Ош. Жатва. Том 1

Пролог

Лёгкие волны шлёпали по борту «Альбатроса», чудесно дополняя картину проплывающих справа руин населённого пункта с романтичным названием «Память Парижской Коммуны». Я сидел на капитанском мостике, левой рукой поглаживая ППК-20 в избыточно богатом обвесе, а правой — прощупывая искусно резанные грани хрустального стакана, наполненного бухлом чуть дешевле моей головы в её лучшие годы.

— Знаете, Кол, — пригубил сорокаградусного нектара сидящий по соседству дорогой гость, — иногда мне кажется, что мы живём неправильно.

— Насколько неправильно? — спросил я, чуть заплетающимся языком.

— А разве степень важна?

— Только она и важна во всём.

— Отчего же?

— Представьте, вас поймали кредиторы и собираются запихать в жопу раскалённую кочергу. Обстоятельства пренеприятные, безотносительно контекста. Но скажите, будет ли важно для вас, насколько глубоко кредиторы планируют запихать ту кочергу?

— Пожалуй, да, — кивнул мой гость после некоторого раздумья.

— Вот видите, сам факт нахождения кочерги в жопе мало о чём говорит, но степень её погружения может изменить ситуацию самым драматичным образом. Так, возвращаясь к затронутой проблематике, насколько неправильно мы живём, по вашему мнению?

— Видите ту деревушку? — указал гость на левый берег. — Лет десять назад она была жива. Знаете, почему обезлюдела?

— Поведайте.

— Я закрыл лесопилку рядом. Она была единственным источником дохода этих людей. Им ничего не осталось, кроме как бросить свои дома и отправиться на поиски другого заработка. И я сделал это не из-за убыточности лесопилки. Просто, дорогу слишком часто размывало, и управляющий утомил меня прошениями о засыпке ям гравием. Там жило не меньше дюжины семей. Семей. Понимаете? И... — щёлкнул он пальцами. — Я принял такое решение за секунду. Что вы думаете об этом?

— Думаю, эти избы можно было бы разобрать и вывезти на продажу.

Гость, замерев, вперился в меня округляющимися глазами, после чего взорвался хохотом и звонко приложился своим стаканом о мой:

— Дьявол вас подери! Эти деньги потрачены не зря!

— О, Анюта, душа моя, — приобнял я за бедро жгучую брюнетку, принёсшую нам полный графин взамен опорожнённого, — развлеки гостя, пока я не утомил его окончательно своей стариковской болтовнёй.

— Кол, — поднялся тот из кресла, разводя руки, — как можно? Ваша компания — величайшая радость для меня. Но... — схватил он Аню за упругую задницу и плотоядно ощерился, — Всё же, всё же, всё же! — После чего удалился с мостика, шаркая непослушными ногами вслед за роскошной самкой.

— Поосторожнее там, она голодная, — снабдил я сладкую парочку отцовским напутствием и взял ожившую рацию: — Приём.

— Наблюдаю движение на косе по правому борту, — донеслось из динамика. — Что прикажите? Приём.

— Ликвидировать.

Два ПКС разродились длинными очередями, разнёсшимися протяжным эхом над Волгой.

— Движения не наблюдаю. Приём.

— Хорошо. Конец связи, — отложил я рацию и взял микрофон системы оповещения: — Приношу извинения за доставленные неудобства. Наши пулемётчики застоялись без работы, а тут как раз что-то шевельнулось в кустах. Продолжайте развлекаться, и помните — ваша безопасность в надёжных руках. — Отключил я микрофон и устало упал в кресло.

Дьявол, как же заебало. Признаться, не предполагал, что управление плавучим борделем обернётся такой морокой. Мне казалось — это будет весело. Мягкотелые богатеи, бухло, наркота, взвод собственных шлюх... Весело же? А нет. За всем этим делом надо пристально следить, контролировать, держать руку на пульсе, чуть ли ни буквально. Денежные мешки обычно не в лучшей физической форме, а трупы клиентов вредят бизнесу. Да, и это самое отвратительное. Этих тварей нельзя убивать, даже после того, как плата за оказанные услуги получена. Если раньше смерть нерадивого клиента делала остальных дисциплинированнее, то теперь она грозила оставить меня без заработка. А убивать хотелось, о-о-очень. Пусть для многих гостей я действительно являлся легендарной личностью с сотнями жизней на счету, и немало поспособствовавшей становлению Железного Легиона в его нынешней ипостаси, я всё равно чувствовал себя цирковым уродцем. Они поднимались ко мне на мостик и болтали, как со старым приятелем, хотя не знали обо мне почти ничего. А я поддерживал разговор, был учтив и внимателен, хотя воображение рисовало фонтаны крови из вскрытых жирных шей. Да ведь больше и говорить-то не с кем. Персонал есть персонал, с ним по душам не поболтаешь, а Красавчик от природы молчалив.

— Что смотришь? — потрепал я своего четвероногого компаньона по морщинистой башке. — Стыдно за меня? Знаю-знаю... Надо было сразу в церковь вкладываться. Или в аэростат.

Красавчик тряхнул головой и фыркнул.

— Тебе не угодишь. На, — взял я с тарелки отбивную и закинул в открывшуюся клыкастую пасть. — Только жрать и горазд. И вообще, не твоего ума дело. Критик нашёлся. Ты сам-то давно человечиной закусывал? Ну конечно, опять я виноват. Смотри, допиздишься — высажу на ближайшем причале, будешь дикой жизнью жить себе на радость. Что, отбивная не в то горло попала? Давай-ка по палубам прошвырнись, развлеки гостей. Пошёл!

Как я до такого докатился? Бля...

— Ну что там ещё? — схватил я неугомонную рацию.

— Капитан, — раздался из динамика озабоченный голос вперёдсмотрящего, — не уверен, но, кажется, отблеск по левому борту.

Колени рефлекторно согнулись, опуская бренное тело за сорокамиллиметровую броню.

— Метров семьсот, — продолжил вперёдсмотрящий. — Приём.

— Ты не уверен? Приём.

— Буквально на долю секунды мигнуло. Может и...

Вместо слов из рации донёсся странный хруст, а секундой позже прилетел звук выстрела. И я узнал этот звук.

— Сука! — схватил я микрофон системы оповещения. — Нас атаковали! Снайпер на левом берегу! Всем занять боевые позиции, огонь по готовности!

Не успел я поднять крышку люка, ведущего в мою уютную каюту, как пароход тряхануло взрывом. В воздухе распространился едкий запах огнесмеси. Два пулемёта из четырёх затихли, повалил дым, к звукам разгорающегося боя добавились вопли отдыхающих и персонала. Едва я разогнулся, поднимая тяжеленую крышку, как одно из бронестёкол капитанского мостика сделалось мутным, а меня осыпало крошевом.

— Вот мразь! — нырнул я вниз и задраил люк изнутри. — Выкуси!

Здесь меня ей было не достать. Понадобится, как минимум, РПГ, чтобы вскрыть эту герметичную коробку. Тут даже кислородные баллоны есть, на случай долгой отсидки или — не дай бог — потопления. Обойдётся, даже если на борту все полягут. Красавчик... Дьявол! — потянулась рука к крышке люка, но головной мозг вовремя забрал полномочия у спинного. — Нельзя, надо переждать. Она наверняка хорошо подготовилась. Сука... Почему ты не сдохла в Самаре?!

За всеми этими переживаниями я не сразу заметил, что стрельба и крики на палубах стихли. Или это из-за толстенных стен не слышно? Нет, — приложил я ухо к оклеенной шпоном стали, — тишина. Даже вибраций не уловить. Двигателю хана? И ногами никто не стучит. Неужто так быстро всех перебили? Исключено. На «Альбатросе» не меньше сорока человек, их и тут-то бить-не перебить, не то, что с берега. Какого хера? А может... Да ну, чушь. Не могла же она всех подкупить. Или могла? Вот же... И что, они теперь стоят кружком вокруг люка и молча ждут, когда я вылезу? Ага... — сел я на койку, не отводя взгляда от запирающего механизма над головой. — Ну и ладно, ну и пусть ждут. Посмотрим, у кого терпения больше.

Ответ на этот вопрос я получил спустя пять часов и один кислородный баллон.

— Эй! — сложил я ладони рупором. — Есть там кто?! Ольга! Заканчивай этот цирк! Слышишь меня?!

Тишина. Точь-в-точь такая же, как и пять часов до этого.

— Ну всё, хорош! Я выхожу! И учти — у меня связка гранат! Вздумаешь дурить — за мной не заржавеет! — пошарил я в тумбочке, но, не найдя ничего похожего, просто, скрутил простыню и обвязался ею на манер пояса смертника. — Поднимаюсь! Отошли все на три метра!

Я схватился за баранку запора и, глубоко вздохнув, крутанул. Крышка со скрипом приподнялась, но вместо полукруга из ботинок чертовски терпеливых недоброжелателей я увидел...

— Какого... — только и сумел я выдохнуть.

Перед моими глазами была покрытая лишайником каменная кладка. Каменная — чёрт подери — кладка! На моём пароходе! Это что ещё за пиздец?! Я откинул крышку и приподнялся на локтях, озираясь. Кругом чёртов замшелый камень, а руки вместо родной текстурированной стали опираются на гнилые воняющие сыростью доски. Что... Как.. Я задрал голову кверху и чуть не рухнул на обмякших ногах. Там, над головой, сквозь свинцовые тучи проглядывало противоестественно громадное кроваво-красное солнце.

Глава 1

Ёбнутый? Этот вопрос возникает у каждого, стоит точки зрение оппонента не совпасть с его собственной. Ёбнутый — универсальный ответ на любое непонимание. Ёбнутый — выход из любой затруднительной ситуации. Но что делать, когда «ёбнутый» — ты сам?

Этому должно быть рациональное объяснение. Невозможно оказаться в ситуации не подчиняющейся логике, хоть какой-то. Так, спокойно, — поднялся я и подошёл к краю невысокой идущей по кругу стены с узкими похожими на бойницы прорехами в ней. — Похоже на крепостную башню, прямо как из той книжки про проклятые мечи, — я невольно хихикнул, но даже эта сомнительная весёлость быстро сошла не нет, стоило оглядеться вокруг. А там в обе стороны от башни шла всамделишная, хоть и порядком обветшалая крепостная стена, внутри которой был крепостной двор, со сраным штурмовым коридором, так же известным мне откуда-то, как «мясобойник», и в глубине всего этого средневекового дерьма возвышался натуральный донжон. Крепость стояла посреди пустоши, на небольшом возвышении, а далеко-далеко за пустошью, на самой линии горизонта, чернел лес.

— Чтоб меня... — провёл я ладонью по лицу, лелея робкую надежду, что открою глаза и наваждение исчезнет, но вместо родимого «Альбатроса» узрел только кровь на пальцах. Должно быть, брызги стекла в рожу угодили. Странно, что не замечал этого, просидев пять часов в каюте. Каюта! — вспыхнула вдруг в мозгу отчаянная мысль. — Я сейчас вернусь в каюту! А раз я в каюте, значит, я на «Альбатросе», и вся шизофреническая поебень вокруг нахер исчезнет!

Но эта чертовски притягательная идея засбоила уже на начальном этапе. На месте круглой металлической крышки люка, защищавшей раньше моё герметичное уединение, красовался сколоченный из досок квадрат метр на метр, а такая же квадратная дыра за ним вела не в каюту, а на нижний ярус грёбаной башни!

— Сука! — захлопнул я крышку и присел возле люка, раздумывая о причинах происходящего, но из-за того, что ноги онемели быстрее, чем мозг сумел родить хоть что-нибудь удобоваримое, я всё же решил встать и размяться. А так как нарезать круги по башне представлялось занятием слишком скучным, мне не осталось ничего иного, кроме как спуститься в этот чёртов лаз.

Да, то ещё местечко. Вокруг всё буквально кричало о своей древности и натуральности. Это вам не какой-нибудь новострой под готику. Достаточно было приложить ладонь к камню, чтобы понять, что эта гладкая холодная поверхность не заслуга камнетёса, а результат работы ветра и воды, вековой работы. И ни намёка на жизнь. Мёртвая каменная громада с инородной сущностью внутри, обескураженной и... напуганной. Неожиданно я почуял, как могильный холод прокатился по позвоночнику. Стоя на крепостной стене, я задрал голову только для того, чтобы убедиться — наверху небо. Пусть и чужое, главное — не крышка.

Я спустился во двор и вошёл в донжон. Узкая лестница привела меня к двери... за которой кто-то ходил.

Первая мысль — «Господи! Боже милостивый! Иже еси на небеси! Спасибо, дружище!». Но, прислушавшись, я забрал поспешно выданные комплименты назад. За дверью ходил явно не человек. Во-первых, пола касались четыре конечности. Само по себе это не так уж тревожно, я и сам время от времени это практикую. Но, во-вторых, цокали они так, будто имели внушительного размера когти, или копыта, или ещё хер знает что, не имеющее отношения к человеческой анатомии. Дьявол меня подери, я начал питать неподдельную симпатию к человеческим или хотя бы антропоморфным особям. В основном потому, что знаю, как их эффективно убивать, но всё же...

Рука рефлекторно потянулась к бедру, с всегда весящем там кинжалом, но вместо ухватистой рукояти лишь помацала не обременённую сбруей штанину.

— Да бля...

Это было уже слишком. Оставить меня безоружным перед лицом опасности? Господь... Переговоры?

Я поискал по сторонам, и единственное, что смог обнаружить — камень размером с кулак, правда, довольно острый. Вивисекцию таким не сделаешь, но башку проломить — вполне. Приложил плечо к двери и попытался незаметно для цокающей твари отворить её. Напрасно. Малейшее движение этой проржавевше-гниющей конструкции произвело такой скрежет, что у меня аж зубы заломило. Тварь по ту сторону тоже осталась недовольна услышанным и немедля бросилась пресекать дальнейшие попытки музицирования на дверных петлях. Я попытался закрыть дверь, но, к своему удивлению, не нашёл ручки, за которую можно потянуть. Тварь же, оказалась не такой тупой, как можно было надеяться, и вместо того, чтобы броситься на дверь, зацепила её когтистой лапой и...

— Красавчик... — я чуть слезу не пустил. — Красавчик! Ты ж мой дорогой!!! Дай обниму!

Зубастая образина, восторженно дыша, бросилась ко мне и попыталась залить своими слюнями. Ненавижу, когда он так делает. Но сейчас я чуть не лизнул его в ответ.

— Как ты тут очутился?! А, забей, я и сам не знаю, что на это ответить. Ты в порядке, ноги-ноги целы? Вроде на месте. Вот ведь хуйня какая, да? Чёрт, как же я рад тебя видеть! Ну всё-всё. Пойдём внутрь, осмотримся.

За дверью оказалась весьма внушительная зала с длинным поломанным столом, гнилыми тряпками на стенах и охрененным камином.

— Ты глянь. Вот это я понимаю. Всегда такой хотел. Думал, отойду от дел окончательно — буду перед камином в кресле-качалке сидеть, пледом укрывшись, бухло потягивать да тебя по башке непутёвой трепать. Всё пиздой накрылось. Что? — прислушался я к необычному фырканью Красавчика, подозрительно похожему на «Да уж». Чего только со стресса ни почудится. — А это откуда? — рассмотрел я камин повнимательнее и обратил внимание на слой пепла вокруг, выглядящий так, будто по нему ногами возили. — Ты это трогал?

Красавчик склонил голову набок и снова фыркнул.

— Странно... Ого! — отвлёк мое внимание от золы предмет, явно заслуживающий его в куда как большей степени. — Ты смотри! Это ж настоящий меч! — поднял я с пола полуметровый клинок с крестообразной гардой и веретенообразной рукоятью.

Сталь была испещрена оспинами ржавчины, но выглядела крепкой. Даже режущая кромка сохранила какую-никакую остроту. Я вытянул руку и примерился к непривычному оружию — лежит, как влитой, баланс отличный. — Крутанул я меч кистью. Да, не кинжал, конечно, тяжеловат. Но всё лучше, чем с голыми руками.

