореже показываться на глаза семье тётки, которая взяла меня на воспитание. Было время, когда я просто шлялся по дворам или с пацанами сидел в подъездах, когда на улице было холодно. Там, в этих самых подъездах, я научился вполне неплохо играть на гитаре и однажды моё бренчание услышал наш учитель музыки, которого у нас в школе все уважали. Уж не знаю, что ему удалось там расслышать, но он буквально за шкирку притащил меня в музыкальную школу. К сожалению, места остались только по классу фортепиано, и меня, не слушая мои горестные вздохи, туда и записали. И неожиданно мне это понравилось. Оказалось, что и слух у меня есть, и способности.

Погружённый в воспоминания, навеянные музыкой, я не заметил, как в дверях появилась Лиза. Она стояла, потрясённая, вслушиваясь в мелодию. Едва последние ноты растворились в воздухе, как я услышал позади её тихий шёпот:

– Что это было?

Я вздрогнул от неожиданности и обернулся. Она стояла поражённая и её и без того большие глаза стали совсем анимешными. Было видно, что она потрясена не только самой музыкой, но и тем, что эту прекрасную музыку играл тот, кого она ненавидела и презирала всей своей душой. На мгновение задумавшись, я ответил:

– Это… я сочинил. Когда прогуливался в парке.

– Но это… Это просто чудесно, – Лиза от восхищения не сразу подобрала слова. – Этого просто не может быть, но я сама, своими глазами это вижу и слышу своими ушами. Это просто чудо!

Лиза подошла ближе, её взгляд смягчился. Она не стала ни дразниться, ни спрашивать больше. С тех пор отношение Лизы ко мне начало постепенно меняться. Она словно увидела нечто новое, и со временем мы начали собираться в музыкальном салоне всё чаще.

Наши совместные встречи у инструмента стали маленькими праздниками. Лиза, пусть и сдержанно, но всё же проявляла ко мне тёплое отношение. Однажды она предложила сыграть в четыре руки. Мы уселись рядом, и я с удовольствием отметил, как смешно её рука путалась с моей на клавишах, и как иногда, смеясь, мы сбивались, создавая мелодию, похожую на дружеский диалог.

Так, через музыку, между нами возникло едва заметное понимание, тёплое, неявное, но крепнущее с каждым днём. И Лиза, казалось, наконец-то увидела во мне не просто чужака, а того, с кем можно было провести время, делая то, что оба любили.

Прошёл почти год с тех пор, как я начал обучение и погружение в новые жизненные реалии. За это время я успел не только освоить необходимые для своего возраста предметы, но и изучить больше, чем требовалось. Учитель, прибывший из столицы, был поражён моими способностями и вскоре пришёл в настоящий восторг от любознательности, рассудительности своего ученика и стремления узнать как можно больше.

Лиза же, несмотря на перемены в нашем общении, постепенно перестала отправлять отцу письма с жалобами на меня, однако и не писала ничего хорошего о моих успехах, и это настораживало герцога. Его мысли о сыне оставались неопределёнными. Он не знал, как тот справляется с учёбой, но опасался, что в письмах Лизы всё-таки была доля правды. Ему становилось всё тревожнее, и, отложив все дела, он решил навестить Эрвина, чтобы лично убедиться в его успехах.

Я узнал о его предстоящем визите от Алана, который, похлопав меня по плечу, прошептал:

– Готовься, парень. Завтра сам герцог приедет. Хочет проверить, как ты справляешься с учёбой. Ну и с Лизой заодно поговорить.

Я напрягся, не зная, что думает обо мне герцог, и не был уверен, что отец поверит моему учителю. Год занятий прошёл плодотворно, но я прекрасно понимал, что сестра не упустила возможности создать обо мне туман сомнений в глазах отца.

– Понял, спасибо, Алан, – коротко ответил я, слегка кивая.

На следующий день герцог прибыл, о чём возвестили звуки копыт лошадей и шум кортежа. Отец въехал на территорию имения с усталым и сосредоточенным лицом. Как только он сошёл с лошади, к нему подбежала Лиза и, стараясь скрыть своё волнение, сказала:

– Отец, добро пожаловать. Как я рада, что ты приехал. Я так волновалась за Эрвина, за нас обоих.

Герцог едва заметно кивнул, окинув дочь взглядом. Он лишь сказал:

– Дай мне немного времени, Лиза. Я хочу поговорить с учителем. Он должен рассказать мне, как идут дела у твоего брата.

Приказав Лизе подождать, он отправился в учебную комнату, где мы с Лизой по очереди изучали свои предметы. Несмотря на вроде бы нормализовавшиеся взаимоотношения, она предпочла учиться отдельно от меня. Учителя, впрочем, у нас с ней были одни и те же.

Учитель, пожилой мужчина с седыми волосами и добрыми глазами, встретил герцога с лёгким поклоном.

– Ваше сиятельство, – сказал он, приглашая герцога присесть.

Герцог сразу перешёл к делу:

– Скажите честно, как обстоят дела с обучением моего сына? Я получил от Лизы… неоднозначные сведения. Она прекратила писать о его неудачах, но и не сообщала ничего хорошего. Я надеюсь, что вы скажете мне правду.

Учитель, слегка удивлённый тоном герцога, ответил уверенно:

– Ваше сиятельство, боюсь, у вас неверные сведения. Эрвин – один из самых усердных и талантливых учеников, с которыми я когда-либо работал. Он не только освоил полный курс начальной школы, но и значительно продвинулся в ряде предметов. Он в совершенстве владеет грамматикой, отлично пишет и разбирается в истории на уровне, достойном старшего ученика.

– Так он действительно… – герцог слегка наклонил голову, едва сдерживая эмоции, – настолько хорош?

Учитель закивал, радуясь, что может сказать правду.

– Да, это так. Он необычайно сообразителен и усидчив. У него дар к обучению, и я бы сказал, что он – тот ученик, о котором любой преподаватель может только мечтать. Ваш сын умен и дисциплинирован, и это несмотря на его столь юный возраст.

Герцог сидел в своём кабинете с выражением глубокой задумчивости на лице. Он не мог избавиться от неприятного осадка, который оставил разговор с учителем. Нет, от Эрвина учителя были в полном восторге, чего не скажешь о Лизе. Училась она с явной неохотой, да ещё и плела интриги против своего брата. Выйдя из кабинета, он столкнулся с дочерью, которая уже выглядела обеспокоенной, словно предчувствовала предстоящий разговор. Он отозвал её в сторону, и когда они оказались наедине, герцог тихо, но твёрдо начал:

– Лиза, я поговорил с учителем Эрвина. Я знаю, что ты писала мне о его «недостатках» и неспособности к обучению, при этом умалчивая о своём истинном отношении к учёбе. Но выяснилось, что он замечательный ученик и превосходит все мои ожидания. Расскажи мне, почему ты вводила меня в заблуждение?

Лиза нервно переминалась с ноги на ногу. Внутри неё бушевал настоящий ураган противоречивых эмоций. С одной стороны, Эрвин ей действительно начинал нравиться – его увлечённость и усердие, его тонкое чувство музыки и даже его простая доброта к ней не могли не тронуть её. Но предрассудки о его происхождении, о том, что он всё же бастард, а также мучительная ревность заставляли её с недоверием относиться к его присутствию в семье.

– Отец… – начала она, тщетно пытаясь подобрать слова, которые могли бы объяснить её поведение. – Я… думала, что он не сможет так просто вписаться в нашу жизнь. И, признаться, не знала, как принять его. Я боялась, что…

Герцог, уставший от уклончивых оправданий, покачал головой.

– Лиза, я не жду от тебя оправданий. Я хочу, чтобы ты поняла одно: Эрвин – мой сын, как и ты моя дочь. Ты не обязана любить его, но ты обязана быть справедливой. Ревность, предубеждения – всё это пустое. Я верил тебе, когда ты писала мне, и теперь я вижу, как я ошибался.

Лиза сглотнула, чувствуя себя униженной. Герцог отвернулся от неё, его голос стал холодным:

– Ты вернёшься в столицу, таково будет моё слово. Возможно, это даст тебе время осмыслить свои поступки и найти то, что на самом деле тебе важно. Надеюсь, ты задумаешься о своих действиях.

Лиза молча кивнула и ушла, не осмеливаясь больше возражать. Её сердце сжалось от досады, но было уже поздно что-то менять. Её отец был непреклонен.

Когда Лиза вышла, герцог, сидя в одиночестве, долго размышлял о своих детях, пока наконец не принял решение поговорить с Эрвином. Он призвал Алана и велел тому привести мальчика в кабинет.

Я вошёл осторожно, не зная, чего ожидать. Однако герцог улыбнулся мне и кивком головы указал на кресло напротив себя.

– Присаживайся, Эрвин. Я хочу поговорить с тобой.

Я сел, слегка взволнованный, и герцог, склонившись вперёд, начал:

– Учитель рассказал мне о твоих успехах. Он в восторге от того, как ты усердно учишься. Я очень горжусь тобой.

Я улыбнулся и, смущённый, взглянул вниз. Было приятно, что герцог заметил мои старания, и я тихо сказал:

– Спасибо, отец. Я просто стараюсь делать всё, что в моих силах.

Герцог слегка приподнял брови и продолжил:

– Я хочу, чтобы ты знал, что твоя усердная работа не остаётся незамеченной. Ты талантливый юноша, и я хотел бы дать тебе возможность развивать свои способности дальше. Я решил со временем отправить тебя в Императорский кадетский корпус, где ты сможешь получить достойное образование и стать лучшим в том, чем захочешь заниматься.

Я выпрямился и удивлённо посмотрел на отца. Кадетский корпус – место, о котором можно только мечтать, место, где обучают будущих лидеров. Своего рода социальный лифт. Это было одновременно вдохновляюще и пугающе.

– Отец, я… не уверен, что заслуживаю такой чести, – начал я, слегка запинаясь от волнения. – Я всего лишь…

– Ты мой сын, Эрвин, и это самое главное, – ответил герцог, слегка улыбаясь. – Ты доказал мне, что обладаешь умом и смелостью. Я уверен, что ты справишься. В кадетском корпусе ты откроешь для себя новые горизонты.

Я кивнул, чувствуя, как радость переполняет меня.

– Спасибо, отец. Я постараюсь не разочаровать вас, – произнёс я, чувствуя, как тепло разливается по сердцу.

– Главное всегда помни, что ты – мой сын, Эрвин, – герцог тепло улыбнулся.

– Отец, могу я попросить вас об одном одолжении? – осмелился я.

– Хм! – герцог удивлённо посмотрел на меня. – Излагай и, если это возможно, я сделаю всё, что в моих силах.

– Я прошу не отсылать Лизу из имения.

– Вот как? – герцог чуть склонил голову набок и слегка прищурился. – А ты знаешь, что она писала мне о тебе в письмах?

– Я полагаю, что хорошего в них было очень мало, – я смотрел прямо в глаза герцогу. – Но если вы, отец, отправите её в столицу, то у нас так и не будет возможности стать настоящими друзьями и она так и будет плохо относиться ко мне. А здесь у нас уже появились общие увлечения, мы начали вполне нормально общаться.

– М-да… – герцог едва заметно покачал головой. – Я и не заметил, как ты, Эрвин, вырос. В тебе появилась настоящая мудрость. Хорошо! Я выполню твою просьбу и оставлю Лизу здесь. Можешь идти, Эрвин.

Уже выходя из кабинета я услышал произнесённую герцогом чуть слышно фразу: «Моя кровь!»

Глава 3

Герцог всё-таки исполнил мою просьбу и оставил Лизу в имении. Не знаю, что мной руководило в тот момент – возможно, простое желание избежать конфронтации, а может, нечто большее. Как бы то ни было, я понимал: если Лиза останется моим недоброжелателем, спокойной жизни мне не видать. А мне этого очень не хотелось бы. Отношения так или иначе нужно налаживать. В конце концов, она начала проявлять интерес к музыке, и я решил, что это может стать мостом между нами. Раз уж я музыкой владею неплохо, поклон моим учителям, которые заставляли разучивать произведения классиков, и матушке-природе, наделившей меня хорошим музыкальным слухом, почему бы не использовать это в своих целях?

С тех пор я всё чаще стал заходить в музыкальную комнату, ту самую, где однажды услышал её первые неловкие попытки сыграть на рояле. Там, среди звуков инструментов, наши отношения начали постепенно меняться. Мы разучивали новые мелодии, порой довольно сложные, и это всё больше сближало нас. Кстати, Лиза взялась обучить меня местной нотной грамоте. Здесь ноты записывались несколько иначе, чем в моём прошлом мире, но всё же вполне узнаваемо. Наверное, во Вселенной есть два универсальных языка, понятных любому её обитателю из любого уголка. Это язык математики и язык музыки.

Как-то, сидя за роялем, я задумался, а почему бы не воспользоваться тем, что мне уже знакомо? Музыка, которую я знал из прошлого мира, была здесь совершенно неизвестна, и уж точно никто не стал бы меня уличать в плагиате. И вот в конце концов я наплевал на какие-либо угрызения совести и стал выдавать чужие композиции за свои. В этом мире, как я себе напоминал, с меня никто не спросит про авторское право. А мне жить как-то надо. Нет, можно, конечно, жить тихо-мирно, довольствуясь своим положением хоть и бастарда, но тем не менее сына герцога. Но мне хотелось большего. И раз уж я не помню устройство автомата Калашникова и не смогу на коленке собрать здесь «ядрён-батон», то почему бы не использовать для своих целей музыку. Тем более что я прекрасно помнил все мелодии, которые когда-либо слышал. Видимо, моё попадание в этот мир сыграло свою роль и память стала близка к идеальной.

Впрочем, музыку и своё умение играть как на рояле, так и на гитаре в своих, так сказать, личных интересах использовать уже приходилось. Очень уж это впечатляло девушек в моей прошлой жизни. Да и на жизнь на первых порах я зарабатывал себе именно музыкой, играя классику на рояле в одном из достаточно фешенебельных ресторанов. Повезло попасть туда работать.

Иногда, когда я исполнял что-то сложное – допустим, Шопена или Бетховена – Лиза смотрела на меня с таким восхищением, что совесть, если не грызла меня, то слегка покусывала. Она думала, что всё это – моё творение, а я ловко утаивал правду. И хотя я иногда пытался убедить себя, что делаю это ради блага наших отношений, внутри всё-таки было немного неловко.

– Эрвин, это просто потрясающе! – однажды сказала Лиза, когда я закончил играть ещё одну «свою» композицию. – Как ты смог сочинить такую глубокую мелодию?

Я на мгновение замер, но, улыбнувшись, постарался скрыть внутреннюю неловкость.

– Ну, знаешь, иногда просто вдохновение находит меня в самых неожиданных местах, – сказал я, пытаясь звучать загадочно.

– Ты, наверное, часами сидишь за роялем, сочиняя? – её глаза блестели от восторга.

– Да, можно и так сказать, – пожал плечами я, чувствуя, как совесть вновь напомнила о себе. Но быстро подавив это чувство, я предложил: – А давай попробуем сыграть это в четыре руки?

– В четыре руки? – Лиза слегка нахмурилась, словно не была уверена, что это под силу. – Думаешь, у нас получится?

– Конечно, получится. Мы же уже играли так с тобой, правда мелодии попроще, так что с этим точно справимся, если постараемся, – с уверенностью ответил я.

Мы уселись рядом, и наши руки начали плавно скользить по клавишам. Поначалу Лиза немного путалась, но потом музыка захватила нас, и её пальцы стали двигаться всё увереннее. Я чувствовал, как ритм начинает нас объединять, словно все преграды и предрассудки, что нас разделяли, постепенно исчезали. После очередной совместной репетиции я впервые за долгое время ощутил, что мы с Лизой стали ближе.

– Эрвин, – как-то раз сказала она, когда мы отдохнули после исполнения, – у меня появилась идея. Почему бы нам не устроить концерт? Только представь: мы могли бы сыграть для всех в имении. Это было бы великолепно!

Я удивлённо поднял брови.

– Концерт? Ты серьёзно? – Почему-то подобная мысль не приходила мне в голову.

– Да! – Лиза посмотрела на меня с такой искренней увлечённостью, что я не мог её разочаровать. – Мы уже столько всего выучили, и я думаю, что это будет замечательная идея. Кроме того, я уверена, что все будут поражены твоими мелодиями.

«Моими мелодиями» – снова это слово пронзило меня, но я лишь кивнул, не решаясь говорить правду.

– Хорошо, – сказал я с улыбкой, стараясь подавить внутреннее смущение. – Сделаем концерт. Я уверен, что всем понравится.

С этого дня мы начали готовиться к нашему маленькому концерту. Время шло, и мы разучивали всё новые и новые произведения, смешивая как «мои» композиции, так и те, что мы создавали вместе. Общение с Лизой стало более непринуждённым, и теперь, вместо постоянных конфликтов и напряжённости, которая за последний год хоть и почти сошла на нет, но всё же порой чувствовалась, мы обсуждали музыку и даже делились мыслями о том, что ещё можно сыграть.

Однажды, во время очередной репетиции, Лиза, немного огорчённо взглянув на меня, заметила:

– Эрвин, знаешь, твоя музыка замечательная, но… было бы ещё лучше, если бы ты мог писать песни. Представляешь, как бы это было здорово? Мы могли бы не только играть на рояле, но и петь!

Я замер на мгновение, а потом тяжело вздохнул.

– Песни, говоришь? – задумчиво протянул я, чувствуя, как это предложение добавляет мне ещё одну задачу.

– Да, – серьёзно кивнула она. – В музыке всегда не хватает слов, которые могли бы выразить чувства. Представь, если бы мы могли добавить текст к твоим произведениям… Это было бы невероятно!

Я на мгновение заколебался, а потом с неохотной решимостью сказал:

– Хорошо, я попробую. Может быть, что-нибудь и получится.

В голове у меня мелькнула мысль, что теперь придётся «позаимствовать» не только музыку, но и тексты песен из прошлого мира. В конце концов, если уж идти по пути плагиата, то до конца. Тем более что в этом мире никто и не подумает меня уличить в воровстве. Но, как всегда, где-то в глубине сознания совесть начала тихонько покусывать меня, особенно в те моменты, когда Лиза смотрела на меня с восхищением.

Мы продолжали наши репетиции, и однажды я наконец подготовил для Лизы песню. Я вспомнил прекрасный романс «Белой акации гроздья душистые», который идеально подходил для неё под аккомпанемент рояля. Правда пришлось кое-что в нём поменять. Вместо соловья в этом варианте будет весновей. Это местный соловей. Ну а акацию заменит каралия, которая очень похоже цветёт и которой у нас в имении засажены некоторые аллеи в парке. На репетиции я предложил Лизе попробовать спеть её.

– Вот, – сказал я, показывая ей лист с записанным текстом, – попробуй спеть эти слова. Это… ну, так сказать, вдохновлённое прогулками в парке.

Лиза взяла лист, внимательно прочитала текст, а потом улыбнулась:

– Это просто невероятно! Эрвин, ты снова превзошёл себя. Давай попробуем.

Я начал играть мелодию, а Лиза запела. Её голос был мягким, немного робким, но с каждым тактом она становилась увереннее. Когда песня завершилась, Лиза посмотрела на меня с таким воодушевлением, что моё чувство вины и угрызения совести исчезли.

– Это… это просто невероятно, – с улыбкой сказала она. – Я никогда не думала, что ты сможешь написать такое! Ты же ещё совсем маленький, но так по-взрослому смог написать! Ты настоящий талант, Эрвин!

Я усмехнулся, стараясь не показать внутреннюю борьбу.

– Ну, иногда просто появляется вдохновение, – сказал я, повторяя свою старую фразу.

С этого момента наши репетиции стали не просто музыкой – они превратились в нечто большее. Мы не только играли и пели, но и обсуждали, как можно улучшить выступление, добавить новые детали. Каждый день мы находили всё больше общего, и мне казалось, что с каждой нотой, с каждым тактом мы становились ближе.

Музыка занимала большую часть моего времени, но ведь как говорится, не музыкой единой жив человек. Однажды, прогуливаясь по территории имения, я увидел, как местные мальчишки возвращались с удочками наперевес и вполне приличным уловом. Они были взволнованы, громко обсуждали рыбалку, и по их лицам было видно, что утро у них явно удалось.

– Откуда они? – спросил я Алана, который, как всегда, был неподалёку.

– Ходили на реку, – ответил Алан, кивая в сторону дороги. – Река в нескольких километрах отсюда, мальчишки частенько туда бегают. В имении есть пруд, конечно, но им строго запрещено ловить рыбу там. Это, как ты понимаешь, хозяйский пруд.

Хозяйский пруд. Я задумался. А ведь я, собственно, сын хозяина, разве нет? Если уж кто-то и может позволить себе развлечься рыбалкой на этом пруду, то почему бы не я?

– Алан, – обратился я к нему с улыбкой, – а как думаешь, где бы мне раздобыть удочку?

Алан усмехнулся, явно понимая мою задумку.

– Так уж и быть, молодой господин, – сказал он, хитро прищурившись, – подожди здесь.

Через несколько минут он вернулся с вполне приличными снастями. Я даже не ожидал, что у него так быстро всё будет готово.

– Вот, держи. Это тебе для твоего нового увлечения, – сказал он, передавая мне удочку.

– Отлично! Спасибо, Алан! – ответил я, чувствуя, что предвкушение захватывает меня. В своей прошлой жизни я любил иногда посидеть с удочкой на бережке, помедитировать, глядя на качающийся на водной глади поплавок.

Вооружившись удочкой, я отправился на берег пруда. Пока я копал червей для наживки, вдруг услышал знакомый голос за спиной.

– Ты что, серьёзно собрался ловить рыбу? – прозвучал удивлённый голос Лизы.

Я обернулся и увидел её, стоящую с недоверчивой улыбкой. Похоже, это новое для меня занятие заинтересовало и её.

– Да, а что? Хочу попробовать что-то новое. Почему бы не начать с рыбалки? – ответил я с лёгкой усмешкой, продолжая копать червей.

– Тогда я иду с тобой! – объявила она, скрестив руки на груди.

Я удивлённо посмотрел на неё.

– Ты? Рыбалка? Серьёзно? – не удержался я от улыбки. Лиза была далека от любых грубых или уличных развлечений.

– А почему бы и нет? Я тоже хочу попробовать, – ответила она с вызовом.

– Ладно, – пожал я плечами, решив не спорить. – Но ты сама напросилась.

Мы добрались до пруда, и я, с лёгким волнением, насадил червяка на крючок.

– Фу, это отвратительно, – заметила Лиза, морщась от вида извивающегося червяка.

– Ну, рыбалка – это не всегда элегантное занятие, – усмехнулся я, готовясь закинуть удочку.

Размахнувшись, я забросил крючок в воду и почти сразу почувствовал, как леска напряглась.

– Лиза, смотри! – воскликнул я, вытаскивая улов. – Уже есть что-то!

Когда я вытащил рыбу – она оказалась вполне приличного размера – Лиза, неожиданно для меня, взвизгнула от восторга.

– Это просто невероятно! Ты поймал её с первого раза! – Она выглядела искренне поражённой.

– Да это просто везение, – признался я, сам удивляясь, что всё так легко получилось. – Но теперь твоя очередь. Хочешь попробовать?

Она замялась на мгновение, но любопытство взяло верх.

– Дай сюда, – сказала она, забирая у меня удочку.

Я нехотя передал ей снасти, наблюдая, как она неуклюже насаживает червя на крючок, морщась при этом от отвращения. Но как только она забросила удочку, на её лице появилось решительное выражение. Леска натянулась, и рыба попалась почти сразу.

– Ой, у меня получилось! – закричала она, но тут же произошло нечто, чего я никак не ожидал.

Когда рыба, болтаясь на крючке, полетела по воздуху в её сторону, Лиза внезапно испугалась, выронила удочку и с визгом побежала прочь от воды.

Я и Алан не могли сдержать смеха. Мы стояли и хохотали, глядя, как Лиза с испуганным лицом отбегает от пруда.

– Это просто шедевр! – сказал Алан, вытирая слёзы от смеха. – Лиза, ты поймала рыбу и испугалась её как огня!

– Ничего смешного, – обиженно заявила Лиза, подходя обратно к пруду. – Просто… я не ожидала, что она окажется такой… такой страшной!

Я всё ещё улыбался, протягивая ей удочку.

– Ну что, будешь пытаться снова? – спросил я.

Лиза на мгновение нахмурилась, но затем, очевидно, её гордость взяла верх, и она с вызовом заявила:

– Конечно, буду! Покажу вам, как это делается.

После этого момента наши «рыбные» приключения пошли куда лучше. Лиза уже не боялась рыбы, а наоборот, с радостью принимала участие в рыбалке. Мы по очереди забрасывали удочку, радуясь каждому новому улову. Удивительно, как такое простое занятие могло доставить столько удовольствия.

В какой-то момент Алан выловил особенно крупную рыбу, и, глядя на него, я спросил:

– Алан, ты что, решил выиграть у нас в соревновании?

– Ха! Конечно! Я ведь тот, кто вам всем здесь показывает мастер-класс, – усмехнулся он, держа в руках свою добычу. – Да и рыба, кажется, уважает только меня.

Лиза захохотала и сказала:

– Сдаюсь, ты, Алан, определённо лучший рыбак. Я так и знала!

После долгого и весёлого времени, проведённого на пруду, мы решили вернуться в имение. Наш улов был впечатляющим – корзина, которую Алан нёс за нами, была полна рыбы. Каждый раз, когда мы встречали кого-то по дороге, он с гордостью показывал корзину и, улыбаясь, говорил:

– Вот, это мы сегодня наловили!

Причём говорил так, словно это он в одиночку поймал всю рыбу. Но никто из нас не стал его поправлять – он заслужил этот момент славы.

Когда мы вернулись в имение, Лиза, сияя от счастья, сказала:

– Это было удивительно, Эрвин! Кто бы мог подумать, что рыбалка – такое весёлое занятие?

– Да, иногда простые вещи могут приносить настоящее удовольствие, – согласился я. – Особенно когда делаешь это в хорошей компании.

Она улыбнулась мне, и я почувствовал, что этот день сблизил нас ещё больше. Мы совсем перестали ссориться, и теперь, кажется, нашли ещё одну общую страсть, пусть даже и не такую элегантную, как музыка.

Однажды, когда утро было особенно ясным и солнечным, Лиза пришла ко мне с предложением, которого я совершенно не ожидал.

– Эрвин, – начала она, с энтузиазмом в голосе, – давай покатаемся верхом на лошадях! Погода просто чудесная, и было бы здорово провести день на свежем воздухе.

Я мгновенно напрягся. Воспоминания о том, как я сам пострадал при падении с лошади, были слишком свежи в памяти. К тому же Лиза принимала непосредственное участие в том инциденте. Но она заметила моё колебание и тут же попыталась сгладить ситуацию.

– Пожалуйста, Эрвин, – продолжала она, с виноватым выражением на лице. – Я знаю, что поступила ужасно в прошлом. И я хочу искренне извиниться. Я была глупа, но теперь всё изменилось. Поверь мне.

Она смотрела на меня с такой искренностью, что я не смог устоять. Может, это была её новая сторона, та, что проявилась за последнее время – та Лиза, с которой я вместе музицировал и ходил на рыбалку.

– Ладно, – вздохнул я, пытаясь скрыть тревогу. – Но Алан точно меня не отпустит.

– Тогда просто улизни, – шепнула Лиза с хитрой улыбкой. – Не думаю, что кто-то заметит.

Это звучало как что-то невероятно рискованное, и в глубине души я знал, что это может закончиться плохо, но любопытство взяло верх.

Мы договорились встретиться у конюшни через полчаса. Я тихо пробрался туда, стараясь не попадаться на глаза Алану, который в это время, к счастью, был занят у дальнего края имения. Лиза уже ждала меня, с улыбкой держа поводья своей лошади.

– Ну, готов? – весело спросила она, кивая в сторону моей лошади.

Я кивнул, хотя в душе ещё оставались сомнения. Когда я сел на лошадь, сердце начало биться быстрее. Мы выехали из конюшни, направляясь в сторону леса, что простирался за имением. Лиза радостно тронула свою лошадь галопом, и я последовал за ней.

Наша прогулка шла своим чередом, когда произошло нечто неожиданное. Лиза, слишком увлечённая скоростью, не заметила корень, выпирающий из земли. Её лошадь резко взбрыкнула, и в следующее мгновение Лиза полетела на землю. Я видел это как в замедленной съёмке: её тело пронеслось в воздухе, и она неудачно упала, ударившись о землю.

– Лиза! – закричал я, тут же спешиваясь с лошади и бросаясь к ней.

Она лежала, морщась от боли, а из глаз текли слёзы.

– Моя нога… – простонала она, хватаясь за лодыжку. – Кажется, я её повредила.

Я огляделся в панике. Мы были далеко от имения, и мне необходимо было как-то доставить её обратно. Я вспомнил, как когда-то видел одного из работников конюшни, заставляющего лошадь лечь на землю, чтобы легко забраться на неё. Это казалось мне единственным выходом.

– Дай мне минуту, – сказал я, обдумывая, как это сделать.

Подойдя к своей лошади, я начал осторожно, но настойчиво тянуть поводья вниз, пытаясь заставить её лечь. Лошадь замялась, но через некоторое время, к моему облегчению, она наконец послушалась. Это заняло гораздо больше времени, чем я надеялся, но у меня получилось.

– Лиза, давай я помогу тебе сесть на лошадь, – сказал я, аккуратно поднимая её.

Она была ещё в шоке от падения, но доверилась мне, и я смог посадить её на спину лошади.

– Как ты это сделал? – спросила она, морщась от боли, но с ноткой удивления в голосе.

– В конюшне видел, как один парень это делал, – ответил я, стараясь говорить спокойно, хотя сам был на пределе.

Мы потихоньку поехали обратно к имению. Лиза молчала, явно страдая от боли, но терпела. Я пытался сохранять хладнокровие, но внутри меня всего трясло от мысли, что могло случиться что-то гораздо хуже.

Когда мы наконец добрались до имения, первыми нас встретили Алан и моя мать. Их лица мгновенно стали напряжёнными.

– Что произошло?! – воскликнула мать, бросаясь к Лизе.

– Мы просто… катались верхом, – начал я оправдываться, чувствуя, что объяснения не помогут.

– Верхом? Без моего разрешения? – перебил Алан, его глаза полыхали негодованием. – Эрвин, ты что, совсем с ума сошёл? Я учу тебя дисциплине, а ты её нарушаешь! Ты знаешь, что могло произойти?

Я опустил взгляд, понимая, что теперь меня не ждёт ничего хорошего.

– Лиза упала с лошади, – тихо сказал я. – Я помог ей вернуться обратно.

– Упала? – мать тревожно посмотрела на Лизу. – Её нужно осмотреть. Немедленно вызовите доктора!

Алан продолжал ворчать, пока я стоял, опустив голову. Но я знал, что заслужил этот выговор. Несмотря на это, я чувствовал облегчение от того, что Лизе удалось благополучно вернуться.

Доктор прибыл вскоре и осмотрел Лизу. Она морщилась от боли, но молчала, стараясь держаться достойно. Доктор, аккуратно прощупывая её лодыжку, сказал:

– Хорошо, что нет перелома. Это всего лишь вывих. Но она должна соблюдать постельный режим ближайшие несколько дней.

Мать с облегчением выдохнула, но тут же обратила взгляд на меня, и этот взгляд был не менее строгим, чем у Алана.

– Эрвин, ты должен быть более осторожным, – сказала она, сдерживая своё раздражение. – Такие выходки могут закончиться очень плохо.

Я кивнул, стараясь больше не усугублять ситуацию.

Лизе наложили тугую повязку, и её поместили в покои для отдыха. Доктор велел ей не вставать и как можно больше отдыхать, чтобы быстрее восстановиться. Теперь она не могла спускаться в музыкальную комнату, и большую часть времени проводила в постели, скучая и пролистывая книги, которые, как она сама говорила, были ужасно неинтересными.

– Знаешь, если бы я могла ходить, – как-то сказала Лиза, когда я пришёл навестить её, – я бы сейчас играла на рояле или, может, мы бы снова сходили на рыбалку. Но вместо этого я читаю эту скучную книгу о дворцовых интригах.

Она подняла книгу, показывая мне обложку, и скорчила недовольную гримасу.

– Прости, что так вышло, – тихо сказал я, чувствуя себя виноватым.

– Да ладно, не ты же сбросил меня с лошади, – усмехнулась она, – это я сама не справилась.

Мы посмеялись, и я почувствовал, что, несмотря на инцидент, наши отношения стали ещё ближе.

Лиза, несмотря на своё упорное желание не показывать скуку, всё-таки стала жаловаться всё чаще. Она не могла ходить, и чтение книг, которые ей нравились раньше, теперь стало для неё тягостным. Видя её уныние, я решил, что пора что-то предпринять.

– Лиза, а что если я изобрету для тебя новую игру? – однажды предложил я, пытаясь приободрить её.

Она подняла брови, удивлённо посмотрев на меня:

– Новую игру? Какую ещё игру?

– Ну, это будет что-то совершенно особенное, – начал я, мысленно перебирая возможные варианты. – Она будет с доской и фигурками. Назовём это… шахматы.

– Шахматы? – Лиза попыталась сесть поудобнее, заинтересованно наклонившись вперёд. – И что это за игра?

– Ты увидишь, – ответил я с улыбкой, уже представляя, как всё это реализовать.

Я уговорил Алана помочь мне.

– Алан, – начал я, когда мы сидели за обедом, – нужно съездить в город. Мне нужен мастер краснодеревщик.

Он посмотрел на меня с лёгкой усмешкой:

– Ты что-то задумал, Эрвин?

– Именно, – подтвердил я с энтузиазмом. – Хочу изобрести игру для Лизы, чтобы развеять её скуку. Нужен хороший мастер, который сможет сделать мне доску и фигурки.

Алан рассмеялся, но кивнул.

– Ладно, поедем завтра. Только вот мастер, которого ты ищешь, не из дешёвых.

В городе я нашёл нужного мастера. Это был краснодеревщик с большим опытом, и когда я рассказал ему о своём замысле, он был заинтригован.

– Значит, ты хочешь доску с клетками и фигурки двух цветов? – переспросил мастер, почесав голову.

– Именно, – подтвердил я, показывая ему наброски. – Вот размеры доски и фигурок. Могу объяснить подробнее, если нужно.

Мастер прищурился, изучая мои чертежи.

– Цена будет приличной, особенно если тебе это нужно быстро, – предупредил он.

– Вопрос не в цене, а в скорости и, главное, в качестве, – сказал я, понимая, что мне нужно уложиться в несколько дней.

– Через четыре дня отправлю с посыльным. Будет готово, – заверил он.

Ожидая шахматы, я проводил с Лизой всё свободное от учёбы и занятий с Аланом время. Она рассказывала мне о столице, о своих друзьях, о семье.

Да, я как-то уже и позабыл, что у герцога была официальная семья. Впрочем, мне – ребёнку – это простительно. И тем не менее у Лизы имелась ещё и сестра Ирида, которая на 8 лет старше её и которая уже была замужем за сыном одного крупного промышленника. Понятно, что любовь там, скорее всего, отсутствовала и это был брак по расчёту. Причём расчёт явно не у жениха и невесты, а скорее, у их папаш. Официальная супруга герцога герцогиня Вилетта дель Вайсберг была женщиной властной. Оно и понятно. Как говорится, положение обязывает. Она мечтала подарить своему мужу сына-наследника, но, видимо, боги рассудили иначе. Родился я, причём у прислуги, хоть и благородной, и герцог признал меня своим сыном. Естественно, герцогиня, мягко говоря, невзлюбила мою мать, а заодно и меня. Поэтому герцог и отослал леди Адель с новорождённым подальше от столицы. Так сказать, чтобы не мозолить глаза супруге. Конечно же, отношение матери к бастарду, то есть ко мне, и к любовнице мужа передалось и младшей дочери. Лиза, как она призналась, возненавидела меня всеми фибрами своей детской души. Не знаю, чем руководствовался герцог, отправляя свою младшую дочь сюда, но это едва не привело к роковым последствиям. Но всё хорошо, что хорошо кончается. Всё же мы смогли с Лизой наладить хорошие отношения.

– Знаешь, жизнь там совсем другая, – рассказывала она, глядя в окно. – Балы, вечеринки, учеба… всё это так далеко от того, что происходит здесь. Мне даже иногда скучно было от того, насколько там всё упорядочено и предсказуемо.

– Предсказуемо? – усмехнулся я. – Вот и займёмся чем-то неожиданным.

Пока шахматы не были готовы, я научил её играть в «крестики-нолики». Мы играли на листах бумаги, смеясь каждый раз, когда кто-то побеждал. Кроме того, я делал для неё бумажные самолётики и прыгающих лягушек, что приводило Лизу в неописуемый восторг. Странно, но искусство оригами в этом мире было неизвестно. Может оттого, что бумага была достаточно дорогой.

– Это просто гениально! – однажды воскликнула она от восторга, когда её лягушка перепрыгнула мой самолётик.

Мы даже вырезали снежинки из бумаги, которые я развешивал по комнате. Это были детские забавы, но они помогали нам не скучать.

– Эрвин, ты действительно мастер на все руки, – как-то сказала Лиза, глядя на очередную снежинку. – Жаль, что у нас нет больше таких вещей в имении.

– Ничего, скоро будут шахматы, – с улыбкой заверил я её.

Наконец, через четыре дня шахматы прибыли. Вместе с Лизой мы распаковали их и начали «придумывать» правила игры.

– Вот это будет император, – объяснял я, показывая ей фигуру. – А это, – я показал на ферзя, – герцог. Он может ходить куда угодно.

– Герцог? – переспросила Лиза, немного запутавшись в правилах. – А зачем ему такая свобода?

– Это его природа, – ответил я с усмешкой. – Вспомни отца. Он ведь так же может ходить и ездить куда угодно по государственным делам и защищая императора. Погоди, тебе понравится.

Так с помощью моих наводящих вопросов мы за несколько вечеров смогли «придумать», как какая фигура у нас будет называться, как двигаться по клеткам и какие вообще будут правила. Слон у нас стал офицером (ну нет здесь слонов), король – императором, а ферзь – герцогом. Остальные фигуры остались с теми же названиями.

Мы сыграли несколько партий, и, к моему удивлению, Лиза быстро овладела основами игры. Она даже начала предлагать свои стратегии.

– А что если я нападу на твоего императора этим конём? – спросила она однажды, явно испытывая на мне новую тактику.

– Это неплохо, но ты забыла про офицера, – ответил я, делая ход.

Несмотря на успехи, Лиза всё же вскоре начала терять интерес к шахматам.

– Они интересные, но немного скучные, если честно, – сказала она как-то, вздыхая.

– Ладно, тогда у нас есть ещё одна игра – шашки, – предложил я, не желая терять её интерес.

Мы с лёгкостью «изобрели» шашки и домино, и вскоре в имении все начали увлекаться новыми играми. Особенно домино – к моему удивлению, каждый вечер мужская часть имения собиралась за столом, чтобы поиграть в эту игру. Они стучали костяшками по столу, громко обсуждая свои ходы. До этого они с таким же азартом играли в кости.

– И вот так просто это пошло в народ, – рассмеялся я, наблюдая за этой сценой.

– Эх, только вот Алан не хочет играть, – заметила Лиза, глядя на нашего верного слугу, который выглядел откровенно скучающим.

– Да уж, его вряд ли увлекут такие игры, – сказал я с усмешкой. – Кажется, Алану нужно что-то более серьёзное.

– Или что-то более опасное, – предположила Лиза, смеясь.

И вот так, через простые игры, жизнь в имении стала чуть более оживлённой, а Лиза – более довольной. Но мне всё же предстояло придумать что-то ещё, чтобы развеять скуку Алана.

Размышляя над тем, как ещё можно разнообразить жизнь в имении, я решил, что, раз уж начал «прогрессорствовать» в сфере игр и уже успел засветиться с шахматами, шашками и домино, можно отставить в сторону скромность. Мне хотелось придумать что-то, что действительно понравится взрослым, особенно мужчинам. Здесь я уже видел нечто подобное футболу – местные мальчишки во дворе часто гоняли кожаный мяч, набитый стружками, но это увлечение считалось детским. Я же хотел что-то более взрослое, более серьёзное.

Так у меня родилась идея: бильярд. В своей прошлой жизни я с удовольствием катал шары, и хотя не помнил точных размеров стола, шаров и кия, у меня были все необходимые общие представления. Однако сразу возникла проблема: бильярд – это дорогое удовольствие, а я не был уверен, есть ли у меня необходимые средства.

Когда я рассказал Алану о своей задумке, он только усмехнулся и сказал:

– Эрвин, если ты не собираешься выкупить у герцога всё это имение, то денег на твои хотелки хватит. Поверь мне, финансов в семье достаточно.

Эти слова развеяли мои сомнения, и я приступил к плану. Снова сделал эскизы с размерами и решил, что нам нужно снова отправиться в город.

На этот раз задача оказалась сложнее. Пришлось обратиться сразу к нескольким мастерам. Краснодеревщик взял заказ на сам стол и несколько киёв.

– Стол будет большой, внушительный, – объяснял я мастеру, размахивая руками, показывая размеры. – И обит сукном. Кий должен быть точным и удобным в руках.

Мастер кивнул, внимательно слушая мои требования.

– Сукно будет хорошего качества, а уж стол сделаем такой, что век простоит и не шелохнётся. Не беспокойтесь, юный господин, результат вас порадует.

Токарь, к которому мы обратились для изготовления шаров, предложил выточить их из кости какого-то редкого животного, что сразу вызвало у меня сомнения.

– Шары из кости? Это же очень дорого, и не будет ли кость слишком хрупкой, – сказал я, глядя на него с недоверием.

– Да, – подтвердил токарь, – это не дёшево, но они будут прочными и прослужат тебе долгие годы. Эта кость очень прочная и обрабатывать её очень сложно. Но если ты хочешь качество – это лучший выбор.

Я немного повздыхал, но согласился.

– Ладно. Делай, как ты говоришь.

Шары обошлись мне дороже, чем сам стол, но я был уверен, что результат того стоил.

Ждать заказ пришлось почти месяц. За это время я продолжал проводить время с Лизой, но в душе нетерпеливо ждал момента, когда бильярд наконец будет готов. Когда стол, кии и шары прибыли в имение, я не мог скрыть своего восхищения. Поверхность стола была обита зелёным сукном, боковые ножки украшены резьбой, а шары блестели, полированные до блеска. Это был настоящий шедевр.

– Ну что ж, Эрвин, ты это сделал, – сказал Алан, стоя рядом и осматривая новую бильярдную. – Как я понимаю, ты хочешь меня научить этой новой игре?

– Конечно, – ответил я, подходя к столу и беря кий в руки. – Сейчас я покажу тебе, как разбивать шары и закатывать их в лузы. Смотри внимательно.

Я установил шары, размахнулся и ударил кием по белому шару. Тот разбил пирамиду и пара шаров с тихим стуком закатились в лузы. Эх, силёнок маловато, но опыт, как говорится, не пропьёшь.

– Вот так, – сказал я с улыбкой. – Теперь твоя очередь.

Алан внимательно посмотрел на стол, затем взял кий в руки и повторил мой манёвр, разбивая шары. Поначалу у него не всё получалось – шары катились не так, как он хотел, но через несколько попыток он освоился.

– Это не так просто, как кажется, – признался он, разглядывая кий.

– В этом вся суть, – ответил я с улыбкой. – Это игра, в которой нужно уметь рассчитать каждый удар, каждый угол. Но я уверен, ты быстро освоишься.

И действительно, как я и ожидал, бильярд пришёлся моему старшему другу по душе.

– Алан, ты уже стал настоящим мастером, – сказал я однажды, когда он ловко закатил все шары подряд.

Он рассмеялся, стуча кием по столу:

– Ну, это всё благодаря твоим урокам, Эрвин. И, знаешь, это гораздо интереснее, чем все эти крестики-нолики и домино с шахматами.

– Вот видишь, я знал, что тебе понравится, – ответил я, довольный результатом.

Теперь, когда я заходил в бильярдную по вечерам, я видел, как мужчины с энтузиазмом играли в бильярд, весело обсуждая свои ходы. Это новое развлечение стало настоящей находкой для всех, кроме, пожалуй, Лизы, которая вскоре снова начала искать что-то новое, чтобы развеять свою скуку.

Естественно, что слухи о моих «изобретениях» дошли до герцога. Как бы мы ни старались сохранять в тайне мои последние задумки, имение всё равно жило своей жизнью, и новости быстро разлетались. Вскоре герцог решил сам взглянуть на то, что натворил его не вполне законнорождённый отпрыск.

Когда он приехал, его интерес к моим «играм» был сразу заметен. Домино его особо не впечатлило – он лишь хмыкнул, посмотрев, как слуги с энтузиазмом стучат костяшками по столу. Шашки и шахматы вызвали у него гораздо больше интереса, и он даже попросил объяснить ему правила. Но вот бильярд… Эта игра не просто привлекла его внимание – герцог оказался в полном восторге!

– Вот это дело, – воскликнул он, когда впервые взял в руки кий и ударил по шару. – Это не просто игра, а настоящее искусство!

Алан, который уже освоился в бильярде, с радостью стал его партнёром. Эти двое с упоением рубились в бильярдной, и играли они так страстно, что в какой-то момент даже сломали пару киёв.

– Эрвин, где ты раздобыл такие прекрасные инструменты? – смеясь, воскликнул герцог, когда один из киёв треснул в его руках.

– Заказывал в городе, отец, – ответил я, с тоской наблюдая за их азартной игрой; меня-то от стола плавненько оттеснили. – Если хотите, могу заказать новые.

– Безусловно, – кивнул он, продолжая играть. – Я хочу забрать эти твои игры с собой в столицу. Думаю, они там очень многих заинтересуют.

Когда герцог вдоволь наигрался и уже собирался покинуть бильярдную, он пригласил меня к себе в кабинет на разговор. Это был серьёзный момент, и я почувствовал лёгкую тревогу. Мы редко разговаривали с глазу на глаз, и мне было интересно, что же он хочет обсудить.

В кабинете герцог сел за свой массивный стол, указав мне на кресло напротив.

– Садись, Эрвин, – сказал он. Его тон был тёплым, но взгляд остался сосредоточенным.

Я сел, стараясь не показывать волнения.

– Я очень удивлён тем, что ты сотворил здесь, – начал он, сложив руки на столе. – Музыка, игры… Это далеко не то, что я ожидал от своего сына в таком юном возрасте. Скорее я ждал разных проказ. Расскажи, как ты пришёл к этому.

Я глубоко вздохнул и начал рассказывать:

– Музыка… Я начал слышать её в голове после падения с лошади. Сначала это были просто отрывки, но потом я смог «услышать» целые мелодии. Тогда я и начал их записывать и играть. А игры я придумал, чтобы развлечь Лизу и Алана. Они скучали, особенно Лиза, так как была прикована к постели.

Герцог внимательно слушал, кивая.

– Ты поступил мудро. Но что ещё интереснее – это то, что каждая из твоих игр учит не только развлечению, но и стратегии, – продолжил он. – Шашки, шахматы, бильярд, даже домино это… Все они требуют просчёта, умения видеть варианты действий – свои и соперника – на несколько ходов вперёд. – Герцог смотрел на меня с восхищением. – Ты действительно потрясающе сообразителен для своего возраста, – сказал он, слегка улыбнувшись. – Я поражён твоими способностями и очень рад, что они проявились так рано. Это меня чрезвычайно радует, Эрвин. Я горжусь тобой.

Я почувствовал, как в груди разливается тепло. Слова герцога, такие простые, но при этом такие важные, глубоко затронули меня. Я не часто слышал от него похвалу, и это признание значило для меня многое.

– Спасибо, отец, – тихо ответил я, не зная, что добавить.

Герцог некоторое время сидел молча, потом встал и подошёл ко мне.

– Знаешь, – начал он, положив руку мне на плечо, – я никогда не сомневался в твоих талантах. Просто не ожидал, что они проявятся так… необычно. Ты молодец. И я хочу, чтобы ты знал: впереди у тебя великое будущее.

С этими словами он снова сел и продолжил:

– Я, как уже говорил, решил забрать все твои изобретения с собой в столицу. Там их увидят другие, в том числе при дворе. Я уверен, что им будет интересно. Ты ведь не против?

Я лишь горестно вздохнул, уже мысленно попрощавшись со своими «изобретениями». Я чувствовал, как в душе поднимается лёгкое разочарование. Это же всё было создано для нашего имения, для Лизы и Алана. А теперь…

– Конечно, отец, – сказал я с плохо скрываемой грустью. – Если вы считаете, что это нужно…

Герцог кивнул, удовлетворённый моим согласием.

– Хорошо, – произнёс он, вставая. – Думаю, это не последнее твоё изобретение. Уверен, что у тебя есть ещё много идей. И не бойся их реализовать.

Когда герцог уехал, оставив позади свой кортеж, я был немного подавлен. Да, он похвалил меня, и я был рад его словам, но теперь в имении осталась пустота, лишённая всех моих игр. Однако Алан, заметив мои переживания, тихо подошёл ко мне и, положив руку на плечо, шепнул:

– Эрвин, не переживай. Твой отец оставил здесь кое-что взамен.

Я вопросительно посмотрел на него.

– Оставил что?

Алан загадочно усмехнулся и достал из кармана толстый конверт, который, как оказалось, содержал внушительную сумму денег.

– Отец оставил эти деньги, чтобы ты мог заказать всё заново. Мастера будут рады снова поработать над твоими заказами, да ещё и с улучшениями.

Я посмотрел на конверт и не смог сдержать улыбку. Ну что ж, герцог не только забрал мои изобретения, но и дал возможность создать их заново – и, возможно, даже лучше.

– Спасибо, Алан, – сказал я, с облегчением выдыхая. – Похоже, у нас скоро появятся новые игры.

Глава 4

Прошло два года. За это время многое изменилось, хотя и сказать, что жизнь стала спокойнее, было бы неправдой. Я успел окончить курс общей школы, что-то вроде средней школы у нас. Учителя были в полном восторге и не уставали повторять, что я гений. Отец тоже не скрывал гордости, часто ставя меня в пример Лизе, хотя мне казалось, что это её скорее немного раздражает.

Особенно напряжённым оказался последний год: отец всё-таки забрал Лизу в столицу и отправил за границу получать образование. Как бы я ни радовался успехам в учёбе, но без неё жизнь в имении ощутимо поскучнела. Мы с ней провели вместе достаточно времени, и я понимал, что в будущем наши встречи станут редкими. Лиза была уже взрослой девушкой, а меня ещё ожидали годы учёбы и бесконечных наставлений.

Но те времена, что она была в имении, запомнились множеством шалостей и затей, которых раньше мне не хватало. Мы всё-таки устроили тот концерт, о котором давно мечтали. Помню, как перед выступлением Лиза чуть не свела меня с ума, нервничая по поводу каждой мелочи. Мы долго репетировали, и мне даже пришлось «сочинить» пару новых песен, чтобы придать программе завершённый вид. Ну а «Колыбельная Светланы» из фильма «Гусарская баллада» привела Лизу в полнейший восторг. Она радостно прыгала вокруг рояля, хлопая в ладоши и то и дело подбегая ко мне и целуя в щёку. Было немного стыдно и в то же время чертовски приятно. Повезло, что в этом мире есть похожее имя, Свелана. И вдвойне повезло, что у Лизы оказалась красивая и любимая кукла с таким именем. Правда пришлось изменить немного текст. Вместо «лунный сад листами» я написал «сад ночной листами», а так всё осталось как прежде.

– Ты уверен, что всем понравится? – в тот день, пока я настраивал рояль, Лиза металась по комнате.

– Лиза, да ты уже раз двадцать это спрашиваешь, – ответил я, глядя на её взволнованное лицо. – Всё пройдёт отлично. Ты же знаешь, что мы это можем.

Она вздохнула, но кивнула, беря себя в руки. И когда начался концерт, её уверенность вернулась. Зрители в зале, включая слуг и нескольких приглашённых из соседних имений, были в полном восторге. Я видел их восхищённые взгляды, слышал одобрительные аплодисменты. Это был успех.

Но самым ярким эпизодом, наверное, был даже не концерт, а та ночь, когда мы с Лизой тайком пробрались на кухню за пирожками. Помню, как тихо пробирались по тёмным коридорам, стараясь не шуметь.

– Тише, тише, ты же нас выдашь! – прошептала Лиза, когда я поскользнулся на ковре.

– Да ладно тебе, – хмыкнул я, стараясь снова держать равновесие. – Я ещё ни разу не прокололся, а вот ты…

– А что я? Это всё твоя идея! – парировала она, но её улыбка выдавала, что ей тоже было весело.

На кухне мы нашли ещё горячие пирожки и тихонько стащили по паре, скрывшись обратно в коридор. Не успели мы обернуться, как нас застукала служанка.

– Эрвин! Лиза! Вы что здесь делаете в такое время?

Мы переглянулись, подавляя смех, и тут же начали объяснять, что просто не могли удержаться. Конечно, влетело нам тогда по полной программе, и леди Адель, моя мама, долго выговаривала, что такие проделки недостойны «наследников благородного рода». Но я заметил, что даже она едва сдерживала улыбку.

Кстати, к моей здешней маме Лиза начала относиться с большим уважением. Ведь это именно леди Адель ухаживала за ней после полученной травмы, приносила ей разные вкусности и довольно часто беседовала с ней о своих женских секретах. В какой-то мере она заменила Лизе маму.

Лиза, хоть и была старше меня почти на десять лет, всегда признавалась, что я всё равно оставался главным заводилой. Забавно, конечно, но за наши провинности наказания всегда были для нас одинаковыми.

Сейчас, когда Лиза уехала, увозя с собой внушительную папку с нотами «придуманных» мной мелодий и текстами песен, имение казалось чуть менее живым. Алан иногда поддразнивал меня, говоря:

– Ну что, без Лизы твои приключения поутихли?

– Алан, я серьёзный человек, – отвечал я, поднимая бровь и стараясь выглядеть как можно внушительнее. – Всё-таки мне предстоит ещё много учиться.

– Конечно, конечно, серьёзный человек, – усмехался он, – особенно когда на кухню воровски пробирался за пирожками.

Я лишь усмехнулся, зная, что правду от Алана не скрыть, а история с пирожками давно уже известна всем в имении.

День, когда мне предстояло покинуть имение, наконец наступил. Я всё никак не мог поверить, что эта пора пришла: мы с Аланом должны были отправиться в столицу, где я поступлю в Императорский кадетский корпус. Это был значимый шаг, и я с нетерпением его ждал, но, честно говоря, оставлять дом оказалось тяжелее, чем я думал.

Отец, конечно, хотел замолвить за меня словечко – как ни крути, а звание герцога открывало многие двери. Но я, к его большому удовольствию, категорически отказался. Экзамен я намерен был сдавать сам и доказать, что достоин этого места. Тем более что подготовка у меня была отличной – по сравнению с остальными кандидатами я явно был более подкован.

Утром, когда мы с Аланом стояли на пороге, я ощутил, как внутри всё сжалось. Мать была рядом с нами, и, как и все матери, она никак не могла меня отпустить без тысяч прощальных слов и напутствий. Она то и дело бросалась меня обнимать, снова и снова повторяя, как я должен о себе заботиться и как себя вести в большом городе.

– Эрвин, пожалуйста, пиши как можно чаще, – говорила она, её глаза блестели от слёз. – И не забывай хорошо питаться! Я положила тебе в мешок пирожки на дорожку. Покушай в поезде.

– Мам, да всё будет в порядке, – пытался я успокоить её, но сам чувствовал, как начинает предательски дрожать голос. – Я постараюсь не забывать.

Я хотел было уверить её, что не стану пропадать, но в горле встал ком. В этот момент всё, что она говорила, казалось мне настолько важным и настоящим. Я обнял её крепко-крепко, чувствуя её тепло и дрожь в её руках. Мама тихонько всхлипнула, и, не сдержавшись, поцеловала меня в лоб, точно как в детстве.

– Ты вырос так быстро, мой мальчик… – тихо прошептала она, крепко прижав к себе, словно боялась, что я вот-вот исчезну.

Алан, стоявший рядом, сдержанно улыбался, явно понимая, что этот момент нам нужен больше, чем что-либо. Но даже он, человек крепкий и сдержанный, отвёл взгляд, чтобы дать нам время.

– Мам, ну… – попытался я пошутить, хотя внутри всё горело. – Я ведь не на войну уезжаю, это всего лишь учёба.

– Ты можешь смеяться, но для меня это всё равно как война, – сказала она, немного прищурившись. – Ты так долго был дома, а теперь… Ох, Эрвин, только не забывай нас. И приезжай, как только сможешь.

Она снова обняла меня, крепко прижав к себе, словно не желала отпускать. Я чувствовал, как её слёзы падают мне на плечо, и, несмотря на все мои попытки держаться, глаза стало щипать. Сложно объяснить, но в этот момент я вдруг понял, насколько дом важен для меня, насколько всё здесь стало мне родным.

– Я обязательно вернусь, мама, – выдавил я, обнимая её в ответ. – И буду писать так часто, что вам надоест.

Она улыбнулась сквозь слёзы, и наконец отступила назад, давая мне пространство. Но тут же протянула мне довольно приличных размеров мешок, который я едва удержал – он был набит так плотно, что казался неподъёмным.

– Это тебе пирожки в дорогу, – сказала она, с любовью и беспокойством смотря на меня. – Только не ешь всё сразу, ладно?

Я рассмеялся, понимая, что мешка бы хватило на роту голодных солдат.

Леди Адель тоже рассмеялась сквозь слёзы и, вздохнув, крепко сжала мою руку.

– Я в тебя верю, Эрвин. Всё получится, сынок. Помни, что ты делаешь это для себя.

Когда мы наконец попрощались, Алан, я и кучер отправились в путь на самой настоящей карете. Мы ехали по грунтовой дороге, а я смотрел на приближающийся крупный город, ощущая смесь волнения и предвкушения. Алан, видя мою задумчивость, наклонился ко мне.

– Как ты себя чувствуешь, будущий кадет? – спросил он, слегка усмехаясь.

– Если честно… – я взглянул на него, подбирая слова. – Чувствую себя странно. Уезжать куда-то, не зная, что там впереди… Это как-то пугает.

Алан кивнул, задумчиво глядя в окно кареты.

– Знаешь, Эрвин, страх – это нормально. Но именно он заставляет нас становиться сильнее. Смелый не тот, кто ничего не боится. Ничего не боятся только идиоты. Смелый тот, кто умеет преодолевать и побеждать свой страх. Ты подготовлен лучше всех, кого я знаю. Ты справишься.

Его слова придали мне уверенности, и я глубоко вздохнул.

– Спасибо, Алан. Знаешь, без тебя я бы, наверное, не решился.

– Буду с тобой столько, сколько смогу, – ответил он, кивнув. – Пока не начнётся настоящая учёба, можешь рассчитывать на меня.

– Думаешь, учёба будет сложной? – спросил я, слегка нахмурившись.

– Думаю, она будет захватывающей, – ответил Алан с тёплой улыбкой. – А сложность… ты сам решишь, насколько это важно. Главное, не забывай, кто ты и зачем ты там.

Эти слова, казалось, отозвались внутри меня. Я почувствовал, как внутри пробуждается решимость. Это был новый этап моей жизни, и я был готов к нему, несмотря на всю неопределённость. Впереди была столица, вступительные экзамены и Императорский кадетский корпус, и я не собирался подводить ни себя, ни своих близких.

Путешествие в столицу оказалось поистине удивительным, полным новых впечатлений и открытий. В городе, куда мы прибыли на карете, мне было интересно буквально всё: огромные здания, толпы людей и сама атмосфера, которая всегда встречает на новом месте. Но времени на осмотр у нас не было – вскоре мы оказались на вокзале, где нас ждал поезд с самым настоящим паровозом, готовый к долгому пути.

– Отец, похоже, превзошёл сам себя, – заметил я, глядя на вагон-салон, в котором нам предстояло ехать и который был отделан лучше, чем любой дом, который мне доводилось видеть. Похоже, герцог предоставил в наше распоряжение один из своих личных вагонов.

– Ну, здесь твой комфорт стоит на первом месте, – усмехнулся Алан, обводя взглядом просторное купе. – Он точно хотел, чтобы ты почувствовал себя как дома.

Внутри вагона были мягкие кровати, просторная гостиная и даже кухня с поваром, который с первого дня не переставал удивлять нас разнообразием блюд. Но больше всего меня поразило огромное панорамное окно в задней части вагона, через которое открывался вид на пейзажи, мелькающие позади. Я мог буквально часами сидеть у окна, наблюдая, как леса сменяются полями, реки пересекают горизонты, а деревни и города бегут прочь. Удобно было ещё и потому, что наш вагон был прицеплен в самом хвосте состава и ничто не мешало любоваться видами.

– Ты, наверное, запомнишь каждый километр этой поездки? – усмехнулся Алан на третий день, заметив меня, снова прилипшего к окну.

– Пожалуй, ты прав, – ответил я, не отрывая взгляда от очередного маленького городка, проплывающего за окном. – Леса, поля, деревушки, целые города, один за другим… Империя огромна и наше не самое маленькое имение просто песчинка на ней.

– Мир всегда шире, чем кажется на первый взгляд, – философски заметил Алан, присаживаясь рядом. – И чем больше ты видишь, тем больше понимаешь, что увидел пока лишь малую часть.

Да, Алан как всегда был прав. И этот мир мне предстояло узнать и покорить.

На некоторых станциях поезд делал длительные остановки, и мы с Аланом выходили на платформу. Однажды в одном крупном городе я просто не мог поверить своим глазам, когда увидел, что по улицам ездили автомобили с паровыми двигателями. И это были не просто примитивные повозки с прилепленным к ним котлом и топкой для дров или угля, а самые настоящие автомобили, правда значительно крупнее тех, что я знал по прошлой своей жизни. Здесь царил самый настоящий стимпанк.

– Смотри, Алан! Настоящий автомобиль! – воскликнул я, показывая на одну из проезжающих по улице машин.

– Ну да, не каждый день в наших краях увидишь такие штуки, – ответил Алан, слегка склонив голову в мою сторону, но без особого восторга. – Мощь пара – вещь потрясающая.

В этом мире, как я понял, пар стал основной движущей силой, и это создавало вокруг совершенно особую атмосферу. А ещё в этом городе был трамвай, и вдоль улиц тянулись электрические провода – я едва ли мог поверить, что электричество здесь распространено настолько широко. У нас в имении мы обходились без него, используя газовые фонари и свечи для освещения, но тут на каждой улице стояли электрические фонари, а к некоторым домам даже вели провода. Может, и в соседнем с нашим имением Лидорне тоже было электричество, но я как-то не обратил на это внимания.

Город произвёл на меня большое впечатление. Люди на улицах казались занятыми своими делами, но я заметил, что нищих, грязных и бедных людей здесь нет. Даже рабочие, выходившие с фабрик, выглядели опрятными и прилично одетыми.

– Алан, а здесь все так живут? – спросил я, заметив, как рабочие неспешно идут по улице, оживлённо обсуждая что-то, но выглядят не измождёнными и уставшими, как я бы ожидал.

– В нашей империи, да, – ответил Алан, осматриваясь вокруг. – У нас рабочие трудятся в хороших условиях, и это правильно. В нашей империи считают, что каждый человек достоин уважения, независимо от его положения.

На каждый новый город и остановку я смотрел с восторгом. Путешествие оказалось гораздо более интересным и познавательным, чем я мог представить, и каждый раз, когда мы снова отправлялись в путь, я возвращался к панорамному окну, глядя, как меняются пейзажи за стеклом. Это было настоящее открытие – увидеть мир с такой стороны, и в душе я ощущал, что впереди у меня ещё много новых открытий.

Когда поезд прибыл на вокзал, я, откровенно говоря, был не готов к тому, что увижу за его пределами. Столица, Элион, оказалась совершенно другой, не похожей ни на один из городов, которые я видел прежде. Это был настоящий мегаполис. В отличие других мест, где жизнь текла более размеренно, плавно, здесь всё буквально кипело и каждый при этом знал, куда идти и что делать. Я остановился на платформе, оглядываясь по сторонам с восторгом и некоторым страхом перед этим городом.

– Ну, как тебе столица? – спросил Алан, стоя рядом и слегка прищурившись, словно не меньше моего впечатлённый происходящим.

– Я… я даже не знаю, что сказать, – ответил я, чувствуя, как к горлу подступает ком от волнения. – Это… это просто потрясающе.

Перед нами, за зданием вокзала, простирались огромные здания, похожие на каменные горы, уходящие в небо. Множество этажей, бесчисленные окна, вывески и витрины, которые громко заявляли о себе. И все эти люди повсюду – они двигались плотными потоками, словно реки, заливающие улицы. Я уже и позабыл, что такое может быть.

– Алан, смотри, здесь же настоящие толпы, – пробормотал я, невольно шагнув назад, чтобы не угодить в поток прохожих, снующих по платформе. – Как они вообще не теряются в этом хаосе?

– Теряются, Эрвин, и ещё как, – усмехнулся он, хотя его глаза тоже были широко распахнуты. – Даже я, признаться, слегка растерялся, хотя бывал здесь не раз. И всё же… в этом что-то есть. Элион определённо живёт полной жизнью.

Там, за стенами вокзала, на тротуарах было не протолкнуться: пёстрая толпа, мужчины и женщины в строгих костюмах, уличные торговцы с их киосками, детвора, перебегающая дорогу в самых неожиданных местах. Повсюду шум, разговоры, звуки транспорта. Как же это всё напоминало мне уже, казалось, забытые картины из прошлой жизни.

Пока я стоял с открытым ртом на перроне, к нам подошёл молодой офицер в строгом чёрном мундире, украшенном серебряными эмблемами. Его осанка и уверенные движения сразу привлекали внимание. Подойдя ближе, он слегка поклонился и представился:

– Лейтенант Ричард Кроули. Рад приветствовать вас в Элионе, господа. Мне поручено встретить вас и проводить до Императорского кадетского корпуса.

– Приятно познакомиться, господин лейтенант, – ответил я, кивнув в ответ.

Офицер повёл нас через оживлённый зал к выходу из вокзала, где нас ждал автомобиль.

– Эрвин, держись ближе, – сказал Алан, когда я снова слегка отстал, зацепившись взглядом за витрину книжного магазина. – Потеряться здесь – раз плюнуть.

– Понял, понял, не беспокойся, – ответил я, снова нагоняя его. – Просто… это всё так интересно.

Машина сразу произвела впечатление – массивный чёрный кузов, плавные линии и бронзовые вставки, сияющие на солнце. Эта машина выглядела и солидно, и надёжно, напоминая скорее дорогой кабинет на колёсах.

– В наших краях таких не увидишь, – заметил я, восхищённо осматривая машину.

Лейтенант открыл дверь, предлагая нам сесть. Я опустился на мягкое кожаное сиденье, и ощущение роскоши лишь усилилось: отделка из тёмного дерева, удобные кресла и полный комфорт, идеально подходящий для долгой поездки. Под капотом слышалось тихое, ритмичное «мурлыканье» парового двигателя, лишённого привычного рычания бензиновых моторов. Звук был мягким, едва различимым, появлялось ощущение, что автомобиль скользит, а не едет. Время от времени раздавалось едва слышимое пыхтение сбрасываемого пара.

Алан, усаживаясь напротив, бросил на меня взгляд и усмехнулся:

– Вот это техника! Здесь точно постарались, чтобы всё было в лучших традициях.

– В столице ценят комфорт, – пояснил Ричард, тоже заметив наш интерес. – Этот автомобиль бесшумный и плавный, чтобы не тревожить улицы лишним шумом. В Элионе уважают порядок.

Как только мы тронулись, я снова повернулся к окну, наблюдая, как мимо проносятся здания, люди, вывески и бесконечный поток машин и запряжённых лошадьми карет. Город впечатлял: улицы тянулись вширь, пересекались, а люди двигались по ним, словно река. Каждый квартал выглядел как маленький мир, полный звуков, ярких красок и движений.

– Далеко до корпуса? – спросил я, не отрывая взгляда от оживлённых улиц.

– Ещё несколько минут, – ответил лейтенант. – Уверен, что Элион вас впечатлит не меньше, чем корпус.

– Уже впечатлил, – пробормотал я, восхищённый бурлящей столичной жизнью.

Я понимал, что здесь, в сердце империи, жизнь кипит особенным образом, и то, что ждало меня впереди, будет чем-то совсем новым.

Императорский кадетский корпус располагался в самом сердце столицы, среди величественных зданий и широких аллей. Здание корпуса – массивное, с высокими колоннами и гербом империи над входом – выглядело внушительно. Стены из серого камня, украшенные вычурной резьбой и барельефами, казались незыблемыми и вселяли ощущение вечности. Здесь, в самом центре, каждый элемент архитектуры напоминал о строгой дисциплине и высоких идеалах, которые прививались будущим кадетам.

Когда наша машина остановилась у ворот, нас встретил караул – старшекурсники в строгой форме, уже с серьёзными лицами, похожие скорее на молодых офицеров, чем на учащихся. Один из дежурных, заметив нас, тут же подбежал.

– Добро пожаловать, господа, – сказал он, кивая нам сдержанно. – Позвольте проводить вас в канцелярию.

– Благодарю, – ответил Алан, слегка кивнув в ответ. Мы двинулись за ним к центральному зданию.

Внутри корпуса царила атмосфера строгой дисциплины. Длинные коридоры, освещённые ровным светом, были наполнены приглушёнными звуками – где-то шёл урок, из другого крыла доносился звон тренировочного оружия. На стенах висели портреты выдающихся выпускников, среди которых легко было найти знаменитых генералов и военачальников.

Канцелярия корпуса была, пожалуй, самой строгой комнатой, которую мне доводилось видеть. Никаких лишних деталей, лишь рабочие столы, полки с документами и большой портрет императора в военной форме на стене. За одним из столов сидел офицер в строгой униформе, сосредоточенно перелистывающий бумаги. При виде нас он поднял голову и с лёгким кивком поприветствовал.

– Добро пожаловать в корпус. Документы при вас? – его голос был ровным и строгим, будто каждое слово проходило через фильтр дисциплины.

– Да, вот они, – ответил Алан, передавая ему папку.

Офицер внимательно просмотрел документы, что-то записал в журнале и отложил бумаги в сторону.

– Кандидат Эрвин, – сказал он, обращаясь ко мне с уважением, хотя я был младше всех присутствующих. – Вас проводят в казарму, где вы пробудете на время вступительных испытаний.

Настало время прощаться. Я повернулся к Алану, и он положил мне руку на плечо, глядя прямо в глаза.

– Эрвин, удачи тебе, – сказал он, слегка улыбнувшись. – Надеюсь, ты пройдёшь все испытания так, как мы готовились. А если что-то пойдёт не так, помни, я буду рядом – буду жить в гостинице неподалёку.

– Спасибо, Алан, – ответил я, ощущая, как сердце сжимается от лёгкого волнения. – Я сделаю всё, что смогу. И если что, мы обязательно увидимся.

Алан кивнул, его взгляд потеплел, и он ещё раз крепко сжал моё плечо, прежде чем покинуть канцелярию.

Меня проводили в казарму – большое просторное помещение с рядами кроватей и ящиками для личных вещей. Здесь я должен был жить на время экзаменов. В казарме уже находилось человек тридцать. Все мальчишки примерно моего возраста, но стоило мне войти, как взгляды всех присутствующих обратились на меня.

Некоторые даже приоткрыли рты, разглядывая меня с удивлением. Возможно, сказалась генетика, герцог был высоким мужчиной крепкого телосложения, или же «взрослая» психоматрица, передавшая мне нечто от прежней жизни, но я был значительно выше большинства своих сверстников. Добавьте сюда тренировки с Аланом – и моё крепкое телосложение явно выделяло меня среди мальчишек. Я выглядел как минимум лет на двенадцать, и это явно сбивало остальных с толку.

– Эй, ты точно новенький? – раздался голос со стороны, и я увидел мальчишку с веснушками, который стоял ближе всех. – Ты выглядишь старше нас.

Я улыбнулся, немного смутившись от такого пристального внимания.

– Да, так и есть, – ответил я, стараясь говорить спокойно. – Просто немного… вытянулся.

Веснушчатый мальчишка хмыкнул, с интересом оглядывая меня с ног до головы.

– Вытянулся, говоришь? А чем ты занимался до этого, что такой высокий?

– Тренировался, – ответил я, вспоминая наши занятия с Аланом. – И… помогал матери в имении.

– Ничего себе, – заметил кто-то из дальнего угла. – А ты, похоже, подготовлен, а?

Я кивнул, стараясь не выдавать лишних эмоций. Похоже, что первый экзамен на выдержку я уже сдавал прямо сейчас – под пристальными взглядами будущих сокурсников.

Оглядев казарму, я ощутил неожиданную волну ностальгии. Когда-то давно в прошлой жизни мне довелось пройти срочную службу – не в каких-нибудь элитных войсках типа спецназа или «войск дяди Васи», а в самой обычной пехоте. Казарма, конечно, была на порядок проще, но этот до боли знакомый запах ваксы и ровные ряды кроватей с отбитым кантиком на простых солдатских одеялах и подушки «кирпичиком» вызвали у меня лёгкую улыбку.

Дежурный, приведший меня сюда, коротко кивнул на ближайшую свободную кровать:

– Располагайся, завтра с утра начнётся основной сбор всех кандидатов.

Я кивнул, аккуратно убирая вещи в небольшую тумбочку рядом с кроватью. Казарма наполнилась приглушённым гулом – мальчишки начали шептаться и коситься в мою сторону. Спустя некоторое время ко мне подошли трое ребят. Они представились первыми – Андрей, Саймон и Томас, – и с явной важностью сообщили, что они здесь уже второй день и успели «войти в курс дела». С их точки зрения, это приравнивалось к статусу ветеранов.

– Ну, у нас тут всё строго, как в армии, – важно произнёс Андрей, выглядывая из-за моего плеча. – Распорядок дня не нарушать. Скоро обед, тебе понравится, – добавил он с хитрым огоньком в глазах.

Когда прозвучал сигнал к обеду, я с интересом направился следом за ребятами в столовую. Само помещение оказалось просторным и простым: длинные ряды деревянных столов, расставленных в строгом порядке, а стены, выкрашенные в бледно-серый цвет, придавали месту сдержанный, почти военный вид. Никаких украшений, кроме герба корпуса над главным столом. Звуки шагов и звяканье металлических подносов эхом разносились по помещению.

– Так, вот тебе поднос, и давай в очередь, – шепнул Томас, осторожно передавая мне металлический поднос.

Я занял место, стараясь не выделяться, хотя удивлённые взгляды других кадетов мне этого не позволяли. На обед подавали… ну, прямо скажем, настоящий солдатский набор. В глубокой тарелке плескался наваристый, но без затей, суп, следом – гречневая каша с тушёнкой и, куда же без него, компот. Взглянув на такое меню, я ощутил прилив тёплой ностальгии, особенно когда заметил, что многие дети с недоумением и даже лёгким отвращением разглядывали свои тарелки.

– Ты только посмотри, – пробормотал рядом Саймон, с некоторым удивлением рассматривая гречневую кашу. – Они что, издеваются?

Среди кадетов слышались негромкие вздохи и перешёптывания, некоторые явно с трудом скрывали брезгливые гримасы. Всё дело в том, что в Императорский кадетский корпус принимали исключительно сыновей аристократов, и большинство детей, вероятно, привыкло к более изысканным блюдам и сервировкам, а здесь их ждал простейший, но сытный набор.

– Ну что, пообедаем по-солдатски, – сказал я, усмехнувшись, и принялся за еду.

В отличие от многих, я с удовольствием уплетал гречку с тушёнкой и тёплый компот. Многим этот обед показался непривычным, но были и такие, как я, которые уплетали всё, что предлагали, за обе щеки. Я заметил, как где-то впереди несколько мальчишек, явно привыкших к простому питанию, смело взялись за ложки, обменялись ободряющими взглядами и, не теряя времени, съели всё до последней крошки.

– Вкусно ведь, если привыкнуть, – сказал я Андрею, когда тот наконец отважился попробовать суп.

– Ну… необычно, – осторожно ответил он, стараясь проглотить ложку гречки с тушёнкой, хотя по его лицу было видно, что такого блюда он раньше и не пробовал. – Не похоже на то, что дома, конечно, но есть можно.

Я усмехнулся, допивая компот. Столовая, хоть и была обставлена по-спартански, мгновенно стала местом для знакомства и проверки на выносливость.

После обеда нас вывели на плац и выстроили в длинные, аккуратные, насколько это было возможно, шеренги. Офицер с папкой в руках зачитал списки абитуриентов, распределяя каждого по группам. Было ясно, что завтра нас ждут первые экзамены, и я уже приготовился к тому, что нас отправят обратно в казармы, когда офицер вдруг громко выкрикнул:

– Абитуриент Эрвин Вайс!

– Я! – ответил я на автомате, как учил устав, чем вызвал у офицера удивлённый взгляд и приподнятые брови.

– Вам надлежит после построения явиться в канцелярию, – добавил он после секундной паузы, а затем, всё ещё разглядывая меня, кивнул.

– Слушаюсь! – ответил я так же громко и чётко, как и в первый раз.

После построения, когда я направился в канцелярию, все вокруг поглядывали на меня с любопытством, словно на какую-то диковинку. Видимо, в их глазах я выглядел несколько странно, особенно для своего возраста и с такой привычной для них военной манерой.

В канцелярии, куда я вошёл с чувством лёгкой тревоги, меня встретил офицер с несколькими бумагами в руках. Он с интересом разглядывал мой аттестат и, прищурившись, проговаривал строки, словно проверяя их по памяти. Офицеры, стоявшие рядом, то и дело переглядывались.

– Значит, ты уже закончил курс общей школы? – наконец спросил он, подняв на меня взгляд.

– Да, сэр, – ответил я спокойно, стараясь не выдавать волнения.

– И всё это в семь лет? – удивлённо вставил ещё один офицер, изучая аттестат. – Да у тебя здесь подписи трёх известных профессоров столичного университета!

– Так точно, сэр, – подтвердил я, стоя по стойке «смирно».

Офицер нахмурился, не отрывая взгляда от документа.

– Вайс, скажи честно: кто готовил тебя к этим экзаменам? Это не просто начальный курс, тут полноценный аттестат.

– Меня готовил мой наставник, сэр, – ответил я, кивая. – Мы занимались по специальной программе, рассчитанной на ускоренное освоение. – Ну не рассказывать же им о том, что у меня за плечами кроме школы ещё и университет с «красным» дипломом. Правда не здесь, а в прошлой жизни. Но, как говорил один персонаж, «умище-то куда девать».

Офицеры снова переглянулись, после чего главный офицер вернул мне аттестат, а затем, слегка задумавшись, сказал:

– В таком случае мы предложим тебе сдать вступительные экзамены в особом порядке, перед отдельной комиссией. Комиссия соберётся завтра утром.

Я кивнул, хотя внутри меня кольнуло беспокойство. Экзамены перед отдельной комиссией… Я пытался сохранить спокойное лицо, хотя это решение удивило меня.

– Понял, сэр, – ответил я, не подавая вида, что внутри всё-таки нервничаю.

– Отлично, – офицер слегка улыбнулся. – Увидим, чему тебя научили.

Экзамены я сдал без особого труда за один день. Поначалу мне даже показалось, что вопросы специально упрощены, словно во мне видели ученика максимум средних классов. Но это мне только сыграло на руку – всё прошло гладко. Уже к вечеру я узнал, что зачислен в кадетский корпус, и первым делом передал весточку Алану. В ответ пришла короткая записка с поздравлениями и известием, что он задержится до торжественного построения и церемонии принесения присяги.

Эти дни, пока другие абитуриенты ещё сдавали экзамены, я проводил либо в библиотеке, либо в спортивном зале, где старался нагружать и голову, и мышцы. Не терять времени было одним из главных моих правил, так что я всерьёз погрузился в дела. Но наконец все экзамены были позади, и счастливчиков, прошедших отбор, отправили в каптёрку за обмундированием.

Как только мы вошли, каптёрщик, пожилой, но крепкий мужчина в форме и с погонами фельдфебеля, сразу оценивающе оглядел нас.

– Ну что, орлы, готовы к новой жизни? – усмехнулся он, раздавая нам номера по списку. – Всё пойдёт по размеру, не переживайте.

Форма здесь, кстати, была подогнана под каждого индивидуально, и это мне особенно понравилось. Уж не знаю, как они это смогли сделать, но честь и хвала местным снабженцам за это. Когда подошла моя очередь, каптёрщик обернулся ко мне, оглядев с головы до ног.

– Ого, ну ты выглядишь как настоящий военный, – сказал он, протягивая мне форму. – Не разочаруй нас, парень.

– Служу империи! – я не удержался от короткого, полушутливого ответа. Это явно развеселило каптёрщика.

– Вот это настрой, вот это я понимаю! – сказал он, похлопав меня по плечу. – Нам тут такие нужны.

Когда я надел форму, почувствовал, что она сидит идеально – по размеру, как и было обещано. Чёрный цвет и строгий покрой были не без изящества. В чём-то она даже напоминала форму, которую когда-то носил тот самый Штирлиц – ироничный привет из другого времени. На других новобранцах форма смотрелась по-разному, кто-то выглядел в ней вполне пристойно, а на ком-то она сидела, как на корове седло, но что поделать – дети, они и есть дети. Пройдёт не так уж и много времени, и военная форма для всех станет вполне естественной и привычной.

Рядом со мной Андрей, мой новый знакомый, крутился, разглядывая своё отражение в зеркале.

– Ну, как тебе форма? – спросил я, осматривая его.

– Да нормально вроде, – пробормотал он, смущённо поправляя воротник. – Только как-то… непривычно. У тебя-то, смотрю, всё как надо.

– Есть немного опыта, – ответил я с улыбкой. – Знаешь, когда-то я и не такие мундиры носил.

– В смысле? – удивился он. – Ты что, уже где-то служил?

– Скорее тренировался, – усмехнулся я уклончиво, стараясь не углубляться в подробности. – Просто привык.

Саймон, стоявший рядом, обернулся к нам, подбоченившись.

– Ну всё, теперь мы кадеты, – произнёс он с торжественным видом.

Его товарищи тут же подхватили:

– Завтра начнём обучение!

Капитан Штайнер, наш курсовой офицер, сразу обратил внимание, что моя форма сидела как влитая, и носил я её правильно и привычно, не хуже любого опытного военного. Он остановился рядом, окинув меня цепким взглядом.

– Обратите внимание, кадеты, – обратился он к остальным, что-то помечая в своём блокноте. – Вот так должна сидеть форма, и так её следует носить. Учитесь, пока есть возможность.

Все мальчишки стояли молча, кто-то поджимал губы, кто-то уставился на свои ботинки. Взгляд капитана был строгим, и его слова не оставили никого равнодушным. Но я и представить не мог, что произойдёт дальше.

– Вайс, – продолжил Штайнер, глядя на меня испытующим взглядом, – на тебя теперь возлагается особая ответственность. Поздравляю, с этого момента ты старшина курса.

Не успел я осознать, что происходит, как он подошёл ко мне и, под одобрительную улыбку фельдфебеля-каптёрщика вручил небольшую нашивку, символизирующую мою новую должность. Теперь я официально отвечал за весь этот курс… и, честно говоря, глядя на всех этих новобранцев, я едва удержался от горестного вздоха.

– Слушаюсь, сэр, – ответил я, приняв нашивку и стараясь не выдать внутреннего смятения.

Капитан Штайнер слегка усмехнулся, видя моё выражение лица, и негромко добавил:

– У тебя есть время привести этот отряд в порядок, старшина. Я верю, что ты справишься.

После того как он ушёл, я оглядел строй – точнее, это было скорее стадо, чем строй. Мальчишки толкались, некоторые до сих пор пытались застегнуть свою форму правильно, а один из них, к моему ужасу, успел забыть про свою фуражку, бросив её на скамейку у входа.