— Надо найти выход. Не знаю, в какую дыру и как мы попали, но из этого каменного мешка пора выбираться. Предлагаю начать поиски оттуда, — указал я на массивную дверь с засовом и смотровой щелью. — Выглядит, так, будто снаружи опасно, да? Это нам и нужно. Погоди-ка, — отодвинул я задвижку и глянул в щель. — Хм, коридор. Посторонись.

Тяжёлый засов рухнул на пол, и в лицо дыхнуло сыростью.

— Давай вперёд, — размял я запястья и пошёл вслед за Красавчиком по сырой каменной кишке.

Кишка ожидаемо привела к дефекационному отверстию в виде низенькой обитой металлическими полосами дверце с кованым засовом, отодвинув который я освободил проход и мы с Красавчиком, благополучно вывалились наружу, обогатили собою этот дивный новый мир.

— Ух, — передёрнул я плечами и кивнул на оставшуюся за спиной крепость, — жуткое местечко, расскажи кто — не поверил бы. А вот в это, — указал я на красный диск в небе, — до сих пор не верю. Может, атмосферный феномен какой? Или мне дурь в стакан подмешали? А, что скажешь? Да, знаю, слишком уж реально для прихода. Бля, и куда теперь двигать? Прямо предлагаешь? Ну что же, эта идея ничем не хуже прочих. Вперёд.

Мы шагали по полю, заросшему странной высокой травой. Не видел раньше такую — песочно-жёлтая, будто высохшая, но к земле не гнулась, стояла вертикально, и лишь при порывах ветра шла волнами, почти как вода.

— Что такое? — остановился я, увидев, как Красавчик задрал морду, принюхиваясь. — Мы не одни?

Мой четвероногий напарник дёрнул головой влево и дважды фыркнул... Странно так фыркнул, будто сказал: «Зверь. Там».

Трава снова пошла волнами под порывом ветра, но в этот раз мягкие волны нарушала борозда, движущаяся в нашем направлении. Её легко было не заметить, если не смотреть в нужную сторону. Кто-то явно хотел познакомиться с нами поближе, и его намерения едва ли были дружелюбными.

— Ты знаешь, что делать, — рефлекторно встал я в стойку, держа меч правой рукой возле бедра, будто это был нож, хоть и ясно ощущал порочность такой изготовки, но переучиваться было поздно.

Крадущаяся в траве тварь прыгнула, не дойдя метров двух. Я резко принял влево и рубанул снизу вверх по диагонали. Рука почуяла, как клинок скользнул по упругому телу, но и только. Зверь пролетел мимо и снова скрылся в траве. Скрылся от меня. Но не от Красавчика. Соскучившийся по хорошей драке засранец рванул за своей порцией кровавого веселья. Заходящая на второй круг тварь подобной дерзости явно не ожидала. Красавчик летел к цели по прямой, даже не пытаясь скрываться. Какие там нахуй прятки, он сминал траву, как паровой каток, и заливался таким задорным рыком, что у меня сердце сладко защемило от радости за этот зубастый комок мяса. Столкновение грациозного бесшумного хищника диких прерий с четвероногим мясоперерабатывающим комбинатом произошло, как и следовало ожидать, на условиях комбината. Трава вокруг вдруг беспорядочно затряслась, в воздухе хаотично замелькали чьи-то конечности, похожие на кошачьи вопли из яростных быстро сменились явно ошарашенными, а очень скоро и вовсе превратились в хлюпающие хрипы.

Когда я подошёл к месту скоротечного боестолкновения, Красавчик всё ещё жевал горло поверженного противника, явно наслаждаясь бьющими в пасть струйками тёплой крови. Какой же он всё-таки милый.

— Ну и кто тут у нас? — присел я рядом. — Ого, крупная скотина.

Зверь лежал на спине, раскинув ноги с широкими мягкими лапами, более всего походящими на рысьи, но раза в два крупнее. Залитая кровью голова тоже была сродни кошачьей, но с гораздо более длинной мордой, вооружённой весьма внушительными клыками.

— Хм, самка. Не желаешь?

Красавчик перестал жевать и посмотрел на меня, будто бы с осуждением.

— А... Первый трофей за долгое время, нужно отнестись с уважением. Понимаю. Ну, тогда я... Что? Ноги задние отрежу. У нас жрать нечего, а цивилизация тут хер знает в какой стороне. Ты, кстати, подкрепись, пока есть чем. Отбивных в ближайшее время не обещаю.

Кое-как разделав убоину, сунув меч за брючный ремень и взвалив на каждое плечо по окороку, я двинул к лесу. Красавчик, с трудом проглотив кусок и рыгнув, присоединился к этому пути в неизвестность.

— Чудные здесь деревья. Не находишь? — тронул я шершавую кору ствола с раскидистой полуголой кроной. — Будто бы сосна, а с листьями.

Красавчик фыркнул и оценил мои ботанические изыскания обоссыванием исследуемого объекта.

— Ну да, о чём это я, дерево как дерево.

Но, несмотря на скептицизм Красавчика, лес и впрямь был необычным. Во-первых, тут не было подлеска, совсем. Только палые листья, устилающие узловатые корни кряжистых великанов, чьи ветви сплетались над головой, словно рыбацкая сеть. И эта аналогия рождала в голове тревожные мысли. Во-вторых, лес был подозрительно тих. Ни птиц, ни мышей, ни гадов, даже червей нет — убедился я, расковыряв твёрдую почву мечом. Нехороший признак. Мой опыт подсказывал, что места, лишённые собственной живности, крайне недружелюбны и к живности пришлой. Радиация? Токсины?

— Сожрёшь? — сунул я Красавчику под нос один окорок, но получил отказ. — Придётся бросить. Не нравится мне здешняя природа, надо выбираться отсюда и хорошо бы налегке. Чего добру пропадать?

Но избалованная ромштексами скотина скривила морду, очевидно оставшись не в восторге от вкусовых качеств дичи.

— Не похоже на тебя, — поднёс я кровоточащий ещё срез ко рту и куснул. — Тфу, бля! Мог бы и раньше сказать, что несъедобно.

Шагать по странному лесу без поклажи было легко, и мы быстро углублялись в его недра, становящиеся всё более тёмными. Тут дело было как в кронах, переплетающихся настолько густо, что свет с трудом проникал внутрь, так и в самом источники света — громадном красном диске, быстро клонящимся к горизонту. При этом заметно холодало.

— Ну хоть сутки более-менее привычной длины. Представляешь, если б эта байда висела в небе постоянно? Жуть.

Красавчик повернул голову и многозначительно приподнял бровь.

— А что? Хуй знает, где мы очутились. Может, за полярным кругом. Да без понятия как! У тебя получше объяснение есть? Тс-с! — остановился я и припал на колено, рефлекторно шаря рукой в поисках огнестрела. — Видишь?

Метрах в сорока что-то двигалось среди деревьев. Что-то бесформенное, но размерами напоминающее человека.

— Я слева, ты справа. Без нужды не убивать. Двинули.

Мы понимающе кивнули друг другу и пошли брать таинственную жертву в клещи.

Фигура неспешно ходила от дерева к дереву и ненадолго останавливалась, прикасаясь к стволам. При более внимательном рассмотрении я таки опознал в ней человека, укрытого хламидой с капюшоном. Оружия при нём не наблюдалось, по крайней мере длинноствольного, и я принял решение брать языка. Но изящный план захвата был порушен Красавчиком, идущим почти под прямым углом к садящемуся солнцу и совсем невовремя сверкнувшему глазами. Фигура резко встрепенулась и тут же бросилась наутёк.

— Вали его! — проорал я, сам кинувшись в погоню, но не особо рассчитывая на первенство в соревновании с четвероногим пушечным ядром. — С ног! С ног вали! — добавил я не лишнее уточнение, видя, как расстояние между двумя неравнозначными в плане физподготовки спринтерами стремительно сокращается.

Очень скоро два силуэта слились в один — визжащий и хаотично дёргающий четырьмя лишними конечностями.

— А ну заткнулся! — приставил я острие меча к шее опрокинутого навзничь пацана лет шестнадцати. — Или я прикажу ему есть.

— Нет-нет! — раскинул тот руки, демонстрируя готовность к подчинению. — Я не буду кричать. Умоляю, отзовите... его.

— Не раньше, чем ты расскажешь, что это — дьявол подери! — за срань вокруг.

— А? — ещё больше округлил глаза паренёк.

— Не провоцируй меня на грубость. Говори, что это за место. Где я?

— Вы не знаете?

— Пацан, я в самом деле стараюсь быть вежлив и мил. Но если ты ещё раз ответишь вопросом на вопрос, мне придётся проявить свои не лучшие черты, и тебе это не понравится.

— Так вы...?! — начал он очередную вопросительную фразу, но вовремя одумался. — Это Ош. Вы в Оше.

Глава 2

— Ош? Никогда не слышал. Какой ближайший город, как далеко он?

Пацан глубоко вздохнул и прикрыл глаза, видимо, силясь разродиться запрашиваемой информацией, а не очередным вопросом:

— Шафбург, — выдал он, наконец. — Два дня пути на север.

— Далековато. Деревни, форты поблизости есть?

— Д... Да, — буквально выдавил он из себя.

— Твоя деревенька, угадал? Сколько домов?

— И дюжины не наберётся, а жилых ещё меньше. У нас и взять-то нечего.

— Мужики с оружием есть? Ну? — слегка надавил я мечом на шею языка.

— Старики да бабы.

— А оружие?

— Откуда? — попытался он пожать плечами. — Разве что топоры с вилами.

— Не дуркуй, я про огнестрел спрашиваю.

Лицо паренька приобрело такое выражение, будто я ему курс квантовой физики начал задвигать.

— Пекали, дробаши, карабины, автоматы? Вы тут совсем отсталые что ли?

— Я не понимаю... Простите.

— Как звать?

— Меня?

— Нет, блядь, прабабку по линии золовки.

— А... Волдо.

— Погоняло что ли?

— Пого... Меня так зовут, это моё имя, Волдо. Волдо Кёлер.

— Чудно. Лады, давай начистоту, Волдо Кёлер, — присел я рядом на корточки и убрал меч от шеи допрашиваемого. — Несколько часов назад я плыл на своём замечательном пароходе по прекрасной русской реке Волге в сторону славного Нижнего Новгорода, а потом случилось непонятное, и я оказался в настоящей — мать его! — крепости, как и мой верный товарищ, — потрепал я Красавчика по голове, отчего нитки слюны потекли парнишке на обескураженное лицо. — А я никогда не бывал в таких крепостях. Понимаешь? Я их только на картинках в книжках видел. Это же совсем древняя херня, сейчас такие не строят. Меч ещё этот... Там же его нашёл. А лес... — обвёл я широким жестом окружающую нас монструозную растительность. — В жизни таких деревьев не видал. Но всё вышеперечисленное можно худо-бедно объяснить. Единственное, что напрочь выбивает меня из седла — вот это, — указал я в сторону пробивающихся сквозь кроны последних предзакатных лучей. — Почему солнце здесь громадное и красное, как бычий хер? Вот этого я никак себе объяснить не могу.

— Рутезон, — произнёс паренёк полушёпотом.

— Что, прости?

— Наше светило. Мы называем его — Рутезон.

— Наше? Просто, я услышал: «Наше светило». Мне не почудилось, нет? Сука... То есть, — хохотнул я нервно, сам от себя не ожидая, — хочешь сказать, что мы не на...?

— ...Земле, — нарушил затянувшуюся паузу Волдо. — Земля — ваш родной мир, верно?

— За идиота меня держишь? — снова приставил я острие клинка к податливой юной шее. — Красавчик, оторви ему ступню.

— Нет-нет-нет!!! — запротестовал Волдо против озвученного мною плана действий. — Я объясню!!! Всё объясню!!!

— Постой, — остановил я уже примеряющегося к ноге членовредителя.

— Я... Я не сильно много об этом знаю, но...

— Левую или правую?

— Вас называют свежими! Вы попадаете в Ош из своих миров!

— Как? — слегка надавил я на рукоять.

— Этого никто не знает! Вы просто появляетесь здесь! Клянусь, это правда! Зачем мне врать?!

— Ош, значит?

— Да. Мы в Аттерлянде, в графстве Швацвальд.

— Ух ты, — попытался я усмехнуться, но не вышло, вместо этого я почуял предательскую слабость в ногах. — Графство... Не трепыхайся! — распахнул я укрывающую Волдо хламиду и пошарил под ней.

Моим уловом стал массивный тесак с роговой рукоятью и в кожаных ножнах, кисет с какой-то вонючей растительностью, наполненная водой фляга и огниво. Всё это висело на кожаном ремне, поддерживающем холщовые штаны. Ноги пацана были обуты в остроносые сапоги с коротким голенищем и многослойной кожаной подошвой. Ни резины, ни нейлона, ни сраного пластика.

— Ладно, — сунул я тесак в карман плаща, — предположим. Как мне вернуться?

— Я не знаю. Правда. Сомневаюсь, что хоть кто-то знает. Говорят, — продолжил он после неловкого молчания, — что свежие попадают в Ош... После смерти.

— Забавно. Вот только не припомню, чтобы я умирал.

Взгляд Волдо вдруг сделался испуганнее прежнего и сфокусировался в районе моей правой щеки:

— У вас кровь, на скуле.

— Да, поранился. А что не так?

— Она совсем свежая.

Я коснулся скулы, и тёплая жидкая кровь потекла по пальцам.

— Какого...?

— Давно это случилось?

— Часов двенадцать уже... Не уверен, — рассматривал я алую плёнку, цепляющуюся за кожные узоры на фалангах, и решил-таки ощупать место кровотечения.

Более плотное прикосновение к скуле вызвало новый обильный поток, заливший подбородок и шею. Кровь текла так, будто рана образовалась секунду назад. Скользящий по лицу палец вдруг нащупал углубление и просто провалился в дыру:

— Да что за нахер? — полез я глубже, чувствуя, как мягкие ткани сменяются раздробленными костями черепа. — Этого... Просто... Быть не может.

— Как вы получили ранение? Стрела? Праща? — вклинился в мой задумчивый монолог Волдо.

— Пуля. Я думал, что меня стеклом посекло, думал — ерунда... Так ты попала, сука.

— Что?

— Это дерьмо растёт. Верно? Оно будет расти, пока не сожрёт мою голову целиком?

— А эта... Пуля? Она снесла бы вам голову?

— О да. Мокрое место от неё бы оставила. Ну, чего молчишь? Плохие новости? Не бойся, я умею принимать правду. Но, — ухватил я Волдо за грудки и подтянул к себе, — не вздумай мне врать. А теперь говори.

Парень глубоко вдохнул и принял решительное выражение лица:

— Хорошо. Я расскажу, что знаю. Мой дед был из свежих. Он рассказывал, что очутился в Оше после военного полевого госпиталя. Ему нанесли колотую рану чуть выше сердца, и прооперировали. Он очнулся в палатке, один. А когда вышел, увидел перед собой Ош.

— Как твои семейные байки должны мне помочь, чёрт подери?

— Дайте закончить. Дед говорил, что его рана поначалу исчезла. Очнувшись, он первым делом глянул себе на грудь, но она была цела, ни следа от удара саблей. Однако, уже на следующий день на месте раны появился алый... рубец-не рубец, а что-то похожее. Где-то через неделю он начал изъязвляться и кровоточить, а потом и вовсе раскрылся.

— К сути переходи уже. Как твой дед избавился от дряни? Или он тут же побежал зачинать твоего родителя, и сразу после этого в ящик сыграл?

— Нет! Иначе как бы он рассказал мне всё это?!

— Не умничай, говори по делу!

— По делу... — Волдо запнулся, будто размышлял, а стоит ли. — Дело тут непростое. Можно сказать, греховное.

— Убийство?

— Как вы...?

— Не бери в голову. Кого нужно порешить? Слушай, пацан, — поспешил я разложить всё по полочкам, дабы сэкономить время, — я ни разу не праведник, и убил стольких, что ты вряд ли сочтёшь. И если какая-то мразь тебе жизнь портит, просто, ткни пальцем. Но от этой хуйни, — указал я на свою распадающуюся физиономию, — нужно избавиться, как можно скорее.