– Ладно, господа, – я вздохнул и шагнул вперёд, стараясь взять себя в руки. – Похоже, нам всем предстоит серьёзно поработать.

Андрей тут же сделал шаг вперёд, глядя на меня с интересом.

– Ну что, старшина, с чего начнём? – усмехнулся он, почесав затылок.

– Начнём с того, что ваша форма должна сидеть так, чтобы капитан Штайнер не имел к вам вопросов, – ответил я, закладывая руки за спину. – Первым делом – научимся выглядеть как кадеты, а не как стадо. Андрей, поправь воротник, а ты, Саймон, надень наконец фуражку.

Саймон, смущённо покраснев, схватил фуражку со скамейки и натянул её, отводя взгляд.

– Так, отлично, – я обвёл всех взглядом, видя, что часть новобранцев пытается сделать вид, что уже всё понимает. – Теперь встаньте ровно и перестаньте ёрзать и топтаться. Важно научиться держать себя в руках и быть сдержанным и дисциплинированным. Завтра это станет вашей привычкой, господа кадеты.

Ребята, хоть и с неудовольствием, начали выпрямляться, стараясь следовать указаниям.

– Ну, старшина, ты хоть предупреждай, что нам ещё предстоит, – тихо сказал Андрей, пытаясь держаться серьёзнее.

– Поверь, скоро сами всё поймёте, – усмехнулся я. – У нас впереди много работы.

Глава 5

Капитан Альфред Штайнер стоял у окна своего кабинета, задумчиво наблюдая за происходящим на плацу. Его кабинет был обставлен просто, но со вкусом: никаких лишних украшений, всё строго, подчёркнуто функционально. Стены кабинета были выкрашены в насыщенный серый цвет, а на них висело всего несколько предметов – обязательный портрет Его Императорского Величества, карты и крупная чёрно-белая фотография со старой военной кампании, на которой был запечатлён и сам Штайнер, ещё молодой и решительный, но с тем же неуловимым холодом в глазах. На массивном дубовом столе в порядке лежали папки с личными делами новобранцев, среди которых также было и дело Эрвина Вайса. На столе не было ничего лишнего, кроме портсигара с инициалами, немного затёртого, но явно дорогого как воспоминание, и ещё пары справочников по тактике и военному делу, к которым капитан обращался время от времени.

Из окна открывался вид на плац – выложенную плитами тренировочную площадку, вылизанную до блеска. Ни соринки, ни посторонней травинки не виднелось здесь, и за этим строго следили. Это был один из первых символов порядка и дисциплины, которые предстояло усвоить каждому, кто вступал в корпус. Плац видел множество поколений кадетов, и здесь, на ровной поверхности под открытым небом, каждый из них начинал свой путь. Здесь воспитывали не только физическую выносливость, но и внутреннюю силу, и капитан Штайнер как никто понимал, как важны первые шаги на этом пути.

Сегодня плац был занят особенным для него видом тренировки – старшина первого курса второго факультета, Эрвин Вайс, новоиспечённый кадет, проводил строевую подготовку со своими подчинёнными. Штайнер наблюдал, как этот мальчишка с поразительной, даже не по возрасту зрелой уверенностью отдавал команды, подгоняя остальных, и невольно прищурился. В нём была какая-то скрытая сила, умение владеть собой, которое заметно выделяло его среди других. Большинство новобранцев стояли в строю с лёгкой неуверенностью, смешанной с детским интересом, многие ещё не до конца понимали, что и как делать, да и форма на них смотрелась, как на корове седло. Но Эрвин, казалось, знал, что делает, и делал это с неким врождённым чувством долга.

Штайнер вглядывался в эту картину с непроизвольной улыбкой. Лишь редкие новички могли сразу справиться с подобной ролью, но у Вайса это выходило естественно, без излишнего напряжения. Как будто за плечами у него действительно был тот самый жизненный опыт, который обычно приходит с годами службы. Капитан, привыкший учить новичков с нуля, сразу почувствовал, что этот мальчик иной.

«Интересно, откуда у тебя такая уверенность, Вайс? Кто же ты на самом деле?» – Штайнер пристально следил за Эрвином, пытаясь понять, чем же этот новобранец так выделяется среди остальных. Были моменты, когда ему казалось, что перед ним не семилетний мальчишка, а опытный солдат, уже познавший, что значит дисциплина и порядок. Даже манера держаться говорила о многом: никакой суеты, только чёткие движения и команды, которые Эрвин произносил твёрдо, но без лишней резкости. Другие кадеты могли лишь смотреть на него с уважением и даже некоторым замешательством – старшина не давал ни одному из них расслабиться.

С каждой минутой капитан убеждался, что в этом мальчике есть нечто большее, чем просто природная выправка. В нём ощущалась внутренняя сила, которая обычно присуща тем, кто уже прошёл через службу. Сложно было представить, что Эрвин мог обладать таким опытом, но его поведение, собранность и умение брать на себя ответственность заставляли задуматься.

«Это не просто высокий рост и комплекция, – размышлял Штайнер, потирая подбородок, – здесь что-то большее. У этого парня хватит выдержки и силы духа, чтобы справиться с тем, что другим покажется непосильным. Может быть, ему и правда удастся пройти путь, который многие не в состоянии завершить».

Вайс тем временем продолжал строевые упражнения со своими подопечными, и каждый раз, когда кто-то сбивался, он уверенно корректировал их, показывая на своём примере, как должно быть. Его не раздражали их ошибки, он спокойно давал понять, что требуется, и вёл их за собой, словно знал точно, как достичь необходимого результата.

«Если так в первые дни, то что же будет дальше?» – думал капитан, продолжая наблюдать за Эрвином.

Гонять своих подчинённых у мальчишки Эрвина Вайса получалось просто отлично. Штайнер, стоя у окна, не мог не отметить, с каким упорством и эффективностью тот добивался от новобранцев слаженности и порядка. За какие-то несколько дней мальчишка превратил это форменное стадо в некое подобие армейского строя, с чёткими линиями и готовностью слушаться старшину с первого же приказа. Штайнер сдержанно усмехнулся, мысленно отдавая должное этому неожиданному таланту. «Не каждый опытный фельдфебель сумеет за такой короткий срок привести подразделение к такому результату, да ещё и без мордобоя», – пронеслось у него в голове. В его памяти всплыли образы новобранцев прошлых лет, где казалось, что каждый шаг и каждый поворот у них отрабатывались месяцами.

«Если так пойдёт и дальше, – думал Штайнер, не без гордости, – то на церемонии принесения присяги наш второй факультет будет выглядеть не хуже, а, пожалуй, и лучше этих выскочек с первого».

С этими мыслями он отошёл от окна, вздохнул и поймал себя на мысли, что уже начал, как говорится, «болеть» за своих подопечных, за свой второй факультет. Он на секунду застыл, осознавая это. Ирония судьбы – ведь ещё совсем недавно он всеми правдами и неправдами стремился попасть на первый. Задействовав все свои связи и продвигая себя вперёд, Штайнер мечтал о том, чтобы стать курсовым офицером именно первого факультета, и имел на это вполне разумные причины. Там учились дети высшей аристократии, наследники знатных фамилий. Это была элита, и при должном подходе служба на первом факультете могла бы принести ему не только нужные связи, но и, в случае надобности, солидную протекцию.

Вспомнив свои прежние планы, Штайнер в который уже раз горестно вздохнул, глядя на остро заточенный карандаш, который машинально вертел в пальцах. Внутри поднялось лёгкое раздражение: чем дольше он размышлял об этом, тем больше напоминал себе, как обстоятельства вынудили его остаться на втором факультете. «Да, работа тут не так престижна, но есть свои плюсы», – сказал он себе, стараясь подавить разочарование.

Однако как бы ни хотелось ему быть на первом факультете, что-то в этом мальчишке и в других кадетах его курса задело его по-настоящему. Эрвин был единственным кадетом за долгое время, который с первых дней вызывал такой интерес. Этот мальчишка напоминал Штайнеру что-то, что он давно знал и ценил, возможно, те самые качества, которые сам пытался вложить в кадетов первого факультета, но там он встречал лишь пустое высокомерие.

Штайнер, нахмурившись, отшвырнул карандаш на стол и взял папку с личными делами кадетов. Открыв её, он вновь пробежался взглядом по документам Эрвина Вайса. Строчка за строчкой просматривая страницы, он снова и снова задавался вопросом, что за личность перед ним. Чистое личное дело, достойные аттестации от преподавателей. Никаких особых упоминаний о родителях, ничего сверхъестественного в происхождении. Но при этом этот мальчишка выглядел и действовал так, словно уже успел постоять в строю, перенять выправку настоящего солдата и как будто знал, что нужно делать, чтобы завоевать уважение подчинённых.

«Чем-то он мне напоминает… меня самого, – подумал Штайнер, чувствуя, как ускользающее раздражение сменяется странной смесью уважения и интереса. – Разве что у меня такого в его возрасте точно не было».

Приняв решение, Штайнер отложил папку и глубоко вздохнул. «Что ж, если мне не удалось в этот раз попасть на первый факультет, – подумал он, чувствуя, как уходит прежняя горечь, – значит, сделаю всё, чтобы этот второй факультет стал образцовым. С кадетами вроде Вайса у нас есть на это все шансы».

Капитан Альфред Штайнер, сидя в своём кабинете, не ожидал увидеть, как дверь распахнётся, и в его тихий, сосредоточенный мир ворвётся майор Норберт – грузный, потный, словно только что преодолел марш-бросок. Тяжело дыша, он ввалился в комнату и сразу привлёк к себе всё внимание. На лице майора расплылась широченная улыбка, напоминающая маску добродушного весельчака, но Штайнер знал цену этому лицемерию. Норберт был карьеристом до мозга костей – под этой маской скрывалась хищная натура, готовая использовать любой шанс, любой способ, чтобы получить то, чего он жаждал. Именно Норберт подстроил всё так, чтобы место курсового офицера первого факультета досталось ему, а не Штайнеру.

– Везунчик ты, Альфред, – заявил он, ещё не отдышавшись, и усмехнулся, садясь прямо напротив капитана.

Штайнер сдержанно усмехнулся, поднимая взгляд на самодовольного гостя.

– И в чём же я, по-вашему, везунчик, господин майор? – с едва заметным сарказмом поинтересовался он, понимая, что разговор просто так не закончится.

Норберт, будто не заметив тона Штайнера, тяжело опустился в кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом. Он развернулся, оглядел кабинет с видом хозяина и, наконец, произнёс:

– Этот ваш старшина Вайс. Это же настоящая удача, Штайнер. Вот жаль, не сообразил сразу перетащить его к себе.

Капитан нахмурился, сделав вид, что не понимает, о чём идёт речь, и ответил, слегка усмехнувшись:

– И что же вас в нём так заинтересовало? Разве что умен не по годам. Признаться, даже я засомневался в его истинном возрасте.

Норберт, не скрывая ехидной усмешки, вскинул бровь.

– И это всё, что вы заметили, господин капитан? Вы что, ничего не знаете о своём старшине?

Штайнер пристально посмотрел на Норберта, которого ситуация явно забавляла.

– Какой-то гений из провинции, не более. Видимо, принадлежит к захудалому аристократическому роду. Я о таких даже и не слышал, – ответил капитан сдержанно, понимая, что майор явно знает что-то большее.

– А фамилия Вайсберг вам о чём-то говорит? – спросил Норберт, едва сдерживая смешок.

– Герцог?! Вы хотите сказать… – поражённо выдохнул Штайнер, постепенно осознавая, что у него на курсе не просто новобранец, а признанный бастард герцога, сын одной из влиятельнейших фигур империи. Это открытие заставило его напрячься.

Норберт не упустил шанса насладиться эффектом своих слов.

– Именно, друг мой! Парнишка – признанный бастард герцога. И знаете, что? Герцог почему-то решил не давать своему сыночку никаких протекций. Видимо, захотел, чтобы мальчишка сам пробивался. Я сам узнал об этом случайно, но всё же, – он лукаво усмехнулся и вкрадчиво продолжил: – Так что, может, уступите его мне, Альфред? По-дружески, так сказать.

Майор громко рассмеялся, зная, что его предложение нелепо. Хлопнув ладонями по подлокотникам, он со всем своим грузом поднялся с кресла и направился к выходу. Уже на пороге, остановившись на мгновение, он обернулся, и его лицо приобрело абсолютно серьёзное выражение.

– Подумайте, Альфред. Хорошенько подумайте, – сказал он тихо, и, оставив капитана наедине с внезапно обрушившимися мыслями, закрыл за собой дверь.

Штайнер остался в тишине, всё ещё глядя на закрытую дверь и пытаясь осмыслить услышанное.

Он почувствовал, как напряжение скручивает его внутренности узлом, когда дверь за Норбертом закрылась. Он всё ещё стоял, слегка растерянный, осмысливая то, что только что услышал. «Бастард герцога…» Эти слова продолжали звучать у него в голове, не укладываясь в сознании. Как он мог этого не заметить? Обычный, казалось бы, провинциальный мальчишка, которого он считал, пусть и талантливым, но всё-таки просто ещё одним новобранцем, оказался сыном одного из самых влиятельных людей в стране.

Капитан медленно опустился в своё кресло, уставившись на папку с делом Эрвина Вайса. Все бумаги, которые он читал и перечитывал, казались ему теперь пустыми, если не сказать – фальшивыми. Как же мастерски скрыта правда за этим безликим личным делом! Никто не сказал, не намекнул даже… Штайнер и представить не мог, что перед ним стоит сын герцога, и лишь теперь начал понимать, каким неожиданным испытанием и одновременно удачей для него самого станет обучение такого кадета.

«Интересно, почему его сиятельство не составил сыну протекцию?» – подумал он, изучая теперь каждую строчку документа с новым вниманием. Это было нелогично – сыну герцога уготована блестящая карьера, но вместо поддержки и мягкого пути его бросают, как обычного новобранца, в суровые условия кадетского корпуса. Решение казалось жестоким, но Штайнер видел в этом и нечто особенное. Герцог явно хотел, чтобы сын прошёл путь самостоятельно, заслужил своё место и уважение без особых привилегий.

«И что теперь? Уступить его Норберту?» – Штайнер раздражённо поморщился. Видеть, как Вайс перейдёт под начало этого самодовольного, расчётливого карьериста, у него не было ни малейшего желания. Он знал Норберта давно и видел его за годы службы в самых разных ситуациях. Норберт добился своего места в первую очередь благодаря умению находить влиятельных покровителей и подстраиваться под их требования. Если ему попался бы кадет с подобным происхождением, он бы превратил мальчишку в инструмент для своей карьеры, без колебаний поставив его в неудобное положение, лишь бы выжать из этой ситуации выгоду.

– Нет, Альфред, ты не отдашь ему этого мальчишку, – сказал он себе тихо, твёрдо решив, что приложит все усилия, чтобы Вайс остался на втором факультете.

Штайнер взял карандаш и снова принялся крутить его в руках, но на этот раз с гораздо большим вниманием и серьёзностью. Обязанности старшины – это только начало, он даст Эрвину шанс проявить себя ещё больше. Ведь если мальчишка способен за пару дней навести порядок в своём подразделении и заставить его выглядеть не хуже, а может, и лучше, чем первый факультет, то ему действительно можно доверить больше. Теперь перед ним стояла задача сделать всё возможное, чтобы этот курс, возглавляемый сыном герцога, стал самым образцовым, настоящей гордостью всего кадетского корпуса.

«И если мне выпадет шанс показать, что второй факультет не хуже, чем этот норбертовский первый, я его не упущу», – твёрдо решил капитан, чувствуя, как досада постепенно сменяется азартом.

Он вздохнул и выпрямился в кресле. Ему предстояло многое обдумать и ещё больше сделать, но решение было принято: Вайс останется на его курсе, и Штайнер сделает из него лучшего кадета в корпусе.

Капитан Штайнер сидел в задумчивости, не сводя взгляда с закрытой двери, за которой только что исчез Норберт. Он едва слышно побарабанил пальцами по столу, и на его лице появилась едва заметная, удовлетворённая улыбка. Казалось, на этот раз Фортуна действительно была на его стороне – судьба наконец предоставила ему шанс, который даже изворотливый Норберт не сумел вырвать у него из рук. Вайс останется под его началом.

«Пусть этот выскочка обойдётся без моего Вайса», – подумал Штайнер, глядя на папку с делом кадета. Норберту и без того хватало привилегий и внимания высших слоёв. На его первом факультете полно отпрысков знатных родов, которые с раннего детства привыкли к особому отношению и могли, с толикой удачи, сами обеспечить Норберту нужные связи. Но здесь, на втором факультете, каждый кадет был словно необработанный алмаз, который мог либо засиять, либо исчезнуть, если его не направить и не отшлифовать должным образом.

Штайнер вдруг почувствовал необычайный подъём, мысленно представляя, как он, капитан первого курса второго факультета, сможет вырастить из этого мальчишки, бастарда герцога, настоящего офицера.

– Первая шеренга! Равняйсь! Смирно! Пять шагов вперёд, шагом марш! – скомандовал я, наблюдая, как мальчишки стараются выстроиться в линию.

– Отставить! – выкрикнул я, когда один из них, Саймон, начал движение не в ногу. – Саймон! С какой ноги начинается движение?

Он, смущённо почесав затылок и запинаясь, пробормотал:

– Эээ… ммм… с левой, Эрвин? То есть, я хотел сказать, господин старшина.

Вот! Наконец-то. Понемногу удавалось вбить в их головы ту простую, но важную истину, что на плацу нет никакого «Эрвина». Здесь есть только това… в смысле господин старшина, которому все обязаны беспрекословно подчиняться. Каждый день мы возвращались к этому моменту, снова и снова, чтобы наконец привыкли.

Надо отдать им должное – ребята старались. Пусть не всё получалось с первого раза, и строевая у нас пока ещё напоминала не марш, а топтание гусей, идущих к воде, но порой было интересно и даже смешно наблюдать, как эти, по сути, дети стараются изо всех сил быть похожими на бравых вояк. С серьёзными лицами и подтянутыми спинами они топали вперёд, поднимали руки и пытались держать осанку, невзирая на все комичные промахи.

У нас впереди был целый месяц. Это было что-то вроде нашего курса молодого бойца – времени, чтобы освоиться в этих новых реалиях и достойно подготовиться к церемонии принесения присяги. Работы было хоть отбавляй. Каждый день был наполнен одинаковыми командами и повторами, и многие пока с трудом понимали, что и зачем делают. Но мы шли к цели.

Попробуйте заставить толпу детей выполнять команды и подчиняться сверстнику! Это непросто. Каждый раз, как я давал очередную команду, чувствовал, как мне приходится придавать голосу твёрдость и уверенность, хотя внутри хотелось порой просто рассмеяться. На каком-то уровне я понимал их. Большинство до сих пор путали право и лево, некоторые из них сбивались, пытаясь шагать в такт, а кто-то даже не скрывал, что плачет по ночам, тихонько зовя маму.

Одно слово – дети. Но это были мои подчинённые, мой курс, и я был их старшина.

Я ходил вдоль строя – вернее, его слабого подобия – и объяснял прописные истины. О том, что «тяжело в учении – легко в бою», что прежде чем научиться командовать, нужно научиться подчиняться, и что армейский коллектив – это когда «один за всех, и все за одного».

– Хорошо сказано, старшина, – раздался голос с края плаца. Я тут же обернулся и увидел капитана Штайнера с сопровождающим его старшим унтер-офицером. Отдав команду «смирно», я строевым шагом выдвинулся к ним, стараясь держать выправку. Подойдя ближе, чётким движением вскинул ладонь к фуражке.

– Господин капитан! Вверенное вам подразделение занимается строевой подготовкой! Докладывает старшина Вайс!

Штайнер кивнул, и на его лице мелькнуло одобрение. Очевидно, ему понравилось, как я держался, как произнёс доклад. Кивнув, он повернулся к коренастому мужчине, стоявшему рядом, и представил его мне:

– Вайс, знакомься, это старший унтер-офицер Рейхард. Он будет у вас наставником, старшиной, а если потребуется – и нянькой.

Я окинул взглядом старшего унтер-офицера. Это был крепко сбитый мужчина, лет около сорока, с руками, по виду явно знавшими тяжёлый труд и не один бой. На его широкой груди блестели орденские планки и знак ветерана, обладателей которого очень уважали. У него были коротко стриженные седые волосы и аккуратные, как будто вылепленные, такие же седые усы, которые придавали его облику строгость. Но главное – его глаза. В этих серых, будто стальных, глазах светилось что-то одновременно строгое и тёплое. Он смотрел на меня с лёгким интересом и, казалось, оценивал, способен ли я справиться с той задачей, что на меня возложили.

– Рад знакомству, старшина Вайс, – сказал он, протягивая мне руку с сильным рукопожатием. – Видно, что стараешься, но работы ещё предстоит много.

– Так точно, господин старший унтер-офицер, – ответил я, стараясь удержать в голосе спокойствие.

Рейхард с лёгкой усмешкой кивнул, и я понял, что он действительно отмечает мои старания. Но было ясно: он не из тех, кто раздаёт похвалы налево и направо. Этот человек знает службу не на словах, и его похвалу надо было ещё заслужить. Однако его одобрительный взгляд говорил о том, что я на верном пути.

– Что ж, Вайс, – продолжил он, глядя на моё подразделение, старательно стоявшее в строю, – к присяге готовьтесь как следует. Нужно показать, что второй факультет не хуже первого, а, может, и лучше. Работы будет много, но если будете стараться, не подведёте ни меня, ни капитана Штайнера.

Я кивнул, чувствуя, как от слов Рейхарда внутри поднимается уверенность. Он не просто давал указания – он словно вкладывал в них что-то большее, как будто видел в нас потенциал, которого мы и сами не осознавали. Я чувствовал, что перед нами стоит человек, который сможет поддержать и направить, если понадобится. Старший унтер-офицер Рейхард был не просто наставником – он был тем, кто умел поддерживать боевой дух своих подопечных на нужном уровне.

К моменту церемонии присяги благодаря нашим постоянным тренировкам мы были подготовлены лучше, чем я мог мечтать. Плац был наполнен напряжённой тишиной, и каждый кадет из моего взвода знал, что его выход – это не просто формальность, это важный шаг на долгом пути. Под пристальным взглядом капитана Штайнера и строгим, но доброжелательным Рейхарда каждый кадет чётким шагом выходил на середину плаца, произносил слова Присяги и получал значок кадета. Получив свой значок, каждый с уверенностью возвращался в строй, а когда последнему кадету прикололи его значок, наша рота, выровнявшись, прошла парадным маршем перед трибунами, на которых разместились командование корпуса, родители кадетов и приглашённые гости. Мы знали, что выглядели достойно, и в этом была заслуга не только наша, но и тех офицеров, что верили в нас и поддерживали, таких, как старший унтер-офицер Рейхард, чей строгий, но тёплый взгляд сопровождал нас на всём пути.

На присяге среди гостей я увидел Алана. Стоял он в парадной форме гвардейского фельдфебеля, грудь украшали ордена и значок ветерана, символизирующий его заслуги и опыт. Было странно видеть своего наставника и друга в таком виде. До этого момента я и не подозревал о его боевом прошлом – для меня он был просто Аланом, надёжным и мудрым товарищем, который всегда готов поддержать. Теперь же, стоя в мундире, он выглядел совсем по-другому: собранный, сосредоточенный, с чуть прищуренными глазами, он держался как человек, много раз смотревший опасности в лицо. Я заметил, что многие офицеры поглядывали на него с уважением, явно зная его не понаслышке.

Среди гостей я искал глазами свою мать, леди Адель. Но её не было. Горечь потихоньку накатила на меня, хоть я и старался скрыть её за ровным выражением лица. После завершения церемонии, когда кадеты рванули к своим родным, Алан подошёл ко мне, чтобы поздравить. Он крепко пожал мне руку, и я почувствовал в этом жесте ту поддержку, которую он всегда мне оказывал.

– Отлично справился, Эрвин, – сказал он, пожав мне руку. – Всё прошло как надо. Я знал, что ты не подведёшь.

Я ощутил прилив радости от его похвалы, но всё же не удержался и спросил:

– Алан, а где мама? Почему её нет? – слова слетели с губ быстрее, чем я успел их обдумать.

Он на миг отвёл взгляд, лицо его стало серьёзнее.

– Эрвин, ты уже взрослый, и должен понимать, – ответил он, вздохнув. – У леди Адель непростые отношения с семьёй герцога. Её появление в столице… ну, скажем так, крайне нежелательно.

Я молча кивнул, принимая его объяснение. Мы оба знали, что многое остаётся за кадром, что-то он не мог или не хотел мне рассказывать, но о многом я додумался и самостоятельно.

– Она передавала поздравления и гордится тобой, Эрвин, – добавил Алан, видя мои замешательство и разочарование. – Помни, ты здесь не один.

Прежде чем я успел ответить, к нам подошёл старший унтер-офицер Рейхард, с тем же спокойным, уверенным видом, что и всегда. Его парадная форма сидела на нём безупречно, и я заметил, что, как и у Алана, на его груди висели ордена и медали. Они с Аланом встретились взглядами, и я почувствовал, как напряжение в воздухе увеличилось. Это был взгляд двух людей, которые многое видели, многое прошли и понимали друг друга без слов. Они смотрели друг на друга, словно два хищника, встречающиеся на одной территории, и обменялись уважительными кивками.

– Поздравляю с присягой, кадет, – обратился Рейхард ко мне тоном, в котором читалась гордость. – Весь курс достойно показал себя. Видно, что ты много над ними работал.

– Спасибо, господин старший унтер-офицер, – ответил я, ощущая, что его похвала для меня особенно значима.

Алан, с которым унтер-офицер едва обменялся кивком, вдруг вмешался:

– Рейхард, значит? Видно, что держите их в строгих руках.

Рейхард, отвечая на взгляд Алана, усмехнулся уголком губ.

– Мы с тобой, как я вижу, во многом схожи, гвардеец. Кадетам строгость только на пользу, верно? – ответил он, и я заметил, что в его голосе звучала твёрдость и уважение к Алану, к его прошлому.

Они кивнули друг другу, словно дав обещание хранить это молчаливое понимание. После этого Алан, слегка похлопав меня по плечу, простился:

– Эрвин, я всегда рядом, помни об этом. И… поздравляю.

Они оба оставили меня стоять на плацу, наполнив ощущением гордости и уверенности.

Через пару дней после присяги я получил письмо от Лизы. Почерк её был аккуратным, с лёгким наклоном, а первые строчки гласили: «Эрвин, поздравляю с поступлением в корпус! Я так рада за тебя. Надеюсь, ты доволен своим новым положением». Я ощущал её тепло, словно она стояла рядом и говорила это, улыбаясь.

Дальше Лиза рассказывала о своей жизни за границей: «Здесь всё так необычно, Эрвин. В академии мне даже разрешили давать концерты для студентов и профессоров. А знаешь, что самое удивительное? Однажды я сыграла те мелодии, которым ты научил меня. Сначала просто для себя, но они настолько всем понравились, что я получила приглашение сыграть их на одном из студенческих вечеров! Твои мелодии – настоящая сенсация здесь. Некоторые из преподавателей даже не поверили, что их придумал юный композитор, – продолжала она. – Представь, какой фурор они вызвали! Теперь я даже подумываю о том, чтобы сыграть эти мелодии с местным оркестром. Это всё благодаря тебе, Эрвин».

Письмо сестры было наполнено теплом и радостью, и, читая его, я словно видел её лицо, сияющее от волнения.

Учебные будни начались без особых церемоний, и всё шло своим чередом. Нас, новоиспечённых семилетних кадетов, нагрузили рутинными обязанностями, и хотя наряды нам ещё не доверяли, привыкать к воинской жизни всё равно пришлось. Одним из таких обязательств было поддержание порядка в казарме.

Как старшина, я был обязан следить за порядком, и на первых порах это превратилось в настоящее испытание. Простейшее задание – вымыть полы – оказывалось для большинства ребят сложной задачей. Некоторые кадеты умудрялись создать ещё больше грязи, чем её было изначально, и, честно говоря, я порой не мог сдержать смех.

Первый курьёзный случай произошёл с Саймоном, который каким-то образом умудрился обмакнуть тряпку в ведре с водой, но не отжать её. Как только он со всего размаха приложил тряпку об пол, вода брызнула ему прямо на лицо. Саймон моргнул, утираясь и смущённо усмехаясь.

– Саймон, ты пол моешь или себя купаешь? – не удержался я, подшучивая над ним.

Он улыбнулся и отмахнулся, словно ничего не случилось.

В следующий раз отличился Андрей. Он опрокинул ведро воды на пол и, видимо, решив, что чем больше тряпок, тем лучше, намотал на швабру целую охапку и начал бегать по казарме, пытаясь собрать воду с пола. Вода разлеталась во все стороны, и многим пришлось даже прятаться от летящих в них брызг.

– Андрей, ты нас тут всех затопишь! – крикнул я, изо всех сил сдерживая смех.

– Не беспокойся, старшина, я просто… разгоняю воду! – с серьёзным видом ответил он, оглядываясь вокруг.

Но самый забавный случай произошёл с Майком. Он подошёл ко мне с абсолютно серьёзным лицом и спросил:

– Эрвин, а можно я буду мыть пол без воды? Тогда же грязи не будет. Ведь вся эта грязь только из-за воды.

Я не удержался от хохота.

– Майк, это точно сработает, – ответил я, хлопнув его по плечу. – Только представь, как чисто будет, если воды вообще не будет!

– Правда? – на секунду он воспринял мои слова всерьёз, но затем и сам рассмеялся, поняв нелепость своей идеи.

Эти ситуации, хоть и были частью нашей повседневной рутины, дарили моменты настоящего смеха. Семилетние кадеты, с полной серьёзностью исполняя обязанности, пытались выглядеть взрослыми, но их детские привычки и неумения часто вырывались наружу, превращая казарменные будни в нескончаемую череду забавных эпизодов.

Этих детей приходилось учить буквально всему. С утра до вечера я показывал им простейшие, казалось бы, вещи – как начищать сапоги так, чтобы они блестели на солнце, словно зеркала, как правильно пришивать пуговицы и гладить форму, чтобы она выглядела безупречно. Некоторые мои подопечные впервые держали в руках утюг, и первое время это вызывало немало забавных сцен. Постепенно, однако, каждый из них начал осваивать науку, как выглядеть на уровне.

– Эрвин, а правда, что если долго начищать сапог, то можно увидеть в нём своё отражение? – однажды спросил Томас, с сомнением глядя на сапожную щётку в своей руке.

– Конечно, Томас. Особенно если будешь чистить так же, как сейчас, – усмехнулся я. – Давай сильнее, а то даже пыль не убрал.

Томас поморщился, но, собравшись, принялся начищать сапог с ещё большим усердием, и, к моему удивлению, за несколько минут у него действительно появился первый блеск.

Гладить форму оказалось сложнее всего. Один из ребят, Дэниел, как-то даже подошёл ко мне с жалобным выражением лица, показывая на форму, где от его утюжки осталась складка посреди рукава.

– Эрвин, ну почему она всё равно мятая? Я же гладил!

Я едва сдержал смех и положил ему руку на плечо.

– Потому что надо сначала разгладить форму, а потом аккуратно вести утюгом, – ответил я, показывая. – Попробуй так и увидишь, что получится.

Со временем они все стали справляться с этой, в общем-то, нехитрой наукой.

В столовой также произошли большие перемены. Первое время кадеты морщились от любой каши и не могли смириться с простотой армейских блюд. Но всё изменилось после введения утренней зарядки. Каждое утро начиналось с пробежки – это было жёсткое испытание для детей, привыкших к комфортной домашней жизни, где не нужно было бегать по несколько километров. Усталые, порой с полусонными глазами, они выходили на построение и изо всех сил старались поспевать за ритмом.

– Эрвин, мы так каждый день будем бегать? – задыхаясь, спросил Майк в середине одной из первых пробежек.

– Будем, – твёрдо ответил я, подбадривая его кивком. – Зато потом завтрак покажется вкуснее, поверь. И ты сам станешь сильнее.

Через пару недель пробежек и зарядок за столом в столовой я увидел настоящую перемену: ребята ели всё, что им клали, и даже просили добавки, благо проблем с этим не было.

– Ты посмотри на нас, Эрвин, – как-то обратился ко мне с ухмылкой Саймон, никогда не страдающий отсутствием аппетита, когда мы собрались за ужином. – Если так пойдёт и дальше, я стану толще бочонка с водой.

– Только если не будешь лениться на зарядке, – ответил я, смеясь.

– Я на неё и выхожу только ради завтрака, – подмигнул Саймон, и вся группа ребят рассмеялась.

С каждым днём они всё больше и больше втягивались в армейский ритм. Поначалу пробежки казались им мукой, но постепенно, заметив свои достижения, ребята начали относиться к этим утренним испытаниям как к серьёзной части их жизни в корпусе.

На вечернем построении, когда все стояли передо мной, уже без страха в глазах, а с сосредоточенными лицами, я чувствовал гордость. С каждым днём они становились ближе к пониманию того, что значит быть частью корпуса.

С первых дней учебы у меня завязался конфликт с одним из преподавателей. У меня был аттестат об общем образовании, и мне совсем было не интересно сидеть на занятиях по базовым предметам. Однако никто, похоже, не обратил на это внимание, и я оказался в классе, слушая объяснения элементарных задач, которые уже давно были для меня пройденным этапом. От скуки я зевал, изредка поглядывал в окно или иногда просто отвлекался. Именно тогда преподаватель – старший учитель Сорейн, мужчина лет пятидесяти с резкими чертами лица и холодным взглядом – заметил мою незаинтересованность и не замедлил отреагировать.

– Вайс! – рявкнул он, и его голос эхом разнёсся по классу. – Что вы себе позволяете? Почему не слушаете материал?

Я вздрогнул, но постарался ответить спокойно:

– Простите, господин преподаватель. Я всё это уже проходил.

Сорейн нахмурился, глядя на меня с нескрываемым раздражением.

– А это, позвольте узнать, откуда у вас такая уверенность?

– У меня аттестат об окончании общего образования, господин преподаватель, – ответил я, не отводя взгляда. – Если необходимо, могу снова сдать экзамены по всем предметам.

Эти слова его явно разозлили ещё больше. Он скрестил руки на груди и уставился на меня с высокомерной улыбкой.

– Хм. Аттестат, говорите? И каким образом, интересно, такой юный человек, как вы, сумел получить его? И вообще, знаете, Вайс, сейчас за деньги можно сделать что угодно. Думаете, я поверю, что вы всё это знаете? Давайте-ка сосредоточьтесь на предмете и не отвлекайтесь.

– Сдаётся мне, что учёба должна измеряться знаниями, а не тем, сколько уроков я отсидел, – спокойно сказал я, не скрывая, что его намёк меня задел.

– Что ж, вы достаточно наглый, как я вижу, – процедил Сорейн, едва заметно прищурившись. – Однако пока вы находитесь в классе, вы будете подчиняться моим требованиям и посещать занятия, как все. И я не потерплю, чтобы кто-то вёл себя так, словно ему здесь нечему учиться.

Я вздохнул, стараясь не обострять конфликт.

– Я ни в коем случае не хотел вас оскорбить, господин преподаватель. Я просто предлагаю доказать свои знания.

– Ах, доказать знания? – он усмехнулся, скептически оглядывая меня. – Очень интересно. Хорошо, давайте попробуем. Я назначаю вам тест по пройденному материалу. Вы готовы прямо сейчас?

– Так точно, господин преподаватель, – ответил я, встречая его испытующий взгляд.

Сорейн велел мне подойти к доске и взял лист с задачами, которые, по его мнению, были для меня сложными. Я пробежался глазами по заданиям: они были несложные, и через несколько минут я закончил всё, проверяя, не пропустил ли что-то. Он даже не пытался скрыть своего раздражения, когда проверил мои ответы и, к его явному разочарованию, нашёл их верными.

– Ну что ж… – сказал он с заметной неохотой. – Видимо, мне придётся смириться с тем, что вы действительно понимаете этот материал. Однако не забывайте, Вайс, что на уроках всё равно необходимо присутствовать. Это вопрос дисциплины.

– Я бы предпочёл изучать что-то более сложное, господин преподаватель, – ответил я, ощущая, что он не оставит этот разговор без последствий.

Этот обмен лишь усилил его враждебное отношение ко мне, и, после нескольких таких прений, я решил, что нужно поднять этот вопрос выше. Я обратился к капитану Штайнеру, с которым уже наладил хорошие отношения, и изложил ему суть проблемы.

– Господин капитан, у меня уже есть аттестат об общем образовании, – сказал я, когда был в его кабинете. – Ввиду этого мне не требуется посещать базовые уроки, но преподаватель настаивает, что я должен сидеть с остальными и выполнять простейшие задания.

Штайнер с интересом посмотрел на меня и кивнул.

– Звучит логично, Вайс. Вы предлагаете альтернативу?

– Да, господин капитан. Я мог бы посещать дополнительные занятия, например, по иностранному языку, и заниматься в библиотеке, изучая более сложные предметы. Также я хотел бы использовать свободное время для тренировок в спортивном зале.

Капитан на мгновение задумался, а затем кивнул, одобрительно глядя на меня.

– Очень продуманное предложение. Я поддержу твою просьбу, Вайс, и доложу о ней вышестоящему командованию. Думаю, решение будет в твою пользу.

Через несколько дней командование корпуса приняло решение, что я могу не посещать уроки общего образования, а вместо этого изучать дополнительный иностранный язык и работать самостоятельно в библиотеке. Сорейну эта новость не понравилась, но он не мог ничего возразить. Я заметил, что с тех пор его взгляд стал ещё более пронзительным, но конфликт был разрешён.

Теперь, когда я получил разрешение, мне оставалось только приспособиться к новым условиям. Ребята, как только узнали, стали мне завидовать, но я продолжал проводить с ними время, помогая выполнять задания и объясняя сложные моменты.

– Эй, старшина, теперь ты у нас главный знаток, – сказал как-то Дэниел, когда мы сидели в казарме, и он просил меня объяснить одну из задач.

– Не знаток, – улыбнулся я, – просто чуть больше времени уделяю занятиям. Так что давайте решим это вместе. Я объясню, как проще решить эту задачку.

Эти изменения в расписании позволили мне не только развиваться в том, что меня действительно интересовало, но и сблизиться с остальными кадетами.

В библиотеке я всё чаще оказывался за большим столом с разложенными передо мной картами и книгами по географии. На страницах этих книг открывался мир, который до этого мне был почти неизвестен. Политическая карта, карты торговых путей, границы – я изучал их с пристальным вниманием, словно пытался выучить каждую линию и каждое название.

Меня особенно заинтересовали земли на западе, с которыми граничила наша империя. Сразу за границей раскинулось крупное государство под названием Калдарийский Союз. Судя по описаниям, это была мощная страна с сильной армией, развитой промышленностью и системой образования, не уступающей нашей. Я невольно задумался: почему империя всегда держала этот регион под особым наблюдением, и почему столько дипломатических усилий тратится на поддержание нейтралитета с Калдарией. В книгах не было прямых ответов, но можно было предположить, что Союз представляет собой не просто соседа, а потенциального соперника.

Калдария была и тем местом, куда уехала учиться Лиза. Я не раз вспоминал, как она говорила о возможностях за границей, о том, как она стремилась узнать и увидеть что-то новое. Неожиданно для себя я почувствовал лёгкую зависть. Она сейчас живёт в одном из самых развитых и технологически продвинутых мест этого мира, окружённая людьми, которые, возможно, уже успели побывать на нескольких континентах и выучить с десяток языков. Я видел её письма, в которых она делилась впечатлениями от концертов, от выступлений и знакомств. Оказавшись в Калдарии, она, похоже, нашла своё место.

«Интересно, как я бы себя чувствовал в Калдарии? – думал я, переворачивая страницу книги, где шла речь о культурных и научных достижениях Союза. – Смог бы я найти там что-то своё, не только учебу, но и, возможно, ответ на вопросы, которые давно тревожат?»

Меня поразило, как много государств и регионов мне предстояло ещё изучить.

Калдарийский Союз, несмотря на свою показную демократию, был страной, где власть находилась в руках немногих. Хотя правительство заявляло о народном праве и свободе, всем было ясно, что на деле вся «демократия» сводилась к контролю со стороны крупных промышленников и банкиров. Эти магнаты управляли страной в своих интересах, используя законы, которые сами же писали и утверждали. Министры, которых официально назначало правительство, фактически служили тем, кто платил им зарплату. Вся эта система функционировала с единственной целью – обогащение небольшой группы людей, которые контролировали основные отрасли промышленности и финансовую систему.

Именно калдарийский язык я начал изучать, считая его важным для понимания того, что происходит по ту сторону границы. С каждым новым уроком я всё больше задумывался о сути этой страны. Калдария, казалось, была как огромный механизм, работающий ради того, чтобы выбивать из своих людей максимум сил и средств, превращая их труды в золотые горы для элиты. Людям постоянно внушали, что они живут в свободной стране, где каждый может сделать карьеру и добиться успеха, но фактически путь наверх был открыт лишь немногим, кто был достаточно близок к богатым кругам.

Я знал, что наши отношения с Калдарией всегда были напряжёнными, как и с другими соседями. Империя, которой я теперь принадлежал, обладала огромными природными ресурсами, и за их счёт процветала. Эти запасы привлекали внимание многих стран, особенно тех, кто не мог похвастаться собственной добычей или промышленностью. В богатой ресурсами империи было всё – и уголь, и редкие металлы, и леса. Этим запасам завидовали и стремились получить их как можно дешевле. Из-за этого происходили постоянные трения на уровне экономики и дипломатии. Соседние страны жаждали получить доступ к ресурсам империи, причём на таких условиях, которые были выгодны исключительно им.

Иногда дипломатические напряжения достигали такого уровня, что начинались так называемые экономические войны. Это было похоже на шахматную партию, где каждый ход продумывался заранее: Калдария и другие соседи могли ввести запрет на импорт определённых товаров из империи, тем самым пытаясь подорвать её экспорт. Они требовали снизить цены на ресурсы, заявляя, что это – единственный путь к снятию санкций. Всё это превращалось в замкнутый круг, где империя защищала свои экономические интересы, а соседи использовали все возможные политические рычаги, чтобы вынудить её уступить.

Эти санкции иногда заходили так далеко, что калдарийские компании и банки угрожали отказаться от сотрудничества, требуя снизить стоимость ресурсов империи до неприличных низких уровней. Читая о прошлых конфликтах, я не мог не удивляться, насколько тесно переплетены политика и деньги. Калдарийские магнаты давили на своё правительство, продвигая законопроекты, которые, по сути, ограничивали доступ товаров и капиталов из империи. Эти экономические войны были своеобразным способом показать свою силу и напомнить, что не вся торговля в руках империи.

Но несмотря на эти санкции и угрозы, империя не уступала. В книгах говорилось о хитроумных экономических контрмерах, которые вводились нашим правительством в ответ. Меры эти, как правило, также касались ресурсов, торговли и экспортных квот. И каждый раз, когда соседи пытались надавить, они сталкивались с жёстким ответом, который показывал, что империя не позволит обращаться с собой, как с мелкой третьесортной страной.

Когда пришло время сдачи экзаменов, я старался, как мог, чтобы справиться с ними достойно. Год пролетел быстро, и вот все экзамены успешно сданы, и впереди – первый долгожданный отпуск на целых два месяца. Родители и родственники приезжали, забирая кадетов домой, и не прошло и дня, как за мной тоже прибыл Алан.

– Ну что, готов к отпуску, кадет Вайс? – подмигнул он, глядя на меня с лёгкой улыбкой.

– Как никогда, господин гвардеец, – отозвался я, улыбаясь в ответ на его шутку.

Мы направились на поезд, и, сидя в купе, я уже мысленно возвращался домой, предвкушая отдых и возможность снова увидеть маму и знакомые места. Поездка пролетела быстро, и к вечеру следующего дня мы прибыли в наше имение. Я уже видел, как на пороге мелькнула фигура мамы, когда карета подкатила к воротам.

Не успел я выбраться наружу, как она кинулась ко мне, обнимая и целуя, словно я вернулся не с учёбы, а с войны.

– Эрвин! – почти плакала она, притягивая меня к себе. – Как ты вырос… Как же я по тебе скучала! И… ну, разве это нормально? Ты стал таким худым, милый!

Я попытался было возразить:

– Мам, ну… Нас же кормят отлично, правда. Никаких проблем, честное слово.

Но её возмущённый взгляд ясно дал понять, что это – не аргумент.

– Отлично? – фыркнула она, освобождая меня из объятий и окидывая оценивающим взглядом. – Посмотрим на это «отлично»! Ничего, я тебя верну в нормальное состояние.

Алан, стоя рядом, наблюдал за нашей встречей с улыбкой. Он, конечно, знал, что для мамы моё питание и внешний вид – вопрос первостепенной важности, и молча принял это как неизбежность.

С этого дня мама приступила к делу. Куда бы я ни пошёл, дома или во дворе, она появлялась рядом с тарелкой чего-то горячего, ароматного и, как всегда, невероятно вкусного.

– Эрвин, ты ведь помнишь, как ты любишь мои пирожки? – говорила она, появляясь на пороге моей комнаты с полной тарелкой.

– Мам, ну я только что пообедал, правда. Я больше не могу…

– Не могу, говоришь? А ты попробуй, – мягко улыбалась она, ставя тарелку на стол и поправляя мне воротник, как будто мне снова было пять лет.

Попытки возражать оказались бессмысленными: как только я на минуту оказывался один, мамин голос доносился из кухни или столовой:

– Эрвин! Я испекла для тебя свежий хлеб! И не забудь к нему сливочное масло!

Всё это время я, честно говоря, наслаждался свободой. Никаких занятий, никаких проверок. Утром отправлялся на рыбалку, где часами сидел с удочкой у пруда, следя за плавником, мелькающим среди кувшинок. Иногда Алан сопровождал меня верхом в лес, и мы скакали по узким тропам, заглядывая в места, которые я так любил.

Но плохо то, что Лизы дома не было. Когда отпуск только начался, я было представил, как мы снова будем смеяться, придумывать проделки или играть на рояле, но она оставалась за границей, учёба не отпускала её. Иногда по вечерам, когда вся семья собиралась в гостиной, я садился за рояль и начинал играть её любимые мелодии, вспоминая, как мы музицировали вместе, пока не раздавался голос мамы:

– Эрвин, играешь опять те мелодии? Ах, как я рада, что музыка по-прежнему с тобой.

Так прошло два месяца, и время летело быстрее, чем я ожидал. Мне даже казалось, что только успел вернуться домой, как уже пришла пора возвращаться в столицу.

– Уже уезжаешь? – грустно спросила мама в день отъезда, когда мы с Аланом собирали вещи.

– Мам, я же обещал, что вернусь. И обещаю снова хорошо учиться, – попытался я её подбодрить, понимая, что отпуск закончился.

Она обняла меня, и я услышал её тихий шёпот:

– Обещай ещё, что будешь писать почаще. Ведь я так люблю читать твои письма, милый.

– Обещаю, мам, – ответил я, обнимая её в ответ.

Глава 6

Последующие годы в кадетском корпусе проходили размеренно, почти без происшествий. Учёба шла своим чередом, и кадетская жизнь постепенно становилась для меня повседневной. К учебной нагрузке я привык, и у меня оставалось немного больше свободного времени, чем у других. Благодаря тому, что у меня была индивидуальная программа обучения, мне не нужно было присутствовать на всех занятиях, и я мог заниматься самостоятельно.

Используя это преимущество, я потихоньку начал осваивать курс университета. В библиотеке корпуса я находил учебники и материалы, которые открывали передо мной знания, выходящие за рамки обычной программы. Я изучал местные основы философии, математики, механики и физики – всё, что казалось интересным и полезным. И всё это было мне действительно интересно. И пусть законы математики и механики одинаковы во всех мирах, но вот их толкование, объяснение и доказательства хоть незначительно, но в некоторых моментах всё же отличались. Что уж говорить о философии. И этот выбранный мной самостоятельный путь был верным способом подготовиться к будущему, он подталкивал меня углубляться в такие сферы, о которых мои однокурсники даже не задумывались, но которые были важны для меня.

Каждое утро я начинал с пробежек и упражнений на спортивной площадке, чтобы поддерживать форму. Вечерами после обязательных занятий по самоподготовке и ужина у меня оставалось время для чтения или работы в спортивном уголке, оборудованном в казарме. Этот ритм жизни стал настолько привычным, что я чувствовал себя вполне комфортно, совмещая строгую дисциплину с самообучением. Кстати, кое-кто из моих сокурсников начал следовать моему примеру. Те же Саймон с Андреем с удовольствием занимались со мной по вечерам на спортивных снарядах.

На втором году обучения кадетов начали приобщать к оружию. Это была новая, важная ступень на нашем пути, и ожидания были высоки. Кадеты буквально тряслись от нетерпения в ожидании, когда им дадут в руки оружие. Когда нас впервые вывезли на стрельбище и вручили по мелкокалиберному карабину, я видел, как многие из моих товарищей заметно нервничали. Оружие было самое настоящее, боевое, пусть и не пехотная винтовка, которая с её отдачей могла бы запросто отбросить любого из кадетов в ближайшие кусты. Нам выделили по три патрона, и под надзором старшего унтер-офицера Рейхарда мы готовились сделать свои первые выстрелы. Но перед этим мне пришлось наводить порядок. Некоторые из кадетов банально расшалились. Джордан начал целиться в своих товарищей и громкими «ты-дыщь» изображать выстрелы. Кое-кто начал ему отвечать, «стреляя» в ответ.

– Отставить! – рявкнул я. – Становись!

Кадеты благодаря уже усвоенным воинским инстинктам быстро построились. При этом карабины они держали в руках кто как.

– Кадет Лебовски! Выйти из строя!

Джордан, недоумённо глядя, сделал три шага вперёд и застыл, держа карабин двумя руками словно палку.

– Кру-гом!

Джордан, всё ещё не понимая ничего, выполнил команду.

– Кадет Лебовски, расскажите, в кого вы только что целились и стреляли?

– Я? – Джордан удивлённо обернулся ко мне. – Ни в кого. Я просто играл. И не стрелял. Патронов же нам ещё не дали.

– Ах, вы играли, господи кадет? – с сарказмом поинтересовался я. – По-вашему, оружие вам выдали для того, чтобы играть? А если бы вам выдали и патроны, то вы вот так играючи начали бы стрелять в своих товарищей? – последнюю фразу я практически прорычал, заставив почти всех кадетов вздрогнуть.

– Вы знаете, кадет Лебовски, что за ваши действия в имперской армии полагается трибунал? Не знаете? Так я вам об этом сообщаю. И вам повезло, что вы пока ещё не доросли до этого самого трибунала. А потому объявляю вам три наряда вне очереди сразу по возвращении в казарму. И спаси вас все боги мира, если краны и раковины в умывальнике не будут сиять ярче солнца. Вам всё понятно, кадет Лебовски?

– Так точно, господин старшина, – буркнул Джордан.

– Не слышу радости в вашем голосе, кадет. Вам только что суд военного трибунала заменили безобидным мытьём раковин, – не удержался я от сарказма.

– Теперь то, что касается каждого! Запомните как самую святую молитву: НИКОГДА не направляйте оружие на кого бы то ни было, если это не враг! Даже если это самое оружие не заряжено! Запомните, и палка раз в год может выстрелить. На стрельбище ваша винтовка должна находиться либо в положении «на ремень», – я закинул ремень винтовки на плечо, – при этом ствол направлен вверх. Либо направлена стволом в направлении мишеней, если вы находитесь на огневом рубеже. Любое другое положение оружия недопустимо. Всем всё ясно?

– Так точно! – дружно ответили кадеты.

– Сейчас все аккуратно расположите свои винтовки так, как требуется. По возвращении в расположение мы займёмся отработкой приёмов строевой подготовки с оружием. Лебовски, займите своё место в строю.

Закончив воспитательную речь, я почувствовал пристальный взгляд и обернулся. Старший унтер-офицер Рейхард чуть прищурившись с интересом смотрел на меня, словно увидел какую-то диковинку. Кивком он подозвал меня к себе.

– Ты откуда всё это знаешь, кадет? Я только хотел сказать то же самое, но ты меня опередил.

– Господин старший унтер-офицер, вы же знаете, кто был моим наставником. Вот от него и научился. Он давал мне палку вместо винтовки и показывал разные строевые приёмы с оружием.

– Ну тогда это многое объясняет, – хмыкнул наш усатый нянь. – Сейчас разбей роту на пятёрки и организуй получение боеприпасов каждой пятёркой по очереди. Проследи, чтобы сразу не вздумали снаряжать винтовки. Думаю, ты с этим справишься. Действуй!

В целом стрельбы прошли нормально. Не обошлось, конечно, без различных курьёзов. Томас долго примерялся к винтовке и всё никак не мог решиться выстрелить.

– Давай, Томас, нажимай! – подбодрил его кто-то из ребят.

– Я… я стараюсь, просто оно… громко, наверное, – пробормотал Томас, сосредоточенно прищурив глаза.

В этот момент он, наконец, собрался с духом и выстрел, хотя и едва слышный, прозвучал. От неожиданности Томас аж подпрыгнул. Увы, но как бы он ни старался, пуля ушла далеко за пределы мишени, и мы все дружно рассмеялись, видя, как он виновато взглянул на Рейхарда.

– Хорошо, Томас, – усмехнулся унтер-офицер, – но в следующий раз держи крепче, иначе рискуешь выстрелить в небо.

Андрей, помня о промашке товарища, наоборот сжал винтовку в руках что было силы. Это его и подвело. Не успел он прицелиться, как раздался выстрел, и пуля впилась в землю в паре метров от него.

– Эй, Андрей! Мы здесь не кротов отстреливаем! – засмеялся я, не удержавшись.

– Очень смешно, старшина, – огрызнулся Андрей, виновато опустив глаза.

– Ничего страшного, кадет, – подбодрил его Рейхард. – В следующий раз оружие держи уверенно и крепко, но не настолько, как это сделал ты. Всё у тебя получится.

Когда очередь дошла до Саймона, он выглядел чересчур уверенно. Подмигнув мне и вальяжно взяв оружие, он вышел на огневой рубеж. Он решил не повторять ошибку Андрея и взял винтовку в руки излишне расслабленно. Следствием этого стало то, что винтовка просто вылетела у него из рук после выстрела. Отдача, хоть и небольшая, но всё же была и её вполне хватило для того, чтобы Саймон выронил оружие.

– Самоуверенность часто подводит, – строго сказал Рейхард. – Запомните это все.

Отстрелялись все, ну, так скажем, нормально. Главное, как сказал наш наставник, все живы, а остальное дело наживное. Конечно, было смешно смотреть, как некоторые пытались стрелять, крепко зажмурив глаза или отвернув лицо в сторону. Но, как говорится, лиха беда начало.

Ну а после стрельб нас ждало следующее увлекательное занятие – чистка оружия. Для стороннего наблюдателя это может показаться простой процедурой, но для каждого военного чистка оружия – это нечто особенное, почти ритуальное, самое настоящее священнодействие. Это была целая наука, требующая внимательности, точности и понимания того, что делаешь.

Я смотрел, как ребята с любопытством разглядывают свои карабины, не совсем понимая, почему к этому занятию столько внимания. Но мне приходилось объяснять им, что это не просто привычка – это часть воинской жизни.

– Слушайте внимательно, – обратился я к ним, положив перед собой карабин на стол для чистки оружия и показывая, как его разбирать. – Запомните: даже если вы просто подержали оружие в руках, вы должны его вычистить. Это не обсуждается.

Саймон, стоявший рядом, с сомнением посмотрел на меня.

– Но, старшина, если я только взял карабин, зачем его чистить? Я же даже не стрелял…

Я усмехнулся, понимая, что для многих из них это кажется излишним.

– Саймон, – сказал я, стараясь говорить спокойно, – а если ты в бою и из-за грязи или ржавчины твой карабин даст осечку? От чистоты и исправности оружия зависит твоя жизнь и жизнь твоих товарищей. Оружие должно быть всегда готово к бою.

Ребята переглянулись, наконец поняв серьёзность слов. Каждый взялся за чистку, но для многих из них это была совсем новая задача, и не у всех получалось гладко.

– Томас, давай ещё раз покажу, как правильно прочищать ствол, – подошёл я к нему, видя, как он с усилием проталкивает шомпол, будто пробку в бутылку. – Не спеши и не дави, а работай аккуратно. С оружием нужно обращаться нежно, можно сказать, с любовью и уважением, и тогда оно ответит вам тем же.

Постепенно все освоились с этим процессом. Каждый шаг был важен: от чистки ствола до смазки деталей. Я объяснял, что чистка оружия – это как своего рода проверка, как если бы ты каждый раз убеждался в его надёжности и готовности.

– Вот так, ребята, – сказал я, когда все закончили, – теперь ваше оружие готово. Запомните, что в следующий раз, когда снова возьмёте его в руки, вы будете знать, что оно в порядке – и это ваша заслуга.

Для кадетов это было открытием, и я видел, как в их взглядах появлялось уважение к этому простому, но важному делу.

Я часто писал письма матери и Лизе, рассказывая им о своей жизни в кадетском корпусе, об учёбе и непростых армейских буднях. В письмах я делился всем – от простых бытовых моментов до впечатлений от первых учений и выездов на стрельбище. В ответ я получал письма, наполненные заботой и теплотой, которые напоминали мне о доме и тех, кто всегда ждёт моего возвращения.

Письма от матери были всегда особенно трогательны. Она подробно описывала, что происходило у них в имении, как менялся сад с приходом нового сезона, как росли посаженные ещё весной цветы. Она писала о том, как исправно заботится о хозяйстве и о том, что у нас на кухне теперь новый повар, который умудряется готовить блюда так, что все слуги в доме вечно просят добавки. Её строки были пропитаны заботой, и, будто чувствуя, что я там один среди холодных казённых стен, она каждый раз просила меня хорошо кушать, напоминала, что важно тепло одеваться и беречь себя.

«Эрвин, дорогой, ты ведь знаешь, как важно заботиться о своём здоровье. Не забудь надевать шарф и шапку, особенно в зимние холода», – писала она, и каждый раз я чувствовал, как где-то внутри растапливается налёт кадетской строгости, наполняя меня теплом и нежностью.

Каждое её письмо возвращало меня в имение, где так уютно и по-домашнему. Я буквально слышал её голос, будто она стояла рядом, напоминая мне, что для неё я всегда остаюсь её мальчиком, независимо от того, сколько испытаний я прошёл. Это было не просто письмо – это был кусочек дома, который она присылала мне.

Письма от Лизы были совсем другими. Она писала из далёкой Калдарии, где училась и погружалась в жизнь, полную новых впечатлений. Её описания жизни за границей были увлекательными и порой даже немного завораживали. Лиза рассказывала о своих лекциях и учёбе, о том, как она впервые попробовала национальные блюда калдарийской кухни, удивляясь необычным вкусам. Она описывала долгие беседы со студентами, которые приезжали туда со всех уголков света, и как каждый вечер их общежитие оживлялось разговорами на самых разных языках.

«Эрвин, ты бы точно оценил здешние театры! Здесь я нашла столько старинных нот и произведений, которых никогда не видела дома», – писала Лиза, и я ощущал её восторг и энтузиазм. Она описывала даже, как однажды исполнила мои мелодии перед местной публикой, и, по её словам, они вызвали настоящий фурор.

Читая её письма, я каждый раз испытывал что-то сродни гордости, но и лёгкую грусть, как будто её мир становился для меня чем-то далёким и недоступным. Я представлял, как она, с горящими от волнения глазами, рассказывала о своих успехах и о том, как её исполнение музыки впечатлило её новых друзей. Порой мне казалось, что Лиза в этих письмах жила совсем иной жизнью, полной света и веселья, от которой я был чуть в стороне. И всё же её слова согревали меня, напоминая, что наш мир и наше прошлое по-прежнему связаны.

Каждое её письмо возвращало меня в наши дни в имении, когда мы вместе играли на рояле и весело спорили о том, какая мелодия звучит лучше. Письма от Лизы были тем мостиком, который связывал меня с её новым миром, но и позволял мне вспоминать наши детские проказы и дружбу, которая была и остаётся самым важным, что у нас есть. Эти письма, такие разные, но такие важные для меня, наполняли каждый день ожиданием, что где-то там есть те, кто всегда со мной, независимо от расстояний и времени.

Если честно, то я не совсем понимал герцога, решившего отправить свою дочь для обучения за границу и особенно в Калдарийский Союз. Ведь даже слепец отчётливо видел, как калдарийцы относятся к империи. Да и касаемо уровня образования тоже были вопросы. В империи университеты готовили ничуть не хуже, а пожалуй, и получше, чем где-либо за границей. Я много думал об этом и выводы, к которым я пришёл, меня не обрадовали. Лиза была своего рода заложницей и гарантом того, что империя не предпримет каких-либо жёстких шагов по отношению к калдарийцам и их союзникам. Что ни говори, а герцог в первую очередь был государственным человеком и уже потом отцом. Уверен, что и кое-кто из детей руководства Калдарии учится в наших учебных заведениях. Так сказать в качестве взаимного обмена заложниками.

Конечно, армия есть армия, и, как оказалось, наш кадетский корпус тоже не был исключением – та самая «дедовщина», о которой говорят, нашла здесь своё место. Некоторые наши сверстники с первого факультета, пользуясь не столько своими заслугами, сколько положением родителей, решили, при полном попустительстве со стороны своего курсового командира майора Норберта, что могут устроить себе из других кадетов своего рода личную прислугу. Среди них оказались и те, кто считал, что раз уж они сыновья аристократов или чиновников, то вправе командовать и другими кадетами, чьи родители стоят пониже на иерархической лестнице. Несколько раз я наблюдал, как кадеты нашего факультета носили за ними учебники, выполняли мелкие поручения или даже чистили за них обувь, едва скрывая унижение и смирение в глазах.

Однажды я застал Андрея, который склонился над блестящими чёрными сапогами старшего кадета с первого факультета – по его выражению лица было понятно, что он делал это не по своей воле. Мой кулак сжался ещё до того, как я к ним подошёл.

– Андрей, что ты тут делаешь? – спросил я спокойно, но твёрдо, глядя прямо в глаза высокомерному кадету, стоящему рядом и весело наблюдающему за происходящим.

– Я… я просто… мне сказали помочь, – пробормотал Андрей, опуская взгляд.

– Что ж, а мне кажется, что это не твоё дело, чистить чужие сапоги, – ответил я, подходя ближе и не сводя глаз с парня, заставившего его это делать. – У тебя что, своих рук нет, чтобы за собой ухаживать?

Кадет из первого факультета усмехнулся, глядя на меня с откровенным презрением.

– Ты что, тоже решил поиграть в защитника? Знаешь ли, Вайс, не твое дело, как мы тут на первом факультете живём, – проговорил он, добавив с ухмылкой: – Ты ведь не знаешь, кто мой отец, так что лучше оставь эти нравоучения себе.

Моя рука дернулась, но я сдержался, лишь холодно ответив:

– А твой отец, должно быть, научил тебя, что ты имеешь право унижать других?

Не дав ему шанса ответить, я крепко взял его за плечо и, склонившись, тихо добавил:

– Ещё раз увижу, что ты заставляешь кого-то работать за тебя, – получишь «урок» по печени лично от меня. Уяснил?

Он взглянул на меня, нахмурившись, и едва заметно кивнул, понимая, что моё терпение на исходе. Андрей поднялся, и, хоть его лицо всё ещё было красным от унижения, я видел, что он оценил мой жест.

В другой раз я увидел, как трое кадетов первого факультета обступили Майка, приказывая ему тащить кучи учебников из библиотеки в их казарму. Майк, видимо, пытался возразить, но один из них, явно старший, взял его за воротник и с издевательской усмешкой произнёс:

– Ты ведь не хочешь проблем, так? Умный парень, послушный парень – это значит, будешь делать всё, как положено.

Я подскочил к ним, глаза пылали от злости, и от одного моего вида их ухмылки поблекли.

– А ты попробуй ко мне так обратиться, – сказал я, глядя прямо в лицо старшему из них. – Или зазнался настолько, что решил, что здесь все для тебя слуги?

– Да как ты смеешь?! – начал он, краснея. – Ты даже не представляешь, кто я и как быстро это может закончиться для тебя!

Я усмехнулся, даже не подумав отступить.

– Если ещё раз ты или твои друзья решат, что мои ребята здесь для того, чтобы прислуживать, всё для тебя закончится ещё быстрее. И твой папаша тебе не поможет. Понял?

Сильнее его задело не то, что я сказал, а то, что я сказал это прямо и без страха, глядя ему в глаза, как равный или даже как вышестоящий. Несколько секунд он смотрел на меня, а затем неуверенно кивнул, понимая, что переоценил свои возможности.

Ну и самый вопиющий случай произошёл с Паулем. Этому парнишке с ярко-рыжими волосами доставалось больше всех. И если в своей казарме над ним лишь беззлобно подшучивали, то вот соседи отрывались по полной. И он всё это безропотно терпел. Однажды дошло до того, что перед самым увольнением его затащили в казарму первого факультета и заставили вымыть своей чистой и выглаженной формой полы у них в туалете.

Это меня просто взбесило, и я рванул разбираться. Не знаю, что бы я устроил всей этой кодле, что училась на первом факультете, если бы не вцепившийся мне в руку Пауль.

– Эрвин, прошу, не надо!

– Ты понимаешь, что если их сейчас не остановить, то это будет продолжаться бесконечно? – вздохнув, спросил я. – Или тебе нравится такое отношение с их стороны?

– Нет конечно, не нравится, – парнишка с каким-то облегчением вздохнул и наконец-то отпустил мою руку. – Просто мой отец должен в скором времени получить повышение в департаменте, а сам знаешь, кто отец этого Фитца. Поэтому конфликт с ним может отразиться на моём отце и на всей нашей семье. Это тебе бояться нечего, а в моём случае всё по-другому. Так что я лучше потерплю немного. А там их компашка, глядишь, найдёт себе новое развлечение с кем-нибудь другим.

– Тьфу! – я плюнул себе под ноги и пошёл в обратном направлении. Кулаки отчаянно чесались от желания врезать кому-нибудь по морде.

Впрочем, я всё же подловил этого самого Фитца и его компашку в укромном уголке и как следует сделал физические замечания каждому в область печени. Думаю, вполне доходчиво, так как к Паулю они больше не подходили и даже не смотрели в его сторону. Уж не знаю, нажаловался ли Фитц своему папашке на меня или нет, но ему явно кто-то шепнул, чей я сын. В один из дней он подошёл ко мне и извинился за своё поведение. При этом в его глазах явно был виден страх.

С каждым таким случаем у меня нарастало чувство негодования и отвращения к этим надменным кадетам, которые считали, что могут командовать и унижать других. Я не мог понять, как, не имея ещё никаких заслуг, они считали, что могут требовать безоговорочного подчинения. Мне приходилось каждый раз напоминать им и себе, что военный – это человек чести и достоинства, а значит, всё, что мы делаем, должно основываться на уважении к себе и другим.

Время от времени находились ещё те, кто пробовал завести себе «слуг», но постепенно они поняли, что со мной и моими подчинёнными лучше не связываться. Ибо это больно.

По окончании каждого учебного года я с нетерпением ждал отпуска и отбытия в родное имение. Долгожданный путь домой, а затем первые шаги по знакомым дорожкам, возвращали меня к спокойствию и свободе, которых так не хватало в учебных стенах. Здесь не было строгого распорядка, построений и команд – лишь мягкое солнце, зелёные луга и леса, что окружали наше имение, наполняя его тишиной и уютом.

Рыбалка на нашем старом пруду стала моим любимым занятием. Сидя на берегу с удочкой, я часами мог наблюдать за тихой гладью воды, за плавными кругами от ленивых рыб, порой высовывающихся из воды. Это было время, когда можно было остаться наедине с мыслями, вспомнить прошедший год и просто погрузиться в покой. Я внимательно следил за поплавком, наслаждаясь редкими моментами тишины и покоя, которые здесь, в окружении тихой природы, обретали особый смысл.

Каждое утро начиналось с прогулки верхом, а после я снова возвращался к пруду, где ждал терпеливой рыбалки. В эти минуты я чувствовал, как силы возвращаются ко мне.

Конечно, я не мог провести все каникулы, бездельничая и развлекаясь на рыбалке. Всё-таки у меня была одна цель, к которой я давно стремился, и именно сейчас у меня наконец появилось время взяться за неё всерьёз. Дело в том, что ещё до поступления в кадетский корпус я понял, что есть одна вещь, которой в этом мире мне катастрофически не хватает, – шариковая ручка. Писать пером, окуная его каждые несколько слов в чернильницу, было занятием не для слабонервных. Конечно, за годы учёбы я освоил это дело и пишу вполне прилично. Но хватит с меня этих средневековых мучений! Шариковая ручка – вот что я решил подарить этому миру.

Отдохнув несколько дней и насладившись покоем имения, я отправился в Лидорн. Там, среди всех мастеров, был мне нужен только один – ювелир. Ведь кому, как не ювелиру, можно доверить создание наконечника и крохотного шарика для будущей ручки? Это ведь не сапоги чинить и не мебель точить – нужна аккуратность, точность и особая тщательность.

Зайдя в первую же мастерскую, я огляделся и заметил, как мастер внимательно приглядывается ко мне. Мы обменялись приветствиями, и я постарался приступить к делу прямо.

– Мне нужен наконечник и маленький металлический шарик, очень аккуратно сделанные строго по указанным размерам, – начал я.

Мастер посмотрел на меня и нахмурился. Похоже, он решил, что я из тех кадетов, а я был в форме, что от безделья выдумывают всякую ерунду, лишь бы занять время. Наконец он спросил:

– И зачем, если не секрет, вам понадобилась такая диковинка?

– Пока это секрет. Так вы возьмётесь за работу?

– Молодой человек! – ювелир даже несколько повысил голос, но, как говорится, в пределах приличий. – Я ювелир в двенадцатом поколении. Мои предки создавали шедевры, которые считали за честь носить высокопоставленные особы. И вы хотите, чтобы я испачкал свои руки неблагородным металлом? НИКОГДА!

Ещё трое мастеров, к которым я обратился, посмотрели на меня так, будто я предложил им сковать из грязи золотой браслет. Они с категорическим видом отказались работать с чем-либо, что отличается от золота или, на худой конец, серебра и даже не пытались скрыть недовольства. Лишь последний мастер, в задумчивости почесав затылок, посмотрел на меня и сказал:

– Знаете, молодой человек, что-то в этом есть. Что-то крутится в голове, какая-то мысль. Я ведь не только ювелир, но и немного механик. И я понимаю, что этот шарик должен свободно вращаться внутри наконечника и при этом достаточно плотно прилегать к его стенкам, словно препятствуя протеканию какой-то жидкости. И при этом шарик не должен ни проваливаться вовнутрь, ни слишком сильно выпирать наружу, чтобы не выпасть. Вы, юноша, загадали мне интересную загадку, на которую я не могу найти правильного ответа.

– А если представить, что наконечник вставлен в полую тонкую трубку, в которую налиты чернила? – с улыбкой задал я наводящий вопрос. Было понятно, что передо мной настоящий энтузиаст, готовый взяться за что-то новое, до сих пор неизведанное.

– Гениально, – чуть слышно произнёс ювелир-механик. – Это настолько просто, настолько элементарно, что должно сработать. Юноша, вам говорили о том, что вы гений?

– Говорили, и не раз, – усмехнулся я. – Так вы берётесь за мой заказ?

– Конечно, – воскликнул мастер. – Только у меня вопрос, а что делать, когда чернила в трубке закончатся? Залить их туда будет очень не просто.

– А для этого случая мы изготовим ещё одну штуку. Это цилиндрический тюбик, заправленный чернилами. В нём будет что-то вроде поршня с маленьким отверстием посередине. Отверстие должно быть чуть меньше диаметра трубки, которую я назвал стержнем. А дальше аккуратно снимаем со стержня наконечник, устанавливаем стержень точно над отверстием и слегка нажимаем. Поршень под давлением выдавит в стержень нужное количество чернил. Всё просто.

– Просто, – опять прошептал ювелир. – Всё гениальное – просто. Но почему я до такого не додумался?! – воскликнул он.

– Когда сможете приступить к работе и когда мне ожидать первые образцы?

– Я примусь за работу немедленно! – горячо ответил мастер. – Потребуется несколько дней и точные расчёты, чтобы всё состыковать. Но предупреждаю, если это чудо-изобретение не заработает, возвращать ничего не стану, – добавил он, лукаво усмехаясь.

– Договорились! – ответил я, уверенно кивнув.

Работа над авторучкой превратилась в настоящее приключение, и я понял, что без химика мне не обойтись. Стержень авторучки будет металлический, так как нефтепродуктов здесь почти не было, а значит, о пластиковом стержне, как и о корпусе, и речи быть не могло. А этот самый стержень нужно было чем-то заправлять. Обычные чернила тут не годились. Они были слишком жидкими и просто вытекли бы сразу. Я решил пойти другим путём и обратился к учителю химии из местной гимназии – господину Вельдену, которого все знали как энтузиаста и большого любителя своего предмета.

Как только я объяснил ему задачу, он мгновенно загорелся идеей. Его глаза загорелись так, будто перед ним открылась настоящая лаборатория, полная неизведанных тайн. Он оказался человеком весёлым, с постоянной улыбкой на лице и любящим отпустить шутку.

– Значит, чернила для особенной ручки, говоришь? – спросил он, крутя в руках пробирку. – Ну, Эрвин, раз уж ты хочешь что-то новое создать, то предупреждаю сразу: за каждой великой находкой всегда идёт пара ящиков разбитых пробирок и сотня сожжённых манжет.

– М-м-м… надеюсь, мои манжеты не пострадают, господин Вельден, – усмехнулся я, разглядывая его приборы и оборудование.

– Это ты можешь надеяться на лучшее, юный изобретатель! А я как знаток химии скажу: первый закон нашего ремесла – не верь ничему до второго опыта, – подмигнул он. – Ладно, начнём с вязкости. Тебе нужно, чтобы чернила не вытекали, но текли достаточно плавно, чтобы этот твой шарик мог их ловить. Так? Ну, наберись терпения, Эрвин, химия – вещь неспешная.

Мы с ним провели много опытов, пробуя различные комбинации. И каждый раз, когда очередной состав был слишком жидким или слишком густым, Вельден традиционно отпускал новую шутку:

– О, новый рекорд! На этот раз чернила сами побежали из колбы. Видишь, Эрвин, вот это, как говорится, «чернила с характером».

Я смеялся, глядя, как он продолжает мешать состав, не обращая внимания на чёрные пятна, появляющиеся у него на пальцах.

– Может, они просто не хотят работать на меня? – усмехнулся я, глядя на разбегающиеся чернила.

– Ах, нет, нет, мой юный друг! – серьёзным тоном ответил он, но глаза его смеялись. – Это мы просто ещё не показали им, кто здесь главный. Поверь мне, когда мы добьёмся нужной вязкости, чернила будут на нашей стороне.

Так, после множества экспериментов и шуток, нам, наконец, удалось создать нужный состав. Чернила теперь были достаточно густыми, чтобы не вытекать, и при этом достаточно текучими, чтобы шарик захватывал их на поверхность. Получив этот состав, мы решили попробовать создать чернила разных цветов, и вскоре у нас были готовые пробирки с чёрным, красным и зелёным красителями.

– Вот теперь я понял, как чувствуют себя художники, – произнёс господин Вельден, смешивая зелёные чернила. – Правда, картины у нас, Эрвин, получаются скорее абстрактные!

Мы оба смеялись, наблюдая, как наши руки покрываются пятнами разных цветов. Однако синий цвет нам так и не дался, сколько бы мы ни пробовали разные смеси.

– Эх, ну что ж, Эрвин, видимо, синих чернил у нас не будет. Как говорится, синь – она не для всех, – подмигнул Вельден, глядя на пустую пробирку, в которой должна была быть синяя смесь.

– Ну, и ладно, – сказал я, довольный нашими успехами. – Пусть будет так, как есть. Мне кажется, теперь мы готовы!

– А теперь, – с торжественным видом произнёс господин Вельден, – скажу тебе, Эрвин: когда кто-то когда-нибудь спросит, где тут у нас была создана первая шариковая ручка, пусть помнят – именно в этих стенах мы с тобой работали ради великой цели и на благо науки!

Мы оба рассмеялись, глядя на готовые чернила, и я почувствовал, что, благодаря этому весёлому и изобретательному человеку моя идея превратилась в нечто реальное.

Получив в руки первую готовую авторучку, я ощутил прилив гордости и удовлетворения, которые трудно передать словами. Эта маленькая вещь, казалось бы, была только началом, но для меня она стала подтверждением, что даже идеи из моего прошлого могли принести пользу здесь и сейчас. Вертя её в руках, я подумал: «Пора использовать её на полную и, возможно, заработать на этом».

Я рассказал маме о своём замысле и заручился её поддержкой.

– Мам, я хочу оформить патент на эту ручку и чернила, – сказал я, подбирая слова, чтобы объяснить, как серьёзен мой настрой.

– Патент? – Она удивлённо подняла брови, а потом улыбнулась. – Ты, как всегда, удивляешь меня, сынок. И как ты собираешься этим заниматься?

– Ну, для начала мне нужен поручитель, чтобы официально оформить документы, – начал я осторожно. – И я думал, что ты могла бы мне помочь…

Она замолчала на мгновение, а затем взяла ручку у меня из рук, внимательно осмотрев её.

– Конечно, помогу, – сказала она наконец с мягкой улыбкой. – Ты, видимо, очень серьёзно к этому относишься, раз так всё продумал. Значит, действуем.

Мы обратились к поверенному, который оказался человеком солидным и деловым. Он поначалу слегка удивился, увидев меня в качестве инициатора, но быстро оценил серьёзность наших намерений. Он бегло просмотрел черновики и задумался.

– Значит, авторучка, которая не нуждается в чернильнице? Могу сказать одно – это будущее. Уверен, что ваша идея окажется успешной, – сказал он, быстро пробегая глазами по наброскам, подробному описанию и чертежам.

– Так что, как скоро смогу продавать? – не удержался я, ощущая азарт.

Он рассмеялся, покачивая головой.

– Юный изобретатель, не торопитесь. Придётся немного подождать – все документы должны пройти через соответствующие инстанции, но, как только всё будет готово, считайте, что ваш счёт начнёт пополняться.

Я едва сдержал ликование, и мама с улыбкой положила руку мне на плечо.

Через несколько недель я получили подтверждение на оформление патента. Теперь с каждой проданной авторучки и тюбика чернил мне на счёт в банке капала небольшая сумма. Это были сущие гроши, но они показались мне целым состоянием.

«Только представь, – думал я с улыбкой, разглядывая квитанции с первым доходом, – когда народ распробует новинку, это станет чем-то большим, чем просто идея».

Ювелир и химик, воодушевлённые успехом и перспективами, решили объединить свои усилия и, предварительно спросив у меня письменное разрешение, организовать небольшое предприятие по производству авторучек. Это была совершенно новая для них идея, но, судя по первым результатам, блестящая. На каждой ручке красовались две буквы «ПВ» – знак «патент Вайса». Таким образом мой патент стал не просто документом, а настоящим символом нового времени.

Первые образцы, которые ювелир создал, больше походили на произведения искусства. Корпус каждой ручки был покрыт тончайшими узорами из золота, сверкающими завитками, а некоторые ручки инкрустировали мелкими драгоценными камнями. Когда я увидел одну из них, стоя рядом с мастером, не удержался от вопроса:

– Это что, для особого случая? – с улыбкой спросил я, разглядывая сверкающие рубины на ручке.

Ювелир рассмеялся, любуясь своим творением.

– Нет, мой юный друг, это для того, кто готов заплатить за уникальность. Видишь ли, – он показал на тонкие линии и завитки на корпусе, – когда твоя авторучка становится символом статуса, в дело вступает искусство.

Я удивлённо вздёрнул бровь, а он добавил:

– Настоящая роскошь. С такой ручкой хоть сразу на бал, под руку с дамой.

– Но не все могут позволить себе такое… – осторожно заметил я, не отрывая взгляда от сверкающего корпуса.

– Эрвин, ты планируешь сделать свою авторучку массовой и доступной многим? – спросил Вельден.

– Верно, господа. Если мы хотим, чтобы авторучка стала действительно популярной, нам нужны модели подешевле, – предложил я, обращаясь к ювелиру. – Сделайте несколько без украшений, из обычного металла, без инкрустаций. Главное – чтобы каждый мог позволить себе такую.

Ювелир нахмурился, глядя на свою шикарную работу, но, видимо, идея ему всё-таки приглянулась.

– Ладно, попробуем, – ответил он. – Это будет просто, но со вкусом. Пусть ручка останется стильной, но без драгоценностей.

Через некоторое время первые образцы «простых» ручек были готовы. Они были выполнены из полированного металла, серебристые и гладкие, с гравировкой «ПВ» на корпусе, но без украшений и узоров. Лаконичные, удобные и в то же время такие, что держать в руке было приятно.

– Вот, Эрвин, это и есть твой новый народный продукт для широкого пользования, – с усмешкой сказал ювелир, вручая мне одну из таких ручек. – Не думал, что буду работать с таким простым металлом, но знаешь, эта вещица смотрится ничуть не хуже.

– Да, мне тоже нравится, – ответил я, пробуя писать ручкой на бумаге. – Главное, что теперь каждый сможет позволить себе такую.

Спустя короткое время новинка попала и в столицу, и вскоре владеть авторучкой стало не просто удобством, а символом престижа. Те, кто мог позволить себе дорогую, украшенную ручку, приобрели их, как символ статуса, а те, кто был поскромнее, становились обладателями простой и лаконичной версии.

А мой банковский счёт тем временем начал пополняться с удивительной скоростью, и каждый раз, проверяя его, я лишь улыбался, думая: «То ли ещё будет, когда авторучка действительно завоюет всех».

Полевые занятия в предпоследний год обучения обещали быть настоящим испытанием. Обычно нас отправляли на учения летом или ранней осенью, когда было тепло, но в этот раз, в декабре, нам предстояло провести три недели в учебном центре за городом, в палатках и прямо среди зимы. В день отправки нас снабдили тёплым обмундированием, парой тёплых одеял и заверили, что всё предусмотрено и о нас позаботились.

Когда наступила первая ночь, наши иллюзии быстро рассеялись. Мороз пробирал до костей, и ни тёплая форма, ни одеяла не спасали от холода. Кадеты ёжились на узких койках, заворачиваясь в одеяла, как в коконы, но всё равно не могли уснуть. Лёгкие начали гореть от ледяного воздуха, и к утру все выглядели так, будто провели ночь не в палатке, а на открытом ветру.

– Черт, ну и ночь! – пробормотал Саймон, кутаясь в своё одеяло и едва открывая глаза. – Чувствую себя, как замороженный тюлень.

– Да уж, неслабо, – поддакнул я, шевеля онемевшими пальцами. – Как, интересно, они рассчитывают нас обучать, если мы тут заболеем все до одного?

Не сказать, что палатки совсем не отапливались. Какое-то подобие печки всё же было, вот только система эта работала, мягко говоря, не идеально. В центре палатки находилась подвешенная на треноге металлическая жаровня, по краям обложенная камнями для сохранения тепла. В ней жгли уголь и дрова. Сверху, прямо на треногу, устанавливался конус с небольшой трубой в верхней части. В теории это должно было согревать палатку и отводить дым, но на деле большая часть тепла уходила в дымовое отверстие в крыше, унося с собой и часть нашего душевного равновесия. А вот изрядная часть дыма, как назло, никуда уходить не собиралась, создавая в палатке настоящую дымовую завесу.

– Кто это придумал? – выругался Андрей, откашливаясь после очередной попытки вдохнуть. – Похоже, если не простынем, так от дыма точно задохнёмся.

Каждое утро половина взвода начинала с «гимнастики» по очистке лёгких, и вскоре по лагерю зазвучали отнюдь не бодрые разговоры. Сначала у кадетов появились лёгкие простуды, но уже через пару дней многие начали ходить с красными носами, а по ночам доносились хрипы и кашель. Ситуация усугублялась, и я отчётливо понимал, что нужно что-то менять.

Я вспомнил о печках-буржуйках из моего прошлого. Ещё когда я ездил с друзьями-реконструкторами на различные мероприятия, которые, бывало, проходили и в холодное время года, то мы всегда возили с собой пару-тройку удобных советских разборных чугунных печек ПОВ-57. Вещь удобная, а зачастую просто незаменимая. Эти маленькие печки прекрасно справлялись с задачей обогреть палатку или блиндаж, потребляя всё, что может гореть. И места занимали мало, зато имелась возможность приготовить или подогреть на них нехитрый обед, вскипятить воду. Если мне не изменяет память, то высотой они были сантиметров 60, диаметр что-то около 35–40 сантиметров и весили килограммов 50 при толщине стенки 10–12 миллиметров. Нагревалась такая печка очень быстро и тепло держала долго. Самое то было бы для нас сейчас.

Не знаю, почему до сих пор никто о такое удобной и крайне простой и полезной штуке не додумался. Скорее всего, это связано с тем, что в этом мире было не принято воевать зимой. Да и основные театры военных действий находились в районах с умеренным климатом, где не было суровых зим. Кроме того, этот мир не знал больших кровопролитных мировых войн, когда противоборствующие стороны зарывались в землю и война превращалась в позиционный кошмар и приходилось проявлять изобретательность даже в мелких бытовых вопросах, чтобы создать хоть какую-то видимость уюта в окопах и землянках. Так что тех самых жаровен вполне хватало. Ещё и нам так «повезло», что зима в этом году была одной из самых холодных за всё время наблюдений.

Ну а раз никто ещё не изобрёл буржуйку, то у меня появилась прекрасная возможность исправить это, а заодно неплохо подзаработать. В своём блокноте я набросал чертёж знакомой мне печки, состоящей всего из нескольких деталей. Собственно из самого корпуса печи с топочной дверкой и дверкой зольника, верхней съёмной крышки с отверстием для трубы дымохода, днища и колосника. Всё чугунное, литое.

«Конечно, можно было бы использовать пустую железную бочку, – подумал я, – да вот только железных бочек в этом мире практически нет». Дело в том, что ни нефть, ни бензин тут почти не добывали, так что и бочки здесь были в основном деревянные, предназначенные для хранения вина и других напитков. Железные бы здесь тоже пригодились, но в силу обстоятельств оказались достаточно дорогими.

Благодаря многолетним привычкам к закаливанию, простуда, которой заболела почти половина взвода, обошла меня стороной. Возвращение в город стало для меня возможностью наконец-то заняться делом, и первым шагом был визит к капитану Штайнеру с просьбой об увольнении. Штайнер, взглянув на меня, поджал губы, видимо, понимая, что причина у меня была серьёзная, и, к моему облегчению, разрешил.

– Господин капитан, – начал я, чётко встав перед ним, – прошу разрешения на увольнение.

Штайнер взглянул на меня исподлобья, но, кажется, понимал, что у меня есть серьёзные причины.

– И что ж ты собираешься делать в увольнении, Вайс? – спросил он, сложив руки на груди.

– Личные дела, господин капитан, – ответил я, стараясь удержать тон строгим. – Нужно посетить мастерскую на окраине. Есть кое-какие задумки.

Он хмыкнул, но, к счастью, разрешение дал, хотя на прощание бросил:

– Смотри, чтобы твои «личные дела» и задумки не обернулись к утру выговором, – добавил он с лёгкой усмешкой.

Я сразу отправился в сторону промышленных окраин столицы. Но по дороге заметил вывеску юридической конторы и решил зайти – настала пора оформить патент на новое изобретение, благо возраст теперь позволял это сделать без поручителя из взрослых. Я всё же аристократ. У меня были на руках точные чертежи печки с описанием всех размеров и особенностей конструкции. Устроившись за столом у стряпчего, я изложил суть дела.

– Вы уверены, что хотите патент на печь? – переспросил стряпчий, внимательно оглядев чертежи. – Честно говоря, патенты на отопительные приборы у нас редкость. А эта конструкция… как бы сказать, необычная.

– Полностью уверен, – подтвердил я. – Печь разборная, эффективная, а главное, идеально подходит для полевых условий. Думаю, она найдёт своё применение.

Он кивнул, и я оставил письменное поручение на оформление патента, довольный тем, что один шаг уже сделан. Теперь оставалось главное – найти литейную мастерскую.

На промышленных окраинах я намеренно избегал крупных заводов, прекрасно зная, что такие предприятия не любят связываться с небольшими заказами. Но среди массивных ворот и высоких труб завода мелькали скромные строения с небольшими вывесками мастерских. Мне повезло: вскоре я наткнулся на литейную мастерскую, казавшуюся именно тем местом, где смогут понять мою задумку.

Я поднялся по ступеням скромного каменного здания и вошёл в мастерскую. Внутри царил стойкий запах горячего металла и копоти. Хозяин мастерской, низенький коренастый человек с хитрым взглядом, оглядел меня и, судя по выражению лица, пытался понять, насколько он может облегчить мой кошелёк.

– И чего тебе нужно, парень? Заблудился? – хриплым голосом проговорил он, отряхивая руки.

– У меня есть для вас заказ, – ответил я, разложив чертежи на столе. – Здесь все размеры и детали. Сможете выполнить?

– Работа специфическая, – начал он, прищурившись, – и дорогая. Придётся заплатить. Не каждый возьмётся за такое.

– У меня достаточно средств, – ответил я сдержанно, хотя уже начал понимать, что с этим человеком связываться не стоит.

– Гм, могу попробовать, – протянул он, чуть усмехнувшись. – А вдруг и кому-то другому потом понадобится такая штука… что ж, добавим пару монет, за то, что чертежи-то тоже надо приберечь, а?

Я почувствовал, что мне не по себе. Его наглый тон и этот выраженный интерес к чертежам подсказали мне, что здесь что-то не так. Похоже, этот пройдоха решил в будущем воспользоваться моими идеями и хорошо подзаработать на этом. Понятно, что после оформления патента я его затаскаю по судам и оставлю в буквальном смысле слова без штанов, но время терять на разные глупости не хотелось. Быстро свернув свои бумаги, я ответил:

– Благодарю за интерес, но, пожалуй, продолжу поиски.

Он вздохнул, словно понимая, что выгоды не получит, и отвернулся.

В следующую мастерскую я зашёл с некоей долей опасения. Впрочем, впечатление сразу с порога было очень хорошим. Маленькое помещение выглядело скромно: тусклый свет ламп освещал ряды аккуратно разложенных инструментов, чистых и явно любимых мастерами. Стены были украшены чертежами изделий, а возле входа стоял аккуратно вычищенный верстак, который, казалось, видел лучшие времена, но не потерял своего достоинства. Видно было, что это место, хоть и не приносит огромной прибыли, но наполнено любовью к делу, которое здесь делают.

Меня встретил хозяин мастерской – высокий, крепкий мужчина лет пятидесяти. Он с интересом глянул на меня, сдержанно поздоровался, улыбнулся и предложил помощь.

– Добрый день, – обратился я к нему, раскладывая чертежи на столе. – Мне нужно изготовить вот такой заказ. Всё необходимо сделать вот по этим чертежам.

Он внимательно смотрел на чертежи, ничего не говоря, но в его глазах уже читался профессиональный интерес. Затем он поднял взгляд, и мне сразу стало ясно, что этот человек – настоящий мастер.

– Интересная идея, – наконец сказал он, поглаживая подбородок. – Вижу, что ты знаешь, что делаешь. Я таких конструкций ещё не видел, но всё это можно сделать. Думаю, понадобится несколько дней для изготовления форм для отливок и для обработки самих отливок.

– Я вас не тороплю, – ответил я, понимая, что нашёл нужного человека, – Мне важно качество. Но и сильно затягивать с изготовлением тоже не хотелось бы.

Мастер кивнул, одобрительно покачав головой.

– Знаешь, парень, – сказал он, пододвигая чертежи к себе ближе, – мы работаем тут не так давно. Мастерская небольшая, клиентов не всегда хватает, и за такие заказы я с радостью берусь. Подобные вещи делают для настоящего дела, и я рад, что смогу помочь.

Мы обсудили детали, и я сразу почувствовал, что с этим человеком можно иметь дело. Ещё при разговоре он несколько раз взглянул на инструменты и с искренней заботой поправил что-то на верстаке, будто напоминая себе, что к делу нужно подходить ответственно и честно.

– Тогда приступаем. Не часто встречаются такие заказы, но они того стоят. Задаток сможешь оплатить?

Я кивнул, довольный, что наконец нашёл подходящего мастера, который понимает, чего я хочу добиться.

– Договорились. Дней через пять, думаю, всё будет готово. Заказ доставлю куда скажешь.

Заплатив задаток, я вышел из мастерской, и меня охватило чувство лёгкости. Наконец дело было в надёжных руках, и вскоре кадеты получат то, что спасёт их от этих проклятых жаровен.

Через неделю, как и обещали, меня вызвали на КПП, чтобы принять груз. На улице было холодно и ветрено, поэтому известие о прибытии моей печки буквально согрело меня. На КПП стоял массивный ящик с крепкими деревянными стенками и металлическими уголками, видимо, чтобы не повредить печь при перевозке. Старший унтер-офицер Рейхард, увидев меня, присвистнул, разглядывая ящик.

– Так, Вайс, что у нас здесь? Новое секретное оружие? – подмигнул он, подойдя к ящику и попробовав его приподнять. – Ого, тяжеловато для мамкиных пирожков.

Ящик действительно имел довольно приличный вес. Сама только печь весила килограммов пятьдесят, плюс комплект труб для дымохода к ней, да и сам деревянный ящик тоже не был лёгким. Так что о том, чтобы в одиночку поднимать его и тем более куда-то тащить не могло быть и речи.

– Можно сказать и так, господин унтер-офицер, – ответил я. – Думаю, это решит нашу проблему с холодом.

– Вот как? Ну, посмотрим, что ты там изобрёл, – сказал Рейхард, чуть прищурившись.

В ангаре, куда мы при помощи ещё двоих помощников притащили посылочку, мы с унтер-офицером начали распаковывать ящик, вынимая детали. Под каждой оказалась небольшая деревянная подпорка, которая обеспечивала идеальное положение частей печки в ящике. Рейхард поглядывал на части с интересом, разглядывая её детали и конструкцию.

– Ну, Вайс, ты тут постарался. Такую конструкцию впервые вижу, – признал он, кивая в сторону чугунных деталей. – Вот только что-то очень уж маленькое всё. Ты уверен, что это будет нормально греть?

– Дело за малым – собрать и испытать, – ответил я, и мы вдвоём взялись за работу.

Вскоре печка стояла на своём месте в ангаре, а я установил трубу дымохода, выведя её в отверстие наверху. Рейхард внимательно следил за процессом, иногда помогая подать или подержать части печки, а затем подошёл ближе и посмотрел на всю конструкцию.

– Ладно, растопим? – предложил он, и я кивнул в ответ. Мне самому было интересно увидеть, получилось у меня или нет. Впрочем, на первый взгляд печка не отличалась от виденных мной в прошлом. Даже ручки по бокам для переноски были точно такими же.

Я заложил несколько поленьев в печку, сверху положил пару брикетов угля, подложил щепу и чиркнул протянутыми мне спичками. Огонь быстро перекинулся на сухие щепки и вскоре пламя весело гудело, пожирая дрова. Печка быстро нагрелась, и несколько минут спустя волны тепла начали распространяться от неё в разные стороны, согревая пространство вокруг нас. А я стоял и с лёгкой улыбкой смотрел на две отлитые буквы «ПВ» на дверце топки. Интересно, как их расшифруют? Я помню, как мы в своё время спорили, что означает маркировка той, советской печи ПОВ-57.

– Эх, Вайс, – хмыкнул Рейхард, сложив руки на груди, – даже не верится, что такая маленькая печка может дать столько тепла. Греет она знатно! С таким теплом и зимой в палатке ночевать не страшно.

– Рад, что она работает, – ответил я, чувствуя гордость за своё изобретение. – Теперь кадетам точно станет проще на полевых занятиях.

Рейхард внимательно осмотрел печку, оценивая её работу и конструкцию. Он был явно впечатлён.

– Думаю, пора рассказать о твоей печке капитану Штайнеру. Вещь она нужная и, главное, полезная, – сказал он, добавив с усмешкой: – Вдруг прославишься, Вайс?

Я стоял перед массивным столом начальника корпуса, ощущая лёгкий холодок волнения. В кабинете, кроме начальника, сидели несколько офицеров в чине полковников и один незнакомый мне генерал с суровым взглядом и внушительными орденскими планками на груди.

Первым заговорил полковник, сидевший справа от начальника корпуса. Он смотрел на меня с вежливым интересом:

– Кадет Вайс, не каждый день видишь, чтобы кто-то в твоём возрасте создавал что-то подобное. Признаюсь, даже наши инженеры были впечатлены конструкцией твоей печи. Что ж, расскажи, как ты к этому пришёл.

Я на мгновение замялся, но затем уверенно ответил:

– Идея появилась во время последних полевых занятий, господа. Мы едва не замёрзли, а обогрев палаток имеющимися средствами оказался… неэффективным и, откровенно говоря, вредным для здоровья. Тогда я и подумал, как можно более эффективно и безопасно согреть зимой палатку или, например, блиндаж. Составил чертежи и заказал первую модель.

– М-да, впечатляюще, – кивнул другой полковник, разглядывая меня с лёгким прищуром. – А откуда ты взял средства на разработку и изготовление?

Я сдержанно ответил:

– У меня есть доход от патентов на некоторые изобретения, которые я ранее разработал, господин полковник.

С этого момента разговор начал приобретать до боли знакомое направление. Генерал, который всё это время сидел молча, слегка постукивая пальцами по столу, наконец подался вперёд и, чуть приподняв уголок рта, произнёс:

– Вайс, должен тебе сказать, что империя гордится такими кадетами. Печка действительно… практичная вещь. Нам бы хотелось видеть твоё изобретение на службе армии, а ты, я уверен, как истинный патриот, поддержишь империю в этом без лишних условий.

Я уже понял, к чему он ведёт, но продолжал держать лицо. Генерал открыл папку с документами и вытянул лист, пододвинув его ко мне:

– Вот, подпишешь это, и твоя печка станет стандартом для армейского обогрева. Не сомневаюсь, ты горишь желанием отдать её на благо войскам империи, как истинный патриот.

Я взял лист, бегло прочитал, как я и ожидал, это был документ о безвозмездной передаче прав на печь армии. Положив лист обратно на стол, я спокойно сказал:

– Прошу прощения, господин генерал, но на печь уже оформлен патент, и я не могу просто так передать права на изобретение.

Лицо генерала чуть напряглось, а затем он откинулся назад, с лёгким смешком, будто услышав дерзость.

– Патент? – произнёс он, прищурившись. – Молодой человек, вы, видимо, ещё не до конца понимаете, что значит служить империи. Ваш патент – это лишь бумажка. Настоящий патриотизм – это умение отдать то, что можешь, на благо державы.

Он взглянул на меня так, будто проверял, дрогну ли я. Я же просто молчал, глядя на него спокойно.

Генерал продолжил, сменив тактику, уже более жёстким тоном:

– Как вы думаете, кадет, что значат для нашей великой империи деньги и патенты, когда речь идёт о безопасности страны? Сейчас в ваших руках находится способ помочь тысячам солдат, и вы хотите за это получить деньги?

– Я лишь хочу, господин генерал, чтобы мой труд, мои идеи были по достоинству оценены, в том числе в денежном выражении. И в этом нет никакого пренебрежения своим долгом перед нашей Родиной. Мы, военные, давали присягу на верность империи, мы все истинные патриоты, но тем не менее получаем за свою службу денежное вознаграждение. И от этого менее патриотами мы не стали.

– Мы ценим и разделяем вашу… точку зрения, Вайс, – сухо ответил генерал, игнорируя мой намёк. – Но вы ведь понимаете, что армия и империя нуждаются в безвозмездной поддержке.

Я чуть наклонился вперёд и спокойно ответил:

– Господин генерал, я полностью поддерживаю армию и готов предоставить ей право на использование печи. Но, если позволите, империя – богатая страна, и уж наверняка сможет позволить оплатить хотя бы часть затрат на разработку и производство.

Генерал, стиснув зубы, молча кивнул. Остальные офицеры переглянулись, и, наконец, начальник корпуса, оценив мои слова, сказал:

– Думаю, мы сможем договориться о взаимовыгодных условиях, генерал, если вы не возражаете. Кадет Вайс, ваше изобретение уже показало свою эффективность, и империя высоко ценит ваши усилия.

С облегчением кивнув, я попрощался и покинул кабинет, зная, что мои идеи и мои права останутся при мне.

Глава 7

Меня вызвал в кабинет наш курсовой офицер, теперь уже майор Штайнер. За годы службы он наконец-то получил следующий чин, и гордость читалась в его взгляде, хоть он и старался держать себя в руках. Когда я вошёл, в кабинете также находился старший унтер-офицер Рейхард, сидящий с озабоченным видом и привычно сложивший руки на груди.

– Вайс, – начал майор, расправив плечи, – ты наверняка уже слышал, что скоро в столице будет большой парад в честь юбилея нашего императора. Но, пожалуй, ты не знаешь, что нам, нашему курсу, как лучшему, выпала великая честь – представлять на нём Императорский кадетский корпус.

Я почувствовал, как сердце радостно сжалось. Возможность представлять корпус на таком важном событии – это было огромной честью и возможностью заявить о себе.

– Господин майор, это великолепно, – сдержанно ответил я, стараясь не выдать слишком бурных эмоций.

– Да, но мы с Рейхардом понимаем, что ответственность на нас лежит огромная, – продолжил он, а унтер-офицер кивнул, всё так же серьёзно глядя на меня.

Рейхард в этот момент добавил:

– Вайс, мы должны показать, на что способен наш корпус в целом и наш курс в частности. И ты, как старшина курса, должен приложить все силы, чтобы мы не ударили в грязь лицом.

– Так точно, господин старший унтер-офицер, – ответил я, уже обдумывая в голове, как лучше организовать подготовку.

Тут Штайнер усмехнулся и посмотрел на меня с чуть хитрым блеском в глазах.

– Ещё мы хотели бы услышать, – произнёс он, – что мы можем сделать, чтобы не просто пройти на параде, а по-настоящему удивить императора. Как думаешь, Вайс? У тебя светлая голова и в ней должно быть много интересных идей.

В этот момент словно что-то щёлкнуло у меня в голове, и мысли посыпались одна за другой.

– Господин майор, господин унтер-офицер, – начал я, не скрывая улыбки, – у меня есть идея. Почему бы нам не устроить, назовём это, плац-парад? Это когда кадеты показывают синхронные строевые приёмы с оружием и перестроения. Мы можем заранее отработать это до идеала, и кадеты будут выполнять приёмы одновременно, чётко и красиво.

Штайнер и Рейхард переглянулись, и майор одобрительно кивнул.

– Интересное предложение, – согласился он. – Что ещё?

– А ещё я бы предложил пройти с примкнутыми штыками и оружием наперевес, – продолжил я, – это придаст колонне дополнительную мощь и торжественность, господин майор, – добавил я, вспомнив кадры военной хроники. – Смотреться будет грозно и впечатляюще.

Рейхард, который до сих пор молча слушал, тут усмехнулся и слегка кивнул.

– Надо же, парень, а мысль-то у тебя интересная, – произнёс он. – Это придаст нашему курсу серьёзности, да и отличит от остальных. Думаешь, кадеты справятся с синхронным показом?

– Конечно, господин унтер-офицер. Нам потребуется много тренировок, но я уверен, что мы сможем отточить эти приёмы до идеала.

Майор Штайнер одобрительно хмыкнул, явно довольный моими предложениями, но тут же добавил:

– Этого уже достаточно, чтобы произвести впечатление, но, может, есть ещё что-то, Вайс?

В этот момент «Остапа понесло», и я почувствовал, как новая идея проносится в голове.

– Если позволите, господин майор, я бы предложил два марша для парада. Один – для самого торжественного прохождения колонны, и другой – для нашего показательного плац-парада.

Штайнер удивлённо приподнял брови.

– Это весьма… амбициозно, Вайс. Какие марши ты предлагаешь?

– Первый марш – это тот, что я называю «Кадетским маршем». Он будет звучать во время прохождения колонны с примкнутыми штыками. Для плац-парада у меня тоже есть мелодия, пока без названия. Уверен, оба марша добавят параду торжественности.

Штайнер, знавший о моих музыкальных навыках, оживился.

– Вайс, что ж, раз ты берёшь на себя такую задачу, можешь быть уверен, что руководство корпуса поддержит тебя. Я лично переговорю с руководителем оркестра, чтобы он подготовил твою музыку для парада.

Я едва сдержал радостную улыбку. В этот момент Рейхард внимательно посмотрел на меня и с одобрением произнёс:

– Вот это подход. Ты, парень, настоящий кадет. Теперь только остаётся приложить все усилия, чтобы не ударить в грязь лицом. Ну что, за дело?

– Так точно, господин майор, господин старший унтер-офицер. Я приложу все усилия, чтобы каждый кадет знал приёмы как свои пять пальцев.

Майор Штайнер утвердительно кивнул.

– Тогда приступай, Вайс. Парад – это не просто почёт. Это наша возможность показать, чего стоит Императорский кадетский корпус. Что мы здесь готовим элиту.

Мы с майором Штайнером и старшим унтер-офицером Рейхардом прошли в офицерский салон, где стоял рояль. Я сел за инструмент, вдохнул и, едва коснувшись клавиш, начал исполнять первый марш, который назвал Кадетским. Ну не называть же мне его «Прощание славянки», каким он и являлся. Вторым маршем был «Преображенский марш». Штайнер с Рейхардом стояли неподалёку, и я видел, как по мере развития мелодии их лица менялись: от лёгкого интереса до явного восхищения.

Когда я закончил, Штайнер какое-то время просто молчал, затем с трудом выдавил:

– Вайс… это… Это настоящий гимн для наших кадетов! – Он поспешно встал. – Погоди-ка, я сейчас найду Вальденса, пусть он сам это услышит.

Он едва ли не выбежал из зала, а Рейхард, оставшийся со мной, одобрительно кивнул.

– Ты удивляешь меня, парень. Как на духу скажу, не ожидал услышать такую музыку от кадета, – признался он, кивая на рояль. – Ты будто бы душу вложил в эти звуки. Я слышал другие мелодии, написанные тобой, но эти… Это совсем другой уровень.

Я улыбнулся, возвращая руки на клавиши. Уж мне-то как никому другому было известно, какие струны души могут затронуть эти мелодии.

– Наверное, так оно и есть, господин старший унтер-офицер, – ответил я. – Каждая нота словно сама находила своё место.

Через несколько минут в зал вошли майор Штайнер и руководитель оркестра, майор Вальденс. Это был человек, которого я видел редко, но знал, что он был настоящим фанатиком музыки. Когда Вальденс увидел меня у рояля, в его глазах читалось нетерпение.

– Это вы написали, юноша? – спросил он, пожимая мне руку.

– Да, господин майор. Пожалуйста, позвольте сыграть для вас, – ответил я, возвращаясь к роялю.

– Я весь внимание, старшина Вайс, – сказал он и устроился на стуле рядом, сцепив пальцы и прикрыв глаза.

Я сыграл Кадетский марш сначала один раз, затем, по его просьбе, повторил ещё раз, и каждый раз Вальденс слушал, не двигаясь, с полным вниманием. После последнего аккорда он резко открыл глаза и, будто бы опомнившись, сказал:

– Прекрасно, Вайс. Этот марш заставляет почувствовать гордость и дух единства. Но ты говорил о втором марше?

– Да, господин майор. Это марш для нашего плац-парада. Если позволите…

– Конечно, играй, – ответил он с восхищённым нетерпением.

Я снова коснулся клавиш, начав исполнять второй марш. Преображенский был более решительным, строгим, но не менее воодушевляющим. Вальденс слушал не прерывая, но я уловил, как он едва заметно кивал в такт музыке. Когда я закончил, он на мгновение остался сидеть с закрытыми глазами, а затем произнёс:

– Вайс… это невероятно. Ты знаешь, что ты создал?

Я улыбнулся, чувствуя, как приятно было видеть одобрение в глазах настоящего знатока.

– Надеюсь, это достойно нашего парада, господин майор, – ответил я.

– Достойно? – переспросил он, и в его голосе звучала неподдельная радость. – Это поднимет парад на новый уровень, Вайс. Позволь мне записать ноты, я хочу как можно скорее расписать партии для оркестра и начать репетиции.

Мы принялись вместе записывать ноты, работая вдвоём за роялем, иногда споря о том, как должна звучать та или иная часть. Вальденс, словно воодушевлённый мальчишка, то и дело повторял:

– Браво, Вайс! Это то, что нужно!

Три месяца наш курс буквально жил на плацу, оттачивая каждое движение. В любую свободную минуту мы тренировались, совершенствуя синхронность и точность до мельчайших деталей. Майор Штайнер был с нами практически всегда, его напряжённый взгляд не пропускал ни одной ошибки. В последний месяц тренировки стали ещё более впечатляющими: оркестр репетировал с нами, и под звуки наших маршей тренировки обретали настоящее величие. Под руководством майора Вальденса, а также с моим участием оркестр добился той каноничности звучания, которую я помнил из своей прошлой жизни.

Когда оркестр впервые исполнил Марш славянки, или, как мы его называли теперь, Кадетский марш, я ощутил, как что-то в груди сжалось. Я стоял по стойке «смирно», чувствуя, как слёзы сами текли по щекам, сжимая кулаки так, что ногти врезались в ладони. Музыка, полная силы и духа, касалась каждого в этом строю, и я не мог удержаться.

Унтер-офицер Рейхард заметил моё состояние и подошёл, положив тяжёлую руку мне на плечо.

– Знаешь, парень, – тихо произнёс он, глядя прямо перед собой, – ты написал великую музыку, которая будет жить в сердцах многих поколений. Признаюсь, я, как и ты, тоже едва сдержал слёзы, а в груди будто бы всё сжалось в комок. Но я не стыжусь этого. Это правильные слёзы.

Я молча кивнул, сдерживая эмоции.

– Как это у тебя получилось, Вайс? – продолжил он, всё ещё не убирая руку с моего плеча. – Такая музыка… как будто ты открыл нам что-то давно забытое и важное.

Я усмехнулся, глотая комок в горле.

– Скажу честно, господин унтер-офицер… я и сам не знаю, как получилось. Но, когда пишешь от души, оно… само идёт.

Он кивнул, словно понимая мои слова.

– Идёт-то оно, да не у всех так выходит. У тебя, Вайс, душа-то – шире многих взрослых людей. Будет мне, старому солдату, чем гордиться на этом параде.

Я посмотрел на него, чувствуя, как слова Рейхарда попадают в самую точку.

– Спасибо вам, господин старший унтер-офицер. Это… для меня очень важно, – ответил я тихо.

Мы оба молча стояли, слушая, как оркестр вновь начал исполнять марш, и я знал: мы добились того, чего хотели, и на этом параде наш кадетский корпус покажет себя достойно.

Настал день генеральной репетиции. Всё командование корпуса собралось на трибуне, в строгих мундирах, с сосредоточенными выражениями лиц. Рядом стояли несколько офицеров в чине полковников – люди, которых я видел впервые. Как тихо шепнул мне Рейхард, это были представители Генерального штаба, ответственные за подготовку парада. Именно они были главными гостями сегодняшнего смотра.

Мы стояли на плацу, ровные ряды кадетов в чёрной форме и начищенных сапогах. В руках у нас – карабины с примкнутыми штыками, и каждый кадет, затаив дыхание, готовился пройти перед строгой комиссией. Раздалась команда и пространство наполнилось звуками Кадетского марша, и это послужило сигналом к началу.

– Ну, с Богом, ребята, – тихо бросил я, а рядом кто-то едва слышно повторил за мной. Мы тронулись, шаг за шагом, печатая каждый шаг с идеальной синхронностью, как единый механизм.

Проходя мимо трибун, я едва сдерживал волнение, но взгляд мой оставался прямо перед собой. Уголком глаза я видел, как офицеры на трибуне выпрямились, наблюдая за нами, а их взгляды были полны неподдельного восхищения.

– Рейхард, гляди-ка, – пробормотал майор Штайнер на трибуне, едва скрывая гордость. – Наши ребята – словно настоящий гвардейский полк.

Рейхард, стоящий позади него, коротко кивнул, не отводя глаз от стройных рядов.

– А ты думал, господин майор, – тихо ответил он. – Всё как надо, ровно, шаг в шаг, эти парни знают, что делают. А старшина Вайс – голова, что надо.

Штайнер сдержанно усмехнулся и пробормотал:

– Таких как этот парень – один на миллион.

Когда Кадетский марш стих, на смену ему зазвучал Преображенский. Под его звуки мы начали выполнять синхронные перестроения и отточенные приёмы с оружием. Переходы от строя к строю, движения оружия, блеск штыков – всё было рассчитано до секунды, и каждый кадет знал своё место в этой хореографии. Главное, не было ни одной команды. Мы проделывали все движения синхронно, сливаясь в единое целое, словно музыка сама руководила нами.

Кульминацией стало прохождение «строй сквозь строй». Кадеты, с винтовками наперевес и блеском штыков, в ходе перестроений разделились на две группы, и проходили друг сквозь друга, так, что штыки едва не касались плеч. Это была филигранная точность, без которой проходить такой строй было бы просто опасно.

Когда мы, взяв винтовки «на плечо», в завершение снова прошли мимо трибуны, мне показалось, что всё проходит как во сне. Едва мы закончили, как в следующее мгновение раздался гул аплодисментов. Эти аплодисменты были настоящими, взрывными, и я удивлённо посмотрел на трибуну. Офицеры встали, некоторые даже слегка улыбались. Один из полковников подошёл к генералу и сказал:

– Сэр, если эти кадеты так пройдут на параде, это будет лучшее выступление, что видела империя.

Генерал, с виду строгий и неприступный, также слегка кивнул, обратившись к Штайнеру.

– Майор Штайнер, ваши кадеты показали достойную дисциплину и воинский дух. Считайте, что Генеральный штаб впечатлён. Выражаю вам нашу благодарность и уважение.

Штайнер, слегка смутившись, ответил:

– Благодарю, господин генерал. Это всё заслуга этих парней, и особенно старшины Вайса.

– Похвально, господин майор, что вы так воспитываете своих кадетов. Это будет отмечено в приказе. Пригласите сюда этого вашего старшину Вайса.

Меня вызвали на трибуну. Генерал окинул меня взглядом и произнёс:

– Кадет Вайс, я уверен, на вас вся страна будет смотреть с восхищением. Отличная работа, юноша.

В день юбилея императора погода была идеальной: солнце светило ярко, но было совсем не жарко – именно то, что нужно для парада. Мы выстроились в указанном нам месте, и хотя старались держаться спокойно, напряжение и волнение читались на каждом лице. Это было не удивительно: участвовать в параде с лучшими из лучших подразделений армии и флота – мечта для любого кадета. Наверное, каждый из нас запомнит этот день на всю жизнь.

Под развёрнутым знаменем Корпуса мы вышли на центральную площадь столицы. Едва наш строй ступил на брусчатку, как грянул гром «Прощания славянки». Этот мир ещё не знал такой энергетики, какая шла от этой мелодии. Мы печатали шаг и, казалось, весь мир содрогается от слитных ударов наших подошв по брусчатке. Окружающее словно померкло, все эмоции исчезли. Мы были единым целым, единым организмом, живущим этой энергией, этой музыкой. Штыки перед нами горели холодным пламенем. Вся площадь, все эти тысячи собравшихся на ней смотрели на нас затаив дыхание.

После прохождения всех участников парада на площадь выехали императорские гвардейцы на своих вороных лошадях. Их церемониальные кирасы и блестевшие на солнце начищенные шлемы идеально гармонировали с мастью лошадей. Гвардейцы неспешно проехали туда-сюда по площади строем, покрутились и покрасовались перед восторженной публикой, посылая отдельным дамам воздушные поцелуи, и так же неспешно уехали под восторженные крики толпы.

Как гром среди ясного неба раздался БУМММ – слитный удар больших барабанов, заставивший всю площадь и её окрестности погрузиться в полное молчание. За ним ещё один, потом ещё. Темп убыстрялся, пока не достиг 120 ударов в минуту. Внезапно барабаны смолкли и на секунду стало слышно, как где-то далеко заплакал ребёнок. Мы стояли в парадном строю на краю площади, там, куда совсем недавно продефилировали гвардейцы. Несколько секунд тишины, показавшиеся нам вечностью, и вот раздались первые аккорды Преображенского марша.

Я не мог знать, как наше выступление смотрится со стороны, но я прекрасно чувствовал каждого из кадетов, словно мы были единым организмом. Все наши движения были безупречны, все перестроения выполнялись чётко и слитно. При прохождении «строй сквозь строй» я краем глаза увидел, как несколько особо впечатлительных дам просто упали в обморок. Наконец мы вновь выстроились в парадную коробку и, вскинув карабины на плечо, так, что по остриям штыков словно молния пробежала от отражённых лучей солнца, под «Прощание славянки» покинули площадь. А за нашей спиной раздался гром оваций. Сам император, сидевший на трибуне, медленно встал, поднял руки и несколько раз хлопнул в ладоши.

Мы покинули площадь, и только тогда я ощутил, как по спине побежали струйки пота, а сердце всё ещё билось, будто от изнурительного бега. Едва я сделал несколько шагов, как ко мне подлетел майор Штайнер, сияющий, словно начищенная пряжка. Он махал кулаками по воздуху, лицо раскраснелось, он едва сдерживал свои эмоции.

– Вайс! Это было… это было… Ы-ы-ы! – промычал он нечто нечленораздельное, явно не в силах подобрать слова, но от переполнявших чувств выпалил с восхищением, тряся головой: – Чёрт возьми, вы превзошли все ожидания!

Я коротко кивнул, улыбаясь, но волнение не отпускало.

– Спасибо, господин майор, – ответил я, стараясь говорить ровно, но голос выдавал все переживания. – Мы просто сделали то, к чему долго и упорно готовились.

Штайнер махнул рукой, всё ещё не веря в случившееся.

– Сделали? – он захохотал, хлопнув меня по плечу. – Вайс, вы превратили парад в настоящее зрелище! Император стоял, понимаешь?! Стоял!!

Рядом с нами остановился старший унтер-офицер Рейхард, улыбаясь и кивая.

– Отличная работа, парни, – произнёс он, бросая на меня и остальных кадетов довольный взгляд. – Весь кадетский корпус вами гордится. Скажи, Вайс, когда ты писал эти марши, думал, что они так зазвучат на площади?

Я улыбнулся, пожимая плечами. Ещё бы я не представлял.

– Честно, господин унтер-офицер, даже представить не мог, – ответил я, чувствуя, как сердце вновь наполняется гордостью.

Штайнер ещё раз воскликнул, подняв руку в приветственном жесте.

– Ладно, мне нужно срочно к начальству, – сказал он, на мгновение остановившись. – Да, на доклад… Будут, наверное, ещё и награды, так что ждите, парни, вас ещё удивят!

С этими словами он, сияя, устремился вперёд, оставив нас, полных ощущения триумфа и гордости, которые мы, вероятно, запомним на всю жизнь.

– Эрвин!

Я обернулся на такой знакомый и давно не слышанный голос. В нескольких шагах от меня стояла Лиза, в точности такая, какой я её помнил. За эти годы, что мы не виделись, она почти не изменилась, в отличие от меня. Я, в свои нынешние пятнадцать лет, был уже выше её. Сделав пару шагов ей навстречу, я прищёлкнул каблуками и слегка поклонился.

– Мадемуазель, – произнёс я с лёгкой улыбкой, – безмерно рад видеть вас. Вы, как всегда, великолепны.

Лиза замерла в замешательстве, удивлённо глядя на меня. Она явно не ожидала такого формального приветствия с моей стороны. Но, заметив блеск в моих глазах, вдруг взвизгнула и, забыв обо всех приличиях, бросилась мне на шею.

– Эрвин, ты как всегда в своём репертуаре! Я чуть было и правда не поверила, – рассмеялась она.

Я крепко обнял её, улыбаясь:

– Лизка, как ты здесь? Я действительно рад тебя видеть, – признался я, не скрывая своей радости.

Но тут раздался строгий голос позади нас:

– Молодые люди, вы вообще-то здесь не одни. Соблюдайте хотя бы видимость приличий.

Мы оба одновременно обернулись. Перед нами стоял герцог, его взгляд был суров, но глаза чуть улыбались. Я вытянулся по стойке смирно, мгновенно отдав честь и прищёлкнув каблуками.

– Ваше сиятельство, – проговорил я почтительно.

Герцог кивнул, переводя взгляд на Лизу:

– Дочка, я украду ненадолго твоего брата. У нас с ним есть кое-какие дела.

Лиза оглядела нас обоих и, явно скрывая улыбку, сделала вид, что возмущена:

– Ну уж нет, только мы встретились, и сразу дела! Отец, это не честно!

Герцог слегка покачал головой, сдерживая улыбку.

– Честно или нет, моя дорогая, – сказал он с лёгким укором, – но и ты, и Эрвин знаете, что долг и дело – прежде всего.

Я снова улыбнулся Лизе, на мгновение придержав её руку.

– Лизка, обещаю, что скоро вернусь, – подмигнул я, – и расскажу тебе обо всех своих приключениях.

Она закатила глаза и чуть улыбнулась:

– Вот уж не сомневаюсь, что приключений у тебя было немало. Ладно, отец, забирайте его, но обещайте вернуть целым и невредимым!

– Верну, обещаю, – ответил герцог, кивнув ей. – Пойдём, Эрвин.

Герцог повел меня по широкой мостовой в сторону императорского дворца. Пока мы шли, он достал из-под плаща небольшой, богато украшенный футляр, и протянул его мне.

– Я из-за дел не смог поздравить тебя с пятнадцатилетием и поэтому хочу исправить это. Здесь мой подарок для тебя. Надеюсь, тебе понравится.

Я замер, смутно догадываясь, чего ожидать, и, открыв крышку, увидел подарок, вызвавший во мне приступ сдерживаемого смеха: на бархатной подушечке покоилась авторучка, инкрустированная золотом и серебром, со сложным орнаментом на корпусе. Я сразу заметил выгравированные на ней буквы «ПВ».

Герцог, заметив мою реакцию, чуть нахмурился.

– Что-то не так, Эрвин? Ты явно ожидал чего-то другого, – спросил он с лёгким удивлением.

Я, чуть усмехнувшись, достал авторучку, повертел её в руках, указывая на две буквы, и спросил:

– Отец, а вы знаете, что значат эти буквы?

Он внимательно взглянул на гравировку и пожал плечами:

– Думаю, это название компании, которая их производит. Наверное, какой-то известный ювелир или мастер?

Удерживая улыбку, я ответил:

– Эти буквы – не что иное, как «патент Вайса». Эта самая авторучка – моё изобретение, и производится она на фабрике, где мне принадлежит значительная часть акций.

Герцог удивлённо посмотрел на меня, приподняв брови.

– Погоди, ты хочешь сказать, что это – твоё изобретение? Ты в свои годы уже смог изобрести такое?

– Да, именно так, – ответил я, спрятав авторучку обратно в футляр. – Видимо, империя уже оценила её по достоинству.

– Эрвин, ты никогда не перестаёшь меня удивлять, – произнёс герцог, пока мы поднимались по мраморной лестнице во дворец.

Мы вошли внутрь и оказались в просторном зале, где сияли огромные хрустальные люстры, освещая гладкие мраморные стены и пол, украшенный сложным узором из разноцветного камня. От звука наших шагов по полу разносилось гулкое эхо. Из зала нас провели дальше, вдоль высоких колонн, украшенных резьбой, и залов, где по стенам висели портреты членов императорской династии и богатые гобелены с изображением величественных битв и событий прошлого.

– Дворец всегда впечатляет, особенно когда ты в нём впервые – отметил герцог, заметив, как я разглядываю роскошное убранство вокруг.

– Это точно, – согласился я, слегка восхищённо оглядывая позолоченные орнаменты вдоль стен и сводов. – Он словно живое воплощение силы и величия империи.

Мы миновали несколько коридоров, ведущих нас к приёмной зале. Ковры под ногами были столь мягкими, что шаги не издавали ни звука. Всё вокруг – от мебели до мелких деталей в украшении – кричало о статусе и власти.

Наконец, мы остановились перед огромной дверью, обитой тёмной кожей и украшенной бронзовыми узорами. Рядом стояли гвардейцы в парадной форме, неподвижные, как статуи. Герцог сделал жест, указывая мне войти.

– Эрвин, от тебя требуется лишь быть абсолютно честным. Император давно хотел встретиться с тобой, и твоё выступление на параде окончательно убедило его.

Я кивнул, готовясь войти в приёмную, и ещё раз взглянул на герцога, который тихо добавил:

– И не забывай: твоё будущее только начинается, и оно зависит от каждого твоего решения, от каждого слова.

Мы оказались в большой приёмной, где на стульях уже сидело несколько генералов в парадных мундирах, некоторые из них обменялись с герцогом формальными приветствиями. Окинув взглядом присутствующих, я сразу заметил: не все из них были рады видеть его здесь. Их взгляды, полные сдержанной, но почти открытой неприязни, сказали больше, чем любые слова. На меня, стоящего по стойке смирно, смотрели как на диковинку, и дружелюбия в этих взглядах тоже было немного.

Через пару минут герцог выглянул из дверей, ведущих в кабинет, и кивнул, приглашая меня войти. Я шагнул в просторный, но удивительно скромный кабинет. Всё здесь было просто и функционально: удобный рабочий стол, массивное кресло без лишних украшений, рядом большой стол для совещаний, а в углу стоял низкий столик с шахматной доской, где фигуры были расставлены, будто кто-то прервался в разгар партии. На столе императора лежало несколько бумаг, авторучка, карандаши – всё в порядке, отточено до минимализма.

Сделав пять строевых шагов от двери, я замер по центру кабинета и чётко произнёс:

– Здравия желаю, ваше императорское величество!

Император, сидевший за столом, поднялся и, подойдя ко мне почти вплотную, внимательно оглядел меня, его взгляд был пронизывающим, но одновременно мягким. Улыбнувшись, он произнёс:

– Похож… Похож, – он усмехнулся своим мыслям.

Затем он вернулся к своему столу, взял в руки альбом с нотами и, перелистывая его, сказал:

– Мне доложили, что идея такого необычного выступления на параде принадлежит тебе, юноша. И оба марша, которые прозвучали на параде, ты тоже написал сам. Верно?

– Так точно, ваше императорское величество, – ответил я, стараясь скрыть охватившее меня волнение.

Император кивнул, и его лицо озарилось тёплой улыбкой.

– Я также слышал, что это не единственные твои труды, – он похлопал по альбому. – Мне сообщили, что ты создал и эти мелодии. Верно?

– Так точно, ваше императорское величество. Это тоже моя работа, – подтвердил я.

Стоящий неподалёку герцог усмехнулся и добавил с лёгкой ноткой гордости:

– ваше величество, это ещё не всё. Шахматы, шашки, домино, бильярд, а также разборные чугунные печки, которые армия закупает в больших количествах, – всё это его изобретения.

Император удивлённо приподнял брови, а герцог продолжил:

– Даже эта авторучка, как я узнал буквально только что, – он кивнул на ручку, лежащую на краю стола, – это тоже его изобретение.

Император улыбнулся, посмотрев на меня с лёгким восхищением.

– Что ж, ты, Эрвин, явно одарённый юноша. Империя может гордиться такими подданными. А что касается маршей, они действительно впечатлили меня. Как, ты говоришь, называется первый?

– Кадетский марш, ваше величество, – ответил я.

Император на мгновение задумался, затем продолжил:

– А как называется второй?

– Пока никак, ваше императорское величество, я ещё не придумал названия.

Император поджал губы, словно обдумывая, затем его лицо озарилось идеей:

– Что ж, – он остановил на мне взгляд, – я предлагаю назвать его «Гвардейским маршем». И как шеф гвардейского полка прошу у тебя, юный автор, разрешения использовать его в качестве парадного марша для нашей гвардии.

Я почувствовал, как внутри у меня что-то ликующе дрогнуло. Ощущение гордости едва не захлестнуло меня, и, сдерживая волнение, я коротко кивнул:

– Для меня это великая честь, ваше императорское величество. Конечно, я согласен.

Император улыбнулся и взял в руки колокольчик, звон которого раздался по всему кабинету. Вскоре вошёл офицер в чине полковника, приветствуя императора.

– Подготовьте два указа, – велел ему император. – В первом укажите, что за создание марша для императорской гвардии мы награждаем кадета Эрвина Вайса званием почётного гвардейца с правом ношения знака гвардии.

Полковник почтительно склонил голову.

– Будет исполнено, ваше императорское величество.

Император продолжил:

– Второй указ: за его заслуги перед империей и изобретения, принёсшие большую пользу, наградить кадета Эрвина Вайса медалью «За заслуги».

Полковник кивнул, готовясь выйти, и, посмотрев на меня с уважением, тихо произнёс:

– Поздравляю вас, юноша. Это большая честь.

Император подошёл ко мне ближе и, положив руку мне на плечо, тепло сказал:

– Вайс, пусть этот день станет началом великих свершений для тебя.

Когда я вернулся к однокурсникам с медалью и гвардейским знаком на груди, они буквально осыпали меня вопросами, толпясь вокруг и норовя потрогать медаль.

– Эрвин, откуда у тебя это? – удивлённо спросил Саймон, дотрагиваясь до знака гвардии.

– Да так вот получилось, – ответил я сдержанно, хотя было приятно поделиться хоть маленькой частью того, что произошло.

Тут в коридоре раздались шаги, и появился майор Штайнер. Он тут же приказал:

– Построиться!

Кадеты быстро заняли свои места, а я оказался перед строем, пока Штайнер, держа в руках бумаги, громко и чётко зачитал императорские указы. Удивление на лицах ребят сменилось восхищением, и, казалось, все вопросы сами собой отпали. В глазах некоторых можно было прочитать нескрываемую гордость. Но вот чего в их глазах, к моей радости, не было, так это зависти.

После того, как майор отошёл, ко мне снова подошли Саймон и Андрей, глаза которых светились любопытством.

– Ладно, так что там было во дворце? – Саймон наклонился ближе, как будто ждал какого-то невероятного признания.

– Да, расскажи, как там? И что за император у нас, строгий или нет? – добавил Андрей, толкая меня в бок.

Я усмехнулся, вспоминая встречу.

– Во дворце всё очень красиво, но в каждой детали чувствуется мощь и сила империи. Сам император… – я немного подумал, подбирая слова, – он внушает уважение, и в его присутствии чувствуешь себя совсем маленьким, даже если вроде бы он общается с тобой на равных.

Андрей и Саймон переглянулись, и Андрей, заметив мой взгляд, вдруг смутился.

– Слушай, Эрвин, тут такое дело… – Он немного помедлил, неуверенно почёсывая затылок. – Ты не хочешь поехать со мной и Саймоном на день рождения моей кузины? Понимаешь… там будет её подруга, и…

– Которая Андрею, похоже, нравится! – подколол его Саймон, смеясь.

Андрей покраснел, и, неловко махнув рукой, попытался объясниться:

– В общем, она действительно мне симпатична, и, думаю… ну, присутствие друзей меня подбодрит, что ли.

Я рассмеялся, похлопав его по плечу.

– Помочь другу в амурных делах – дело святое, – ответил я. – Конечно, я согласен.

– Вот спасибо, Эрвин! – обрадовался Андрей. – С вами-то мне будет проще.

Мы отправились к майору Штайнеру, чтобы попросить увольнение. Как только мы вошли в его кабинет, он, отложив бумаги, вопросительно посмотрел на нас.

– Итак, в чём дело, господа?

Я сделал шаг вперёд и пояснил:

– Господин майор, мы хотели бы попросить увольнение. Повод – посещение дня рождения родственницы Андрея.

Штайнер изучающе посмотрел на нас, а потом кивнул:

– Вы трое отличники и дисциплину не нарушали. Хорошо, разрешаю. Но чтобы никаких приключений! Я надеюсь на ваше благоразумие, господа.

Андрей стоял с едва заметной улыбкой, а Саймон легонько толкнул его локтем.

– Слышал? Без приключений, – шепнул он, еле сдерживая смех.

– Разрешите идти, господин майор? – спросил я.

– Идите, и помните, что к вам теперь будет повышенное внимание. Не уроните честь нашего корпуса, господа кадеты, – с едва скрытой усмешкой ответил Штайнер.

Мы дружно покинули кабинет, и едва оказавшись за дверью, Андрей воскликнул:

– Всё! Теперь уж точно всё получится!

Мы ехали в поместье на карете, и, судя по виду из окон, оно находилось в живописной местности примерно в десяти километрах от столицы. Леса и поля, словно акварельный фон, сменяли друг друга за окном, и я заметил, что Андрей стал немного нервничать, поглядывая на нас с Саймоном и потирая руки.

– Ты чего такой взволнованный? – спросил его Саймон, подмигивая. – Готовишься к встрече?

Андрей покраснел и пробормотал:

– Просто хочу, чтобы всё прошло… ну, как положено.

Когда мы прибыли, нас встретили очень радушно. После застолья и вручения подарков имениннице, молодёжь решила оставить старших и перебраться в музыкальный салон для более непринуждённого общения. Вначале мы играли в фанты, и мне было интересно наблюдать за Андреем, который всякий раз смущённо краснел, когда предмет его симпатий, подружка кузины, поглядывала в его сторону.

– Андрей, а ты чего весь такой напряжённый? – не выдержал я, наклоняясь к нему. – Расслабься, мы здесь для удовольствия.

– Эм, да, да… Я просто… ну, понимаешь, – начал он, снова смутившись.

– Ох уж эта романтика, – вздохнул Саймон, весело подталкивая его локтем. – Если хочешь, мы поможем.

Через некоторое время именинница предложила показать свои музыкальные таланты. Она села за рояль, сказала, что исполнит новомодный романс, и заиграла, затем начала петь: «Белой каралии гроздья душистые…» Её исполнение было трогательным, и многие слушали, затаив дыхание. Когда она закончила, повернулась ко мне и, улыбнувшись, сказала:

– Знаете, Эрвин, говорят, автор этого романса – ваш однофамилец. Какое совпадение!

Я едва сдержал улыбку, но Андрей чуть ли не подпрыгнул на месте, не выдержав. Он вопросительно посмотрел на меня, ёрзая, и словно говоря глазами: «Ну, можно? Можно?» Я вздохнул и кивнул ему, понимая, что рано или поздно он всё равно проболтается.

– Никакой это не однофамилец, кузина! – с гордостью сказал он. – Это Эрвин сам написал! Многие мелодии, которые ты слышала, – его авторства.

Все разом удивлённо посмотрели на меня, а я, смутившись, кивнул:

– Ну… да, это правда. Я и написал.

Тут посыпались восторженные возгласы и хлопки, кто-то попросил меня сыграть что-нибудь ещё, и вечер неожиданно превратился в мой сольный концерт. Подойдя к роялю, я улыбнулся и под звуки одобрительных аплодисментов сыграл несколько мелодий. Публика была в восторге, и через некоторое время даже взрослые гости, услышав музыку, подтянулись к нам.

Пока я играл, поглядывал на Андрея – кажется, его план сработал. Подружка кузины, к которой он явно питал симпатию, была возле него, и в какой-то момент они пошли танцевать. Когда я закончил, Саймон усмехнулся и шепнул мне:

– Слушай, кажется, наш парень попал. Гляди-ка, как они вертятся! Ещё чуть-чуть, и свадьба, как думаешь?

Я усмехнулся в ответ:

– Ну, не будем загадывать, но начало, скажем так, многообещающее.

Когда Андрей наконец вернулся к нам, счастливо улыбаясь, Саймон не удержался и подколол его:

– Ну что, дружище, как оно – танцевать с музой?

– Прекрати, – засмеялся Андрей, смахивая с лица остатки смущения. – Я ведь не единственный здесь, кому кто-то нравится!

– Ну, мы-то скромнее, – ответил я, хлопнув его по плечу. – Ладно, наслаждайся моментом, это твой вечер.

Время пролетело незаметно, и наконец, когда празднование подошло к концу, мы попрощались со всеми, поблагодарили за тёплый приём и направились к карете. Пока мы ехали обратно, Саймон, уставившись на Андрея, спросил:

– Слушай, так ты с ней ещё встретишься? Какие планы?

Андрей, сияя, пробормотал:

– Надеюсь. Она вроде сказала, что тоже хочет увидеться снова. Спасибо, ребята, что поехали со мной.

Я улыбнулся, глядя на ночное небо за окном:

– Мы всегда рядом, если надо.

Садясь в карету, я заметил, что кучер как-то странно переглядывается с одним из слуг, но особого значения этому не придал – мало ли, может, он просто попросил привезти ему из столицы бутылку вина или что-то ещё.

Мы ехали уже приличное время, когда вдруг раздался выстрел, и карета резко остановилась. Дверцы с обеих сторон распахнулись, и нас троих буквально вышвырнули на землю. Не успел я подняться, как мне в грудь упёрлось острие клинка. Рядом сражённые этим же внезапным нападением лежали Андрей и Саймон, каждый из них в таком же положении, как и я.

В тусклом свете я заметил, что с другой стороны кареты происходила какая-то возня. Через пару минут оттуда появился здоровенный громила, грубо выталкивая нашего кучера. Руки у того были связаны за спиной, а под глазом красовался фингал.

– Сидеть тихо, и тогда ни один из вас не пострадает, – прорычал громила. – Как только за вас заплатят выкуп, вернётесь домой целыми и невредимыми.

– Да ну? Прямо все целыми? – язвительно пробормотал я, бросая взгляд на Андрея и Саймона, которые смотрели на меня в ожидании.

– А ну замолчать! – рявкнул бандит, явно раздражённый моими словами. – Встать и руки за спину, сейчас вас свяжут.

Меня вся эта ситуация совершенно не устраивала. Неизвестно, знали ли эти бандиты, кто я, но если узнают, что я сын герцога, они могут продать меня кому-то, кому будет выгодно использовать меня против отца. Надо было срочно действовать.

Нас грубо, буквально за шкирку, поставили на ноги. Пока бандит, стоявший рядом со мной, отвлёкся, распутывая верёвку, он на миг потерял бдительность. Свой клинок – длинный, с явными чертами японской катаны – он воткнул в землю, так же, как и те, кто связывал Андрея и Саймона. Грех было не воспользоваться этим шансом. Секунду спустя я резко сместился в сторону, выхватывая клинок из земли, и молниеносным движением снизу вверх и в сторону резанул бандита по животу. Тот издал хрип и повалился, схватившись за рану. Уроки Алана очень даже пригодились.

Продолжая движение, я нанёс сильный удар сверху и сбоку следующему бандиту, почти снеся ему голову. Третий, опомнившись, вскинул клинок в мою сторону, но я отбил его выпад и вонзил клинок прямо в его грудь. Он всхрипнул и рухнул на землю спиной вперёд.

На какой-то миг я потерял из виду громилу, который, видимо, был их главарём, и это чуть не стоило мне жизни. Тот выстрелил в меня из монструозного револьвера, но, к счастью, третий бандит, падая, потянул меня за собой, и пуля просвистела над моей головой. Выпрямиться я не успел: расстояние между мной и главарём было слишком большим, чтобы атаковать его клинком, и он мог легко нашпиговать меня свинцом.

В этот момент Саймон с громким криком бросился ему под ноги, сбив его с ног. Громила выстрелил, но промахнулся, и пуля угодила в одного из его уже мёртвых людей.

– Саймон, прикрывай! – выкрикнул я, пытаясь освободить застрявший клинок.

Не успел я что-то предпринять, как Андрей, подняв здоровенный камень, с размаху опустил его на голову главаря. Тот дернулся и затих, распростёртый на земле.

– Держи ему руки, пока я его связываю, – сказал я. Андрей, обессиленно выдохнув, кивнул, прижимая главаря к земле.

Среди всего этого хаоса я заметил кучера, который глядел на меня с ужасом. Кучер был в шоке – только что он видел, как какой-то «пацан» за какую-то минуту разделался с его, в этом у меня почему-то не было никаких сомнений, дружками и сейчас направляется к нему, неся окровавленный клинок в руке.

– С-сэр… пожалуйста… я не… – заикаясь, начал он, пятясь назад и глядя на моё оружие.

– Говори. Всё как есть, – тихо приказал я, приближаясь к нему, и, для устрашения поднёс острие клинка к самому носу кучера.

Его колени задрожали, и в полумраке я увидел, как спереди на штанах у него расплывается тёмное пятно.

– Мы… мы думали только выкуп… потом за границу… слуга в имении помогал, подал сигнал, когда мы выехали, – пролепетал кучер, глядя на клинок. – Они… они бы никому ничего не сделали!

– Не сделали? Вы только что собирались связать нас и не факт, что отпустили бы потом, – холодно ответил я, едва удерживаясь, чтобы не отметелить его, словно тряпичную куклу. – Ты знаешь, на кого вы руку подняли?

– Прошу, я… я не думал, – забормотал он, с ужасом отводя взгляд.

Я кивнул Андрею и Саймону, стоявшим с обалделым видом, всё ещё не осознав, что вокруг них трупы и эти трупы стали результатом действия их товарища:

– Свяжите его надёжно, чтобы на этот раз он не сбежал.

После того как мы крепко связали его и остальных, я решил, что действовать надо быстро.

– Андрей, ты возвращайся в имение и скажи, чтобы задержали того самого слугу. Саймон, тебе в столицу, до ближайшего полицейского участка. Двигайтесь без задержек.

– Эх, поработали на славу, – выдохнул Андрей, поправляя воротник и кивая.

– Что ж, бывает и такое, – мрачно добавил Саймон, переглянувшись со мной. – Удачи, Эрвин. Будем надеяться, что они не успели сообщить кому-то ещё.

Я кивнул, наблюдая, как они выпрягают пару лошадей из упряжки и, лихо вскочив на них, скрываются в темноте, и сел ожидать, пока прибудет подкрепление.

Ждать пришлось почти два часа под непрерывный скулёж кучера. Сидя на скамейке этого водителя кобылы среди поверженных бандитов, я поочерёдно осматривал дорогу, надеясь увидеть свет фонарей. Андрей и Саймон выполнили свою часть задания: из тьмы показался отряд полицейских. Прежде чем я успел их окликнуть, они заметили нас и направились к месту схватки.

– Это те самые? – спросил командир, услышав наши короткие ответы и взглянув на связанные тела.

– Да, – кивнул я, показывая на кучера и главаря. – Главарь получил удар по голове, но ещё дышит. А этот… – я кивнул на кучера, который съёжился под их взглядами, – признался, что они готовили похищение ради выкупа.

Полицейские переглянулись, и командир недовольно качнул головой:

– Не ожидал такого от наших «порядочных кучеров». Столица их, видать, испортила. Ну что ж, забираем их.

Подойдя к пленным, полицейские быстро и умело проверили их узлы, убедившись, что ни один не развяжется.

– Вы трое сами управились с этой шайкой? – с уважением спросил один из полицейских, бросив взгляд на меня.

– Да, пришлось, – ответил я, пожимая плечами. – Другого выхода у нас не было.

Кучера и главаря отвели, а затем, так сказать, по горячим следам, начался допрос. Мы трое, уставшие, но держась с достоинством, пересказали всю историю, объяснили обстоятельства схватки. Командир записал наши показания, после чего с облегчением заметил:

– Отлично справились, юноши. Отдохните, а завтра поговорим ещё раз.

Мы вернулись в казарму лишь на следующий день, усталые, но довольные, что наконец-то завершилась эта опасная история.

Глава 8

Настал долгожданный момент окончания учебы в кадетском корпусе. Позади остались лучшие годы детства – насыщенные событиями, открытиями и становлением себя как личности. Здесь я не только приобрел знания, закалил характер и освоил навыки, но и обрел настоящих друзей.

Наша троица – я, Андрей и Саймон – ожидаемо завершили обучение с отличием. Впечатляющие аттестаты стали отражением нашей усердной работы и стремления. Торжественная церемония прошла на плацу под звуки знакомого марша, что невольно вызвало у меня улыбку. Парадный строй, напутственные слова командиров, гордые взгляды родителей и будущая неизвестность – всё смешалось в этом моменте прощания с кадетским корпусом.

– Ну вот, братцы, мы теперь вольные птицы! – Андрей с ухмылкой хлопнул нас с Саймоном по плечам. – А то, что дальше в училище, так это уже другая история. Сначала отдохнём!

– Тебя бы только отдыхать, – поддел его Саймон, но глаза его тоже блестели от радости. – Надо бы всё обдумать, планы построить…

– Саймон, ну хотя бы два месяца дай нам побездельничать, – рассмеялся я, обнимая друзей. – А там уж начнём новую главу.

Наш выбор был очевиден: все трое мы решили связать свою жизнь с армией и поступить в военное училище. Но перед этим нас ждали два месяца отдыха. Я, разумеется, намеревался провести их в нашем имении, с матерью и Аланом, где мне наверняка не дадут заскучать.

– Домой, господа, домой! – с восторгом провозгласил Андрей.

Впереди ждали дни, когда можно будет вернуться в тишину дома, провести время с близкими и задуматься о будущем.

Так закончилась одна важная глава моей жизни. И началась другая – ещё более сложная, полная вызовов, но не менее захватывающая.

Но перед началом нового этапа в моей жизни было ещё одно важное событие. Моя сестра Лиза собиралась выйти замуж. В отличие от своей старшей сестры, чей брак был результатом отцовских расчетов и договоренностей, Лиза выходила замуж по любви. Её избранником стал молодой офицер, поручик Артемий Леонтьев, представитель рода Леонтьевых. Их дворянский титул был относительно новым, но семья успела проявить себя на военном и административном поприще. Артемий был человеком энергичным, с прямым взглядом и искренней улыбкой, что сразу располагало к нему. Видно было, что Лиза с ним счастлива.

Накануне последнего экзамена они вдвоём приехали в кадетский корпус, чтобы лично вручить мне приглашение на свадьбу. Лиза сияла, как утреннее солнце, в её глазах читались волнение и радость.

– Надеюсь, ты не откажешься составить нам компанию в такой важный день? – спросила она, протягивая мне изящную карточку с золотым тиснением.

– Разумеется, я приду, Лиза, – ответил я с улыбкой, пряча приглашение в карман. – Пропустить такую свадьбу? Да ни за что.

Артемий посмотрел на меня с лёгкой улыбкой.

– Тогда будем ждать тебя, Эрвин, как дорогого гостя. Я слышал от Лизы много хорошего о тебе и рад с тобой познакомиться лично, – сказал он, протягивая руку.

– Взаимно рад знакомству, – пожал я руку Артемию в ответ.

После их визита мне пришлось заняться вопросом своего внешнего вида. Свадьба была назначена на то время, когда я уже перестану быть кадетом, но ещё не стану курсантом. Поэтому я обратился к лучшему портному столицы, чтобы заказать пару костюмов: один для торжественной церемонии, другой для более неформального вечера. Финансово я, к счастью, был вполне обеспечен, так что позволил себе роскошь выбрать ткани и аксессуары высшего качества.

Подарки для молодожёнов я обдумал тщательно. Для Лизы я собирался заказать у своего друга-ювелира великолепное ожерелье: тонкая цепочка из розового золота с подвеской в виде изящного лотоса, украшенной мелкими бриллиантами и аквамаринами. Оно идеально подходило к её хрупкому и нежному образу.

Артемию я решил преподнести кое-что практичное, но не менее уникальное – новую трёхцветную автоматическую авторучку, новейшую разработку нашей мастерской. Корпус ручки будет выполнен из чёрного лакированного дерева, украшенного серебряным гравированным узором. Колпачок венчал сапфир, придавая ручке изысканный вид.

Когда я зашёл в мастерскую ювелира, чтобы обсудить детали, он радостно встретил меня.

– Ну, что на этот раз, молодой изобретатель? – спросил он с лёгким прищуром.

– Ожерелье для Лизы и ручка для её будущего супруга, – ответил я, протягивая чертежи. – Главное, чтобы было стильно, изысканно и… с вашим фирменным почерком.

Ювелир одобрительно кивнул, рассматривая эскизы.

– Ожерелье – для юной красавицы? Лотос, говорите? Прекрасный выбор. А ручка… мм, такая изысканность. Это будет шедевр. Не переживайте, я сделаю всё на высшем уровне. Да и самому интересно, не растерял ли я хватку, – он рассмеялся и тут же принялся за работу.

В день свадьбы Лиза выглядела просто ослепительно. Её платье из шёлка цвета слоновой кости подчёркивало утончённую фигуру. Артемий в мундире выглядел не менее впечатляюще, а его гордость за свою невесту, восхищение ею, были написаны на лице. Когда я вручил им подарки, Лиза буквально ахнула, увидев ожерелье.

– Это… это потрясающе! – выдохнула она, чуть не расплакавшись от восторга.

– Ожерелье! – воскликнула одна из подружек невесты, когда Лиза показала ей подарок. – Это же настоящее произведение искусства!

– Эрвин, спасибо! Это невероятно! – Лиза обняла меня.

Артемий, принимая ручку, с интересом разглядывал её.

– Вот это вещь! Никогда такого не видел. Спасибо, это действительно ценный подарок.

– Надеюсь, вы будете использовать её для написания победных рапортов, – поддел его я с улыбкой.

– Обязательно, – отозвался он с серьёзным видом, но тут же рассмеялся. – Честное слово, такую вещь даже в нашем военном министерстве захотят заполучить. Благодарю.

Свадьба прошла весело, тепло и трогательно. Было видно, что этот союз создан на основе настоящей любви и взаимного уважения. А я, наблюдая за счастливой парой, почувствовал, что этот день действительно особенный не только для них, но и для всей нашей семьи.

Свадьба Лизы и Артемия прошла с таким размахом, что обсуждения этого события наверняка ещё долго будут греметь в светских кругах. Церемония состоялась в роскошной часовне, утопающей в цветах. Стены украшали гирлянды из белых роз и лилий, а проход к алтарю устилала дорожка из лепестков. Лиза, в платье цвета слоновой кости с изысканной вышивкой, выглядела как сказочная принцесса. Артемий, облачённый в мундир, держался с достоинством, но взгляд, полный любви, не отрывал от невесты.

После того как молодожёны обменялись клятвами, под звуки органа раздались радостные аплодисменты гостей, среди которых были представители лучших семей столицы. Сливки общества прибыли в полном составе: дипломаты, офицеры, писатели, артисты, и даже несколько видных учёных.

Застолье было не менее впечатляющим. Просторный банкетный зал сиял свечами в огромных люстрах, зеркала отражали свет, наполняя всё пространство мягким золотистым сиянием. На длинных столах расположились изысканные блюда: экзотические фрукты, дичь, устрицы, икра всех видов, и, конечно, горы сладостей, включая гигантский свадебный торт с фигурками жениха и невесты.

Молодожёны сидели во главе стола, окружённые близкими. Лиза, смеясь, то и дело поглядывала на Артемия, который заботливо наливал ей игристое вино.

Во время застолья я поднялся и объявил:

– Мой подарок Лизе будет немного необычным. Позвольте представить моё новое музыкальное произведение, которое я назвал «К Лизе».

Я подошёл к роялю, стоявшему в углу зала, и заиграл мелодию, которая некогда, в другом мире, принадлежала Бетховену и называлась «К Элизе».

Здесь она звучала свежо и трогательно. Гости затихли, слушая музыку, а затем разразились аплодисментами. Лиза не скрывала слёз.

– Ты невероятен, Эрвин! – прошептала она, когда я вернулся к столу. – Это лучший подарок в моей жизни.

Впрочем, были на этом торжестве и те, кому моё присутствие словно кость в горле. Это я о супруге отца герцогине Вилетте дель Вайсберг. Вот уж кто готов был испепелить меня взглядом, полным ненависти и презрения. Она держалась подчёркнуто холодно, всем своим видом показывая превосходство над собравшимися, и её стальные голубые глаза, казалось, видели тебя насквозь. Волосы, уложенные в замысловатую причёску, и безупречно сшитое платье глубокого изумрудного цвета завершали образ женщины, привыкшей повелевать. Однако надо отдать ей должное, кроме взглядов, бросаемых в мою сторону, она никак не показала своё отношение ко мне. Она попросту меня игнорировала. Лишь однажды она подошла к нам с Лизой, когда мы обсуждали новинки в мире музыки. Её избранник в это время о чём-то говорил с парой полковников, приглашённых на торжество.

– Лиза, дорогая, ты не могла бы уделять своим настоящим друзьям чуть больше времени? – говорила она дочери, явно выделяя слово «настоящим» и бросая в мою сторону еле заметный для сторонних наблюдателей косой взгляд.

– Мама, Эрвин мой друг, – отрезала Лиза. – Если бы не он, моя жизнь за границей была бы куда скучнее.

– Что ж, это… похвально, – холодно заметила баронесса, окатив меня своим фирменным взглядом.

Танцы продолжались до глубокой ночи. Веселье было повсюду: молодёжь кружилась в вальсах, дети носились по залу, а старшее поколение оживлённо беседовало. Артемий и Лиза кружились в танце под восхищённый шёпот собравшихся. Их движения были настолько грациозными, что гости не могли оторвать глаз.

– Вот это союз! – раздавались голоса. – Видно, что молодые действительно счастливы. Они просто созданы друг для друга.

Несмотря на попытки герцогини дель Вайсберг омрачить мне настроение, я чувствовал себя довольным. Свадьба удалась на славу, а моё музыкальное произведение стало настоящей «вишенкой на торте».

Два месяца отпуска пролетели, словно один миг. Я с радостью окунулся в атмосферу родного имения, где каждое утро начиналось с аромата свежеиспечённого хлеба и благоухания сада. Мама, как всегда, встретила меня с неподдельной радостью и, конечно же, с заветной целью – как следует раскормить своего единственного любимого сына.

– Эрвин, ты снова похудел! Чем они там в корпусе вас кормили? Одни каши? – сокрушалась она, накладывая на мою тарелку очередную порцию горячих пирожков.

– Мама, я только что поел… – пытался было я протестовать, но её решительный взгляд ясно давал понять, что спорить бесполезно.

Всё это великолепие деревенской кухни, от маминого яблочного пирога до свежих сливок, беззастенчиво исчезало со стола прямо в меня. К концу отпуска мои новомодные костюмы, заказанные к свадьбе Лизы, начали откровенно не сходиться на талии. Даже пуговицы на рубашках стали угрожающе натягиваться.

– Ну что, Эрвин, чувствуется сила? – поддразнил меня Алан, когда я явился на очередную тренировку. – Или твои наряды начали протестовать против переедания?

– Очень смешно, – отозвался я, бросая взгляд на свой слегка округлившийся живот. – Если бы не ты и твои тренировки, пришлось бы заказывать новый гардероб.

Тренировки с Аланом были неизменной частью моего отпуска. Утренние пробежки, спарринги на мечах и упражнения на силу и выносливость быстро возвращали меня в форму.

– Не расслабляйся, парень. – Алан, как всегда, не щадил меня. – Армия не потерпит медлительных и ленивых.

– Я уже это понял, – пробормотал я, уворачиваясь от очередного выпада.

Под его строгим, но заботливым взглядом я вновь обретал былую резкость движений и уверенность. А вечером, сидя за ужином, я, смеясь, рассказывал маме, как Алан буквально выбивал пыль из меня.

– Это всё к лучшему, сынок, – улыбалась она, подавая мне компот. – Но ты всё-таки кушай. Тебе нужны силы.

Отпуск закончился так же внезапно, как и начался. С чувством благодарности за домашний уют и любовь я снова собирал вещи, мысленно готовясь к новому этапу в своей жизни.

Поступление в военное училище прошло для меня без особых трудностей, хотя экзаменаторы проявили строгую беспристрастность. Мои блестящие успехи в кадетском корпусе и прочие заслуги учитывались, но не давали никакого преимущества. Вопросы были сложными, а ответы требовали предельной точности и размышлений. Андрей также сдал экзамены уверенно и даже с неким азартом. А вот Саймон… Он оказался на грани провала.

– Я всё! Это конец! – сокрушался он после очередного экзамена, буквально падая на скамью в ожидании результатов.

– Перестань ныть, ты справился, – с улыбкой подбодрил его Андрей.

– Да? А по-моему, у меня мозги вот-вот вытекут… – обречённо вздохнул Саймон.

Тем не менее в итоге он поступил. И хотя это далось ему с трудом, его счастье при оглашении результатов было неподдельным.

– Видишь? А ты волновался зря, – поддразнил я его. – Добро пожаловать в новый ад.

Учёба в военном училище оказалась значительно сложнее, чем в кадетском корпусе. Наши дни были плотно расписаны: теоретические лекции, практические занятия, физическая и строевая подготовка. Не оставалось ни минуты свободного времени.

– Я так больше не могу, – пожаловался Саймон, снимая ботинки после очередного пятичасового занятия. – Кадетский корпус был, оказывается, просто санаторий.

– Что ж, добро пожаловать в реальность, – хмыкнул Андрей, бросая в него подушкой.

Для меня большая часть материала не была новой. Тактика ведения боевых действий, которой нас обучали, напоминала таковую из моего мира времён едва ли не наполеоновских войн. Те же плотные построения пехоты, залповая стрельба и фланговые удары кавалерии. Здесь даже полевая фортификация не далеко ушла. Никаких тебе окопов полного профиля. Редуты и люнеты наше, так сказать, всё. Впрочем, какие-то подвижки в военной мысли всё же нет-нет да и случались. Нарезные винтовки и дальнобойная артиллерия крупных калибров всё же заставляли мозги вояк работать. И хотя всё выглядело знакомо, я не мог не заметить, что этот мир оказался в каком-то смысле более счастливым. Здесь не было ужасов мировых войн, разорения стран и массовых трагедий. Однако отсутствие таких потрясений значительно замедлило технический прогресс. Война это не только смерть и страдания, но и развитие инженерной мысли.

– Знаешь, Эрвин, мне кажется, ты иногда знаешь больше, чем наши преподаватели, – заметил однажды Андрей, когда мы обсуждали планировавшийся манёвр.

– Возможно, – уклончиво ответил я, не собираясь раскрывать секрет своих познаний.

Так началась наша новая жизнь в стенах училища – сложная, насыщенная и требующая полной отдачи.

Учёба в военном училище была сложной, но интересной. Два года слились в один миг, наполненный теорией, практикой, тактическими занятиями и, конечно, увлекательными моментами вне учебных стен. Скучать нам было некогда: дни летели в строгом распорядке, но мы с Андреем и Саймоном умели найти время для приключений.

Каждую увольнительную мы использовали на полную катушку. Андрей неизменно находил новые трактиры, где, как он уверял, подавали «лучшее пиво в столице». Саймон, в свою очередь, был большим ценителем романтики и предпочитал кафе с живой музыкой и вкусными десертами.

– А у меня для вас сюрприз, господа, – однажды заявил он с загадочным видом, когда мы втроём шагали по центральной улице.

– Ты наконец нашёл девушку? – подколол Андрей.

– Очень смешно, – фыркнул Саймон. – Нет, я нашёл кафе, где подают лучшее пирожное в империи.

Естественно, мы отправились проверять его находку. Заказав десерт, мы познакомились с двумя официантками. Одна из них, миловидная блондинка с веснушками, сразу привлекла внимание Андрея. Он так усердно пытался завоевать её расположение, что это стало поводом для дружеских насмешек.

– Если бы ты атаковал на тактике с такой же страстью, как добиваешься её улыбки, – заметил я, наблюдая за его очередной попыткой вызвать её смех, – ты был бы генералом уже через неделю.

Но не все наши выходы были такими невинными. Однажды, решив проверить свою смелость, мы выбрались ночью в соседний квартал, известный своими игорными заведениями. Возвращение в казарму обернулось настоящей гонкой, когда нас заметил патруль.

– Патруль! – шёпотом крикнул Саймон, выглядывая из-за угла.

– У нас ровно десять секунд, чтобы исчезнуть, – оценил ситуацию Андрей, и мы побежали.

К сожалению, один из патрульных оказался опытным воякой и знал все пути побега. В итоге нас доставили обратно, где дежурный офицер встретил нас с выражением, напоминающим надвигающийся шторм.

– Курсанты, я всегда рад вас видеть, но не посреди ночи! – прогремел он, на что мы смогли только виновато улыбнуться.

Конечно, нас наградили нарядом вне очереди. Убирая склад, мы спорили, кто виноват в провале.

– Я же говорил, надо было идти через другой лаз, – настаивал Саймон.

– Да ладно, – ухмыльнулся Андрей, – хоть побегали. Всё-таки форма у нас спортивная!

Но иногда наши выходки заканчивались ещё веселее. Андрей как-то сцепился с одним подвыпившим господином в трактире, когда тот грубо обошёлся с официанткой.

– Я-то его оттаскивал, а он вцепился, как медведь, – вспоминал я, когда нас троих всё же привели на гауптвахту.

– Хорошо, что не до дуэли дошло, – вздохнул друг.

– И правда, – поддержал я. – Потому что с твоим фехтованием, Андрей, ты бы проиграл даже вилам.

Трое суток гауптвахты стали уроком, но не отбили желания впредь лезть в авантюры. Несмотря на трудности учёбы, мы находили радость в каждом дне. Эти два года были насыщенными, полными не только работы, но и дружбы, смеха и запоминающихся приключений. Лучшие дни жизни, которые мы всегда будем вспоминать с улыбкой.

В конце второго курса нашу роту отправили на практические занятия по военной топографии. Нам предстояло составить карты приграничного с Калдарией района, используя линейки, теодолиты и свои полученные на теоретических занятиях знания и навыки. Это было первое серьёзное задание, и мы отнеслись к нему с энтузиазмом.

– Ну что, будущие гении тактики и стратегии, готовы начертить точнейшие карты? – пошутил наш командир, выпуская нас в поле.

Целый месяц нам предстояло жить в палатках, которые быстро стали для нас вторым домом. Весна уже вовсю вступила в свои права: везде зеленела молодая трава, леса наполнялись пением птиц, а на полях кипела посевная.

– Как бы не перепутать границы с чьим-нибудь огородом, – задумчиво заметил Саймон, разглядывая участок, заросший высокой травой.

– Думаю, это будет не проблема, если мы случайно нарисуем грядку на карте, – подколол Андрей.

Каждый день начинался с построения, раздачи заданий и отправки на участки. Работать приходилось под открытым небом, что сначала казалось приятным, но быстро стало испытанием.

– Солнце в этом районе явно по особому приказу светит сильнее, – жаловался Саймон, утирая пот со лба, когда мы размечали очередной участок.

– Это всё потому, что ты недостаточно уважаешь линейку, – отшутился я, проводя очередные измерения.

Мы нередко сталкивались с местными жителями, которые с интересом наблюдали за нашей работой. Однажды к нам подошёл пожилой крестьянин с вопросом:

– Господа офицеры, вы тут, значит, границы новые рисуете?

– Карты составляем, – с улыбкой ответил я. – Проверяем, где лес, где луга, а где реки.

– Тогда отметьте, пожалуйста, что речка за лесом обмелела. А то вас послушают быстрее, чем нас! – заявил он с хитрой улыбкой и ушёл, махнув рукой.

Наша жизнь в лагере была простой и скромной. Каждый вечер мы собирались у костра, обсуждали сделанные за день замеры и пытались угадывать, сколько ещё дней потребуется, чтобы завершить работу.

– Если бы не эти комары, – заметил Андрей, отмахиваясь от очередного насекомого, – я бы сказал, что это идеальный отдых.

– Да ладно, – возразил Саймон. – Это тренировка. Учишься терпеть лишения.

– Я предпочёл бы учиться терпеть лишения в тени и с кружкой холодного пива, – проворчал Андрей.

Однако даже среди нас были такие, кто нашёл в этом месяце особую радость. Один из наших товарищей, Виктор, умудрился закрутить роман с дочкой местного мельника.

– Ну, Виктор, ты и стратег, – пошутил я, когда он однажды вернулся в лагерь позже всех, довольный и с каким-то подозрительным букетом полевых цветов.

– Учусь применять знания на практике, – отмахнулся он с улыбкой. – Ты же сам как-то сказал фразочку, что, мол, пришёл, увидел, победил. Вот я и воспользовался твоими словами и, как видишь, получилось.

К концу месяца наши карты были готовы. Мы с удивлением и гордостью рассматривали результаты своей работы: аккуратные линии дорог, поля, леса и реки, отмеченные с точностью.

– Глядя на эти карты, никто и не подумает, насколько мы промокли, сгорели и отмахивались от комаров, – заметил Саймон, складывая свою работу в папку.

– Зато мы знаем, что за этими линиями стоит наш труд, – ответил Андрей.

Это было незабываемое время, которое научило нас не только топографии, но и умению работать в команде, находить радость даже в сложностях и ценить вечерние разговоры у костра.

В один из дней нашего пребывания на полевых занятиях, едва начало светать, нас разбудили раскаты грома. Это был не обычный гром – раскатистый, глубокий, а отрывистый, хлёсткий, неуместно звучащий в абсолютно ясный весенний рассвет. Андрей, прищурившись на розовеющее небо, нахмурился и тихо заметил:

– Это странно. Ни облачка. Откуда гром?

Едва он произнёс эти слова, словно в ответ послышался приближающийся зловещий свист. Следующее мгновение пронзила вспышка, и земля в центре нашего расположения взметнулась взрывом. Меня оглушило, и взрывная волна отбросила нас в сторону, словно кукол. Это, как мы позже поняли, нас и спасло.

Палатки, где мы только что спали, взлетели на воздух, разорванные на куски. Ещё один свист – ещё один взрыв. И стало очевидно: нас накрывают массированным артиллерийским обстрелом.

Взрывы следовали один за другим, густо и метко. Казалось, что кто-то умело корректирует огонь, выжигая всё вокруг. Паника захлестнула расположение. Повсюду слышались крики ужаса, стоны раненых и мольбы о помощи. Некогда стройный лагерь превращался в лунный пейзаж: изрытая земля, обломки палаток, тела.

Обстрел длился не больше десяти минут, но даже этого оказалось достаточно, чтобы обрушить наш небольшой мир. Когда громыхание стихло, мы с Андреем, укрывшиеся в неглубокой канаве, осторожно подняли головы.

– Саймон! Надо найти его! – вырвалось у меня, и мы, спотыкаясь на изрытой земле, кинулись в сторону его участка.

Мы нашли Саймона, засыпанного землёй. Его голова торчала из груды грунта, а взгляд был стеклянным, словно он ещё не понял, что произошло.

– Эй, держись! – прокричал Андрей, отбрасывая комья земли.

Саймон оказался слегка контуженным, но целым. Мы помогли ему подняться и, уже втроём начали искать выживших и оказывать помощь раненым.

Картина была страшной. Больше всего среди раненых было тех, кто в первые мгновения обстрела побежал в панике, попадая под очередные залпы. Остальные, кто остался в палатках, погибли, так и не успев выбраться.

Скоро мы поняли самое худшее: все наши офицеры погибли. В рядах оставшихся царила растерянность, а местами и отчаяние. Нужен был кто-то, кто сможет организовать выживших. Я не раздумывал долго.

– Все, кто слышит меня, собирайтесь здесь! – закричал я, стараясь перекрыть стоны и плач.

Постепенно к нам подтянулись уцелевшие. Глаза их были полны ужаса, но среди них уже мелькали искорки решимости. Мы разделили обязанности: кто-то занимался поиском медикаментов, кто-то выносил тела погибших.

– У нас нет времени на страх, – твёрдо сказал я, глядя в глаза собравшихся. – Если это война, мы должны выжить и подготовиться.

Вскоре мы организовали импровизированный перевязочный пункт и приступили к восстановлению порядка. Война, а ни у кого в этом уже не осталось сомнений, пришла неожиданно, но оставила после себя выбор: растеряться или бороться. Мы выбрали второе.