— Дело не в этом. Мне ничья смерть не нужна. Но без неё не обойтись.

— Ты чего, на какие-то шаманские ритуалы намекаешь?

— Нет! Пресвятая Амиранта! Я говорю о душе.

— Нашёл время.

— Вы не понимаете. Душа здесь — не то же самое, что у вас. Если её поглотить, телесная оболочка восстановится.

— Поглотить душу?

— Да! Душа материальна, она покинет мёртвое тело, и тогда её можно забрать.

— А ну-ка, — склонился я поближе к лицу Волдо и пристально посмотрел ему в глаза. — Хм, зрачки в норме. Дыхни.

— Зачем?

Спиртным от парня тоже не пахло.

— Чем закидываешься? Грибы, трава? — и тут мой взгляд упал на кисет, в котором, при ближайшем рассмотрении оказался мох с кусочками свежесрезанной коры. — Ага, вот в чём дело.

— Это ведьмин лишай, — поспешил оправдаться юный любитель галлюциногенов. — Если его собрать на закате, он сохраняет целебные свойства. От разных хворей помогает, он чесотки, от запора... Меня отчим за ним посылает, чтобы аптекарю продать, а на эти деньги купить выпивку.

— Лечебный, значит? А беседы тет-а-тет с Богом после такого лечения случаются?

— Что? Нет! Это совсем не то! У него нет никаких дурманящих свойств! Я говорю вам правду!

— Ладно, допустим. Так кого же мне надо убить за эту душу? Уж не твоего ли отчима?

— Как вы догадались? — прошептал Волдо, съёжившись.

— О, дружище, ты многого ещё обо мне не знаешь. Я залезу в твою рыжую башку и прочитаю мозги, как кабацкую разблюдовку. Даже не пытайся юлить.

— Вы колдун? — выдохнул не на шутку перепуганный парнишка.

— Ага. Будешь меня бесить — превращу в гуляш. А теперь рассказывай, по кой чёрт мне топать до твоего отчима, если я могу прирезать тебя, прямо здесь и сейчас.

— Нет-нет! — приподнял руки Волдо, защищаясь от нависшей над ним не иллюзорной перспективы донорства. — Моя душа не годится!

— Слишком хороша для меня?

— Слишком молода. Вы же не можете её очистить. А неочищенные души способны свести с ума. Они хранят воспоминания, которые смешаются с вашими собственными.

— А твоему отчему, выходит, и вспомнить нечего?

— Почти так. Он пропащий пьяница, уже и говорит с трудом. Сомневаюсь, что имя своё помнит. Его душа хлопот не доставит. Тут недалеко.

— Да и тебе от его безвременной кончины хуже не станет, верно?

— Вы это и так знаете. Зачем спрашивать?

— Смышлёный, — подмигнул я Красавчику, всё ещё ждущему приказа на старт злостного членовредительства. — Не будем его калечить, пока.

— Вы не пожалеете.

— Всё зависит от тебя, Волдо Кёлер, — поднял я того с земли за шиворот. — Ну, веди меня к своему пропойце.

До деревни оказалось и впрямь недалеко. Миновав странный лес, мы вышли к полузаброшенным полям, за которыми виднелось несколько крыш с нитками дыма, тянущимися в совсем уже потемневшее небо. Дома мало походили на привычные избы. Некоторые в два этажа, все покрыты черепицей, окна с деревянными ставнями были расположены высоко над землёй, замшелые каменные фундаменты переходили в грубо оштукатуренные стены, давно не знавшие ухода, оттого изуродованные трещинами и плесенью. Но, несмотря на всё, дома выглядели крепкими, основательными, давшими приют ни одному поколению.

— Сюда, — махнул рукой Волдо, указывая на один из таких — небольшой и по самую крышу заросший вьюном. — Не шумите. Я пойду первым.

— Только без глупостей, если не хочешь, чтобы я устроил геноцид в этой милой деревушке.

— Мы же договорились.

— Ну, всякое бывает.

Волдо поднялся по ступеням высокого крыльца и отворил дверь. Ненадолго исчезнув внутри, он вернулся и призывно махнул рукой.

— Сейчас перекусишь человечинкой, только на печень не налегай, — потрепал я Красавчика по холке, и удивился, как огрубела его и без того не самая нежная шкура. — Что это с тобой? Ладно, потом разберёмся. Пошли.

Из внутренностей дома доносился громогласный храп.

— Он там, — указал Волдо на одну из трёх дверей. — Только, пожалуйста, сделайте всё быстро.

Я вынул тесак и проверил остроту лезвия пальцем:

— Даже не разбудим?

Парень отрицательно помотал головой, явно не желая затягивать с процесс умерщвления.

— В доме больше никого?

— Никого, мы живём здесь вдвоём.

— Жили, — открыл я дверь и шагнул внутрь.

Отчим — высоченный плечистый мужик с всклокоченной бородищей — лежал на кровати, будучи мертвецки пьян, и храпел так, что нависающие над губой усы поднимались почти вертикально. Напоить такого лося, должно быть, стоило недёшево, а финансировать его состояние запойного алкоголизма — и вовсе баснословно дорого. Мне даже стало чуточку жаль бедного Волдо, и я занёс тесак для удара. А потом опустил. Но раньше, чем остро заточенная полоса стали соприкоснулась с беззащитной плотью, капля моей крови упала на безмятежное лицо отчима.

Надо сказать, что я весьма неплохо знаком с клиническими проявлениями алкоголизма, и хорошая реакция точно не является одним из даров Бахуса. Однако данный пациент сумел поставить сей постулат под сомнение. Его громадная лапища вцепилась мне в запястье и остановила тесак в считанных миллиметрах от шеи. Дополнительное движение кистью позволило мне лишь коснуться остриём кожи. Я навалился на обух второй рукой, но косматое чудовище тоже не теряло времени и, ухватив меня за рукав, увлекло в койку, как бы романтично это ни звучало. От такого напора и частично от удара башкой о стену я немного растерялся, но от полного конфуза спасли подломившиеся ножки. Не выдержавшая столь агрессивных утех кровать с грохотом рухнула на пол и, воспользовавшись секундным замешательством прелюбодея, я высвободил руку с тесаком. Но фортуна позволила мне нанести лишь один удар, который скользнул по бороде и почти не нанёс урона невоспитанному мужлану. Тот весьма резво для своих габаритов и заявленного Волдо состояния здоровья перекатился в сторону и вскочил на ноги. Я последовал его примеру. В вертикальном положении «пропащий пьяница» выглядел ещё внушительнее. Сраный троглодит одним движением оторвал от стола ногу и, держа её как дубину, ринулся на меня. Чуть задремавшие, но грубо разбуженные такими обстоятельствами инстинкты подсказали, что ловить на верхнем этаже нечего, окромя вышеупомянутой ножки стола, и я с разбегу скользнул в ту область, которая неотъемлема от образа любого брутального великана. Или отъемлема? Полоснувший пах тесак расставил точки над «И» в этом непростом вопросе, и великан, воя, скорчился на полу. Я оттянул свободной рукой бороду и ударил в оголившуюся шею. Фонтан крови брызнул мне в лицо и... я даже не отвернулся. Чёрт подери, как же мне этого не хватало.

— Он... мёртв? — нарисовался в дверном проёме мой заказчик.

— Волдо, — потёр я кулаком м залитые кровью глаза, — сучий потрах, что же ты мне пел про немощного отчима?

— Я не говорил, что он немощный, я сказал, что он спившийся.

— Да, дьявол в деталях, — погрозил я ему тесаком.

— Вы справились. Вы справились! — повторил он уже без полувопросительной интонации и с гораздо большим чувством удовлетворения, после чего пнул труп. — Эта свинья в самом деле сдохла.

— Точно. А теперь будь добр... Что там? — заметил я небольшое свечение во рту покойного. — Это то, о чём я думаю?

— Да, — кивнул Волдо, недобро ощерившись. — Его душа.

Глава 3

Голубоватый огонёк поднялся и завис над мёртвым лицом. Крохотный, не больше фасолины. Но такой... манящий. Я машинально потянул к нему руку и почуял, как пальцы закололо, будто электричеством.

— Не бойтесь, — прошептал присевший рядом Волдо, точно так же пялящийся на огонёк и с силой прижимающий собственные руки к груди. — Берите её. Скорей же.

И я взял.

Сложно описать словами то, что произошло дальше. Если бы забористая наркота имела моментальный эффект, то это можно было бы сравнить с приходом. Моя голова в один миг заполнилась образами, звуками и даже запахами, которых я не знал, не помнил... чужими. Они проносились в мутном мареве, выскакивая на мгновение и вновь утопая в этом безумном киселе из воспоминаний, переживаний, чувств. И это было чертовски стрёмно. Это было сродни... Изнасилованию. Мой внутренний мир только что подвергся агрессивному вторжению, грубому и болезненному. Мне буквально выебли мозг.

— Ух, бля... — нащупал я левой рукой пол, а правой подобрал текущие по подбородку слюни. — Ух, сука, нахуй.

— Вы как? — задал совсем неуместный вопрос Волдо.

— Как? — огляделся я и вздрогнул, встретившись взглядом с мёртвыми глазами Олафа.

Да, этого верзилу звали Олаф, и он не забыл своё имя. Он много чего помнил. Или это помнил я? Вся эта кровавая каша в моей черепной коробке — чья она?

— Твой отчим... — попытался я взять себя в руки, для верности обхватив ими собственную голову.

— Что?

— Он воевал?

— Да, служил в пехотном полку на границе с Салансой. Говорил, ему приходилось сражаться. Вы видите это?

— Я не знаю, что вижу. Не понимаю. Дьявол, — попытался я встать, но непослушные ноги понесли меня к стене, по которой я сполз обратно на пятую точку.

— Это пройдёт, — заверил Волдо участливо. — Вы совладаете с его мыслями.

— Как долго такое может продолжаться?

— По-разному. Я оклемался за неделю.

— Ты тоже...?

— Да, — кивнул Волдо и вздохнул, будто бы с облегчением. — Однажды. Почти каждый в Оше хоть раз поглощал душу. Чаще всего сырую.

— Кто-то из близких?

— Моя мать. Она была смертельно больна. Здесь на такое закрывают глаза, коли сделать вид, что подобного никогда не происходило. Если тело будет долго умирать, душа истощится.

— Ну да. Чего добру пропадать.

— Она сама попросила прекратить её муки.

— Не оправдывайся, — поднялся я, наконец, на ноги. — Твоя мать — твоё дело. Лучше скажи, что с моим лицом, — поднёс я руки к своей залитой кровью физиономии, но ощупать не решился.

— Сложно сказать, — подошёл Волдо ближе и присмотрелся. — Похоже... Да, рана исчезла. Сработало.

— Сработало... — донёс я таки пальцы до скулы и нащупал лишь привычную покрытую щетиной кожу. — Жрать хочу.

Уверен, я хотел сказать не это. В голове крутилось множество вопросов, но все они вдруг вылетели вон, гонимые одной единственной мыслью — жрать. Голод был настолько сильным, что я начал облизывать свои окровавленные пальцы, обсасывать их, пока мой взгляд не упал на труп. Никогда человечина не числилась среди моих гастрономических предпочтений, и воспринималась только как вынужденная альтернатива нормальной еде, но сейчас... О-о... Сейчас я смотрел на тушу Олафа, будто это была громадная пышущая жаром индейка, по чьей румяной запечённой коже катились янтарные капли жира, и щедро насыпанные специи пленяли свои пряным ароматом. Помню, как склонился над его рожей, готовый впиться зубами в мясистый нос. Но этому помешала возникшая у меня перед глазами колбаса. Кровяная, кажется. Волдо вовремя подсуетился. Странный парень. Зачем ему это — тратить колбасу — когда можно поразвлечься, наблюдая за пожиранием отчима? Я умял круг, не останавливаясь даже для того, чтобы отдышаться. И всё же немного обкусал нос.

— Хороший аппетит, — сыронизировал Волдо.

— Так должно быть? — обтёр я губы и рыгнул.

— Душа восстанавливает тело, но телу помимо энергии нужны строительные материалы.

— А если бы мне потребовалось не дыру в роже залатать, а, скажем, ногу отрастить? Дело банально в массе?

Пока я задавал вопрос, в мозгу неведомо откуда сформировался крайне развёрнутый ответ. Передо мной возникло поле боя. Не привычное — с воронками взрывов и фонтанчиками земли, поднимаемыми зарывающимся в грязь свинцом — нет. Это было поле плоти. Вязкая жижа шевелилась, будто колония насекомых под гнилой колодой. Тела — человеческие и не только — ползали в осклизлом месиве, пытаясь рубить и колоть друг друга. Они скользили, падали, снова старались подняться. Это был крепостной двор. Силы защищавшихся и атаковавших, похоже, достигли равновесия. Дерево, металл и мясо всё гуще и гуще замешивались в этом адском котле. Кто-то был мёртв, кто-то едва шевелился, цепляясь за жизнь из последних сил, а кто-то забирал чужую жизнь себе. Израненные, залитые своей и чужой кровью солдаты поглощали души прямо в бою. А вместе с душой приходил голод. Я видел, как лишившийся руки мечник, поглотив душу менее удачливого товарища, вцепился зубами тому в горло. Он жрал ещё тёплую истекающую кровью плоть, не обращая внимания на творящийся вокруг ад, и его рука... Она росла, чёрт бы её подрал. Она росла прямо на глазах. Рассечённые кости удлинялись, обрастали жилами, сосудами, мускулами и кожей. На фоне чёрно-красного месива эта новая рука была ослепительно белой, идеально чистой. И она была не одинока. Конечности, куски лиц, шматы мяса, отделённые от живых ещё тел, нарастали заново, стоило потерявшим их бойцам отыскать в этой жуткой вакханалии душу и закусить её себе подобным. Я много чего повидал, но этот пир впечатлил даже меня.

— Знаешь, Волдо, у твоего отчима определённо были причины пить, не просыхая.

— Вы видите его воспоминания?

— Уж точно не мои. Олаф вернулся с войны не в здравом рассудке, верно?

— Он вернулся... Не собой. Если он не был мертвецки пьян, его голову будто разрывало изнутри, он кричал и катался по полу, бил себя по ушам, пытаясь остановить это.

— Слишком много сырых душ.

— Такое называют солдатским приданым. Не все справляются.

— А я?

Волдо сделал непонимающее лицо в ответ на мой вопрос:

— Хотите знать, не лишитесь ли рассудка из-за его души?

— Ты чертовски прозорлив, мой конопатый друг.

— Одна душа, пусть и искажённая поглощениями, не способна повредить разум. Если только...

— Продолжай.

— Если это не великая душа. Но тут точно не стоит опасаться.

— Что ещё за великая душа?

— В Оше немало тех, кто поглощает души не ради выживания. Их возраст исчисляется веками, иногда тысячелетиями. Энергия чужих душ усиливает их собственную. Усиливает настолько, что со временем начинает меняться и тело. Физическая оболочка вынуждена подстраиваться под душу внутри, увеличиваться в размерах, а иногда дело и размерами не ограничивается.

— Кто они?

— Знать. Получают очищенные души по праву происхождения. Кто-то меньше, кто-то больше, в зависимости от титулов и чинов.

— А простолюдины?

— Для нас души под запретом, — ощерился Волдо. — Если быть неосторожным, за такое можно и на костёр угодить. Не за убийство, а за сам факт сокрытия чужой души, или её поглощения. Простолюдины, в чьих руках волею судьбы оказалась душа, обязаны сдать её храмовникам — жрецам Амиранты. Именно они производят очистку, используя свой дар.

— А этот самый дар есть только у них?

Волдо усмехнулся:

— Так считается. Власти тщательно следят за проявлением подобного и сразу прибирают будущих храмовников к рукам.

— Но не всех?

— Ходят слухи, что случаются упущения.

— А дорого эти упущения берут за свои услуги?

— Половину.

— Знаешь кого-нибудь?

— Нет. Но знаю тех, кто может свести с теми, кто знает.

— А ты, Волдо Кёлер, чертовски непохож на деревенского простачка.

— Я учился в Швацвальде. Пока мама не умерла. Пришлось временно оставить учёбу, чтобы уладить проблемы с хозяйством. А потом вернулся Олаф, и денег на продолжение учёбы не осталось.

— А чему учился-то? Не богословию, полагаю.

— Медицине. Мама всегда хотела видеть меня лекарем. Но эта свинья, — кивнул он на труп Олафа, — решила, что не стоит платить за такую ерунду, лучше спустить всё на выпивку, чтобы заглушить душевную боль, — последнюю фразу Волдо произнёс с особым цинизмом. — А ведь этого мудака никто даже не призывал, он ушёл добровольцем. Решил, что можно недурно подзаработать, пролёживая тахту в казарме. Чёртов идиот.

— А твой родной отец... Что с ним стало?

— Умер от проказы, давно, я совсем мальчишкой был, — серьёзно произнёс паренёк.

— Сколько тебе?

— Семнадцать.

— По-местному?

— За один оборот вокруг Рутезона Ош совершает триста девяносто восемь оборотов вокруг своей оси, каждый оборот за 22 часа. Насколько я знаю, это не сильно отличается от земного летоисчисления.

— Смышлёный, — обменялся я взглядом с Красавчиком, зашедшим на запах съестного, — даже очень. Извини, Волдо, не возражаешь, если мой товарищ слегка подкрепится?

— Олафом? — уточнил тот, моментально растеряв свой злобный цинизм.

— Это проблема?

— Нет, — ответил он после непродолжительного раздумья. — Пусть от этого урода хоть какой-то толк будет. Ешь.

Дважды Красавчика просить не пришлось. Зубастая пасть сомкнулась на боку Олафа и вырвала оттуда здоровенный шмат, который незамедлительно отправился в лужёный желудок, а зубы продолжили работу.

— Итак, Волдо, встал я с пола и взял табурет, — мы ведь с тобой толком-то и не познакомились. Меня зовут — Коллекционер. Но для друзей можно — Кол.

— Очень приятно, — кивнул Волдо, явно ощущая дискомфорт из-за происходящего посреди комнаты пожирания трупа.

— Я уже говорил, что моя профессиональная деятельность далека от праведной, и о том, что убил немало прямоходящих. Думаю, здесь нужно пояснить — я не солдат, не палач и не медик-недоучка. Убийства для меня не долг или сопутствующий риск. Убийства — и есть моя профессия. Я охотник на людей. Мне платят, я убиваю. И вовсе не тех, кто провинился перед законом или угрожает границам родины. Нет, я убиваю тех, на кого укажет заказчик. Мне было в два раза меньше годков, чем тебе, когда я начал этим заниматься. И, как видишь, я всё ещё... Ладно, опустим этот момент. В любом случае, моя трудовая деятельность была долгой и крайне успешной. Я крепко знаю своё дело. Могу убивать скрытно, могу инсценировать несчастные случаи, как вот это нападение дикого зверя, например, — указал я на стремительно теряющего вес отчима. — Мне платили хорошие деньги за это. Многие считали меня лучшим и вполне заслуженно. Подозреваю, что по ходу моего монолога у тебя начал формироваться и обретать очертания вопрос: «Нахера он мне всё это рассказывает? Уж не собирается ли ещё и денег вытрясти за — упокой Господь его душу — беднягу Олафа?». Нет. Всё это я рассказываю лишь с одной целью — чтобы в твоей рыжей, но отнюдь не пустой голове созрела та же идея, что давно уже цветёт в моей.

Я взял паузу, предоставляя Волдо возможность самостоятельно сформулировать дальнейший план действий.

— Вы хотите, — начал он неуверенно, — убивать ради получения душ...

— Мне нравится ход твоих мыслей, продолжай.

— ...и чтобы я сопровождал вас, так как знаю Ош и нужных людей.

— Блестяще, — закинул я ногу на ногу и театрально поаплодировал.

— Нет! — нанёс вдруг Волдо подлый удар по только-только начавшей формироваться между нами связи. — Это ужасная идея!

— Почему? — опешил я немного от подобной реакции на, казалось бы, очевидное решение.

— Что значит «почему»?! Вы не сможете долго убивать и оставаться незамеченным! Это невозможно!

— Ещё как возможно. Я это точно знаю.

— Ерунда! Рано или поздно на вас объявят охоту.

— Такое для меня тоже не в новинку. Нужно будет всего лишь временно сменить ареал обитания. Делу это никак не навредит. Разве что придётся отыскать новых очистителей. А их, в крайнем случае, и из официальных храмовников выкрасть можно. Что? — развёл я руками в ответ на округлившиеся глаза Волдо. — Да, грубовато, прямолинейно, но план рабочий. Сомневаюсь, что какие-то святоши находятся под неусыпной охраной. А дальше несколько вырванных ногтей, и будет очищать как миленький, ещё и добавки просить.

— Вы говорите ужасные вещи.

— Глаза разуй. У тебя в гостиной кошмарная тварь с твоего согласия дожирает отчима, убитого по твоей наводке. Похищение храмовника всё ещё кажется тебе ужасным?

Волдо чуть засомневался, перестал таращить глаза и снова привалился к стене.

— И, кстати, — продолжил я, — эта херня с нападением дикого зверя не прокатит. А зная о ваших непростых взаимоотношениях, добрые селяне мигом обвинят тебя в убийстве. И в каннибализме заодно.

Волдо побледнел и сполз на пол.

— Ну сам посуди, никто никаких зверей не видел, ты вон в лес ночами ходишь — не боишься, и тут вдруг твоего отнюдь не любимого отчима сжирают — не логично. Вот если бы всю вашу деревеньку сожрали...

Парнишка поднял на меня осуждающий взгляд, но промолчал.

— Я всего лишь ищу разумный выход из сложившейся ситуации. Подумай, если из деревни перестанут приходить вести, а гонцы обнаружат тут только растерзанные трупы, разве кто-нибудь подумает на семнадцатилетнего пацана, который пропал? Да он попросту дёру дал, спасаясь от ужасной погибели. И кто знает, в какой стороне она его нагнала. А мы тем временем будем уже далеко, с охапкой душ и каким-никаким начальным капиталом. По-моему, отличный вариант развития ситуации. И в первую очередь для тебя. Пораскинь мозгами — какие у тебя здесь перспективы? В доме шаром покати, учёбу продолжить не сможешь, будешь и дальше мох ковырять пока сам однажды с бутылкой ни подружишься. Мне жаль, но нужно честно смотреть фактам в глаза. И уж коли мы заговорили о перспективах, давай рассмотрим и альтернативное развитие событий. А в нём мы с тобой ловко стрижём души, быстро сколачиваем состояние и разбегаемся каждый со своими планами на жизнь. Поверь, мы нужны друг другу. И, думаю, сегодня нам обоим повезло. Негоже просерать такой шанс.

— Убить придётся всех? — выдавил он, наконец, и по конопатым щекам покатились слёзы.

— Всех, дружище, убить придётся всех.

Глава 4

Ночка выдалась тяжёлой. Мы с без конца размазывающим сопли по щекам Волдо ходили от дома к дому. Он стучался и жалостливо просил о помощи с отчимом, ибо у того «Сердце остановилось! Он не дышит! Синий весь! Пресвятая Амиранта! Не знаю, что делать!», а я входил следом через открытую сердобольными соседями дверь и освобождал ценный энергоресурс из узилища их бренных тел. От дома к дому, от дома к дому... Только с рассветом остающиеся в живых крестьяне почуяли неладное и, подняв крик, попытались спешно покинуть малую родину. Но Красавчик им этого не позволил. А когда во всей деревеньке не осталось никого, кроме нас троих, пришло время приступать к обещанной инсценировке нападения стаи неведомых плотоядных тварей. Так как плотоядная тварь уже обожралась Олафом, пришлось ограничиться лишь растерзанием трупов в местах колото-резаных отметин. Но, в общем и целом, всё вышло достаточно натурально. Волдо, пока я добросовестно занимался мародёрством, не поленился изобразить в интерьерах следы борьбы и отчаянного сопротивления. Хотя, как по мне, сопротивление выглядело вяловато, но лучше, чем ничего.

Деревушка называлась Щедрый луг. Забавно. И ведь не поспоришь. Мы покинули её с одиннадцатью душами на кармане, тремя увесистыми кошелями монет и кое-каким приданым, но — упаси боже — не «солдатским», а в виде серебряной утвари, потенциально ценных безделушек и весьма любопытного стилета. Последний был прямо всамделишный — с серьёзной гардой, веретенообразной рукоятью и тридцатисантиметровым плавно сужающимся клинком с тремя гранями, разделёнными глубокими долами, без малейших признаков режущей кромки. Никогда такими не пользовался, только в книжках видел. По мне так кинжал функциональнее. Но то было... Там. А здесь, судя по увиденному, подобная пырялка может пригодиться, если какая душа под доспех запрятана. Так что архаичный инструмент для перфорации бронированной мякотки немедля занял место на ремне.

Одну из добытых душ я скормил Красавчику. У того шкура грубела буквально на глазах, в некоторых местах начала трескаться и кровоточить. Похоже, бедолага погиб в огне. Надеюсь, он, как и я сперва, не успел этого понять. Волдо был не на шутку удивлён, когда увидел, что Красавчик поглотил душу:

— Как он это сделал? Разве это не...?

— Животное? — подсказал я.

— Ну да.

— Частично. А что, животные в Оше души не имеют?

— Нет, только разумные создания.

— Очень сомневаюсь, что наличие души связано с уровнем интеллекта, иначе процентов восемьдесят людей ею бы не обладало. Всё упаковал?

— Угу, — поднял пацан два внушительных тюка.

— Тогда грузи и в путь, больше тут ловить нечего.

Двигать решено было в Шафбург — ближайший город, по словам Волдо. Кроме своей близости сей населённый пункт привлекал меня тем, что в нём имелся скупщик, хорошо знакомый Волдо, благодаря пропойце отчиму. А ещё мы планировали отыскать там неучтённого церковью храмовника. Хотя эта задача обещала доставить немало головной боли и финансовых затрат, я готов был с этим смириться ради собственного психического здоровья. Да и ради Красавчика тоже.

— Что-то его колотит, — положил я руку на мелко трясущуюся мешковину, укрывающую будто бы третий тюк на нашей телеге, запряжённой непривычно огромной гнедой кобылой. — Интересно, чью душу мы ему скормили. У вас эпилептиков не водилось?

— Эпи... что?

— Не важно. Ты говорил, до этого вашего Шафбурга два дня. Это пешком?

— Угу.

— Значит, на кобыльей тяге к завтрашнему полудню доберёмся?

— Где-то так.

Волдо всё ещё всхлипывал и шмыгал носом, мысленно переживая события минувшей ночи.

— Хорош уже, — пихнул я его в плечо. — Так сложились обстоятельства. У тебя не было выбора.

— Это неправда, — процедил он, крепче вцепившись в поводья.

— А ты думай, что правда. Какой толк убиваться по тому, чего уже не исправить?

— Мы совершили чудовищное зло, — потряс он башкой, будто пытался скинуть лезущих туда бесов. — Непростительное. Шогун нас за это будет вечность в кипящем масле жарить.

— Это что ещё за хрен?

— Она хозяйка загробного царства.

— Баба? Типа Сатаны с мандой?

— Не надо так...

— Боишься, покарает? Понимаю. Когда душу в руках можно подержать, это, конечно, облегчает процесс погружения в религиозные байки.

Волдо засопел и бросил на меня через плечо испепеляющий взгляд:

— Вы ничего не знаете об Оше.

— Я знаю достаточно, чтобы сделать нужные выводы. Во-первых, Ош — чертовски перспективное местечко. Во-вторых, не желаешь, чтобы твоя охочая до приключений жопа угодила в кипящее масло — просто, не умирай. А, как тебе такой план? Кушай души и живи вечно! — всплеснул я руками, на что Волдо снова замотал головой.

— Рано или поздно...

— Ну что ты заладил? Семнадцать годков только отмучился, а уже брюзжишь как старый дед. Радуйся жизни. У тебя случился охеренный прорыв, я тебя, можно сказать, за уши из болота вытащил и указал верный путь к светлому будущему. Слушайся дядю Кола, и непременно станешь успешным преуспевающим членом местного социума.

— Дядю?

— Кстати, надо легенду сочинить. Вот чего ты ответишь, если кто спросит, мол, что это за мужик с тобой?

— Дядя? Да... Двоюродный. По материнской линии. Метцгер. Кол Метцгер. Из Лейцига. Он далеко, вопросов про знакомства будет меньше. А сам по делам приехал, на заработки. Каменщиком работу ищет, в Лейциге строительства давно нет. Годится?

— Более чем, — покивал я, весьма впечатлённый сообразительностью моего новоявленного протеже. — Ты раньше никакими тёмными делишками не промышлял?

— Нет. Раньше я ни единого геллера не украл и мёртвых только на городской площади видел... Не считая мамы.

— Что ж, старт у тебя выдался мощным. Мои поздравления.

Волдо ничего не ответил, и я тоже решил дать языку передышку.

Дорога петляла между невысокими холмами и рощами раскидистых деревьев похожих на вековые дубы, чьи стволы и ветви были раздуты и перекручены, будто их артрит разбил, ветер гнал по небу кучевые облака, а подбирающийся к зениту Рутезон бросал свой розоватый свет на эту пасторальную картину. Как вдруг...

— Пру-у! Не спеши, родная, — из ближайшей рощи выскочили пятеро мужиков, один сноровисто тормознул нашу удивлённую нежданным знакомством кобылу, а четверо других окружили телегу.

Волдо застыл, будто парализованный.

— Чем обязаны такому радушному приёму, господа? — поинтересовался я, нащупав рукоять меча.

— Гляди-ка, — осклабился здоровяк в латаной-перелатаной кожанке и с причудливым беретом на заросшей башке, — воспитанный. Что в телеге?

— Да ничего интересного, тряпки, посуда. С племяшкой вот до городу двинули, работу найти думаю, этим... каменщиком.

— Каменщиком, значит? — ощерился гордый обладатель берета ещё шире и обвёл взглядом своих подельников. — Во даёт.

— А что, — взяла меня досада из-за такого предвзятого отношения, — не похож?

— Да моя дочурка скорее за него сойдёт. Ладно, хорош языком чесать, скидывай добро и можете проваливать.

Так... Один держит лошадь, один за спиной с копьём, двое напротив — с топором и палашом, и один слева с цепом. Нужен раж, а на него нужно время.

— И рад бы, — подтянул я под себя ногу, чтобы вскочить половчее, — да с добром у нас туговато.

— Чего? — здоровяк недобро прищурился и положил свой палаш обухом на плечо, чтобы было лучше видно. — Жизнь не мила?

— Это очень сложный вопрос, так сразу не ответить, а дела зовут. Давайте обсудим на обратном пути.

— Ты умом что ли тронулся?

Электрическое покалывание пробежало вдоль позвоночника.

— «Умом» — не совсем верное определение. Здесь скорее нужно говорить о психике, а она к уму — то бишь интеллекту — относится слабо. Знавал я одного доктора, так у него чердак капитально протекал, но как зайдёт с тем доктором разговор про высокое да сложное — вот уж там умище-то наружу лез, что твоё говно с большого перепугу.

— Последний раз предлагаю, по-хорошему.

Надпочечники засучили рукава и принялись за дело. Сердце заработало с удвоенной скоростью. Лёгкие насыщали кровь кислородом с такой самоотдачей, что говорить стало трудно:

— Похоже... На... Угрозу?

Повисла немая пауза. Взгляд здоровяка сместился мне за плечо, и увенчанная беретом голова едва заметно кивнула.