После обстрела, когда утихли последние стоны и плач, мы начали собирать оставшиеся ресурсы. Обнаруженное оружие и боеприпасы вызывали чувство безысходности: на 80 выживших – всего 56 винтовок, да и те с мизерным запасом – по шесть патронов на каждую. А ещё вчера нас было 150…

Раненых насчитывалось 14 человек. Их предстояло нести на самодельных носилках из обломков палаток и подручных материалов. Все, кто мог передвигаться самостоятельно, были на грани: уставшие, ошеломлённые, подавленные. Но выбирать не приходилось.

– Все сюда! Строимся! – скомандовал я, пытаясь сделать всё, чтобы мой голос звучал твёрдо.

Подойдя ближе, курсанты встали нестройными рядами, многие опустив глаза.

– Сейчас не время горевать, – начал я, оглядывая их. – За нашими спинами остались товарищи, которых мы похоронили. Но если хотим выжить, мы должны двигаться. Здесь нас добьют.

Путь был очевиден: ближайший городок в нескольких километрах отсюда. Там мы могли найти убежище, помощь или хотя бы шанс связаться с нашими. Я выделил троих курсантов, самых смекалистых, во главе с Андреем.

– Разведка вперед! Осмотрите путь, докладывайте обо всём необычном и подозрительном. В бой не вступать!

Андрей коротко кивнул, и группа исчезла в лесу.

Тем временем я распределил остальных: вооружённые в боевом охранении – впереди и по бокам колонны. Раненых несли в центре, защищая их, как могли. Когда всё было готово, я обернулся к оставшимся в лагере могилам.

В этот момент один из курсантов, бледный и дрожащий, шагнул вперёд.

– Может, мы хотя бы заберём их с собой? Мы не можем их тут оставить, это же наши…

Гнев вспыхнул мгновенно. Я схватил его за ворот и резко встряхнул.

– Ты что, не понимаешь?! – рявкнул я, не скрывая злости. – У нас раненые на руках, патронов кот наплакал, нас ждут бой, смерть или плен! И ты предлагаешь тащить мёртвых?!

Он молчал, опустив взгляд, а я осмотрел остальных.

– Все вы должны понять: это война. Нам нужно жить, чтобы отомстить за них. Хотите погибнуть здесь, с ними? Нет? Тогда марш! А сюда мы ещё вернёмся.

Тяжёлое молчание нависло над колонной. С горечью я смотрел, как последние из выживших покидают расположение. За нашими спинами оставались могилы товарищей и обломки палаток, которые ещё вчера были нашей маленькой вселенной.

– Пошли, – глухо сказал я, и колонна двинулась вперёд.

По пути в городок, вдоль узкой лесной тропы, мы наткнулись на небольшую разбитую воинскую колонну. Очевидно, что здесь, на границе, кто-то пытался перевезти припасы, но не повезло: колонна была полностью уничтожена артиллерийским обстрелом. Взрывами разрушены несколько повозок, а останки людей были разбросаны по сторонам. Те, кто выжил, скорее всего разбежались.

– Удар был точным, – заметил Андрей, окидывая взглядом обломки. – Калдарийцы явно работают с корректировщиками.

Я не мог не согласиться. Это был слишком точный удар, чтобы всё сводилось к случайности, и мне стало ясно, что враг не так далеко. Радио в этом мире пока ещё не изобрели, телефоны только-только появились, но вот телеграф уже был. И, похоже, при помощи такого вот портативного телеграфного аппарата и проводилась корректировка артиллерийского огня. А так как этот аппарат поддерживает связь по проводам, то значит противник достаточно близко. Ну не здоровенную же катушку с проводом тащили на себе калдарийские корректировщики. Но нужно было решать, что делать с тем, что осталось.

– Обыщите колонну, – приказал я. – Всё, что осталось – наше. Особенно оружие, боеприпасы и продукты. Если попадутся медикаменты – ещё лучше.

Я начал двигаться вдоль разбитых повозок, когда меня окликнул Андрей, указывая рукой в сторону леса. Я последовал за ним, и вскоре мы остановились у двух застрявших между деревьями лёгких полевых лафетов, на которых были установлены скорострельные картечницы, как две капли воды похожие на наши старые добрые «Гатлинги». Здесь же были и артиллерийские передки с боекомплектом. К нашему счастью, если можно так выразиться, по одной из лошадей в каждой упряжке были убиты, а оставшиеся лошадки просто не в силах были в одиночку вытащить и свой груз, и убитую напарницу и уже смирились со своей участью.

– Откуда они здесь? – удивился Андрей. И было от чего. Картечницы эти, как и в моём мире в своё время, распространения здесь ПОКА не получили. Военные просто не знали, куда их пристроить, и потому назвали их разновидностью артиллерии и раскидали по крепостям по одной-две штуки. Ну чтобы добру не пропадать. Не в пехотные же порядки их ставить. Уж больно тяжеловатые машинки получились. А нам эти местные «Гатлинги» будут, как говорится, в самую масть.

Я подошёл ближе, оценив масштабы удачи. Все картечницы были в полном комплекте – заряженные магазины со ста патронами в каждом передке. Я не мог не улыбнуться. Это была настоящая находка.

– Похоже, мы будем вооружены до зубов, – произнёс я, взглянув на Андрея. – Эти штуки нам точно пригодятся.

– Ты собрался крепость строить? – удивился друг.

– Всё может быть… всё может быть, – задумчиво произнёс я, прикидывая, как в случае чего использовать свалившееся на нас богатство.

Мы осмотрели оставшиеся припасы, забрали оружие, боеприпасы и медикаменты. Лошади, разбежавшиеся после удара, были собраны и снова запряжены в несколько уцелевших повозок и в картечницы. На них мы погрузили раненых, и теперь у нас было достаточно средств, чтобы двигаться дальше.

– Вперёд, – сказал я, когда повозки с ранеными покатили вдоль тропы. – До городка недалеко. Мы пойдём налегке.

Погрузив всё ценное, мы двинулись дальше. Впереди нас ждала неизвестность, но хотя бы сейчас мы могли двигаться с уверенностью, что у нас есть оружие, патроны и лекарства.

Мы почти дошли до окраины, когда внезапно из леса за нами выскочили кавалеристы. Далеко, и невозможно было разобрать, какая на них форма. Как назло, ни одного бинокля, ни теодолита не уцелело после артобстрела. Но по внутреннему ощущению я понял: это точно не наши.

– Рассеяться! – отдал я приказ. – Готовьтесь к бою! Андрей, Саймон, за мной!

Втроём мы отцепили от упряжи картечницу и развернули в сторону приближающегося врага. Слава всем богам, что у нас в училище преподаватель по огневой подготовке был настоящим фанатиком оружия и не пропускал ни одной новинки из стреляющих штуковин. Он настоял на том, чтобы для училища приобрели одну из картечниц, и заставлял нас буквально до винтика разбирать её и изучать со всем старанием. Правда пострелять из неё не получилось и все наши знания были лишь теоретическими.

– Саймон, ты на рукояти! – скомандовал я. – Андрей, на тебе перезарядка!

– Готово, – ответил он, глаза загорелись.

Я быстро взглянул в сторону кавалеристов, приближающихся всё быстрее. Теперь их форма стала отчётливо видна – это были калдарийцы.

– Открыть огонь по моему сигналу! – крикнул я.

Мы, как по команде, замерли на мгновение, давая врагу подойти поближе. Уже было видно, что мы не успеем избежать встречи. Вражеская кавалерия шла в полном порядке, гремя копытами и даже не подозревая, что их ожидает.

Я отдал команду:

– Огонь!

В одно мгновение раздался оглушительный залп из винтовок, а Саймон, не теряя времени, яростно завертел рукоять картечницы. Стволы заработали, извергнув поток свинца, который смёл первые ряды всадников словно косой зрелые колосья пшеницы. Я крутил рукоять горизонтальной наводки, водя стволами из стороны в сторону и с удовлетворением наблюдая, как падают сражённые пулями враги. Я быстро переносил огонь, не давая врагу ни шанса подойти ближе. Андрей менял опустевшие магазины, не давая остановиться ни на секунду. Я сам с трудом успевал следить за картечницей, её стволы не прекращали вращаться, металл свистел в воздухе. Каждая очередь по кавалеристам звучала как удар молота. Лошади визжали, всадники падали, но те, кто оставался живым, всё равно пытались преодолеть разделяющее нас небольшое расстояние и тоже падали, сражённые винтовочными залпами.

Когда картечница, наконец, замолкла, и дым рассеялся, на месте был только хаос: искалеченные лошади, павшие всадники, остатки кавалерийской части, которая, казалось, была снесена одним махом.

– Это было настоящее избиение, – сказал Андрей, оглядываясь. – Не верится, что нам удалось их так быстро перебить.

– Это война, – ответил я, сжимая зубы. – И в ней нет ничего романтичного. Это кровь, грязь, смерть и страдания.

От атаковавшего нас противника не осталось ничего, кроме нескольких испуганных лошадей, которые пытались освободиться от застрявших в стременах своих убитых седоков и вырваться на свободу. Мы стояли, глядя на заваленное трупами поле, когда я заметил, что Саймон, явно всё ещё под впечатлением от битвы, продолжает крутить рукоять картечницы, как если бы не замечал, что атака уже закончена.

– Саймон! – громко крикнул я, подойдя к нему и давая подзатыльник. – Хватит, мы их уже всех покрошили!

Он слегка покачнулся, обернулся, ещё не совсем осознав, что произошло. Его взгляд был немного растерянным, глаза красные и тусклые от шока. Он не сразу понял, что я говорил, ведь контузия всё ещё сказывалась.

– А, да?.. – пробормотал он, слегка дёрнувшись, когда понял, что я имею в виду. – Увлекся немного.

Раздалось пару чуть слышимых смешков, которые через мгновение превратились в оглушительный хохот. Сказалось нервное напряжение, и ребята таким образом сбрасывали его. Как следует прохохотавшись, я отдал команду:

– Собирайте всё оружие, боеприпасы и, если сможете, вытащите хотя бы одного калдарийца живым!

Сам я присел на камень, немного отойдя от стресса, и начал обдумывать сложившееся положение. А оно не радовало. Нас было всего 80 человек, и, судя по всему, между нами и калдарийцами больше никого не было. Иначе как бы калдарийцы так беззастенчиво разгуливали по этим землям, словно не испытывая ни малейшего страха перед нашей армией?

Было два варианта действий. Одним из них было побыстрее убраться отсюда вглубь своей территории. Таким образом мы с большой вероятностью остались бы живы. Но сзади, за нашими спинами, виднелись очертания мирного городка, где уже начали собираться люди, побросавшие свои дома и имущество, спешно направлявшиеся подальше от родных мест, чтобы укрыться от войны. Там были паника, страх за свою жизнь и судьбу. А значит, нам оставался второй вариант.

Наша задача была ясна и не оставляла места для сомнений: мы должны были задержать противника, пусть даже ценой своих жизней. Это было не только военной, но и моральной обязанностью. Нужно было дать людям время эвакуироваться, позволить им укрыться в более безопасных регионах, чтобы они не оказались в плену или под огнём. Но в нашем распоряжении было лишь ограниченное количество людей, мало оружия и несколько раненых, которых требовалось нести на носилках. Нам нужно было быстро и чётко действовать, каждая минута была на счету.

Я обдумывал, как обустроить позиции, где и как лучше поставить картечницы. У меня не было иллюзий по поводу того, что мы сможем остановить крупную армию калдарийцев, но каждый момент, который мы выиграем, может оказаться решающим для спасения этих людей.

Глава 9

Курсанты медленно возвращались с поля боя, нагруженные оружием, патронными сумками и прочими трофеями. Несмотря на удовлетворение от добычи, их лица были мрачными, а взгляд у большинства отсутствующий. Собранное с поля оружие явно превысило наши ожидания: винтовки, револьверы, боеприпасы – всё это теперь стало нашим спасением. Унификация патронов была большим облегчением; хотя мы и не ожидали такой удачи, теперь у нас было достаточно боекомплекта для продолжения сопротивления.

Однако сам процесс сбора трофеев дался ребятам нелегко. Почти каждого из них вывернуло, а некоторые не могли подняться с колен, просто глядя на то, что осталось от врага. Это не было удивительно. Для молодых, почти мальчишек, которые ещё вчера жили жизнью курсантов с прогулками и озорством, вид искалеченных и истерзанных пулями тел оказался шокирующим. Даже старый, опытный солдат порой не выдерживает вида свежего побоища, а уж для юношей, оказавшихся в гуще войны впервые, это испытание стало настоящим ударом.

Я понимал их состояние. Первые минуты я позволил им проявить слабость. Лучше дать выход эмоциям сразу, чем потом получить бойцов, парализованных шоком. Однако долго тянуть было нельзя.

– Становись! – громко скомандовал я, надеясь вернуть их к реальности. – Вы – воины, солдаты империи! А значит, ваши задачи выше вашего страха. Делаем выводы, собираемся и работаем! Кто не справляется, не переживайте – мы все люди, а не чурбаны бездушные. Но помните: здесь, на поле боя, вы сейчас нужны не себе, а своим товарищам и тем, кто находится у нас за спинами!

Речь, хотя и не слишком ободряющая, ну не мастак я говорить, сделала своё дело. Курсанты начали организованно собирать оставшиеся припасы. Вскоре из их рядов слышались обычные разговоры и редкие шутки, которые помогали сгладить напряжение.

Андрей, собрав боеприпасы и оружие в кучу, подошёл ко мне:

– Как будем распределять, командир? Тут всего хватит, но нужны чёткие указания.

– Половину патронов на пулемёты, – я впервые назвал так картечницы, но мой друг меня прекрасно понял, – остальное распределить между всеми поровну.

Он кивнул и вернулся к делу.

Среди прочих находок было и кое-что особенное – новенький бинокль, выглядел как только что со склада. Я взял его в руки и, не удержавшись, улыбнулся:

– Вот уж подарок судьбы! А то как незрячий был.

Мы продолжали работать, разделяя всё собранное, а трофеи стали не просто оружием, но символом нашей решимости, нашей, пусть маленькой, но победы. Мы могли быть всего лишь курсантами, но теперь, в тени настоящей войны, мы учились быть настоящими солдатами.

Я стоял, опираясь на свою винтовку, и смотрел в сторону горизонта, туда, где, казалось, за чертой видимости скрывались новые колонны врага. Уничтоженный нами эскадрон был всего лишь разведкой боем, первыми щупальцами огромной машины вторжения. Вскоре здесь будет не просто кавалерия – сюда придёт пехота, артиллерия, и всё это смертоносное месиво накроет окрестности, не оставив камня на камне. Их сапоги впечатают в грязь всё, что встретят на пути: землю, деревья, людей.

Где-то на краю сознания мелькнула трусливая мысль, предательски шептавшая: «Мы уже сделали достаточно. Мы сражались, уничтожили эскадрон, дали людям время. Разве этого мало? Пора уходить, пока не поздно, пока у нас есть шанс выжить».

Я тяжело вздохнул, опустил взгляд и медленно обернулся. Передо мной раскинулся городок – мирный, тихий, с узкими улочками, с маленькими домами, из которых уже тянулись люди. Беженцы: женщины с детьми, старики, кое-кто с небольшими телегами, нагруженными вещами. Они уходили вглубь страны, оставляя позади всё, что им было дорого.

Этот взгляд был для меня холодным душем. Как я мог даже на миг допустить мысль о бегстве, зная, что за моей спиной – эти люди? Каждый из них надеялся, что мы удержим врага, что дадим им время уйти. Они не знали, насколько малая кучка бойцов их прикрывает. Но если мы уйдём, они даже не успеют осознать, что погибли. Так что, если понадобится, я буду стоять здесь насмерть. В отличие от других, я всё же душой русский. А русский дух, он такой. Так что, как говорится, нас отсюда не подвинуть.

Я сжал зубы, стиснул кулак так, что ногти вонзились в ладонь. Трусливая мыслишка растаяла без следа, как утренний туман под жарким солнцем.

– Мы останемся, – пробормотал я себе под нос, но, подняв голову, увидел, что Андрей и Саймон уже стояли рядом, внимательно слушая.

– Ты ведь об этом думаешь, да? – Андрей улыбнулся, глядя на меня. – Что бы ты ни решил, мы останемся с тобой.

– Я, вообще-то, хотел сбежать, – попытался пошутить я, но в голосе прозвучала нервозность.

Саймон хмыкнул:

– Тогда плохие новости: мы с Андреем сбегать не собирались. Значит, тебе придётся придумать другой план, командир.

Я усмехнулся, глядя на друзей. Их лёгкие попытки разрядить обстановку помогли. В конце концов, нам оставалось только одно – держаться.

– Хорошо, – сказал я, выпрямляясь и пристально глядя на них. – Мы остаёмся. До тех пор, пока последний ребёнок, последний старик, последняя телега не окажутся за пределами опасности. Потом… – я ненадолго замолчал, – потом будет видно. Война, как говорится, план покажет.

Мои слова не требовали обсуждения. Каждый из них знал, что мы не просто защищаем какой-то клочок земли – мы даём людям шанс на жизнь. И этот шанс стоил того, чтобы остаться здесь, даже если отступать придётся только мёртвыми.

Я уже собирался отправить нескольких ребят в город, чтобы собрать хоть какие-нибудь инструменты для обустройства оборонительных позиций, когда от крайнего дома выехала бричка. Она выглядела так, словно на полном ходу пересекла весь город – колёса покрыты пылью, а сам экипаж слегка перекошен. Поводьями ловко управлял возница, а рядом сидел пухлый мужчина в добротном костюме, хотя тот уже успел измяться и покрыться пятнами пота.

Бричка остановилась около нас, и мужчина, что-то энергично втолковывая вознице, спрыгнул на землю. Его фигура и лёгкость, с которой он двигался, явно не сочетались: округлый, лысый, с румяным лицом, он был похож на колобка, который вот-вот начнёт рассказывать, от кого он сбежал. В другое время я бы, наверное, не удержался от смеха. Но сейчас обстановка явно не располагала к шуткам.

Он огляделся, наткнулся взглядом на окровавленные тела калдарийских кавалеристов, которые наши ребята ещё не успели убрать с дороги, и тут же отвёл глаза. На его лице мелькнуло отвращение и, кажется, страх, но он быстро взял себя в руки, шагнул ко мне и представился:

– Ханс Штольц, бургомистр этого города. Я прибыл узнать, какая вам необходима помощь.

Я удивился. Обычно такие чиновники первыми оказываются во главе колонн беженцев, спасая свои жизни и имущество. Этот же, несмотря на явный дискомфорт, подошёл прямо к месту недавнего боя. Говорил он твёрдо, но выдал его взгляд: глаза постоянно блуждали вокруг, только не там, где лежали тела убитых.

– Вы, стало быть, старший здесь? – продолжил он, кивая на винтовку у меня за спиной и на группу курсантов, которые неподалёку делили между собой трофеи.

– Старший, – подтвердил я, выпрямляясь.

– Вам что-нибудь нужно? – спросил он. – Могу ли я чем-то помочь?

Взгляд бургомистра, хоть и старательно отворачивавшегося от неприятных сцен, выдавал искреннее желание сделать что-то полезное. Я оценил его храбрость – быть в этой ситуации, ещё и рядом с такими бойцами, как мы, явно не входило в его обязанности.

– Нужны лопаты, много лопат, – ответил я, указав в сторону поля. – Нужно оборудовать оборонительные позиции. Люди нам тоже не помешают. Добровольцы, если есть. Пусть сами решают. А ещё, если сможете, передайте по телеграфу о том, что здесь произошло. Командование должно быть проинформировано.

Бургомистр кивнул, вытер пот со лба и пробормотал:

– Телеграф? К сожалению, связь пропала утром. Думаю, линия повреждена.

– Значит, это не случайность, – сказал я больше себе, чем ему. – Ладно, можете идти, господин Штольц. Чем быстрее доставите лопаты и людей, тем лучше. И отправьте известие о всём произошедшем здесь с посыльным. Думаю, это на сегодняшний день самый надёжный способ связи.

– Всё сделаю, – коротко ответил он, спешно повернулся и залез обратно в бричку.

Я проводил его взглядом. Смелый мужик, подумал я. Не каждый бы в такой момент рискнул сунуться на передовую. Да и не каждый стал бы добровольно заниматься тем, что по сути уже можно считать обречённой попыткой. Его пример невольно заставил и меня, и парней собраться.

Бричка, запылив колёсами, исчезла за поворотом. Теперь оставалось только ждать.

Примерно через час из городка показалась довольно внушительная толпа. В основном это были мужчины, вооружённые лопатами, кирками и носилками, а кое у кого за спиной торчали стволы охотничьих ружей. Во главе этой необычной колонны, всё на той же бричке, восседал бургомистр, который с неподдельной серьёзностью отдавал указания.

Когда они подошли ближе, я заметил усталость на их лицах, но и что-то большее – решимость. Видимо, слова Штольца и грядущая угроза сделали своё дело. Я шагнул вперёд, остановил бричку и кивнул:

– Спасибо вам за это, господа. Сейчас каждый из нас – важная часть общего дела.

Бургомистр спрыгнул с брички и, дыша тяжело, как человек, не привыкший к таким нагрузкам, бодро отрапортовал:

– Лопаты, кирки, носилки – всё, что могли найти. Даже ружья кое-какие прихватили, хотя патронов к ним немного. Скажите, где и что копать.

Я провёл их вдоль рубежа, объясняя, где нужно рыть траншеи, где оборудовать блиндажи, и указал места для пулемётных гнёзд.

– Для картечниц, – начал я, – оборудуем позиции на флангах. Если успеем, сделаем что-то вроде перекрытий траншеи брёвнами в нескольких местах.

Работа закипела. Кто-то резво копал траншеи, кто-то пилил брёвна и утаптывал землю для укрытий. Тем временем бургомистр, проявляя свою хозяйственность, организовал доставку еды. Нас хорошо накормили горячей похлёбкой с мясом, а к ней добавили вкусные пироги.

Поначалу парням кусок в горло не лез, особенно тем, кто ещё недавно собирал трофеи с поля боя. Но вскоре горячая еда, ароматный запах и простая необходимость утолить голод сделали своё дело. За столами слышался даже смех – нервный, но всё же признак того, что ребята немного пришли в себя.

Пока мы ели, я расспросил бургомистра о ситуации в округе. Его рассказ подтвердил, что позиция для обороны выбрана удачно. Мы стояли на небольшой возвышенности, с левой стороны текла река с заболоченными берегами, а справа начинался густой лес. Калдарийцам оставалось лишь атаковать в лоб, и это давало нам шанс задержать их здесь подольше.

– Вы выбрали хорошее место для обороны, – заметил бургомистр, наливая себе кружку чая.

– Нас этому учили, – отмахнулся я, уже мысленно составляя план.

Быстро перекусив, я отозвал Андрея, Саймона и ещё несколько толковых ребят. Они должны были стать расчётами пулемётов.

Мы приступили к изучению картечниц, вспоминая всё, что учили на теоретических занятиях. В реальном бою до этого дня нам стрелять из них не приходилось. Проверив состояние пулемётов и магазинов, я распределил бойцов по расчётам. Ребята тут же взялись за снаряжение магазинов патронами.

Обходя позиции, я отдал распоряжение подготовить для пулемётов запасные рубежи. Правда, перемещение этих «бандур» оказалось задачей не из лёгких – весили они внушительно. Видимо, я слишком громко озвучил своё недовольство, потому что один из мужчин, копавший неподалёку, выпрямился, отёр лоб и сказал:

– Господин командир, не беспокойтесь. Многие из нас останутся здесь с вами. Нешто мы пустим ворога в свои дома? Вы нам оружие дайте, а уж мы не подведём. А пушки ваши, ежели надо, мы и на руках перетащим.

Я посмотрел на него, отмечая в его голосе твёрдость и решимость. Остальные мужчины вокруг закивали, поддерживая его слова.

– Хорошо, – ответил я после короткой паузы. – Оружие будет. Но помните: главное – слушать команды и не рваться геройствовать. Работать будем вместе.

– Так и сделаем, командир, – с лёгким акцентом прогудел тот же мужчина и, коротко кивнув, вернулся к своей работе.

Мы едва успели. Солнце уже обосновалось в зените, когда на горизонте показалась колонна неприятельской пехоты. Далёкие силуэты двигались чётким строем, их флаги лениво трепетали на слабом ветру.

– Хоть пожрать дали, гады, – буркнул Саймон, запихивая в рот последний кусок пирога и запивая его молоком из жестяной кружки. Его лицо было испачкано в грязи и копоти, но он даже не подумал об этом, лишь подтянул ремень винтовки и побежал к своему пулемёту.

Я внимательно вглядывался в приближающегося врага через бинокль. Колонна замедлила ход, а группа вражеских офицеров, верхом на лошадях, выехала вперёд. Они остановились чуть поодаль, на небольшой возвышенности, и подняли свои бинокли, изучая наше расположение.

«Ну, разглядывайте, гады», – подумал я, но из головы не шла мысль, что оставленные на поле боя тела их кавалеристов – весьма красноречивое послание.

– Все по местам! – крикнул я, поворачиваясь к своим людям. – Без приказа не стрелять!

Офицеры что-то обсуждали между собой, указывая в нашу сторону. Потом колонна начала разворачиваться в боевой порядок, солдаты заняли линию с чёткой дисциплиной, словно на парад.

Я бросил взгляд на своих. В траншеях и за укрытиями собрались разные люди – курсанты, городские мужчины с охотничьими ружьями, даже несколько женщин, упорно отказывавшихся уходить с позиций. На лицах была смесь страха и решимости.

– Андрей! – крикнул я, не отрываясь от бинокля. – Проверь расчёты картечниц. Мы им сейчас устроим фейерверк!

– Есть, командир! – Андрей быстро скрылся за ближайшим бруствером.

– Похоже, они к нам не в гости с пирогами пришли, – хмыкнул Саймон на своей позиции, поглаживая картечницу. – Ну и ладно, не велика потеря.

– Саймон, тише, – одёрнул я его, но голос мой прозвучал скорее мягко, чем строго. Мы все чувствовали напряжение.

В бинокль я видел, как пехота Калдарии медленно движется вперёд, шаг за шагом сокращая дистанцию. Их офицеры явно осторожничали, видя перед собой своих убитых кавалеристов.

– Ну что, готовы? – тихо спросил я, поднимая руку в воздух.

Мои бойцы молча кивнули. На этой линии фронта не было места для слов. Впереди была только борьба.

– Господин Вайс, укажите мне место на позиции! – передо мной стоял бургомистр, всё тот же колобок в охотничьем костюме, с винтовкой в руках.

– Какого… – Я чуть не выругался вслух, но сдержался, понимая, что злость сейчас не поможет. – Господин бургомистр, ваше место там! – Я указал рукой в сторону городка. – Ваша обязанность – обеспечить эвакуацию мирных жителей. И чем быстрее вы это сделаете, тем нам будет проще. Вы всё поняли? Исполнять!

Бургомистр вытянулся, как кадет перед строгим инструктором, щёлкнул каблуками и громко ответил:

– Слушаюсь, господин командир!

Он лихо козырнул, развернулся на месте и понёсся в сторону города, смешно вскидывая ноги. Я едва удержался от улыбки. Его неуклюжая решимость была одновременно и забавной, и вызывающей уважение. Судя по тому, что брички под ним не было, он уже успел передать её кому-то из беженцев.

– Надеюсь, хоть часть приказа он выполнит, – пробормотал я себе под нос, возвращаясь к биноклю. Вдали пехота противника продолжала перестраиваться, как заведённый механизм, равномерно и методично.

«Ну, поторопись, колобок, – подумал я, оглядывая позицию. – Нам тут ещё работать и работать».

Я перевёл взгляд на поле. Примерно батальон пехоты, плотно выстроившись в несколько шеренг, ощетинившись штыками, шагал к нам с мрачным упорством. Их колонна напоминала живую стену, медленно и неотвратимо движущуюся вперёд.

Я невольно усмехнулся. Хорошо воевать с такими самоуверенными идиотами, которые понятия не имеют, что значит попасть под перекрёстный пулемётный огонь. В голове всплыли когда-то прочитанные строки: «На каждый вопрос есть чёткий ответ: У нас есть “максим”, у них его нет».

Тем временем противник подходил всё ближе. В бинокль я видел напряжённые лица солдат, крепко сжавших ружья с примкнутыми штыками. Они двигались размеренно, точно заведённые часы, ещё не зная, что идут на смерть.

Я поднял руку, подавая сигнал. В воздухе повисло напряжение, готовое взорваться в любой момент. Ещё несколько шагов… Ещё чуть ближе…

– Огонь!

Команда прозвучала чётко и громко. В тот же миг загремел залп. Курсанты стреляли метко, разом охватив огнём передние ряды противника.

А с флангов вступили в дело наши пулемёты. Их рёв был безжалостным, глухим и тяжёлым, как гром. Саймон, захватив рукояти своего «зверя», улыбался дико и азартно, разнося ряды калдарийцев в клочья. Андрей рядом сосредоточенно менял магазины, его лицо было каменным.

На поле началась настоящая мясорубка. Шеренги врагов осыпались, как травинки под косой, тела падали одно за другим, заполняя землю кровавой мозаикой. Несколько минут – и всё было кончено.

Те, кто остались позади, замерли, осознавая весь ужас. Никто из батальона не подошёл ближе к нашим позициям. Слишком плотная была бойня, слишком внезапная.

– Прекратить огонь! – скомандовал я.

Пулемёты замолкли, и на несколько секунд всё стихло, оставляя только эхо выстрелов, гулкое и жуткое.

– Вот это их скосило, – тихо произнёс кто-то.

– Не расслабляться! – рявкнул я, обрывая чью-то фразу. – Курсанты и ополченцы, вперёд! Собрать оружие, боеприпасы и всё полезное! И смотрите внимательно: если кто-то из этих остался жив, тащите сюда.

Люди засуетились. Они двигались быстро, но с видимой осторожностью, время от времени отводя взгляд от поля, усеянного изувеченными телами. Несмотря на победу, глаза у многих были потухшими, лица мрачными. Для большинства местных это было первое настоящее сражение.

Я остался стоять на своём месте, наблюдая за процессом. В голове билось только одно: «Они ещё вернутся. Это был лишь первый удар».

Совершенно неожиданно ко мне привели калдарийского офицера, который, как оказалось, остался живым и почти невредимым. Его нашли, когда он пытался спрятаться среди трупов своих солдат, притворяясь мёртвым. Однако в какой-то момент он пошевелился, и это его выдало.

Калдариец, будучи схваченным, яростно плевался и шипел, выкрикивая что-то гневное на своём языке. Он был зол и одновременно напуган, но старательно скрывал последний факт за стеной бравады.

К счастью, в своё время я изучил калдарийский, и, когда первый порыв ярости офицера слегка улёгся, начал задавать ему вопросы.

– Кто командует вашим наступлением? Сколько вас? Где остальные силы? – спросил я, намеренно сохраняя твёрдую интонацию.

В ответ я услышал лишь потоки ругательств. Калдариец называл нас варварами, дикарями и унтерменшами, с презрением глядя в мою сторону.

Тот самый крепкий мужчина, с которым я говорил перед боем, неожиданно шагнул вперёд. Его тёмные глаза вспыхнули, и он, не говоря ни слова, отвесил офицеру звонкий подзатыльник, от которого тот чуть не свалился.

– Слушай сюда, ты, петух драный, – сказал он на идеальном калдарийском, чем вызвал у меня лёгкое удивление. Мужик достал из-за голенища сапога внушительный нож и начал лениво вертеть его в руке, так что на солнце сверкало лезвие. – Если не будешь отвечать на вопросы нашего командира, я тебя лично освежую, как поросёнка. Причём медленно.

Калдариец замер. Глаза его расширились, и видно было, как из нахального вояки улетучивается всё его мужество. Я еле удержался от усмешки: как же быстро меняются люди, когда их ставят перед реальной угрозой.

– Спрашивайте, – проговорил он тихо, слегка дрожащим голосом.

Я, стараясь не терять времени, начал допрашивать офицера. Сначала он отвечал нехотя, выдав только самое очевидное. Но после пары пугающих движений ножом его язык развязался окончательно. Он рассказал всё, что знал: численность их сил, цели наступления, слухи о дополнительных отрядах. Даже упомянул, что сам не слишком уверен в успехе этой кампании, но при этом настоятельно предлагал мне сдаться лично ему и этим спасти свою жизнь.

Когда вся информация была получена, я махнул рукой.

– Увести, – коротко бросил я.

Крепкий мужчина толкнул офицера в спину, направляя его к окраине. Прежде чем уйти, он обернулся и бросил на меня вопросительный взгляд.

Я слегка прикрыл глаза и выразительно провёл большим пальцем по горлу.

– Всё ясно, господин командир, – кивнул он с пониманием и повёл пленного дальше.

Вскоре мужчина вернулся один. Его лицо оставалось спокойным, как будто ничего особенного не произошло.

– Всё в порядке, господин командир, – коротко сообщил он и вернулся к работе, не дожидаясь дальнейших распоряжений.

Информация, полученная из допроса калдарийского офицера, была удручающей. На нас надвигался целый пехотный корпус, усиленный артиллерией. От одной этой мысли у меня сжалось горло. Артиллерия – это была совсем другая песня. Эти орудия могли за несколько минут превратить наши окопы в месиво из грязи и обломков, смешать нас с землёй, а потом пехота, ощетинившаяся штыками, добьет тех, кто каким-то чудом уцелеет.

Я стоял на позиции, пытаясь найти хоть какой-то выход из сложившейся ситуации. Спешить назад уже было поздно – за нашими спинами всё ещё находились беженцы, не успевшие уйти далеко вглубь империи. Оставаться здесь означало почти наверняка погибнуть, но оставить этих людей без защиты я себе позволить не мог.

Тем временем вдали показалась очередная группа всадников. Я прищурился и поднял бинокль, чтобы лучше рассмотреть их.

– Чёрт, – пробормотал я, опуская оптику. – Похоже, командир калдарийского полка отправил разведку. Они явно хотят узнать, куда подевались их кавалерийский эскадрон и батальон пехоты.

Всадники двигались быстро и уверенно.

– Ну, и что будем делать? – пробормотал Саймон, остановившись рядом и нервно крутя в руках патрон.

– Всем молчать и без команды не стрелять! – отдал я приказ, не отрываясь от бинокля.

Всадники приближались. Они держались компактной группой, явно готовясь в случае чего развернуться и дать отпор. Но они всё ещё не догадывались, что их ждёт. Мои пальцы крепко сжали бинокль. Оставалось только дождаться, когда разведка подойдёт достаточно близко.

Солнце медленно опускалось за разрушенную крышу местного собора, погружая городок в тусклый свет заката. Улицы и дома, которыми ещё совсем недавно гордился этот город, теперь были охвачены пламенем, огонь поедал их, оставляя лишь обугленные стены и иссушённые деревья. Отравленный воздух был наполнен запахом дыма и гари. Вдоль дороги валялись трупы – тела как наших, так и калдарийцев, покрытые пылью и грязью. Всё выглядело как после апокалипсиса, небо было затянуто облаками дыма, а мир вокруг казался чуждым и мёртвым.

Мы отбили уже восемь атак. Всё стало подобно лунному ландшафту: здесь воронки от снарядов, там искорёженные обломки зданий, а вокруг нас – мёртвое пространство, залитое кровью и прахом. Один из пулемётов был уничтожен прямым попаданием снаряда, унёсшим жизнь всего расчета. У второго пулемёта, где находились Андрей и Саймон, снаряд разрушил станину. Стрелять из него мы кое-как ещё могли, но перемещаться и сменить позиции было уже невозможно. Местность была перемешана, повсюду валялись остатки тех, кто ещё несколько часов назад сражался с нами.

Я оглядел свои позиции: в строю живых оставалось всего двадцать шесть курсантов, почти все были ранены. Из ополченцев, бывших на этом рубеже, уцелело ещё человек двадцать. Это негусто. Я чувствовал, как сила, которой мы располагали, таяла с каждым часом. Тем более что на утро, видимо, ожидалась новая атака – более жестокая и решительная.

– Это конец, да? – тихо спросил Саймон, присев рядом и оглядывая повреждённую станину пулемета.

– Похоже на то, дружище. Но знаешь, не важно, когда умирать, важно – как и за что умирать. И если за правое дело, то и помирать не страшно, – ответил я, зная, что мы вряд ли сможем утром продержаться долго.

Никто не возразил, но взгляд каждого был полон усталости, страха и ощущения близкой неизбежности. В лицо мне светил редкий луч закатного солнца, он с трудом пробивался через дым и не согревал. Я распорядился выставить охранение и дал команду на отбой.

Не знаю, спал ли кто этой ночью. Лично я не мог найти себе места. Вся ночь была наполнена тревогой. Я лежал в окопе, смотрел на звёздное небо, которое, несмотря на все ужасы, оставалось неприкосновенным и безмолвным. Я думал о том, как мало мы знали о своих врагах, и как мало мы могли изменить в лице такой чудовищной угрозы. Зачем мы здесь, если даже не можем выбраться, не можем победить? Почему нас, а не других? Почему всегда так?

Звёзды сверкали ярко, несмотря на всё. Они как будто наблюдали за нами – мёртвыми, обречёнными, но всё же пытающимися сопротивляться. Как можно верить в победу, когда ты уже знаешь, что впереди смерть? Как можно не сдаться?

Я поднял голову и смотрел в небо, будто пытаясь выговориться перед этим бескрайним тёмным океаном, который всегда был там, несмотря ни на что. На мгновение мне стало легко. Я хотел встать, идти, побеждать, но каждый мой шаг тянул меня обратно. Бежать, чтобы не сражаться, или стоять до конца? Всё смешивалось в голове, но решение уже было внутри.

Не хочу, чтобы это было напрасно. Даже если не выдержим, мы хотя бы отстояли этих людей. Может быть, это и есть наша победа.

– Ты ещё не спишь? – спросил меня Андрей, который неожиданно оказался рядом.

– Нет, просто думаю, – ответил я, не отрывая взгляда от звёзд.

– О чём?

– О том, что всё это не зря. Возможно, мы все погибнем, но кто-то выживет. И это будет стоить того.

Андрей кивнул, понимая, о чём я говорю. Мы все знали, что для нас утро – это не просто новый день. Это шанс провести свой последний бой непобеждёнными.

– Да, будем держаться до конца, – сказал он, и я увидел в его глазах то же самое, что и у меня: невыразимую решимость.

Так мы и пролежали всю ночь – в ожидании того, что принесёт новый день, с мыслями, что не хватит нам ни сил, ни времени.

Рассвет пришёл вместе с густым туманом, который, словно обескураженный всем, что происходило за ночь, медленно полз вдоль речушки, скрывая от глаз разрушенные дома и обгорелые останки. Он стелился по земле, как страшный сон, и, похоже, сам боялся того, что люди совершили за эти жестокие часы, поэтому поспешил раствориться под первым утренним светом. С каждым мгновением туман отступал, уступая место свету, который беспокойно пробивался через пустые окна и дымящиеся обломки. Это было утро, которое несомненно должно было стать решающим.

Из-за горизонта, скрытого дымом, чувствовалось движение в стане врага. Слышались отголоски команд, строгие и резкие, которые вырывались из-за густых деревьев. Не знаю почему, но калдарийцы решили атаковать нас пехотой, без артиллерийской поддержки, как накануне. Может быть, они израсходовали все снаряды, а может, артиллерия была переброшена на другой участок, более важный для них. А может, просто посчитали, что мы удрали со своих позиций под покровом ночи. В любом случае они подошли с солидным подкреплением.

– Вот и утро, – проговорил Саймон, шёпотом подойдя ко мне и внимательно следя за горизонтом, где уже начали вырисовываться силуэты врагов.

– Нам предстоит тяжёлая работа, господа, – ответил я, ощущая, как сердце начинает биться быстрее. Но я не мог позволить себе паники. Мы здесь, мы стоим, и нужно, чтобы они об этом не забыли.

Я оглядел своих товарищей. Мы все были в таком состоянии, что будто бы забыли, что такое отдых. Тело болело, но это было вторично. Все были сконцентрированы на одном: на том, чтобы выжить и не дать врагу пройти.

Кто-то покусывал сорванную травинку, кто-то раскладывал перед собой патроны, проверяя их количество и состояние. Несколько курсантов нервно протирали свои винтовки, размышляя, достаточно ли их стволы чисты, чтобы выдержать ещё одну атаку врага.

– Патроны есть, ножи есть, – пробормотал один из ополченцев, осматривая свои боеприпасы. – Будем стрелять до последнего. Надо будет – резать этих тварей пойдём.

Смешанное ощущение тревоги и решимости накрывало всех нас. Мы уже не были теми людьми, которые только начали этот бой. Мы стали частью этой земли, частью тех, кто готов защищать её до последнего.

Слыша приближающиеся шаги, я повернулся к своим ребятам.

– Помните, они идут без артиллерии, но с подкреплениями. Мы не должны дать им ни шанса. Пусть они подходят поближе, и тогда… – я поднял палец к небу, где уже показывались первые лучи, – начнём.

И они начали. Вражеская пехота, плотно выстроенная, с угрожающе сверкающими примкнутыми штыками впереди, двигалась в нашем направлении. Они не ждали такого сопротивления, как вчера. Мечтая занять наши позиции на передовой, они шли с твёрдой решимостью, уверенные в победе. Но не знали, что нас не сломить, и что мы будем стоять до последнего.

Раздался первый залп. Он прорезал воздух, как гром. Наш оставшийся пулемёт начал свою работу, смертоносными очередями скашивая ряды противника. Враг дрогнул и побежал.

– Не останавливаться! Стреляем без передышки! – я выкрикнул приказ.

Мы отбили одну атаку, но я видел, как на той стороне появляются новые подкрепления. Нас ждала вторая волна.

– Держитесь, ребята, – проговорил Саймон, и его голос был твёрже, чем я ожидал. Он не скрывал усталости, но в его глазах горел огонь.

– Готовимся к следующей атаке, – крикнул я. – Ни шагу назад!

Калдарийцы строились в боевые порядки, их ряды сгущались, как плотная туча, и словно огромная волна, они начали двигаться в нашу сторону. Глядя на их приближающуюся армаду, я подумал: «Да, их больше. И у них патронов больше, чем у нас, но мы выстояли. Мы дали им понять, что не сдадимся, что этот городок был и будет нашим. Враг всё приближался, их шаги звучали как зловещий грохот, и казалось, что земля под нами дрожит от поступи их сапог.

Каждый раз, когда я смотрел на них, я видел, как их строй сгущается, как приближаются безжалостные, стальные штыки, готовые прорваться через нашу оборону. Дышать становилось тяжело, воздух, наполненный напряжением, казался ещё более плотным. В голове мелькала мысль: «Вот и всё. Это конец. Мы стоим, но мы не сможем сдержать их».

И в этот момент, когда страх накрыл меня, раздался уже знакомый всем свист. Мы невольно вжались в землю, словно в ожидании разрывов снарядов. Я закрыл глаза, но снаряды всё равно находили свою цель. Пронзительный свист в ушах, затем резкий грохот – и земля под нами вздрогнула. Разрывы на этот раз встали среди плотных рядов врага.

Я поднял голову, и перед глазами было то, чего я никогда не забуду: облака пыли, дыма и гари, рассекаемые острыми вспышками разрывов снарядов. Вражеские ряды начали рушиться, и хотя мы всё ещё находились под огнём, я вдруг почувствовал, как сердце бьётся быстрее.

По земле прошёл гул, и он не был отдалённым. Он нарастал, как отголоски землетрясения, и этот гул всё приближался и приближался откуда-то сзади.

– Вижу их! – крикнул Андрей, лежащий рядом. Он толкнул меня в бок и указал рукой в сторону городка.

Я повернул голову, увидел, как со стороны городка, скрытого в облаках дыма и пыли, действительно приближалась наша кавалерия. Они были как вихрь. Лошади мчались, поднимая пыль, и всадники, сжимая в руках пики и клинки, рвались навстречу врагу. Грозовая туча, они действительно были как гроза, готовая разразиться в любой момент.

Сверкнув, как молния, кавалерия приближалась всё быстрее. Лошади, хрипя и вздымая копыта, мчались по полю, преследуя удирающего врага, и мы чувствовали, как напряжение, что держало нас всё это время, вдруг спадает. Мы выжили. Мы выстояли. Мы продержались, хоть и ценой больших потерь.

Глава 10

Поезд увозил нас в столицу.

Позади остались страшные бои, бои, в которых мы потеряли много своих товарищей. Из 150 курсантов и офицеров, приехавших на обычные полевые занятия, нас осталось всего 26. Ранены были все, но, к счастью, в основном легко. Я сидел, опираясь на спинку сиденья, и пытался отрешиться от всего того, что произошло.

Осколок калдарийского снаряда оставил шикарный шрам на моём лице. Я провёл пальцем по нему, ощущая боль, которая уже почти стихла, но всё равно напоминала о себе каким-то подёргиванием. Андрей, сидящий напротив меня, с перебинтованной простреленной рукой, усмехнулся и сказал:

– Ну, это только добавляет тебе мужественности, командир. – Он едва слышно шикнул, сжал перебинтованную руку и посмотрел на меня с усмешкой. – Теперь ты точно можешь сказать, что прошёл через огонь и воду. Все красотки будут от тебя без ума.

Я тихо усмехнулся в ответ.

– Думаю, эти шрамы останутся со мной надолго. – Я кивнул, посмотрев на свои ладони, в которые, казалось, навсегда въелись следы от пороха и крови. Во всяком случае, я так чувствовал.

– Что бы там ни было, мы сделали своё дело, – сказал Андрей, и на его лице появилась усталость, смешанная с гордостью. – Мы воевали всего сутки. Но за эти сутки мы, горстка курсантов, сделали больше, чем некоторые дивизии полного состава.

– Мы сдерживали наступление калдарийского пехотного корпуса, – добавил я, потирая шрам. – Это дало время для развёртывания подкреплений. Благодаря нам наши войска смогли занять оборону.

– А вот тот кавалерийский полк… – Андрей покачал головой. – Мы выжили, а они… Полегли все.

Мне стало тяжело на душе, и я замолчал. Мы едва успели покинуть свои позиции, когда калдарийцы подтянули тяжёлую артиллерию и буквально перепахали огнём и нашу линию обороны, и городок с его окрестностями. Ну а шрапнель выкосила всё живое. От спасшего нас полка никого не осталось в живых.

В окне вагона пролетали поля, леса, словно нечто далёкое и чуждое пережитому нами. Но даже отъехав на приличное расстояние от линии фронта, я буквально чувствовал дыхание войны. Мы были далеко, но ощущение того, что война рядом, не покидало.

Когда поезд остановился на одной из станций, двери распахнулись, и мы увидели, что перроны вокзалов были забиты толпами беженцев, которые штурмовали составы, уезжающие вглубь империи. Женщины с детьми, старики, люди с сумками и мешками – все, кто только мог уйти. Взгляд одного из них пересёкся с моим, и я почувствовал, как меня пронзила мысль:

«Вот они… те, кого мы защищаем».

Андрей тихо сказал, глядя на беженцев:

– И это только начало. Мне раньше война представлялась как-то иначе. Ну, там, подвиги разные, лихие атаки. А оказалось, что война это не романтика, а грязь, кровь и беженцы.

Я молча кивнул, все лучше понимая, что не все войны заканчиваются на линии фронта.

Столица встретила нас на удивление спокойно. Видимо, до здешних обитателей не до конца дошло, что творится на западных рубежах империи. Улицы были полны людей, которые не спешили замечать, что на фронте уже давно идёт война и гибнут люди, в том числе и мирные жители. Настроение здесь у всех было откровенно шапкозакидательское. Площадь перед вокзалом была переполнена лощёными офицерами, чиновниками и прочими жителями города, для которых жизнь в столице оставалась яркой и беззаботной, как будто война – это что-то далёкое и к ним не имеющее никакого отношения.

Когда мы вышли из поезда, многие обратили на нас внимание. Мы, оборванные, грязные, перебинтованные, пахнущие порохом, кровью и смертью, сразу же стали объектом недоумённых взглядов. Я почувствовал, как прохлада здешних улиц обжигает меня, а многолюдная столица кажется далёким и чуждым местом. Мы не вписывались в эту картину, являясь чужеродными элементами в этой спокойной, размеренной мирной жизни.

Мы ещё не успели покинуть перрон, когда какой-то лощёный офицер, видимо, не выдержав нашего вида, подошёл ко мне. Он был в красивой униформе, его погоны поблескивали на свету, а лицо было возмущённым.

– Курсанты, что вы тут себе позволяете?! В каком вы виде?! – выпалил он, оглядывая нас с презрением. – Похоже, вы не знаете, что такое честь и достоинство военного. Своим видом вы позорите имперскую армию!

Я замер на мгновение, чувствуя, как нарастают эмоции. В глазах у этого офицера был не только осуждающий взгляд, но и некое высокомерие, будто он находился на каком-то пьедестале, а мы были ничем не лучше, чем грязь под его ногами.

«Вот он, настоящий представитель этого города, – подумал я, сдерживаясь от резкой реплики. – Не понимает, что происходит на западе, как и все эти лощёные выскочки».

Андрей, стоящий рядом, нахмурился и уже хотел что-то ответить, но я прикоснулся к его руке, останавливая его.

Я посмотрел на офицера. Мой взгляд был тяжёлым, усталым и, возможно, даже немного злым. Я не знал, что именно произошло в тот момент, но что-то в его взгляде изменилось. Он замер, явно почувствовав какое-то внутреннее напряжение. Его уверенность начала рушиться.

– Что, не нравится? – произнёс я тихо, но так, чтобы он не мог не услышать.

Офицер напрягся и посмотрел мне в глаза, явно понимая, что не стоит продолжать. Уж не знаю, что он в них увидел, но он проглотил свои слова, что готовы были сорваться с его уст, отступил назад и, не произнеся больше ни слова, поспешил исчезнуть из вида.

«Вот и всё, – подумал я, – наши шрамы и раны могут молчать, но они говорят за нас больше, чем любые слова».

Андрей, который стоял рядом, не смог удержаться от усмешки.

– Похоже, ты поставил его на место, – сказал он, глядя мне в глаза. – Вот именно поэтому ты… командир.

Я хмыкнул в ответ, понимая, что в этом городе, среди этих людей, было много тех, кто видел всё, как и этот офицер. И понимать, что действительно происходит, они начнут явно не скоро.

Нас быстренько рассадили в экипажи и повезли в училище. Несмотря на то, что поездка была довольно короткой, она успела напомнить о том, как трудно возвращаться в этот мир, полный бюрократии, не понимающего взгляда и раздутого самодовольства тех, кто далеко от настоящей войны. Уже с самого начала, сидя в вагоне в переполненном беженцами поезде, уставшие и раненые, мы чувствовали себя как чуждые элементы, которых не совсем хотят видеть в столице.

По дороге я пытался сконцентрироваться на чем-то, отвлечься от мыслей о потерянных товарищах, о людях, которые отдали свои жизни, чтобы мы могли уцелеть. Но мысли все равно возвращались к ним. Это было как нож в сердце. Потери. Неизбежность. И поразительное осознание того, что мы столько пережили за эти бесконечные сутки.

Как только нас привезли в училище, сразу повели в душевые и раздевалки, где мы быстро отмылись от грязи, крови и пыли. Не помню, как долго мы стояли под горячими струями воды, но всё было как в тумане – жар, пар, горячие струи воды и горечь на губах. Мы забрали свои тела от того ада, но память осталась. Наши души, казалось, остались там, в огненном пекле войны.

Потом мы, переодетые и чистые, пошли на осмотр к врачам. Всех раненых отправили в госпиталь – ранения не были смертельными, но их нельзя было игнорировать. Я думал, что поеду с ними, но меня вызвали в кабинет начальника училища. В тот момент я даже не знал, что на меня уже давно собираются, что называется, повесить всех собак, и что мне несколько часов придётся выслушивать упреки и обвинения.

Ситуация была не из приятных. Как только я зашёл в кабинет, меня встретили начальник училища и несколько других офицеров. Лица их были серьёзными, почти хмурыми, а во взгляде было явное недовольство.

– Садиться не предлагаю, – произнёс начальник, поведя подбородком, словно ему жал шею воротник. – Ты понимаешь, что нам предстоит обсудить?

Я молчал, просто кивнув. Вопрос был риторическим. Мне сразу, как только вошёл сюда, стало ясно, что на нас свалится всё, что только можно, а оправданий наших никто не ждал.

Начальник встал, уперевшись руками в стол. Взгляд его не предвещал ничего хорошего. Он заорал:

– Ты понимаешь, что мы не можем так просто закрыть глаза на твои действия?! Ты бросил своих товарищей на поле боя! Ты оставил их тела! Ты понимаешь, что ты сделал?!

– Мы были на передовой, – сказал я тихо, но твердо. – Мы сдерживали наступление калдарийского корпуса. Мы не могли вернуться за телами. Мы просто не успели! Время и противник не дали нам шансов!

– Это не оправдание. – Начальник не отреагировал на мои слова. Он просто продолжал смотреть на меня наполненными гневом глазами – Ты оставил своих погибших товарищей и не позаботился о том, чтобы их вывезти. Ты позволил себе сделать то, что не мог позволить себе ни один офицер.

Я попытался снова объяснить:

– Мы вели бой. Мы задержали врага. Мы выиграли время для того, чтобы подтянуть подкрепления. Мы все сделали, что могли! Мы не могли бы забрать тела, потому что противник наступал с невероятной скоростью!

Но мои слова просто не доходили до них. Казалось, что они уже давно сделали свои выводы, и мои оправдания их не интересовали. По всей видимости, в столице не знали, что происходит на передовой, и их представление о войне было совершенно оторвано от реальности.

– Ты говоришь, что сдержали корпус? – прервал меня один из офицеров, сидящих рядом с начальником. – Это невозможно. Твой рапорт – это сказка для детей! Мы с этим не согласны! Вся эта история выглядит как выдумка, как фантастика, а не как реальная история.

В этот момент я почувствовал, как что-то внутри меня начинает ломаться. Я вложил в этот рапорт всю свою боль, всю ту тяжесть, которую мы пережили. Я не знал, что они думают, но мне было очевидно одно – они просто не хотят понимать.

«Вы даже не хотите слышать правду», – прошептал я про себя, но вслух не сказал. Я молчал, так как понимал, что мои слова не изменят ничего.

Мне пришлось выслушать ещё много замечаний, упреков, рассказов о том, что в столице всё устроено по-другому, и что такие, как я, должны подчиняться, а не пытаться делать что-то своё. В конце концов я покинул кабинет с тяжёлым чувством.

На выходе из здания меня остановил один из офицеров, который сначала молчал, а потом сказал:

– Мы ещё раз изучим твой рапорт. Но знай одно, в таких вещах важно не только то, что произошло, но и то, как об этом было доложено. На будущее подумай об этом. И не забывай, что на всё есть свои правила. Писаные и неписаные.

Я ничего не ответил. Я был слишком измотан, чтобы вступать в дальнейшие споры. Я просто развернулся и направился к своим товарищам. На душе было тяжело. Всё, что мы пережили, оказалось для некоторых не более чем сказкой для детей. Но я знал одно – реальность была совсем другой. И то, что происходило здесь, в столице, с их законами и правилами, было далёким от того, что происходило на самом деле на передовой.

Когда я вышел из кабинета начальника училища, мне казалось, что весь мир просто рухнул. Настроение было таким, что хотелось просто напиться до беспамятства и не вставать. Внутри всё клокотало от ярости и разочарования, но я не знал, что делать с этим. Было ощущение, что мне просто нагадили в душу. Этим столичным хлыщам было наплевать на то, через что нам пришлось пройти. Они уже всё для себя решили и назначили того, кто будет объявлен виновным в том, что тела убитых курсантов и офицеров остались там, на теперь уже контролируемой противником территории. И когда родственники погибших начнут задавать неудобные вопросы, то им предъявят меня, как главного стрелочника.

Проходя по коридорам училища, я чувствовал взгляды, которые буквально прожигали мне спину – полные презрения и осуждения. Я, да и все мы, кто выжил в том аду, стали для них теми, кто бросил своих товарищей и сбежал. В глазах этих людей не было ни капли понимания, только обвинения.

Я надеялся, что когда вернутся из госпиталя мои товарищи, то станет полегче, но увы. Через пару дней почти всех врачи отпустили долечиваться в казарму, но это не изменило отношения к нам. С нами перестали здороваться. Все, от солдат и курсантов и до офицеров, прекращали всякие разговоры при появлении кого-либо из нас и спешили уйти, лишь бы с нами не общаться. В общем, все таким образом высказывали своё презрение в наш адрес, считая трусами.

– Почему они так с нами, – спрашивали меня мои товарищи. – Неужели они не понимают, что мы сделали? Мы спасли людей. Мы сдерживали врага, и это позволило нашим войскам занять оборону. А они обвиняют нас. В чём мы виноваты?

На эти вопросы у меня не было ответа. Ведь в конце концов, что могли понять те, кто живёт вдали от войны в уютных домах столицы?

Но затем, как гром среди ясного неба, пришёл приказ. Из канцелярии императора распорядились: «Срочно представить всех выживших курсантов пред очи монарха». Я замер, когда услышал это сообщение. Все остальные выглядели так же ошарашенно. В глазах некоторых читалась тревога, в других – страх. Словно мы все собирались пройти через какой-то ужасный суд, а потом, возможно, закончить на эшафоте.

– Ну что, ребята, на встречу к императору, – усмехнулся Андрей, но в его голосе не было радости, только напряжение. – Готовьтесь к худшему. Могут и в тюрьму отправить. Или чего похуже.

– Ну, надеюсь, хоть там будет с нами честно, – пробурчал Саймон, пытаясь как-то расслабиться, но его лицо было напряжено. – Император мудр и поймёт, что на войне всё может произойти.

Собираясь на встречу с монархом, каждый из нас был погружён в свои невесёлые и тяжёлые, словно пуля, мысли. Мы были готовы ко всему. Тюрьма, каторга – что угодно, только не это презрение, которое мы чувствовали повсюду.

Мы зашли в зал, в котором нас ждали, и наши шаги эхом отразились от каменных стен. Напряжение висело в воздухе. Каждый из нас знал, что не стоит рассчитывать на прощение. Мы шли как приговоренные. У нас не было ни поддержки, ни понимания того, что нас ждёт.

Когда на нас взглянул император, я не увидел в его глазах презрения или злобы. Там было… нечто, чего мы не могли понять. Одобрение и даже что-то вроде… восхищения. Он молча наблюдал за нами, пока мы стояли перед ним, согнутые от тяжести, будто каждый из нас нёс на себе весь мир.

Император нарушил тишину первым.

– Я вас ждал, – его голос был ровным, но с какой-то тяжестью в тембре. – И всё, что я слышал о вас, не вызывает ни малейшего сомнения.

Мы все замерли, готовые услышать и принять любой вердикт.

– Я принял решение, касающееся вас, – продолжил император. – Ваши действия на поле боя, ваши усилия, ваше мужество… всё это не осталось незамеченным. Как не осталось незамеченным то несправедливое отношение со стороны ваших сокурсников и командиров в училище. Но вы должны знать одно: вы не одни. Вы – символ. Вы – те, кто сдержал удар превосходящих многократно сил противника, пока другие готовили рубежи обороны.

В его словах не было никакого осуждения, никакого унижения. Наоборот, он говорил, как тот, кто видел в нас не просто солдат, а людей, которые сделали всё от них зависящее, чтобы исполнить свой долг, что необходимо было для победы.

– Идя сюда вы, наверное, ожидали получить от меня наказание, – с лёгкой усмешкой сказал он. – Вы не будете наказаны за свои действия. Напротив, я решил достойно наградить вас за ваш подвиг.

И тогда мы все почувствовали, как с плеч спадает тяжесть. Мы не ожидали такого поворота событий. Как оказалось, командование дивизии, которая успела развернуться, пока мы сдерживали калдарийцев, отправило императору подробный доклад о наших действиях. Там было точно подсчитано, сколько врагов мы уничтожили, сколько времени продержались и как задержали наступление калдарийцев. Вся информация была представлена так, что даже самые скептически настроенные офицеры не могли не признать, насколько важным был наш вклад.

Когда пришёл доклад, император был впечатлён. Он сам лично выразил своё восхищение и дал распоряжение наградить нас высшими орденами империи. Нас, тех, кого буквально вчера воспринимали как трусов и предателей, теперь ждали почести. Было сложно в это поверить, но факт оставался фактом.

– Вы сделали невозможное, – продолжал император, обращаясь к каждому из нас. – Вы показали, что значит быть настоящим солдатом в самые тяжёлые моменты. Империя гордится вами.

– Награды? Нас наградят? – чуть слышно прошептал Андрей. Его глаза блеснули, но в них я заметил не радость, а скорее удивление и недоумение. – Мы же… просто выполняли свою работу. Нас же все называют трусами.

Император в тот же день лично посетил госпиталь, где всё ещё лечились некоторые наши раненые товарищи. Это был момент, которого никто из них не ожидал. Он вошёл в палату, окружённый свитой, и подошёл к каждому, кто лежал на кровати с повязками и бинтами. Сдержанно, но с уважением он каждому из курсантов вручил орден. Сам! Лично!

Газеты, как и следовало ожидать, уже на следующий день пестрели нашими именами. Фотографии наших лиц, шрамы, ордена – всё это попало на первые полосы. Мы стали символом мужества. Некоторые говорили, что мы сделали невозможное. Другие – что уцелели лишь чудом. Но равнодушных точно не было.

Те, кто вчера презирал нас и отвернулся, теперь подходили с извинениями.

– Я… извиняюсь, – сказал один из курсовых офицеров, подойдя к нам в столовой. – За все те слова, что я говорил о вас… Вы действительно сделали больше, чем очень многие. Мы думали, что вы… вы струсили. Но теперь понимаю, что мы ошибались. Простите нас. – Он прищёлкнул каблуками, и вскинул ладонь к фуражке в воинском приветствии.

Его слова были искренними, и, несмотря на всю свою горечь, я не мог не заметить, как тяжело ему было произнести их.

– Всё нормально, – ответил я, сдержанно кивнув. – Извинения приняты. А мы сделали лишь то, что были обязаны сделать как солдаты империи.

Андрей, сидя рядом, усмехнулся, едва офицер отошёл от нашего стола.

– Так, нас что, все теперь будут за героев считать? Ну да ладно. Пусть думают. Главное – мы живы.

Да, мы остались живы. Мы потеряли многих товарищей, но всё же смогли исполнить свой долг, долг защитника. И я точно знал, что никто из нас не остался прежним. Мы сильно повзрослели за эти сутки и на многие вещи и поступки теперь смотрели совсем по-другому.

Меня всё же упекли в госпиталь, несмотря на все попытки отнекиваться. Рана на скуле, которая раньше казалась не такой уж серьёзной, воспалилась и начала гноиться и болеть. Местные врачи посмотрели на меня с выражением, как если бы я сам был виноват в том, что искал встречи с калдарийским снарядом, и приступили к лечению. Прочистили рану, наложили несколько швов, после чего, не церемонясь, перевязали.

Теперь я выглядел, как управдом из фильма «Иван Васильевич меняет профессию», с белой повязкой, обвивающей голову, и при этом ни разу не имел того героического вида, о котором говорил Андрей. Скорее был похож на старого, побитого жизнью пса.

Больше всего меня бесила не столько боль или внешний вид, а мысль, что я всё ещё привязан к этому месту. Я лежал на больничной койке и думал о том, что ждать мне здесь уже нечего. Я всё больше убеждался, что не имею ни малейшего желания провести ещё год в училище, в стенах этих душных казарм, среди лиц, которые ещё вчера смотрели на меня с презрением. Всё, что меня здесь ждало, – это однообразная жизнь без изменений. Ничего нового я тут уже точно не узнаю.

Я оглядывал палату, пытаясь сосредоточиться на чем-то, что могло бы немного отвлечь от тягостных мыслей, но ничего не получалось. Никаких надежд на улучшение. Никаких перспектив.

Появились кое-какие мысли и о применении картечниц. Поначалу я хотел было соорудить что-то вроде танка или хотя бы броневика. Казалось бы, с таким оружием и конструкцией можно было бы сделать настоящую машину для штурма. В идеале – бронированный транспорт, который мог бы двигаться через поле боя, сопровождая пехоту, расчищая путь для наступающих. Но тут же понял – при нынешнем развитии техники это было невозможно.

Паровой движитель, который мог довольно бодро передвигать по хорошей дороге авто, был слишком маломощным, чтобы протащить по бездорожью тяжёлую бронированную машину. Даже если и поставить броню тоньше, всё равно, тяжесть конструкции была бы катастрофической для тех двигателей, что имелись в наличии. А те паровики, что были помощнее, обладали соответствующими размерами и массой. Они едва могли бы сами себя с места сдвинуть, не говоря уже о какой-то военной машине. Так что тут проблема не в желании и не в идее, а в реальных возможностях техники.

Были здесь несколько моделей тракторов с паровым двигателем, но они едва могли тащить плуг и борону, и то с большими трудностями. Эти гиганты, которые были здоровенными как дом, справлялись только с самой простой работой на поле, да и то не всегда. Я хорошо помнил, как наблюдал за ними во время одного из визитов в имение. Они с трудом двигались по грязной дороге при всех своих габаритах. И всё это заставляло меня разочарованно вздыхать.

Так что этот вариант я отмёл до поры до времени. Пока что броневики и танки были просто мечтой, далёким будущим, которому нужно было ждать технического прогресса. Я думал, что, возможно, в будущем смогу использовать свои знания и опыт для создания чего-то более серьёзного, когда время и технологии позволят. А пока что мне нужно было сосредоточиться на том, что было доступно в данное время – картечницах, которые можно было улучшить и адаптировать для использования в текущей войне.

Зато вспомнилось мне кое-что другое. Тачанки. Конечно, местный «Гатлинг» был значительно тяжелее пулемёта «Максим», но не критично. Хотя, признаться, мне не нравился тот факт, что конструкция всё-таки оказывалась тяжеловатой для того, чтобы использовать её в полевых условиях с максимальной эффективностью. С другой стороны, я был уверен, что можно найти решение. Конечно, хотелось бы уменьшить вес и сделать её более манёвренной. Это становилось всё более очевидным с каждым днём.

Вот только нужно было сделать кое-какие усовершенствования. Например, те же рукояти. Те, что имелись, были абсолютно неудобными для наводки. Если сейчас мне нужно было целиться с помощью артиллерийского механизма горизонтальной и вертикальной наводки, то это сильно ограничивало манёвренность и скорость работы. А так, как я представлял себе картечницу, в которой второй номер со всей силой крутит рукоять – это было совершенно неудобно. Так что нужно было изменить систему. И что самое главное, позволить осуществлять наводку не с помощью этого громоздкого механизма, а, так сказать, своими руками. Это, кстати, дало бы шанс немного облегчить всю конструкцию, уменьшив общий вес устройства. Именно на это и стоило обратить внимание.

Кроме того, привод стволов тоже можно изменить. Очень уж неудобно наводить на цель, когда рядом с тобой откровенно мешает второй номер, из-за чего сама картечница начинает немного «плавать», а ты не можешь точно прицелиться. Это влияло на точность стрельбы. И я понимал, что тут однозначно нужно что-то изменить. Одним из вариантов, который мне пришёл в голову, был ножной привод. Да, это не самая лучшая идея, но эффективная. Ножной привод позволил бы вынести систему назад, и весь процесс бы стал гораздо удобнее. Никто не мешал бы оперативно переносить огонь с одной цели на другую. Конечно, рукоять тоже надо оставить для особых случаев как запасной вариант.

Не забывал я и об одном важном аспекте – о съёмной картечнице. Да, именно съёмной. Для того чтобы её можно было легко установить в том же окопе или на какой-то удобной позиции, а затем, в случае необходимости, быстро вернуть обратно на повозку. Это открывало новые возможности для маневрирования, когда условия боевых действий диктовали необходимость смены позиции. Ну и защита тоже не была лишней. Пули и осколки – постоянное бедствие на поле боя. Щиток был необходим. Причём он должен был быть достаточно лёгким, чтобы не мешать манёврам, но в то же время надёжным, чтобы хоть как-то защищать стрелков от вражеского огня.

Конечно, на первую попавшуюся телегу это всё не поставишь. Значит, нужна специальная повозка для картечницы. Одновременно прочная, достаточно лёгкая и удобная для размещения расчёта. Но тут у меня была надежда на мастеров с уже известной мне литейно-механической фабрики. Это те, что печки мне сделали. Как я узнал ещё тогда, они охотно брались за ремонт паровых авто. Делали и силовую установку, и ходовую часть. Вот с ними и посоветуюсь по поводу устройства специальной повозки для картечницы. Нужна лёгкая, прочная, на рессорах и колёсах с каучуковыми шинами.

Вот с чем империи повезло, так это именно с каучуком. Здесь он назывался, конечно же, по-другому, но суть от этого не менялась. Именно в южных регионах империи находились огромные леса, в которых росли деревья, дающие в больших количествах тягучий сок, из него и получали каучук. Больше нигде таких деревьев в столь массовом количестве не росло и искусственно они не разводились. Ввиду практически полного отсутствия нефти о резине здесь речь не шла, и каучук таким образом становился стратегически важным, востребованным всеми и очень дорогим сырьём. И им империя очень выгодно для себя торговала.

Я сам не заметил, как исчеркал набросками целую кипу листов. При этом многие врачи и медсёстры смотрели на меня явно неодобрительно. Взгляды их были полны недоумения и порой даже немалого осуждения. Я только спустя какое-то время понял, почему. Всё просто: все эти наброски я делал шариковой ручкой, безжалостно меняя исписанную на новую, благо в запасе всегда держал несколько штук. Просто заправлять стержни мне было откровенно лень. А вот эти самые авторучки всё ещё стоили достаточно недёшево, и по мнению многих, то, что я делал, было откровенным расточительством.

Как-то раз одна из медсестёр, проходя мимо, не удержалась и заметила с недовольством в голосе:

– Неужели нельзя заправлять хотя бы одну ручку, а не тратить деньги на новые?

Я поднял глаза от листов и невольно удивлённо ответил:

– А разве не проще потратить несколько монет на одну новую, чем терять время на заправку? Да и сама заправка тоже денег стоит.

Она вздохнула, закатив глаза:

– Конечно, для вас это просто… Но знаете, по-моему, вы могли бы использовать это более разумно.

Я пожал плечами, не видя в этом особой проблемы.

– Время – тоже деньги. Раз уж я так быстро пишу, то и ручки быстрее меняются. Да и у меня их много. Можно сказать, что это инвестиция в мой процесс.

Медсестра покачала головой и с какой-то почти явной завистью неодобрительно проговорила:

– Ясно. Только вот для кого-то такие «инвестиции» могут оказаться не по карману.

Я лишь развёл руками, возвращаясь к своим наброскам:

– Каждому своё, как говорится. А я привык работать так, как мне удобно. И что, если это не всем нравится?

О том, где и как изготовить всё то, что я напридумывал на госпитальной койке, я даже не парился. Деньги, которых теперь было как у дурака махорки, позволяли не думать о таких мелочах. Я знал, что если захочу – все необходимые материалы и инструменты можно достать без особых усилий. Как говорится, были бы деньги. Думаю, мастера с фабрики мне охотно помогут. Естественно, не бесплатно.

Я улыбнулся про себя, прикидывая, что сделаю пару штук за свой счёт, чтобы на практике проверить все те улучшения, которые мне пришли в голову. Всё-таки идея с усовершенствованием картечниц и установки их на тачанки была не просто амбициозной – она могла сработать. Главное – реализовать её так, чтобы она оправдала затраченные усилия.

Только вот с картечницами проблема. Я прекрасно понимал, что эти чудеса техники пока ещё не распробовали на полях сражений, и скорее всего в арсенале военных они не лежат без дела. Значит, придётся через папашу выпрашивать у вояк. Но в целом я был уверен, что они с радостью уступят мне несколько единиц. В конце концов, на вооружении они пока не состоят, а я готов был заплатить. С этими мыслями я, откинувшись на подушку, принялся обдумывать детали.

Удалось даже пару раз отпроситься из госпиталя и съездить к старым знакомым на литейно-механическую фабрику. Да, здесь многое изменилось с тех пор, когда были отлиты первые буржуйки. Тогда это было маленькое производство, скромно приютившееся между стен более крупных предприятий. Сейчас же это было крупное производство, выпускавшее для армии «печи Вайса». Фабрика, оснащённая по последнему слову техники. Встретили меня, как старого друга. И даже больше, чем просто друга. Здесь ценили тех, кто мог принести прибыль.

– Вот это да! Сколько времени прошло, а ты всё такой же, – сказал старый механик, глядя на меня, когда я вошёл в цех. Он ободряюще хлопнул меня по плечу. – Как здоровье, боец?

– Восстанавливаюсь, – ответил я с улыбкой, садясь на один из ящиков с инструментами. – Я к вам по делу, – добавил я, доставая из кармана несколько чертежей и развернув их на столе. – Вот, посмотрите, что я придумал.

Все знакомые лица моментально приняли серьёзный вид, а механик принял чертежи, внимательно разглядывая их.

– Ну ты и фантазёр, – сказал он, хмурясь, а потом покачал головой. – Это не наша специализация. Мы с оружием никогда дела не имели, но если что-то можно сделать, мы это сделаем.

– Я знаю, – сказал я, будучи уверен, что они возьмутся. – Поэтому к вам и пришёл. Только вы можете быстро и качественно изготовить две повозки с механизмами для вращения стволов.

– Сделаем всё по совести, не сомневайся, – сказал второй механик, уже примеряя очки. – Насчёт повозок есть одна мыслишка. Надо будет её как следует обмозговать. Дело только за самими картечницами. Но тут уж тебе придётся подсуетиться.

– Я знаю, – ответил я, кивая. – Мне нужно навестить кое-кого из старых знакомых. И если всё получится, будем работать дальше.

После этого мы продолжили обсуждать детали. За несколько часов обсуждений, набросков и поправок к чертежам договорились, что они смогут соорудить специальные повозки в количестве двух штук и механизм привода вращения стволов.

– Тогда через пару недель, если всё будет в порядке, я приду к вам с новым набором чертежей, – сказал я, вставая. – А пока могу вам помочь чем-то другим?

Механики ещё раз взглянули на меня с одобрением.

– Не переживай, курсант, мы здесь всё сделаем. Как только механизмы будут готовы, сразу известим. И спасибо, что ещё помнишь нас. Всегда рады тебе помочь.

Ну ещё бы они не были рады, если мои задумки приносят им очень даже неплохую прибыль.

– Ты, главное, с картечницами вопрос реши побыстрее, – сказал один из механиков, когда я уже направлялся в сторону двери.

К счастью, герцог оказался на месте и сразу принял меня. Он был в своём кабинете, за массивным столом, горящие свечи (я давно заметил его любовь к такому виду освещения) отбрасывали странные тени на его лицо, но выражение было спокойным, если не сказать даже умиротворённым. Видно было, что он не привык торопиться и в любой ситуации сохранял хладнокровие.

– Эрвин, что привело тебя ко мне? Какие-то проблемы? – спросил он, отрываясь от документов, но взгляд был сосредоточенным, как всегда.

Я изложил суть дела, рассказав о разработанных чертежах и необходимости картечниц для наших планов.

Герцог внимательно выслушал и тут же распорядился:

– Две картечницы отправить на фабрику немедленно. Если нужна ещё какая-либо моя помощь – скажи. Я сделаю всё, чтобы обеспечить тебя всем необходимым для осуществления твоих планов.

Решив вопрос с картечницами, я поинтересовался положением на фронте. Герцог нахмурился, его взгляд стал тяжёлым и сосредоточенным.

– Новости не из лучших, – вздохнул он. – Я бы даже сказал, что они откровенно дерьмовые. Наша армия отступает. Все соседи, как по команде, решили напасть на нас совместно с калдарийцами. А наша разведка и дипломаты откровенно проспали все их приготовления к нападению. Мы теряем территории одну за другой. Ситуация критическая. Враг наступает, как волна. Мы потеряли крепости на западных рубежах, и сейчас ситуация такова, что войска бросаются в бой прямо с колёс, без должной подготовки, и сгорают в первые же дни, а враг продолжает идти.

Я помолчал, стараясь осмыслить его слова. Война – это не то, чего я бы хотел.

– Это… страшно, – наконец выдавил я.

Герцог обернулся к окну, его глаза, казалось, всё видели сквозь стекло.

– Ты правильно сказал. Страшно. Но мы не можем сдаваться. Мы – империя, и за нами стоят тысячи людей, чьи судьбы зависят от того, что мы сделаем. А мы, Эрвин, будем сражаться до последнего.

Герцог подошёл к шкафу, где стояли бокал и бутылка с вином, и налил себе немного.

– Надеюсь, твой план с картечницами поможет хотя бы немного в этой войне. Если уж не победить, то хотя бы задержать врага. И я верю, что у тебя получится.

Я не знал, что ответить. Герцог смотрел на меня с такой уверенностью, что я почувствовал ответственность за наши действия. Мы не могли позволить себе неудачу.

– Я постараюсь оправдать доверие, – сказал я, ощущая тяжесть слов.

Около месяца меня продержали в госпитале, и за это время мне удалось почти всё, что я запланировал. Однако было что-то странное в том, как с нами обращались. Мы, орденоносцы, не были простыми солдатами. Мы были награждены высшими орденами, что означало – ни одно оскорбление, а таковым могла считаться и неудовлетворительная оценка, не могло быть высказано в наш адрес. За подобное оскорбление могло последовать суровое наказание. Командование училища, похоже, боялось нас, как огня. И хотя мы все нуждались в реабилитации, они не знали, как с нами поступить. С одной стороны, это было даже немного смешно, а с другой – невыносимо.

Всё, что мне оставалось, – это ждать и терпеть. А в свободные дни, которых оказалось просто в избытке, я продолжал работать над нашим проектом. Мы дорабатывали тачанки и модернизировали картечницы. Работы было много, но завод работал в три смены. Атмосфера была напряжённой, но я понимал: нам нужно успеть. Не было времени на медлительность.

Как-то раз, чтобы подбодрить рабочих, я встал перед ними на верстак и, набрав побольше воздуха в лёгкие, начал говорить. Слова шли легко, и я сам не заметил, как речь стала звучать всё более уверенно.

– Товарищи! Мы с вами делаем не просто оружие, мы строим будущее. Мы обеспечиваем наших бойцов всем необходимым, чтобы они могли защищать свою родину. Мы делаем это для нашей империи, для её победы!

Воцарилась тишина, все смотрели на меня, и я продолжил, не замечая, что сам становлюсь всё более вдохновлённым.

– Сколько бы времени ни ушло, все мы работаем здесь ради одной цели – победы на фронте. Впереди трудные дни, но мы с вами покажем, что способны выстоять!

В завершение своей речи я с воодушевлением добавил:

– Всё для фронта! Всё для победы!

Рабочие замерли на миг, и вдруг грянул гром оваций. Я даже едва не упал от неожиданности. Вот никогда не замечал за собой ни в той, ни в этой жизни дара оратора.

А на следующий день, едва пройдя через ворота, я увидел то, что заставило меня остановиться в изумлении. Над входом в цех висел огромный красный транспарант с золотыми буквами: «Всё для фронта! Всё для победы!»

Я остолбенел. Мой случайный лозунг был не просто услышан, но и принят с такой серьёзностью, что стал символом на заводе. Рабочие восприняли это как настоящий призыв, и тот самый лозунг, который был в моей голове как фраза из далёкой эпохи, стал их девизом.

Они не просто работали – они горели этим делом. И хотя я не ожидал такого отклика, я не мог не почувствовать гордости за этих людей. Они впряглись в тяжёлую работу, не жалели себя, как их коллеги из другого мира в тяжёлые годы страшной войны. На заводе царила рабочая атмосфера. На лицах рабочих горела уверенность в том, что они делают правильное дело. Они действительно были готовы сделать всё для победы.

И вот наконец мы выкатили наши картечницы на стрельбище, заранее подготовленное для испытаний. Оно находилось на окраине столицы, в районе, где посторонние не могли бы увидеть или услышать, что происходит. Туманное утро создавало впечатление, что сама природа ждала, когда мы сможем продемонстрировать результаты своей работы.

Наша задача была проста – проверить, как картечницы проявят себя в реальной боевой обстановке. Мы, конечно, ожидали, что наши тачанки разнесут в мгновение ока любые мишени в щепки. Проблема заключалась в том, что начальник стрельбища категорически отказался поднимать мишени. Он как-то сразу и безоговорочно поверил, что они разлетятся в пыль, и испытания на этом и закончатся, а ему с несколькими солдатиками потом восстанавливать всё порушенное нами. В принципе, он был прав, мишени и так были старые и деревянные, а с нашей огневой мощью они не выдержали бы ни одного выстрела.

Тогда я принял решение, которое, на мой взгляд, могло решить нашу проблему и дать нам нужный эффект. Я направился на рынок, где торговцы продавали старую древесину, которую обычно использовали для костров. Переговорив с ними, я выкупил все старые бочки, что были у них в наличии и которые они собирались продать как дрова. Эти бочки, ничем не примечательные на первый взгляд, стали нашими мишенями. Они должны были изображать противника, наступающего на наши позиции. Поэтому я расставил бочки так, чтобы они создавали видимость пехотного строя, шедшего в атаку.

Всё было готово. Мы поставили наши картечницы на позиции и ожидали приезда комиссии из военного ведомства. Напряжение нарастало. Я стоял, наблюдая за тем, как расчёты проверяли оружие, настраивали прицелы и готовили снаряжённые патронами магазины.

– Ну что, готовы? – спросил я, оборачиваясь к команде.

Андрей, а я не забыл о своих друзьях и на стрельбах он и Саймон командовали расчётами, прекратил начищать ветошью и без того сияющую картечницу и обернулся ко мне:

– Готовы. Только не переживай, не думаю, что бочки долго продержатся, – ответил он, с улыбкой похлопав ладонью по станине. – Но ты прав: они в любом случае для нас – отличная мишень.

И всё равно я нервничал. Генералитет до сих пор считал картечницы исключительно крепостными орудиями. Они даже приписаны были к артиллерии. Ну ещё на кораблях их устанавливали для защиты от разной мелочи. И если они так и не поймут всей ценности этого вида вооружений, то, боюсь, и авторитета императора не хватит, чтобы заставить их шевелиться. Будут всячески саботировать принятие на вооружение и массовый выпуск. Типа, скажут, необоснованно большой расход боеприпасов. Или что-то вроде того, дескать, чтобы убить человека, достаточно одной пули и нет необходимости нашпиговывать его свинцом.

С таким настроением мы дождались прибытия комиссии. Когда они, наконец, приехали, выражение их лиц было довольно скептическим. Я ясно видел, как они сдержанно наблюдали за нашей подготовкой, но никто не сказал ни слова. Император, приехавший в одном из экипажей, с интересом осмотрел обе тачанки.

– Ну что же, посмотрим, что вы на этот раз наизобретали, господин Вайс, – император по-отечески улыбнулся мне и чуть заметно прикрыл глаза, словно давая понять, что он на моей стороне.

Первым на огневой рубеж вышел стрелковый взвод. Унтер-офицер дал команду, и солдаты начали работать слаженно, строго по Уставу. Залпы, как по учебнику, следовали один за другим. От бочек, которые мы использовали для имитации противника, время от времени отбивались обломки древесины, но общая картина была достаточно чёткой – огонь был недостаточно эффективным, чтобы остановить наступающего противника. Солдаты завершили свою часть и быстро развернулись, покидая огневой рубеж. Комиссия аплодировала, выражая удовлетворение результатами. Господ генералов всё устраивало. Главное, что солдаты маршировали в ногу и залпировали строго по команде идеально синхронно.

И вот наступил мой момент.

Я не удержался и, плюнув на ладони, взобрался на тачанку, отодвинув в сторону Саймона. Впрочем, друг всё прекрасно понял и не обиделся. Взявшись за тяжёлые рукояти, я почувствовал, как их поверхность знакомо легла в руки. Поглядев на солдат, стоявших рядом, я кивнул.