Я услышал, как стоящий позади романтик с большой дороги резко выдохнул, и как его нога зашуршала по земле. Наконечник копья пролетел нам моим правым ухом, когда я кувыркнулся влево и хлопнул по «тюку». Думаю, вооружённый цепом лиходей даже не понял, что произошло. Красавчик выскочил, как чёрт из табакерки, и вцепился зубами в бандитскую рожу. Стоящий напротив экспроприатор замахнулся топором... Но раж уже пришёл, с ноги открыл дверь, дал подсрачника заторможенным рефлексам и принял управление моим телом на себя. Меч описал широкую дугу и прошёл сквозь тушку топорщика, разрубив ту от левой ключицы до правого бока. Подогнувшиеся колени свежего трупа ещё не коснулись земли, когда клинок моего меча пробил грудь в латаной-перелатаной кожанке, вышел наружу и снёс нахер башку в причудливом берете. Клянусь, пока она летела, глаза округлялись, а рот пытался что-то сказать. Наверное, «Счастливого пути». Наблюдавший за этой батальной сценой любитель чужих кобыл смекнул, что сегодня у него не выгорит и бросился наутёк. Я подобрал с земли топор и швырнул ему в след с наилучшими пожеланиями. Тот угодил обухом аккурат промеж лопаток спринтера. Красавчик тем временем, размолов череп одного, переключил своё пристальное внимание на второго засранца. Тот отступал к роще, держа перед собой копьё и тщетно стараясь попасть им в строящего свои нехитрые планы четвероногого людоеда. Уклонившись от очередного выпада, Красавчик сомкнул челюсти на древке и перекусил его. Опешивший копейщик потянулся за ножом, но живой ком ярости снова оказался проворнее. Рука влажно хрустнула и повисла. Копейщик, вопя, что есть мочи, повалился на землю...

Иногда мне кажется, что в Красавчике гораздо больше от человека, нежели от животного. Животное в схватке за жизнь всегда убивает наиболее быстрым и эффективным способом, но только не этот столичный франт. Нет, Красавчик любит оттянуть момент умерщвления, насколько позволяет ситуация. Понимаю его, потому и не вмешиваюсь. Волдо тоже решил не встревать со своими высокоморальными принципами, он продолжал сидеть в неизменной позе, и я уже забеспокоился, не хватил ли пацана паралич в самом деле.

Красавчик отпустил изувеченную руку и неспешно обошёл резко притихшего копейщика, принюхиваясь. Он совершенно сознательно пугал свою добычу, демонстрируя готовность вцепиться то в лицо, то в горло, то в пах. Вдоволь насладившись внушённым ужасом, Красавчик остановился и ненадолго замер, глядя на меня, словно гончая, придушившая лису и ждущая похвалы от хозяина. И как только жертва чуть расслабилась, четвероногий садюга бросился на неё. Оскаленная морда уткнулась копейщику в живот и заходила из стороны в сторону с бешеной скоростью, так, что даже я, не отошедший ещё от ража, видел лишь мешанину из бурых пятен в облаке летевших во все стороны лоскутов гамбезона. Очень скоро к тряпью добавились брызги крови. Копейщик скорчился, вопя и тщетно отбиваясь здоровой рукой от вгрызающегося в него чудовища. Голова Красавчика прокладывала себе дорогу, как горный бур в породу. Выхваченные из живота кишки серпантином разлетелись по земле. А копейщик всё продолжал дёргаться и орать. Пока не раздался поставивший точку хруст перекушенного позвоночника. Красавчик вынул окровавленную голову из раскуроченной добычи и довольно облизнулся.

— Соберись, — хлопнул я по спине согнувшегося в рвотных спазмах Волдо и направился к неудачливому бегуну, ничком лежащему на дороге.

— Ты как, дружище? — отбросил я в сторону топор, забрал тесак из ножен и ногой перевернул бессознательное тело на спину. — Похоже, не очень. Красавчик, освежи клиента.

Кровожадная бестия нехотя подошла и — мне не померещилось? — буркнув нечто похожее на «дерьмо», облизала разбойничью физиономию.

Шершавый как наждачка язык вкупе с чертовски зловонной смесью слюны, крови и начинки пущенного на серпантин кишечника довольно быстро привели отдыхающего в чувства.

— А-а-а!!! — было первым, что он изрёк, обнаружив перед глазами жуткую зубастую морду. — Не надо! Я... Я... Они меня заставили! Это правда, мне...

— Залепи хлеборезку и слушай внимательно.

Бегун часто закивал, выражая неподдельную готовность к бескорыстному сотрудничеству во искупление былых прегрешений. До чего же благотворно влияет на людей общение с домашними питомцами.

— Где ваш лагерь?

— Вон! — хотел вставший на путь исправления преступник амплитудно махнуть рукой в сторону рощи, но близость зубастой пасти вынудила его ограничиться осторожно вытянутым указательным пальцем.

— Сколько в лагере человек?

— Некого! Клянусь!

— Награбленное там?

Перевоспитуемый собрался было дать волю языку, но нехорошие мысли — эхо преступной жизни, не иначе — заставили его убавить прыть и озаботиться судьбой собственной шкуры вместо того, чтобы сделать мир вокруг лучше.

— В тайнике. В хитром.

— О... Какая досада. Но ты ведь нам покажешь?

— А отпустите?

— А почему бы и нет? Волдо, ты как считаешь, отпустим этого доброго человека, коли на тайник нам укажет?

Тот доблевал остатки желудочного сока, утёрся рукавом и кивнул.

— Ну, — развёл я руками, — раз никто не против, так тому и быть. Веди.

— Клянёшься? — осторожно поднялся наш добряк на ноги.

— Матерью клянусь, всем святым, слово чести, — проникновенно изрёк я и приложил ладонь к сердцу. — Шагай уже. Добрые дела сами себя не сотворят.

Глава 5

Мой провожатый, боязливо косясь на бездыханные тела товарищей, перешёл через дорогу и направился к роще.

— Как ты это сделал? — набрался он, наконец, храбрости для вопроса.

— Что сделал?

— Убил Курта и Штефана. Я глазом моргнуть не успел, как у этого засранца башка с плеч слетела. Как?

— Ах ты об этом... Небольшая магия, только и всего.

При слове «магия» храбрец вжал голову в плечи и шарахнулся от меня, будто бойня на дороге не в достаточной степени раскрыла мой потенциал, и основные неприятности обещали затмить всё ранее виденное:

— Магия?!

— А ты думал, я очко скипидаром подмазал? Всем время от времени нужно немного волшебства, — проделал я быстрые манипуляции пальцами на манер ярмарочного фокусника, отчего мой единственный, но крайне благодарный зритель, буквально упал на жопу и закрыл голову трясущимися руками. — Ну, или не всем. В любом случае тебе лучше подняться и продолжить путь к тайнику, пока я не превратил тебя в мясной салат с требухой под кисло-сладким красным соусом.

Мои едва уловимые гастрономические намёки возымели эффект, и восхищённая представлением публика пришла в движение, ещё не успев встать с четверенек.

— О, уютно тут у вас, — попробовал я на прочность один из трёх шалашей, попинав ногой нехитрую конструкцию, когда мы, наконец, добрались до лагеря. — Давно обосновались?

— Недели не прошло, — буркнул недовольный хозяин милого гнёздышка.

— Ну, показывай плоды трудов своих праведных.

Тот нагнулся и откинул скрывающий углубление в земле настил, кое-как замаскированный дёрном и ветками:

— Вот.

— Хм, думал, будет похитрее. Это я и сам бы отыскал.

Мастер маскировки сглотнул и, не отводя от меня взгляд, выудил из ямы два мешка:

— Тут немного, но уж что есть. Дорога-то не самая оживлённая.

Внутри демонстрируемых мешков лежали сапоги, ремни, фляги, походная посуда, кисеты и прочая ерунда, какую удалось снять с отнюдь не состоятельных путников.

— А души? — поинтересовался я на случай, если такая мелочь вдруг ускользнула из памяти моего благодетеля.

— Нет, — замотал тот башкой, скорчив до умиления обескураженную рожу. — Мы ж не звери, мы только по вещичкам, да по звонкой монете.

— А монеты?

— При Штефане, на поясе у него, в кошеле. Ну что, — робко оправился незверь, — я пойду?

— Разумеется, как только манатки к телеге отнесёшь. Ты же не думал, что я попру их сам?

— А... Нет, нет, конечно, — схватил он мешки и потопал в обозначенном направлении.

Волдо тем временем собрал свежий урожай с трупов и сидел в телеге, стараясь не смотреть, как Красавчик лакомится мозгами одного из бедолаг.

— Кидай туда, — указал я нашему разнорабочему место новой дислокации народного добра. — Где сбывать это барахло планировали?

— В Шафбурге. Где же ещё? — пожал тот плечами, освободив их от поклажи.

— Поподробнее.

— Есть там скупщик, Тьерри Живоглот его звать. Спроси в кабаке «Весёлый звонарь», возле рыночной площади.

— Должно быть, милый парень.

— Ещё бы, — ощерился мой информатор.

— Слушай, — по-дружески положил я левую руку ему на плечо, — раз уж ты в таких делах толк знаешь... Не подскажешь ли человечка, который мог бы за разумное вознаграждение очистить немного завалящих душ?

Тот резко помрачнел и воззрился на меня почти умоляюще:

— Да откуда? Говорю ж — не по этой мы части.

— Уверен?

— Как на духу...

Клинок вошёл аккурат под грудину. Левой рукой я уперся в плечо недоумённо таращащего глаза лиходея, резко выдерну меч и тут же нанёс рубящий удар, целя в шею... Но что-то пошло не так.

— Святая Амиранта! — запричитал Отто, наблюдая, как я пытаюсь высвободить клинок, засевший в левой скуле всё ещё живого, вцепившегося мне в плащ негодяя. — Зачем вы это сделали?!

— Сука... Промазал. Да отвали ты! — вырвал я, наконец, меч из перекошенного лица и отпихнул докучливого простолюдина.

Тот повалился на спину, хватаясь то за живот, то за рожу, и заливаясь кровью.

— Зачем?! — не унимался Волдо.

— Хотел повторить. В прошлый же раз здорово получилось. А в этот — херня вышла. Надо больше практиковаться.

— Вы поклялись не убивать!

— Кому?

— Ему! — спрыгнул Волдо с телеги, тыча пальцем в корчащегося на земле клятвополучателя.

— Ты серьёзно?

— Клятвопреступление — страшный грех! Вы всем святым клялись!

— Пацан, — воткнул я меч в сердце обманутого раба божьего, чем прекратил его прижизненные страдания, — считаю, тебе нужно кое-что усвоить. И можешь считать это основным правилом общения с окружающими. Любая особь, прямоходящая или нет, которая не представляет для тебя интереса в перспективе — всего лишь вещь.

— Вещь?!

— Точно. Предмет из костей, потрохов и мяса. Ты бился когда-нибудь пальцем ноги о тумбочку?

— Что?

— О тумбочку пальцем. Ну, знаешь, идёшь ночью поссать, хуяк мизинцем об эту подлую мразь, притаившуюся в темноте — больно пиздец. Не знаю, как ты, а я всегда на неё ору, на тумбочку. Но при этом я понимаю, что она просто вещь. Мне не будет стыдно, что я проявил слабость перед ней, не сдержался, может быть, даже пустил слезу. Тумбочке я могу сказать абсолютно всё. Могу материть, могу угрожать, умолять о прощении, обещать невыполнимое, клясться всем святым. Понимаешь? Это ведь просто предмет. Так же и здесь, с той лишь разницей, что этот предмет, — указал я на теперь уже совершенно точно неодушевлённую вещицу, — может стать чем-то полезен, услышав определённые слова. А ради благого дела мне слов не жалко, любых.

— Так, по-вашему, и я только вещь?

— Ну что ты. Разве я стал бы так долго и красноречиво распинаться, относись к тебе подобным образом? Нет, конечно. С тобой меня уже кое-что связывает и...

— Я представляю интерес, в перспективе.

— Не без этого.

— А потом? Что произойдёт, когда я перестану быть полезен?

— Мы расстанемся друзьями. Поверь, я не уничтожаю всё на своём пути. Просто, от него мёртвого пользы больше, чем от живого. Здоровый прагматизм и только. А в твоей смерти я совсем не заинтересован. Ты умный парень, на тебя можно положиться и ты мне нравишься. Хотя один косячок за тобой всё же есть.

Волдо изобразил лицом вопрос.

— Каменщик, — напомнил я.

— Думаю, дело в ваших руках, — улыбнулся он виновато. — Они слишком...

— Не трудовые?

— Да.

— И кем же тогда быть? Может, бродячим торговцем?

Волдо поджал губу, размышляя, и одобрительно покивал.

— Ну и отлично. Благо, товара у нас хоть отбавляй. Обшмонал их? — кивнул я на трупы.

— Души собрал, — полез Волдо за пазуху.

— Оставь. Мы ведь доверяем друг другу. А кошельки, карманы проверил? Ё-моё, пацан, да ты с них даже волыны не снял, а они, небось, чего-то стоят, — присел я возле декапитированной тушки главаря и тут же обнаружил на поясе приятно позвякивающий кошель. — Ну вот. Неплохо скопил гробовых. Штефан, или как тебя там, не обессудь, придётся обойтись без оркестра. Ого, цацки! Гроб тебе тоже ни к чему, будь попроще. А это у нас что, неужели то, о чём я думаю? Срань господня, откуда у этого богобоязненного мужчины целая пригоршня душ? Заберу-ка я их, чтобы злые языки об усопшем дурного болтать не начали. Племяш, чего сидишь без дела? Давай, помогай. Надо восстановить ребятам добропорядочный образ, их явно подставили.

Волдо со вздохом спрыгнул с телеги, всем своим видом стараясь показать, что не одобряет мародёрства, но улыбку сдержать не сумел:

— Зачем вы расспрашивали этого разбойника о скупщике? — присел он возле разрубленного по диагонали тела и, морщась, ощупал карманы. — Я же сказал, что у меня есть человек в Шафбурге.

— Ну, таких людей много не бывает. Обычно, они знают куда больше, чем требуется для скупки краденого, но редко делятся своими секретами. А нам нужны не только деньги, ты же понимаешь. Нам нужен чёртов храмовник на вольных хлебах. Если твои источники нужного результата не дадут, мы обратимся к другим.

Я подобрал лежащую рядом голову Штефана и, позаимствовав у усопшего нож, занялся осмотром её ротовой полости.

— Что вы делаете? — скривил Волдо рожу настолько кислую, что у меня аж изжога разыгралась.

— Коронки, — пояснил я, поудобнее ухватившись за бороду. — Не пропадать же добру. Давай научу. Смотри, берёшь нож и режешь от края рта к уху. Та-а-ак. Потом с другой стороны. Теперь надо придавить, ладонью в лоб, пальцами цепляешься за надбровные дуги. А второй рукой с силой давишь на подбородок, чтобы нижняя челюсть двигалась к груди пока... Пока не раздастся характерный треск, вот такой. Теперь всё оральное богатство на виду и призывно поблёскивает, умоляя его выковырять. Можно, конечно, засунуть пальцы в рот и потянуть в разные стороны, держась за зубы, но я не рекомендую. Велика вероятность пораниться. А тут столько всякой болезнетворной дряни, что безопаснее сунуть хер в дохлую портовую шлюху. Эту историю я как-нибудь позже расскажу. А пока... Вот она, наша сверкающая прелесть. Берём нож поближе к кончику, прямо вот так, за клинок, и аккура-а-атнеько сковыриваем её с этого гнилого пенька. Некоторые поступают проще — берут что-нибудь тяжёлое и расхерачивают челюсти в хлам. Опять же, не рекомендую. Коронки мягкие, легко сминаются, а стягивать их с выбитых зубов то ещё удовольствие. Лучше уж чуток побольше времени потратить, но чтоб сразу начисто. Понял? Ну, давай, попрактикуйся, — кивнул я на разверстую пасть в крайне запущенном состоянии, отчего Волдо, державшийся молодцом на протяжении всей лекции, таки согнулся и предпринял попытку выблевать собственный пищеварительный тракт, едва не увенчавшуюся успехом.

— Нет, — замотал он башкой, продышавшись. — Пожалуйста.

Вот срань. У пацана аж губы посинели.

— Ладно-ладно, как-нибудь в другой раз попробуешь. Опыт — дело наживное.

— Спасибо. У меня слабый желудок. С детства не могу на мёртвых спокойно смотреть. Однажды прямо на городской площади вырвало.

— Как ты сказал? — следил я за синюшными губами Волдо, всё больше проникаясь мыслью, что происходит нечто противоестественное.

— Я... сделал что-то не то? — оробел вдруг пацан.

— Повтори последнюю фразу.

— Ну... Однажды меня прямо на городской площади вырвало, — произнёс он полувопросительно и замер, испуганно наблюдая за моим взглядом, сфокусированном на губах. — Что не так?

— Твой рот. Какого чёрта он двигается невпопад со словами? Ты что, сраный чревовещатель?

— Ах это, — выдохнул Волдо с облегчением.

— Да! Выглядит пиздец стрёмно.

— Благословение Амиранты.

— Яснее не стало.

— Все разумные существа в Оше способны понимать друг друга, хотя и говорят на разных языках. Я сейчас произношу не те звуки, которые вы слышите, хотя их смысл передаётся вам предельно точно. Но это происходит, если я сосредоточен на смысле сказанного. А если я сосредоточусь на произношении, получится так — du bist ein dummer remder. Видите?

— Нихрена не понял, но теперь твой рот двигался в такт словам. Какая-то нездоровая поебень. Погоди-ка! — мой взгляд переместился на отстранённо наблюдающего за нашим диалогом Красавчика. — Иди сюда. Скажи что-нибудь.

Красавчик подошёл, сел и вопросительно склонил голову набок.

— Не придуривайся, я в курсе, что ты меня понимаешь. Говори.

Но упрямая скотина продолжала молчать.

— Знаешь, что... — начал я спокойно и в следующую секунду заорал: — Медведь!!!

— Где?!!! — вскочил Красавчик, как ужаленный, и завертелся на месте, ища глазами, в какую сторону не стоит драпать.

— Попался!

— Сука!

— Следи за языком. Хе-хе, забавно. Скажи ещё что-нибудь. Я, например, давно хотел узнать, на кой чёрт ты яйца лижешь. Нет, я бы ещё понял, если б речь шла о личной гигиене, но ведь ничего кроме яиц ты не лижешь. Так зачем?

Красавчик, глядя мне в глаза, демонстративно сел, задрал лапу и...

— Вот и поговорили. Ладно, пора тут закругляться. Волдо, проинвентаризируй мешки. Оставь только самое ценное, сапоги и прочую хрень выбрось. В конце концов, мы же торговцы, а не разорители могил. А с тобой, — ткнул я пальцем в направлении всё ещё занятого самоудовлетворением онаниста, — мы ещё поговорим. Марш в телегу.

Глава 6

Шафбург. Его черепичные крыши показались за холмом уже к сумеркам. Совсем небольшой городишко, даже до Арзамаса не дотягивает. Никаких особых укреплений, ни стены, ни замка. Шафбург располагался на берегах протекающей через него речушки и имел очертания почти правильного круга. Приземистые окраины прирастали этажами тем больше, чем ближе к центру, и логично увенчивались самым высоким зданием с изящным шпилем.

— Церковь святого Рихарда, — пояснил Волдо, угадав направление моего взгляда. — На главной площади.

— А есть и второстепенная?

— Что?

— Площадь. Непохоже, чтобы в этой дыре их водилось больше одной.

— Нет, но... Просто, её так называют.

— Эти шафбургцы мне уже не нравятся. Ну, согласись, какой нормальный человек будет давать имя единственной площади города. Это же всё равно, что своему очку имя дать. Для чего? Чтобы со ртом не спутать? Они что, так и говорят, мол, я иду на главную площадь, там сегодня праздник, будут кого-то вешать? А другие, небось, уточняют: «На какую? Прости, не расслышали. На главную, ты сказал?». А тот такой: «Да-да, верно. На главную площадь. Ну, на ту самую, которая у нас одна единственная». Блядь, какой идиотизм.

— Да что вы прицепились к этой площади?

— Потому, что это тупо. А меня бесят тупые люди. Они пробуждают во мне желание убивать, спонтанно, хаотично и, как может показаться со стороны, немотивированно. Так что не удивляйся, если я ни с того ни с сего зарежу кого-нибудь на главной площади. Ладно, не ссы. Постараюсь делать это незаметно.

— У вас странные шутки.

— Ты привыкнешь. Думал, скажу, что это не шутки? Больше тупости я ненавижу только банальность.

Волдо недобро прищурился и заявил тоном, не допускающим возражений:

— Надеюсь, что вы не планируете ходить ночью по домам и добывать души. Тут не деревня в одну улицу, тут нас точно схватят и колесуют. На главной площади.

— С оркестром, надо полагать.

— Что?

— Забей. Постоялый двор найти сумеешь?

— Разумеется.

— Тогда бери поводья, устрой дяде Колу экскурсию.

Спустившись с окружающих Шафбург холмов, мы въехали в его окраины и двинулись по мощёной крупным булыжником улице меж мрачных домишек, словно сошедших с иллюстраций из книжки безумных германских сказочников. Красное солнце медленно катилось за горизонт и в крохотных оконцах за мутными стёклами то тут, то там зажигался свет. Редкие прохожие, напоминающие бродяг, брели по своим делам, понурив головы. Знакомая депрессивная картина, будто в какой-нибудь мордовской дыре, только антуражик иной, да дороги поприличнее.

— Давно хотел спросить... — нарушил Волдо давящую тишину, разбавляемую лишь цокотом копыт да скрипом телеги.

— Ну?

— Что у вас с глазами?

— Если коротко — они жёлтые и светятся.

— Да, — ощерился Волдо, — я замети. Но почему?

— Как рассказывал один знающий товарищ, дело в тапетуме. Он отражает свет. Так что ничего демонического. Прости, если разочаровал.

— Думаю, будет лучше...

— ...не зыркать ими почём зря. Да, я в курсе. Человек везде человек — пугливая ксенофобная тварь, в большинстве своём. Не имел в виду тебя лично.

— Хорошо. А что будем делать с Красавчиком?

— Посидит в телеге. Он нажрался на неделю, так что без труда прикинется ветошью. Лишь бы чужие лошади его не учуяли. Верно говорю? — пихнул я замаскированного под тюк питомца. — Эй. Заснул что ли?

Из-под дерюги раздалось нарочито возмущённое рычание.

— Не желаешь говорить?

— Он с этим свыкнется, — заверил Волдо. — Дайте ему время.

Постоялый двор представлял собой длинное трёхэтажное здание с двускатной черепичной крышей и носил звучное имя «Хромая гусыня». Нижний этаж почти целиком занимали стойла, а оставшуюся площадь — небольшой холл с полукруглой конструкцией, напоминающей барную стойку, и расположившийся за ней упитанный индивид весьма отталкивающей наружности. Кругломордый, румяный и прямо-таки пышущий здоровьем он явно диссонировал с царящими вокруг мрачностью и декадансом, что вызвало у меня чувство неприятного дежавю.

— Приветствую вас в лучшем заведении Шафбурга! — фальцетом пропел кругломордый и всплеснул пухлыми ручонками. — Желаете комнату?

— Да, — кивнул Волдо. — С двумя кроватями.

— Нет ничего проще! С вас четыре кроны, плюс ещё одну, если желаете определить на постой лошадь.

— Пять крон, — пихнул меня локтем Волдо, пока я разглядывал интерьер, украшенный искусно таксидермированной головой зверюги, похожей на слишком большую росомаху.

— А? Вот, отсчитай, и с телегой разберись, — передал я ему кошель с чужеземной валютой и обратился к хозяину заведения, указывая на трофей: — Сам добыл?

— Да, — не без гордости ответил тот, подбоченясь. — Не один, конечно. Но последняя пика была моя. Эх, молодость-молодость. Чудесная пора безумств и риска. Вы согласны?

— Даже не знаю. Я такой хернёй до сих пор маюсь.

— О! Охотник?

— Да. Когда не занят торговлей.

— Весьма необычно. И каков ваш лучший трофей?

— Так сразу и не определишь. Москва, пожалуй.

— Москва? — нахмурил хозяин заведения лоб, изображая сосредоточенное копание в недрах памяти. — Что за зверь?

— Не думаю, что тебе такой встречался. Жуткая тварь, мразота, каких поискать. Ну да что мы всё об охоте? Скажи-ка лучше, мил человек, где тут у вас кабачок отыскать. Кажется, «Весёлый звонарь».

— Есть такой. Как выйдите, налево, и дальше вдоль речки, а там уже и вывеску увидите, немного не доходя площади.

— Главной?

— Да-да, её самой. Но, должен предупредить, — опёрся хозяин о стойку и склонился вперёд, будто хотел поведать нечто сокровенное, — дурное это место. Сброду пришлого там, что крыс в канале. А в позднее время и того больше. Так что держите кинжал поближе, а кошель поглубже.

— Благодарю за предупреждение, приму к сведению. А ты пока племяшку моего засели и... держись подальше от телеги. Ничего особенного, просто, бзик у меня на это дело, не терплю, когда к моим вещам кто-то прикасается. Без обид.

— Да я... — развёл руками толстяк, состроив недоумённо-возмущённую гримасу, отчего второй подбородок дополнился третьим. — Даже в мыслях не было.

— Вот и славно. Скоро вернусь.

«Весёлый звонарь» возвестил о своём приближении задолго до того, как вывеска попала в моё поле видимости. Ор и гогот там стояли такие, что вопросы относительно названия сего гнезда порока отпали моментально. Я поправил капюшон и, открыв скрипучую дверь, шагнул в этот омут маргинального криминалитета.

Как на зло, свободных столов внутри не оказалось. Просканировав опытным взором нетрезвую толпу негодяев и подлецов, я вычленил из неё трёх особей в состоянии близком к коме и решил осчастливить их своей компанией:

— Вечер добрый, господа, — выдвинул я свободный стул и устало опустил на него пятую точку. — Уф. Наконец-то выдалась минутка покоя и домашнего уюта.

Двое из трёх коматозников, мобилизовав последние ресурсы своих организмов, повернули головы и честно попытались сфокусировать на мне взгляды стекленеющих глаз.

— Ты ещё кто нахер такой? — на удивление членораздельно выговорил тот, что сидел справа — гордый обладатель роскошных рыжих усищ.

— Да! — вторил ему тот, что оказался напротив меня, и стукнул по столу кулаком.

— Агх! — крякнул тот, что слева, потревоженный этим неожиданным действием, подпрыгнул и, не найдя поддержки вестибулярного аппарата, рухнул под стол, что, впрочем, абсолютно никого не смутило.

— Кол, — представился я, дружелюбно улыбнувшись. — Недавно в ваших краях. Вот надумал, пользуясь случаем, пропустить стопочку-другую в приятной компании. О! Вижу, у вас пусто. Не возражаете, если угощу?

Насупленные физиономии немного смягчились.

— Ну валяй, — одарил меня правый своим высочайшим дозволением.

— Вот и прекрасно! Эй, дружище! — повернулся я в сторону радушного хозяина рыгаловки, только что плюнувшего на кружку и теперь трущего её своим засаленным рукавом. — Да-да, милейший! Извольте подать нам бутылочку вашего лучшего...

— Шнапса! — помог один из моих новых товарищей.

— Точно! И закусить чего-нибудь! Ох, — повернулся я обратно, убедившись, что заказ принят, — новые места, новые люди, новые напитки. Разве не чудесно?

— А сам-то откуда будешь? — поинтересовался правый.

— Да отовсюду помаленьку. Колесим с племяшкой, торгуем всяким.

— Бродяга, значит?

— Кочевая жизнь тяжела, но крайне интересна. Вот, скажем, мог бы я познакомиться с такими замечательными людьми, сидя дома? Нет, конечно. И за это непременно стоит выпить! О, вы как нельзя вовремя, любезный!

— Крона и сорок геллеров, — выставил блюдоносец на стол бутыль с мутной жидкостью и три тарелки с каким-то хрючевом.

— Само-собой, — полез я за кошелём и... — М-м. Кажется, у нас небольшая заминка.

Безэмоциональная физиономия гражданина, принёсшего гастрономические изыски, без промедлений приобрела крайне недружелюбное выражение, как и физиономии двух моих лучших друзей.

— Ты чего, — кое-как поднялся со стула правый, заведя руку за спину, — дураков нашёл?

— Вот же сука, — последовал его примеру тот, что напротив.

— Господа, — посчитал я необходимым также поднять жопу, раз уж все вокруг стоят, — это всего лишь крошечное недоразумение. Я быстро его улажу.

— Тогда плати, — резонно парировал тот господин, что справа.

— Ну, может быть, не настолько быстро.

— Знаешь, что делают тут с такими умниками? — достал нож тот, что напротив.

— Им отрезают верхнюю губу, — любезно удовлетворил моё разыгравшееся любопытство усач. — И не будь я Дирк Рыжий, если сейчас этого не сделаю.

Чуя нарастающую атмосферу праздника, народ за соседними столами поспешил дистанцироваться от эпицентра веселья, дабы не превратиться из радостных зрителей в непосредственных участников представления.

— Должен заметить, господа, — поднял я вверх указательный палец левой руки, в то время как правой эффектно откинул полу плаща, — сегодня вечером я не планировал никого убивать. Просто, чтобы вы понимали всю абсурдность своих последних мгновений жизни. Одумайтесь.

Но мои взывания к здравому рассудку так и повисли в воздухе, не найдя адресата.

Дружище напротив, чьего имени я так и не успел узнать, дико заорал и перевернул стол. Очевидно, планировалось нанести мне страшный урон этим предметом меблировки, однако тот оказался слишком тяжёл и вместо смертоносного полёта в цель лишь отдавил ногу мирно спящему под ним забулдыге. Находящийся чуть ближе ко мне Дирк Рыжий, топорща усищи, махнул пару раз ножом, но, заметив, блеснувший стилет, благоразумно сделал шаг назад. А вот его менее внимательный товарищ ничего не заметил и ринулся через перевёрнутый стол в кавалерийскую атаку с тесаком наголо. Два быстрых укола стилетом парализовали его руку и снизили нагрузку на переполненный мочевой пузырь. Кавалерист не удержался в седле и скорчился, заливая пол желтовато-розовым.

Но щедрого на обещания публичной расправы Дирка это обстоятельство не вразумило. Он отвесил себе звонкую бодрящую оплеуху, и, устрашающе рыча, двинулся на меня:

— Ну, ублюдок, ты сам напросился.

— К вашим услугам, — отвесил я галантный поклон, как в книжке про мушкетёров, что было встречено одобрительными выкриками толпы, изголодавшейся, видимо, по утончённым манерам.

— Кишки выпущу.

— Так вперёд. Вот он я.

Дирк остановился в паре метров, отпихнул ногой опрокинутый стул и шумно высморкался, не отводя взгляда.

— Ага.

— Не многовато ли приготовлений? Ты меня зарезать хочешь или замуж позвать?

Незамысловатая шутка снова вызвала гогот, свист и улюлюкание. А здесь легко заработать популярность.

Дирк, наконец, собрался духом и предпринял осторожную попытку сближения. Тесак в его руке ходил из стороны в сторону, но отнюдь не из-за нервного тремора или перепития. Нет, этот парень знал, что делает, ему явно было не впервой сходиться нож на нож. Дуэль обещала быть занимательной.

— Давай уже!!! — подгоняла его толпа. — Что ты как девка?! Покажи ему!

Я стоял неподвижно, с картинно откинутой полой плаща и наполовину погружённым в ножны клинком стилета, памятуя о висящем на левом боку мече, если всё пойдёт совсем уж не по плану.