– Ну что, ребята, не подведём?

Второй номер, полигонный солдат, вставил магазин в приемник картечницы.

– Поехали, командир! – ответил он, готовый к действию.

Усмехнувшись, я вспомнил сцену из фильма о батьке Махно, в которой с тачанок разгромили врага, и скомандовал:

– Руби дрова!

Это было довольно неожиданное выражение, но оно, видимо, вдохновило нашего солдата. Третий номер расчёта энергично начал крутить педали. В момент, когда картечница начала работать, я почувствовал, как пули, словно молнии, понеслись по полигону. Одновременно заработала и вторая картечница. Эх, жаль, трассирующих боеприпасов здесь ещё не придумали. Вот уж где эффект был бы.

Я с лёгкостью переносил огонь с одной цели на другую, разнося в мелкие щепки выставленные бочки. Членам комиссии было не до того, чтобы разбирать каждую деталь работы картечницы – они были ошеломлены тем, как мы использовали оружие, которое они считали несерьёзным. Второй номер расчёта уже успел заменить несколько пустых магазинов, когда от бочек остались лишь обрывки и щепки.

Взгляд императора, стоявшего в стороне, был непередаваем – он внимательно следил за всем происходящим и не скрывал своего удивления.

Я остановился, давая команду прекратить огонь. Вокруг царила тишина, в воздухе витал запах размолоченной древесины и пороха. Я спрыгнул с тачанки и подошёл к членам комиссии, которые всё ещё не могли прийти в себя.

– Невероятно! – сказал кто-то из членов комиссии, посмотрев на меня с потрясением. – Это настоящий огонь! И это новое оружие… Кто бы мог подумать…

– Как видите, господа, подумать смог курсант Вайс, – в голосе императора явственно был слышен сарказм. – Если кто-то ещё не знает, то этот самый курсант с горсткой своих товарищей на сутки задержал наступление калдарийского корпуса при помощи двух таких вот картечниц.

Он подошёл ко мне и, после недолгого молчания, сказал:

– Это не просто оружие, это настоящее чудо. Я доволен.

В тот момент все мои сомнения исчезли. Мы сделали это.

Император, оторвавшись от бинокля, в который он рассматривал то, что осталось от бочек, с интересом посмотрел на тачанку. Затем он вновь обошёл вокруг них, пнул носком сапога кучу гильз, образовавшуюся после стрельбы, и забрался на повозку.

– Отлично, – сказал он, осматривая оружие. – Очень впечатляющая конструкция. – С этими словами он аккуратно уселся на место наводчика, покрутил педали несколько раз и, прищурив глаза, внимательно осмотрел цели.

Я стоял рядом, прислушиваясь к каждому его вопросу, готовый объяснить все детали и нюансы.

– Как вы видите тактику применения этих тачанок? – спросил император, не отрывая взгляда от оружия.

– В первую очередь, как мобильное средство огневой поддержки. Мы можем использовать их как передовые части, обеспечивающие плотный огонь по наступающему противнику, при этом оставаясь достаточно манёвренными для быстрого отступления или смены позиции, – ответил я, подробно объясняя концепцию.

Император задумался на несколько секунд, затем, кивнув, произнёс:

– Понимаю. То есть это не просто тяжёлое вооружение, но и мобильная единица, способная быстро менять огневые позиции и не быть лёгкой мишенью.

– Именно так, ваше величество. Мобильность и внезапность – наши основные преимущества.

Он встал с тачанки, вновь бросив взгляд на огневой рубеж, и затем обратился к группе членов комиссии, которые стояли в стороне и что-то обсуждали. Я чувствовал, что мои слова произвели впечатление.

Прошло несколько минут, и вот император снова подошёл ко мне, сопровождаемый генералами.

– Молодой человек, – начал он, обращаясь ко мне с важным видом, – вы доказали, что способны предложить новый, эффективный способ ведения боевых действий. Я не вижу смысла в вашем дальнейшем обучении в училище. Ваши способности уже очевидны.

Я почувствовал, как в груди заколыхалось. Это было неожиданно, но я быстро взял себя в руки.

– Таким образом, своим указом я присваиваю вам звание поручика, – продолжил император. – Ваша задача теперь – сформировать подразделение, на вооружении которого будут стоять эти тачанки. Я жду от вас доклада через три дня о штатной численности подразделения и тактике его применения.

Я не смог сдержать улыбки, хотя понимал, что это огромная ответственность. Всё происходящее было настолько неожиданным, что я едва успевал осознать. Я вытянулся в струну и рявкнул уставное:

– Служу империи!

Император слегка повернулся к генералам из генерального штаба, которые стояли поблизости, и, указав на меня, сказал:

– Господа генералы, вам поручено оказать поручику полное содействие в создании его подразделения. Всё необходимое, включая личный состав и оборудование, должно быть предоставлено без задержек. Поручик будет нуждаться в вашей помощи.

Генералы мгновенно кивнули, правда в глазах у них особого энтузиазма не было. Ну как же, опять очередные хлопоты из-за какого-то новоиспечённого поручика.

Взгляд императора был устремлён на меня, но в нём я заметил нечто большее, чем просто интерес, – там была уверенность в том, что я способен справиться с возложенной на меня задачей.

– Я верю в вас, поручик. Время покажет, насколько ваши идеи жизнеспособны, – сказал он, и в его голосе звучала поддержка.

Я стоял перед императором, и мой разум ещё не успел до конца осознать произошедшее, но ответственность за новую задачу уже начинала накатывать, и с этим приходили и новые просьбы.

– Ваше величество, – начал я, слегка нервничая, но стараясь не показывать этого, – у меня есть одна просьба.

Император повернул ко мне своё внимательное лицо и кивнул, давая разрешение говорить.

– Речь идёт о моих друзьях, – я кивнул в сторону Андрея и Саймона. – Я бы хотел попросить вас разрешить им досрочно сдать выпускные экзамены в училище, – сказал я, сглотнув комок в горле. – Они уже имели возможность повоевать, использовали картечницу на фронте, так что имеют опыт в боевых действиях и начальное представление о тактике применения нового оружия.

Император задумался, оглядев меня с интересом, а затем на несколько секунд опустил взгляд. Я знал, что в его глазах отражаются не только вопросы, но и тщательное взвешивание всех факторов. Он был умным и опытным правителем, и каждое его слово могло решить судьбы людей.

– Это необычная просьба, – сказал он наконец, чуть приподняв бровь. – Но если то, что вы говорите, правда, и они действительно имеют достаточно опыта, то, возможно, я разрешу вам этим заниматься. Я подумаю об этом, – произнёс он, явно обдумывая всё, что я сказал.

Я почувствовал, как облегчение мягко расползается по телу. Император не отказал, и я был благодарен, что он хотя бы пообещал подумать. Мой внутренний голос кричал, что они заслуживают шанс, и что им нужно это предоставить.

– Благодарю вас, ваше величество, – произнёс я с уважением, чуть наклоняя голову.

Он кивнул, продолжая смотреть на меня с тем выражением лица, которое мне всё больше становилось знакомым – смесь уважения и ожидания.

– И, раз уж речь пошла о вас, поручик, ещё раз поздравляю вас с первым офицерским званием. Уверен, что вы оправдаете оказанное вам доверие, – сказал император, слегка улыбнувшись.

Я почувствовал, как его слова согревают меня, наполняя решимостью и гордостью. С этим званием не только пришла ответственность, но и надежда на будущее. Моя жизнь теперь изменилась, и я был готов использовать все свои силы, чтобы оправдать оказанное доверие.

– Я не подведу, ваше величество, – ответил я, в своей голове прокручивая дальнейшие шаги.

Он снова кивнул и лёгким движением руки указал на своих советников, которые ждали его сигнала. Я понял, что это был мне знак на прощание, и, склонив голову, сделал шаг назад.

Глава 11

На часах только пробило десять утра, когда я оказался в уже знакомом рабочем кабинете императора. Новый день, новый этап в моей жизни. На мне была новенькая офицерская форма, ещё не обмятая и пахнущая свежим сукном. Золотые погоны поручика сверкали на солнце, льющемся через массивные окна. Я стоял навытяжку, а сердце, казалось, готово было выскочить из груди.

Император, сидя за массивным дубовым столом, внимательно читал мой доклад. Он двигал глазами по строчкам с точностью опытного военного стратега, погружаясь в каждую деталь. Иногда он замирал, кивая головой, иногда нахмуривал брови, размышляя над чем-то. Я молчал, зная, что каждое произнесённое сейчас слово должно быть выверено.

Доклад был достаточно подробным. Я включил в него не только численность подразделения, но и распределение обязанностей. Шесть модернизированных картечниц на тачанках, три повозки для боекомплекта, полевую кухню – кстати, тоже моего изобретения, но о ней позже – и шесть повозок с провиантом и фуражом. Штатный состав – 50 человек. Для прикрытия и сопровождения, как я указал, потребуется дополнительно полсотни кавалеристов.

– Вы предполагаете использовать картечницы как мобильное средство подавления непосредственно на поле боя, верно? – вдруг раздался голос императора.

– Совершенно верно, ваше величество, – ответил я чётко. – В обороне они могут быть расставлены для создания зон перекрёстного огня, блокируя подходы противника. В наступлении же их мобильность позволит сосредотачивать огонь на ключевых направлениях, а затем быстро сменять позиции, чтобы не попасть под ответный удар.

Император задумчиво кивнул, постукивая пальцем по подлокотнику кресла.

– А что насчёт кавалерии? Почему полсотни? Почему не больше или меньше?

– Полсотни кавалеристов оптимально для сопровождения шести тачанок, – объяснил я. – Слишком много людей усложнит управление, а меньшего количества может не хватить для эффективного прикрытия в случае атаки.

Он прищурился, а потом неожиданно спросил:

– Вы уверены, что шесть тачанок достаточно для столь сложной задачи?

Я чуть подался вперёд, стараясь, чтобы голос звучал уверенно:

– Для текущей ситуации, ваше величество, этого хватит. Но если подразделение докажет свою эффективность, его можно будет расширить. Сейчас главное – быстро собрать, обучить и испытать новое подразделение, выработать тактику его применения.

Император не ответил, снова углубившись в чтение доклада. Прошло несколько долгих минут, прежде чем он поднял голову.

– Хорошо, – произнёс он наконец. – Вы предусмотрели многое, поручик.

Я заметил лёгкую улыбку, играющую в уголках его губ. Затем он взял ручку и с лёгкостью, присущей человеку, привыкшему принимать решения, написал резолюцию.

– Формировать подразделение. Срок – три месяца.

Слова звучали торжественно. Затем он вызвал дежурного офицера – генерала, который тут же вошёл, щёлкнув каблуками.

– Подготовьте приказ, – сказал император, передавая ему доклад. – И немедленно отправьте его в генеральный штаб.

Генерал кивнул и с бумагами в руках направился к выходу. Император обернулся ко мне.

– Теперь всё в ваших руках, поручик Вайс. Покажите, на что способны.

Я вытянулся ещё сильнее, чувствуя, как гордость поднимается изнутри.

– Сделаю всё возможное, ваше величество.

Император кивнул, а я, развернувшись, покинул кабинет, понимая, что впереди меня ждёт самое трудное испытание в жизни.

Пункт постоянной дислокации нам выделили на окраине столицы – старые пустующие полевые казармы имперской гвардии. На первый взгляд это место показалось мне вполне подходящим: казармы стояли на возвышении, окружённые густым лесом с одной стороны и широким полем с другой. Кроме того, неподалёку находился гвардейский полигон, где регулярно отрабатывали манёвры. Удобнее места для размещения и тренировок нашего подразделения было сложно представить.

Солнце клонилось к закату, когда я подъехал к воротам казармы. Часовые, узнав меня по новенькой офицерской форме, без лишних вопросов пропустили. Видимо, их предупредили о моём приезде заранее, но всё же документы они проверили.

Взглянув на массивные строения, я понял, что они довольно длительное время пустовали. Стены и крыши на вид были крепкими, но отсутствие людей всё же чувствовалось.

Я шагнул внутрь одной из казарм, и меня сразу окутал запах застоявшегося воздуха, смешанный с пылью. Подойдя к одному из окон, я распахнул его, впуская свежий воздух.

«Тут ещё пахать и пахать», – подумал я, проворачивая мысленный список необходимых доработок.

Ко мне подошёл старший дежурный по казармам – коренастый мужчина в форме унтер-офицера.

– Ваше благородие, добро пожаловать, – пробасил он, отдавая честь. – Казармы, как видите, давно пустуют, но вода есть, дрова привезём завтра. Солдаты местные помогут с уборкой.

– Спасибо, унтер-офицер, – кивнул я. – Прежде всего нужно навести здесь порядок и проверить крышу и печи, не хотелось бы мёрзнуть, если вдруг похолодает.

– Всё будет сделано, ваше благородие.

Я снова оглядел казарму и направился к соседнему зданию, где предполагалось разместить склад боеприпасов и провианта. Открыв массивную дверь, увидел просторное помещение с толстыми стенами.

«Вот и первая задача для будущих солдат – навести порядок здесь», – подумал я.

Когда я вышел наружу, на горизонте уже занимались вечерние краски. Я обернулся в сторону полигона, куда планировал отправиться утром, чтобы осмотреть местность для тренировок. Поле с укрытиями, рвами и укреплениями выглядело идеально для отработки манёвров с картечницами.

Но мысли о фронте не давали покоя. Вести становились всё тревожнее. Мне казалось, что времени на подготовку будет гораздо меньше, чем отведённые три месяца.

– Эй, унтер, – позвал я, обернувшись к дежурному, который продолжал сопровождать меня. – Как долго эти казармы пустовали?

– С год примерно, ваше благородие. Гвардия приезжала на манёвры, а новые подразделения пока сюда не заглядывали. Но, говорят, скоро и нас могут потревожить, всё-таки мы у самой столицы, и здесь планируют разместить учебный полк, – ответил он, понизив голос.

– Надеюсь, мы успеем подготовиться, – пробормотал я, больше себе, чем ему.

Осмотрев оставшиеся строения, я вернулся к воротам, ощущая, как холодный ветер приносит предчувствие скорых перемен.

В целом всё оказалось лучше, чем я ожидал. Светлые, тёплые казармы, которые при должной уборке и ремонте могли стать комфортным жильём для солдат, просторные конюшни – почти без изъянов, с крепкими стойлами и достаточным местом для ухода за лошадьми. Кузница была в полном порядке: мехи исправны, горн аккуратно вычищен, а инструменты – хотя и слегка покрытые пылью, но вполне пригодные к работе.

Механическая мастерская приятно удивила: здесь стояли токарный станок, верстак для мелкого ремонта и даже небольшой пресс для листового металла. Инструменты тоже оказались в наличии. На всё это оборудование я возлагал большие надежды: такие возможности позволяли не только поддерживать тачанки в исправности, но и дорабатывать их по мере необходимости.

А внутренний двор – просторный, вымощенный камнем и окружённый казармами – сразу стал для меня потенциальным местом для строевых занятий и тренировок. Всё было продумано и удобно расположено. Единственное, чего пока не хватало, – это людей.

Осмотрев казармы и хозяйственные постройки, я отметил, что работы предстоит немало: убрать мусор, освежить стены, обустроить склады для боеприпасов и продовольствия. Однако всё это казалось мелочью в сравнении с общей перспективой.

– Ваше благородие, довольны? – раздался голос унтер-офицера, наблюдавшего за моими осмотрами.

Я повернулся к нему и кивнул.

– Более чем, унтер. Всё необходимое для полноценного лагеря у нас есть. Теперь главное – дождаться людей и материальной части.

Осмотрев территорию ещё раз, я решил, что пора подумать о более удобном жилье на ближайшие несколько дней. Условия в казармах пока оставляли желать лучшего: спать в пустом помещении, вдыхая запах пыли, мне совсем не хотелось. К тому же, пока люди не прибыли, там было, мягко говоря, не уютно.

Недалеко от расположения находилась небольшая гостиница, которую я заприметил по дороге. Туда я и направился.

В гостинице меня встретила дородная хозяйка с приветливым, но немного уставшим видом.

– Комнату ищете? – спросила она, поднимая глаза от полки, где аккуратно расставляла чашки.

– Именно так. На несколько дней, – ответил я, стряхивая дорожную пыль с плеч.

– Есть у нас тут одна, на втором этаже, с видом на лес. Простенько, но чисто. Завтрак, обед и ужин оплачивается отдельно. Можно заказать еду в комнату. Вам подойдёт?

– Отлично. Цена разумная?

– Для офицера – ещё как, ваше благородие, – подмигнула она, протирая руки о передник. – Сейчас проведу.

Комната оказалась небольшой, но вполне уютной: кровать с мягким матрасом, кресло, стол, стул, небольшая печка. Не роскошный отель, конечно, но чисто и тепло. Я положил фуражку на полочку у двери, стянул перчатки и, устроившись в кресле, почувствовал, как уходит напряжение дня, полного осмотров и планов.

«Неплохое место», – подумал я, вглядываясь в деревянный потолок.

Теперь оставалось только дождаться прибытия личного состава и приступить к формированию подразделения и тренировкам.

Ранним утром я предупредил караул у ворот, где меня можно будет найти в случае необходимости, и направился к герцогу. Мне не терпелось ускорить процесс производства картечниц. Без них всё наше начинание висело на волоске, а фабриканты, как тот ёж, который птица гордая, и пока его не пнёшь, он не полетит.

Резиденция герцога встретила меня привычным блеском и чётким распорядком. Меня проводили в его кабинет почти сразу. Герцог, облачённый в строгий тёмный полувоенный костюм, сидел за массивным столом, покрытым документами.

– Эрвин! Рад тебя видеть, мой мальчик! Что привело тебя ко мне? – спросил он, поднимая глаза от бумаг.

– Ваше сиятельство, – начал я, давая сразу понять, что я здесь по официальному делу, – мне крайне необходимо ваше содействие. Производство картечниц, насколько мне стало известно, идёт слишком медленно, а без них моя работа по созданию нового подразделения может затянуться. Есть ли возможность как-то ускорить процесс их изготовления?

Герцог слушал внимательно, слегка кивая. Когда я закончил, он задумался, сцепив пальцы перед собой.

– Вы правы, поручик. Оружие не терпит проволочек, особенно в нынешней ситуации. Я займусь этим немедленно. Можете рассчитывать на мою помощь. Думаю, уже завтра вы получите ответ.

Его уверенность меня успокоила. Я поблагодарил герцога и отправился обратно, уверенный, что дело сдвинется с мёртвой точки.

На следующий день, ранним утром, в гостиницу, где я временно поселился, прибыл фельдъегерь. В его руках был запечатанный пакет с императорской печатью. Он передал его мне, коротко отдав честь.

– Господин поручик, указ уже доставлен на фабрику. Здесь ваш экземпляр.

Разорвав печать, я развернул документ. Указ был кратким и категоричным: фабрика обязана изготовить требуемые картечницы не позднее десяти дней с момента получения указа. Все чертежи и спецификации приложены.

Я облегчённо выдохнул. Теперь у фабрикантов просто не оставалось выбора. Оставалось только убедиться, что они действительно выполнят приказ в срок.

На фабрику я отправился без промедления. Указ императора, конечно, должен был, что называется, придать соответствующий импульс, но не стоило упускать шанс проконтролировать процесс лично. Как только я переступил ворота заводской территории, сразу ощутил, что атмосфера здесь была далека от тревожных новостей с фронта. Всё шло, как говорится, неспешно. Рабочие передвигались размеренной походкой, будто вовсе не знали, что где-то совсем рядом идёт кровопролитная война. На станках медленно вытачивали детали, а в одном из цехов я даже заметил, как продолжали собирать дорогое охотничье оружие с гравировкой и изысканными резными украшениями. Глядя на это, создавалось впечатление, что о боевых действиях здесь и слыхом не слыхивали.

На территории завода то тут, то там стояли курилки. В них скапливались небольшие группы рабочих, оживлённо беседующих и смеющихся, словно обсуждающих не заказы для армии, а последний театральный спектакль или газетные карикатуры. Для них война оставалась чем-то далёким, строками в свежих номерах новостей, которые можно почитать за чашкой кофе.

Всё это безразличие и медлительность действовали на нервы. Императорский указ должен был изменить ход событий, но, судя по тому, что я видел, заставить этот механизм работать получится с большим трудом.

Не теряя времени, я направился к кабинету управляющего. Придётся приложить усилия, чтобы напомнить этим людям, что мы не можем позволить себе роскошь жить, как в мирное время, когда каждый день на фронте гибнут люди и решается судьба империи.

До кабинета управляющего я добирался дольше, чем ожидал. В дверях, словно сторожевые псы, меня встретили две секретарши. Одна – худая и строгая, с высоко поднятым пучком волос на голове, вторая – пышнотелая, сдобно-пухлая, с чуть вызывающей улыбкой. Обе буквально грудью встали на пути, не позволяя пройти.

– Господин управляющий отдыхает после обеда, – заявила худая с таким видом, будто моя настойчивость была личным оскорблением.

– Мне нужно срочно поговорить с ним. Государственное дело, – попытался объяснить я, стараясь держаться спокойно.

– Это не имеет значения. Указаний от него не поступало, – добавила вторая, перекрещивая руки на груди.

Я глубоко вдохнул, чувствуя, как начинает закипать злость. Мои слова для них были, словно шум ветра за окном. Я терпеливо повторил, что мне необходима аудиенция, но секретарши оставались непреклонны.

– Послушайте, дамы. – В какой-то момент я сорвался на полшага вперёд. Рука будто сама собой упёрлась в кобуру с трофейным револьвером, и обе секретарши заметно побледнели. Я, конечно, не собирался применять оружие, но выглядело это, должно быть, достаточно убедительно. – Или вы пропускаете меня к вашему начальству, или я сам найду способ заставить его принять меня. И вам это точно не понравится.

Одна из дамочек – та, что худая, – нервно сглотнула и быстро скрылась за дверью, оставляя коллегу краснеть и сверкать глазами. Через несколько минут она вернулась, с видимым раздражением сообщая:

– Господин управляющий готов уделить вам несколько минут своего времени. Проходите.

– Ну надо же, как повезло, – хмыкнул я и, приподняв фуражку в знак сарказма, прошёл в кабинет.

Когда я вошёл, мои ожидания, что увижу толстого, потного управляющего, похожего на перекормленного борова, не оправдались. Передо мной сидел худощавый мужчина лет пятидесяти с острыми чертами лица и гигантскими «тараканьими» усами, которыми их обладатель явно гордился. Он смотрел на меня так, словно я был не офицером с высочайшим указом, а должником, пришедшим умолять об отсрочке по выплатам.

– Ну-с, молодой человек, – протянул он, отложив газету, которую читал перед моим появлением. – Что за срочность?

– Господин управляющий, я по делу первостепенной важности. Вам доставили указ Его Императорского Величества о незамедлительном изготовлении шести картечниц по приложенным чертежам. В указе чётко определён срок. Я хотел бы знать, как вы намерены исполнять волю императора.

– Да, что-то было в корреспонденции, – с какой-то небрежностью произнёс управляющий, словно речь шла не о документе с подписью монарха, а о вчерашней газете. Он как-то картинно разгладил свои усы и, чуть заметно прищурившись, взглянул на меня.

– Хм… Не подумайте, что я не понимаю важности момента, но десять дней – это нереально. У нас, знаете ли, не фабрика по производству пуговиц.

– У вас имеется всё, что нужно: рабочие, материалы, оборудование. И если что-то пойдёт не так, вам придётся объясняться перед самим императором. Я уверен, вы не захотите оказаться в такой ситуации.

Он заколебался, нервно пробарабанив пальцами по столу.

– Ладно, – наконец выдавил он. – Я распоряжусь относительно выполнения этого заказа. Но инженерам потребуется время, чтобы изучить чертежи. Это дело сложное, требует навыков и времени. Нужно подготовить внутреннюю документацию, согласовать приоритеты. Ведь для выполнения вашего заказа придётся отвлечь высококвалифицированных рабочих. Однако, сами понимаете, потребуется… дополнительная мотивация.

– А тот факт, что вы будете работать, исполняя волю императора и ради приближения нашей победы, уже не является мотивацией?

– Молодой человек, – с тяжким вздохом, словно собираясь растолковать недогадливому юноше прописные истины, произнёс управляющий, – не нужно меня агитировать за патриотизм, долг перед империей и императором и тому подобное. Война, как говорится, войной, а кушать хочется всем и всегда. Ради выполнения этого мизерного заказа мне придётся сдвинуть других наших клиентов, а они, замечу, платят нам очень большие деньги. И где гарантия, что эти самые клиенты не уйдут к нашим конкурентам.

Я сжал кулаки, чувствуя, как закипает кровь.

– Тем более, – продолжал он, – этим рабочим, которых я буду вынужден перекинуть на выполнение вашего заказа, придётся доплачивать. Вы же понимаете, их труд стоит денег. И инженерам, конечно, тоже понадобится выписать премии. Бюджет у нас ограничен, положение сложное.

– Простите, положение сложное? – резко перебил я, наклоняясь вперёд. – У нас фронт рушится! Солдаты гибнут! А вы мне тут про бюджет?

Управляющий не смутился. Напротив, его взгляд стал каким-то тёплым, почти отеческим.

– Молодой человек, – мягко сказал он, как будто объясняя правила арифметики первоклашке. – Всё можно решить. Но такие вещи требуют… как бы это сказать… более детального и неформального подхода.

В этот момент у меня буквально вышибло предохранители. Я молча посмотрел на него, затем медленно вытащил из кобуры револьвер и, щёлкнув курком, не торопясь крутанул ладонью барабан.

– Давайте так, – начал я ровным голосом. – Мы сейчас с вами выясним, кто здесь, что и кому должен.

Его лицо побледнело, хотя он старался сохранять хладнокровие.

– Уважаемый поручик, не нужно таких… резких мер. Обо всём можно договориться. Как я уже сказал, нужно неформально подойти к данному вопросу. Всё решаемо… при определённых условиях.

– Неформально, говоришь? – злая улыбка, больше похожая на хищный оскал, сама собой появилась на моём лице. – Ну, давай неформально.

Глаза управляющего расширились, но он не успел вымолвить ни слова. Я медленно поднял оружие, целясь в стену позади него, и нажал на курок. Выстрел прогремел как гром, заставив его вздрогнуть. Пуля выбила щепки из панели дорогого дерева, всего в нескольких сантиметрах выше его головы.

– А-а-а-а! – вскрикнул он, резко юркнув под стол.

Я не торопясь обошёл стол, глядя на его покатую спину, торчащую из-за массивного деревянного кресла. Одним ударом ноги отшвырнул кресло в сторону, схватил управляющего за воротник и выволок из-под стола, как непослушного щенка.

– Я тебе сейчас устрою неформальный подход! – прошипел я, прижимая его к стене и держа револьвер в нескольких миллиметрах от его носа. Из ствола доносился резкий запах сгоревшего пороха. – Ты что, сука, решил наплевать на императорский указ?! Или, может, Его Величество тебе не по душе?

Он, заикаясь, попытался что-то сказать, но я не дал ему шанса.

– Может, ты вообще работаешь на калдарийцев? Хочешь саботировать императорский указ? Знаешь, что? Я тебя прямо здесь сейчас шлёпну, – слова сорвались с моих губ злобным шёпотом.

Управляющий побледнел, а его взгляд метался, словно он пытался найти спасение в собственном кабинете. Запах, который внезапно наполнил комнату, явно говорил, что нервы у господина сдали окончательно.

– Нет… не надо… – хрипло пролепетал он, задыхаясь от страха.

Меня накрыло отвращение. Вот такие, как он, сидят в тепле, пока солдаты на передовой отдают свои жизни. Даже стрелять расхотелось.

Я отшвырнул его к стене. Тот упал, пытаясь подняться, но руки его тряслись, как осиновые листья.

– Слушай сюда, – произнёс я, убирая револьвер обратно в кобуру, голосом, холодным, как зимний рассвет. – Если к указанному сроку картечницы не будут готовы, я лично обращусь к Его Величеству. И знаешь, что попрошу? Отправить тебя на самую лютую каторгу.

Он кивнул, всё ещё не в силах произнести ни слова, только залепетал что-то, что походило на клятвы и уверения.

– Вот и славно, – сказал я, поправляя ремень. – Работайте. Время пошло.

С этими словами я покинул кабинет, оставив за спиной дрожащего управляющего. Проходя через опустевшую приёмную, я ощутил странное облегчение. Бывает, в тебе копится напряжение, словно вода за плотиной, и достаточно одного поступка, чтобы оно прорвалось наружу. Правда, пока я спускался по ступеням, в голове крутилась одна мысль: «Может, я перегнул палку?»

Честно говоря, я не привык к такому… резкому обращению. Всё же в прошлом мире большинство проблем решались словами, бумажками, да, иногда запугиванием, но не пулей в стену. А здесь… Здесь всё иначе. Война, императорские указы, ответственность за жизнь десятков, а то и сотен и даже тысяч людей. Нет времени на долгие переговоры, на тонкости и реверансы. Сволочи, вроде этого управляющего, привыкли, что система закрывает глаза на их жадность, но времена изменились.

Однако позже случилось самое интересное. Как оказалось, этот «умник» не удержался и нажаловался на меня. И зря, очень зря он это сделал. Видимо, не знал, с кем связался. Или недооценил масштабы своего собственного грязного белья. Как мне потом сказали, его арестовали прямо на рабочем месте.

Суд был быстрым, словно молния в небе. Всё имущество управляющего конфисковали, а его самого отправили на каторгу. Как оказалось, вопросы к нему копились годами, начиная от растрат казённых средств и заканчивая махинациями с заказами. Я только пнул снежный ком, который давно готов был скатиться.

По дороге в гостиницу я размышлял о своём срыве в кабинете управляющего. Вроде бы всё сложилось, как надо, но внутри оставался странный осадок. Да, я защитил дело, которое мне поручил сам император. Да, обеспечил свою команду необходимым вооружением. Но вот так ли нужно было действовать?

«В этом мире правят страх и сила. Если ты не проявишь твёрдости, то другие почувствуют слабину и перегрызут горло. Но неужели всё должно решаться через угрозы? Где здесь место справедливости и человечности? Или я тоже стану таким, как эти паразиты, что держатся за свои места, пока другие гибнут?»

В конце концов, вывод был один: если я не буду жёстким, не буду двигаться вперёд, то потеряю всё. Людей, которые придут в моё подразделение, доверие императора, и, в конце концов, свою жизнь. Война не оставляет места для сомнений и сантиментов.

Постепенно в казарму начали прибывать люди. Солдаты. Шум, суета, голоса, проверка припасов – в такие моменты чувствуется, как медленно и уверенно начинает формироваться нечто большее, чем просто временная группа солдат. Это была команда, и от меня сейчас зависело, как она станет работать.

Не знаю, как бы я справлялся со всеми навалившимися заботами, если бы однажды его милость герцог не почтил нас своим визитом. Приезд его был событием, которое, казалось бы, должно было облегчить некоторые вопросы, особенно по поставкам и финансированию.

Когда герцог выбрался из экипажа, я уже собрался было отрапортовать ему как положено, но вдруг остановился на полпути.

Следом за ним из экипажа появился кое-кто ещё. Сияющий, как начищенная пряжка у солдата, в форме со всеми наградами, гвардии фельдфебель Алан Стронг. Его появление было настолько внезапным и внушительным, что сразу сбило весь официоз от визита герцога. Я даже на мгновение растерялся.

Герцог заметил моё замешательство и улыбнулся, слегка кивая головой:

– Ну, давай, поручик, не стой как дуб, – сказал герцог в лёгком и неформальном тоне, подходя ко мне и обводя взглядом казарму. – Показывай своё хозяйство. Как ты тут устроился?

Я откашлялся и, придя в себя, отрапортовал:

– Ваша светлость, докладываю: прибывший личный состав вверенного мне подразделения занимается хозяйственными работами по благоустройству казарм и конюшен. Добро пожаловать на территорию нашего временного расположения.

Герцог подмигнул мне, усмехнувшись, и они уже было собрались идти дальше, как вдруг Алан сделал уверенный шаг вперёд и, стоя в идеально сидящей на нём форме, чётко и громко произнёс:

– Господин гвардии поручик, разрешите доложить! Гвардии фельдфебель Стронг прибыл в ваше распоряжение для прохождения дальнейшей службы.

Я не мог не улыбнуться в этот момент. Алан! Его приезд был для меня настоящим подарком. Гвардейский фельдфебель с таким списком наград и заслуг – это не просто военный, это был символ стабильности, дисциплины и опыта.

Я пожал ему руку, чувствуя как всегда крепкий, уверенный захват, который не мог не вызвать уважения. Слегка улыбнувшись, я сказал:

– Рад видеть вас, господин гвардии фельдфебель. Для меня честь служить вместе с вами.

Алан улыбнулся в ответ, его глаза светились уверенностью.

– Честь и мне служить вместе с вами, господин гвардии поручик, – ответил он, не теряя ни капли строгости в голосе. – Будем работать сообща.

В этот момент я понял, что теперь у нас есть именно тот человек, который мог стать не только поддержкой, но и опорой в этот непростой период. С ним рядом можно было двигаться вперёд и решать любые задачи.

Герцог, наблюдавший за этой сценой с лёгкой улыбкой на лице, сделал несколько шагов вперёд и сказал, обращаясь ко мне:

– Алан с первого дня просится на войну. В его возрасте сложно устроиться в какую-либо часть, всем командирам нужны молодые и шустрые. А тут такой случай подвернулся с формируемым тобой подразделением. Вот я и подумал, что ты не будешь против старого опытного вояки.

Алан, стоявший рядом со мной, сдержанно кивнул, не теряя своей уверенности:

– Благодарю за доверие, ваша светлость. Я уверен, что не подведу.

Герцог улыбнулся и махнул рукой в сторону казармы:

– Ну что ж, раз уж теперь всё решено, добро пожаловать в команду, гвардии фельдфебель Стронг. Уверен, с вашей профессиональной подготовкой и опытом всё будет в порядке.

Я посмотрел на Алана и ощутил, как в этой новой, неопределённой обстановке теперь появился ещё один элемент стабильности. Этот старый вояка был словно прочный якорь, который мог удержать нас на курсе даже в самый штормовой момент.

Алан взял на себя все вопросы по размещению личного состава, материальной части и обеспечению всем необходимым. Он действовал уверенно и методично, словно опытный капитан на мостике корабля, прекрасно понимая все нюансы и детали. Вот что значит опыт. Я ещё по имению помнил, как Алан, вроде напрямую и не вмешиваясь в хозяйственные дела, умудрялся фактически управлять немаленьким хозяйством.

Тем временем я сосредоточился на боевой подготовке и отработке маневрирования. Каждое утро и вечер были заняты тренировками, построениями и изучением материальной части. Порой было тяжело, особенно в первые дни, когда нужно было обучить солдат базовым элементам тактики и применять новую технику – те самые картечницы, которые теперь становились основой нашего подразделения.

Каждое движение, каждый манёвр оттачивался до автоматизма. Я видел, как солдаты начинали постепенно привыкать к новым порядкам и методам, как уверенность в себе просыпалась в них. И хотя первые тренировки были сложными, с каждым днём становилось легче. Впереди ещё была большая работа, но теперь уже было ясно, что мы на верном пути.

Алан тем временем занимался не менее важной задачей – адаптацией личного состава, доставкой необходимых припасов и проверкой состояния лагеря. Он обладал невероятной способностью видеть детали и справляться со многими задачами, будто бы это было естественным для него. Благодаря этому все вопросы, связанные с бытом и подготовкой, шли гладко и уверенно. Я не мог не уважать его за это. Поддержка такого человека давала мне возможность полностью отдаться боевой подготовке, не распыляясь на административные задачи.

Мы зачастую целыми днями безвылазно пропадали на полигоне, и тут как нельзя кстати пришлась та самая полевая кухня. Да, пришлось мне и её «изобрести». Как ни странно, но такой полезной и крайне необходимой вещи в армиях этого мира не было. Я специально изучал этот вопрос. Видимо, сказалось то, что здесь не было крупных мировых войн. Обычно имели место локальные военные конфликты, в которых армии воевали, что называется, почти у себя дома. Солдаты, как правило, питались пищей, которую им привозили из ближайших харчевен, а господам офицерам из ресторанов. В самом крайнем случае пищу готовили на кострах в котелках индивидуально или объединившись в небольшие артели. Ни о каком централизованном обеспечении войск горячим питанием речи не шло. И всех всё устраивало.

Я ещё на первом курсе военного училища решил «осчастливить» этот мир очередным изобретением. По памяти набросал чертежи трёхкотловой полевой кухни, которую мне изготовили знакомые мастера. Естественно, не забыл оформить патент. Ох, сколько я надежд возлагал на всё это. Однако генералитет посчитал, что солдатушки и так прекрасно справляются с вопросом пропитания, так что не надо тут умничать. Так и осталась кухня в единственном экземпляре и теперь радовала личный состав формируемого мной подразделения горячим наваристым супом, кашей и свежим и тоже горячим чаем.

С каждым днём работа шла как по маслу. Мы начали чувствовать, как наши усилия постепенно превращаются в уверенность и силу.

Картечницы нам доставили точно в указанный срок, как и обещали. Боеприпасов было выделено с избытком, и мы не теряли ни дня, тренируясь на стрельбище. Мы с самого раннего утра выезжали на полигон и целыми днями приводили расчёты картечниц в боевую готовность, разнеся в щепки всё, что попадалось под руку. Бочки, доски, старые мишени – ничего не было жалко, если это позволяло отработать очередные манёвры и улучшить меткость.

Дошло до того, что в окрестностях просто закончились старые деревянные бочки и остатки досок. Алану пришлось лично заняться организацией поставок, и вскоре издалека начали прибывать грузы с необходимыми материалами для изготовления мишеней. С каждым новым завозом боеприпасов и запасов мы могли без усталости совершенствовать навыки расчётов и проводить дополнительные учения.

Огромное внимание было уделено и оборудованию позиций. Мы создавали оборонительные рубежи, укрытия и маневренные маршруты, чтобы при необходимости скрытно и быстро перебрасывать силы на нужный участок.

Особое значение имело взаимодействие с приданной кавалерией. Совместные тренировки и манёвры были сложными, но крайне важными. Кавалеристы должны были быстро и точно взаимодействовать с расчётами картечниц, обеспечивая прикрытие и поддержку. Эти связи начали постепенно налаживаться, и уверенность в каждом выполняемом манёвре росла.

С каждым днём становилось всё яснее, что подготовка шла успешно. Мы не просто тренировались, мы становились настоящим боевым механизмом – слаженным, опытным и готовым к любым испытаниям.

Прошло полтора месяца. Всё это время я не вылезал из расположения подразделения, день и ночь проводя в тренировках и стрельбах. Времени на отдых почти не оставалось – короткие отрезки сна, тревожные мысли, ежедневные тренировки и учения отнимали все силы. Пищу мы принимали, что называется, на бегу, и в этом нам здорово помогала полевая кухня, которая, несмотря на скромные условия, работала без сбоев и обеспечивала нас необходимым. Приезжавшие время от времени проверяющие с интересом посматривали в её сторону, и я надеялся, что скоро до дубово-берёзовых голов штабных вояк дойдёт, что такой девайс очень даже будет кстати в войсках на передовой.

Несмотря на все тяготы и лишения, мои мысли периодически уносили меня к старым друзьям. В голове постоянно крутилась одна и та же мысль: как там Андрей и Саймон, как у них сейчас дела, справляются ли с обучением, хорошо ли себя чувствуют после ранений? Однако все попытки выкроить хотя бы несколько часов для встречи с ними упирались в бесконечные заботы и задачи, связанные с подготовкой и слаживанием нового подразделения.

К счастью, мне не пришлось долго об этом переживать. Они сами навестили меня. Вернее, даже не навестили в привычном понимании этого слова. Их появление было внезапным и не слишком обыденным.

В один из дней, когда я занимался с расчётами обслуживания картечниц, смазывал их механизмы и проверял работу после стрельб, в мастерскую вдруг забежал посыльный.

– Господин гвардии поручик! – сообщил он, слегка запыхавшись. – Прибыли два офицера. Они просят вас принять их доклад. Ждут вас в штабе.

Я мгновенно бросил инструменты и вытер руки от оружейного масла. Сердце у меня забилось сильнее. Я уже давно просил отправить мне пару офицеров в качестве заместителей, и вот, похоже, моя просьба наконец-то была удовлетворена. Сладкая надежда забурлила в груди.

– Благодарю, – ответил я, надевая портупею. – Я направляюсь туда сейчас.

Не успел я дойти до штаба, как меня охватило волнение. Что если это будут люди, с которыми будет трудно сработаться? Что если не смогут понять специфику работы и будут мешать, вместо того чтобы помогать? Однако, когда я вошёл в штаб, все сомнения исчезли, как только я их увидел.

Андрей и Саймон стояли у стенда с картой, на которой дневальные каждый день флажками отмечали линию фронта, одетые в новенькую офицерскую форму. Погоны с позолотой, блестящие и идеально сидящие, свидетельствовали об их новом звании. Подпоручики.

– Эрвин! – воскликнул Андрей, обернувшись, но тут же поправился, вскинув ладонь в воинском приветствии. – Господин гвардии поручик! Разрешите доложить!

– Андрей, Саймон! – Эмоции переполняли меня, и я, не дав другу закончить доклад, просто сгрёб их обоих в объятия. – Как же я рад вас видеть!

– Ну и как, молодые офицеры? – спросил я, поглядывая на их новенькую форму и аккуратные погоны. – Прямо бравые воины!

– Император выполнил своё обещание, да и герцог поспособствовал, – сказал Саймон с лёгкой улыбкой. – Досрочный выпуск, звание, и вот мы тут.

– На самом деле, звание могли дать и выше, но они нашли лазейку. Мы считаемся типа досрочно выпущенными, поэтому нам дали звание ниже, – добавил Андрей, с хитрой улыбкой пожимая плечами. – Но это не беда. Считаю, ещё успеем дойти и до генералов, если не помрём по пути.

Мы засмеялись. Этот смех был словно глоток свежего воздуха. Они выглядели уверенными, сильными и готовыми справляться со всем, что предстояло.

– Главное, что вы здесь, – сказал я, всматриваясь в их лица. – Теперь мне точно станет проще.

Радость от встречи с друзьями была невыразимой. Мы прошли через множество испытаний и тяжёлых дней, и то, что они теперь здесь, означало для меня очень многое. Мы вновь были вместе, и это давало силы двигаться дальше.

Как я и предполагал, трёх месяцев на подготовку нам не дали. К исходу второго месяца пришёл приказ грузиться в вагоны и отправляться на фронт. На сердце у меня было тревожно и напряжённо – это была не просто очередная командировка, это был первый настоящий боевой выезд моего нового подразделения в условиях реального противостояния. Теперь предстояло проверить на практике, насколько эффективно сработают все наши наработки. Я старался подавлять волнение, но оно продолжало бить в висок, словно ритмичный удар барабана.

Положение на фронте было критическим, близким к катастрофическому. Калдарийцы применяли тактику, которая в моем мире получила название «блицкриг», но вместо механизированных клиньев использовали кавалерию. Стремительные атаки, неожиданные прорывы и максимальная мобильность – это была их тактика. Треть территории империи уже была захвачена врагом.

Имперские генералы, привыкшие к старым и проверенным методам ведения войны, не могли противостоять этой тактике. Они бросали войска в бой без должной подготовки и без создания стабильных оборонительных рубежей, пытаясь заткнуть очередную брешь в обороне, но не успевали. Калдарийцы перемалывали эти войска, подходившие к фронту по очереди, захватывая город за городом и продвигаясь вперёд, словно морская волна.

И вот теперь мы должны были отправиться на фронт, чтобы попытаться заткнуть очередной прорыв противника, хотя и с небольшой вероятностью успеха. Похоже, дела совсем плохи, раз даже такое крошечное подразделение, как наше, оказалось столь востребованным.

Отправляясь в путь, я всматривался в темнеющий горизонт и пытался успокоить себя, но не мог. Страх и ожидание сливались в одно. Впереди нас ждал бой, а каждый бой был проверкой не только физической выносливости, но и духа. Я был готов идти вперёд, но меня терзали сомнения. Не бросят ли нас генералы просто на убой, прикрывая нашими жизнями свою некомпетентность.

Мой взгляд скользнул по солдатам, которые сидели в вагоне рядом, негромко переговариваясь. Выражения их лиц были разными – одни тревожные, другие решительные. Понимание того, что теперь от нас будет зависеть многое, душило и ободряло одновременно.

Перед самым отъездом я успел получить с той самой фабрики, где для меня когда-то изготовили первые образцы печек-буржуек, а потом и полевую кухню, полный комплект касок. Тех самых советских СШ-40, с которыми одолели фрицев, как я смог их воссоздать по памяти. Удивительно, но здесь, в этом мире, ничего подобного не было, что, впрочем, меня уже и не удивляло. Как я заметил, очень многие получили ранения или были убиты именно от попаданий в голову пуль и осколков. Вот и решил озаботиться. А на фабрике имелось прессовое оборудование. Так что, как говорится, сам Бог велел.

Мы отправлялись на фронт не только с оружием и подготовкой, но и с надеждой – на свои силы, на свои знания, на веру в то, что справимся с врагом.

Впереди был бой, и я твердо решил, что сделаю всё, чтобы это подразделение показало себя достойно, и чтобы сохранить жизни своих бойцов.

Глава 12

– Господин капитан, вот, попейте чай свежий, – ординарец появился в дверях землянки, неся в одной руке закопчённый, видавший виды чайник, из которого шёл пар, а в другой половину вчерашнего калача. Его лицо было усталым, но привычная добродушная улыбка не покидала его.

Я, не отрывая взгляда от карты, которую уже час как изучал при свете тусклой лампы, кивнул в сторону стола.

– Ставь, спасибо, Михаил.

Ординарец аккуратно поставил чайник и хлеб на край стола и, заметив, как я потер виски, сказал:

– Может, отдохнёте, господин капитан? Как-никак второй час ночи уже. А вы уж, почитай, вторые сутки не спамши.

Я фыркнул, откидываясь на стуле.

– После смерти отоспимся. Иди, Миша, сам отдохни. Я скоро тоже лягу.

Он покачал головой, но ничего не сказал. Только постоял ещё мгновение, будто хотел что-то добавить, и, не решившись, вышел.

Теперь я капитан. Командир отдельного пехотного батальона. Целый год пролетел с того дня, как я оказался на фронте во главе созданного мной же подразделения. Год изнурительных боев, маршей, потерь и побед, поражений и отступлений. Иногда казалось, что этот год длился целую вечность. Иногда – что всё прошло в одно мгновение.

Я налил себе чаю, взял кусок калача и принялся разглядывать карту. Вот и сегодня, думал я, снова сидим ночью, пытаемся предугадать ход врага, подготовить рубежи, распределить силы. И хотя мои бойцы были не просто подготовлены, они стали элитой на этом участке фронта, чувство тревоги не отпускало.

Через несколько минут дверь землянки снова приоткрылась, и внутрь заглянул Алан. Его усталое, но невозмутимое лицо, как всегда, вызывало у меня одновременно уважение и лёгкую зависть к его выдержке.

– Опять ночной стратегией занят? – Он подошёл к столу и налил себе в кружку ещё горячий чай.

Я вздохнул, жестом указал ему на стул напротив.

– А что ещё остается? Наши друзья калдарийцы не дадут нам много времени на сон. Сам понимаешь. С утра пораньше начнут опять долбать артиллерией.

Алан хмыкнул и, присев, отломил кусок от хлеба.

– Да что уж тут. Но ты-то не железный, капитан. У тебя даже чай пить по-человечески времени нет, не то чтобы отоспаться.

Я усмехнулся и поднял кружку.

– Вот, видишь, пью. Жалеешь меня, что ли, Алан?

– Тебя? – он изобразил удивление. – Да тебя никакими пулями не пробьёшь. Просто, если ты свалишься с ног, кто тогда командовать будет?

– Не переживай, друг. Если я и свалюсь, то только вперёд ногами, – ответил я с ухмылкой, но в голосе сквозила усталость.

Алан нахмурился, потом улыбнулся, но в его глазах мелькнуло беспокойство.

– Постарайся не проверять этот вариант. Иди хоть немного поспи. Карта от тебя не убежит, а солдатам нужен командир, который может думать, а не который отключается на ходу.

Я взглянул на него, собираясь что-то сказать, но передумал. Алан, как всегда, был прав.

– Хорошо, – сказал я, устало кивая головой. – Ещё раз гляну на позиции, и, клянусь, лягу.

– Ловлю тебя на слове, капитан, – ответил он и, подхватив свою кружку, направился к выходу. – Утром увидимся. Надеюсь, ты будешь бодрее, чем сейчас.

Когда он ушел, я ещё раз пробежался глазами по карте, но мысли уже путались. В конце концов я сдался, задув лампу. Завтра, вернее уже сегодня, будет новый день, новые испытания. И, если повезёт, доживём до вечера. Я закрыл глаза и в голове сами собой всплыли воспоминания о событиях годичной давности.

Противник появился на горизонте внезапно, словно вынырнув из марева жары. Два кавалерийских полка калдарийцев, казалось, своими нескончаемыми стройными рядами заполнили собой линию горизонта.

Я бросил взгляд на своих людей. Горстка бойцов с картечницами и полсотни кавалеристов – вся наша «армия». Некоторые из солдат украдкой шептали молитвы, другие молча сжимали оружие, готовясь встретить смерть. Я заметил, как кто-то украдкой смахнул пот со лба, а несколько кавалеристов перехватили поводья лошадей дрожащей рукой. Напряжение висело в воздухе, как грозовая туча. Алан, всегда хладнокровный, посмотрел на приближающегося врага и с тихим свистом покачал головой:

– Вот здесь мы все сейчас и поляжем.

– Да уж, понаехали, – хмыкнул я, всем своим видом показывая спокойствие, хотя поджилки предательски слегка затряслись. – Я вот только думаю, а где же мы их всех хоронить-то будем?

Мои слова вызвали вначале редкие нервные смешки у солдат, переросшие в громкий хохот. Обстановка разрядилась, и бойцы смотрели на противника уже без былого страха.

Андрей с Саймоном, стоя рядом с одной из тачанок, выглядели совершенно спокойно. Андрей потёр ладони, как будто собирался сесть за покерный стол, и, глядя на приближающихся врагов, довольно протянул:

– Вот оно, настоящее веселье. Не зря я всю неделю смазывал механизм своей красавицы.

– Механизм – дело хорошее, – подхватил Саймон, пристально изучая позицию. – Но тут важнее наша точность. Ставлю десятку, что мои залпы сделают больше дыр в их рядах, чем твои.

Я не выдержал и хмыкнул:

– Давайте, господа подпоручики, сначала выживем. А уж кто сколько дыр наделает, посчитаем после боя.

Их самоуверенность была заразительна. Их спокойствие перед лицом неминуемого придало мне твёрдости. Если уж эти два безумца так уверены в наших силах, то и я не имею права показывать ни капли сомнения.

Я оглядел поле. Открытое пространство, идеально подходящее для атаки кавалерии, но также выгодное для нас, если грамотно сыграть. Времени копать окопы уже не оставалось, поэтому я решил применить хитрость, виденную мной в прошлой жизни в кино.

– Алан, – обратился я к нему, – собирай кавалерию перед тачанками, плотно. Они должны закрывать их полностью.

Он приподнял бровь, но спорить не стал:

– Надеюсь, вы знаете, что делаете, капитан.

Пока наши кавалеристы выстраивались перед картечницами, я внимательно наблюдал за врагом. Калдарийцы, заметив такую странную расстановку, даже не замедлили ход. Их командиры, вероятно, смеялись, видя жалкую горстку всадников, которая, казалось, решила встретить их лицом к лицу. Они даже не стали развёртываться в боевой порядок – зачем, если перед ними явно обречённая кучка?

– Вот и хорошо, – тихо произнёс я, глядя на их приближение. – Пусть подойдут поближе.

Когда враг был уже достаточно близко, я поднял руку.

– Приготовиться! – скомандовал я, и кавалеристы послушно расступились, уводя лошадей за тачанки.

В этот момент командиры калдарийцев, кажется, поняли, что попали в ловушку, но было поздно.

– Огонь! – мой голос перекрыл грохот копыт.

Шесть картечниц ожили одновременно, извергая свинцовый шквал. Казалось, что сама земля заговорила огнём. Первые ряды вражеской кавалерии были сметены в мгновение ока, люди и лошади падали, будто их косило невидимое лезвие. Остальные всадники, не понимая, что произошло, продолжали напирать, пока следующие залпы не проредили их ряды до жалких ошмётков.

Когда от их полков осталась лишь кучка ошарашенных и испуганных людей, я отдал последнюю команду:

– В атаку!

Наша кавалерия, обнажив клинки, бросилась вперёд, завершив разгром. Остатки врагов были уничтожены за считаные минуты. Поле боя, некогда полное жизни и движения, превратилось в кладбище всадников и их лошадей.

– Ну что, командир, – сказал Алан, подходя ко мне и вытирая со лба грязь, – дьявол ты или нет, но если ты нас такими темпами будешь из переделок вытаскивать, я даже к чёрту в ад за тобой пойду.

Я лишь кивнул и взглянул на своих людей. Они радостно возились с трофеями, шутили и смеялись, словно только что не смотрели смерти в лицо. И я знал, что эти бойцы смогут выстоять в любом бою.

Командир подошедшего пехотного полка остановился, ошеломлённо осматривая поле, усыпанное телами людей и лошадей, и с изумлением глядя на гору трофейного оружия и снаряжения.

– Это… это что за дьявольщина? – выдохнул он, глядя на наши тачанки и довольных бойцов.

Я повернулся к нему, смахнув пыль с мундира:

– Это война, господин майор. И мы сегодня наглядно показали, что врага можно бить и малыми силами, если подойти к делу с умом и не держаться за старые методички о ведении боевых действий, а развиваться и применять новую тактику и новую технику.

Тот бой стал для нас переломным моментом. За блестяще проведённую операцию нас всех наградили медалями. Я, как командир, удостоился особой благодарности от командования, но в душе понимал, что заслуга принадлежала всем – от пулемётчиков до кавалеристов, которые сделали невозможное.

Однако победный блеск быстро потускнел. Война не давала передышки. Следом за наградами пришли приказы об отступлении. Мы двигались бесконечными маршами, каждый день обороняя новые рубежи – у деревень, речушек, мостов и холмов.

Наше подразделение постепенно превратилось в легенду. Весть о том, как мы горсткой бойцов за несколько минут сокрушили два вражеских кавалерийских полка, распространилась по фронту быстрее, чем дуновение ветра. Солдаты говорили: «Там, где они, враг лбом о землю разобьётся, но не пройдёт!»

За наши заслуги Указом императора нам было даровано право носить чёрный шеврон с изображением черепа и перекрещенных костей. Этот символ стал не просто знаком доблести, но и устрашающим предупреждением для врага. Калдарийцы, как передавала разведка, начали называть нас «Чёрными косцами». Следом за врагами это название вошло в обиход и среди наших солдат.

Но, пожалуй, самым важным достижением стал новый статус наших картечниц. Они, наконец, получили официальное признание. Император лично распорядился наладить их массовое производство сразу на нескольких фабриках. Теперь это оружие называли не иначе как пулемёты – название, которое прочно прижилось благодаря мне и нашим бойцам.

Наше подразделение росло. Новобранцы и ветераны стекались к нам, и к концу года мы превратились в полноценный батальон. Мне присвоили звание капитана, и я принял на себя командование. Андрей, став поручиком, стал моим заместителем. Его здравый смысл и твёрдая рука были незаменимы.

Саймон тоже дорос до поручика. Он возглавил пулемётную роту, сделав её эталоном дисциплины и мастерства. Его шутки всё так же звучали на маршах и в окопах, но теперь за ними стоял железный авторитет.

Наш батальон стал символом стойкости и инноваций. Мы не просто сражались – мы изменили лицо этой войны, доказав, что умение и разум могут затмить численное превосходство врага. И хотя война продолжалась, мы знали: наш след в её истории уже не изгладить.

До генералов наконец начало доходить: вести войну по старинке больше невозможно. Старые методы, основанные на храбрости и атаках сомкнутыми строями с примкнутыми штыками и винтовками наперевес, годились лишь для того, чтобы проиграть эту войну.

Тем более что в армиях не осталось генералов старой школы. Тех, кто разочаровал монарха и впал в немилость, лишили званий, должностей, а иногда и голов. Другие, кому повезло чуть больше, пали на поле боя, оставшись в памяти как герои. Их место заняли молодые и амбициозные офицеры, которые были готовы учиться и применять новые методики.

Теперь командование начало осознавать важность инженерного оборудования позиций. Задача укрепления рубежей превратилась в неотъемлемую часть боевых действий. Солдаты обучались увлекательной науке рытья траншей – «отсюда и до заката» и «от меня и до следующего дуба». Это, конечно, не приносило радости, но каждый понимал: чем глубже ты закопаешься, тем больше у тебя шансов выжить.

Эти меры начали приносить плоды. Наступление калдарийцев заметно притормозилось. Их кавалерия больше не могла так легко прорываться через наши линии обороны. Каждый их штурм превращался в изнурительное столкновение, где победа уже не давалась так просто.

Но полностью остановить врага мы всё равно не могли. Их силы были слишком велики. Калдарийцы объединили против империи почти весь известный мир, собрав огромную коалицию государств.

Империя, по сути, воевала одна. Каждая победа давалась с невероятным трудом, а каждая утрата ощущалась особенно остро. Но даже в этих тяжёлых условиях мы держались, веря, что каждая удержанная траншея и каждая новинка в тактике дают шанс на выживание и, возможно, на перелом этой жестокой войны.

Я едва успел сделать глоток обжигающе горячего чая, когда дверь землянки распахнулась, и в проеме появился Андрей. Его лицо было серьёзным, что само по себе насторожило.

– Командир, – начал он, глядя мне прямо в глаза, – прибыл посыльный. Тебя срочно вызывают в штаб дивизии.

Я поставил кружку на стол и кивнул, чувствуя, как сердце сжалось от тревожного предчувствия. В штаб просто так не вызывают.

– Ясно, – ответил я, поднимаясь. – Распорядись, чтобы приготовили лошадь, я сейчас выйду.

Через полчаса я уже стоял в пахнущей табаком и бумагой комнате штаба. Командир дивизии встретил меня молча, лишь указал на стул перед своим столом. Его лицо было мрачнее грозовой тучи.

– Что случилось, господин генерал? – спросил я, не выдержав его напряжённой паузы.

Он глубоко вдохнул и заговорил:

– Во время торжественного приема в императорской резиденции произошёл теракт. День рождения Его Величества… превратился в трагедию. Под большим бальным залом была заложена огромная партия взрывчатки. В результате взрыва погибло множество людей, почти вся знать столицы.

Мои руки, лежащие на коленях, непроизвольно сжались в кулаки.

– Погибли целыми семьями, – продолжил генерал, глядя в сторону, будто боялся встретиться со мной взглядом. – В числе жертв… герцог и вся его семья.

Удар был таким, что на мгновение я потерял способность дышать.

– Вся семья? – прошептал я, с трудом осознавая услышанное.

Генерал кивнул, нахмурив брови:

– В полученной телеграмме сказано, что выжила только младшая дочь герцога. Она чудом осталась жива. Но ранение тяжёлое. Сейчас она под наблюдением лучших врачей.

Моя голова пошла кругом. Только недавно я отправил письмо герцогу, в котором рассказывал о наших успехах. Герцог, с его мудростью и отцовской заботой, был для меня не просто покровителем – он был человеком, чьё мнение я уважал, кем гордился. А теперь его не стало.

– Император тоже уцелел, – продолжал генерал, – по счастливой случайности. Его Величество приказал срочно откомандировать вас в столицу. Вы должны быть на аудиенции во дворце через десять дней.

Я кивнул, чувствуя, как грудь сжимает беспомощный гнев и горечь утраты.

– Ясно, господин генерал. Немедленно начну подготовку к отъезду.

В землянке меня ждал Андрей, и на его лице застыло тревожное ожидание.

– Ну что? – спросил он, как только я вошел.

– Всё плохо, Андрей, – ответил я, устало опустившись на стул. – В столице взорвали императорский дворец. Его Величество жив. Герцог погиб. Вся его семья. Лиза только чудом выжила.

Он тихо выругался, и я увидел, как его пальцы сжались в кулак.

– Меня вызывают в столицу. Император хочет видеть меня лично. Ты останешься за главного. Времени мало, завтра утром выезжаю.

Андрей кивнул, явно уже обдумывая, как организовать дела.

– Алан поедет с тобой?

– Да, – сказал я, проводя рукой по лицу. – Мне понадобится его помощь. Без него в столице будет сложно.

Три дня мы ехали практически без сна. Алан, как всегда, оказался на высоте. Он мог договориться с кем угодно – от принципиального интенданта до хозяйки переполненного трактира. Именно он смог каким-то образом устроить так, что нас посадили в переполненный беженцами поезд, идущий в столицу. В дороге он старался отвлечь меня разговорами, но мысли о герцоге и Лизе постоянно возвращались. Я ловил себя на том, что прокручиваю в голове одно и то же: кто мог совершить этот теракт? Как такое стало возможным в самом сердце империи? И, главное, что теперь будет с Лизой?

– Ты молчишь уже весь день, – сказал Алан однажды, разливая чай из походного чайника. – Если думаешь, что сможешь изменить прошлое, не получится. Сосредоточься на том, что впереди.

– Легко сказать, – хмуро ответил я. – Ты не знаешь, как это – чувствовать себя обязанным человеку, которого больше нет.

Алан пожал плечами:

– Знаю больше, чем тебе кажется. Я очень многим обязан герцогу. Но твой отец не хотел бы, чтобы ты терял голову.

Его слова немного отрезвили меня, и к моменту прибытия в столицу я уже чувствовал себя более собранным.

Первым делом я отправился к Лизе. Видя её раненой, бледной, лежащей на высокой кровати с лицом, осунувшимся от боли, я ощутил, как гнев вновь закипает во мне. Она открыла глаза и слабой улыбкой поприветствовала меня.

– Ты приехал, – прошептала она.

– Конечно, Лиза, – сказал я, стараясь говорить мягко. – Я бы никогда не оставил тебя в такой момент.

Она пыталась держаться, но я видел, что её состояние тяжёлое. Врач сказал, что ей повезло выжить, но потребуется много времени, чтобы восстановиться.

– Скажи мне только одно, – вдруг заговорила она, – найдут ли того, кто это сделал?

Я взял её руку в свою и сжал.

– Найдут, – твёрдо сказал я. – Это не останется безнаказанным.

Впереди у меня была аудиенция с императором, но сейчас в моей голове лишь одна цель – сделать всё, чтобы защитить то, что осталось у меня в этом мире.

Лиза лежала на кровати, её лицо было бледным, а глаза тусклыми от усталости и боли, но в её слабой улыбке всё равно оставалась привычная тёплая искорка. Когда она заговорила, её голос был слабым, но уверенным.

– Ты знаешь, – начала она, пытаясь приподняться, но сразу же вернулась в подушки, – уцелела я благодаря детям. Я всегда любила с ними возиться, развлекать их. На приёме было много детей и им было откровенно скучно. И я вспомнила, как в имении ты учил меня делать кораблики из бумаги. Я собрала детей и вышла с ними в сад к фонтанам. Мы делали кораблики и запускали их по воде. Было очень весело. И тут страшный взрыв, – Лиза невольно вздрогнула, прикрыла глаза и её лицо затуманилось от боли, – Что-то сильно ударило меня, и я потеряла сознание.

Я сидел рядом, вслушиваясь в её слова, и не знал, что сказать. Она была такой сильной женщиной. В такие моменты её храбрость вызывала восхищение, но в то же время это подчеркивало, какой ужасный мир нас окружал. Она спасала детей, а сама едва выжила. Она строго-настрого запретила сообщать своему мужу, Артемию, который сейчас воевал на фронте, о своём ранении, чтобы не волновать его.

Лечащий врач, который за ней ухаживал, зашёл в комнату и аккуратно поставил на стол чашку с чем-то горячим. Он коротко кивнул мне, приветствуя.

– Ранение серьёзное, но госпожа на пути к восстановлению, – сообщил он, кидая взгляд на Лизу. – Её состояние стабилизировалось. С учётом того, как она держится, думаю, что восстановится достаточно быстро. Её стойкость – это нечто удивительное.

Я кивнул, почувствовав лёгкую волну облегчения. В каком-то смысле я всегда знал, что Лиза – сильный человек. Но видеть её живой, несмотря на то, что она пережила, было настоящим чудом.

В тот момент я принял решение. Я знал, что Лиза нуждается в поддержке, и я был готов сделать всё, чтобы помочь ей поправиться. Я быстро встал и направился к двери.

– Я отправлю Алана в наше имение, – сказал я, обращаясь к Лизе. – Попрошу маму приехать и присмотреть за тобой. Она сможет позаботиться о тебе в этот непростой момент.

Лиза кивнула, и её взгляд стал мягче, будто эти слова были именно тем, чего ей не хватало.

– Спасибо тебе, – прошептала она. – Ты не представляешь, как мне важна твоя поддержка.

Я встал и подошёл к окну, раздумывая. Я знал, что поездка в столицу и предстоящая встреча с императором будут сложными, но сейчас главное было помочь Лизе вернуться к жизни, если это было возможно.

В тот же день, когда Алан уехал, я почувствовал странную, почти невидимую усталость, которая надавила на меня, как только я остался один. Долгие месяцы без передышки, эти бесконечные марши, постоянная опасность, как будто накрыли меня. Я устал от грязи, от оружия, от вечных тревог. Хотелось чего-то другого, чего-то цивилизованного, чего-то, что напоминало бы мне о жизни до всего этого.

Я быстро привёл себя в порядок, оделся, не задумываясь долго о том, что надеть. При взгляде в зеркало я сам себе показался чужим. Уставший и помятый, с лёгкими тенями усталости под глазами. Но в какой-то момент, словно освободив себя от этого образа, я решил, что мне нужно отвлечься. Не важно, как я выгляжу – важно, что я чувствую. И я чувствовал, что мне нужно что-то настоящее, что-то приятное для души.

Остановив извозчика, я сказал:

– Вези меня в лучший ресторан города.

Извозчик кивнул, и мы тронулись.

Машины и повозки проезжали мимо нас, а я, сидя в экипаже, пытался расслабиться. Наконец, после долгого времени пребывания в стороне от мира, мне предстояло вернуться в эту цивилизацию. Ощущение было странным, как будто я вернулся в другой мир, в котором всё вокруг не имело ничего общего с тем, что я пережил на фронте.

Мы доехали до ресторана, и я замер, внимательно осматривая здание. Это был элегантный и в то же время уединённый уголок столицы. Шумная улица осталась позади, а вход в ресторан был скрыт за витражами и зеленью. Молча я расплатился с извозчиком и шагнул внутрь.

Внутри было тихо и изысканно, с мягким светом люстр, пахло свежими цветами, а запахи готовящейся пищи сводили с ума. Метрдотель, одетый в безукоризненно сидящий на нём костюм, окинул меня быстрым оценивающим взглядом и тут же потерял всякий интерес. Ну да, я не выглядел так же блистательно, как некоторые господа офицеры, ежедневно ведущие «боевые действия» на столичном фронте и захватывающие то один, то другой плацдарм в битве за столом с закусками. Моя форма, хоть и идеально вычищенная и отглаженная, тем не менее несла на себе едва уловимый флёр окопной атмосферы и порохового смрада.

Выждав некоторое время, очевидно должное показать мне моё место на этом празднике жизни, метрдотель сделал едва уловимый жест рукой, и ко мне подскочил официант.

Столик был накрыт красиво, всё было отточено до совершенства. Гроза и война остались где-то далеко, и я почувствовал, как расслабляются мои плечи. Здесь было приятно, тихо и уютно, несмотря на не слишком радушный приём в самом начале. Приятное тепло обволакивало тело, а атмосферу наполняли негромкие разговоры, лёгкая музыка и звон бокалов.

Меню было просто ошеломляющим, и я, не задумываясь, выбрал самые дорогие блюда. Я для начала взял стейк с гарниром и бокал красного вина. Не торопясь потягивая его, я наконец-то ощутил разливающееся во мне тепло и чувство какой-то расслабленности. Кажется, это то, чего я так долго ждал. Каждый кусочек, каждый глоток дарили ощущение жизни, мира и спокойствия.

Я оглядел зал, в котором царила атмосфера праздника, словно война была где-то далеко, а не на пороге этой самой столицы. Дамы в роскошных платьях, сверкающих бриллиантами, смеялись, болтали, потягивали изысканные напитки. Их длинные юбки шуршали по полу, а макияж, безукоризненно аккуратный, ярко выделял их на фоне этих тяжёлых дней. От каждой из них исходила аура богатства и безмятежности, будто всё, что происходило за пределами этого зала, их не касалось.

Им под стать были и кавалеры, тщательно выбритые, с уверенными улыбками, некоторые в блестящих мундирах, которые явно не имели отношения к фронту. На их груди висели не боевые ордена, а театральные бутафория и фальшивая важность. Я заметил одного такого кавалера, сидящего с дамой, с блеском в глазах болтающего о чём-то пустом и громко смеющегося. Сравнивая его внешний вид с теми, кого я видел на поле боя, я почувствовал резкое раздражение. Этот человек должен был быть там, с нами, на передовой, а не здесь, в тылу, наслаждаясь жизнью.

Официанты, с их идеальными манерами и беззаботными улыбками, порой выглядели как участники этой игры в «реальную жизнь», но под их доброжелательными масками прятались смутные тени – они точно знали, что всё это происходит в условиях войны. Но такова была их работа и они её выполняли.

Я сидел, глядя на всё это, и ощущал, как внутри что-то невидимо кипит. Время от времени внимание приковывал к себе один из кавалеров, который с видом всезнающего эксперта рассказывал своим спутницам о войне, не ведая, что на самом деле происходило там. Они слушали его с восхищением, не понимая, что настоящие герои, те, кто реально проливал свою и чужую кровь в окопах, никогда не будут так хвастаться своими подвигами.

Я же чувствовал, как на меня всё больше и больше накатывает раздражение от происходящего. Война, смерть, боль – они не имели с этим общего. Как ни парадоксально, в этом зале царила такая же иллюзия счастья, как и в жизни этих людей. Всё вокруг казалось вымышленным, как будто я очутился в чужом мире, где никто не осознаёт всей глубины ужаса происходящего на других фронтах. Словно там, за дверью этого ресторана, была другая жизнь, которая совершенно не касалась этих людей.

Неожиданно, пока я обдумывал происходящее, ко мне подошли два офицера – майор и капитан. Сразу, даже не разглядывая их лица, я отметил их манеру держаться, походку, уверенность в каждом движении. Это были фронтовики, те, кто прошёл через огонь и смерть. Всё в их взгляде было пронизано опытом войны, опытом людей, которые не только пережили её, но и сумели найти в себе силы сохранить своё достоинство среди этого хаоса. И хотя они выглядели такими же, как я, в своей далеко не блистательной форме и с боевыми наградами, их присутствие словно наполнило зал каким-то особым, напряжённым смыслом.

Майор с едва заметной улыбкой кивнул мне, а капитан, изучив меня взглядом, предложил присоединиться к их столу. Я не раздумывал долго. Встав, я слегка прищелкнул каблуками и поблагодарил их. В ответ сказал, что с удовольствием присоединюсь, потому что рад видеть хоть кого-то из настоящих людей среди всей этой… пёстрой крикливой толпы. Сказал это специально громко, с явным вызовом, чтобы все вокруг поняли моё отношение к этим пустым болтунам, которые не видели на поле боя ни пыли, ни крови. Да они и о войне-то слышали лишь из случайно прочитанных в газете новостей.

Вокруг нас воцарилась тишина. Несколько человек повернули головы, бросив на меня недовольные взгляды, но никто не посмел вмешаться. В конце концов, все эти «парадные герои» в дорогих фраках и безупречных мундирах знали, что с офицерами, которые прошли через настоящую войну, лучше не связываться.

С господами офицерами мы славно посидели и изрядно нагрузились. Вино лилось рекой, разговоры становились всё громче и громче. Мы вспоминали боевые эпизоды, спорили о тактике, делились впечатлениями от последних сражений, в которых участвовали. И вот, в какой-то момент, когда шум ресторанного зала стал почти невыносимым, я уже не мог стерпеть эту какофонию. Ну а когда певичка на сцене запела «Белой каралии гроздья душистые», моё раздражение выплеснулось наружу.

– Пора сделать что-то с этой музыкой, – сказал я, отодвигая в сторону бокал с вином. – Поёт без всякой души, без чувства. За мной, господа офицеры!

Майор кивнул и, не сказав ни слова, встал. Мы с ним направились к сцене, а капитан следовал за нами. Вокруг нас было множество любителей развлечений, но никому в голову не пришло попытаться остановить нас. Мы подошли к музыкантам, и, не спрашивая разрешения, просто выгнали их со сцены.

– Давайте-ка отсюда, – сказал я, усаживаясь за рояль. – Если уж играть, так по-настоящему.

Певичка, уходя, с явной неприязнью бросила в нашу сторону что-то вроде «хамло и быдло», но нам уже на это было пофигу. Набрав в лёгкие воздуха, я сыграл первую строчку из «Тёмной ночи». То ли алкоголь сыграл свою роль, то ли нервы уже были на пределе, но я просто-напросто наплевал на конспирацию и принялся играть и петь старые советские песни о войне, так сказать, в оригинальном варианте. «Тёмная ночь», «Землянка», «Последний бой». Во время исполнения песни «Журавли» у майора по щекам катились слёзы.

Публика стала быстро отказываться от своего праздного настроения. Кое-кто начал покидать свои места, но несколько самых стойких остались, втянув головы в плечи, чтобы не попасть в неприятную ситуацию.

Когда я начал петь «10-й наш десантный батальон», кто-то из зажравшихся тыловиков попытался вмешаться:

– Это что ещё за… за такие кабацкие песенки? – рявкнул дёрнувшийся в сторону сцены какой-то тип в непонятном мундире, увешанный эполетами и какими-то висюльками, больше похожими на красивые значки, чем на боевые награды. – Мы сюда отдыхать пришли, а не выслушивать всякую похабщину!

Я остановился на мгновение, затем, взглянув на него, спокойно сказал:

– Ты, дружок, что-то не понял. Ты не у себя дома, и ты тут не хозяин, чтобы указывать, что и кому делать. Если что-то не нравится, то можешь пойти погулять или выбрать заведение попроще, по своему, так сказать, уровню и там весело скакать.

Он явно не ожидал такого ответа и какое-то время беззвучно, как рыба, выброшенная на берег, только открывал и закрывал свой рот, пытаясь возразить:

– Да я… да я… я вызываю тебя на дуэль! – вскипел он, покраснев от ярости.

Я не успел ответить, как чисто на рефлексах быстро опустил руку к револьверу, достал его и направил прямо ему между глаз. Херой тылового фронта мгновенно затих, его лицо стало бледным, а рот открылся, делая его ещё больше похожим на толстую жирную рыбу.

– Да неужели? – сказал я, насмешливо усмехнувшись. – До дуэли ещё дожить надо. Придурок! У меня личное кладбище раза в три больше, чем площадь перед императорским дворцом. – Моим голосом можно было бы замораживать океан. – Так что для тебя, милый, местечко найдётся… в уголке. Вали отсюда, пока у тебя есть возможность.

Он нервно сглотнул, побледнев окончательно, и, не сказав ни слова, поспешил ретироваться.

– Умный выбор, – произнёс я, убирая револьвер в кобуру и возвращаясь к роялю, чтобы продолжить играть.

– Не стоит злить этих… – сказал майор, подливая мне в бокал рубиновое вино, – Типы, подобные этому, умеют создавать проблемы для нормальных людей.

Не успел майор закончить фразу, как в дверях появился патруль. Мы с офицерами, конечно, могли бы просто отболтаться и остаться здесь, но какое-то ребячество проснулось в том месте, на котором нормальные люди должны сидеть, и вот мы, переглянувшись, одновременно поняли, что пора валить. Не сговариваясь, мы дружно бросились наутек.

Я рванул через кухню. Встретив несколько озадаченных поваров, даже не обратив внимания на их крики, выбежал на задний двор ресторана. В этот момент за спиной уже раздался топот ног патрульных, и я, усмехнувшись, перепрыгнул через низкий забор и там затаился. Мимо прогромыхали набойками на каблуках патрульные. Надеюсь, майор с капитаном догадались по-тихому исчезнуть из ресторана. Тем более что в качестве объекта преследования был выбран я, как главный возмутитель спокойствия.

Дождавшись, когда погоня достаточно удалится, я, весело насвистывая незамысловатый мотивчик, направился вглубь квартала. Наверняка на центральной улице меня будут поджидать.

Я свернул в проулок и, не теряя времени, поспешил найти выход из этих местных трущоб. Это было не самое приятное место в столице, но оно даровало шанс скрыться, а больше мне в тот момент и не нужно было. Вообще, удивительный получался контраст между сверкающими вывесками на фасадах и тем, что было чуть в глубине дворов. Это как два мира, которые между собой не пересекаются.

Когда я завернул за угол, я буквально нос к носу столкнулся с троицей весьма тёмных личностей. Они были заняты тем, что прижали к стене какую-то девчонку. Один из бандитов воровато потрошил её сумочку, а двое других с явным удовольствием обыскивали ее, видимо, с надеждой на большее, чем просто деньги.

Девушка слабо сопротивлялась и в её глазах читалась паника. Все трое бандитов выглядели так, будто это не первый раз, когда они занимаются подобными вещами, и их поведение было абсолютно уверенным и жестоким.

Увидев меня, они на мгновение замерли, раздумывая, кто я, но ненадолго. Двое из них, без всякого страха и колебаний, достали ножи и шагнули ко мне, готовясь к драке.

– Тебе лучше уйти, офицерик, пока не поздно, – сказал один из них, поигрывая ножом и ухмыляясь, – Только кошелёчек свой здесь оставь и проваливай, пока цел.

В ответ я не стал изображать из себя великого поединщика и выяснять, чьё кунг-фу лучше, а, не тратя времени на бесполезные разговоры, достал револьвер и, словно в тире, пристрелил двоих стоящих передо мной. Всё произошло так быстро, что они не успели ничего сделать – один за другим попадали на землю, не издав ни звука.

Третий их подельник, удерживавший девушку, не успел сделать ни одного шага, когда его товарищи рухнули. Он выглядел ошеломлённым и испуганным, явно не ожидая такого исхода.

– Ну что, тебе тоже помочь? – спросил я, нацелив револьвер в его сторону. Он даже не пытался сопротивляться. Бандит понял, что для него это хоть какой-то шанс и, не раздумывая, просто отпустил девушку и сделал пару шагов в сторону. Мне же только это и было нужно. Иначе была опасность случайно попасть в девчонку, но бандит всё сделал для моего удобства. Громыхнул ещё один выстрел, и парень обзавёлся непредусмотренным природой отверстием в голове. А то он думал, я буду с ним в благородство играть? Нет, брат, шалишь! Возраст у него вполне подходящий, да и инвалидами ни он, ни его дружки не выглядели, но вместо того, чтобы защищать свою страну, они вполне вольготно устроились в тылу и занялись грабежом. Так что, по моему глубочайшему убеждению, я всего лишь сделал этот мир чуточку чище и никаких угрызений совести при этом не испытывал.

Девушка отскочила в сторону и прижалась к стене, словно хотела слиться с ней в единое целое. Ладонями она закрыла лицо, пытаясь таким образом отгородиться от этого жестокого мира.

– Не гуляли бы вы, мадемуазель, в столь позднее время одна в таких тёмных местах, – назидательно произнёс я, убирая револьвер в кобуру. Что-то сегодня я слишком часто им размахиваю.

– Я… Мне… – запинаясь, девушка попыталась что-то сказать, но неожиданно разревелась. А что делает любой нормальный мужчина, видя перед собой плачущую девушку? Правильно, он пытается её успокоить. Я подошёл поближе и слегка дотронулся до её руки. Девушка вздрогнула, словно от удара током, и посмотрела на меня своими потрясающе красивыми, хоть и заплаканными глазами. Заревев ещё громче, она прильнула ко мне, ища защиту, и как-то само собой получилось так, что я её приобнял и вдруг понял, что отпускать из своих объятий не хочу.

Мы гуляли с Софи, так звали прекрасную девушку, по пустынным улочкам ночного города. Ночные фонари озаряли улицы своим мягким светом, а мы медленно бродили, не замечая ничего вокруг, и говорили… говорили. Было такое чувство, что мы знаем друг друга целую вечность.

Когда мы подошли к дверям её дома, Софи, немного смущённая, обернулась ко мне и с мягкой улыбкой пригласила:

– Хочешь зайти на чашечку чая?

Нужно ли было мне отказываться? Я не мог. Это было не просто приглашение на чашечку чая, это был момент, когда мир становился легче, когда каждое мгновение меняет судьбы двоих людей. Я кивнул и шагнул следом за ней в маленькую, но уютную квартиру.

Её дом был простым, но в нём было что-то тёплое и гостеприимное. Софи по-настоящему умела создать атмосферу уюта. Старенький диван, на котором лежали мягкие подушки, книжные полки, загромождённые книгами, и на окне – горшочек с фиалками, которые, казалось, всей своей сущностью стремились быть такими же прекрасными, как их хозяйка.

– Здесь всегда так тихо, – сказала она, доставая чашки. – Я привыкла к одиночеству, оно… бывает не таким уж и страшным.

Я наблюдал за ней, как она с лёгкостью двигалась по комнате. Мне было приятно смотреть на её спокойствие, на то, как она умела создавать мир и уют из простых вещей. Я не знал, что сказать, так как мои мысли путались, но просто присутствовать рядом с ней было уже чем-то важным.

– И как тебе у меня? – спросила Софи, ставя чашки на стол.

Я чуть улыбнулся, смотря в её глаза. Её взгляд был чистым, невинным, но в нём тоже пряталась какая-то безмолвная сила. Она не была похожа на других женщин, которых я знал. Не искала восхищений и не играла ролей. Она просто была собой, и это было лучшим, что я видел.

– Мне нравится, – сказал я тихо. – У тебя очень уютно здесь.

Она покраснела, но благодарно кивнула и присела рядом. Мы молча пили чай, иногда обмениваясь взглядами, которые говорили больше, чем слова.

Проходили дни, и я оставался с ней. Я помогал по дому, время от времени выбирался на рынок, а Софи учила меня, как приготовить что-то по тому или иному рецепту. Каждый день был новым открытием. Мы разговаривали, смеялись, иногда молчали, но это молчание было не пустым, а наполненным каким-то особым смыслом. Она рассказала мне, как стала сиротой, как трудная жизнь научила её быть сильной, но при этом она не потеряла своего тепла, своей искренности.

Вечерами мы сидели на старом диване, разговаривая обо всём, что приходило на ум, и иногда молчали, просто наслаждаясь компанией друг друга. Мне нравился её смех – тихий и искренний. Я не мог не улыбаться, когда слышал его, словно он был музыкой, которая наполняла мою жизнь светом.

– Иногда мне кажется, что я боюсь впустить людей в свою жизнь, – призналась она однажды, когда мы сидели на диване и пили горячий чай со свежей выпечкой. – Но с тобой я чувствую себя под защитой. Мне на душе и в сердце становится тепло, когда ты рядом.

Эти слова задели меня за живое. Я почувствовал, как в груди зарождается что-то необычное, что-то важное, почти уже забытое. Что-то из той, прошлой жизни, которая была невообразимо давно.

– Ты знаешь, – однажды сказала Софи, задумчиво глядя на огонёк свечей, что стояли перед нами на столе. – Ты мне так напоминаешь того человека из моих грёз, с которым я хотела бы провести всю жизнь. Может быть, это глупо, но…

– Нет, это не глупо, – ответил я, почти не задумываясь. – Я тоже чувствую, что я хочу быть рядом с тобой. И не думаю, что это глупо.

Она замолчала, взглянув на меня с лёгким удивлением, а затем улыбнулась. Мы не говорили больше о чувствах, но в этом молчании было больше сказано, чем если бы мы произнесли тысячу слов. Наши дни продолжались, наполненные простыми радостями, и я чувствовал, что всё, что происходило, было правильным.

Когда я вошёл в тронный зал, атмосфера была напряжённой, и взгляд императора сразу дал понять, что он не был мной доволен. Я остановился в центре зала, стараясь сохранять спокойствие. Его Величество взглянул на меня с недовольством, и я почувствовал, как его взгляд будто пронизывает меня насквозь.

– Вы всё же соизволили почтить меня своим визитом, господин капитан, – сказал император с лёгким налётом раздражения. – Уже неделю, как вы здесь, и я полагал, что вы явитесь ко мне сразу же по прибытии, а не будете развлекаться у какой-то… бабы, – он едва заметно вздёрнул брови. – Или я что-то пропустил?

Я почувствовал, как злость начала нарастать внутри. Я выпрямился и, не скрывая эмоций, ответил:

– Она не «какая-то баба», ваше величество. Кроме того, мне было точно указано, когда явиться на аудиенцию. Я прибыл к вам вовремя.

– Ах, вон оно даже как, – взгляд императора потеплел, и он, сложив руки на груди, чуть заметно усмехнулся. – Ну тогда понятно. Что ж, мы все были молодыми и горячими. Меня только интересует, у вас это серьёзно или так, небольшое развлечение?

– Более чем серьёзно, ваше величество, – ответил я, глядя прямо в глаза императору.

– Это радует, что ваши намерения серьёзные. Но мы отвлеклись от главной цели вашего отзыва с фронта. Ты знаешь, что случилось во время того теракта? – Голос императора был спокойным, но в нём звучала некая тяжесть. – Твой отец фактически спас мне жизнь, прикрыв меня собой. Он принял на себя все осколки, которые предназначались мне. Его смерть – великая утрата для империи и для меня лично.

Я молча кивнул. Слова императора эхом отозвались в моей душе. Это была трагедия, которая затронула каждого, кто хоть немного знал герцога. И его самоотверженность, его поступок заслуживали самого глубокого уважения.

– Почти вся его семья погибла, кроме Лизы и тебя, – продолжил император. – И теперь возник вопрос о наследниках. Ты незаконнорождённый, хоть и признанный сын герцога, а по женской линии фамилия не передается. – Он замолчал на мгновение, а потом, сложив руки, продолжил: – Технически можно сказать, что род угас, и именно это сейчас активно обсуждается в Высшем Совете. Слишком многим твой отец, что называется, оттоптал мозоли и надавал по рукам. Но…

Он остановился, и я увидел, как его лицо стало чуть мягче, и в его взгляде появилось нечто тёплое, почти дружеское.

– В память о своем друге, спасшем мне жизнь ценой своей, я решил даровать тебе права прямого наследника. Ты, таким образом, становишься маркизом дель Вайсберг. – Император произнёс это с такой спокойной уверенностью, что мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать всю серьёзность его слов.

Я ошеломлённо замолчал. Столько эмоций нахлынуло за мгновение: шок, благодарность, но и страх перед тем, что теперь мне предстоит не просто новое положение, но и большая ответственность. Я встал, выпрямился и отдал должное своему монарху.

– Ваше величество… Я не знаю, что сказать… – мой голос был полон благодарности, но я всё ещё не мог осознать всю важность произошедшего.

Император улыбнулся, его взгляд стал более мягким.

– Не нужно слов, ты доказал свою верность и отвагу. Это решение принято. Конечно, очень многим членам Совета оно не понравится. – Он немного помолчал, а потом, с едва заметной улыбкой, добавил: – Кстати, твои намерения по отношению к девушке, с которой ты провел неделю, действительно серьёзны?

Я почувствовал, как в груди что-то дрогнуло. Вопрос был неожиданным, но я не мог не ответить искренне.

– Серьёзные, ваше величество, – ответил я, глядя ему в глаза. – Я хочу быть с ней.

Император снова усмехнулся, его глаза блеснули.

– Она знает, кто ты? – спросил он, слегка прищурившись.

Я ответил честно:

– Нет, она не знает.

Император задумался на несколько мгновений, его взгляд стал немного более строгим, но в его голосе не было ни осуждения, ни упрека.

– Если ты маркиз, сын герцога, ты можешь жениться на любой девушке, даже на простой, – сказал он, подчёркивая каждое слово. – Но она всегда останется простолюдинкой. Однако если ты выберешь для себя простолюдинку и вдруг станешь графом или маркизом, то… – его глаза заискрились, – и твоя избранница вместе с тобой получит этот титул.

Я замер, обрабатывая услышанное. Знал, что император никогда не говорил что-то случайно.

– Это разумно, – сказал я, понимая, что такие слова имеют гораздо больше значения, чем кажется на первый взгляд.

Император, словно удовлетворённый моим ответом, кивнул.

– Указ о признании тебя наследником герцога, возведении в титул маркиза и принятии тебя как продолжателя фамилии будет оглашён послезавтра на вечернем приеме во дворце. Так что у тебя не так уж и много времени, капитан… – Он чуть заметно кивнул, и я понял, что этот разговор закончился.

Я быстро поклонился императору и, попросив разрешения удалиться, поспешил покинуть дворец. Не чувствуя земли под ногами, я летел по коридорам, а мысли не оставляли меня: как бы я хотел поскорее оказаться рядом с Софи. Она, несомненно, была тем человеком, который сейчас мог успокоить мои бурные мысли и наполнить этот день смыслом.

Когда я вышел в сад, мой взгляд мгновенно упал на клумбу с потрясающими цветами, благоухающими невероятным ароматом. Я не мог пройти мимо. Срывая с клумбы один цветок за другим, я собрал роскошный букет – это было что-то необыкновенное, как и сама Софи. Конечно, можно было купить роскошный букет в любом цветочном магазине столицы, но цветы с императорской клумбы – это было по-настоящему круто, а не простое покупное украшение.

Пока я остановился на мгновение, наслаждаясь красотой, сзади появился какой-то дворцовый служка. Он направился ко мне с явными намерениями прервать мои действия.

– Что вы себе позволяете! – прошипел он, пытаясь перехватить букет.

Но я не дал ему возможности продолжить. Объяснять что-либо было некогда, да и бесполезно. Быстро повернувшись, я послал его кулаком в лёгкий нокаут. Ничего, потом извинюсь и даже компенсацию выплачу хорошую. За службу и за нанесённый лично ему вред.

С букетом в руках я понёсся к выходу, чувствуя, как в груди что-то щемит от предвкушения. Софи ждала меня, и я не мог дождаться, чтобы вручить ей этот букет – не просто цветы, а часть того, что случилось сегодня, частица моих чувств к ней.

Когда я вошёл в дом Софи, с букетом в руках, она, заметив меня, мгновенно замерла, широко распахнув глаза от удивления.

– Боги! Откуда такая красота?

Я, не скрывая своей радости, протянул ей цветы, и её глаза сразу наполнились мягким светом, словно этот момент стал для нас обоих чем-то особенным. Софи нежно приняла букет и зарылась в него лицом, вдыхая чудесный аромат.

– Софи, я должен тебе кое о чём рассказать, – я усадил девушку на диван и сам сел рядом.

Мой рассказ не занял много времени. В конце я опустился перед девушкой на одно колено и произнёс:

– Я прошу тебя стать моей женой.

Букет рассыпался по полу, и мою шею обвили нежные руки девушки. Наши губы встретились и это было важнее всех слов.

На следующий день рано утром мы направились в город в поисках обручальных колец. Я рассчитывал, что это не займёт слишком много времени.

Первую лавку мы нашли через несколько минут, и уже внутри оба увлеклись этим занятием. Я подбирал кольцо для неё, она для меня. В глазах Софи мелькали искорки интереса, а в её словах звучала лёгкая ирония, когда мы рассматривали кольца, каждый раз решая, что они слишком простые или, наоборот, слишком вычурные.

– Вот это? – она протянула мне изящное кольцо с маленьким, почти незаметным камнем.

– Ты серьёзно? – я покачал головой, не удержав улыбки. – Ты, наверное, шутишь.

– Нет, но ты прав, это не совсем то, что надо! – с лукавой улыбкой сказала она.

Мы смеялись, пробегая взглядом по витринам, и несмотря на всю суету, нам было легко и приятно вместе. Колечки, которые нам показывали, не вызывали того внутреннего отклика, которого мы так ждали. Они были красивыми, без сомнения, но – не нашими. Что-то такое, что тронуло бы сердце, всё никак не попадалось.

– Никак не можем выбрать, – сказала Софи, откинув голову на моё плечо в одном из очередных магазинов. – Может, мы ищем не там?

Я поцеловал её в макушку, улыбнувшись.

– Это точно. Но мы обязательно найдём.

Мы уже почти отчаялись, когда, выходя из очередной лавки, буквально столкнулись с женщиной. Она была замотана в траурный чёрный платок, её лицо скрывала тень печали. Хозяин лавки, увидев её, недовольно вскричал:

– Я не собираюсь у тебя ничего покупать! Убирайся отсюда!

Женщина, не отвечая, лишь горестно вздохнула и, опустив взгляд, вышла следом за нами. Мы задержались на улице, прикидывая, где ещё может быть ювелирная лавка, когда женщина на ступеньках вдруг оступилась и выронила из рук небольшой сверток. Он раскрылся, и из него, как по волшебству, выкатились два кольца. Мы с Софи мгновенно замерли.

– Смотри, – прошептала она, указывая на кольца. – Это… это они!

Как будто сама судьба подсказала нам, что мы нашли то, что искали. Я подошёл к женщине и спросил:

– Вы продаете их? Я куплю за любую сумму.

Она посмотрела на нас немного усталым, но добрым взглядом, а потом медленно кивнула:

– Это семейная реликвия… Мы всегда передавали их из поколения в поколение. Но… мой муж погиб на фронте. Я осталась с тремя детьми, почти без средств, и мне приходится продавать то, что дорого… – её голос дрожал, но она продолжала, как будто для себя. – Я вынуждена продать эти кольца. Вы, как я вижу, хорошие люди и по-настоящему любите друг друга. Эти кольца принесут вам счастье.

Я хотел продолжить разговор, но она вдруг взглянула на Софи с необычным интересом, и, словно чувствуя нечто важное, предложила ей отойти в сторонку.

– Прошу прощения, дорогая. Могу ли я поговорить с вами? – почти шёпотом сказала она, и Софи кивнула, следуя за ней в тень угла.

Они тихо о чём-то беседовали, и я стоял, чувствуя, что разговор не простой. Через несколько минут женщина ушла, а Софи подошла ко мне. Она была немного бледной, а в её глазах был какой-то странный свет.

– Что она тебе сказала? – спросил я, чувствуя непонятное волнение.

Софи посмотрела мне в глаза и с лёгким удивлением ответила:

– Она… она предсказала, что я выйду замуж по любви. И что буду любима, что однажды потеряю мужа, но вновь обрету его в отражении своей слезы… – её голос дрожал, и она будто сама не могла поверить в сказанное. – Я подумала, что она сумасшедшая.

Я присмотрелся к её лицу и, не сдержав улыбки, нежно сказал:

– Но разве это не красиво? – я взял её за руку. – Возможно, она просто хочет, чтобы мы не забыли, что любовь, как и кольца, всегда будет с нами, даже если нам суждено пройти разные испытания.

Софи замолчала, разглядывая кольца в руках, и наконец улыбнулась. В её глазах мелькнул тот самый свет, который я так часто видел, когда она была рядом. Я почувствовал, как связь между нами становится сильнее и нашу любовь ничем невозможно разрушить.

В тот же день, как только мы нашли кольца, мы с Софи обвенчались, связав свои жизни перед Богом. Венчание прошло тихо, но, несмотря на простоту церемонии, мы почувствовали, что начали новый, важный этап в своей жизни. Софи была прекрасна, в её глазах горел тот же огонь, что я видел с первого дня. И, несмотря на скромность обстановки, я был уверен, что этот день стал самым важным для нас обоих.

На следующий день мы уже стали маркизой и маркизом дель Вайсберг. Император, награждая меня титулом, присвоил мне также звание подполковника и предоставил три недели отпуска для того, чтобы я мог устроить свои личные дела. И вот за это я был ему особенно благодарен. Это для меня было важнее титула, фамилии и нового звания.

Мы с молодой женой поселились у Лизы. Мама встречала нас с теплом и радостью. К Софи она отнеслась с первого же дня как к дочери. Лиза тоже приняла нас с открытым сердцем, и я знал, что она понимает, как тяжело мне возвращаться в дом отца, где каждый уголок напоминал о нём и его семье.

– Ты знаешь, я помогу вам, как только поправлюсь, – сказала мне Лиза. – Софи и мне нужно будет привести отцовскую усадьбу в порядок. Тогда вы сможете жить там, как семья.

Я кивнул, и мы стали обсуждать планы на будущее.

Но война не ждала. Три недели отпуска пролетели как один миг, наполненные любовью и нежностью и мечтами о будущем. Я снова сидел в поезде, под стук колёс, направляясь к новым фронтам, к новым испытаниям, которые меня ждали. Но теперь в моём сердце и в моей душе была Софи, и это придавало мне сил.

– Не переживай, я буду ждать тебя, – сказала она, провожая мен. – Я верю, что все будет хорошо. Ты вернешься, и мы будем вместе.

Её слова были для меня словно благословение. Но война была жестокой, и я знал, что случиться может всякое. Тем не менее я был готов бороться за наше общее будущее. Теперь мне было ради кого жить.

Глава 13

Земля содрогнулась от очередного мощного взрыва, и с потолка блиндажа на стол посыпалась порция земли. Андрей раздражённо стряхнул её с карты, стараясь сохранить видимость порядка.

– Да когда ж они угомонятся уже? – вздохнул он, потирая глаза. – Третьи сутки долбят без передышки. Прямо ни вздохнуть, ни подумать нормально.

Я, сидевший напротив и перебирающий сводку о потерях, поднял взгляд:

– Если угомонятся, это ещё хуже. Станет подозрительно. Начнёшь искать, где ловушка, волноваться.

Андрей усмехнулся, но тут же нахмурился, вновь обводя пальцем карту.

– Вот тут, – он ткнул в точку на схеме, – у нас уже почти ничего не осталось. Если так продолжится, будем держать позиции только чудом.

– Не чудом, а упорством, – заметил я спокойно, аккуратно складывая бумаги. – И поддержкой артиллерии. У нас есть план, и он работает. Пока что.

Раздался очередной гулкий удар, блиндаж довольно сильно тряхнуло, и кусок потолка с треском рухнул прямо на стол с бумагами. Андрей снова чертыхнулся, поднимая обломки.

– Проклятье! У них там что, бесконечный запас снарядов? Или они просто решили нас утомить до смерти? Представляю, каково сейчас в окопах на передовых позициях. Третьи сутки под таким обстрелом это серьёзное испытание.

– Главное это то, что люди понимают, что, если сдадим этот узел, противник сможет перебросить подкрепления на южный фронт. Мы здесь их ключевая цель, – я отложил бумаги и подошёл к столу.

Андрей вздохнул, убирая с карты последний комок земли.

– Понимают-то понимают, но я всё равно за них переживаю. Вымотаны все. Сколько ещё так продержимся?

Я, глядя на карту, произнёс:

– Сколько потребуется. Командование понимает, что с падением этого рубежа обороны посыплется весь фронт. Из штаба дивизии сообщили, что в ближайшее время перебросят к нам дополнительные силы.

– Вот только они забыли уточнить, когда именно эти подкрепления прибудут, – Андрей махнул рукой, – Просто нас, как обычно, используют как щит, чтобы выиграть время. А потом ещё и разнос устроят за «неоправданно высокие потери».

Я спокойно ответил:

– Мы это и есть щит, Андрей. Но это не значит, что нас оставят здесь умирать. Пока мы удерживаем эти позиции, у нас есть шанс на победу. А если сдадимся и отступим, то ничего этого не будет и все наши жертвы будут напрасными.

Очередной взрыв прогремел совсем рядом, заставив блиндаж содрогнуться. Андрей устало провёл рукой по лицу:

– Да понимаю я это всё. Будем держаться. Только с подкреплениями не было бы слишком поздно.

Мы оба замолчали, слушая, как грохот орудий за стенами продолжает свою бесконечную симфонию войны.

Я сидел у печки, сжимая в руках кружку горячего чая, и смотрел на маленькую фотографию, лежавшую передо мной на грубо сколоченном столе. В этом мире, наконец, появилось такое чудо, как фотография. Пусть они ещё тусклые и блёклые, но каждая деталь на этом снимке согревала моё сердце сильнее любого костра, не хуже идеальных изображений из прошлого, что я носил в своей памяти.

Вчера к нам добрался почтальон. Для солдата письмо из дома – это всегда событие, ради которого стоит жить. Оно важнее наград, громких слов и похвалы. А для меня эта фотография стала самым настоящим орденом. На ней мои любимые девочки: Софи и наша маленькая доченька Полина.

Я впервые за долгие месяцы мог увидеть их. Софи, такая спокойная, такая родная, сидела в кресле, держа на руках нашу дочь. Моя Полиночка… Какая же она уже большая! Ей уже шесть месяцев. На фотографии крошка улыбалась – это было видно даже сквозь тусклые чёрно-белые оттенки снимка. Я не мог оторвать взгляда от её крохотных пальчиков, от мягких очертаний лица. Она была просто ангелом. Моим ангелом.

Больше года прошло с тех пор, как я расстался с Софи. Как быстро летит время. И как оно медленно тянется, когда мы в разлуке. Я вспоминал, как провожал её взглядом в тот день, когда отправлялся на фронт. Как боялся, что никогда больше не услышу её голоса, не увижу её нежных глаз. Но теперь, держа в руках это маленькое чудо – фотографию, я знал: она ждёт. Они обе ждут.

Софи наконец переехала от Лизы во дворец Вайсбергов. Это стало их домом. Нашим домом. Мама тоже переехала к ним. Я представлял, как она наверняка носится вокруг Полины, окружая её любовью, как раньше окружала меня. Я знал, что Софи рядом с моей матерью в надёжных руках, и это немного успокаивало моё сердце.

Но как же хотелось быть рядом. Быть там, где сейчас звучит смех моей дочери, где Софи готовит чай и тихо напевает. Хотелось взять Полину на руки, услышать, как она произносит первое слово. Хотелось просто обнять Софи, прижать к себе и почувствовать, как бьётся её сердце, ощутить её дыхание.

Я провел пальцами по краю фотографии, словно мог прикоснуться к ним через это изображение. В голове был лишь один вопрос, увижу ли я их когда-нибудь. Но вместе с тем появлялась уверенность. Я вернусь. Я сделаю всё, чтобы мы были счастливы. Эти мысли согревали меня в холодном блиндаже, заглушали гул обстрелов и напоминали, ради чего я здесь. Ради них. Ради моей семьи. Я часто думал о Софи и маленькой Полине, которые ждали меня дома. Их любовь была тем светом, который вёл меня вперёд даже в самые тёмные времена.

За этот год многое изменилось. Война продолжалась, и я, вернувшись на фронт после краткого отпуска, обнаружил, что судьба приготовила для меня новые испытания и вызовы. Мне доверили командование целым полком. Теперь «Чёрными косцами» называли не только батальон, который мы с Андреем и Саймоном создали с нуля, но и весь полк. Эта слава окутывала нас мрачным ореолом – как для своих, так и для врагов.

Мы стали символом стойкости. Все знали: там, где оборону держат «Чёрные косцы», пройти невозможно. Враги уважали нас, боялись и называли не иначе как «проклятием полей». Для меня это была не просто гордость, но и ответственность, которую я чувствовал постоянно.

За это время я вырос в звании. Люди говорили, что я стал самым молодым полковником в армии. Но звания никогда не были моей целью. Они лишь подтверждали, что я делаю свою работу так, как нужно.

Андрей тоже не остался в стороне. Его заслуги не остались незамеченными. Теперь он капитан, командует тем самым батальоном, который мы вместе подняли на ноги в начале войны. Видеть, как он уверенно руководит солдатами, было для меня чем-то особенным. Мы с ним прошли слишком многое, чтобы просто считать друг друга сослуживцами. Он стал братом по духу, человеком, на которого я мог положиться даже в самых отчаянных ситуациях.

Наш полк стал единым организмом, где каждый знал своё место и свою задачу. Солдаты уважали меня не за звание, а за то, что я всегда был с ними, разделяя тяготы войны. Я видел, как они смотрят на меня перед боем, как доверяют своим командирам, и это придавало мне сил.

Конечно, война не щадила никого. Мы теряли друзей, сослуживцев, но каждый раз поднимались, чтобы продолжать бороться.

Каждый день начинался с нового испытания, но я знал: пока я жив, пока я могу держать оружие, наш полк будет стоять непоколебимо. Мы стали той стеной, о которую разбиваются волны вражеских армий. И пока сердце бьётся в моей груди, я не позволю этой стене рухнуть.

Саймона больше нет с нами. Нет, он жив, здоров и, как мне кажется, вполне доволен жизнью. Но теперь он не на передовой. Саймон возглавляет особое конструкторское бюро, куда я его, можно сказать, протолкнул.

Всё началось с его невероятной увлечённости пулемётами. Он буквально жил этим оружием, постоянно выдумывал какие-то модификации и улучшения для наших картечниц. Иногда его идеи казались бредовыми, но чем дольше я наблюдал за его энтузиазмом, тем больше убеждался, что у Саймона настоящий дар.

Как-то раз, за очередной кружкой крепкого чая, мы обсуждали, почему наши пулемёты такие тяжёлые и сложные в использовании. Я, почти в шутку, набросал на клочке бумаги схему автоматики, основанной на отводе пороховых газов на поршень.

– Вот, – сказал я, передавая ему схему, – если бы кто-то сумел сделать такое, стрелять стало бы гораздо проще.

Саймон замер, как будто перед ним раскрыли величайшую тайну мироздания.

– Это… Это же гениально! – пробормотал он, всматриваясь в схему.

Он тут же вытащил из кармана карандаш с блокнотом и начал что-то чертить и высчитывать.

– Знаешь, – сказал он, не отрываясь от бумаги, – а если использовать отдачу? Ну, чтобы энергия выстрела не пропадала зря?

Я пожал плечами:

– Понятия не имею, дружище. Ты же у нас специалист по железкам.

С этого момента Саймон перестал быть Саймоном. Он стал чем-то вроде призрака, который обитал в нашем лагере, но мысленно всегда был где-то ещё. Несколько дней подряд он ходил с угрюмо-задумчивым лицом, часто забывая поесть или поспать.

Наконец однажды он пришёл ко мне, размахивая каким-то чертежом.

– Смотри! – сказал он, распахнув передо мной лист бумаги. – Это идея! Полный цикл автоматической перезарядки за счёт отвода пороховых газов. Это будет революция!

Я взглянул на чертёж и только кивнул.

– Выглядит убедительно, Саймон. Думаю, что это должно сработать.

– Должно-то должно, – вздохнул он, – да только, боюсь, долго придётся добиваться реализации моих задумок. Это же нужны будут деньги, какое-то производство, мастера. Да ещё и наше военное ведомство надо этим заинтересовать. Сам же помнишь, как долго пришлось добиваться увеличения выпуска тех же картечниц. А тут совершенно новое оружие. Так что пока там наши генералы раскачаются, то уже и война закончится.

Пришлось заняться бумажной волокитой. Я написал письмо императору с описанием нового вида вооружений и перспективами его применения, и выписал Саймону командировочное удостоверение.

– Удачи, друг, – сказал я, пожимая ему руку перед его отъездом. – Император примет тебя, а дальше всё будет зависеть от того, насколько точно ты сможешь описать свою разработку. Его Величество ценит хороших специалистов и не чужд техническому прогрессу, так что, надеюсь, поддержит тебя.

Саймон уехал, и мы его больше не видели. Но в одном из своих писем он написал:

«Работа над автоматическим оружием идёт полным ходом. Император дал добро на создание опытного образца. Уже проходят испытания нескольких моделей. Если всё пойдёт так, как я задумал, это оружие изменит ход войны».

Читая это письмо, я улыбнулся. Мой старый друг, похоже, нашёл своё призвание.

«Ну что ж, Саймон, – подумал я, откладывая письмо, – похоже, у этого мира появился свой Хайрем Максим или Михаил Калашников».

Очередной близкий взрыв заставил меня вздрогнуть, а стул подо мной угрожающе скрипнул. С потолка блиндажа сыпалась земля, добавляя к хаосу ощущение, что сам мир готов рухнуть. Ком грязи угодил прямо в кружку моего чая, и я, зло чертыхнувшись, выплеснул содержимое на пол.

– Отлично, – пробормотал я себе под нос. – Как будто мало других неприятностей.

Подойдя к столу, я снова склонился над картой. Картина передо мной была далека от оптимистичной. Если мы, «Чёрные косцы», стояли в обороне как скала, то наши соседи, увы, не могли похвастаться такой же стойкостью. Слишком много у них было необстрелянных новобранцев, которым только-только выдали форму и винтовки. Ребята, конечно, храбрые, но что толку в храбрости, если не хватает опыта? Впору молиться, чтобы они хотя бы не бросили позиции.

Я потер виски, пытаясь сосредоточиться. За то время, что идёт эта война, многое в тактике изменилось. Старые приёмы больше не работали. Зато теперь в нашем арсенале были бронепоезда – настоящие подвижные крепости, оснащённые артиллерией, способной устраивать ад на земле. Ещё впечатляли железнодорожные артиллерийские батареи с морскими крупнокалиберными орудиями. Одна такая батарея вместе с бронепоездом находилась сейчас в нашем тылу, прикрывая нас огнём. От этой мысли стало чуть спокойнее.

В блиндаж ворвался Андрей, запыхавшийся и покрытый пылью, как будто только что вылез из окопа.

– Наши «друзья», похоже, зашевелились, – сказал он, бросив взгляд на карту. – Разведка доложила, что они сосредотачивают значительные силы напротив наших соседей справа. Я уже отправил туда посыльного, чтобы предупредить.

– Сведения точные? – спросил я, не отрывая глаз от обозначений.

– Ага, – он махнул рукой в сторону выхода. – Оттуда по соседям прилетает, как из пулемёта. Вижу, ты уже почаёвничал, – добавил он с кривой усмешкой, кивнув на опрокинутую кружку.

– Очень смешно, – огрызнулся я. – Пойдём, посмотрим, что там.

Мы поднялись на позиции. Вокруг – дым, взрывы, земля дрожит. Но в этом хаосе мой взгляд привычно выискивал знакомые ориентиры. Андрей указал в сторону леса, что рос на нашем правом фланге:

– Видишь, что там творится. Их там буквально с землёй смешивают.

– Проклятье! – выдохнул я, наблюдая, как с той стороны доносятся частые взрывы крупнокалиберных снарядов. – Я же предупреждал командование об усилении там обороны. Мне обещали перебросить туда дополнительные подкрепления.

Андрей хмыкнул:

– Эх, мечтатель.

Но я не мечтал. Я думал о том, как мы будем держаться дальше. Потому что если соседи не справятся, то нас ждёт либо окружение, либо отступление. Во всяком случае, больших потерь не избежать.

К вечеру так и произошло. Посыльный из штаба дивизии появился, усталый, с оторванным погоном, покрытый пылью и грязью. Он протянул мне записку с приказом.

– Полковник, распоряжение отступить. Угроза окружения.

Я почувствовал, как сердце сжалось. Мы покидали важный город, очередной ключевой железнодорожный узел. Всё, за что мы сражались неделями, пошло коту под хвост. Я резко ударил кулаком по столу.

– Это не война, а хрен пойми что! – не сдержавшись, выкрикнул я. – Я предупреждал их! Кричал, что нужно усилить фланги! Доказывал, что не надо размазывать подкрепления по всей линии обороны, а необходимо сосредоточить их на наиболее угрожаемых участках! Говорил о необходимости иметь мобильный резерв! Но всем всё пофиг!

– Они это понимают, командир, – тихо сказал Алан. – Только откуда людей взять? Вся дивизия истощена.

Под покровом ночи мы начали отход. Каждый шаг давался тяжело, словно по пятам следовала тень поражения. Солдаты шли молча, только изредка нарушая тишину сдержанными репликами. Мы не оставили врагу ни метра нетронутой инфраструктуры. Громкие взрывы эхом разнеслись в ночной тишине. Позади рвались рельсы, стрелки и водокачка. Все ключевые точки, которые могли бы обеспечить врагу оперативное наступление, были уничтожены.

Я обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на оставленный железнодорожный узел, теперь погребённый под обломками и огнём.

– Ничего, ребята, – произнёс я, чтобы хоть как-то приободрить солдат. – Они это не забудут. Мы ещё вернёмся.

Алан шагал рядом, крепко сжимая кулаки.

– Вернёмся, командир. Только дайте нам время.

Я кивнул. Мы должны были вернуться. Не для штабных отчётов или наград, а потому, что это была наша земля, обильно политая кровью. Нашей кровью.

Произошедшее не осталось незамеченным. Император, узнав о сдаче стратегически важного участка обороны, распорядился немедленно снять командира дивизии с должности. Судьба его теперь решалась трибуналом. Однако самое неожиданное было впереди – вместо ожидаемых выговоров или даже отстранения от должности, я получил приказ принять командование дивизией.

Сказать, что я был ошеломлён, – ничего не сказать. Это больше напоминало жест отчаяния, чем продуманное решение. Моё назначение происходило на фоне усиливающегося давления со стороны калдарийцев, которые теперь устремились к предместьям Арцбурга, древней столицы империи. Этот город был не просто географической точкой на карте, а символом имперского величия, колыбелью её истории. Его потеря означала бы не только военное поражение на конкретном участке, но и моральный удар по всей стране.

Арцбург был для врага священной целью. Калдарийцы, словно одержимые, бросали всё больше и больше сил на его штурм. Взятие этого города дало бы им огромный рычаг в переговорах о мире. Они могли диктовать свои условия, а империя оказалась бы униженной перед всем миром. Это прекрасно понимали все – от императора до последнего солдата, стоявшего в обороне.

Я не мог позволить себе растерянности. С первых часов нового назначения я отдал приказ укреплять позиции. Лопаты стали нашим главным оружием. Солдаты, усталые, но сосредоточенные, трудились без остановки, зарываясь в землю. Мы строили линии траншей, укрепляли блиндажи, ставили проволочные заграждения. Все давно уже усвоили одну простую истину, что чем глубже закопаешься, тем больше шансов пожить подольше.

– Командир, – подошёл ко мне Алан, стряхивая с рук грязь. – Солдаты работают на износ, но настроение боевое. Все понимают, что это наш последний рубеж.

Я кивнул, стиснув зубы.

– Если мы дадим им сломить нас здесь, – произнёс я, огладывая оборону, – это будет началом конца. Император доверился нам, и мы не имеем права проиграть.

– Не проиграем, – с твёрдой уверенностью ответил Алан. – Но людей бы ещё. И боеприпасы. Мы на грани.

Он был прав. Линия снабжения едва справлялась. У меня в запасе было всего чуть более двух боекомплектов. Я прикусил губу, размышляя, как перераспределить ресурсы.

Ночами холодный ветер, пробирающий до костей, не давал покоя, но никто не жаловался. Солдаты стоически продолжали копать. На лицах – усталость, но в глазах горел огонь. Каждый знал: здесь, у Арцбурга, решается судьба всей империи.

– Эрвин, – голос Андрея раздался рядом. – Ребята спрашивают, когда подкрепление подойдёт. Все понимают ситуацию, но нервы уже на пределе.

– Подкрепления не будет, – коротко ответил я. – Мы одни.

Андрей не стал задавать лишних вопросов, лишь кивнул. Он знал, что всё будет зависеть от нас самих.

Когда солнце начало подниматься над горизонтом, я стоял у края свежевырытой траншеи, вглядываясь в туманную даль. Впереди было слишком тихо, и эта тишина угнетала сильнее, чем артобстрелы. Где-то там, за полями, затаилась армия калдарийцев, готовая к прыжку.

Я сжал кулак, ощущая, как холодный воздух обжигает лёгкие.

– Пусть приходят, – прошептал я. – Мы готовы.

Когда разведка подтвердила, что враг готовится начать наступление, я собрал всех свободных бойцов. Солдаты, покрытые пылью и грязью, с впалыми щеками, но с горящими глазами, выстроились в шеренги. Никто не опускал взгляд. Они знали, что впереди будет бой, возможно, самый решающий за всю войну. И для многих этот бой будет последним.

Я поднялся на наспех сколоченную трибуну, чтобы все могли меня видеть и слышать. Ветер трепал мою шинель и имперские флаги за моей спиной. Холод пробирал до костей, но это только добавляло моменту драматизма. Я посмотрел на каждое лицо перед собой. В них была усталость, но не было страха.

– Солдаты и офицеры! – начал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и твёрдо. – Мы с вами прошли многое. Сдерживали врага, когда казалось, что всё потеряно. Громили превосходящие силы противника. Показывали, что калдарийцы могут быть побеждены, что они не такие уж и непобедимые. Сегодня перед нами стоит новая задача. Задача, которая решит судьбу не только нашу, но и всей империи.

Я сделал паузу, давая им время осознать мои слова. Кто-то из солдат сжал в руках винтовку, кто-то опустил взгляд, но все слушали внимательно.

– Позади нас Арцбург, – продолжил я. – Это сердце империи. Город, с которого началась наша великая история. Захватив его, враг не просто получит территорию – он нанесёт удар по нашему сердцу, нашей гордости, нашей вере в себя. Мы не можем этого допустить.

Я обвёл взглядом строй. Теперь никто не отводил глаз.

– Дальше отступать некуда! – сказал я громче, чтобы мои слова эхом разнеслись по всему лагерю. – Эта земля станет нашей крепостью. И если враг захочет пройти через неё, то пусть знает: она станет его могилой.

– Там, – я взмахнул рукой в сторону видимых вдалеке шпилей древнего города, – для нас земли нет! Здесь наш последний рубеж!

Солдаты молчали, но в их глазах начинал загораться тот самый огонь, который не раз приводил нас к победе.

– Велика империя, да дальше нам отступать некуда! Позади Арцбург! – крикнул я, поднимая руку.

Мой голос перекрыл свист ветра, отозвался в каждом сердце. Солдаты ответили дружным, как сталь, рёвом:

– За Арцбург!

В этот момент я видел, что мы едины. Каждый из них понимал, что это не просто бой – это бой за всё, что мы любим и во что верим. Бой за само право существовать.

Враг обрушился на нас с яростью, которая граничила с безумием. Их атаки следовали одна за другой, волнами, словно они забыли, что такое страх. Мы слышали их боевые крики, свист снарядов, грохот пулемётов и неумолимый топот сотен сапог. Они ломились вперёд, не обращая внимания на потери, как будто сама смерть для них была менее страшна, чем неудача.

Несколько раз их атаки заканчивались яростными рукопашными схватками в окопах. В этом аду люди сражались штыками, ножами, прикладами и голыми руками. Земля под ногами превращалась в месиво из грязи и крови. Мы отбрасывали их назад, но снова и снова они шли, будто неутомимые зомби.

Перед нашей линией обороны земля постепенно покрылась телами врагов, лошадей, обломками оружия. Воздух был насыщен пороховым дымом и запахом смерти. Иногда казалось, что сама земля протестует против этого безумия.

Но мы тоже теряли людей. Друзей, товарищей, тех, с кем делили хлеб, с кем строили позиции, с кем смеялись над солдатскими шутками. Я читал донесения о погибших, слушал доклады и каждый раз сердце сжималось. Но не было времени для слёз – нас ещё не сломили, и пока мы стоим, город остаётся за нами.

Я ежедневно писал рапорты в штаб. В каждом указывал одно: нам нужны подкрепления. Но ответ был один: «Держитесь». И мы держались. Каждый солдат здесь знал: если мы не устоим, то враг прорвётся к Арцбургу.

Наконец однажды, после очередного изнурительного дня, наступило затишье. Мы ждали следующей атаки, но её не было. Тишина казалась чужой, непривычной. Казалось, даже ветер боялся нарушить этот обманчивый покой.

В блиндаже собрался командный состав. Андрей, вытирая пот с лица, поднял взгляд:

– Не верю, что они сдались. Может, ждут подкреплений или подтягивают артиллерию?

– Может, и так, – кивнул Алан, устало откинувшись на ящик с патронами. – Но затишье нам на руку. Хоть немного отдохнуть сможем и перегруппироваться.

– Они не остановятся, – я глухо произнёс, разглядывая карту, усеянную метками. – Это только передышка. Если у них есть хоть немного ресурсов, они снова ударят.

В окопах солдаты тоже нервно переговаривались. Кто-то чистил оружие, кто-то курил, глядя на затянутое гарью небо. Все понимали: впереди ещё будет бой, возможно, самый тяжёлый из всех. Но никто не жаловался, никто не отступил бы. Мы сделали всё, чтобы подготовиться к следующему штурму, зная, что для многих из нас он станет последним.

Три дня мы использовали для передышки, словно глоток воды в пустыне. Солдаты латали окопы, восстанавливали укрепления, ремонтировали оружие и просто приходили в себя. Артиллерийские обстрелы со стороны противника, хоть и продолжались, уже не вызывали прежнего страха. Мы научились распознавать их по звуку: где-то близко, но не к нам. Научились пригибаться рефлекторно, даже не прерывая разговора.

Но утром четвёртого дня мир вокруг изменился. Тишина накрыла наши позиции так внезапно, что стало не по себе. Это была не та тишина, что радует после шума, а тревожная, гнетущая, будто природа сама замерла в ожидании чего-то страшного. Даже птицы перестали петь.

С переднего края пришло сообщение: у калдарийцев заметно какое-то движение. Наблюдатель добавил, что это странное движение, не похожее на обычную переброску войск.

– Я сам посмотрю, – решил я, направляясь на наблюдательный пункт на передовой.

Я прошёл вдоль траншей, кивая бойцам, бросая короткие слова поддержки. Они, как всегда, едва заметно улыбались в ответ. Здесь все давно понимали: слова – это просто звук, а поддержка выражается иначе – в том, что командир рядом, делит с тобой этот окоп, эту грязь и этот страх.

Когда я дошёл до самой передовой траншеи, меня встретил Андрей. Он выглядел встревоженным.

– Что-то мне не нравится эта тишина, – проговорил он, поправляя бинокль на шее. – Такое ощущение, что они что-то задумали.

– Посмотрим, – отозвался я, вглядываясь через окуляры бинокля в калдарийские позиции.

И тут я услышал этот звук. Он пришёл издалека, глухой, ритмичный, словно кто-то огромный и стальной шагал по земле. Сначала я не понял, что это. Это было что-то до боли знакомое, но что именно я сразу вспомнить не смог. Только когда звук повторился, я узнал его, и предательский холодок страха пробежал по спине. Это был лязг гусениц.

– Твою же… – пробормотал я.

Я вскинул бинокль и стал всматриваться в дымку, оставшуюся после артобстрела. Сначала ничего не было видно, только ровная линия горизонта, покрытая редкими деревьями и воронками от снарядов. Но потом я разглядел их – десяток стальных коробок, медленно и неотвратимо выползающих из этой самой дымки в нашу сторону.

Они не были похожи на привычного мне вида танки. Скорее, это были здоровенные стальные сараи, что-то вроде первых немецких танков, только размером раза в два побольше. Такие же угловатые, обвешанные клёпаной бронёй, с торчащим спереди стволом малокалиберной пушки и двумя «Гатлингами» в спонсонах по бокам. За каждым из этих сараев на гусеничном ходу тянулся густой шлейф дыма, а из-под днища периодически вырывалось облако сбрасываемого пара. Этакий стимпанковский вариант танка. Скорость их передвижения тоже не впечатляла. Пожалуй, даже помедленнее пешехода будут, особенно по изрытому снарядами полю. Но всё же они хоть медленно, но приближались. Бойцы в окопах начали нервно переглядываться.

– Это ещё что за хрень? – вырвалось у Андрея.

– Похоже, у калдарийцев нашёлся инженер с фантазией, – произнёс я. – Если мы эти стальные коробки не остановим, то вся оборона рухнет.

Солдаты в окопах начали заметно нервничать. Кто-то хватался за винтовку, кто-то поправлял ремень, а кто-то просто смотрел на приближающихся монстров не отрываясь. В воздухе повисло напряжение, и это не то настроение, с которым мы должны были встречать врага.

Я прищурился, стараясь сохранить спокойствие. Проглотил ком в горле и шагнул вперёд, становясь так, чтобы меня могли видеть те, кто уже готовился к худшему. Постарался сделать голос спокойным, даже немного насмешливым.

– Ну-ка, парни, – сказал я, нарочито громко, чтобы меня могли услышать как можно больше бойцов. – Глядите, калдарийцы сами себя упаковали в гробы. Осталось только прикопать их как следует.

В траншеях раздался сначала один, а потом несколько смешков. Нервных, но настоящих. Кто-то прокашлялся, кто-то кивнул, разминая плечи, а кто-то поправил шлем, будто он внезапно стал тесным.

Солдаты оживились. Один из них, худой парень с торчащими ушами, выглянул из окопа и покачал головой:

– Вы гляньте, как они ползут. Да они пока доберутся до нас, мы и пообедать и выспаться успеем.

– А тебе бы только пожрать и поспать, – раздалось откуда-то сбоку. – Сам тощий, а харчей влазит как в троих.

– Да он и спит за троих, – под дружный хохот добавил ещё кто-то. – Его и калдарийцы из своих пушек разбудить не могут.

Эта небольшая волна шуток и улыбок прокатилась по траншеям, словно свежий ветер. Напряжение стало спадать, и я видел, что бойцы начали смотреть на эти машины уже не как на нечто неуязвимое, а как на очередную задачу, которую надо выполнить.

– Вот так-то лучше, – кивнул я, отвернувшись к наблюдательному пункту. – Эти гробы сами себя не похоронят. Работы у нас много, парни. Время действовать.

В окопах раздались смешки, и я, сохраняя внешнее спокойствие, хотя внутри всё кипело, направился в ротный блиндаж. Подняв трубку полевого телефона, набрал артиллерийский дивизион. Голос командира дивизиона был напряжённым, даже раздражённым:

– Что у вас там?

– Нам нужна поддержка, – твёрдо сказал я. – Откройте беглый огонь по всему фронту перед нашими позициями. Не жалейте снарядов. И одну батарею полковых пушек срочно на прямую наводку.

В ответ послышалось недовольное бурчание:

– Снарядов мало. До вечера их точно не хватит.

Я выдохнул, стараясь сдержаться, но голос всё равно стал чуть резче:

– Если вы начнёте их экономить, через пару часов эти снаряды вам уже не понадобятся. И нас и весь ваш дивизион просто смешают с грязью.

На том конце провода воцарилась пауза, затем короткий, хриплый ответ:

– Принял. Огонь начнём через пару минут. Одну батарею полковушек ставлю на прямую наводку.

Положив трубку, я приник к окулярам бинокля. Из глубины боевых порядков донёсся гул тяжёлых орудий, а вскоре воздух разорвала серия оглушительных взрывов. На горизонте, среди ползущих чёрных стальных коробок, начали вырастать султаны взрывов.

Первый танк замер, окутанный чёрным дымом, и больше не сдвинулся. За ним застыл второй. Ещё через мгновение один из бронированных монстров разнесло в клочья прямым попаданием. Железные обломки разлетелись в стороны, как осколки игрушки, и в наших окопах раздались крики ликования.

– Есть! Прямо в цель! – закричал кто-то из бойцов, срывая голос.

– Так их! – добавил другой.

Но радоваться было рано. Остальные машины, хоть и потерявшие строй, продолжали надвигаться. Их гусеницы вгрызались в грунт, издавая зловещие звуки, а пушки и картечницы начали методично обстреливать наши позиции.

– Приготовить гранаты! – закричал я, обернувшись к бойцам. – Связывайте по несколько штук.

Солдаты быстро пришли в движение, делая связки гранат. Я видел в их глазах смесь страха и решимости. Никто из них раньше не сталкивался с такими машинами, но отступать было некуда.

Один из танков, несмотря на попадание, продолжал двигаться, хотя из него валил густой дым.

– Этому явно мало, – пробормотал Андрей, стоявший рядом со мной, поправляя каску.

– Значит, дадим добавки, – коротко ответил я, поднимая руку, чтобы направить бойцов на фланги. – Готовьтесь, парни. Эти гробы мы закопаем.

Мы их остановили, хоть это и стоило нам невероятных усилий. Два калдарийских танка, нелепо застрявшие в наших окопах, продолжали яростно палить из картечниц, превращая ближние участки траншеи в пекло. Наши бойцы, прижимаясь к стенам укрытий, бросали связки гранат, пытаясь подавить их огонь.

Ещё два танка, словно заколдованные, смогли пробиться почти до артиллерийских позиций, но встретили свой конец. Выставленные на прямую наводку орудия расстреляли этих стальных монстров словно в тире. Броня их, как я и предполагал, была противопульная, и снаряды, даже поставленные «на удар» картечные, не держала от слова совсем. Один за другим, они превратились в груды дымящихся обломков, под восторженные крики наших бойцов.

Оставшиеся три осознали, что их ждёт, и начали пятиться назад. Уйти удалось лишь одному, который укрылся в далёких оврагах. Два других, не успевшие скрыться, получили по снаряду – взрывы сотрясли землю, и вскоре на месте их бронированных корпусов остались только полыхающие обломки.

Самое сложное началось, когда мы решили захватить два застрявших в окопах танка целыми. Мы знали, что эта техника может стать не только трофеем, но и ключом к пониманию их возможностей. Бойцы попытались провести переговоры с экипажами, укрывшимися в этих стальных коробках, но безуспешно.

Я подошёл к одному из танков и на чистом калдарийском закричал:

– У вас есть выбор! Сдавайтесь сейчас, или мы закидаем вас горючей смесью и подожжём. Решайте быстро!

Я блефовал, так как никакой горючей смеси у нас не было, но мой блеф, как ни странно, сработал.

Несколько минут напряжённой тишины казались вечностью. Наконец, люки заскрипели, и из бронированных чрев танков начали вылезать обессиленные, запачканные гарью калдарийцы. Они не стали геройствовать – осознали, что бой проигран.

Захват трофеев превратился в настоящую эпопею. Эти бронеходы, как их называли калдарийцы, были слишком массивны и громоздки, чтобы просто вытолкнуть их из окопов. Пришлось использовать все подручные средства, включая канаты, систему блоков и лошадей. Пока мы вытаскивали эту груду металла, вражеская артиллерия попыталась уничтожить свои машины, но мы успели отправить их в тыл до начала ураганного обстрела.

Эти бронеходы были примитивными по меркам моего мира, но для местных это была вершина технической мысли. Их массивные паровые двигатели, громоздкие броневые пластины и шипящие паровые котлы вызывали у солдат больше удивления, чем страха. Теперь они находились в руках империи, и я знал, что наши инженеры быстро найдут, как превратить их в собственное оружие и как выработать методы противодействия. Впрочем, о последнем я напишу в сопроводительных документах подробно.

После провалившейся танковой атаки калдарийцы, казалось, ушли в себя. Их позиции погрузились в зловещую тишину, изредка нарушаемую только артиллерийскими налётами. Казалось, что они выжидают или лихорадочно готовятся к чему-то новому.

Я не собирался расслабляться. События последних дней научили меня одной простой истине: нельзя недооценивать врага. Кто знает, возможно, у них ещё найдётся десяток-другой этих бронеходов.

– Алан, – я окликнул своего старшего помощника, когда тот только-только выбрался из блиндажа, – бери с собой пятерых самых надёжных. Идите в ближайшие населённые пункты. Твоя задача проста: объехать все аптеки и лавки. Забери весь бензин, что найдешь, и весь спирт, что есть. Ещё бутылки – как можно больше. Пустые, полные, из-под чего угодно.

Алан кивнул, лицо его не выразило ни малейшего сомнения. Он знал, что в моих словах всегда есть скрытый план. Бойцы, которых я поручил ему, были крепкими, сообразительными парнями. Они справятся.

Тем временем те, кто оставался в окопах, получали другие, не менее важные задачи. По моему приказу солдаты занялись изготовлением связок гранат. К ним я присоединил десяток саперов – пусть научат, как правильно крепить взрывчатку, чтобы сила взрыва была максимальной.

На передовой я распорядился подготовить новые позиции для полевых пушек. Эти старые, но проверенные временем орудия стали нашим единственным доступным аналогом противотанковых орудий. Расчет был прост: поставить их на прямую наводку, чтобы выстрелить фугасными или поставленными на удар картечными снарядами в критический момент.

Когда все приготовления были в разгаре, я подошёл к одному из расчётов, вглядываясь в их работу. Молодой наводчик, едва перешагнувший двадцатилетие, что-то нервно прилаживал к механизму поворота орудия. Я хлопнул его по плечу.

– Спокойнее, боец, – сказал я с лёгкой усмешкой. – Помни: от твоей руки зависит, выживет ли твой взвод. Пушка не подведёт, если не подведешь ты.

Парень кивнул, выпрямившись, как струна.

К вечеру наши позиции стали походить на неприступный бастион. Связки гранат аккуратно складывали в ящики, бутылки ждали наполнения, а на прямой наводке замерли орудия. Мы были готовы к повторению атак, но никто не мог гарантировать, что калдарийцы не придумают чего-то ещё более хитроумного.

К счастью для нас, бронеходов у калдарийцев больше не нашлось. Ни звука лязга гусениц, ни клубов пара, ни тяжёлого скрежета этих стальных чудовищ не донеслось до наших ушей с тех пор, как последние из них покинули поле боя. Казалось, их первый и столь неудачный боевой дебют не только стал сюрпризом для нас, но и серьёзно ударил по самоуверенности противника.

Я искренне надеялся, что поражение охладит пыл калдарийских военачальников. Возможно, те, кто видел, как громоздкие бронеходы превратились в дымящиеся груды металлолома, примут их провал как знак, что ставка на эту новую технику была ошибочной. Идея, которая на бумаге казалась революционной, не выдержала испытания реальностью. Неоправданные надежды, большие потери и полное отсутствие результата – этого достаточно, чтобы любой генерал засомневался в перспективности подобного вооружения. Я лелеял мысль, что в штабе калдарийцев начнутся бурные споры, обвинения и сомнения, что станет для нас своеобразной передышкой.

Но даже если они решат отказаться от использования своих бронеходов, я понимал: это временная передышка. Война неизменно порождает новые идеи, новые изобретения и новые способы убивать. Однако каждый день, который калдарийцы потратят на пересмотр своей стратегии, – это день, выигранный нами, и шанс укрепить наши позиции.

Ещё неделю мы держали оборону, сжав зубы и цепляясь за каждый метр израненной земли. Враг не унимался, время от времени накрывая наши позиции артиллерийским огнем и посылая в атаки пехоту и кавалерию, но фронт устоял. Каждый новый день начинался с предчувствия, что дальше так продолжаться не сможет, и всё же мы держались.

И вот, наконец, к нам подошли крупные подкрепления. Их прибытие вселило в уставшие сердца солдат проблеск надежды. Отдохнувшие батальоны, тяжёлая артиллерия заняли свои места, готовясь к решающему удару. Затем началась мощная артиллерийская подготовка. Земля дрожала под нашими ногами почти сутки, казалось, что само небо готово разорваться.

Когда огонь прекратился, наши войска, словно освобождённые от невидимой цепи, поднялись в атаку. Калдарийцы, несмотря на упорство, не выдержали натиска. Их линии дрогнули, и они начали откатываться назад, оставляя за собой искорёженные орудия и брошенные укрепления. Мы отбросили их на несколько десятков километров, освобождая каждый захваченный населённый пункт с тем упорством, с каким защищали свой последний рубеж.

Моя дивизия, измотанная бесконечными боями и потерявшая две трети личного состава, больше не могла сражаться. Её вывели в тыл для отдыха и переформирования.

Меня же вызвали в столицу. В повестке не уточнялось, зачем, но я подозревал, что это не просто формальность. Возможно, император или его советники решили лично узнать, каким чудом удалось удержать Арцбург, а возможно что-то большее. В любом случае я оставлял свою потрёпанную дивизию с чувством, что мы сделали всё возможное, чтобы история этого города не оборвалась в тёмных страницах завоевания.

Глава 14

Я ступил на перрон столичного вокзала и полной грудью вдохнул пропитанный запахом пара и дыма от паровозов воздух. Он был густым, тяжёлым, и всё же в нём чувствовалось что-то особенное, столичное. Этот воздух казался насыщенным жизнью, суетой и чем-то неуловимо мирным. Для меня, только что вернувшегося с передовой, он стал словно глоток другой реальности, где люди живут без обстрелов и постоянного страха.

Вокзал, огромный, со сводчатыми потолками, украшенными лепниной, шумел и жил своей привычной жизнью. Пахло свежезаваренным чаем из вокзального буфета, жареными пирожками и угольной пылью, принесённой с путей. Крики носильщиков и объявления, выкрикиваемые служащими, смешивались в один непрерывный гул.

На соседнем перроне толпились люди. Кто-то стоял молча, опустив голову, кто-то обнимал своих близких, пытаясь удержать слёзы. Мать крепко прижимала к себе молодого парня в шинели, а тот, стараясь быть сдержанным, уверял её, что обязательно вернётся. Там же стояли дети, держась за руки, будто боясь потеряться в этой толпе.

Внезапно паровоз издал длинный протяжный гудок, выпустил в воздух густой клубок пара, и тут словно по сигналу грянул марш. Оркестр заиграл «Кадетский марш», известный мне как «Прощание славянки». Я слышал, что его исполняют, провожая эшелоны на фронт, и это уже стало традицией, но в этой жизни мне ещё не доводилось видеть этого своими глазами.

Музыка разлилась над перроном, и время будто замедлилось. Я невольно замер, глядя на уходящий эшелон. В груди что-то болезненно сжалось, а к горлу подступил тугой комок. Эти звуки пробудили воспоминания – лица тех, кто остался на передовой, тех, кто не дожил до этого дня. Я думал о них и о тех, кто сейчас отправлялся навстречу своей судьбе. А ещё в моей памяти встали лица из старой кинохроники другого мира. Такие же лица солдат, отправляющихся на защиту своей Родины.

Эшелон тронулся. Вагоны медленно начали двигаться, скрипя и постукивая колёсами на стыках рельсов. Солдаты из окон махали руками, а оставшиеся на перроне провожающие вскидывали вверх платки, чтобы их было видно.

Я поднял руку к фуражке в воинском приветствии, отдавая дань уважения этим людям, отправляющимся защищать родину. Так я стоял, словно укоренившись на месте, пока последний вагон не прошёл мимо меня, оставляя за собой лишь мерное постукивание колёс.

Когда эшелон скрылся вдали, я опустил руку и вдруг почувствовал себя на мгновение потерянным. Это мирное, оживлённое место и звуки марша напоминали мне, что война была не только там, на фронте. Она была и здесь – в каждом взгляде, в каждом гудке уходящего поезда.

Выйдя из здания вокзала, я поднял руку, подзывая извозчика. Возок, запряжённый невысокой, но крепкой лошадью, быстро подкатывал ко мне. На облучке сидел возница – худощавый, лет сорока, с орлиным носом и твёрдым взглядом. Вместо одной ноги у него был деревянный протез, аккуратно пристроенный на ступеньке возка.

– Куда изволите, господин полковник? – спросил он, с уважением глядя на мой чёрный шеврон с черепом и перекрещенными костями.

– Дворец Вайсбергов знаешь? Вот туда и вези, да побыстрее, – ответил я, устраиваясь на сиденье.

– Знаю, как не знать. Мигом домчу, – кивнул он, щёлкнул вожжами, и возок тронулся.

Дорога была оживлённой, сновали повозки, торопились пешеходы, слышались крики торговцев. Я посмотрел на возницу, что-то в его осанке привлекло моё внимание.

– На фронте ногу потерял? – спросил я, стараясь не выглядеть слишком назойливым.

Он на секунду оглянулся на меня, потом снова устремил взгляд на дорогу.

– Так точно, господин полковник. Год назад на Саргонском рубеже. Тогда там был такой ад, что и врагу не пожелаешь.

Я кивнул. Хоть мне и не довелось воевать в тех краях, я знал, что это место стало символом кровавой бойни.

– Жестокая битва была, – произнёс я, больше для себя.

– Вы там были? – осторожно поинтересовался он.

– Нет. Мне довелось участвовать в других сражениях. Но о Саргоне слышал от тех, кто выжил. Не повезло тебе.

Он горько усмехнулся.

– Повезло, господин полковник. Жив остался. Мало кому там такое счастье выпало. Да и что там, ногу-то потерял, а руки вот целы, могу лошадью править.

– Это верно, – согласился я. – Но всё же тяжело, наверное?

– Тяжело, – кивнул он, – да куда деваться. Я сначала думал, что всё, пропал, а потом как-то собрался. Жена, дети, ради них живу. Сына вот жду, подрастёт, и сам, может, станет военным, как вы.

Я посмотрел на его лицо – тени боли и гордости смешались в нём.

– Надеюсь, к тому времени эта война закончится, – сказал я.

– Хотелось бы, – тихо ответил он, но в голосе чувствовалось, что он сомневается.

Мы замолчали, и я невольно смотрел на мелькающие мимо здания, думая о том, сколько ещё людей переживут подобные испытания, прежде чем наступит мир.

Мы ехали довольно быстро, колёса экипажа громко гремели по мостовой, но мне всё казалось, что время растягивается, а мы движемся, словно сонная улитка. Каждый поворот, каждый перекрёсток были для меня испытанием. Я пытался отвлечься, разглядывая витрины магазинов и лица прохожих, но мысли вновь и вновь возвращались во дворец, где меня ждали мои любимые. С каждым мгновением нетерпение росло, сердце билось всё быстрее.

Наконец, экипаж замедлил ход, и передо мной выросли кованые ворота дворца Вайсбергов. Высокие, украшенные сложной вязью из чёрного металла, они выглядели величественно и внушительно. Я почувствовал, как тягостное напряжение последних минут начинает отступать.

Возок остановился, и я вылез, чувствуя под ногами твёрдую мостовую. В ладонь возницы я вложил несколько золотых монет. Он удивлённо посмотрел на меня, словно сомневаясь, что я не ошибся.

– Это в десять раз больше, чем нужно, господин полковник, – сказал он, слегка опешив.

Я улыбнулся и слегка хлопнул его по плечу.

– Это тебе за твою храбрость на фронте, – ответил я. – Ты заслужил, и не спорь.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность и гордость, но он быстро спрятал это за привычной суровой маской.

– Спасибо, господин полковник. От всего сердца спасибо.

– Это тебе спасибо, солдат, – искренне произнёс я.

Он коротко с достоинством кивнул, развернул возок и вскоре скрылся за поворотом. А я повернулся к воротам, вдохнул глубоко, будто набираясь сил, и шагнул туда, где меня ждала встреча, которую я так долго ждал.

Подойдя к калитке, я постучал висевшим на шнурке молоточком в массивную створку. Через несколько секунд в маленьком окошке на уровне лица появился хмурый мужик. Лицо у него было грубое, обветренное, а взгляд насторожённый, будто он привык видеть за воротами что угодно, кроме добрых вестей.

– Чего изволите? – буркнул он недружелюбно, едва взглянув на меня. – Как о вас доложить?

По тону его речи стало ясно: он был из тех новых слуг, которых наняла Лиза за время моего отсутствия. Очевидно, он даже не знал, кто я такой.

Я чуть приподнял бровь, чувствуя, как уголки моих губ сами собой изгибаются в усмешке.

– Я изволю зайти к себе домой, – спокойно ответил я, глядя прямо ему в глаза. – Доложи, что хозяин, полковник Вайсберг, изволил с фронта вернуться.

Мужик замер, будто не сразу понял, что я сказал. Глаза его расширились, а в выражении лица появилось что-то вроде замешательства, смешанного с испугом. Он явно не ожидал такого ответа.

– П-полковник Вайсберг? Хозяин? – пробормотал он, глядя на меня уже с уважением.

– Точно так, – подтвердил я, не скрывая лёгкой улыбки.

– Сейчас… сейчас открою, – спешно залепетал он, захлопнув окошко с таким звуком, будто хотел исправить своё первое впечатление.

Я остался стоять у калитки, усмехаясь про себя. Всё-таки жизнь дома и на фронте – это два совершенно разных мира, и даже у ворот своего дома приходится напоминать, кто ты.

Слуга, охнув, торопливо откинул засов и распахнул калитку. Он склонился в глубоком поклоне, затараторив извинения:

– Простите великодушно, ваше благородие, не узнал, не знал, что вы…

Но мне уже было не до него. Шагнув внутрь двора, я быстрым взглядом окинул знакомые очертания аллеи, ведущей к парадному входу.

Я побежал, почти забыв о чувстве собственного достоинства. Редкие упавшие сухие листья хрустели под сапогами, а прохладный воздух обжигал лицо, но я не обращал на это внимания. Сердце билось быстрее, чем следовало после марш-броска длиной в несколько шагов.

Добежав до массивных дверей дома, я рывком распахнул их и, не сбавляя темпа, ворвался внутрь. Где-то в стороне мелькнули фигуры слуг – то ли испуганные, то ли ошеломлённые.

– Шинель, фуражка! – коротко бросил я, снимая с себя верхнюю одежду и буквально швыряя её в сторону ближайшего лакея.

Слуга, едва успевший подхватить мои вещи, растерянно пробормотал что-то, но я уже взлетал по лестнице, перепрыгивая через ступени. Каждая секунда казалась бесконечно длинной. Всё вокруг словно размазалось, кроме цели – двери в господские покои. Там меня ждали мои родные и любимые. Теперь оставалось только одно – снова увидеть их лица, почувствовать тепло их присутствия.

На самом верху лестницы показалась леди Адель, моя мать. Она вышла из дверей господских покоев, слегка приподняв подол платья, чтобы не споткнуться. В её взгляде читалось волнение, смешанное с лёгким раздражением – видимо, поднятый мною переполох был слышен по всему дому.

– Что здесь за шум? Кто это смеет так… – начала она, но вдруг остановилась, увидев меня.

Её лицо застыло, словно время на миг замерло. Она прижала руки к груди, и губы её дрогнули.

– Мама! – воскликнул я, мгновенно преодолевая последние ступени.

– Сынок! – в её голосе прозвучала неподдельная радость и облегчение.

Я нежно обнял её, ту, кто действительно стала мне матерью. Её объятия были тёплыми, но чуть дрожащими, как будто она до конца не могла поверить, что я стою перед ней, живой и невредимый.

– Ты вернулся… Живой… – её ладонь осторожно коснулась моей щеки, словно она хотела убедиться, что это не сон.

– Вернулся, мама. Домой, наконец-то.

Она отстранилась, вытерев маленьким кружевным платочком слёзы, что текли по её щекам.

– Мы так молились за тебя… – тихо сказала она, глядя на меня с любовью и гордостью. Затем, словно вспомнив что-то, её глаза вспыхнули.

– Иди же! Они ждут тебя! – с этими словами она улыбнулась своей тёплой, полной материнской любви улыбкой. – Не заставляй их ждать ещё больше, – с лёгким укором сказала она, слегка подтолкнув меня к дверям.

Я кивнул, ещё раз поблагодарив её взглядом, и направился вперёд, в господские покои, где за дверью меня ждал самый важный момент моей жизни.

Я подошёл к двери, ведущей в жилые покои, и замер, держа руку на ручке. Сердце колотилось, как у юнца, а в душе неожиданно поднялась какая-то робость. Я глубоко вздохнул, пытаясь справиться с волнением, и осторожно открыл дверь.

Гостиная встретила меня мягким светом, струящимся сквозь большие окна, и тихим лепетом, доносившимся с дивана. Софи сидела там, облокотившись на подлокотник, держа на коленях большую книгу с красочными иллюстрациями. Рядом с ней, устроившись на мягком пледе, сидела крошечная Полина. Она, судя по всему, с восторгом разглядывала страницы, пытаясь дотянуться пухленькой ручкой до ярких рисунков.

Софи нежно придерживала дочь, следя, чтобы та не перевернула книгу, и что-то тихо говорила, указывая на изображения. Малышка радостно лепетала, словно пыталась повторить за мамой. Они были так поглощены этим занятием, что не заметили моего появления.

Я сделал два неуверенных шага вперёд, и лишь тогда Софи подняла глаза. Её взгляд встретился с моим, и на миг её лицо застыло в удивлении, сменившемся неверием.

– Эрвин? – прошептала она, будто боялась, что видит мираж.

– Да, это я, – ответил я, и голос предательски дрогнул.

В следующее мгновение Софи вскрикнула.

– Эрвин! Милый, ты вернулся! – Она выронила книгу на пол и бросилась ко мне.

Её руки обвили мою шею, и я крепко прижал её к себе. Наши губы встретились и всё вокруг будто замерло.

– Я дома, Софи, – прошептал я, чувствуя, как слёзы счастья наполняют глаза.

Маленькая Полина, заметив, что мама внезапно вскочила и обняла какого-то незнакомого дядю, сначала широко раскрыла свои голубые глазки, а потом вдруг заплакала.

– Полина, милая, – повернулась к ней Софи, – это твой папа!

Но малышка, конечно, не поняла её слов. Её пухленькие щёчки покраснели, а из крошечного ротика раздался жалобный всхлип.

– Ну-ну, не плачь, малышка, – сказал я, опускаясь на одно колено рядом с диваном. Полина всхлипывала, не сводя глаз с моей формы и лица.

Я осторожно протянул руку и достал из кармана небольшой подарок – деревянную лошадку, которую вырезал Алан на фронте.

– Посмотри, это тебе, Полина, – сказал я мягко, пытаясь привлечь её внимание.

Малышка перестала плакать, уставившись на изящную красивую игрушку. Её любопытство взяло верх, она протянула ручку, схватила лошадку и тут же потянула её в рот.

Софи рассмеялась, а я почувствовал, как что-то тёплое и нежное разливается внутри.

– Она такая маленькая, – прошептал я, глядя на дочь с восхищением и благоговением.

– Мы каждый день ждали тебя, Эрвин, – ответила Софи, присев рядом.

Я осторожно дотронулся до мягких золотистых кудрей Полины и почувствовал, как нежность наполняет моё сердце.

– Меня вызвал император, – тихо сказал я, глядя на свою семью. – Я буду с вами сколько смогу.

Софи прижалась ко мне, а Полина, увлечённая игрушкой, снова улыбалась. Гостиная, залитая тёплым светом, наполнилась тихим смехом и уютом, и я впервые за долгое время почувствовал, что действительно вернулся домой.

Вода мягко обнимала моё уставшее тело, прогревая каждую мышцу, словно стараясь выдавить из них усталость, накопленную за месяцы на фронте. Я откинул голову на край герцогской ванны, которая больше походила на маленький бассейн, и закрыл глаза. Гладкий камень под спиной едва заметно холодил, а вода, напротив, ласково согревала, доставляя чувство неземного блаженства.

Каждая частица фронтовой грязи и усталости, каждая капля пота и крови словно растворялись в этой воде, уходя куда-то вдаль, оставляя за собой лишь ощущение чистоты и обновления. Я едва мог поверить, что это тело, натёртое ремнями и изнурённое долгими маршами, снова может чувствовать себя живым.

Проведя рукой по лицу, я ощутил гладкость кожи. Будто на фронте осталась не только грязь, но и все переживания, весь груз невзгод.

– Невероятно, – пробормотал я себе под нос, погружая руки в воду. – Как мало человеку нужно для счастья: просто горячая ванна и тишина. И любящая семья.

Я долго нежился, не желая покидать это маленькое личное убежище. Наконец, с трудом заставив себя вылезти из воды, я тщательно оттёр каждую часть тела мягким полотенцем, а затем облачился в свежую рубашку и тёмные брюки, которые мне заботливо приготовили. Их чистота и лёгкость казались чем-то роскошным.

Подойдя к зеркалу, я посмотрел на своё отражение. Лицо в нём всё ещё было тем же, но глаза… В них теперь не было усталости, а было что-то новое, смешанное с чем-то вроде стального спокойствия.

– Полковник Эрвин Вайсберг, – произнёс я с лёгкой усмешкой, поправляя ворот рубашки. – Вы всё ещё похожи на человека, удивительно.

Вздохнув, я подошёл к настенному телефону и, дождавшись соединения с канцелярией императора, доложил о своём прибытии.

– Полковник Вайсберг, – раздался ровный голос чиновника на другом конце линии, – добро пожаловать в столицу. Ваша аудиенция запланирована, но время уточняется. Пожалуйста, оставайтесь в своей резиденции и ожидайте вызова.

– Слушаюсь, – ответил я сдержанно, хотя внутри меня разрывали противоречивые чувства.

– И ещё одно, – добавил чиновник. – Император желает узнать о вашем состоянии. Всё ли в порядке после возвращения с фронта?

Я на мгновение замолчал, осмысливая вопрос.

– Скажите Его Величеству, что полковник Вайсберг готов к службе, как всегда, – ответил я с нажимом, хотя мой взгляд невольно скользнул в сторону ванной комнаты, которую я буквально только что покинул.

– Передам, – сухо прозвучал ответ, после чего связь оборвалась.

Я положил трубку и усмехнулся.

– Как всегда готов, – пробормотал я. – Только вот готов ли я снова оставить это спокойствие ради очередной военной кампании?

С этими мыслями я подошёл к окну. Вид столицы в вечернем свете был прекрасен, но в сердце всё ещё не утихало беспокойство.

Два дня меня никто не беспокоил. Полная тишина во дворце казалась почти нежной, как будто весь мир решил дать мне передышку. Я проводил это время с семьёй, пытаясь наверстать все те долгие месяцы разлуки.

Полина быстро привыкла ко мне. Её яркие глаза внимательно следили за каждым моим движением, а мягкие кудряшки постоянно путались между моими пальцами, когда я нежно прикасался к ним. Маленькие ручки охотно тянулись ко мне, и каждый раз, когда я поднимал её на руки, она крепко прижималась ко мне, словно находя в моих руках надёжное укрытие.

Она уже не плакала – только задорно смеялась, расправляя свои ручки, словно крылышки маленькой птички, когда я слегка подкидывал её вверх. Каждое её прикосновение – лёгкое прикосновение к моему пальцу, каждый её возглас был каким-то простым, но таким дорогим напоминанием о жизни.

Софи всегда наблюдала за нами с нежной улыбкой и её взгляд был мягким, немного задумчивым. Казалось, она будто пыталась запомнить каждое моё движение, каждое слово, боясь упустить драгоценные моменты.

– Софи, – я тихо позвал её, склоняясь поближе, чтобы не разбудить Полину, которая сейчас мирно спала у меня на руках. – Ты счастлива?

Она долго смотрела на меня, словно взвешивая слова, а затем кивнула с тихой улыбкой.

– Да, Эрвин… сейчас я действительно счастлива. Ты вернулся.

Мой взгляд вдруг замер на её руках. Ладони были по-прежнему мягкие – такие же, как в тот день, когда мы впервые увидели друг друга.

– Война закончится, и я вернусь. Навсегда. И мы больше никогда не расстанемся, – прошептал я, сжимая её руку чуть крепче.

Она вздохнула, и в её глазах вновь вспыхнуло чувство, от которого я раньше отказывался – глубокая, всепоглощающая благодарность.

Лиза узнала о моём прибытии почти сразу и приехала на следующий же день. Как всегда, она появилась в доме стремительно, едва дав слугам объявить о её прибытии. Пышущая энергией, с гордо поднятой головой, она вошла в гостиную в строгом платье, которое подчёркивало её деловой настрой. В её руках была папка с бумагами, а в глазах горел тот особенный огонь, который я всегда связывал с её решительностью.

– Эрвин! – её голос был наполовину радостным, наполовину упрекающим. – Почему я узнаю о твоем возвращении от других? Сам не мог написать хотя бы строчку?

Я поднялся навстречу и обнял её. Лиза хоть и держалась строго, но я почувствовал, как она слегка дрогнула, прижимаясь ко мне.

– Лиза, ты же знаешь, как это бывает, – я улыбнулся, глядя в её глаза. – С дороги сразу к семье, а потом… давай не будем об этом. Лучше расскажи, что это за бумаги у тебя?

Она отступила на шаг, вновь обретя свой деловой вид, и положила папку на стол.

– Это планы создания санитарного поезда. Сейчас собираю средства. Нам не хватает довольно большой суммы, чтобы закончить дело. Я уже обошла половину города, но… – она устало вздохнула. – Люди устали от войны, Эрвин. Даже самые богатые неохотно расстаются с деньгами. Я бы даже сказала, особенно самые богатые.

Я нахмурился. Слова Лизы ударили сильнее, чем хотелось бы.

– Сколько тебе нужно? – спросил я, усаживаясь в кресло и кивая ей, чтобы села напротив.

– Много, – ответила она уклончиво. – Вряд ли ты сможешь покрыть весь остаток.

– И всё же я попробую, – отозвался я с улыбкой, распорядившись слуге, чтобы вызвали моего поверенного.

Лиза смотрела на меня с недоверием, но затем всё же назвала сумму. Она была немаленькой, но я знал, что могу себе это позволить.

Когда появился мой поверенный, я коротко объяснил ему ситуацию.

– Выделите эту сумму со счёта, – распорядился я.

– Эрвин! – Лиза вскочила, её глаза расширились. – Это слишком много! Я не могу принять такие деньги!

– Можешь и примешь, – спокойно ответил я, глядя ей прямо в глаза. – Это на дело, которое действительно имеет значение. Я не могу стоять в стороне, когда ты так стараешься.

Лиза замолчала, затем села обратно, сложив руки на коленях. В её взгляде читалась благодарность, но она не могла сразу подобрать слова.

– Спасибо, Эрвин, – наконец произнесла она. Голос был чуть дрожащим, хотя она старалась держаться. – Ты не представляешь, как это важно для всех нас.

Я улыбнулся, ощущая странную смесь гордости и облегчения.

– Лиза, это ты делаешь важное дело. Я просто помогаю тебе чуть-чуть ускорить процесс.

Она встала, подошла ко мне и обняла. Этот жест был редким для неё, и я почувствовал, насколько она была тронута.

– Эрвин, ты всегда был не только братом, но и моим ангелом-хранителем, – шепнула она.

Я рассмеялся.

– У ангела шеврон с черепом и костями? Страшновато.

Лиза улыбнулась, но в её глазах остались слёзы. Этот момент был важным для нас обоих – мы были не только семьёй, но и союзниками в этой безумной войне.

Вечером, когда дом наполнился уютным светом ламп, мы с Лизой и Софи собрались в гостиной. Крошка Полина тихо сопела у Софи на руках, её пухленькие пальчики крепко сжимали уголок материной шали. Лиза, всё ещё немного уставшая после своих визитов к столичным толстосумам, сидела в кресле с чашкой чая, обдумывая планы касаемо санитарного поезда.

Я откинулся в кресле и внимательно посмотрел на обеих женщин.

– Лиза, Софи, – начал я, стараясь придать голосу спокойствие и уверенность, – я тут подумал… Что если мы создадим фонд?

Лиза вскинула голову, её взгляд стал настороженным.

– Какой фонд? – спросила она.

Софи тоже заинтересованно подняла глаза.

– Фонд помощи, – продолжил я, чуть подавшись вперёд. – Инвалидам войны, вдовам, сиротам. Мы все видели, сколько людей страдают. Многих просто бросают на произвол судьбы. А у нас есть возможности. Я готов вложить начальный капитал, а затем направлять туда часть доходов от патентов.

Лиза на мгновение застыла, а затем её лицо озарила улыбка, которая редко украшала её строгие черты.

– Эрвин… – она задумалась, подыскивая слова. – Это… Это великолепная идея. Ты даже не представляешь, как это нужно.

– Да, – поддержала её Софи, улыбаясь тепло и нежно, поглаживая Полину по спинке. – Эрвин, это благородный поступок. Я с радостью помогу.

– Отлично, – я кивнул. – Я хочу, чтобы вы обе стали попечителями фонда. Софи, ты знаешь, как вести дела с женщинами, особенно с теми, кто потерял мужей. Лиза, ты… ну, ты сама знаешь, что ты – сила, на которую можно положиться.

Лиза рассмеялась коротко, но с гордостью.

– Эрвин, ты умеешь убеждать. Но тебе нужно быть готовым, что это потребует времени и усилий.

– А кто сказал, что я боюсь усилий? – улыбнулся я. – Лиза, я на фронте не привык к лёгкой жизни.

Софи тихо засмеялась, и её смех, как всегда, согрел моё сердце.

Пока поверенный не ушёл, я вновь пригласил его к нам в гостиную.

– Господин полковник, будут ещё указания? – господин Краус, как всегда безупречно одетый, с папкой бумаг под мышкой, едва заметно склонился в учтивом поклоне.

– Краус, – сказал я, указывая ему на кресло, – мы создаём фонд.

– Фонд? – он приподнял бровь, но сел и раскрыл блокнот.

Я кратко объяснил ему цель фонда, его направление и объём первого взноса.

– Пять миллионов? – уточнил он, аккуратно записывая.

– Именно, – подтвердил я. – А затем ежемесячно 25 процентов от доходов с патентов.

Краус немного помолчал, прикидывая что-то в уме.

– Это солидный вклад, господин полковник. Думаю, юридически мы сможем оформить всё в ближайшие дни.

– Сделай как можно быстрее, – сказал я твёрдо. – Люди не могут ждать, пока мы будем возиться с бумагами.

Он кивнул и поднялся.

– Будет сделано.

– Есть ещё кое-что, Краус. Я хочу открыть личный счёт на имя Софи, – сказал я, переходя сразу к делу.

– На имя госпожи Вайсберг? – уточнил он, подняв бровь.

– Именно, – подтвердил я. – И распорядиться, чтобы все патентные отчисления шли туда. Полностью. За исключением отчислений в Фонд.

Краус прищурился, явно оценивая мои слова.

– Простите за прямоту, господин полковник, но вы уверены, что это разумно?

Я улыбнулся.

– Я уверен, что это правильно. Завещание уже составлено на её имя, но… лишняя подстраховка никогда не помешает. Мы все под Богом ходим, Краус. А я хочу, чтобы моя семья была защищена при любых обстоятельствах.

Краус кивнул, словно согласившись с моими словами.

– Понимаю. Я займусь этим. Счёт будет открыт завтра же, а переводы организованы к концу недели.

– Отлично, – я поднял бокал, как бы подводя итог. – Выполни это с максимальной тщательностью.

Краус откланялся и ушёл заниматься порученными делами, а я вернулся к моим родным. Лиза уже обсуждала с Софи, как будет организована работа фонда.

– Мы можем подключить благотворительные ярмарки, – предлагала Софи. – Люди охотно участвуют, когда видят, что это помогает детям.

– Хорошая идея, – согласилась Лиза. – А я займусь привлечением влиятельных лиц. У них всегда есть деньги, и они любят, когда их имя связывают с чем-то благородным.

Я слушал их с улыбкой, чувствуя, как тёплое удовлетворение разливается в душе. Мы не просто говорили о помощи – мы действовали. Это чувство давало мне силы и уверенность, что даже в самые тяжёлые времена мы можем что-то изменить к лучшему.

Вызов во дворец был ожидаем, но всё же вызывал лёгкое волнение. Стоя перед массивными дверями тронного зала, я попытался успокоить мысли и вдохнуть глубже. Двое гвардейцев распахнули двери, и меня объявили.

– Полковник гвардии маркиз Эрвин Вайсберг, – разнеслось под сводами зала.

Я вошел, стараясь держать осанку. Его императорское величество сидел на троне, вокруг стояли придворные, многие из которых внимательно следили за мной.

– Маркиз! – император приветствовал меня, улыбнувшись. – Подходите ближе.

Я шагнул вперёд, склонив голову в почтительном поклоне.

– Ваше императорское величество, – произнёс я, глядя на него.

Он был человеком уже в возрасте, но с ясными глазами и твёрдым голосом, который не оставлял сомнений в его решительности.

– Рассказывайте, полковник, – сказал он, опираясь на подлокотник. – Я хочу услышать из первых уст, как вы отразили атаку калдарийских бронеходов.

Я начал доклад, стараясь быть точным, но не перегружать рассказ деталями. Я прекрасно понимал, что весь этот спектакль с докладом был устроен для присутствующих здесь придворных и генералов. Уж мой рапорт монархом был прочитан со всем вниманием. Император слушал внимательно, иногда кивая, задавая уточняющие вопросы.

– Как вы оцениваете эти машины? – спросил он, когда я закончил.

– Ваше величество, – ответил я, – они имеют потенциал, но их тактическое применение оставляет желать лучшего. Наши солдаты быстро нашли способы их нейтрализовать. Думаю, с учётом наших наблюдений мы сможем подготовить войска к любым подобным угрозам.

Император рассмеялся:

– Вы настоящий стратег, Вайсберг. Калдарийцам не повезло встретить вас на пути.

После этого разговор перешёл к состоянию армии. Я говорил о мужестве солдат и офицеров, о необходимости лучше снабжать передовые части, о проблемах с моральным духом.

– А как настроение у солдат? – спросил император, поднимая бровь.

– Они устали, но не сломлены, ваше величество. Они верят в вас и в нашу победу.

Император выглядел удовлетворенным этим ответом.

– Кстати, – сказал он, – я уже слышал о вашей инициативе с фондом. Прекрасная идея. Ваша сестра проявила себя как истинная патриотка.

– Благодарю, ваше величество. Это идея всей нашей семьи. Мы лишь хотим помочь тем, кто пострадал за империю.

Император кивнул.

– Я решил поддержать ваш фонд. Выделяю из своих личных средств десять миллионов.

Я не смог скрыть удивления.

– Ваше величество, это огромная честь для нас. Благодарю вас от всей души.

Он махнул рукой.

– Это вы заслужили. И ещё одно. Все ваши наградные листы утверждены. Ваши люди получат награды. А вас я награждаю орденом Достоинства с мечами.

Я поклонился.

– Для меня это великая честь, ваше величество.

Император улыбнулся.

– Вы её заслужили, полковник. А теперь немного о приятном. Через неделю в оперном театре премьера. Для вас и вашей супруги будет зарезервировано место в императорской ложе. Я бы хотел видеть вас на премьере.

– Мы обязательно будем, ваше величество, – пообещал я.

Он встал, и я понял, что аудиенция подошла к концу. Поклонившись ещё раз, я вышел из тронного зала, ощущая, как моё сердце колотится в груди. Этот день запомнится мне навсегда.

На следующий день в Большом зале дворца прошла церемония награждения. С самого утра город был оживлён: у газетных киосков толпились люди, жадно читая свежие выпуски, в которых развёрнутые статьи рассказывали о моих подвигах на фронте и учреждении «Фонда Вайсбергов».

На главных полосах газет крупным шрифтом пестрели заголовки: «Полковник Вайсберг – изобретатель, герой фронта и благотворитель», «Император поддержал благую инициативу», «Фонд Вайсбергов: помощь вдовам, сиротам и ветеранам». Журналисты с особым энтузиазмом подчёркивали, что первые значительные пожертвования были внесены мной и Его Императорским Величеством, создавая образ идеального союза благородства и монаршей щедрости.

Перед началом церемонии я стоял в просторной мраморной зале среди других награждаемых. Атмосфера была торжественной и напряжённой, но в то же время тёплой. Сквозь огромные витражные окна струился мягкий свет, отражаясь от позолоченных орнаментов и сверкающих мундиров.

Когда меня вызвали, я шагнул вперёд, стараясь держаться уверенно, но не мог скрыть волнения. Император, облачённый в торжественную мантию, повесил мне на грудь орден Достоинства с мечами, высшую воинскую награду империи.

– Полковник Вайсберг, – произнёс он громким голосом, – вы не только доказали своё мужество на поле боя, но и показали, что истинная сила заключается в заботе о тех, кто нуждается в помощи. Ваш пример достоин подражания.

– Благодарю, ваше величество, – ответил я, низко поклонившись. – Для меня великая честь служить империи.

Зал взорвался аплодисментами. Я почувствовал, как к горлу подступил ком, но удержался, чтобы не выдать переполнявших меня эмоций.