Испытывая нешуточное давление со стороны общественности, Дирк резко сократил дистанцию, сделал обманный выпад в сторону шеи и тут же попытался провести удар в живот, но получил лёгкий укол в предплечье и отступил. Правда, ненадолго. Следующая атака была агрессивнее. Что ни говори, а социум — страшно мотивирующая сила. Усач показал, что собирается атаковать мою правую руку, после чего резко присел и предпринял попытку меня оскопить. Шагом в сторону я избежал навязчивого сервиса и не преминул предложить собственные услуги по скоростному абортированию глазного яблока при помощи навершия стилета. Клиент не смог отказаться и, удовлетворённо вереща, пошёл прокладывать себе путь к выходу сквозь мебель и жаждущих продолжения зрителей.

— Не так быстро, — взял я торопыгу под локоток и слегка изменил конфигурацию его руки.

Тесак со звоном упал на каменный пол. Однако Дирк — не будь дурак — вытянул здоровой верхней конечностью засопожник и почти успел им махнуть, но клинок стилета весьма некстати пригвоздил плечо ловкача к столу.

— Сука!!!

— Верхнюю губу, говоришь? — подобрал я тесак и ухватил знатока местных обычаев за усищи.

— Хорош! — донеслось вдруг откуда-то из тёмного угла, и все зеваки, как по команде потеряв интерес к происходящему, расползлись по своим столам.

— Прошу прощения? — обратился я к нахалу.

— Отпусти его. Ты всё уже доказал. И нам с тобой есть, о чём потолковать.

— С кем имею удовольствие?

— Отпусти, — повторил наглец и щелчком пальцев подозвал трактирщика. — Организуй на двоих.

Тот кивнул и немедля сдристнул выполнять приказ.

Что ж, может и стоит с ним перетереть.

— А ты везучий, — улыбнулся я своему одноглазому другу и взмахом тесака укоротил его роскошные усищи.

Глава 7

Человек в тёмном углу молча указал на второй стул, и я сел. На вид таинственному господину было лет под пятьдесят, он мог похвастать впечатляющим ростом и весьма крепким телосложением. Длинное лицо с выдающимся похожим на орлиный клюв носом было не лишено следов интеллекта, а тонкие усики над мясистыми иссечёнными шрамами губами намекали на попытку вырваться из среды деклассированных маргиналов с их неэстетичными бородищами.

Не успел я толком пристроить жопу на стуле, как рядом чудесным образом беззвучно материализовался блюдоносец, ловко расставил своё добро по столу и так же беззвучно исчез.

— Меня зовут Тьерри, — вынул человек в тёмном углу пробку из графина и, разлив выпивку в пару хрустальных стопок, поднял одну из них. — Будем знакомы, Кол.

Ого, а слух у него — моё уважение.

— Будем, — поднял я свою и опрокинул в глотку. — М... Недурно. Так чем же моя скромная персона смогла заинтересовать человека, наводящего благоговейный трепет на здешних господ отнюдь неробкого десятка?

Мясистые губы растянулись, позволяя свету лампады отразиться от зубов металлическим блеском:

— А ты за словом в карман не лезешь. Кто ты, Кол? Расскажи о себе немного, — снова наполнил он стопки.

— О, этим я могу заниматься часами. Но вначале хотелось бы узнать, кто ты такой.

— И дерзости не занимать, — усмехнулся Тьерри. — Что ж, меня можно назвать тем, кто поддерживает зыбкий порядок в здешней среде достойных в целом людей, имеющих чуть своеобразный взгляд на закон и справедливость.

— Ого. Какая интересная работа. Боюсь, что с долгими часами собственной биографии я дал маху. Тебя вряд ли заинтересует история бродячего торговца.

— Должно быть, твои клиенты чертовски опасны, раз приучили вести дела подобным образом. Я знаю Дирка Рыжего не счесть сколько лет. Его нож забрал души многих серьёзных бойцов. А ты Дирком пол вытер, будто шпаной сопливой. Не скажу, что мне такое по нраву, но есть обстоятельства, из-за которых наш с тобой разговор проходит так, а не иначе.

— Похоже на плохо завуалированную угрозу.

— Вовсе нет. Мои угрозы выглядят совсем иначе. А сейчас мы просто разговариваем, как два человека, которые могут быть полезны друг другу.

— И чем же я — скромный торговец — могу быть полезен заправиле криминального мира?

— Нужно убить кое-кого.

Ого! Да у этого парня, похоже, дел невпроворот, раз так режет правду-матку, не размениваясь на витиеватые подводки.

— А ты времени даром не теряешь. Цена вопроса?

— Сам назови.

— Даже так? Надо отмыть души. Сможешь организовать?

Носатая рожа обмякла и расплылась в таком плотоядном оскале, какого я даже у Красавчика не видал:

— В лучшем виде.

— Излагай.

— Для начала повторим, — наполнил он стопки и поднял свою: — За деловой подход.

— Ага, за него.

— Значит так, — припечатал Тьерри тару к столешнице, — порешить надо одного зарвавшегося вельможу. Грёбаный недоумок возомнил, что титул и золото сделали его неприкасаемым, да настолько, что взялся портить жизнь уважаемым людям... другого сословия. Я намекал, что так делать не стоит, но этот болван пригрозил затравить меня гончими если ещё раз сунусь. Представляешь?

— Как наяву. А почему своими силами не разобрался с этим наглецом? Слишком палевно? Нужен кто-то пришлый?

— Зришь в корень. Но не только это. Сунуть ему тёмной ночью под ребро нельзя — сразу станет ясно, у кого рыло в пуху. Тут нужен совсем другой подход, иного уровня. Понимаешь к чему веду?

— Дуэль?!

— Тише! — склонился Тьерри над столом, озираясь. — Думаешь, я такое всем подряд предлагаю? Да, поединок чести. То же убийство, только всё шито-крыто. Но вызов должен бросить он. Так будет вообще не подкопаться. А, красивый план?

— Ну, как тебе сказать...

— Да перестань. Я видел, как ты со стилетом обращаешься. Наверняка и с рапирой справишься не хуже. К тому же, если олух бросит тебе вызов, выбор оружия останется за тобой. Ты его размотаешь, как нечего делать.

— И каким образом я должен его вынудить?

— Не беспокойся, — поднял Тьерри ладонь и очень убедительно покивал, — всё уже продумано. Перво-наперво тебе надо стать дворянином.

— И только-то?

— Да. Простолюдину он вызов не бросит и не примет от него. Но проблема аристократии в том, что её как грязи. И, стоит тебе представиться бароном из, скажем, далёкого северного княжества Сул, все только рот откроют от изумления, даже расспрашивать не рискнут, а то мало ли на кого нарвёшься. Ещё с твоей-то наружностью, — похихикал Тьерри, если можно так назвать отвратительные скрипучие звуки, будто из-под несмазанных шестерней дыбы. — Короче, прикид обеспечу, легендой снабжу. Тебе останется только проникнуть на бал и учудить там нечто совершенно непотребное. Уверен, ты справишься без труда.

— Бал? Серьёзно?

— А как ещё оскорбить его на публике? Только там. Бал, кстати, завтра вечером. Гости уже начали съезжаться. Так что ты как нельзя вовремя. Я не слишком-то набожен, но считаю, что это очень ясный знак свыше.

— Кто хоть этот парень? Расскажи о нём.

— Его зовут Зигфрид фон Ройтер. Маркиз, ни много ни мало. Живёт в фамильном особняки недалеко за городом. Его род когда-то был влиятельным, но однажды попал в немилость, и с тех пор они из нашего захолустья почти не вылезают. Но деньжата у них водятся. Если честно, весь этот городишко так или иначе принадлежит Ройтерам.

— Но только не ты?

— Какая прозорливость. На самом деле — не буду врать — и я на них работал. Может, работал бы и дальше, но Зигфрид с чего-то решил, что теперь может ни с кем не считаться и пошёл вразнос. Думаю, ты не хуже меня знаешь, что потерявший берега кормилец моментально превращается в проблему, избавиться от которой можно только одним способом.

— Цель крупная, дело непростое. Что конкретно я получу в качестве оплаты?

— Очищенные души, как ты и хотел.

— В полном объёме, без комиссий, без условий.

— Сколько их? — прищурился Тьерри.

— Пара десятков плюс-минус.

— Ого. Серьёзная партия. Ты получишь их чистыми, в полном объёме, без комиссий и дополнительных условий. Как только душа Зигфрида станет свободна от его тела.

— Кстати, она не должна отойти мне в качестве законного трофея?

— Ха-ха! — хлопнул Тьерри ладонью по столу и откинулся на спинку стула, внимательно меня разглядывая. — Я так и думал.

— Что?

— Ты свежий, верно?

— Не понимаю.

— Недавно тут, в Оше? Не ссы, я не сдам.

— А разве это важно? В любом случае, хотелось бы получить ответ на счёт души Зигфрида.

— Нет. Нет, не важно, пока о том не прознала инквизиция. И нет, тебе не заполучить душу маркиза.

— Так... Количество моих вопросов только что утроилось. Начнём с первых двух. Что ещё за инквизиция и на кой хер я им сдался?

— Видишь ли, последних веков... пять-шесть, если память мне не изменяет, ходят слухи, что четверо пришельцев из иного мира поломают к хренам весь порядок, сложившийся в Оше. Есть мнение, что они уничтожат обладателей великих душ, а это — на минуточку — верхушка знати Аттерлянда, в том числе. Поэтому, как ты уже мог догадаться, новичков тут не жалуют. Власти, разумеется. Простой люд за такие свершения тех героев на руках бы носил. Но вердикты и приговоры выносит отнюдь не он, на то есть инквизиция. Эти мракобесы отправляют на костёр больше половины пойманных свежачков. Пропускают в основном женщин. Поэтому не стоит трезвонить направо и налево о своём истинном происхождении. Впрочем, с этим ты худо-бедно справляешься. Надо только...

— ...задавать поменьше тупых вопросов незнакомым людям.

— В точку! Но мы-то с тобой теперь лучшие друзья, так что не переживай.

— А что насчёт души маркиза? Кому она отойдёт, если не мне?

— Это будет решать лендлорд. Обычно души остаются в семье и поглощаются главой рода. Но тут многое зависит от обстоятельств смерти и самой личности покойного. Как бы там ни было, дуэлянту такой приз не светит. Ты, конечно, можешь попытаться сожрать её, пока тёпленькая, — гаденько захихикал Живоглот, — но, боюсь, это добром не кончится. Ты ведь в курсе, как работает поглощение? Должен быть в курсе, раз хочешь очистить. Имел опыт перекуса наскоро?

— Имел. Опыт так себе, повторять желания нет.

— Во. И, думается мне, там была душонка не из крупных. А эта тебе напрочь башку сломает. Заметь, я предостерегаю из чистого альтруизма, ведь мне подобный расклад был бы только на руку. Для того и нужны друзья.

— Я это ценю.

— Так, значит, по рукам?

— Есть ещё кое-что.

— М-м?

— Помимо оговорённого я возьму в оплату контакт того храмовника, что очистит мне товар. Дальше буду работать с ним напрямую.

— Ты спятил?! — отшатнулся Живоглот, как от прокажённого. — Я не выдам тебе... — огляделся он боязливо и продолжил скрежещущим шёпотом: — Ты вообще представляешь, насколько это опасно?!

— Не опаснее, чем драться на дуэли против вековечного хмыря, который наверняка с оружием обращается получше, чем ты с приборами, — кивнул я на лапищу Тьерри, держащую вилку колхозным хватом. — И давай начистоту, вариантов у тебя негусто. Если я сейчас уйду, этот маркиз тебя быстренько со свету сживёт. Не зря же ты на него такой зуб имеешь. Поэтому смотри. Можем оба рискнуть и сорвать банк, а можем разойтись в стороны и остаться ни с чем. Мой жизненный опыт, конечно, не так велик, как твой, но он совершенно чётко подсказывает, что второй вариант тут не к месту.

Живоглот хмыкнул и позволил своей нарочито возмущённой физиономии расслабиться.

— Да, в этих делах ты не новичок. Ладно, будет тебе контакт.

— И советую сразу отбросить мысль кинуть меня. Иначе собственная душа тяжкой ношей станет.

— Это угроза?

— Именно, в своём незамутнённом первозданном виде. А я слов на ветер не бросаю, дружище.

— Что ж, рад установлению между нами честных и открытых взаимоотношений. Чистосердечная угроза всегда лучше сладкого вранья. Но знай и ты — если попробуешь меня сдать, оглядываться будешь до самой смерти, то есть дня два-три.

— Принято.

— По рукам, — оторвал Тьерри задницу от стула и протянул мне пятерню.

— По рукам, — ответил я крепким дружеским рукопожатием.

Согласно легенде, любезно сочинённой для меня Живоглотом, имя моё теперь звучало не иначе как Драгош Вулпе — обедневший, но гордый и дерзкий барон из мрачного княжества Сул, известного своими кровавыми традициями и чрезмерной заносчивостью тамошней аристократии. Образ наглого хера с горы, по мнению Живоглота, должен был как нельзя лучше позволить мне в себя вжиться. Для максимально полного погружения не хватало только приглашения на бал и соответствующего прикида, дабы произвести должный эффект на знатных дам, при пассивном содействии коих и планировалось спровоцировать Зигфрида на дуэль. О первом пункте Тьерри посоветовал не беспокоиться, а со вторым пообещал помочь завтра утром, дав адрес «проверенного портного». Да, так и сказал. Вероятно, снятие мерок и подбор сукна тут сопряжены с немалым риском.

Обсудив за ужином все организационные моменты, мы распрощались, и я вернулся в «Хромую гусыню».

— Где вас черти носили? — встретил меня Волдо в излюбленной манере всех сварливых жён.

— Привет, дорогая.

— Что? Вы были в кабаке?

— Ну не начинай, — скинул я сапоги и упал на кровать.

— Сейчас не до шуток. Нашли скупщика?

— Само-собой.

— Он поможет с...? Сами знаете.

— Поможет. Но дела потом. Вначале мне нужно выйти в свет, развеяться и завязать пару-тройку полезных знакомств в высшем обществе. Поэтому завтра я иду на бал.

— Вы пьяны.

— Есть немного. Но на бал всё равно пойду, и ты меня не остановишь. Негоже такой красоте киснуть с тобой на пару в этом клоповнике вместо того, чтобы вальсировать с молоденькими цыпами и кружить головы состоятельным матронам.

— Я не понимаю, когда вы шутите, а когда нет.

— У меня заказ. Надо кое-что уладить в обмен на нужные контакты.

— Убийство?!

— Тщ-щ. Не убийство, а поединок чести с фатальным исходом.

— Ройтер?!

— Да тише ты. Как догадался?

— Только он устраивает тут балы. Пресвятая Амиранта! Как вы сумели так вляпаться в первый же вечер?! Это же чистое безумие!

— Ну, из уст заказчика всё звучало разумно и логично.

— Логично, да! Потому что Маркиз — известный во всём королевстве дуэлянт. Его и из столицы за это сослали в нашу глушь после того, как он несколько высоких родов без наследников оставил. Не знаю, насколько вы хороши в этом деле, но лучше бы вам быть чертовски хорошим, прямо-таки лучшим, превосходным. Потому что иначе Ройтер отчекрыжит вам башку, как вилок капусты!

— О... — сел я и почесал затылок, огорчённый перспективой нашего скорого расставания. — Знаешь, тебе стоит чаще делиться со мной информацией об окружающем мире.

— Вы могли бы спросить моего мнения прежде, чем соглашаться.

— Ну да, с заказчиками убийства ведь только так и ведут переговоры: «Прошу прощения, я дам ответ позже. Мне нужно посоветоваться». Ладно, что сделано, то сделано.

— Какая глубокая мысль, — съязвил Волдо. — А мне что прикажите делать, когда вас убьют?

— Побольше уважения, мой юный прихвостень. Дядя Кол со смертью почти в родственных отношениях, договоримся об отсрочке. А пока надо как следует выспаться.

Глава 8

Никогда не придавал особого значения своему внешнему виду. Плащ у меня, конечно, стильный, но пошит он был отнюдь не форсу ради, а токмо пользы для. Однако, заявившись рано утром в ателье рекомендованного Живоглатом портного, я неожиданно обнаружил в себе ранее незамеченное стремление к прекрасному. Морщинистый старик Сезар с артритными руками оказался до того мастеровитым, что мне в самом деле стало не безразлично, насколько плотно чёрный в багровом шитье жюстокор прилегает к моему богоподобному телу.