После церемонии я вернулся в свой дом, где меня уже ждала семья. Софи обняла меня, её глаза блестели от гордости.

– Ты теперь не только мой герой, но и герой всей империи, – сказала она с улыбкой.

– Главное, чтобы моих сил хватило на всё, что я задумал, – ответил я, чувствуя, как её поддержка наполняет меня энергией.

Вечером мы развернули газеты, и я с удивлением заметил, как журналисты романтизировали всё, что было связано с фондом. Лиза прочитала вслух один из абзацев:

– «Фонд Вайсбергов не просто инициатива, а символ того, что даже в самые тяжёлые времена находятся люди, готовые дать надежду на лучшее будущее, готовые помогать тем, кто отдал свои жизни или здоровье за империю и членам их семей».

Софи, державшая маленькую Полину на руках, улыбнулась:

– Они правы, Эрвин. Ты даришь надежду.

Эти слова согрели меня больше, чем горячий чай, стоявший передо мной.

За неделю я успел сделать удивительно много, хотя казалось, что времени всегда не хватает. Конечно, большая часть моих дней была посвящена семье. Я наслаждался каждым моментом, проведённым с Софи и маленькой Полиной. Видеть, как малышка смеётся, было лучшим лекарством от всех тревог и забот. Софи, несмотря на своё спокойствие, тоже явно ценила каждый миг вместе, и в её взгляде я видел ту любовь и поддержку, которые давали мне силы.

Одним из первых дел, которым я занялся, стало посещение фабрики, где когда-то мы начали производство наших первых тачанок. Здесь всё пропитано запахом смазки, металла и пота упорного труда. Рабочие, заметив меня, замерли на мгновение, а потом раздались радостные возгласы. Я подошёл к станкам, пожимая крепкие, натруженные руки мастеров.

– Господа, хочу поблагодарить вас за ваш труд, – обратился я к ним. – То, что создаётся вашими умелыми руками, спасло немало жизней на фронте и помогло нам одержать победы, которые, казалось, были невозможны.

– Полковник, это мы благодарны, – сказал пожилой мастер с седыми висками, вытирая руки о кожаный передник. – Когда знаешь, что делаешь что-то важное, силы прибавляются.

Я покинул фабрику с чувством, что труд этих людей не должен остаться незамеченным. Я пообещал себе, что сделаю всё возможное, чтобы улучшить условия работы и поднять зарплаты.

День за днём к нашему дворцу стекались журналисты, и несколько интервью пришлось дать лично. Вопросы были самые разные: о фронтовых буднях, о бронеходах калдарийцев, о «Фонде Вайсбергов». Я старался быть честным, хотя кое-где приходилось говорить более осторожно, чтобы не подставить своих товарищей или командование.

И я наконец нашёл время написать письмо Саймону. Он, судя по последним новостям, был завален работой на полигонах, испытывая новые пулемёты и улучшенные модели тачанок. Я сел за стол в своём кабинете, взял перо и начал писать: «Дорогой Саймон, надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии. Я слышал, что ты теперь не покидаешь полигоны. Работаешь, как всегда, на благо империи. Хотел бы я оказаться рядом, чтобы увидеть, как ты с азартом возишься с новыми механизмами.

Здесь в столице жизнь кипит. Фонд Вайсбергов набирает обороты, а император даже выделил средства из своих личных средств. Журналисты не дают покоя, но, думаю, это всё к лучшему – дело должно быть услышано.

Когда закончишь с испытаниями, напиши мне. Было бы здорово увидеться и обсудить, как применить твоё гениальное изобретение на линии фронта».

Подписав письмо, я откинулся на спинку стула. Мысль о том, что мой старый друг так же увлечён своим делом, наполнила меня гордостью. Впрочем, я знал, что наше будущее зависит не только от наших усилий, но и от тех, кто работает в тылу, на фабриках, полигонах и в благотворительных организациях. Всё это казалось звеньями одной цепи, которую мы вместе должны были укрепить ради победы.

В день премьеры с самого утра меня грызло странное чувство тревоги. Казалось бы, всё шло как обычно: слуги суетились, готовили дом, а Софи занималась платьем и выбором украшений для выхода. Но что-то было не так. Какой-то необъяснимый холодок пробегал по спине, заставляя время от времени задумчиво останавливаться и прислушиваться, словно я ждал, что вот-вот произойдёт что-то важное.

Софи тоже заметно нервничала. Её тонкие пальцы то и дело поправляли волосы, хотя причёска была идеальной. Она пыталась улыбаться, но я видел, как взгляд её снова и снова возвращается к Полине, словно она проверяла, что та в порядке.

Крошка Полина, словно чувствуя общее настроение, стала необычайно капризной. Она цепко держалась за меня, прижимаясь маленьким тёплым тельцем к груди, и ни за что не хотела слезать с моих рук.

– Эрвин, – произнесла Софи, когда я в который раз попытался передать дочь няне, – может, останемся дома? Вдруг это знак?

Я ласково коснулся её щеки, глядя в её глаза, в которых смешались тревога и желание избежать возможной беды.

– Всё будет хорошо, милая, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Это просто нервы. Мы слишком долго были в напряжении, и теперь малейший выход из привычной рутины кажется опасным. Да и отказываться от приглашения императора, по крайней мере, невежливо.

Софи кивнула, но я заметил, что её улыбка всё равно осталась натянутой.

Мама, леди Адель, за день несколько раз подходила ко мне, словно случайно оказываясь рядом. Её рука то ложилась мне на плечо, то едва заметно касалась моей ладони.

– Сынок, – произнесла она, когда Полина снова устроилась у меня на руках, – ты ведь не чувствуешь себя плохо?

– Нет, мама, всё в порядке, – заверил я её, чуть крепче прижимая дочку к себе.

Но я знал, что моя ложь видна, как на ладони. Тревога, словно тонкий туман, окутала нас всех. С каждым часом она становилась всё ощутимее, и даже солнечный свет за окнами казался каким-то неестественно блёклым.

«Может, действительно отменить?» – мелькнула мысль, но я тут же отмахнулся от неё. Ведь всё это наверняка было просто игрой воображения.

Перед выходом из дома мы с Софи невольно замерли перед огромным зеркалом, занимавшим всю стену в холле. Взглянув на наше отражение, я не смог удержаться от улыбки. Мы выглядели так, словно сошли с обложки модного журнала или из какого-то светского романа.

Я, высокий и статный, в идеально сидящем мундире, с блестящими золотыми погонами и созвездием боевых наград, которые теперь гордо украшали мою грудь. Взгляд строгий, осанка безупречная – образ настоящего офицера, чьи заслуги перед Отечеством теперь были очевидны каждому.

Рядом со мной стояла Софи, хрупкая, изящная, воплощение женственности. Её нежно-голубое вечернее платье подчёркивало мягкий оттенок кожи и выразительные глаза, в которых сейчас отражалось лёгкое волнение. Время будто замедлило ход, пока я смотрел на неё.

Скромные на первый взгляд серьги и колье сияли в свете люстры, нежно перекликаясь с оттенком её платья. Но я-то знал, как и любой, кто разбирался в этом вопросе, что за этой кажущейся простотой скрывается роскошь. Эти украшения были настоящими шедеврами ювелирного искусства, стоившими целое состояние.

– Эрвин, – тихо произнесла она, поймав мой взгляд в зеркале. – Ты великолепен.

– А ты – богиня, – ответил я, глядя на её отражение.

Софи улыбнулась, и эта улыбка осветила её лицо, словно разогнав тени тревоги, которые сопровождали нас весь день. Я протянул ей руку, и она вложила свою в мою, чуть дрогнув.

– Всё будет хорошо, правда? – спросила она, и в её голосе прозвучала нотка неуверенности.

– Конечно, – твёрдо ответил я, хотя в глубине души сам ещё ощущал тот странный гул тревоги.

Мы стояли перед зеркалом, обретая уверенность друг в друге. А затем я кивнул, и мы направились к выходу. Впереди нас ждал вечер, полный света и музыки.

Театр встретил нас предпремьерной суетой. Дамы в сверкающих нарядах и их кавалеры дефилировали по фойе, раскланиваясь друг с другом, лёгкий шелест платьев и шёлка раздавался повсюду. Наш приезд не остался незамеченным. Едва мы вошли, как пронёсся вздох восхищения. Да, мы были действительно потрясающе красивой парой. Высокий, статный, уверенный в себе молодой офицер и хрупкая, изящная молодая женщина, окружённая аурой утончённости и благородства.

Но я замечал краем глаза многозначительные взгляды. Не все были рады нашему появлению. Возможно, многим казалось странным наше сочетание – мой нынешний высокий статус в армии и моё происхождение. Ведь всем было известно, что я бастард, родившийся и выросший в дальнем поместье. Софи же вообще до замужества была простолюдинкой, а значит, для многих она была человеком второго сорта, по какому-то недоразумению оказавшейся среди сливок общества. Я знал, что за нашими спинами едва сдерживают недоброжелательные шепотки. Но я лишь усмехнулся про себя. Ну и чёрт с ними. Важно не то, как нас видят, а то, кто мы есть на самом деле. В конце концов, важнее быть, чем казаться.

Вскоре нас пригласили в ложу. Пройдя по мягко освещенным коридорам, мы заняли указанные нам места. Ложа была просторной, обитой бархатом глубокого бордового цвета, а изысканные резные детали интерьера говорили о богатстве и статусе. Мы негромко переговаривались, разглядывая зал, который постепенно заполнялся гостями. Шелест шёлковых платьев, негромкие разговоры и лёгкий звон бокалов смешивались в один шум. Публика явно ожидала прибытия Его Величества. Впрочем, мы сами стали объектом пристального внимания. Я ощущал на себе любопытные взгляды, а на Софи смотрели с явной неприкрытой завистью. Редко кому выпадала честь присутствовать на премьере в одной ложе с монархом, и, безусловно, это порождало пересуды.

Прошло около четверти часа, когда в зале началось движение. Все присутствующие встали – в ложу вошёл император. Его шаг был размеренным, осанка – величественной, а взгляд – сосредоточенным, но в то же время дружелюбным. Он направился прямо ко мне, пожал руку, выразив своё приветствие.

– Полковник Вайсберг, рад видеть вас здесь. Прекрасно выглядите. – Его голос был глубоким и проникновенным.

– Благодарю, ваше величество, честь для меня быть здесь. – Я коротко склонил голову в ответ, чувствуя уважение и ответственность за такую привилегию.

Затем он повернулся к Софи, и его лицо озарила лёгкая улыбка.

– А это, должно быть, ваша прекрасная супруга? – спросил он, с интересом разглядывая ее.

– Да, ваше величество, это Софи, моя жена, – ответил я с гордостью.

Император взял её руку и слегка склонился, касаясь её пальцев губами.

– Вы очаровательны, госпожа Вайсберг. Могу лишь восхититься вашим выбором, полковник.

По залу пронёсся гул шепотков. Это был необычный жест со стороны монарха, который редко позволял себе такие выражения благоволения. Софи слегка покраснела, но ответила с изяществом:

– Благодарю, ваше величество, за вашу доброту.

Император прошёл к краю ложи и поднял руку, приветствуя собравшихся. По залу прокатился гром оваций и крики восторга.

Я стоял чуть позади, наблюдая за этой сценой, когда взгляд мой вдруг наткнулся на НЕГО. Человек в дальнем конце зала. Даже на расстоянии он выделялся из толпы своей напряжённой, почти хищной осанкой. Его глаза, неподвижные, холодные, были устремлены прямо на нашу ложу. Это был не просто взгляд – он проникал до самого сердца, вызывая невольный внутренний холод.

Сердце замерло на мгновение, а потом заколотилось в груди с удвоенной силой.

Молодой офицер в форме флотского лейтенанта пробирался через бурлящую ликующую толпу, казалось бы, совершенно обыденно, но что-то в его манерах насторожило меня. Его шаги были быстрыми, взгляд – сосредоточенным, словно весь этот шум и восторг публики не имели для него никакого значения. Однако это был не просто взгляд, а взгляд, полный жгучей ненависти. И этот взгляд был направлен прямо на императора.

Мое сердце сжалось в тревоге, словно предупреждая о надвигающейся беде.

«Кто он? Что он делает?» – пронеслось в голове.

Я шагнул вперёд, уже готовый крикнуть охране, но слова застряли в горле. В следующий миг этот лжеофицер резко вскинул руку, и в его ладони сверкнуло серебристое дуло револьвера.

Секунда. Даже меньше. Все происходило слишком быстро, но каждое мгновение растянулось для меня в вечность. Я не думал, я действовал.

– Софи! – только и успел выкрикнуть, прежде чем сильным движением оттолкнул её вглубь ложи, подальше от линии огня.

В это же мгновение я рванулся вперёд, бросаясь к императору. Его лицо застыло в выражении удивления и непонимания. Я успел, лишь чудом успел прикрыть его собой, когда раздались выстрелы. Грохот разорвал воздух, заглушив крики публики.

Первый удар пришёлся мне под левую лопатку, ощущение было, словно меня сбил молот. Вторая пуля обожгла бок, третья ударила чуть ниже, в поясницу. Каждое попадание отбрасывало меня вперёд, но я продолжал стоять, крепко держа императора, прикрывая его собой.

Боль была жгучей, раскалённой, но я уже не чувствовал своего тела. Мой разум был затуманен, а зрение начало сужаться. Последнее, что я увидел, прежде чем наступила тьма, были глаза Софи. Полные ужаса, страха и боли, они, казалось, кричали мне что-то, но я уже не мог разобрать слов.

И потом – ТЬМА. Абсолютная, непроглядная.

Глава 15

Похороны полковника Вайсберга, командира легендарных «Чёрных косцов», стали моментом, который надолго останется в памяти каждого. Люди разных сословий, возрастов и профессий собрались в огромном зале, наполненном тяжестью потери и глухой тишиной. Гроб с телом полковника стоял на возвышении в центре зала, обвитый чёрной бархатной тканью, на которой переливались серебряные гербы и эмблемы. Возле изголовья лежала наградная лента – орден Достоинства с мечами, который был посмертно присвоен ему императором, и другие многочисленные награды. Имперские флаги с чёрными траурными лентами были приспущены. Люди несли цветы, венки, подавали в знак уважения письма с благодарностью и соболезнованиями.

Народ нескончаемым потоком двигался мимо, склоняя головы, сдерживая слёзы. Мужчины и женщины, солдаты и офицеры, простые работники и учёные – все они знали, что ушёл не просто герой войны, а человек, который был настоящим символом чести, стойкости и веры. Каждое лицо выражало боль и скорбь, а каждая рука оставляла цветы и молитвы, как последнее прощание.

Император, облачённый в мундир с чёрной повязкой на рукаве, стоял у гроба, склонив голову, как и многие другие. Он был здесь – в этом зале, среди простых людей, рядом с теми, кто уже так много потерял. Лишь избранные могли видеть, как едва заметная слеза скатилась по щеке монарха, ведь он также был глубоко поражён этой утратой. Полковник был сыном его друга и так же, как и отец, без раздумий отдал свою жизнь, закрыв его собой от верной смерти. Император встал в почётный караул рядом с гробом, соблюдая минуту молчания, как и вся страна. Это не был простой жест – это было выражение глубокой благодарности и уважения.

Мама Вайсберга, леди Адель, сидевшая в первом ряду рядом с Лизой и Софи, плакала молча, не в силах сдерживать слёзы. Её плечи дрожали, когда она прижимала платок к глазам, постоянно поглядывая на гроб с надеждой, что он откроется, что сын снова вернётся. Её тихие всхлипы и беззвучные слова молебна напоминали всем, что за каждым героем стоит живая человеческая душа, настоящая семья, которая потеряла родного человека.

– Он не мог уйти… он не мог нас оставить, – шептала Лиза, крепко взявшись за руку Софи, но голос её едва слышался. Она просто не могла поверить, что её младшего брата, всегда весёлого и жизнерадостного, больше нет.

– Какой же он был молодой… – шептала одна пожилая женщина, протягивая цветы. – Ему бы жить ещё и жить…

Вдруг кто-то из военных, стоявших возле гроба, подал команду. Люди застыли в ожидании. Началась церемония прощания. Плакали мужчины, женщины и даже дети. Толпа затихла, вслушиваясь в звуки труб, мелодию траурного марша, которая разлилась по залу, как последний аккорд скорби. В этот момент казалось, что каждое движение, каждый взгляд, каждая слеза несли в себе частичку того света, который забрал с собой полковник.

Император вновь поднял голову, всё-таки вытерев глаза платком, но лишь те, кто стоял рядом, могли заметить его слёзы. Это был настоящий знак того, что даже власть, даже император огромного государства может испытывать простые человеческие чувства.

Тот день стал днём прощания с легендой, но он также стал началом новой миссии – благотворительного «Фонда Вайсбергов», которому полковник посвятил свои последние дни. И теперь все знали, что дела этого фонда помогут многим и спасут тысячи жизней.

Леди Адель, мать героя, стояла у гроба своего сына, словно воплощение скорби и утраты. Её лицо было осунувшимся и бледным, а глаза, покрасневшие от слёз, казалось, утратили всякую надежду на свет. Чёрное траурное платье подчёркивало глубину боли, которая охватила эту женщину. Она едва держалась на ногах, и лишь пожилой гвардейский фельдфебель Алан Стронг, стоявший рядом, поддерживал ее, осторожно держа за локоть.

Его седая голова была склонена, а грубые, потрескавшиеся пальцы крепко сжимали руку леди Адель, словно пытаясь удержать её от падения в пропасть горя. Алан знал боль войны, он видел много смертей, но никогда – такого отчаяния.

– Ты снова умер, мой мальчик… – шептала Адель, едва слышно, но с такой сердечной мукой, что люди вокруг непроизвольно вздрагивали. – Ты снова оставил меня…

Эти слова она повторяла раз за разом, словно обращаясь не к своему сыну, а к самой судьбе, которая снова и снова разрывала её сердце. Её шёпот был наполнен такой тоской, что казалось, он раздавался эхом в каждом углу зала. Никто не понимал, что она имела в виду, но все чувствовали – это не просто слова. Это крик души, которая больше не могла выдерживать бремя утрат.

– Адель… – осторожно проговорил Алан, склонив голову чуть ближе, его голос дрожал от сострадания. – Он… он не мог поступить иначе. Он спас императора, страну… он стал легендой.

– Легендой? – тихо ответила она, не отрывая глаз от гроба. – А кто вернёт мне сына, Алан? Кто вернёт мне моего мальчика?

Фельдфебель сжал её руку крепче, не найдя слов утешения. В его глазах тоже блеснули слёзы, но он молчал. Что можно сказать матери, потерявшей сына?

Адель сделала шаг ближе к гробу, словно хотела прикоснуться к лицу своего ребенка, но остановилась, боясь нарушить вечный покой. Её губы снова зашевелились, шепча всё те же понятные лишь ей одной слова: «Ты снова умер, мой мальчик. Ты снова оставил меня…»

Люди, стоявшие в зале, отворачивались, утирая глаза. Даже самые суровые мужчины, ветераны боев, не могли сдержать слёз. Они понимали: эта потеря – не просто потеря для семьи. Это утрата для всей страны. Но для Адель это был её ребенок, её мир, который рухнул.

В какой-то момент она приложила руку к груди, будто пытаясь унять боль, разливавшуюся по всему телу. Алан, заметив это, сразу обнял её за плечи, поддерживая:

– Вы дали миру великого человека, леди Адель. Это подвиг, который запомнят навсегда.

Но она лишь покачала головой, всё так же смотря на неподвижное лицо своего сына, и снова прошептала:

– Пусть мир помнит… а мне некого больше любить…

Леди Софи дель Вайсберг, супруга полковника, стояла неподвижно, словно мраморная статуя, потерявшая тепло жизни. Её глаза, широко раскрытые, смотрели куда-то вдаль, но ничего не видели. Словно взгляд её души, выбитой из тела горем, устремился туда, куда ушёл тот, кого она любила больше жизни. Её хрупкие плечи дрожали, хотя она держалась из последних сил, не позволяя себе упасть. Белое как снег лицо, лишённое кровинки, будто застыло в состоянии шока и бесконечной боли.

Рядом с ней стояла Лиза, её золовка, которая одной рукой придерживала Софи за локоть, а другой вытирала бегущие по щекам слёзы. Лиза то и дело наклонялась к Софи, шепча слова утешения, но её голос тонул в бездонной пустоте, в которой пребывала молодая вдова.

– Софи, прошу тебя… держись… – голос Лизы срывался на шёпот, но она продолжала, будто сама боялась, что её слова потеряются в воздухе. – Он верил в тебя… ты должна быть сильной ради Полины… ради нас всех.

Но лицо Софи оставалось неизменным. Она едва заметно кивнула головой, когда к ней подошёл император, чтобы выразить свои соболезнования. Его величество, человек, чьё присутствие всегда внушало уважение и страх, выглядел растерянным перед лицом такой невыразимой утраты. Он слегка склонился перед Софи, бережно взял её холодную руку и сказал:

– Леди дель Вайсберг, ваш муж был величайшим человеком, которого я знал. Его мужество спасло не только мою жизнь, но и жизнь всей империи. Я скорблю вместе с вами.

Софи лишь кивнула, словно механическая кукла, безжизненно, почти незаметно. Она не произнесла ни слова. Весь зал замер, наблюдая за этой сценой, и слышался лишь шум шагов и приглушённые рыдания из толпы.

Она продолжала стоять, и лишь когда к гробу подошли гвардейцы, чтобы поднять его на орудийный лафет, её ледяная маска слегка дрогнула. Она сделала шаг вперёд, будто хотела остановить их, удержать гроб, вернуть мужа. Но Лиза тут же обняла её, крепко прижав к себе, чтобы не дать ей рухнуть.

– Нет… – прошептала Софи так тихо, что слова могли расслышать только Лиза. – Нет… это не может быть правдой… он обещал вернуться… он обещал…

– Он с тобой, Софи, всегда… в твоём сердце… в наших сердцах и нашей памяти, – прошептала Лиза, утирая свои слёзы и сдерживая рыдания.

Когда гроб подняли, Софи не выдержала. Её ноги подкосились, и если бы не Лиза и стоящий рядом гвардеец, она бы упала на холодный мрамор пола.

Зал замер, когда гвардейцы медленно несли гроб к орудийному лафету. Шаг за шагом, под звуки траурного марша, они двигались вперёд, неся на своих плечах человека, чьё имя отныне будет жить в веках.

Император, стоя в центре, приложил руку к сердцу, следуя взглядом за процессией. Его лицо, обычно непроницаемое, теперь выражало неподдельную скорбь.

Когда лафет покинул зал, по нему словно прокатилась волна молчания. Люди стояли в тишине, а затем кто-то из толпы выкрикнул:

– Слава полковнику Вайсбергу!

Этот крик подхватили десятки голосов.

– Слава!!!

И, как будто эхом, эти слова разнеслись по городу, где тысячи людей стояли вдоль траурного пути, провожая своего героя в последний путь.

– Подождите! – внезапно раздался голос маркизы, прерывая тяжёлое молчание. – Отойдите все. Дайте мне минуту проститься с ним!

Её слова, полные боли, прозвучали так властно и отчаянно, что никто не посмел ослушаться. Гвардейцы, распорядитель церемонии и остальные присутствующие почтительно отступили, оставив леди Софи наедине с покойным.

Она сделала шаг вперёд, медленно, словно её ноги едва слушались, и остановилась перед гробом. Её руки дрожали, когда она коснулась холодной древесины. Несколько долгих мгновений она стояла так, словно собиралась с духом, а затем склонилась над телом мужа.

Её тонкие пальцы дрогнули, когда она нежно провела ладонью по его холодной щеке.

– Ты все такой же красивый, милый… – прошептала она, и её голос дрожал, срываясь на рыдания. – Но почему ты так холоден? Ты всегда был тёплым… всегда.

Слёзы катились по её лицу, падая на парадный мундир полковника, украшая его тёмными каплями. Она не могла остановить их, да и не пыталась. Это были слёзы, которые прожигали сердце, но одновременно приносили хоть немного облегчения.

Софи медленно сняла с пальца своё обручальное кольцо, то самое, что когда-то подарил ей он, стоя перед ней, полный жизни, любви и надежд на будущее. Она прижала кольцо к губам, словно прощалась с частичкой их счастья, и бережно вложила его под руку мужа.

– Моё сердце навеки с тобой, любимый, – произнесла она, и её голос был полон любви, отчаяния и безграничной преданности.

Затем она наклонилась и нежно коснулась губами его губ – тех самых, которые раньше дарили ей тепло, ласку и уверенность. Но теперь они были холодны, как мрамор.

Этот последний поцелуй разорвал ту невидимую стену, что удерживала её эмоции. Софи громко зарыдала, рухнув на грудь мужа. Её плечи содрогались от рыданий, которые невозможно было сдержать.

– Почему… почему ты оставил меня? – кричала она сквозь слёзы, уткнувшись лицом в его грудь. – Как мне жить без тебя?

Её крик, полный горя, эхом отозвался в сердцах всех присутствующих. Люди, стоявшие неподалёку, не могли сдержать слёз, глядя на эту сцену. Даже самые стойкие из мужчин отворачивались, чтобы не выдать своего состояния.

Император, наблюдая за этим, тихо сказал стоящему рядом распорядителю:

– Пусть она простится. Никто не вправе отнять у нее этот момент.

Софи продолжала рыдать, повторяя, словно молитву:

– Ты был всем для меня… всем… Я буду любить тебя вечно… слышишь? Вечно…

Она оставалась там ещё несколько долгих минут, пока её не обняла Лиза, аккуратно поднимая с колен.

– Софи, хватит… ради Полины… ради его памяти… – прошептала она, с трудом сдерживая собственные слёзы.

Но в глазах Софи отражалась только бездна утраты, и эта боль, казалось, навсегда останется с ней.

Гроб с телом полковника Вайсберга, накрытый имперским флагом, медленно везли через всю столицу. Катафалк, окружённый почётным караулом гвардии, двигался под звуки траурного марша, который эхом разливался по улицам. Гулкие аккорды, казалось, проникали прямо в души людей, разрывая их сердце на части.

Серое небо нависло над городом, как тяжёлое одеяло скорби. Казалось, что даже солнце, обычно гордо сияющее над столицей, решило скрыться, уступив место густым облакам, из которых временами срывался мелкий, пронизывающий дождь. Каждая капля, падая на мостовую, словно повторяла: «Он ушел… он ушёл навсегда».

Мостовые, вымощенные тёмным камнем, блестели от влаги, а листья на деревьях, ещё недавно такие зелёные и живые, казались потускневшими. Город словно затих, прислушиваясь к шагам тех, кто шёл за гробом.

Император, несмотря на свой солидный возраст, шёл пешком весь путь, неся свою утрату с непокрытой головой. Чёрная траурная лента на его рукаве, развеваясь на ветру, добавляла этой процессии ещё больше трагизма. Его величество шагал с прямой спиной, но каждый его шаг был наполнен тяжестью, которую трудно было не заметить. Это была не просто траурная процессия – это был последний путь героя, чья жизнь была отдана за своего монарха и свою страну.

Толпы людей заполнили улицы. Никто не кричал, никто не разговаривал громко – столица словно затаила дыхание. Люди стояли, укрываясь зонтами от дождя, или, как император, не обращая внимания на холодную влагу, смотрели, как проезжает артиллерийский лафет с установленным на нём гробом. Женщины прикрывали лица платками, мужчины низко склоняли головы. Даже дети, обычно такие шумные, стояли молча, чувствуя что-то огромное и непоправимое.

На главной площади, где обычно кипела жизнь, царила гнетущая тишина. Окна домов были украшены чёрными лентами, флаги на зданиях приспущены. На балконах стояли люди, сложив руки на груди, провожая гроб взглядами.

Деревья вдоль центральной улицы, покрытые каплями дождя, выглядели как плачущие стражи, склонившие свои кроны перед тем, кто ушёл. Где-то вдалеке, среди звуков траурного марша, раздался слабый плач ребенка – и этот звук разрезал тишину, как нож.

Император остановился у центрального собора, куда внесли гроб, чтобы совершить последнюю молитву и упокоить в семейном склепе Вайсбергов. Его величество на мгновение закрыл глаза, словно пытаясь удержать в себе всю ту боль, что разрывала его сердце.

– Мы потеряли не просто офицера, – произнёс он, обращаясь к собравшимся. Его голос, хотя и негромкий, разносился по площади. – Мы потеряли человека, который своей жизнью доказал, что такое честь, что такое верность. С самого юного возраста он честно служил империи. Это был гениальный композитор, изобретатель и храбрый офицер. Мы будем помнить о нём всегда!

Кто-то не выдержал и громко всхлипнул, женщины прижимали платки к лицам, мужчины стояли с каменными лицами, но глаза их блестели от слёз.

Чёрт! Как же больно! Боль прожигала все моё существо, будто тысячи раскалённых игл впивались в самую суть моей души. В прошлый раз, когда я умер, все было иначе. Быстрее, тише, словно уходил во сне. А сейчас… эта боль, пронизывающая все вокруг.

И всё же я знал: я умер. Без сомнений. Мой дух парил среди мутно-серой хмари, вязкой и тяжёлой, как густой туман, освещаемой редкими далёкими вспышками, словно молнии где-то за горизонтом. Никаких форм, никакого движения, только бесконечное, неосязаемое НИЧТО.

«Я снова здесь, – подумал я. – Интересно, это конец? Или судьба опять сыграет со мной свою игру?» В глубине души я хотел верить, что это ещё не финал. Нет, с тем, что я умер, я в общем-то смирился. Как говорится, с кем не бывает. Но пожить ещё было бы неплохо. Очень даже неплохо. Пусть даже ради ещё одного дня, одного мгновения, в котором можно чувствовать, любить, мечтать.

Время здесь текло странно. Или вовсе не текло. Мгновение растягивалось до бесконечности, а вечность могла обернуться лишь секундой. Я не знал, как долго висел здесь, в этой пустоте, лишённой звуков, запахов, ощущений. Только я и эта бескрайняя серая мгла.

И вдруг… Я почувствовал, как всё меняется. Тело, которого уже не было, как будто снова стало мне принадлежать, но только на мгновение, словно воспоминание о нём. А потом – ужас. Я начал распадаться. Моя личность, мои мысли, воспоминания, то, что делало меня собой, – всё это таяло, растворялось, словно льдинка под безжалостным солнцем.

«Нет! Чёрт возьми, нет! Не так!»

Я метался, хотя не имел тела, я кричал, хотя не было голоса. Меня разрывало на части. Паника, отчаяние, страх – всё смешалось, захлестнуло меня, погружая в бездну ужаса. Я не мог исчезнуть, не мог позволить себе раствориться в этом сером забвении.

И вдруг я почувствовал это. Нечто новое. Призрачный зов, едва уловимый, как слабый ветерок в душной комнате. Оно тянуло меня, манило, дарило проблеск надежды.

Я сосредоточился. Впервые за всё это время я почувствовал, что могу управлять хоть чем-то. Вдалеке, в бесконечной дали, мелькнула искорка света. Крохотная, почти неуловимая, она мерцала, как звезда на ночном небосклоне.

«Туда!» – подумал я. Всем своим существом я потянулся к этой искорке.

Путь был долгим. Бесконечно долгим. С каждой секундой я чувствовал, как силы покидают меня. Но я не мог остановиться. Это была моя единственная надежда.

Искорка становилась ярче, больше, превратилась в звёздочку, затем – в пылающий свет. С каждым мгновением она увеличивалась, заполняя собой всё пространство. И вот передо мной появилось огненное кольцо. Ослепительно яркое, пульсирующее, оно словно жило своей жизнью. Это кольцо я уже видел однажды. Моё спасение, мой шанс.

«Жить! Ради чего угодно. Ради шанса почувствовать тепло. Ради ещё одного взгляда на тех, кто дорог. Ради борьбы. Просто ради того, чтобы быть».

Не раздумывая, я бросился в это кольцо, словно отчаянный пловец, рвущийся к берегу через бушующий океан. Свет окутал меня, горячий, обжигающий, но живой. И вдруг тьма исчезла.

В провинциальном военном госпитале, затерянном на бескрайних просторах империи, царила зловещая тишина. Скромное кирпичное здание, со старыми оконными рамами, доживало свои дни, служа последним пристанищем для тех, кого война не смогла убить на месте, но забирала медленно, в муках и боли.

В одной из палат для тяжелораненых, где едва пробивался свет через занавешенные простынями окна, стояли четыре койки. Все они были заняты теми, кто едва цеплялся за жизнь. Воздух пропитался запахом лекарств, сырости и чего-то металлического – крови и железа. Единственная электрическая лампа тускло освещала комнату, отбрасывая дрожащие тени на стены.

На крайней койке лежал молодой поручик. Лицо его, некогда, возможно, красивое и юное, теперь было обескровлено и побледнело до серого. Он лежал неподвижно, лишь изредка его грудь слабо поднималась, словно неуверенно, в последний раз пытаясь вдохнуть жизнь.

Пожилой врач, невысокий, сгорбленный человек с грубыми натруженными руками и усталыми глазами, стоял рядом. Его некогда белый халат давно потерял свежесть, а седые волосы были небрежно спрятаны под мятую шапочку. Он сжал губы, глядя на поручика. Он уже давно привык к смертям. К ним в госпиталь свозили тех, у кого не было никаких шансов на жизнь. Впрочем, изредка и им удавалось вытащить кого-то из раненых из лап смерти, но это случалось крайне редко и было настоящим чудом.

– Неужели ничего нельзя сделать, доктор? – спросила медсестра, стоявшая позади. Она была молода, с уставшими, но ещё не потухшими глазами.

– Мы сделали всё, что могли, – устало ответил он, слегка покачав головой. – Контузия тяжёлая, внутренние повреждения… Чудо, что он прожил столько.

Молодой человек на койке вдруг вздохнул – длинно, прерывисто. Врач наклонился ближе, стараясь уловить малейший признак жизни, но глаза поручика остались закрыты. Грудь больше не поднималась.

Доктор тихо выпрямился. Его лицо стало ещё мрачнее.

– Всё, – коротко произнёс он, кивнув санитарам. – Накройте.

Санитары, привыкшие к подобным сценам, медленно подняли белую простыню, аккуратно укрывая тело.

– Совсем ещё мальчишка, – горестно пробормотал врач, снимая свои очки и протирая их тканью. В его голосе слышались боль и усталость человека, который слишком часто видел смерть.

Он собирался покинуть палату, но что-то удержало его на месте. В этот момент из-под простыни раздался едва различимый, хриплый звук – стон.

Доктор резко повернулся.

– Что за?!. – Его голос прозвучал громче, чем он ожидал.

Санитары остановились как вкопанные, а медсестра ахнула, поднеся руки ко рту.

– Быстро! – закричал доктор, сорвав простыню. – Он жив! Немедленно готовьте кислородную подушку, шприцы, всё что есть!

Врач наклонился над поручиком, стараясь найти пульс. Он почувствовал слабый, почти незаметный удар крови под пальцами.

– Он цепляется! – с отчаянием прошептал доктор, словно в разговоре с самим собой. – Черт возьми, мальчишка, ты должен выжить! Ты слышишь меня?!

В его голосе звучала настоящая, неподдельная надежда, смешанная с решимостью. Ведь каждая спасённая жизнь была для него как победа в личной войне с бездушной смертью.

Осеннее солнце ярко светило в ясном небе, словно пыталось согреть мир с запасом перед долгой и холодной зимой. Его золотистые лучи, пробиваясь сквозь ажурные кроны деревьев, играли на мокрой после недавнего дождя земле, будто танцуя в прощальном вальсе уходящего тепла. Листья, окрашенные в багрянец и золото, шуршали под ногами, создавая мелодию осени – мелодию, которая звучала как гимн жизни.

Я поправил вещмешок на плече, чувствуя, как ремень слегка давит на плечо, но это было ничто по сравнению с лёгкостью, которая разливалась по всему телу. Живой. Я снова живой.

– Живой! – произнёс я вслух, не сдерживая радостной улыбки. Слова прозвучали громче, чем я ожидал, но мне было все равно.

Я шагнул за ворота госпиталя, оставив позади это угрюмое здание с его запахом лекарств и тихими стенаниями раненых. Ласковый ветерок подхватил мои слова, закружил их и, казалось, унёс куда-то вдаль, в бескрайнее пространство. Он нежно гладил мои волосы, ещё короткие после госпитальной стрижки, но уже успевшие немного отрасти, и приятно холодил разгорячённое лицо.

Вдыхая полной грудью свежий осенний воздух, я почувствовал запах влажной земли, пожухлых листьев и далёкого дыма костра. Всё это напоминало мне, что жизнь вокруг идёт своим чередом, независимо от войн, страданий и смертей. А я – часть этой жизни.

Мой новый облик, отражение которого я не раз разглядывал в старом потускневшем зеркале в госпитале, был молодым, но уже отмеченным печатью трудностей. Не знаю, как так получилось, но внешне я стал отчасти похож на себя прежнего. Примерно такой же рост, схожие черты лица. Только цвет волос теперь был пепельно-серым, словно последствия той страшной контузии всё же не прошли бесследно.

Полтора года прошло с того момента, как я умер. Нет, не совсем так – как меня убили в театре. Я помню этот миг, эту боль, эту тьму. И вот я снова здесь. Живу. Дышу. Ощущаю.

Полгода назад я очнулся в этом теле. Меня теперь зовут Виктор Орлин, сирота, пехотный поручик, который чудом выжил после тяжелейшей контузии на фронте. Душа Виктора покинула это тело, а я, с моим безудержным стремлением жить, каким-то чудом занял его место.

Как это произошло? Почему именно я? У меня не было ответов на эти вопросы. Но мне и не нужны были ответы. Сам факт того, что я снова мог стоять на своих ногах, смотреть на этот мир и чувствовать его всеми своими клетками, был чудом, за которое я благодарил каждый миг.

– Вперёд, Виктор Орлин, – пробормотал я, поднимая голову и оглядывая пейзаж перед собой.

Деревья вдоль дороги, по которой я шёл, выстроились в почётный караул, словно приветствуя моё возвращение к жизни. Где-то вдалеке мелькнула повозка, а за лесом виднелись крыши домов.

Теперь у меня была новая жизнь. Новое имя. Новый путь. И, главное, новая надежда. Я не знал, что ждёт меня впереди, но впервые за долгое время я был уверен, что готов встретить всё, что судьба приготовила для меня.

Из газетных полос, потрёпанных и зачитанных буквально до дыр, я узнал, что имперские войска стремительно продвигались вперёд. Линии фронта ежедневно смещались в нашу пользу, и почти вся захваченная врагом территория уже была возвращена. С каждой победой в сражениях наша армия вытесняла калдарийцев, вплотную подходя к их границам.

В маленьком городке, в котором находился госпиталь для безнадёжных раненых, где новости доходили с опозданием, слухи всегда обгоняли официальные сводки. Люди шептались, что в Высшем Совете ведутся ожесточённые дебаты. Многие советники считали, что на достигнутом успехе стоит остановиться.

– Нужно заключить перемирие, – якобы говорил кто-то из них. – Мы освободили свои земли. Дальше – их территория, а значит, нам нужно остановиться на линии границы. Мы же не хотим стать захватчиками чужой земли.

Но эти предложения не находили отклика у императора. Его образ, вырисовывавшийся в воображении даже самых простых солдат, становился символом твёрдости и дальновидности. Он прекрасно понимал, что перемирие с калдарийцами будет лишь короткой передышкой перед новой, ещё более жестокой войной. Калдарийский Союз, известный своей воинственностью, не смирится с поражением. Их обиды будут копиться, а силы восстанавливаться.

Решение императора, как рассказывали, было однозначным и твёрдым:

– Мы не остановимся. Враг должен быть уничтожен в его логове, чтобы угроза никогда больше не омрачила наши земли.

И это было мудрое решение. Даже раненые, лежащие на койках с перевязанными головами и изуродованными руками, кивали, соглашаясь.

– Если оставить их в покое, – говорил старший капрал с перебитым носом и повязкой на одном глазу, – через год или два они накопят силу и опять ударят, и тогда мы снова будем хоронить своих детей.

С этими словами трудно было спорить. Я и сам чувствовал гордость за наш народ и за нашего императора, чья воля не дрогнула перед усталостью и чередой тяжёлых поражений начального периода войны.

Калдарийский Союз, чья агрессия принесла столько страданий, должен был быть повержен. Только уничтожив эту угрозу, империя могла подарить своим гражданам мир, не омрачённый страхом нового вторжения.

В газетах я наткнулся на статью, посвящённую моим собственным похоронам. Честно говоря, у меня даже что-то сжалось в груди. Оказывается, хоронить героев умеют с размахом. Подробные описания происходящего, траурная процессия, слёзы толпы, слова императора – всё это выглядело как сцена из какого-то возвышенного трагического романа. Я долго смотрел на строки, перечитывая их снова и снова, и против своей воли почувствовал, как глаза слегка защипало.

Смешанное чувство гордости и горечи наполнило меня. Я ведь действительно погиб для них – для всех, кто меня знал и любил. Кого я знал и любил. А значит, прежней жизни больше нет. Есть только новая.

Когда я только пришёл в себя в этом теле, первое, что я хотел сделать, – написать письмо Софи. Хотел сообщить ей, что жив, что вернулся, что всё это ошибка или даже чудо. Моя рука уже тянулась к бумаге, но я вовремя остановился.

Для нее, как и для всего мира, полковник маркиз дель Вайсберг погиб, закрыв императора от пуль убийцы. Герой, павший в ореоле славы и мужества. И разрушить этот образ ради собственного возвращения? Нет. Это было бы эгоистично и неправильно.

Софи заслуживает правды, но не такой, которая перевернёт её жизнь вновь. Я видел её лицо на похоронах, на фото и по описаниям очевидцев. Её боль, слёзы… И если я сейчас объявлюсь, то она примет меня, по крайней мере, за самозванца или сумасшедшего.

Я вздохнул, убрал перо и бумагу.

– Все не так просто, – прошептал я самому себе, глядя в окно.

Если судьба дала мне второй шанс, значит, я должен завоевать сердце моей Софи заново. Постепенно, шаг за шагом. Вернуться не как призрак прошлого, а как новый человек, достойный её любви и доверия.

Время придёт, и я расскажу ей всю правду. Но сейчас… сейчас я должен быть терпеливым. Впереди новая жизнь и, возможно, ещё более сложный путь, чем тот, что я прошёл до этого.

Из газет я узнал и о том, кем был человек, покушавшийся на жизнь императора. Как ни странно, это был не калдариец и даже не калдарийский шпион, как можно было бы ожидать. Стрелявший оказался выходцем из довольно состоятельной семьи, чьи корни уходили в старую аристократию. Его отец владел несколькими заводами и считался одним из столпов местного общества.

Но, как гласили слухи, в юности он уехал учиться в Калдарию, где насквозь пропитался духом демократии и либерализма. Там, под влиянием своих новых друзей и учителей, он превратился в ярого противника монархии, считая, что только революция способна привести к «подлинному просветлению» общества и «всеобщему счастью».

По возвращении на родину он не только сохранил свои убеждения, но и начал активно их продвигать. Его страсть к идее демократического строя превратилась в фанатизм. Он был уверен, что только поражение империи в войне способно разрушить «гнусный авторитарный режим» и принести стране светлое будущее. В своей извращённой логике он решил, что убийство императора станет катализатором перемен, и не остановился ни перед чем, чтобы воплотить этот план в жизнь.

Как завершилась его история, знали все. Несостоявшегося «спасителя Отечества» повесили на дворцовой площади. Приговор был приведён в исполнение под гром оваций огромной толпы. Люди, собравшиеся там, видели в нём не революционера, а предателя, готового продать свою родину за мечты о чуждой идеологии.

В чём-то стрелявшему даже повезло. Если бы гвардия не сдержала разъярённую толпу, то его просто растерзали бы на месте. Люди были в ярости, а горечь недавних утрат только подливала масла в огонь.

Я сидел, читая строки об этом человеке, и чувствовал странную смесь отвращения и… жалости. Разве он не хотел добра, пусть и через крайнее зло? Но как можно назвать добром поступок, приведший к крови и страданиям? Его вера, его идеалы, его «великая миссия» – всё оказалось ложью, обернувшейся крахом и его собственной смертью.

«Интересно, – подумал я, – понимал ли он, стоя перед палачом, насколько ошибался? Или до конца оставался верным своей иллюзии?»

Эти мысли остались без ответа, но в одном я был уверен: таких, как он, будет ещё немало. И не все их планы удастся пресечь вовремя.

Я обернулся и помахал на прощание рукой стоявшим на крыльце госпиталя медсестрам, которые скромно улыбнулись в ответ. Они уже привыкли видеть меня выходящим из этого места. За полтора года я научился без труда различать их взгляды – сочувствие, тревогу, иногда даже удивление. Но на этот раз я уходил действительно живым, с твёрдой уверенностью в том, что впереди – новая жизнь, новая возможность исправить ошибки.

Мой путь лежал на вокзал и далее в столицу. Впереди у меня были три месяца отпуска для восстановления после ранения. Это время я решил посвятить только себе – чтобы заново обрести самого себя, чтобы найти путь к той единственной, что когда-то принадлежала мне, и вернуть её сердце. Я не мог смириться с тем, что похороны навсегда закрыли для меня двери её жизни.

В ожидании поезда я зашёл в небольшой ресторан на вокзале. Кухня была, если честно, посредственной, но по сравнению с больничными харчами, которые мне приходилось есть все эти долгие месяцы, всё было невероятно вкусно. Я заказал себе отбивную и справился с ней быстро.

Когда я доел, вдруг на небольшую сцену поднялись музыканты. Сначала они подхватили простенькую мелодию, но вскоре певица запела. Она начала исполнять романс «Белой каралии гроздья душистые».

Я усмехнулся про себя, удивлённый такой случайностью. Заметил, что в зале стало тише, люди за столиками замерли, заслушавшись. Может, это был знак? Знак того, что все у меня получится.

Я закрыл глаза на мгновение, представив, как шаг за шагом я снова приближаюсь к своей цели – к тому, чтобы вернуть себе ту любовь, что когда-то была утрачена. И знал – это не будет легко, но ведь и цель была велика.

В глубине души горела надежда.

Глава 16

Я стоял перед массивными воротами дворца Вайсбергов. Они были всё такими же внушительными, как и в тот день, когда я покидал их в полной уверенности, что вернусь, и моя жизнь будет идти по привычному течению. Но теперь сердце стучало так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Словно судьба снова приготовила мне испытание.

Мои ноги будто приросли к земле, не давая сделать шаг. Невероятное чувство робости сковало меня, хотя я прошёл через ад войны и дважды пережил собственную смерть. Наконец, собрав всю волю в кулак, я сделал несколько неуверенных шагов, подошёл к калитке и постучал. Звук удара о металл эхом разнёсся по пустой улице, усиливая ощущение тревоги.

Через несколько мгновений маленькое окошко в калитке отворилось. Я ожидал увидеть знакомое лицо слуги или привратника, но вместо этого на меня уставились холодные глаза полицейского, над которыми возвышалась фуражка с гербом.

– Чего надо? – грубо спросил он, оглядывая меня с головы до ног.

Я моргнул, растерявшись от такого начала разговора.

– Я… Я бы хотел увидеть хозяйку дома, – выдавил я, чувствуя, как в груди растёт непонятная тяжесть.

Полицейский усмехнулся, но без намека на доброжелательность.

– Бывшая хозяйка здесь больше не живёт. Все имущество арестовано за долги.

Его слова ударили меня словно молотом. Я почувствовал, как внутри меня что-то рухнуло.

– Как… арестовано? – пробормотал я, будто не веря своим ушам. – А где она сейчас? – спросил я, едва сдерживая дрожь в голосе.

Полицейский пожал плечами, равнодушно поглядывая на меня.

– Не имею ни малейшего понятия. Может, в городе, а может, и вовсе уехала. Наше дело маленькое – описать имущество и закрыть это место. Если у вас всё, то отойдите от ворот. Здесь посторонним находиться не положено.

– Посторонним… – повторил я еле слышно, как будто слово это имело для меня особое значение.

Полицейский захлопнул окошко, оставив меня один на один с ворохом мыслей.

Я обернулся к старому зданию, которое ещё недавно казалось мне таким прочным и нерушимым, как сама судьба. Теперь оно было пустым, с тёмными окнами, а некогда ухоженные аллеи засыпаны пожелтевшей листвой и сухими ветками. Я стоял, не в силах оторвать взгляд от дворца, который был для меня символом дома, тепла, любви.

«Где же вы, Софи, Полина?» – пронеслось у меня в голове. Я видел Софи, такую живую в своих воспоминаниях, с её мягкой улыбкой и глазами, в которых всегда светилась теплота. Видел весело смеющуюся дочь. Неужели они одни, потерянные, без дома?

Я сжал кулаки, почувствовав, как внутри поднимается решимость. «Найду. Во что бы то ни стало, я найду их. Пусть мне придётся обойти весь город, пусть я переверну каждый камень, но я верну тех, кто был смыслом моей жизни». Теперь у меня была цель, и ничто не могло меня остановить.

Полностью шокированный услышанным, я медленно отошёл от ворот и остановился на тротуаре. Грубое «посторонний» полицейского нисколько меня не задело. Он был прав – теперь я действительно чужой здесь. Тот полковник Вайсберг, каким я был когда-то, погиб, героически спасая императора. Я давно это принял. Но одно никак не укладывалось в голове – откуда взялись долги?

На момент моей гибели дела шли хорошо, и ни о каких финансовых затруднениях я не слышал. Софи… Нет, я отказывался верить, что она могла влезть в какие-то сомнительные махинации. Её честность и порядочность не позволили бы этого. Но тогда что произошло? Этот вопрос гудел в моей голове, словно церковный колокол.

Оглядевшись вокруг, я заметил маленькую кофейню на противоположной стороне улицы. Её уютный вид словно звал внутрь. Поддавшись импульсу, я пересёк дорогу и вошёл в заведение. Внутри было тепло, пахло свежей выпечкой и обжаренными зёрнами кофе. Полумрак и тихие разговоры создавали атмосферу уюта. Я выбрал столик у окна, откуда открывался вид на бывший дом.

– Желаете чашечку кофе, господин поручик? – раздался нежный голос.

Я поднял взгляд и встретился с доброжелательной улыбкой миловидной официантки. Она казалась немного смущённой, видимо, заметила, что я погружен в свои мысли.

– У нас сегодня к кофе есть великолепный бисквит, – добавила она, склонив голову набок.

– Да, будьте добры, – пробормотал я, всё ещё переваривая услышанное у ворот.

Официантка быстро скрылась за барной стойкой, а я снова уставился на серое, пустое здание. Дом уныло-гордый, но покинутый. Воспоминания нахлынули волной. Софи на крыльце, её смех, звонкий, как ручеёк весной, аромат цветов, что она любила ставить в вазу в гостиной. Всё это казалось таким близким и в то же время недосягаемым, как сон, от которого проснулся слишком рано.

«Долги… Что же случилось? И где ты сейчас, Софи?»

Вернувшаяся официантка поставила передо мной чашечку кофе и кусочек бисквита. Тёплый аромат напитка немного отвлек меня, но даже сладкий десерт не мог снять груз с души.

Я сделал глоток. Горечь кофе будто отражала мои собственные чувства. Передо мной стояла непростая задача – узнать правду. И неважно, сколько времени или усилий это займёт. Я должен был найти Софи и понять, что же на самом деле произошло.

Когда официантка проходила мимо, я, пытаясь казаться как можно более непринуждённым, задал ей вопрос:

– Простите, мадемуазель, а вы случайно не знаете, что случилось с обитателями дворца напротив?

Девушка немного растерялась, поправила передник и огляделась, будто проверяя, слышит ли нас кто-то.

– Честно говоря, господин поручик, я мало об этом знаю, – начала она неуверенно, опуская взгляд. – Но говорят, вдова не смогла оплатить какие-то векселя, которые ещё старый герцог подписал… И вроде бы из-за этого все имущество было арестовано.

Её слова прозвучали словно удар. Герцог Вайсберг всегда был человеком практичным и расчётливым. И было странно, что он допустил, что имелись какие-либо неоплаченные с давних времён векселя. Как же это могло произойти?

– А что с хозяйкой дома? Где она сейчас? – спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Девушка пожала плечами.

– Не знаю, господин поручик. Слухи ходят разные. Говорят, она уехала… Куда – неизвестно.

Мой вопрос, похоже, заинтересовал сидящую за соседним столиком пожилую даму. Она аккуратно отодвинула чайную чашку и повернулась ко мне. На вид ей было за шестьдесят, в дорогом, но слегка поношенном платье с кружевным воротником. Серебристые волосы были уложены в строгую прическу, а лицо с тонкими чертами и умными глазами излучало достоинство.

– Простите, молодой человек, что вмешиваюсь в разговор, – сказала она мягким, но уверенным голосом, – но я слышала кое-что о вдове.

Я напрягся, боясь пропустить хоть слово.

– Говорят, она купила небольшой домик на окраине, неподалёку от северного рынка. Бедная девочка, она столько всего пережила… Если бы её муж был жив, подобного никогда бы не произошло! – она покачала головой и тяжело вздохнула.

– Это точно, мадам, – откликнулся я, с трудом скрывая, как сильно меня задели её слова.

Дама взглянула на меня пристально, будто пытаясь прочитать мои мысли.

– Эти проклятые кредиторы! – неожиданно вырвалось у неё, и на её лице вспыхнуло негодование. – Посмели сделать это с семьёй настоящего героя империи! Какой позор!

Она тряхнула головой, будто прогоняя гнев, и добавила:

– Но вдова, говорят, держится с достоинством, хотя ей нелегко.

Я кивнул, не доверяя своему голосу, и снова уставился в окно. За стеклом дворец стоял как символ утраченного прошлого. Теперь у меня появилась новая цель – найти Софи и дочь, узнать правду и поддержать их, как бы трудно это ни было.

Допив кофе, я оставил на столике хорошие чаевые, чтобы отблагодарить официантку и пожилую даму за их информацию. Поднявшись, я поправил китель и, глубоко вдохнув, вышел на улицу. Свежий воздух показался неожиданно резким после тёплой атмосферы кофейни, но я быстро пришёл в себя.

На тротуаре я огляделся в поисках извозчика. Один из них – высокий мужчина с густой черной бородой – сидел на своей пролётке неподалёку. Я направился к нему, подняв руку.

– Подвезёте? – спросил я, кивая в сторону лошади.

– Смотря куда? – откликнулся он, внимательно посмотрев на меня из-под кашемировой кепки.

– На окраину, к северному рынку, – сказал я твердо.

– Запрыгивайте, господин поручик, – извозчик жестом указал на сиденье. – Быстро домчим.

Я забрался в пролетку, и через минуту мы уже катили по брусчатке. Лошадиные копыта мерно цокали, а экипаж слегка подпрыгивал на неровностях дороги.

Город мелькал перед глазами. Знакомые улицы сменялись новыми. Лавки, мастерские, дома с вычурными фасадами и скромные постройки образовывали пёструю картину, но я почти не обращал на них внимания. Мысли были заняты одним – найти Софи и Полину.

«Что же произошло?» – спрашивал я себя раз за разом. Герцог никогда бы не оставил семью в долгах. А если это действительно связано с какими-то его обязательствами, почему Софи ничего не сделала? Ведь на момент моей гибели финансы позволяли расплатиться практически с любыми мыслимыми долгами.

Чем больше я размышлял, тем сильнее становилось чувство вины. Да, я умер – по крайней мере, все так думали. Но всё это время они страдали, а я не мог ничего сделать.

– Далеко ещё до рынка? – спросил я извозчика, прерывая свои мрачные размышления.

– Почти приехали, господин, – ответил он, слегка обернувшись.

Дорога стала уже, дома – проще. Здесь не было дорогих вывесок и богатых зданий. Вместо этого я видел оживлённые улочки, заполненные торговцами, прохожими и повозками.

Когда мы остановились, я вылез из пролётки, расплатился с извозчиком и поблагодарил его.

– Удачи вам, господин поручик, – пожелал он, поднимая вежливо свою кепку.

Теперь, стоя на углу шумного рынка, я смотрел вдаль, где виднелись ряды небольших домов. Где-то там были Софи и Полина. Моей целью стало отыскать их, выяснить, что произошло, и найти способ помочь.

Я остановился в маленькой гостинице недалеко от рынка. Простая комната с низким потолком, скрипучей кроватью и видом на оживлённую улицу. Ставни плохо закрывались, пропуская утренний свет, но для меня это не имело значения. Главное – удобное местоположение.

Следующие несколько дней я потратил на поиски дома, где могла бы теперь жить Софи. Разговаривал с торговцами, извозчиками, соседями, пытался собрать хоть какие-то сведения. И наконец, мои усилия увенчались успехом.

Это был старый домик в узком, почти безлюдном переулке. Покосившийся забор с облупившейся краской, маленький сад, заросший сорняками, и покривившаяся калитка – всё говорило о том, что владельцам не хватало ни средств, ни сил ухаживать за имуществом.

Подойдя к калитке, я ощутил, как сердце начало колотиться сильнее. Волнение сдавливало грудь, ладони взмокли. Неужели за этими дверями Софи и наша дочь? Моя семья, которую я потерял, но никогда не переставал любить.

Я остановился перед калиткой, пытаясь успокоиться. Нет, я не мог просто так ворваться в их жизнь с признаниями. Она посчитает меня безумцем или, что ещё хуже, мошенником, и тогда у меня не будет ни малейшего шанса. Нужно было действовать осторожно.

Моя легенда была простой: я поручик Виктор Орлин, служивший с её покойным мужем. После долгого лечения в госпитале я решил навестить семью человека, которого глубоко уважал.

«Это лучший вариант, – подумал я, глубоко вдохнув. – Время всё расставит на свои места. Главное – снова увидеть их, быть рядом, помогать и поддерживать».

Собравшись с духом, я толкнул покосившуюся калитку, которая издала тихий скрип, и шагнул во двор. В этот момент дверь на крылечке медленно открылась, и я замер. Сердце будто остановилось на мгновение, а затем гулко ударило в груди. На пороге стояла Софи.

Она была так же прекрасна, как и полтора года назад. Тонкие черты лица, высокий лоб, лёгкая бледность щёк – всё это я помнил до мельчайших деталей. Чёрная вдовья накидка лишь подчёркивала её утонченность, но и напоминала о горе, которое я сам невольно принёс ей.

На крыльце дома стояла женщина в простом платье, растрёпанная и усталая, но всё же такая знакомая и желанная. Моё сердце ёкнуло, но я заставил себя сохранять спокойствие.

– Простите, – начал я, снимая фуражку и стараясь говорить мягко. – Это дом госпожи Вайсберг?

Софи внимательно, но с каким-то страхом посмотрела на меня.

– Господин поручик? Кто вы и что вам угодно? – её голос был спокойным, но в глазах я уловил тревогу.

Моё сердце билось так громко, что казалось, Софи должна была его слышать. В этот момент я понял: впереди у меня долгий путь, чтобы заслужить её доверие, но я готов был пройти его ради неё и нашей дочери. Мне стоило неимоверных усилий не шагнуть вперёд, не обнять её, как когда-то, не прижать к себе, чтобы утешить.

– Со… – я едва не назвал её по имени, но вовремя спохватился. Горло перехватило от волнения, голос прозвучал хрипло. – Простите, госпожа Вайсберг. Я знал вашего мужа. После излечения в госпитале решил приехать, чтобы выразить вам своё сочувствие и уважение.

Софи вскинула брови, её взгляд стал пристальнее.

– Мы разве встречались, господин поручик? Откуда вы меня знаете? И вы, кстати, так и не представились.

– Прошу простить мою бестактность, – ответил я, коротко поклонившись и щёлкнув каблуками по старой привычке, которой, как оказалось, я до сих пор не утратил. Этот жест, как я заметил, вызвал тень удивления в её глазах. Конечно, она знала эти манеры – мои собственные, прежние.

– Поручик Виктор Орлин, к вашим услугам.

Её взгляд стал ещё более настороженным, но она ничего не сказала.

– Вас я узнал по фотографии. Ваш супруг, полковник Вайсберг, показывал мне её. На ней вы и ваша чудесная дочь Полина. Он всегда говорил о вас с большой теплотой и любовью, – произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Её губы дрогнули, как будто она хотела что-то сказать, но передумала. Я почувствовал, как в груди больно кольнуло от того, что приходится идти на эту ложь.

– Я думал застать вас во дворце, но мне сказали, что вы больше там не живёте. Возможно, вам нужна помощь? Вы можете полностью рассчитывать на меня, госпожа Вайсберг.

Софи опустила глаза, словно пытаясь скрыть нахлынувшие чувства. Несколько мгновений она молчала, прежде чем наконец ответить.

– Благодарю вас, господин Орлин, за ваши слова и доброту. Сейчас для меня самое главное – забота о моей дочери. Если мне понадобится помощь, я непременно обращусь.

Её голос звучал сдержанно, но я уловил в нём едва заметные нотки усталости и печали.

Когда Софи пригласила меня в дом, я почувствовал, как внутри поднимается странная смесь волнения и неловкости. Прихожая была маленькой, с низким потолком, крашеные стены давно нуждались в новом слое краски. У стены стояла старая деревянная вешалка, на которой висело всего пару вещей. Обувь были аккуратно расставлена вдоль стены, но видно, что она была далеко не новой. От прежнего богатства и следа не осталось.

Софи проводила меня в гостиную. Это была крохотная комната с потёртыми обоями блеклого цвета, старым диваном с облезшей обивкой и небольшим столиком, который явно повидал не одно десятилетие. Окна были занавешены простенькими занавесками, а на подоконнике стояли глиняные горшки с цветами. В углу на полке я заметил несколько детских игрушек.

Софи поставила чайник на стол и достала какую-то простую коробку с печеньем.

– Прошу прощения, господин поручик, – сказала она, наливая чай в простенькие фарфоровые чашки. – К сожалению, не могу предложить вам чего-то более достойного. Жизнь нас нынче не балует.

Я едва удержался, чтобы не сказать, что и ржаной сухарь из её рук был бы для меня ценнее всех деликатесов мира. Вместо этого я мягко ответил:

– Что вы, госпожа Вайсберг. Ваше гостеприимство уже больше, чем я мог ожидать.

Она слабо улыбнулась и указала мне на стул. Я сел, не чувствуя ног. Мы сидели напротив друг друга, разделённые маленьким столиком.

– Вы сказали, что знали моего мужа, – она говорила спокойно, но я уловил в её голосе нотки любопытства и грусти. – Расскажите, каким он был в ваших глазах?

– Ваш муж был настоящим офицером, – начал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Сильным, умным, отважным. Его уважали и солдаты, и офицеры. А главное, он всегда говорил о вас с невероятной теплотой.

Софи опустила глаза, проводя пальцем по краю своей чашки.

– Он был для нас настоящей опорой. Без него всё стало… сложнее, – произнесла она, и я уловил, как её голос дрогнул.

– Простите за бестактность, но, если позволите, – я решился осторожно перевести разговор, – как так вышло, что вы покинули дворец? Насколько я помню, ваш дом был полон жизни, а имения семьи дель Вайсберг считались одними из самых процветающих.

Её лицо помрачнело, и она отложила чашку.

– Это длинная история, господин поручик, – сказала она тихо. – Всё началось вскоре после того, как не стало мужа. Оказалось, что его отец когда-то подписал векселя, о которых мы не знали. Долги начали расти, кредиторы стали стучать в двери. А потом… потом пришли судебные исполнители. Всё имущество было арестовано.

Она замолчала, сжимая руки, и я видел, как её плечи чуть дрогнули.

– А как же патенты? – вырвалось у меня, прежде чем я успел себя остановить.

Софи удивлённо и как-то испуганно подняла взгляд.

– Какие патенты? Откуда вы знаете?

Я понял, что зашёл слишком далеко, и спешно добавил:

– Простите, я имел в виду, что у вашего мужа как у известного изобретателя были же отчисления за патенты.

Она грустно покачала головой.

– К сожалению, и эти счета были арестованы.

Я молча кивнул, снова взял чашку с чаем, но так и не притронулся к печенью. Кусок в горло не лез. Перед глазами стояла картина: Софи и дочь в этом стареньком доме, без поддержки, без привычной роскоши, в борьбе с нищетой. А я, их муж и отец, сидел напротив, словно посторонний, и ничего не мог объяснить.

Я понимал, что время для откровенного разговора ещё не настало. Моей главной задачей сейчас было завоевать её доверие, найти способ помочь и выяснить, кто стоял за всеми этими махинациями.

Разговор был прерван, когда дверь в соседнюю комнату приоткрылась, и оттуда выбежала маленькая Полина. Уже сейчас в ней угадывалась копия Софи: такие же золотистые кудри, большие глаза и трогательная ямочка на подбородке. На ней была лёгкая ночная рубашка, чуть длинноватая для её возраста, а одной рукой она держала крошечного плюшевого медвежонка с оторванным ухом.

Она остановилась в дверях, потирая глаза крошечным кулачком, и с минуту молча смотрела на меня. А потом вдруг бросилась ко мне со всей своей детской решимостью.

– Папа! – пролепетала она тонким голоском и крепко обвила мои колени своими маленькими ручками, уткнувшись носиком мне в бедро.

У меня перехватило дыхание. Я машинально обнял её, осторожно поглаживая по головке. Сердце забилось так сильно, что казалось, его слышно в комнате.

– Полина! – Софи вскочила с места, подбегая к нам. – Полина, милая, это не папа. Это друг папы, господин поручик Орлин.

Но малышка только сильнее прижалась ко мне и, подняв голову, посмотрела на Софи своими огромными глазами, полными слёз.

– Нет, мама, это он! Это мой папа!

Я едва не выдал себя, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы.

– Полина, солнышко, – я постарался говорить спокойно, опустившись на уровень её глаз. – Я правда служил с твоим папой. Мы были большими друзьями, и он много рассказывал мне о тебе и твоей маме.

Она немного отстранилась, но продолжала настойчиво смотреть на меня.

– Но ты такой… такой же, – пробормотала она, пытаясь подобрать слова.

Я улыбнулся, несмотря на накатившую волну боли.

– Возможно, потому что мы с твоим папой много времени проводили вместе.

Софи осторожно положила руку на плечо Полины, её лицо было напряжённым.

– Полина, милая, давай ты сядешь с мамой? Дядя устал с дороги.

Но девочка решительно покачала головой и, не отпуская моего колена, заявила:

– Нет, я тут. С папой.

Мы сидели так, пока она лепетала что-то о своих игрушках и о том, как она ждала папу. Я почти не слушал её, просто гладил её мягкие кудри и пытался собраться с мыслями.

Софи стояла рядом, напряжённо молча. Когда Полина наконец задремала у меня на руках, Софи тихо сказала:

– Господин Орлин, прошу прощения за свою дочь. Я не понимаю, почему она так вас называет?

Я не сразу ответил, боясь, что голос предаст меня.

– Госпожа Вайсберг, простите. Думаю, она очень скучает по отцу. Возможно, я… напоминаю ей его.

– Это может показаться странным, но вы и правда очень похожи на моего покойного мужа, – вздохнув, с грустью произнесла Софи.

Стук в дверь был настолько резким и громким, что заставил вздрогнуть всех. Полина, ещё не до конца понимая, что происходит, уткнулась лицом мне в плечо, и я инстинктивно обнял её. Софи побледнела, но быстро взяла себя в руки. Извинившись, она встала и пошла к двери, а я остался с девочкой в гостиной, внимательно прислушиваясь.

– Кто там? – голос Софи прозвучал твёрдо, но в нём едва уловимо дрожала нотка напряжения.

Ответа не последовало. В дверь снова постучали, ещё громче и требовательнее.

Софи приоткрыла дверь, и сразу же раздался грубый мужской голос:

– Ну что, госпожа Вайсберг, подумали над нашим предложением? Или до вас надо долго доносить?

Софи, не теряя самообладания, ответила спокойно, но жёстко:

– Я вам уже сказала: никаких бумаг я подписывать не буду. Уходите.

В ответ послышался смешок другого мужчины, чей голос был более мягким, но от этого не менее неприятным:

– У вас сильный характер, госпожа. Это похвально. Но не забывайте: ваша подпись – это ваше спасение. Вы получите компенсацию, выберетесь из этой дыры. Кто знает, может, даже найдёте кого-то, кто сможет позаботиться о вас и вашей дочери. Это ведь лучше, чем держаться за пустые надежды, не так ли?

– Я не нуждаюсь ни в вашей компенсации, ни в ваших советах, – отрезала Софи. – И ещё раз повторяю: мой ответ окончательный. Уходите.

Наступила короткая пауза, затем первый мужчина снова заговорил, на этот раз более угрожающе:

– Вы играете с огнём, мадам. Подумайте о ребёнке. Приют – не самое приятное место для девочки. Особенно когда мать слишком гордая, чтобы принять помощь.

В голосе Софи прорезался гнев, хотя она старалась держаться спокойно:

– Не смейте упоминать мою дочь! Она не имеет никакого отношения к вашим грязным делам. Если ещё раз попытаетесь угрожать ей, я сама подам на вас жалобу. Теперь уходите, или я позову полицию.

В ответ раздался грубый смех:

– О, мадам, неужели вы думаете, что кто-то из полиции встанет на вашу сторону? Вы, вероятно, не достаточно хорошо осознаёте, на каких людей мы работаем. Полиция даже дышать в их сторону побоится, не говоря уж о чём-то серьёзном.

Но Софи не дрогнула:

– Пусть будет так. Но я буду защищать свою дочь до последнего. А теперь уходите.

Я же кипел от злости. Мне хотелось выбежать к этим мерзавцам и показать, что значит угрожать семье, которую я когда-то оставил, но теперь поклялся защитить.

Я осторожно пересадил Полину на диван, ласково погладив её по голове, и твёрдо сказал:

– Милая, сиди здесь и никуда не уходи. Я скоро вернусь.

Затем направился в прихожую. Передо мной предстала картина, от которой кровь закипела в жилах. Софи стояла у двери, пытаясь не показывать страха, но её слегка дрожащие руки выдавали её внутреннее напряжение. Напротив неё возвышались двое.

Первый был похож на огромного зверя: массивное тело, мощные плечи, кулаки размером с кирпичи. Его лицо, сдавленное широкими скулами и низким лбом, напоминало человеческое только отчасти. Глубоко посаженные глаза блестели холодным остекленевшим блеском. На нём была простая, но явно дорогая одежда, которая, казалось, вот-вот лопнет по швам от его объёмов.

Второй, напротив, выглядел, как хитрая крыса, которая давно и успешно питалась за чужой счёт. Худая фигура, обтянутая серым сюртуком, скособоченные плечи и острое лицо с маленькими, постоянно бегавшими глазками. Казалось, он обнюхивал воздух, пытаясь уловить, что же можно ещё сожрать.

Я остановился в дверях, ведущих в комнаты, сложил руки за спиной и мягко, но с явным намёком на угрозу произнёс:

– Мне кажется, господа, вам здесь не рады. Не лучше ли покинуть этот дом, пока вас не вышвырнули?

Звероподобный повернулся ко мне, нахмурившись. Его голос был низким, как рычание медведя:

– Лучше не лезь, поручик. Это дело не твоё. Убирайся отсюда, пока цел, и забудь сюда дорогу.

Я сделал шаг вперёд и мягко отстранил Софи за спину. Она с удивлением взглянула на меня, но ничего не сказала.

– Думаю, вы плохо слышите, – сказал я, медленно доставая из кармана небольшой пистолет. Металл блеснул в тусклом свете прихожей, и я с насмешкой добавил: – Вам пора. Не думаю, что пара лишних дырок в теле сделает вашу жизнь приятнее.

Звероподобный шагнул ко мне, но крысомордый схватил его за рукав, резко дёрнув назад.

– Стой! – прошипел он, бросив взгляд на пистолет. Его голос был визгливым, но в нём звучал припрятанный яд. – Мы уходим. Но учтите, господин поручик, это ещё не конец. Мы вернёмся. И тогда разговор будет совсем другим. А хозяйке дома лучше за это время хорошенько подумать над нашим предложением. В следующий раз условия могут быть куда менее щедрыми.

Оба визитёра направились к выходу. Звероподобный обернулся на секунду, злобно зыркнул на меня и что-то проворчал, но продолжил идти.

Когда дверь за ними закрылась, я повернулся к Софи. Она стояла, сжимая руками край своего фартука, её лицо было бледным, но в глазах горел огонёк.

Едва за незваными гостями закрылась дверь, напряжение, словно струна, оборвалось. Софи резко отвернулась к стене, её хрупкая фигура вздрогнула, как тростник на ветру. Она уткнула лицо в ладони, и из глубины её души вырвались сдавленные, мучительные рыдания.

Я стоял позади, не зная, как поступить. Её боль была настолько сильной, что казалось, она заполнила всю прихожую, проникая даже в меня. Наконец, преодолев замешательство, я медленно подошёл ближе.

– Софи, – тихо произнёс я, словно боясь нарушить её личное пространство.

Она никак не отреагировала, только плечи её дрожали сильнее. Я осторожно, едва касаясь, положил руку на её трясущееся плечо, чувствуя, как напряжение и отчаяние пронизывают её. На мгновение она застыла, но затем словно сдалась и, повернувшись ко мне, уткнулась лицом в мою грудь.

Наконец, собравшись с духом, я приобнял её обеими руками.

– Всё будет хорошо, – прошептал я, пытаясь вложить в эти слова всё тепло, которое мог найти в себе. – Я с вами. Вы не одна.

Софи продолжала плакать, но её тело, казалось, немного расслабилось. Я почувствовал, как её пальцы чуть сжали ткань моего сюртука, словно она искала в этом жесте опору.

– Простите, – хриплым голосом выдавила она, слегка отстраняясь. Её глаза были красными, а по щекам текли блестящие дорожки слёз. – Я… я не хотела, чтобы вы видели меня такой. Это просто… всё так тяжело.

– Вы сильная, Софи, – сказал я, глядя прямо в её глаза. – Но даже самым сильным людям иногда нужна помощь. Позвольте мне быть рядом, чтобы вам не приходилось бороться одной.

– Почему вы это сделали? – произнесла она. – Теперь они точно не отстанут.

Я убрал пистолет, который всё ещё был у меня в руке, и мягко сказал:

– Потому что я не могу стоять в стороне, когда угрожают вам и вашей дочери. Поверьте, госпожа Вайсберг, пока я рядом, с вами ничего не случится.

Софи молча кивнула, и на секунду мне показалось, что в её глазах блеснули слёзы благодарности. Она смотрела на меня несколько секунд, словно раздумывая.

– Спасибо, Виктор, – тихо сказала она, с трудом сдерживая новый поток слёз. – Спасибо, что вы здесь.

Софи долго не могла успокоиться. Я сидел рядом, стараясь не нарушить её молчание. Постепенно рыдания утихли, и она вытерла лицо платком. Посмотрев на меня покрасневшими глазами, она заговорила:

– Виктор, – её голос звучал устало, словно она носила этот груз слишком долго. – Мне нужно вам всё рассказать…

Я кивнул, подался чуть ближе, показывая, что готов слушать.

– Всё началось через полгода после… после похорон мужа, – Софи запнулась, но затем продолжила, крепко сцепив пальцы в замок: – Появились какие-то люди. Кредиторы, как они себя назвали. Они предъявили старые векселя, подписанные ещё герцогом, на огромные суммы. Просто астрономические.

– Герцог был осторожным и состоятельным человеком, – нахмурился я, вспоминая дела семьи. – Он никогда не стал бы занимать такие суммы. Это могли быть подделки.

– Я тоже так подумала, – вздохнула Софи. – Сказала им, что ничего не знаю об этих векселях, и прежде, чем что-то платить, хочу разобраться. Но, видимо, я задела чьи-то интересы… Уже через несколько дней на всё наше имущество и счета наложили арест. Даже на мой личный счёт, куда шли отчисления от патентов.

Её голос дрогнул, и я сжал кулаки, стараясь сдержать гнев.

– Вы пытались оспорить это? – спросил я, уже понимая, каким будет ответ.

– Конечно, – кивнула она. – Но через пару недель двое наших доверенных лиц, которые занимались этим делом, погибли. Один утонул, хотя плавал лучше всех, кого я знала. Другого сбил экипаж на пустой улице. И после этого… никто больше не хотел браться за наше дело.

Софи замолчала, пытаясь собрать силы, и я, чтобы дать ей время, задал вопрос:

– Насколько я знаю, у вашего мужа была очень деятельная сестра? Она пыталась помочь?

– Да, – с благодарностью кивнула Софи. – Она была единственной, кто не отвернулся. Но… Её запугали. Сказали, что если она будет продолжать, у её мужа возникнут проблемы по службе. Большие проблемы. Может даже фатальные. Лиза не могла рисковать его жизнью и карьерой и уехала в их семейное имение. Она была вынуждена оставить нас.

Я выругался себе под нос. Всё звучало как хорошо организованное давление, рассчитанное на то, чтобы сломать Софи.

– Тогда я собрала все оставшиеся наличные деньги, – продолжала она, – и купила этот дом. Это было всё, что я могла себе позволить. С тех пор они не оставляют меня в покое. Теперь требуют, чтобы я подписала бумаги. Если я соглашусь, то официально откажусь от отчислений за патенты мужа и передам все права этим людям.

– Кто они? – спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело.

– Я не знаю, – Софи покачала головой. – Они говорят, что действуют от имени какого-то нового фонда ветеранов. Того самого, который раньше был фондом Вайсбергов. Теперь им управляют совсем другие люди. И вместо помощи ветеранам они просто набивают свои карманы.

– А фонд… – я осёкся, чувствуя в горле комок. – Фонд Вайсбергов больше не существует?

– Нет, – прошептала Софи, её голос дрогнул. – Всё исчезло. То, чем мы так гордились, то, ради чего мы работали… Они всё уничтожили.

Я закрыл глаза, пытаясь переварить услышанное. Это было хуже всего, что я мог себе представить.

– Софи, – наконец сказал я, стараясь говорить уверенно, – они ещё пожалеют, что связались с вами. Я обещаю, что мы найдём способ вернуть всё обратно. Но пока… не подписывайте ничего. Ни под каким предлогом.

Она посмотрела на меня с благодарностью, слабо улыбнувшись, хотя её глаза оставались полными боли.

– Спасибо, Виктор, – тихо сказала она. – Мне так нужно было это услышать.

Я посмотрел на Софи, её уставшее лицо и тень беспокойства в глазах. Её хрупкость была обманчива – в ней таилась огромная внутренняя сила, но всё же ей было опасно оставаться одной с ребёнком в этом доме.

– Софи, оставаться вам здесь одной небезопасно. Особенно после таких визитов. – Я наклонился чуть ближе, стараясь говорить мягко, но решительно. – Здесь неподалёку случайно не сдают комнаты? Я мог бы поселиться где-то рядом, чтобы быть под рукой, если вдруг понадобится помощь.

Софи внимательно посмотрела на меня, будто взвешивая что-то в голове. Её брови чуть нахмурились, затем она отвела взгляд.

– Я… думаю, это не понадобится, – осторожно начала она, затем выдохнула и продолжила: – У нас есть маленькая комнатка под крышей. Она скромная, но если вас это устроит, вы можете остаться. Мы будем рады вашей компании.

Её голос дрогнул в конце, и она смущённо улыбнулась.

– Под крышей? – переспросил я с тёплой улыбкой. – Я бы согласился жить даже в собачьей конуре, лишь бы быть поближе к вам и Полине.

Она тихо рассмеялась, впервые за весь вечер, и это был самый прекрасный звук, который я слышал за последние дни.

– Ну, до конуры дело не дойдёт, – ответила она. – Комната действительно небольшая, но у неё есть своё очарование. Там тепло и сухо. Надеюсь, вам понравится.

– Уверен, она мне подойдёт идеально, – ответил я. – Спасибо. Это для меня большая честь.

Софи снова улыбнулась, и на её лице появилась искорка облегчения. Может, она чувствовала, что теперь не будет так одинока. А я смотрел на неё и знал одно: я сделаю всё, чтобы защитить их, и если придётся, стану для них крепостью.

Я перевёз свои немногочисленные вещи в тот же день, благо у меня был только вещмешок. Скромная комнатка под крышей оказалась уютной: деревянные балки, простая кровать с чистым бельём и небольшое окно, выходящее на улицу. Меня это устраивало полностью. Я знал, что здесь, под этим скромным кровом, мне будет спокойно, потому что рядом были они – Софи и Полина.

Следующие несколько дней стали испытанием на прочность. Незваные гости приходили ещё трижды. Их тяжёлые шаги и громкий стук в дверь были хорошо знакомы. Но на этот раз они держались настороженно, увидев меня. В первый раз они ограничились недовольным ворчанием и угрозами из-за калитки, затем ушли, бросив на меня злобные взгляды.

Однако однажды один из них осмелился подойти слишком близко к крыльцу, настойчиво требуя впустить его в дом. Он был невысоким, с наглой ухмылкой, и выглядел так, будто ни разу не знал страха.

– А ну, убирайся, пока я добрый! – крикнул я, выходя из дома.

– Да кто ты такой? – ухмыльнулся он, окинув меня взглядом. – Может, ты и правда поручик, да только ещё не понял, с кем решил тягаться. Думаешь, пистолетом нас запугаешь?

Я молча достал оружие, прицелился и выстрелил прямо под ноги визитёра. Земля взметнулась пылью, а он, резко побледнев, отскочил назад.

– Убирайся, пока не пришлось целиться выше, – тихо сказал я, добавив в голос стали.

Он бросил на меня испуганный взгляд, а потом развернулся и исчез за воротами, проклиная меня и всех вокруг. Больше таких гостей у нас не было.

Вечера в доме Софи проходили тихо, но были наполнены теплом. Мы сидели втроём в маленькой гостиной, обсуждали разные мелочи или просто молчали, наслаждаясь обществом друг друга. Полина не отходила от меня ни на шаг. Она таскала свои игрушки и усаживалась на мои колени, требуя, чтобы я рассказывал ей сказки. Иногда она засыпала у меня на руках, и я, стараясь не разбудить её, осторожно передавал её Софи.

Софи тоже становилась ближе. Мы говорили о жизни, вспоминали её прошлое, делились надеждами на будущее. Она начинала доверять мне всё больше, а я находил всё больше причин оставаться здесь и защищать их.

Но, несмотря на эту тёплую идиллию, в воздухе витало напряжение. Я понимал: эти спокойные дни – лишь передышка перед новой бурей.

День шёл своим чередом. Софи развешивала постиранное бельё, а Полина, сидя на полу, сосредоточенно возилась со своими игрушками, что-то бормоча себе под нос. Я, как обычно, занимался мелкими домашними делами – сегодня чинил старый стул. Вдруг раздался стук в дверь. Он был негромкий, вежливый, совершенно не похожий на те, что мы привыкли слышать от незваных гостей.

Софи выпрямилась и бросила на меня встревоженный взгляд.

– Ты слышал? – тихо спросила она.

Я кивнул, откладывая инструмент.

– Оставайся с Полиной, я посмотрю, кто там.

Но Полина, как обычно, проявила свою природную любознательность. Она поднялась на ножки и потянулась к прихожей.

– Кто там, мама? – спросила она с лёгким испугом в голосе.

Софи, осторожно отстранив её, подошла к двери и приоткрыла её ровно настолько, чтобы увидеть, кто снаружи. На пороге стоял молодой человек в аккуратной форме с эмблемой императорской канцелярии. Он снял фуражку и поклонился.

– Госпожа Вайсберг? – учтиво спросил он.

– Да, это я, – ответила Софи, стараясь скрыть волнение.

– У меня для вас послание от Его Величества. Прошу принять. – С этими словами он протянул ей запечатанный конверт с императорской печатью.

Софи взяла конверт, осторожно придерживая его обеими руками. Полина, выглянув из-за её юбки, внимательно разглядывала посыльного и, как только он поклонился и ушёл, радостно воскликнула:

– Мама, письмо! Настоящее письмо! Это мне?

– Нет, милая, это для нас обеих, – мягко ответила Софи, хотя в её голосе звучала тревога.

Я подошёл ближе, глядя на конверт.

– Что-то важное? – спросил я, пытаясь понять причину её напряжения.

Софи медленно кивнула и, аккуратно разорвав печать, развернула лист плотной бумаги. Она пробежала взглядом по строкам, а затем прочитала вслух:

– Её светлости, госпоже Софи дель Вайсберг, и её дочери Полине дель Вайсберг. Его Величество император выражает своё уважение и приглашает вас на аудиенцию, которая состоится… – она замялась, глядя на дату, – …через три дня во дворце.

Полина широко открыла глаза.

– Ауди… ауди… мама, это что? Император? Настоящий? Мы к нему пойдём?

Софи присела, обняв дочь, и улыбнулась, стараясь скрыть тревогу.

– Да, милая, нас пригласили во дворец. Мы сможем увидеть императора.

Полина радостно захлопала в ладоши, не замечая, как сильно побледнела её мать.

Софи обернулась ко мне.

– Виктор, что это может значить? Почему сейчас? Что нам делать?

Я задумался, нахмурившись.

– Это может быть как благородный жест, так и что-то другое. Но отказаться от такого приглашения нельзя.

Софи кивнула, всё ещё сжимая письмо в руках. Полина же, полная детского восторга, уже представляла себе, как будет встречаться с настоящим императором, щебеча что-то весёлое про золото, дворцы и пироги.

В назначенный день Софи, одетая в своё лучшее сохранившееся, хоть и скромное платье, держа за руку дочь, прибыла во дворец. Полина, в лёгком голубом платьице с белым кружевом, с интересом смотрела по сторонам, восхищаясь высокими потолками, огромными зеркалами и сверкающими люстрами. Девочка крепко держала маму за руку, временами прижимаясь к её ноге, немного пугаясь непривычной торжественной обстановки.

Когда их пригласили в кабинет его величества, Софи слегка поклонилась, стараясь выглядеть уверенно, хотя внутри её сердце сжималось от тревоги. Полина, почувствовав напряжение матери, замерла, широко раскрыв глаза и прячась за её юбку.

Император, мужчина с благородным, но усталым лицом, поднялся из-за огромного дубового стола. Его волосы с изрядной сединой и глубокие морщины на лбу выдавали человека, на плечах которого лежал груз сложных решений и огромной ответственности.

– Госпожа Вайсберг, – мягко начал он, жестом приглашая их пройти и сесть. Его голос был тёплым, но в то же время в нём звучала глубокая серьёзность. – Благодарю вас за то, что вы пришли. И прошу извинить за столь внезапное приглашение.

Софи села, усадив Полину рядом. Девочка продолжала осматриваться, но, увидев, что все взрослые выглядят серьёзно, осталась тихой.

Император опустился обратно в кресло и склонился над столом.

– Я хотел бы сразу перейти к сути. Я глубоко сожалею о том, что произошло с вашей семьёй. После трагической смерти вашего мужа я думал, что смогу позаботиться о вас, но… обстоятельства сложились иначе.

Софи с трудом сохранила спокойствие.

– Ваша милость, я благодарна вам за внимание к нашей судьбе, – произнесла она ровным, но тихим голосом. – Однако мне нужно понять, что нас ждёт дальше. Я боюсь за свою дочь.

Император с грустью кивнул.

– Именно о ней я и хочу говорить. Госпожа Вайсберг, вы должны знать: сейчас всё указывает на то, что против вашей семьи развязан заговор и его нити ведут на самый верх, в Высший Совет. К сожалению, я не абсолютный монарх и многие свои решения вынужден согласовывать с этим органом власти, часто ища компромисс. Высший Совет – структура сложная и, к сожалению, не всегда лояльная. У герцога Вайсберга были там враги, и эти враги сейчас хотят уничтожить всё, что связано с его именем. Это касается и вас, и вашей дочери.

Софи побледнела, крепче сжимая руку Полины. Девочка, не понимая, что происходит, посмотрела на маму с тревогой.

– Но зачем? – прошептала Софи, едва справляясь с волнением. – Разве мы представляем для них угрозу? Мы ведь остались ни с чем.

Император тяжело вздохнул.

– Иногда одного лишь факта принадлежности к фамилии достаточно, чтобы стать мишенью. У меня есть подозрения, но доказательств пока недостаточно. Мы ведём расследование, но… я боюсь, к его завершению может быть слишком поздно. Поэтому я вынужден предложить вам нечто, что позволит хотя бы спасти Полину. Это при самом плохом варианте развития событий.

Софи настороженно посмотрела на него.

– Что именно вы предлагаете, ваше величество?

Император выпрямился, его голос стал твёрже:

– Оставьте дочь во дворце. Я объявлю её своей воспитанницей. Под покровительством императора никто не посмеет причинить ей вред. Тут даже деятели из Совета не станут рисковать. Она будет в безопасности, получит лучшее образование, а если с вами что-то случится… я обещаю, что её будущее будет обеспечено. Я позабочусь о богатом приданом, когда придёт время.

Софи ахнула, прикрыв рот рукой.

– Но как я смогу оставить свою дочь? Она так мала! Она нужна мне, а я – ей.

Император взглянул на Полину, которая сидела молча, глядя на блестящие пуговицы его мундира.

– Я понимаю, как вам тяжело принять такое решение, – сказал он мягче. – Но, госпожа Вайсберг, это единственный способ гарантировать её безопасность. Вам же нужно будет скрыться на время. У меня есть люди, которые помогут устроить всё так, чтобы вас никто не нашёл. Когда всё закончится, вы вернётесь и снова будете вместе с дочерью. Времени на размышления у нас нет. Решение нужно принять сейчас.

Софи опустила взгляд на Полину. Девочка ничего не понимала, но почувствовала беспокойство матери и начала ерзать на месте.

– Мама, не плачь, – тихо сказала она, трогая Софи за руку. – Я буду хорошей девочкой.

Слова дочери были словно нож в сердце. Софи посмотрела на императора, затем снова на дочь.

– Я… я согласна, – наконец выдохнула она. – Но прошу вас, ваше величество, поклянитесь, что с ней ничего не случится. Что она будет счастлива.

Император поднялся.

– Клянусь, госпожа Вайсберг. Она будет под моей защитой. Это мой долг перед вашей семьёй, перед памятью о вашем муже, спасшем мою жизнь.

Софи наклонилась к Полине, прижала её к себе, вдыхая запах её волос, будто пытаясь запомнить каждую секунду.

– Ты будешь жить в красивом дворце, моя крошка, – прошептала она, с трудом сдерживая слёзы. – Ты будешь счастлива. А я скоро вернусь за тобой. Очень скоро.

Полина, не до конца понимая, что происходит, обняла маму за шею и уткнулась в её плечо.

– Хорошо, мама. А ты не плачь, – сказала она, чувствуя, как её щёку обжигают мамины слёзы. – Я буду очень сильно ждать тебя и хорошо себя вести.

Домой Софи вернулась одна, её плечи дрожали, а лицо было залито слезами. В этот вечер дом казался ей пугающе пустым и холодным.

Мы долго обсуждали, где Софи сможет укрыться. Вариантов было немного, ведь угроза нависала со всех сторон, и ни одно из предложенных мест не казалось безопасным. На людей императора тоже надежды было мало. Я опасался утечки информации от них о местонахождении Софи. В конце концов я решился озвучить мысль, которая уже несколько дней не давала мне покоя.

– Единственное место, где вас точно не будут искать, – сказал я, внимательно глядя на Софи, – это фронт.

Она замерла, её глаза расширились от удивления.

– На фронт? Но это же… это же самое опасное место! Как это может быть укрытием?

Я кивнул, пытаясь говорить спокойно и убедительно.

– Опасное, да. Но там люди проще и честнее. Там чужаков видно за версту, и если мы будем осторожны, никто не догадается, кто вы на самом деле. У нас будет прикрытие. А главное, там вас не станут искать. Те, кто затеял этот заговор, вряд ли будут рыскать в окопах.

Софи задумчиво сжала ладони в замок, её лицо выражало смесь страха и сомнения.

– Но как мы туда попадём? Что мы будем там делать? И как я смогу там жить? Я ведь… я никогда не сталкивалась с подобным.

Я улыбнулся, чтобы немного разрядить её напряжение.

– Не волнуйтесь. Я всё устрою. Мы будем под видом волонтёров или помощников. Вы сможете работать в госпитале, а я… я придумаю, чем заняться. Главное, мы будем вместе, и я смогу вас защитить.

Софи вздохнула, опустив голову.

– А если нас всё-таки найдут? Если они догадаются, где я?

Я шагнул ближе и осторожно взял её за руки.

– Тогда я буду рядом, чтобы вас защитить, Софи. Обещаю. Мы справимся. Я вас не брошу.

Её глаза наполнились слезами, но она кивнула, принимая решение.

– Хорошо, – прошептала она. – Если вы думаете, что это правильно, я вам доверяю.

Через несколько дней всё было готово. Я раздобыл простую одежду, чтобы не выделяться. В один из холодных рассветов мы сели в поезд. Полутёмный вагон был наполнен шумом и запахом угля. Софи сидела у окна, закутавшись в старый плащ, её лицо было бледным и сосредоточенным.

Я сел напротив, глядя на неё.

– Всё будет хорошо, Софи, – сказал я, стараясь говорить уверенно. – Мы справимся. Это временно. Как только станет безопасно, я верну вас домой.

Она молча кивнула, а потом, немного смягчившись, добавила:

– Спасибо, что вы со мной. Без вас я бы не справилась.

Вагон дёрнулся, поезд начал медленно набирать скорость. Оставляя позади мирную жизнь столицы, он увозил нас к линии фронта на встречу с неизведанным.

Глава 17

Военно-полевой госпиталь, в котором мы с Софи оказались, располагался в бывшем роскошном имении в нескольких километрах от фронта. Здесь всё было пропитано войной, и её присутствие ощущалось на каждом шагу. Время от времени вдалеке слышалась канонада – она была постоянным фоном в нашей жизни. Мы здесь уже четыре месяца, и за это время война стала неотъемлемой частью нашего существования.

Территория госпиталя была огорожена высокой каменной стеной, за которой когда-то были сады, а теперь лишь заброшенные участки с сорняками и опавшими листьями. Деревья вокруг стояли голыми, иссушёнными, словно сами были выжаты войной. Хозяйственные постройки, разбросанные по территории, превратились в склады, морг и имели довольно обшарпанный вид. Война дважды прокатилась по окрестностям и всюду оставила свои следы, которые будут заметны ещё очень и очень долго.

Главное здание госпиталя, когда-то шикарная усадьба, теперь выглядело обветшалым и унылым с множеством заколоченных досками проёмов окон. Каменные стены были потрескавшимися, а из редких уцелевших окон пробивался лишь тусклый свет. Внутри было всё так же серо и безрадостно. Длинный коридор с высокими потолками, с полами, покрытыми потёртыми коврами и выцветшими картинами на стенах, выглядел неприветливо. Люстры под потолком тускло освещали помещения, в которых царила гнетущая атмосфера. И над всем этим витал запах медикаментов, крови, страданий, смерти и безнадёжности. Из-за дверей слышались стоны, крики тех, кто ещё не свыкся с болью, и приглушённые разговоры раненых.

Когда мы прибыли в госпиталь, Софи довольно быстро устроилась работать санитаркой на правах вольнонаёмной. Её добродушие и готовность помочь всем вокруг сразу расположили к ней персонал. Со мной дело обстояло куда сложнее. Формально я всё ещё числился в армии, находясь в отпуске по ранению. Этот статус сильно осложнял моё положение, но решение всё-таки нашлось.

Доктор Грайт, хирург и главный врач госпиталя, изучив мои медицинские документы, уверенно заявил:

– Вас всё равно комиссуют. С вашей контузией, да ещё и с подтверждённой амнезией, максимум, что вам могут предложить, – это служба где-нибудь в тылу. И то вряд ли. Вам нужна реабилитация, а не погоны.

– Значит, военная карьера для меня окончена? – уточнил я, хоть и знал ответ.

– Окончена, – подтвердил доктор, глядя поверх очков. – Сожалею, поручик, но я вам не враг. Мой совет – пройдите обследование в тыловом госпитале, где вас официально признают негодным к военной службе, и возвращайтесь сюда. Мы найдём вам работу. Здесь всегда не хватает рук.

Я кивнул, хоть внутри чувствовал странную пустоту. В этой жизни я всецело посвятил себя службе в армии. Как было сказано в одном фильме из моего прошлого, есть такая профессия, Родину защищать. Да и война стала для меня привычной работой. Хотя я с некоторых пор не испытывал к императору особо тёплых чувств, особенно после того, как он не смог защитить мою семью, семью человека, ценой своей жизни спасшего его от неминуемой смерти, но тем не менее империя стала для меня той самой Родиной, защищать которую я поклялся. Поэтому возможное отлучение меня от армии, пусть даже по такой объективной причине, как ранение, воспринималось довольно болезненно. Но, наверное, это был единственный правильный выход.

Диагноз «амнезия» мне поставили ещё тогда, когда выяснилось, что я ничего не помню о своей жизни. Вернее, о жизни Виктора Орлина. Ни людей, ни событий – всё словно стерлось. Виктор Орлин, со всей его памятью, мыслями и переживаниями, остался навеки на поле боя. А на его месте оказался я.

Через несколько дней с очередной партией раненых меня отправили в тыловой госпиталь на обследование. Там всё прошло быстро: врачебная комиссия поставила окончательный крест на моей военной карьере. Вердикт был однозначен: не годен. Вернулся я уже гражданским человеком.

Доктор Грайт встретил меня сдержанно, но в глазах его было понимание.

– Ну что, мы вас снова принимаем в семью? – полушутя спросил он.

– Похоже, что так, – усмехнулся я.

– Отлично. Здесь работы много, а вы – человек с головой на плечах. Разберёмся, чем вас занять.

Так я, как и Софи, стал вольнонаёмным. Она помогала ухаживать за ранеными, а я в основном занимался хозяйственными делами: что-то ремонтировал, занимался мелкими поручениями, помогал с транспортировкой грузов и переноской раненых.

Однажды вечером, за ужином в маленькой комнате, которую нам выделили, Софи задумчиво сказала:

– Ты знаешь, а я рада, что мы здесь. Конечно, это не самое безопасное место, но я чувствую себя полезной. Только по дочке очень скучаю.

Я посмотрел на неё. Она выглядела усталой, но её глаза светились теплом.

– Я тоже, – ответил я. – Здесь всё просто. Никто не задаёт лишних вопросов, и каждый знает, зачем он тут.

– А ты… – Софи запнулась, но всё же продолжила: – Ты хотел бы что-то изменить? Вернуться к прошлому?

Я задумался, но покачал головой.

– Моё прошлое осталось где-то там, на поле боя. Я не помню его и, наверное, не хочу. Всё, что у меня есть сейчас, – это ты и Полина. И я не собираюсь это терять.

Она улыбнулась, слегка покраснев, но промолчала. Война разрушила наши жизни, но дала нам друг друга. Нет, мы не стали совсем близки, но и чужими друг для друга уже не были.

Сказать, что было тяжело – значит не сказать ничего. Иногда я ловил себя на мысли, что в окопах, на передовой, было легче. Там, по крайней мере, всё было просто: выжить или умереть. Здесь же жизнь продолжалась, но какой ценой?

Хотя в госпитале не стреляли, но шальные снаряды иногда разрывались не так уж и далеко от ограды. Каждый раз, слыша грохот, все невольно вздрагивали. Здесь было другое поле боя – тихое, изматывающее, отнимающее силы и оставляющее на душах шрамы.

Поток раненых казался бесконечным. Операционные работали круглосуточно. Врачи и медсёстры, с ног до головы покрытые кровью и потом, не отходили от столов сутками, спасая тех, кого ещё можно было спасти. Но очень многих всё равно уносила война. И это изматывало сильнее всего.

Мы с Софи тянули свою лямку, как могли. Я помогал разгружать подводы с ранеными, таскал воду, рубил дрова, чинил носилки. Порой уставал так, что казалось, что тело просто отказывается слушаться, но я заставлял себя двигаться дальше.

Софи… Она была сильнее всех нас. Я поражался её выдержке. Казалось, ничто не могло сломить эту женщину. Она не просто выполняла свою работу – она была душой госпиталя. Её неутомимость граничила с чудом: она помогала медсёстрам перевязывать раненых, поила их горячим чаем, кормила тех, кто не мог самостоятельно есть. Её руки были всё время заняты: стирала бинты, кипятила воду, переворачивала на носилках тяжелораненых. И при этом у неё всегда находилось доброе слово для каждого.

– Потерпи, милый, – говорила она истощённому солдату, укрывая его поношенным одеялом. – Всё будет хорошо, ты выберешься. Ты только держись.

Её голос звучал так мягко, так уверенно, что даже те, кто находился на грани отчаяния, начинали верить.

Однажды вечером, когда поток раненых наконец ослаб, мы с Софи остались вдвоём во дворе госпиталя. Я сложил последние носилки у стены, и, облокотившись на неё, вытер со лба грязь и пот. Софи сидела на перевёрнутом ведре и массировала уставшие руки.

– Ты железная, – выдохнул я, бросив на неё взгляд.

– Я? – Она улыбнулась, но её глаза выдали усталость. – Я просто делаю, что могу.

– Нет, Софи, – покачал я головой. – Ты делаешь больше, чем кто-либо здесь.

Она посмотрела на меня, потом перевела взгляд на небо. Там лениво проплывали тучи, укрывая свет звёзд.

– Просто если я остановлюсь, – прошептала она, – мне станет страшно.

В этот момент я понял, что её сила – это не отсутствие страха, а желание его преодолеть ради других. Софи не только держала нас всех на плаву, она была тем самым светом, который не позволял потонуть во мраке войны.

Я старался изо всех сил. Вместе с другими санитарами-мужчинами мы таскали носилки с ранеными, чинили сломанное оборудование, кололи дрова и выполняли бесконечные хозяйственные задачи. Но самым тяжёлым для меня была работа на сортировке.

Раненых привозили прямо с передовой – грязных, покрытых кровью, наспех перевязанных. Их размещали в пристройке, где врачи определяли очередность помощи. Тех, у кого был хоть малейший шанс выжить, отправляли в операционные. Остальных… Остальных относили в отдельное здание из красного кирпича – бывшую конюшню, стоявшую чуть в стороне от основного здания. Там их оставляли умирать. Медсёстры по очереди дежурили там, чтобы хоть как-то облегчить страдания в последние минуты жизни тем, кого спасти было уже нельзя.

Каждый раз, перенося туда очередного раненого, я ощущал тяжесть не только носилок, но и собственного бессилия. Гром канонады звучал фоном, будто напоминая, что это не конец, а лишь эпизод в бесконечной трагедии.

После одной из таких смен я застал доктора Грайта сидящим на скамейке во дворе. Он редко позволял себе такие минуты отдыха. В этот раз он выглядел особенно измотанным: белый халат в пятнах крови, лицо осунувшееся, руки чуть заметно подрагивали от усталости.

– Тяжёлый день, – сказал я, опускаясь рядом.

Доктор взглянул на меня, его глаза были пустыми, как у человека, видевшего слишком многое.

– Самый тяжёлый, – ответил он после паузы. – И так каждый день.

Я молчал, не зная, что сказать.

– Знаешь, что самое сложное в этой работе? – вдруг спросил он, повернувшись ко мне.

Я лишь покачал головой.

– Не оперировать по несколько суток без сна, – продолжил он. – Не стоять по локоть в крови. Самое сложное – это решать, кому жить, а кому нет.

Он опустил голову, будто пытался скрыть боль, которую не в силах больше носить.

– Когда смотришь в глаза парня, которому только что сказал, что помочь ему ничем нельзя… – голос его сорвался, и он провёл рукой по лицу. – Иногда мне кажется, что я уже сам наполовину мёртв.

Я хотел что-то сказать, но слов не находилось. Доктор Грайт встал, его взгляд вновь стал жёстким, собранным.

– Ладно, некогда жалеть себя, – бросил он, выпрямляя спину. – Пошли, работы ещё много.

Он ушёл, а я остался сидеть на скамейке, вглядываясь в вечернее небо, окрашенное багровыми отблесками. Война не щадила никого. И каждый из нас, будь то врач, санитар или солдат, в глубине души уже был ранен, даже если тела оставались целыми.

Безнадёжных раненых было слишком много. Война не знала ни жалости, ни справедливости. Казалось, её единственной целью было разрушать и забирать всё, что ей попадалось на пути. Каждый день из того самого красного кирпичного сарая – некогда конюшни, а теперь приюта для тех, кому уже нельзя было помочь – выносили тела. Тех, чьи мучения наконец завершились.

Софи не могла привыкнуть к этому зрелищу. Даже спустя несколько месяцев, которые мы провели в госпитале, она каждый раз тихо плакала, глядя, как на подводы грузят мёртвых. Иногда я находил её в одном из дальних уголков двора, где она, прижав руки к лицу, беззвучно рыдала.

Я пытался её утешить, но что можно сказать, когда вокруг только смерть и страдания?

– Я просто не могу, – однажды призналась она, дрожащими руками поправляя сбившийся платок. – Эти ребята могли быть нашими друзьями, соседями. У них ещё вся жизнь впереди. Кого-то из них дома дети ждут… а они теперь не вернутся. Никогда.

– Мы делаем всё, что можем, – тихо сказал я, понимая, насколько пусты мои слова.

– Но иногда мне кажется, что этого недостаточно, – прошептала она, опуская глаза.

За эти месяцы случалось всякое. Были дни, когда поток раненых был настолько огромным, что госпиталь трещал по швам. Людей укладывали прямо на пол в коридорах, на крыльце, где только находилось место. Были и тихие дни, но тишина тогда становилась гнетущей. Казалось, что война просто собирается с силами, чтобы нанести новый, ещё более разрушительный удар.

Несмотря на всё это, Софи продолжала работать, словно её боль и усталость существовали где-то отдельно от неё самой. Она стирала бинты, помогала врачам, поднимала настроение раненым. Я видел, как она, превозмогая себя, улыбалась кому-то из ребят, рассказывала им истории или тихо напевала старую колыбельную.

– Как ты справляешься? – однажды спросил я, когда мы вместе сидели на крыльце после очередного тяжёлого дня.

Софи устало улыбнулась и, посмотрев на меня, ответила:

– Если я позволю себе сломаться, кто тогда подаст этим ребятам кружку воды? Кто сожмёт их руку в последние минуты? Я должна быть сильной.

Её слова обжигали, как ледяная вода. В её голосе не было пафоса, лишь тихая решимость.

Война забирала всё, что могла. Но она не смогла забрать у нас остатки человечности.

Однажды на операционный стол принесли молодого подпоручика. Его лицо было бледным, губы пересохли, но в глазах горел огонь упрямства. Парня взрывом почти полностью лишило обеих ног, и ему предстояла ампутация. Но он всеми силами отказывался принять реальность.

– Я приказываю! Найдите способ сохранить ноги! – кричал он, хватая врачей за халаты. – Я не калека! Вы обязаны меня спасти!

Доктор Грейт устало вытер лоб и хмуро посмотрел на молодого офицера:

– Парень, мы не боги. Твои ноги уже мертвы. Если их не ампутировать, ты погибнешь в муках от гангрены в считаные дни.

– Нет! – подпоручик выхватил пистолет, который, видимо, спрятал под одеждой перед отправкой в госпиталь. – Не смейте ко мне подходить! Я лучше застрелюсь, чем позволю сделать из меня калеку!

Обстановка в операционной накалилась до предела. Медсёстры застыли на месте, боясь лишний раз шелохнуться. Один из санитаров попытался приблизиться, но подпоручик тут же направил на него пистолет.

Доктор Грейт скрипнул зубами и, отвернувшись к двери, мрачно буркнул:

– Пусть валяет дурака. Если он так хочет умереть, пусть умирает. У нас и без него дел хватает. Отнесите его в красный сарай.

Но в этот момент в операционную вошла Софи. Она быстро оценила обстановку, заметив, как дрожат руки у подпоручика, держащего оружие. Медленно подойдя ближе, она мягким голосом заговорила:

– Вы такой молодой, такой сильный. У вас вся жизнь впереди. Неужели вы хотите всё это выбросить из-за упрямства?

– Я без ног не буду жить! – выкрикнул он, но в его голосе послышалась нотка сомнения.

Софи сделала ещё шаг, её голос оставался тихим и тёплым:

– Без ног вы всё равно останетесь собой. Вы сможете жить, работать, создать семью. Протезы сейчас делают такие, что вы даже танцевать сможете, если захотите. Но для этого нужно одно – вы должны дать нам шанс спасти вас.

Подпоручик посмотрел на неё, его руки дрожали всё сильнее.

– А если… если вы ошибаетесь? – прошептал он, опустив пистолет чуть ниже.

– Я не ошибаюсь, – ответила Софи с уверенностью, которая пробила его сопротивление, как бронебойный снаряд. Она протянула руку. – Дайте мне оружие. Доверьтесь нам. Мы здесь, чтобы вам помочь.

Несколько долгих секунд в комнате царила напряжённая тишина. Затем офицер, сдавшись, протянул пистолет Софи. Она взяла его, как берут что-то хрупкое и ценное, и передала врачу.

– Спасибо, – тихо сказала она, заглядывая парню в глаза. – Вы сделали правильный выбор.

Подпоручика положили на стол, и операция началась. Врач молча кивнул Софи, словно признавая её заслугу. А она, усталая, но довольная, вытерла со лба пот и вышла из операционной.

Позже доктор Грейт сказал ей:

– Я думал, этот парень либо застрелит нас, либо угробит себя. Вы сегодня спасли не только его жизнь, но и мою веру в людей.

Софи лишь улыбнулась. Она не считала свои поступки чем-то особенным. Но каждый день в госпитале она давала людям не только заботу, но и надежду.

Сани резко затормозили у крыльца госпиталя, подняв фонтан снежной пыли. Из них соскочил высокий мужчина в тяжёлой офицерской шинели, усы и брови обледенели, а лицо побагровело от гнева и холода. Это был полковник, судя по всему, только что с передовой. В руке он сжимал пистолет, и его взгляд горел яростью.

– Немедленно! – закричал он, размахивая оружием. – Где здесь главный врач? Где лучший доктор? Срочно сюда!

Его голос гремел, как артиллерийский залп, заставляя замирать всех, кто был поблизости. Через минуту на крыльцо вышел доктор Грейт с глубокими морщинами на лице и глазами, в которых читалась смертельная усталость. Его белый халат был забрызган кровью, а руки ещё тряслись от напряжения после операции.

Грейт подошёл к саням, заглянул внутрь и застыл. На окровавленной подстилке лежал молодой парень, совсем мальчишка, худое лицо которого искажала гримаса боли. Его дыхание было частым и прерывистым. Всё, что ниже груди, было разорвано в клочья, как будто его пропустили через мясорубку.

Доктор горестно покачал головой и коротко бросил санитару:

– В красный.

И уже хотел было уйти, когда голос полковника, сорвавшийся в крик, остановил его:

– Какой красный? Лечи его, слышишь?! Лечи немедленно! Да я тебя пристрелю к чёртовой матери! Всех вас пристрелю! – Полковник вскинул пистолет и выстрелил в воздух.

Доктор Грейт обернулся, его лицо оставалось спокойным, но голос прозвучал твёрдо:

– Я не Бог, полковник. Можете стрелять, если хотите, но легче от этого никому не станет. Смиритесь. Вернитесь к своим обязанностям, вам есть кем командовать.

Он развернулся и, не дожидаясь ответа, ушёл в здание.

Полковник остался стоять на месте. Его лицо побагровело ещё больше, пальцы судорожно сжимали пистолет. Казалось, ещё немного и он начнёт стрелять по всем подряд. Но вдруг что-то внутри него сломалось. Его плечи опустились, ноги подогнулись, и он рухнул на колени прямо в снег.

– Мальчик мой… Прости меня… Не уберёг… – прошептал он, уткнувшись лицом в окровавленную шинель, которой был укрыт раненый.

Я стоял в стороне, но не смог больше смотреть на это и подошёл ближе.

– Полковник, – тихо сказал я, положив руку ему на плечо. – Успокойтесь. Пусть он попрощается с вами.

Полковник поднял голову. Его глаза, налитые кровью и слезами, встретились с моими. Он ничего не сказал, но жестом поблагодарил меня.

Я сделал знак санитарам, чтобы они остановились. Те замерли, словно каменные статуи.

Парень в повозке открыл глаза. Они были серыми, как зимнее небо, и смотрели с какой-то странной ясностью.

– Отец… – прошептал он, голос слабый, почти неслышный.

Полковник бросился к нему, обхватил его лицо руками.

– Я здесь, сынок. Я здесь. Ты держись! Ты слышишь?! Я найду врача, я всё сделаю, только держись!

– Не надо… – Парень с трудом поднял руку и коснулся отцовской щеки. – Я… устал… Всё будет хорошо…

– Нет, ты не умрёшь! Ты слышишь?! Не смей меня оставлять! – закричал полковник, но голос его сорвался, и он зарыдал, как ребёнок.

Мальчишка вдруг улыбнулся. Его улыбка была лёгкой, как снежинка, и на мгновение лицо стало таким умиротворённым, будто никакой боли больше не существовало.

– Отец… спасибо… за всё… – едва слышно прошептал он и, устремив взгляд в небо, замер.

Полковник всхлипнул и уткнулся лицом в грудь сына, зарывшись в его шинель. Я отвернулся, чтобы не видеть этого. В горле стоял ком, а на глаза наворачивались слёзы. Сани, снег, кровь. А над всем этим – тяжёлое, бездонное, зимнее небо.

– Господин полковник, – тихо произнёс я, положив руку ему на плечо. Его шинель была мокрой от снега, но он, кажется, не замечал этого. – Он уже не с нами. Освободите, пожалуйста, проезд. Вы мешаете принимать других раненых.

Полковник замер. Его глаза, покрасневшие и пустые, встретились с моими. Взгляд тяжёлый, как груз, который ни один человек не должен нести. Затем он медленно кивнул вознице, и сани, скрипя, отъехали в сторону, оставляя на снегу кровавый след.

– Сын? – спросил я осторожно, пытаясь говорить спокойно, хотя в груди всё сжималось от боли.

– Сын, – коротко ответил он. Его голос был хриплым, будто слова давались с неимоверным трудом.

Он достал портсигар, потёртый, с вмятиной на крышке, и вытащил сигарету. Руки его дрожали, а спички ломались одна за другой. Он стиснул зубы, бросил остатки спичек в снег и закрыл глаза, будто пытаясь взять себя в руки. Я молча достал зажигалку, щёлкнул колёсиком, и пламя ярко осветило его лицо. Он наклонился, затянулся крепким, горьким дымом, и его плечи чуть расслабились.

– Спасибо, – глухо сказал он, отпустив дым тонкой струйкой в морозный воздух.

Полковник докурил едва до середины, потом бросил сигарету в снег и медленно повернулся ко мне.

– Когда я смогу забрать его? – спросил он тихо, но его голос вдруг сорвался. Он замолчал, сглотнул, а потом добавил: – Чтобы… домой… Ну, вы понимаете.

Я кивнул, стараясь выглядеть уверенным, хотя сам чувствовал ком в горле.

– Приезжайте завтра, господин полковник. Или пришлите кого-нибудь. Мы всё подготовим.

Полковник задержал взгляд на мне на несколько долгих секунд, потом снова кивнул, опустил глаза и повернулся, чтобы уйти. Его шаги были тяжёлыми, как будто каждое движение давалось ему с трудом.

Я проводил его взглядом. Морозный воздух обжигал лицо, а снег скрипел под сапогами. Всё вокруг словно замерло, даже ветер стих. На крыльце, где только что разыгралась эта сцена, теперь было пусто. Лишь кровавый след от полозьев саней тянулся по белому снегу, напоминая о том, что только что здесь произошла трагедия. Кровавый след, который через пару часов будет уже не заметен, погребённый под другими такими же отметинами войны.

Чтобы как-то скрасить тяжёлые будни, персонал госпиталя время от времени устраивал для раненых небольшие импровизированные концерты. Это было нечто вроде спасительной передышки, когда можно хоть ненадолго отвлечься от боли, крови и утрат. Кто-то читал стихи, кто-то рассказывал шутки или анекдоты, а медсестра Валя, например, играла на старенькой скрипке, которая каким-то чудом уцелела.

Я тоже не остался в стороне. Взяв в руки гитару, которую мне подарили в благодарность солдаты, я перебрал пальцами струны, когда из тишины прозвучал чей-то голос:

– Эй, Орлин! Спой что-нибудь наше, фронтовое. Чтобы за душу брало.

На мгновение задумавшись я запел:

Тёмная ночь, только пули свистят по степи,

Только ветер гудит в проводах,

тускло звёзды мерцают.

В тёмную ночь ты, любимая, знаю, не спишь,

И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь.

Как я люблю глубину твоих ласковых глаз,

Как я хочу к ним прижаться сейчас губами!

Тёмная ночь разделяет, любимая, нас,

И тревожная, чёрная степь пролегла между нами…[1]

Я, конечно, не Марк Бернес, чьё исполнение этой песни всегда меня брало за душу, но тоже получилось достойно. Во всяком случае, слёзы в глазах были и у медсестёр, и у повидавших ту самую смерть солдат. Ну а меня, что называется, понесло. Попаданец я или как? А раз попаданец, то уж без Высоцкого мне ну никак не обойтись. Следующей песней стала «Он не вернулся из боя».

Почему все не так? Вроде – все как всегда:

То же небо – опять голубое,

Тот же лес, тот же воздух и та же вода…

Только – он не вернулся из боя.

Мне теперь не понять, кто же прав был из нас

В наших спорах без сна и покоя.

Мне не стало хватать его только сейчас —

Когда он не вернулся из боя.

Он молчал невпопад и не в такт подпевал,

Он всегда говорил про другое,

Он мне спать не давал, он с восходом вставал, —

А вчера не вернулся из боя…

Аккорды стихли, а вокруг стояла оглушительная тишина. Каждый вновь и вновь переживал слова этой песни. Ну а я решил, что хватит о войне. Вспомнились другие песни, те, что в моём мире пела группа «Любэ».

Позови меня тихо по имени,

ключевой водой напои меня.

Отзовется ли сердце безбрежное,

несказанное, глупое, нежное.

Снова сумерки всходят бессонные,

снова застят мне стекла оконные.

Там кивает сирень и смородина,

позови меня, тихая родина…

Ну да, есть кое-какие несоответствия, но империя большая и кто его знает, может, в каком-нибудь забытом богом уголке растут и сирень, и смородина. Зато за душу цепляет.

– Виктор! А можете что-нибудь про любовь? – попросила чуть слышно одна из медсестёр.

Я хотел ответить, но тут увидел стоящую в дверях Софи. Она с удивлением смотрела на меня, словно впервые увидела. Впрочем, нет. Было ощущение, что она увидела перед собой не Виктора Орлина, а Эрвина. Не знаю почему, но аккорды сами полились из-под пальцев.

Здесь лапы у елей дрожат на весу,

Здесь птицы щебечут тревожно.

Живёшь в заколдованном диком лесу,

Откуда уйти невозможно.

Пусть черемухи сохнут бельём на ветру,

Пусть дождём опадают сирени —

Всё равно я отсюда тебя заберу

Во дворец, где играют свирели…

– А «Белой каралии гроздья душистые» знаете? – спросила Валя. Я молча кивнул и заиграл.

Целую ночь весновей нам насвистывал,

Город молчал и молчали дома,

Белой каралии гроздья душистые,

Ночь напролет нас сводили с ума…

Мы пели с Валей на два голоса. Пели красиво, нечего сказать. Вот только я вдруг обратил внимание на Софи. Она внимательно смотрела на меня. Её взгляд был таким глубоким, что я чуть не сбился с мелодии. В этих глазах читались удивление, недоумение и… невообразимые печаль и тоска. Вдруг она закрыла ладонями лицо и рыдая бросилась по коридору. Чёрт! Я совсем позабыл, кто я теперь. А этот романс напомнил Софи об её погибшем муже. Хорошо, что остальные восприняли эту её реакцию просто как излишнюю впечатлительность. В госпитале её знали как Софи Линерс, по девичьей фамилии. Она предъявила свои старые документы, чтобы не афишировать то, что вообще-то является маркизой Вайсберг. Иначе вся эта наша конспирация полетела бы коту под хвост.

Едва закончив исполнять романс, я отложил гитару и выскочил следом за ней. Софи я нашёл стоящую на крыльце и вытирающую ладонью слёзы.

– Софи! Прости… я не подумал, – я пытался подобрать слова.

– Всё в порядке, Виктор. Просто на какой-то миг мне показалось, что это не ты поёшь, а Эрвин. Ты исполняешь этот романс точно так же, как это делал он. Глупо, конечно, но я ничего не могла с собой поделать.

С самого раннего утра фронт загремел, и этот гром оглушал, заставляя с опаской смотреть в сторону наших позиций. Канонада была настолько сильной, что со стен и потолков сыпалась штукатурка. Гул разрывающихся снарядов эхом отдавался в каждом углу, и вот – очередной удар, ещё ближе. Несколько тяжёлых снарядов рванули в пятистах метрах от стен нашего госпиталя, и земля под ногами вздрогнула от этой яростной силы. Ветер ворвался в окна, а небо стало тёмным, как в самом аду.

Врачи, медсёстры и санитары, не обращая внимания на грохот, продолжали свою работу, но в их глазах уже читался страх. Все знали, что ещё немного – и война доберётся до нас. И вот этот момент настал.

Вместе с потоком раненых, которые прибывали с фронта, в госпиталь принесли известия, которые никто не хотел слышать. Калдарийцы начали наступление. Эвакуация была неизбежна. Война приближалась, и все понимали, что теперь нам предстоит борьба не только с ранами и смертью, но и с самим временем, которое теперь играло против нас.

От старших медсестёр до санитаров – все были в движении. Без паники, организованно, мы готовились оставить этот дом, который стал спасением для очень многих. Нам отдали приказ срочно эвакуироваться. Все работали чётко и слаженно. При этом в операционной продолжали оперировать, спасая жизни.

Мы отправили первую партию тяжелораненых. В спешке собирали вещи, которые будут необходимы в тылу, когда вдруг во двор ворвался кавалерист. Он был в изодранной шинели, на его лице отражались страх и усталость. Он кричал, что калдарийцы прорвали фронт, что нам нужно немедленно уходить. Но уходить было невозможно. Мы не могли оставить людей, которые нуждались в нашей помощи. Мы были не просто медиками – мы были единственной надеждой для многих.

– Уходите! Все немедленно уходите! Они уже здесь! – кричал он, хватая всех, кто проходил мимо. И это его поведение очень даже нервировало и раздражало. Наконец, поняв тщетность своих попыток, кавалерист вскочил на своего коня и ускакал дальше в тыл, неся с собой панику. Конечно, по идее, его следовало пристрелить как труса и паникёра, но да Бог ему судья. Однако делать что-то было нужно. Похоже, между нами и калдарийцами серьёзной обороны нет, если вообще есть хоть какая-то. А значит, как говорится, спасение утопающих дело рук самих утопающих.

– Все, кто способен держать оружие, ко мне! – громко отдал я команду, и она как волна прокатилась по двору и коридорам госпиталя. Ко мне начали подтягиваться санитары и те из раненых бойцов, кто мог передвигаться самостоятельно. Все понимали, что время терять нельзя. Мы не могли позволить себе панику. А с оружием у нас проблем не было. Часто с передовой привозили раненых с винтовками, пистолетами, патронами и даже гранатами. Вся эта «добыча» аккуратно складывалась в сарае, где собирались боеприпасы, а потом с каждой партией раненых отправлялась в тыл. На железнодорожной станции это всё сдавалось интендантам. К счастью, эти запасы только собирались отправлять в тыл, но не успели, и вот теперь этот арсенал нам очень даже пригодится.

Добровольцев набралось почти пятьдесят человек – раненых и санитаров, кому предстояло занять оборону на подступах к госпиталю и, насколько возможно, задержать продвижение противника и дать время на эвакуацию как можно большего числа раненых.

Это было больше похоже на картину из фильма «Офицеры», нежели на реальность. Я был до глубины души поражён, когда увидел, как боец, с перебитыми ногами, стиснув зубы, занимает своё место на позиции. Санитары бережно положили его на шинель. Он благодарно кивнул им. Было видно, что его тело было в изнеможении, но в глазах светился огонь.

– Не переживайте, братцы, – проговорил он, раскладывая патроны и пару гранат перед собой. – Я не сдамся. В отличие от остальных, я точно не драпану.

На позиции засмеялись, смех был неловким, но живым, словно он был напоминанием, что не важно, сколько тебе осталось – главное, как ты проживёшь свои последние минуты.

Этот звук пробудил во мне что-то инстинктивное, чего я не мог объяснить. Сердце ускоренно забилось в груди, а волосы зашевелились под шапкой, словно в предчувствии чего-то страшного. Лязг гусениц… Я знал его. Этот звук я слышал раньше. Он был знаком, как ночной кошмар, преследующий тебя наяву.

Поднеся изодранный и потрескавшийся бинокль, я попытался сфокусировать взгляд на линии горизонта. Один… два… три… четыре… пять. Пять калдарийских танков – бронеходов, как их называли здесь, медленно выползали из-за дальних холмов, словно мифические существа-вестники смерти.

Пять! Для нас и одного было бы достаточно, чтобы смешать с грязью. Я видел подобные машины раньше. В тот раз, когда столкнулся с ними под Арцбургом, мы отбились только за счёт того, что я примерно знал, как с ними бороться. Теперь, спустя время, они стали ещё более совершенными. Бронеходы были совсем не такими, как те уродливые, угловатые стальные сараи на узких гусеницах, которые я встретил в самом начале. Нет, теперь это были настоящие чудовища, с широкими гусеницами, охватывающими корпус, и башнями, из которых торчали стволы орудий, готовые уничтожить любого, кто попал к ним в прицел.

Но что меня удивило, так это реакция моих бойцов. В их взглядах не было страха. Я видел только спокойствие и решимость. Похоже, что для них встреча с такими монстрами стала обыденностью. Может, не обыденностью, но вполне привычной. Они деловито разворачивали свои бинты и, используя их, начали связывать гранаты по несколько штук.

Я видел, как бронеходы все ближе и ближе подползают к нам, их лязгающие гусеницы вгрызаются в промороженную землю, будто разрывают её. Но среди этой угрозы была и маленькая искорка надежды. Хорошая новость: калдарийцы были без пехоты. Видимо, сопровождение отстало, или враг ещё не до конца понял, что без пехоты бронеход хоть и может натворить дел, но всё же очень уязвим. Это давало нам хотя бы минимальный шанс. Но не больше. Один бронеход мы могли бы сжечь, с двумя шанс справиться был бы совсем минимален. Уничтожить три было сродни чуду. Но считаться уже поздно. Надо во что бы то ни стало остановить врага.

Калдарийцы подошли достаточно близко, не замечая нашу куцую оборону. И это давало нам хоть мизерную, но надежду. Один из бойцов, с перемотанной головой и подвязанной левой рукой, упорно полз к калдарийскому бронеходу. Он двигался, несмотря на усталость и боль, каждое его движение было наполнено решимостью. Добравшись на нужное расстояние, он поднялся, шатаясь, чтобы бросить связку гранат. Но в тот же миг пулемётная очередь прошила его насквозь. Он рухнул на землю, так и не успев метнуть заряд.

Бронеходы замедлили ход. Их башни плавно двигались, будто стальные хищники, вынюхивающие жертву. Эта пауза дала шанс другим бойцам. Двое раненых, укрывшись в воронках от снарядов, начали подбираться ближе. Они двигались медленно, осторожно. Добравшись до ближайшего бронехода, оба бросили по связке гранат. Раздался грохот, бронеход замер. Из его щелей потянулся густой чёрный дым. Через секунду люки распахнулись, и изнутри стали выбираться члены экипажа. Бойцы, не теряя времени, открыли огонь. Всё закончилось быстро – ни один из калдарийцев не выжил.

Но враг сразу же отреагировал. Остальные бронеходы начали беспорядочный огонь из пушек и пулемётов, нащупывая нашу позицию. Один из бронеходов резко ускорился, нацелившись на госпиталь. Молодой унтер-офицер, раненый, но всё ещё полный сил, быстро схватил три связки гранат. Его взгляд был твёрдым, в нём не было ни страха, ни сомнений. Он рванул вперёд, прямо под гусеницы машины. Раздался мощный взрыв, за которым последовал второй – ещё сильнее. Боекомплект бронехода сдетонировал, и башня взлетела в воздух, перевернувшись, прежде чем рухнуть на землю.

Но расслабляться было рано. Ещё один бронеход с грохотом и треском продвигался к нашей линии, обстреливая всё вокруг из пушек и пулемётов. Он двигался прямо в мою сторону. Я прижался к земле, чувствуя, как её вибрация отдаётся в теле. В руках я держал две связки гранат. Звук гусениц стал оглушающим, машина была прямо надо мной. На миг мне показалось, что я слышу приглушённые команды экипажа внутри. Хотя, возможно, это было просто воображение.

Когда бронеход прошёл, я оказался позади него. Всё вокруг будто замедлилось. Я бросил обе связки гранат на моторный отсек. Два взрыва слились в один. Из машины вырвалось пламя, охватив её мгновенно. Я едва успел понять, что бронеход уничтожен, когда рядом раздался ещё один взрыв. Меня ударило в грудь, взрывная волна отбросила в сторону. Всё смешалось – небо, земля, дым и огонь. А затем всё исчезло в вечной непроницаемой тьме.

Софи не могла найти себе места. Она продолжала помогать с перевязками, доставать инструменты, помогать хирургам укладывать раненых на столы, но её мысли были далеко – там, рядом с Виктором. Она не могла избавить себя от этого ощущения, что всё происходящее вокруг как будто бы не имеет значения, потому что её душа была где-то в другом месте. Где-то с ним. С Виктором. Софи давно заметила странности в его поведении, но не могла найти этому объяснение. Иногда ей казалось, что она снова рядом с тем, кого потеряла.

В его глазах было что-то от того, кого она так сильно любила и потеряла навсегда. Сходство Виктора с её покойным мужем становилось особенно очевидным, когда он играл на концерте. В такие моменты, когда она закрывала глаза, казалось, что Эрвин снова здесь, с ней, как и прежде. Это было странное и мучительное ощущение, которое не отпускало. Но она не могла отогнать его. Софи пыталась не думать об этом, но сердце предательски подсказывало, что она ошибалась, что это, возможно, он – тот самый, с кем она прошла все эти годы.

Она перевязывала раненого, когда на улице раздались взрывы и пулемётные очереди. Весь госпиталь сотрясся от грохота, и даже стены, казалось, готовы рухнуть. Всё продолжалось около получаса, а потом наступила гнетущая тишина, которая, как тяжёлое облако, заполнила пространство. Врачи и медсёстры обменивались тревожными взглядами, каждый понимая, что самое худшее, возможно, ещё впереди.

Через некоторое время в дверях появился один из санитаров. Он был выжат, как тряпка, покрытый грязью и следами крови. Дыхание его было тяжёлым, каждое слово вырывалось с трудом. Он сказал, что атаку удалось отбить, но потери были страшные – много погибших и ещё больше раненых. Софи почувствовала, как холод пробежал по её спине.

Доктор Грейд не терял времени. Он быстро отдал распоряжение отправить единственную оставшуюся упряжку с санями за ранеными. Софи продолжала стоять, не в силах оторвать взгляд от двери, где исчез санитар. Её мысли были там, среди взрывов и крови, рядом с ним – с Виктором, которого она всё ещё не могла понять. Но она знала одно – если он вернётся, она будет рядом. А если с ним что-то случится, она тоже будет с ним до конца. Как тогда, с Эрвином.

Когда сани вернулись, Софи почувствовала, как её сердце сжалось. Она уже знала, что они привезли раненых, но не в силах была сделать хоть один шаг. Ноги стали ватными, а разум отказывался воспринимать происходящее. Она увидела их – истекающих кровью, израненных в этой адской бойне, и среди них был тот, кто привлёк её внимание сразу. Виктор! Он лежал среди других, в окровавленной шинели, с выражением боли и усталости на лице.

Дыхание перехватило, и в глазах потемнело. Всё, что она чувствовала в этот момент – это бездонная пропасть страха. Страх потерять того, кто стал для неё больше, чем просто друг. Но она заставила себя двигаться. Непослушные ноги наконец-то поддались, и она бросилась к саням, почти не осознавая, что делает.

Склонившись над Виктором, она увидела, как его тело слабо дрожит от боли. Она торопливо начала расстёгивать его шинель, но пальцы были настолько дрожащими, что не могли справиться с пуговицами. Слёзы не прекращались. Они стекали по её щекам, словно безудержный поток. Казалось, они не остановятся никогда.

И вот тогда, в этот момент, когда она взглянула на его лицо сквозь слёзы, время словно замерло. Виктор смотрел на неё, но что-то заставило её сердце замереть. В отражении её слёз – это было как сон, как обман зрения – она увидела его. Эрвина. Он был там, на его месте, на месте Виктора. Он смотрел на неё так же, как и тогда, с тем же взглядом, полным тепла и безграничной любви. Это было невозможно, но она увидела его – своего покойного мужа.

Софи не могла отвести взгляд. Её рука, дрожащая, пыталась вытереть слёзы, но они не останавливались. Она встряхнула головой, как бы пытаясь прогнать это наваждение. Но слёзы продолжали течь. Она ничего не могла с этим поделать. Через них она ясно видела его, Эрвина, того, кого она так сильно любила и продолжала любить. Это было невыносимо, но в то же время что-то в душе не позволяло ей это отпустить.

– Эрвин? – чуть слышно прошептала она, её голос едва пробивался сквозь поток слёз. Эти слова казались нелепыми, как будто она спрашивала о чём-то невозможном. Но она не могла сдержать этот вопрос. Это был её внутренний крик. Внутренний зов, который не давал покоя. Её руки, как бы действуя самостоятельно, продолжали расстёгивать шинель. В её голове всё ещё не укладывалась эта странная игра разума, которая заставила увидеть его в Викторе. Всё вокруг казалось затуманенным, расплывчатым, как будто она попала в другую реальность, где границы между прошлым и настоящим были размыты.

Я пришёл в себя от тряски. Было слышно, как снег скрипит под полозьями саней. В груди нещадно жгло адским пламенем. Каждый вдох отдавался дикой болью во всём теле. Вот промелькнули ворота госпиталя. Чуть повернув голову, я увидел стоящую у крыльца Софи. Даже сейчас, с бледным лицом и прижатыми к груди руками она была божественно красива. Рыдая, она склонилась надо мной и начала расстегивать шинель у меня на груди. Наши глаза встретились, и на её лице отразился целый каскад эмоций. Недоумение, удивление, узнавание.

– Эрвин? – прошептала Софи.

– Узнала, птичка? – едва заметно, на сколько хватало сил, улыбнувшись прошептал я.

Птичкой я её называл с первого дня нашего знакомства, когда ещё был Эрвином Вайсом.

– Но… как? Ведь ты же… – Глаза Софи, полные слёз, стали большими, словно у героини анимэ.

– Это я, Софи. Просто я теперь другой, – собрав последние силы, произнёс я и потерял сознание.

Следующий раз я пришёл в себя уже под стук колёс вагона. Я лежал на полке, похоже в отдельном купе. Прямо напротив сидела Софи, откинувшись к стене и закрыв глаза. Словно почувствовав, она встрепенулась и проснулась. Увидев, что я открыл глаза, она тут же бросилась ко мне.

– Виктор?! Или?.. Мне на мгновение показалось… – Глаза Софи были полны тревоги.

– Это я, моя птичка, Эрвин, – чуть слышно произнёс я. Разговаривать было очень больно.

Она, не веря, со страхом посмотрела на меня, будто пытаясь найти хоть малейшее подтверждение моим словам. Пальцы её дрожали, когда она протянула руку, чтобы прикоснуться ко мне, но в её глазах уже читалась борьба между сомнением и надеждой. Она словно не могла решиться, верить ли в это чудо или нет.

– Я не могу в это поверить. Этого не может быть, но я чувствую, что ты мне не лжёшь, – в голосе Софи слышны были нотки тревоги и надежды.

– Я обо всём тебе расскажу. Обещаю.

Эпилог

Я стоял на балконе, опираясь на прохладные перила, и смотрел, как солнце медленно скользит к горизонту, окрашивая небо в мягкие оттенки янтаря и розового золота. Лёгкий ветерок трепал занавески, пытаясь проскользнуть дальше в комнату, принеся с собой запахи свежескошенной травы и далёкого дыма от костра. Закат всегда наводил меня на размышления – будто сам день подводил итоги перед тем, как исчезнуть в темноте, оставив лишь воспоминания.

Сегодня был особенный день. Знаменательный. Пять лет… Нашему с Софи сыну, маленькому Эрвину, исполнилось пять лет. Его первый, пусть и ещё совсем детский, но всё же юбилей. Казалось бы, всего пять лет, а для меня – целая эпоха, наполненная событиями, чувствами, испытаниями и счастьем, которое я уже и не надеялся снова испытать.

В доме царил весёлый хаос. Сквозь приоткрытую дверь доносились радостные крики и топот маленьких ножек. Полина, наша старшая, не сдавалась в своей безнадёжной борьбе: она пыталась уговорить своего младшего брата наконец надеть парадный камзол, но тот, смеясь, убегал, будто участие в этом маленьком спектакле было делом всей его жизни. Их голоса, наполненные жизнью и беззаботностью, растопили во мне что-то тёплое, светлое. Я не сдержал улыбку.

«Вот так всегда, – подумал я, – дети создают маленький беспорядок, который почему-то делает дом живым, а нашу жизнь счастливой».

Я закрыл глаза на мгновение, позволяя воспоминаниям обрушиться на меня, словно мягкая волна. Казалось, ещё вчера всё было иначе. Я помнил те тяжёлые дни, когда каждый новый рассвет казался испытанием. Помнил, как трудно было поверить, что после всех потерь и боли в жизни снова появится место для такого простого и чистого счастья. А ведь тогда мне было не до смеха…

Я вспомнил тот момент, когда впервые держал на руках крошечного Эрвина. Его крошечные пальчики сжали мой палец, а я едва сдерживал слёзы от счастья. Это было не просто прикосновение – это был символ того, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Каждый его шаг, каждое слово, каждое смешное «почему» было для меня напоминанием о том, как много значит просто быть рядом.

Я оглянулся на дверь, откуда доносились весёлые голоса. В этот момент в коридоре появился Эрвин – растрёпанный, в наполовину застёгнутой рубашке, но с сияющей улыбкой. Он с разбегу забрался мне на руки. За ним, тяжело вздыхая и весело ворча, бежала Полина.

– Папа, скажи ей, что я и так красивый! – громко заявил он, гордо выставив вперёд подбородок.

Я рассмеялся, глядя на них.

– Ты прав, сынок, – ответил я, подходя и поднимая его на руки. – Но для такого важного дня давай сделаем тебя ещё чуточку красивее, чтобы ты сам собой любовался в зеркале!

Он рассмеялся, обняв меня за шею, и я понял, что, несмотря на все испытания, у меня есть самое ценное – семья. И в этом мире нет закатов, которые могли бы затмить свет этих мгновений.

После тяжёлого ранения, полученного при отражении атаки калдарийских бронеходов на госпиталь, я долго лечился. Осколок прошёл в считаных миллиметрах от сердца, и только чудо спасло меня. Хотя, если задуматься, вся моя жизнь – одно сплошное чудо. Дважды умереть и дважды воскреснуть – вряд ли кому-то ещё удавалось.

Несколько месяцев я провалялся в госпитале, балансируя на грани жизни и смерти. Дни сливались в один бесконечный поток боли, сна и редких мгновений ясности. Но сквозь этот туман единственным лучиком света рядом со мной всегда была Софи. Она держала меня за руку, когда я терял сознание, шептала слова, которые ускользали из памяти, но оставляли тепло где-то глубоко внутри. Её присутствие было якорем, удерживающим меня в этом мире.

Когда моё состояние начало улучшаться, мы проводили вместе целые дни, разговаривая. Сначала в её глазах читалась тревога и сомнение. Она долго не могла поверить, что я – это я, её Эрвин, только теперь в другом теле. Её взгляд скользил по моему лицу, пытаясь найти знакомые черты, словно за каждой линией скрывалась разгадка.

Мы вспоминали прошлое. Я рассказывал ей о вещах, которые знали только мы вдвоём: о наших ночных прогулках под лунным светом, когда мы говорили шёпотом, будто боялись разбудить звёзды; о глупых мелочах, как я прятал её любимый шарф, чтобы она подольше искала его, смеясь; о наших тайных разговорах, сокровенных признаниях, о моментах, запечатлённых в памяти, как драгоценные реликвии.

Иногда я видел, как её глаза наполняются слезами – не от грусти, а от осознания. Это были слёзы памяти, узнавания. Она задавала вопросы, на которые ответы знал только Эрвин. Я отвечал, и каждый мой ответ снимал с её души невидимые оковы сомнений.

Прошло немало времени, прежде чем Софи окончательно осознала: я – это я. Не отражение прошлого, не призрак, не игра воображения. Я был здесь, с ней, дышал, чувствовал, любил. И когда она наконец взяла мою руку в свою, крепко сжав, в её взгляде больше не было сомнений. Только тёплый свет, который я помнил с самого первого дня, когда увидел её. В тот момент я понял, что чудеса случаются не только на полях сражений. Настоящие чудеса – в сердцах тех, кто способен верить, несмотря ни на что.

Тот эпизод с обороной госпиталя стал известен газетчикам, и они поспешили расписать всё в красках, придав событиям налёт героизма и романтики, словно это была сцена из древней баллады о доблести и чести. На первых полосах центральных газет вышли заметки с громкими заголовками: «Герои среди нас!», «Оборона, вошедшая в легенду» и «Как горстка раненых калек остановила армию вражеских бронеходов». Эти статьи с упоением описывали, как коварные калдарийцы подло атаковали беззащитный госпиталь, не щадя ни раненых, ни медицинский персонал.

В центре этого повествования оказался я. В этих заметках я представал чуть ли не былинным героем, почти что рыцарем без страха и упрёка. Сирота, дослужившийся до офицерского звания, который после тяжелейшей контузии был уволен из армии, но не смог оставить своих товарищей и вернулся на фронт простым вольнонаёмным санитаром, чтобы спасать жизни в госпитале. А когда на кону оказались жизни беспомощных раненых – не задумываясь организовал оборону и отразил атаку целой армады вражеских бронеходов, при этом лично уничтожив один из них. Читая всё это, я не мог сдержать горькой усмешки.

Да, мы действительно отразили атаку. Да, я действительно участвовал в бою. Но реальность, как водится, была куда менее героичной и гораздо более кровавой. Мы не были хладнокровными героями, осознанно идущими на подвиг. Мы были людьми, загнанными в угол, у которых не оставалось выбора, кроме как сражаться или умереть. В том бою не было пафоса – только страх, боль и отчаянное желание выжить. И весь наш героизм явился следствием чьей-то роковой ошибки, из-за которой госпиталь и тылы в целом оказались без прикрытия.

Тем не менее история обрела свою жизнь на страницах газет, а с ней пришла слава, которой я никогда не искал. Газетные статьи передавались из рук в руки, меня узнавали на улицах, благо моё фото было в каждой заметке, пожимали руки, благодарили за «мужество и самоотверженность». И, возможно, сыграли роль эти заметки, а может быть, и военное начальство, чтобы хоть как-то прикрыть свои промахи, доложило об этом непосредственно императору. Как бы там ни было, вскоре меня вызвали в столицу.

Парадная форма без погон сидела непривычно тяжело. На церемонии награждения, которая состоялась прямо в госпитале, блеск орденов и генеральских погон не могли затмить в моей памяти лица тех, кто не дожил до этого дня. Мне вручили орден за подвиг – тяжёлый металл на груди не казался заслуженным. Но самым неожиданным стало то, что указом императора мне было даровано наследуемое дворянство.

Я, человек, дважды смотревший смерти в лицо, дважды восставший из забвения, опять стал дворянином. Ирония судьбы? Возможно. Но для меня это было нечто большее. Не титул, не медаль, а напоминание о том, что жизнь – это цепь случайностей, где каждая деталь может изменить всё. Я не чувствовал себя героем. Я был просто человеком, который сделал то, что считал нужным в тот момент.

После награждения я долго не мог привыкнуть к новой роли. Люди смотрели на меня с уважением, а иногда и с завистью. Но для Софи я всегда оставался прежним. Она знала правду. И, может быть, это было единственным, что действительно имело значение.

В один из дней Софи вошла в мою палату, держа в руках конверт с красной императорской печатью. Лицо её было бледным, но в глазах мерцал огонёк, будто сама судьба вложила в этот клочок бумаги ключ к нашему будущему.

– Письмо, – тихо сказала она, подходя ко мне. Руки её дрожали, когда она протягивала конверт. – Оно из канцелярии императора.

Я взял письмо, чувствуя тяжесть не бумаги, а того, что скрыто внутри. Разорвав конверт, я медленно развернул лист. Глаза скользнули по чётким строчкам официального языка, и сердце забилось сильнее.

– Они разоблачили заговор, – выдохнул я, едва веря собственным словам. – Виновные наказаны. Кто-то лишился титулов… а кто-то и головы.

Софи прижала руку к груди, как будто пыталась удержать там сердце, готовое выскочить наружу.

– Имущество Вайсбергов… все претензии аннулированы. Счета разблокированы, – продолжал я, чувствуя, как с каждым словом исчезает тяжесть, которую мы несли на своих плечах так долго.

Софи села на ближайший стул, уронив голову на руки. Я опустился рядом, взял её ладонь в свою.

– Не плачь, дорогая, – шепнул я. – Теперь всё будет хорошо.

Слёзы скользнули по её щекам, но это были слёзы облегчения и радости.

– Мы сможем вернуться в столицу, – прошептала она, всматриваясь в горизонт за окном, где небо сливалось с крышей госпиталя. – И увидим нашу дочь.

Я сжал её руку крепче.

– Мы все воссоединимся. Наша семья будет вместе.

Софи повернулась ко мне, в её глазах плескались благодарность и любовь. Я видел в них отражение всех тех испытаний, которые мы пережили, и того света, который ждал нас впереди.

– Спасибо тебе, Эрвин, – прошептала она, прижимаясь ко мне.

Я улыбнулся, хотя сердце сжималось от эмоций.

– Ты заслужила это, моя птичка, – прошептал я, поглаживая её волосы. – Теперь всё будет хорошо. Только не Эрвин, а Виктор. Привыкай.

Столица встретила нас ликованием. Улицы были залиты солнечным светом, словно само небо решило отпраздновать вместе с людьми окончание великой бойни. Флаги и транспаранты реяли над площадями, разноцветные ленты тянулись от балконов, а воздух дрожал от звуков фанфар, смеха и радости, вперемешку с плачем – не горя, но облегчения. Люди обнимались, некоторые плакали, не в силах сдержать эмоций, потому что для них война закончилась.

Война, унёсшая жизни миллионов людей, наконец завершилась. Улицы были наполнены людьми, словно пробудившимися от долгого кошмара, обнявшимися и смеющимися сквозь слёзы. Флаги развевались на каждом углу, а звон колоколов сливался с радостными криками, создавая невообразимую симфонию победы и облегчения.

Нет, империя не захватила столицу Калдарийского Союза. Имперские войска продвинулись глубоко вглубь вражеской территории, заняв треть её земель, и остановились на берегу широкой полноводной реки Оранды. Этот водный гигант стал символом нового рубежа, границей не только территориальной, но и психологической. Генералы с обеих сторон прекрасно понимали: форсирование Оранды обернётся бойней, где каждый клочок земли будет оплачен сотнями тысяч жизней, а в реке вместо воды потечёт кровь.

Война вымотала всех. В империи и в Союзе усиливались антивоенные настроения, словно скрытый пожар, медленно охватывая умы людей. У калдарийцев ситуация была особенно напряжённой, предреволюционная атмосфера витала в воздухе. Разочарование, голод и утраты стали удобрением для семян бунта.

И вот, исходя из всего этого, было заключено перемирие. Не мир, а именно хрупкое, словно стеклянная нить, перемирие. Договор закрепил новую границу, пролегающую по руслу Оранды, превращая эту реку в молчаливого стража, разделяющего бывших врагов.

Когда наш поезд прибыл на вокзал столицы, нас встретил рёв толпы. Люди несли цветы, дети махали маленькими флагами, а солдаты, вернувшиеся с фронта, позвякивали потускневшими от времени, крови и фронтовой гари медалями. Я почувствовал, как Софи сжала мою руку, и посмотрел на неё. В её глазах отражалась невыразимая смесь радости и боли. Мы выжили. Мы вернулись. Но никто из нас двоих уже не был прежним.

Вечером мы стояли на балконе гостиничного номера. Вдалеке слышались фейерверки, а я смотрел на реку людей, движущуюся по улицам, словно полноводная река Оранда, разделившая армии. Софи прижалась ко мне и прошептала:

– Мы дома.

Я кивнул, но в глубине души знал: дом – это не стены и улицы. Дом – это она, её тепло и голос, возвращающий меня к жизни, несмотря на тени прошлого.

А вот во дворце Вайсбергов всё было серо и уныло. Эхо наших шагов, казалось, проникало в самую душу, будто напоминая, что здесь давно никто не жил по-настоящему. Мы бродили по безлюдным коридорам, ощущая какой-то затхлый запах, словно зловещая пелена прошлых дней накрывала это место.

Комнаты были пустыми, с открытыми дверями и старинной вычурной мебелью, от которой веяло холодом. Прогулки по этим просторам казались не только физическим, но и душевным испытанием. Далеко за пределами этих стен осталась привычная жизнь, а здесь, внутри, время, похоже, застыло.

Не сговариваясь, мы решили снять номер в гостинице, подумав, что так будет спокойнее, чем ночевать в пустынном огромном дворце, полном уныния и запустения. Мы подняли чемоданы и покинули дворец, чтобы, уже отдохнув, вернуться сюда с новыми силами и понять, что делать дальше.

Всё же служба безопасности у императора работала хорошо. Когда хотела. Во всяком случае, нас они нашли достаточно быстро. Уже на следующий день после того, как мы вселились в гостиницу, Софи получила приглашение на аудиенцию к императору. Она повернулась ко мне, глаза её сверкнули озорным огоньком:

– Ты идёшь со мной, – сказала она так уверенно, что спорить не имело смысла.

Мы прошли по коридорам дворца, где густые ковры приглушали шаги, а на стенах висели портреты предков с пристальными взглядами, будто они наблюдали за каждым, кто осмеливался ступить сюда. Тяжёлые двери гостиной распахнулись без лишнего шума, открывая нам просторную комнату, наполненную мягким светом. Здесь не было той помпезности, что царила в залах для официальных приёмов. Уютный камин мерцал оранжевыми отблесками, кресла были обиты бархатом тёплых оттенков, а на низком столике стояли фарфоровые чашки с ещё дымящимся чаем.

Его Величество встретил нас в непринуждённой обстановке, будто мы были не подданными, а старыми знакомыми. Он стоял у окна, задумчиво глядя на сад, утопающий в золотистом закатном свете. Увидев нас, император обернулся и, сдержанно улыбнувшись, сделал шаг вперёд. Его взгляд был острым и внимательным, но в то же время по-домашнему тёплым.

Там же, у камина, сидела Полина с гувернанткой. Девочка перебирала бисер на узорчатой подушке, сосредоточенно морща лобик. Внезапно, заметив нас, она вскинула голову. В её глазах вспыхнуло узнавание, и через мгновение комната ожила её звонким криком:

– Папка! Папочка!

Она соскочила с кресла и, забыв о всяких приличиях, бросилась мне на шею. Тонкие ручки обвили меня с такой силой, что я едва удержался на ногах. Её волосы пахли лавандой и солнцем, а маленькое сердечко колотилось так быстро, что я почувствовал это даже через тонкую ткань её платья.

Я опустил руки, обнимая её крепче, чувствуя, как что-то тёплое и настоящее наполняет грудь.

– Полина, милая… – только и смог вымолвить я, голос предательски дрогнул.

Император наблюдал за этой сценой с нескрываемым интересом. Его строгие черты смягчились, в глазах промелькнула тень улыбки. Он подошёл ближе, сложив руки за спиной.

– Похоже, вас здесь очень ждали, – сказал он негромко, но в голосе звучала лёгкая ирония.

– Я вижу, у вас всё серьёзно, – произнёс император, слегка приподняв бровь и глядя на нас с той тонкой, почти незаметной улыбкой, которую носят люди, привыкшие держать судьбы целых государств в своих руках. – Когда свадьба?

Мы с Софи переглянулись. В её глазах сверкнул лёгкий оттенок смущения, который мгновенно отразился и во мне. Об этом мы как-то не думали. Вернее, забыли. Забыли, что я теперь не Эрвин, а Виктор. Забыли, что формально Софи – вдова. Забыли, что прошлое, как ни старайся, всё равно стоит за плечом, напоминая о себе в самых неожиданных моментах.

– Мы… – начал было я, но замолчал, не найдя подходящих слов.

– Я думаю, тянуть с этим не следует, – продолжил монарх, его голос звучал мягко, но в нём была та стальная нить, которая не допускала возражений.

Софи крепко сжала мою руку, её пальцы были тёплыми, но я почувствовал, как напряжение прокатилось по ней, словно лёгкая дрожь.

– Только у меня есть одно условие, – добавил император, и в комнате сразу стало тише, будто даже стены замерли, чтобы не пропустить ни слова.

Он подошёл ближе, остановившись напротив нас, и посмотрел мне прямо в глаза. Его взгляд был спокойным, но в нём читалась не просьба – решение уже было принято.

– Я бы хотел, чтобы вы, господин Орлин, взяли фамилию жены.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неизбежные. Я почувствовал, как Софи замерла рядом.

– Род Вайсбергов, – продолжил он, делая небольшую паузу, – очень многое сделал для империи и для меня лично. Я бы не хотел, чтобы он канул в Лету.

Он говорил не с нажимом, но каждый его слог звучал, как печать, которую ставят на важнейшем указе.

– Вы, насколько я знаю, сирота и не привязаны к какой-либо семье. Поэтому затруднений не возникнет. А соответствующий указ я подпишу.

Я услышал, как Софи затаила дыхание, и краем глаза увидел, как она посмотрела на меня. В её взгляде было что-то, что не требовало слов – не страх, не тревога, но ожидание. Она знала, что я скажу. И я знал тоже.

Я медленно кивнул.

– Для меня это честь, ваше величество.

Император слегка наклонил голову, словно подтверждая, что всё идёт так, как должно.

В тот момент я понял: фамилия не делает человека. Но иногда, чтобы построить своё будущее, нужно принять груз прошлого. Даже если он носит имя Вайсбергов.

Через пару дней мы втроём отправились в имение к леди Адель. Дорога была тиха и задумчива, словно и сама природа чувствовала груз, который мы везли с собой – не в багажнике кареты, а в сердцах. Софи смотрела в окно, её лицо было напряжённым, взгляд цеплялся за пустые поля, редкие рощицы и узкие просёлочные дороги, словно ища в них ответы на вопросы, которые не осмеливалась задать вслух.

Имение встретило нас тишиной. Когда-то величественное, оно казалось выцветшим. Каменные стены, покрытые тонкими трещинами, словно морщинами на лице старика, больше не отражали того блеска, что был в былые времена. Двор утопал в опавших листьях, трава пробивалась сквозь трещины брусчатки. В воздухе витал запах увядания – не гнили, нет, а чего-то старого, давно забытого, как письма, спрятанные в ящике, который никто не открывал годами.

Мы шли по аллее к центральному входу, и каждый шаг эхом отзывался в сердце, будто сама земля знала, что сейчас произойдёт нечто важное. Тяжёлые кроны старых деревьев, склонившихся над аллеей, казались молчаливыми свидетелями наших мыслей и чувств. Лёгкий ветерок тронул края плаща Софи, но она не обратила на это внимания, сосредоточив взгляд на массивной двери особняка.

На крыльце появилась леди Адель, одетая во всё чёрное, словно сама тень скорби. Чёрная вуаль скрывала часть её лица, но я почувствовал, как её взгляд пронзает меня насквозь. Рядом с ней стоял Алан, сдержанный и собранный, но в глазах читалась тревога. После смерти сына леди Адель сильно сдала. Именно поэтому она не смогла поддержать Софи в трудный период.

Когда мы подошли ближе, леди Адель замерла. Её взгляд зацепился за меня, как будто искал что-то в моём лице, что-то давно потерянное, но не забытое. На несколько долгих секунд время будто остановилось, сжавшись в одну-единственную точку, наполненную молчанием и напряжением.

И вдруг, внезапно, как удар грома в ясном небе, она вскрикнула:

– Сынок!

Её голос был полон боли и надежды одновременно. Она сделала шаг вперёд, но ноги не выдержали. Леди Адель рухнула, как сломанная кукла, и её чёрные одежды разметались по ступеням.

Слуги подбежали мгновенно. Их лица были искажены тревогой, руки ловко и бережно подхватили её, перенося в дом. Я шёл следом, словно в тумане, не чувствуя земли под ногами.

Когда мы вошли в дом, первым, что бросилось в глаза, была тусклость. Не света – эмоций. Плотные шторы, полумрак, приглушённые звуки шагов на коврах, которые когда-то были роскошными, а теперь казались частью застывшего времени.

В гостиной её уложили на диван, на подушки с вышитыми гербами, которые раньше казались мне символами гордости, а теперь были просто тканью, впитавшей слишком много слёз.

Она лежала, словно статуя, забытая в заброшенном храме. Худоба обтянула её черты, некогда гордая осанка обмякла под тяжестью утрат. Руки, когда-то полные силы и решимости, теперь дрожали, когда она тянулась за кружкой чая. Её взгляд был стеклянным, где-то между прошлым и настоящим.

Софи сразу же склонилась над ней, её руки суетливо проверяли пульс, поправляли подушку, словно это могло помочь. Я же просто сел рядом. Мои пальцы, почти автоматически, нашли её холодную, хрупкую руку. Она казалась лёгкой, как перо, и в то же время невыносимо тяжёлой от всего того, что мы не успели сказать друг другу.

Леди Адель открыла глаза. Свет из окна упал на её лицо, и на мгновение она показалась почти молодой, как на старых портретах. В её глазах отразилось узнавание, такое чистое и яркое, что сердце сжалось.

Она улыбнулась – той самой улыбкой, которую я помнил из далёких, почти забытых снов.

– Эрвин! Сынок! – её голос был слабым, дрожащим, но в нём звучала непоколебимая вера. – Я знала… Я верила, что ты вернёшься ко мне! Вернёшься и в этот раз…

Её пальцы сжали мою руку чуть крепче, как будто боялись, что я исчезну, если отпустит.

– Материнское сердце не обманешь, – прошептала она, и в этих словах было всё: любовь, боль, прощение и надежда.

И в этот момент я понял: иногда не нужно говорить ничего. Одного взгляда, одного прикосновения достаточно, чтобы разрушить стены прошлого и построить мост в будущее.

Алану потребовался почти год, чтобы поверить, что я – это Эрвин Вайс.

Он всегда был человеком рассудка и логики, привыкшим доверять фактам, а не эмоциям. В его мире не было места для чудес, только чёткие доказательства и холодный расчёт. И потому принять моё возвращение оказалось для него испытанием, сравнимым с потерей самого Эрвина.

Вначале он смотрел на меня с недоверием, словно я был тенью, случайно шагнувшей из прошлого в его настоящее. Его взгляд всегда задерживался на деталях: едва заметных движениях, интонациях, привычках, которые могли бы подтвердить или опровергнуть мою правду. Он задавал вопросы, ловил на противоречиях, проверял память о событиях, известных только нам двоим.

Иногда мне казалось, что в его взгляде горит надежда. Но эта надежда тут же гасла, уступая место скепсису. Он не мог позволить себе поверить – страх ошибки был сильнее желания признать невозможное.

Прошёл почти год. За это время мы провели вместе бесконечные часы, в разговорах, в молчании, в тяжёлых, наполненных напряжением взглядах. Постепенно Алан начал замечать то, что невозможно было подделать: едва уловимые жесты, интонации в голосе, воспоминания о мелочах, которые не значили бы ничего для постороннего.

И однажды он просто посмотрел на меня, долго и пристально.

В его глазах не было больше борьбы – только усталость и смирение перед правдой, которую он так долго отказывался принимать. Он подошёл, положил руку мне на плечо и тихо сказал:

– Ты – Эрвин.

Это было не признание. Не капитуляция. Скорее принятие.

С тех пор это стало самой большой тайной семьи Вайсбергов.

Мы молчали об этом, словно о хрупком сокровище, которое могло рассыпаться от одного неверного слова. Только мы, Софи и леди Адель знали правду. В глазах окружающих я оставался Виктором Орлиным – человеком с новой судьбой и новым именем.

Но в тишине старого дома, среди портретов предков, в отражении потускневших зеркал, жил другой человек. Тот, кем я был и кем остался, несмотря ни на что. Эрвин Вайс. Тайна, которую носили не только в сердце, но и в самой крови Вайсбергов.

Мы вернулись в столицу и поженились. Город встретил нас не привычной суетой и помпезностью, а особенной атмосферой спокойствия и завершённости, как будто сама столица знала – одна история закончилась, чтобы начаться новой главе. Улицы были украшены к празднику, посвящённому окончанию войны, и этот внешний блеск странным образом перекликался с тем светом, что жил теперь внутри нас.

Церемония была скромной, но торжественной. В зале, пропитанном запахом свежих цветов и старинных свитков, я произнёс клятву, став не просто мужем Софи, но и официально – Виктором Вайсбергом. В тот момент это имя прозвучало, как печать новой жизни, но в глубине души я всё равно оставался Эрвином, спрятанным за слоями времени и тайн. И только Софи знала, что под всем этим есть ещё более глубокая тайна, в которой я был Андреем Фроловым, родившимся и прожившим свою жизнь в совершенно другом мире. Я открыл ей эту свою тайну, и она приняла её.

Мама… Леди Адель принимала все перемены с благородным достоинством, но иногда – в моменты, когда стража отворачивалась, а свет свечей мягко касался её усталого лица, – она смотрела на меня так, как будто перед ней стоял не Виктор, а всё тот же мальчик, которого она когда-то укачивала на руках.

– Эрвин, передай мне чай, пожалуйста, – могла сказать она в кругу семьи, словно забывая, что теперь я другой человек.

Когда это случалось при посторонних, кто-то улыбался, списывая оговорку на старческие причуды или на чрезмерную материнскую любовь.

После рождения нашего сына всё стало ещё проще.

Мама называла меня Эрвином с такой нежностью, что никто не придавал этому значения.

– Эрвин, посмотри, как он улыбается, точно как ты в детстве! – говорила она, глядя на внука, словно видя во мне одновременно и сына, и отражение прошлого.

Для окружающих её слова звучали как проявление особой привязанности к малышу. Никто не задавал лишних вопросов, ведь что может быть трогательнее любви бабушки к внуку?

Но для нас это было больше, чем просто имя. В каждом «Эрвин» звучала память. Связь, которую невозможно было разорвать указами, новыми фамилиями и титулами. Тайна, укрытая за официальными документами и громкими титулами, жила в простых, будничных словах, где прошлое и настоящее переплетались в единый, неразрывный узел.

И когда мама брала сына на руки, я видел: для неё я всегда буду Эрвином. А для него я стану тем, кем должен быть – отцом. Независимо от имени.

Во дворце жить мы не захотели. Его мраморные колонны и высокие своды хранили слишком много теней прошлого – эхо голосов, воспоминания о приёмах, церемониях и том холодном величии, которое больше не имело для нас значения. Мы хотели другой жизни, свободной от духа официоза и имперской тяжести, что витала в каждом коридоре.

За годы войны на счетах скопились огромные суммы – отчисления за патенты росли с каждым месяцем. Армия закупала наши печи и полевые кухни в невообразимых количествах, и даже когда пушки замолчали, спрос на них не иссяк.

Мы купили прекрасное имение неподалёку от столицы. Дом стоял на возвышенности, откуда открывался вид на бескрайние луга и рощи, окутанные лёгким утренним туманом. В воздухе витал аромат цветущих садов, а лёгкий ветер приносил прохладу от близлежащей реки. Имение было одновременно величественным и уютным – здесь хотелось дышать полной грудью, не думая о войне и политике.

А во дворце теперь разместился интернат для сирот войны. Мы не хотели, чтобы это здание оставалось мёртвым памятником прошлому. Пусть стены, когда-то наполненные роскошью, теперь станут домом для тех, кто потерял всё. Интернат стал местом, где дети могли жить, расти и учиться, окружённые заботой и вниманием. Мы позаботились, чтобы они получали лучшее образование, открывающее для них все дороги в жизни.

Восстановленный Фонд Вайсбергов взял на себя полное финансирование. Это было не благотворительностью – скорее, актом справедливости. Война забрала у этих детей семьи, а мы хотели вернуть им хотя бы будущее.

Президентом попечительского совета интерната стала Лиза. К тому времени у неё уже родились очаровательные близнецы – два солнечных лучика, которые наполняли её жизнь новым смыслом. Лиза словно расцвела, находя в работе с детьми ту самую миссию, которой не хватало её душе.

– Знаешь, Виктор, – как-то сказала она мне, разглядывая рисунки воспитанников, – может, мы не можем изменить прошлое, но можем сделать так, чтобы у этих детей было будущее.

В её глазах отражалась та самая сила, которая меняет мир не громкими речами, а простыми, но важными делами. Так дворец Вайсбергов стал домом для тех, кто нуждался в нём больше всего.

А наше имение – домом для нас, где звучал смех дочки и сына, где ветер шептал в кронах деревьев, и где мы наконец обрели то, о чём мечтали больше всего – простое, тёплое счастье.

Вечер в нашем доме наполнялся мягким золотым светом. Закат медленно опускался за линию горизонта, окрашивая небо в тёплые оттенки янтаря, розового и лавандового. Лёгкий ветерок колыхал занавески, принося с собой аромат цветущих садов и свежесть наступающей ночи.

– Милый, скоро начнут собираться гости. Пора идти их встречать, – на балкон вышла Софи, её голос прозвучал мягко, словно напоминание о реальности среди этой сказочной тишины.

Я обернулся, увидев, как солнечные лучи играют в её волосах, придавая им оттенок расплавленного золота.

– Да, иду, дорогая. Посмотри, какая красота, – я кивнул в сторону заходящего солнца, не в силах оторвать взгляд от величия этого момента.

Софи подошла ближе, её шаги были лёгкими, почти невесомыми. Она обняла меня за талию, и её прикосновение было таким же тёплым и естественным, как дыхание вечернего ветра.

– И правда красиво, – произнесла она, прислонившись щекой к моему плечу.

Мы замерли, утопая в этом мгновении. Мир вокруг перестал существовать – только мы, тишина, нарушаемая лёгким шорохом листвы, и небо, медленно угасающее в закатных красках.

И тут на балкон, словно два маленьких вихря, вбежали дети.

Смех, радостные крики и быстрые шаги заполнили пространство. Они облепили нас, обвивая своими тёплыми ручками, словно хотели стать частью этого мгновения, сделать его ещё более полным.

Я наклонился, чтобы прижать их к себе, ощущая, как бьются маленькие сердечки, полные жизни и счастья. Софи рассмеялась, её смех прозвучал, как музыка, дополняя симфонию этого вечера.

Мы стояли, обнявшись всей семьёй, наслаждаясь тем редким и драгоценным чувством единения, которое может быть только между самыми близкими и родными людьми. В этом простом мгновении была заключена вся суть счастья.

Заходящее солнце, словно понимая важность момента, послало нам свои последние тёплые лучи.

Оно обнимало нас мягким золотым светом, словно говоря: «Всё будет хорошо. Живите, любите и помните – настоящее счастье здесь и сейчас. Оно с теми, кого мы любим, и кто любит нас».

Примечания

1

Музыка Н. Богословский, слова В. Агатов

Content

Евгений Панов
Судьба бастарда

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог

Примечания