— С боков не жмёт? — поинтересовался дед и сделал два шага назад, чтобы разглядеть сотворённое великолепие целиком.

— Жало и крепче, — подвигал я плечами и набрал полную грудь воздуха. — Была у меня одна краля, ляшками могла душу выдавить. Но, честно говоря, жестковато немного.

— Это из-за проволоки, — покивал Сезар явно довольный увиденным.

— Чего?

— Металлическая проволока в сукне. Броня так себе, конечно, но от скользящего удара защитит. И в глаза не бросается, да и не прощупывается особо. Секундант вас обыщет, чтобы ни кирас, ни кольчуг, ни горжетов.

— Так ты в курсе?

Сезар не ответил и удалился за портьеру, откуда вернулся с полуторным мечом в ножнах. Так мне показалось вначале. Но когда клинок обнажился, я понял, что это скорее рапира. Тонкое лезвие, примерно метр двадцать длинной, имело двустороннюю заточку и небольшой дол возле сложной будто плетёной гарды. Несмотря на внушительную общую длину, оружие обладало относительно короткой рукоятью, предназначенной явно для одноручного хвата. Клинок у основания имел около трёх сантиметров ширины и плавно сужался к концу. Вопреки ожиданиям, заточка оказалась чуть ли не бритвенно острой. Серьёзная оплетающая кисть гарда и увесистое навершие компенсировали массу клинка и создавали весьма приятный баланс.

— Имели дело с подобным оружием? — осведомился Сезар, глядя, как я приноравливаюсь к этому длиннющему дыроколу.

— Нет. Я больше по ножам да кинжалам.

— В таком случае это пригодится, — протянул он мне крохотную лиловую сферу на батистовом платке. — Берите, не бойтесь, она чиста.

— Чья? — осторожно взял я душу двумя пальцами.

— Бывшего владельца меча, который вы держите. Не бог весть что, учитывая обстоятельства, но лишней точно не будет. Давайте, смелее.

— Прямо вот так, здесь?

— А чего ждать?

— В прошлый раз...

— То была не очищенная душа, — перебил меня Сезар, забыв об учтивости. — Поверьте, эффект будет иным.

— Очень на это надеюсь, чёрт подери, — я выдохнул, будто перед стаканом самогона, и сжал душу в кулаке.

Сезар не соврал. Эффект действительно оказался иным. Вместо сонма чужих воспоминаний, ощущений и эмоций, разрывающих мозг как баклажан девственницу, в голове пронеслись лишь короткие бессвязные ошмётки памяти, по итогу не вызвавшие даже тошноты, если не считать финального удара топором в лицо.

— Ух, ёб твою мать!!! — отшатнулся я, защищаясь от фантомного орудия убийства.

— Последнее мгновение? — ехидно поинтересовался Сезар.

— Мне только что хлебало топором развалили!

— Понимаю. Предсмертные воспоминания самые яркие и стойкие. Не всегда удаётся их купировать, но вреда от них нет. Как вам меч?

— Что? — не сразу понял я вопрос, но смекнул, как только поднял сжимающую эфес руку, и та, повинуясь невесть откуда приобретённым рефлексам, совершила замысловатый финт. — Ого!

— Посподручнее будет?

Посподручнее? Да я его как продолжение собственной руки чувствовал! Здоровенная железяка до того лежащая в ладони как фомка, теперь порхала в воздухе, повинуясь выверенным до миллиметра движениям запястья, локтя и плеча. Нестерпимо захотелось кого-нибудь насадить на этот рыцарский шампур, и Сезар проявил нешуточное чутьё:

— Вы бы поосторожнее. Нам ещё дела вести.

— Нам? — остановил я остро отточенный клинок в сантиметре от его шеи. — А как же Живоглот?

— Хозяину незачем идти вперёд своих псов, — улыбнулся Сезар, отводя пальцем клинок в сторону. — Старайтесь держать на этом уровне. У маркиза старая травма, и правый локоть не поднимается выше плеча.

— А ты... Прошу прощения за неуместную фамильярность. А вы откуда знаете?

— Я портной. Я снимаю мерки.

— Как он умудрился не залечить травму?

— Маркиз командовал передовым отрядом в одной из военных кампаний. Попали в засаду, выжил только он. Три недели без душ и с болтом в плечевом суставе выбирался по пустошам к своему гарнизону. Позже лекари пытались восстановить сустав, но ничего не вышло. Даже будучи заново раздробленным, он срастался неправильно.

— Похоже, вы с Ройтером близки. Такие слезливые истории не всем рассказывают.

— Я обшиваю его много лет, а за примерками надо о чём-то поговорить, чтобы скоротать время. Кстати, о примерках, — потряс Сезар пальцем, будто коря себя за забывчивость, и взял с полки аккуратно сложенный наряд из зелёного сукна. — Это для вашего оруженосца. Надеюсь, придётся впору.

— Для кого?

— Тот юноша, что вас сопровождает. Ему следует делать это и на балу. Вы дворянин. Не забыли? Кроме того, он станет вашим секундантом.

— И что делает оруженосец? Будет меч за мной таскать?

— Именно. Вальсировать с таким оружием на боку не слишком-то удобно.

— Стилет-то хоть оставить можно?

— Да. В дуэли он тоже пригодится.

— А почему нельзя ограничиться только стилетом или кинжалом? Этот ваш зарубленный мечник, может, был и неплох, но зуб даю, что накоротке я буду куда лучше. Выбор оружия ведь останется за мной, если Ройтер сам бросит вызов.

— Дворяне не дерутся на ножах. Вы же не хотите, чтобы он заподозрил неладное?

— Понятно, сплошные классовые предрассудки. А что должен делать секундант?

— Следить за соблюдением дуэльного кодекса, разумеется. Как я уже говорил, секунданты должны убедиться, что дуэлянты не носят доспехов, если иное не предусмотрено условиями поединка. Но доспехов у вас нет, а маркиз — я уверен — потребует немедленной сатисфакции, поэтому тоже должен быть не защищён, что вам, безусловно, на руку. Кроме того, секундант даёт дуэлянту-противнику платок, чтобы обтереть клинки — это на случай применения яда. Платок лучше обработать крепким алкоголем. Как видите, всё довольно просто.

— В целом да. Меня не покидает только один вопрос — с какого хера Ройтеру приглашать на бал какого-то заезжего вельможу с края света? Он не почует подвоха, увидев незнакомое рыло у себя в бальной зале? Не говоря уж о том, что это рыло потеряет все рамки приличия и начнёт провоцировать конфликт.

— Такое возможно, — покивал Сезар. — Поэтому вы прибудете на бал с большим опозданием, к полуночи. Тогда все уже успеют как следует распробовать ассортимент винных погребов, и им будет не до вас. Маркиз тоже не прочь заложить за воротник и вряд ли удержит в памяти под сотню гостей. А когда дело дойдёт до сатисфакции, ему будет уже плевать, как вы попали на бал.

— Маркиз импульсивен?

— Мягко говоря.

— Жена, дочери есть?

— Он бездетный и убеждённый холостяк. Но неравнодушен к баронессе де Монжу. Как и все прочие мужчины, хоть раз имевшие счастье её видеть. Она наверняка будет на балу, и маркиз — как пить дать — будет возле неё виться.

— Как мне её узнать?

— Это просто. Роскошная огненно-рыжая дама с изумрудными глазами и улыбкой испорченного ребёнка. На вид ей около двадцати.

— А на самом деле?

Сезар состроил глумливую гримасу и причмокнул:

— Говорят, возраст женщины равен её мастерству, демонстрируемому в будуаре. А я, увы, не могу похвастать подобным знанием в отношении баронессы.

— То есть, ей вполне может быть несколько веков?

— Ну нет. Это немного иначе работает.

— Вы ведь в курсе, что я в Оше без году неделю?

— Разумеется. И вполне понимаю ваш интерес. Думаю, баронессе от тридцати до пятидесяти. Видите ли, никакие души не помогут слишком долго сохранять внешнюю молодость, если ваше тело не претерпело перерождения. Вы, в силу своего краткого пребывания здесь, вряд ли успели столкнуться с обладателями великих душ. Иначе заметили бы, что их рост аномально высок. Такие телесные трансформации происходят не постепенно. Для этого существует так называемый обряд перехода, или Magni Corporis. Он разрешён лишь представителям высшего дворянства и духовенства. В нашем захолустье вы таких не встретите. Обряд небезопасен и требует тщательной подготовки. Я слышал, зрелище это до того мерзкое, что проводящие его храмовники лишены зрения, дабы не становиться свидетелями конфуза небожителей. После обряда телесная оболочка увеличивается в размерах, как минимум. А может приобрести и другие изменения, в зависимости от поглощённой великой души. Но вот с сохранением молодости после этого должен быть полный порядок.

— Так Ройтер не из этих?

— О нет. Маркиз знатен, но великой душой не обладает. Он чуть повыше вас. Так что не переживайте, дотянитесь.

— Спасибо, успокоили. А я уж боялся, что придётся шмыгать у него между ног и бить по яйцам.

Сезар расплылся в улыбке:

— Я бы на такое посмотрел. Яйца у маркиза крепкие, надеюсь, и ваши — не пашот. Без обид, просто, фигура речи.

— Ага. Простите моё любопытство, но... Почему вы сами — человек явно не лишённый доступа к душам — выглядите как скукоженная жопа моей прабабки? Фигура речи, без обид.

Сезар беззлобно усмехнулся и пожал плечами:

— Не повезло. Ош принял меня уже в том возрасте, когда, проснувшись, понимаешь, что жив, только благодаря ломоте во всём теле. Но — вы удивитесь — и к такому можно привыкнуть, мне вот удалось.

— Если вы утоните, и ко дну прилипните, год лежите, два лежите, а потом привыкните, — вспомнился мне стишок. — Сколько вам?

— Ну... — старик поджал губу и устремил взгляд в бесконечность, занимаясь непростыми арифметическими вычислениями. — Я бы сказал, что инквизиция должна была заинтересоваться мною уже раз семь, не перебирайся я каждые двадцать лет на новое место. Долголетие чревато тем, что соседи через некоторое время начинают болтать, а чёртовы святоши очень чутко внемлют разным сплетням.

— Непросто, наверное, каждый раз заново строить криминальную империю.

— Проще, чем кажется. Сильно проще. Люди одинаковы повсюду и во все времена. Кстати, как дела дома?

— Ничего нового. Грабят, насилуют, убивают. Однажды, правда, взялись за последний пункт как следует, засучив рукава, немного до конца не довели. Но у них ещё будет шанс, я уверен.

— Да... Знаете, в Оше можно прожить десятки человеческих жизней, прожить по-разному, набираясь всё больше мудрости. Но главный вывод, к которому в конце концов приходишь — люди неисправимы.

Этот дед начинает мне нравиться.

— Говорят, есть один способ. Даже горбатым помогает.

Сезар прищурил хитрые зенки и, чуть поразмыслив, глухо по-старчески рассмеялся.

— Что ж, надеюсь, ваш чудодейственный способ поможет и маркизу сегодня ночью. А пока переоденьтесь, ни к чему сейчас привлекать внимание. Верхом скакать обучены?

— Жокей из меня херовый, но с какой стороны к лошади подходить знаю, — похвастал я, вступив в битву с многочисленными пуговицами.

— Отлично. В «Хромой гусыне» вас будут ждать две осёдланных кобылы. Негоже являться на светский раут пешком, да и путь неблизкий.

— Вторая для оруженосца?

— Конечно.

— Почему вы уверены, что он умеет скакать верхом?

— Волдо Кёлер — смышлёный парнишка, он много чего умеет. Дураки редко учатся лекарскому ремеслу в столице графства. Жаль его, конечно, досталось мальчугану. Сначала отец, потом мать, а теперь вот и отчем этот мир покинул. Ходят слухи, что на их деревню звери напали, настоящая бойня, никто не выжил. И души исчезли. Не знаю, при каких обстоятельствах он покинул дом, но, похоже, это спасло паренька.

Ах ты ж ёб твою налево...

— Даже так? Что ещё вам обо мне известно?

— Разве мы говорили о вас?

Я хотел было возразить, но хитрожопый старикан загнал меня в ловушку, и нужные слова свернули не туда по дороге к языку.

— Не переживайте, — махнул Сезар рукой, явно удовлетворённый моим конфузом, — у нас будет возможность всё обсудить, когда закончите с делом. Знаю, у вас много вопросов, и я смогу ответить на некоторые. А пока вот, — протянул он мне бумагу с художественным тиснением, исписанную каллиграфическим почерком и украшенную сургучной печатью с тремя пёсьими головами на гербе. — Это приглашение на бал.

— Дорого-богато, — оценил я искусную подделку. — Только вот тут пятно.

— Да, я позволил себе внести небольшой штрих. Это пролитое вино. Не забывайте, вы барон Драгош Вулпе из княжества Сул. Ваша жизнь протекает в кутеже, разврате и драках. И вам плевать на мнение какого-то дворецкого, принявшего из ваших благородных рук изгаженное приглашение. Так что не церемоньтесь с ним особо, сложите, помните, только постарайтесь не ломать печать. Обращение с лакеями исключительно пренебрежительное, буквально как со скотом. С дворянами — высокомерное, с плохо скрываемым презрением, но всё же сдержанное, в формальных рамках этикета. Нужно понимать, что вы одним своим присутствием оказываете огромную честь этому дому и всем его гостям. Осанку держим гордую, спина прямая, подбородок выше, голову чуть назад, словно вам к носу поднесли нашатырь. Справитесь? О, великолепно! Вы будто урождённый сулиец.

— Знай своё место, смерд, — процедил я, вживаясь в образ.

— Исключительно, — сложил Сезар кольцом большой и указательный пальцы. — Мне уже захотелось вас убить.

— В этом я действительно хорош.

— Без сомнения. Одевайтесь. Упакую пока ваши платья. И сапоги с перчатками не забудьте. Вторая пара там.

— Вы что, и размер ноги моего «оруженосца» знаете? А историю детских болезней?

Сезар лишь усмехнулся и занялся упаковкой.

— Как мне связаться с вами, когда проблема будет улажена?

— Просто оставайтесь в «Хромой гусыне». Мой человек вас навестит.

— Надеюсь, наше маленькое дельце не совпало с окончанием очередного двадцатилетнего цикла. Не хочу, чтобы мои слова показались угрозой, но...

— Я никуда не денусь, ваше сиятельство, — сыронизировал старик. — У меня здесь ещё есть дела, и, возможно, вам найдётся в них место.

Глава 9

В «Хромой гусыне» меня ждал скандал.

— Да вы рехнулись! — шипел Волдо, стараясь шёпотом передать весь спектр негативных эмоций. — Мало того, что ввязываетесь в самоубийственную авантюру, едва приехав, так ещё и меня впутываете!

— Пацан, это была не моя идея, но так надо. И вообще, чего ты разнылся? Другой на твоём месте радовался бы выпавшему шансу. Побываешь в богатом доме, бухнёшь на халяву, может, кухарку какую осчастливишь. А? — потрепал я красного от возмущения Волдо по щеке. — У тебя роль-то небольшая — постоять в сторонке, любуясь, как я исполняю, и домой. Всего делов. К тому же... — поднял я вверх указательный палец и торжественно достал из сумки наряд оруженосца. — Паба-а-ам! Видал, красота какая. Давай-ка примерь.

Гнев Волдо, всё ещё красного как рак на блюде, немного ослаб, уступая любопытству.

— Ну не ломайся. Тебе понравится.

Пацан сделал шаг вперёд и будто бы нехотя принял из моих рук камзол:

— Это не значит, что я согласен.

— Накинь, застегни. О-о, вы только поглядите на этого франта. Какие там кухарки, все горничные твои, не меньше.

Волдо смущённо улыбнулся, поглаживая сукно и теребя латунные пуговицы.

— Видишь? Я же говорил. Второй день в городе, а уже пинжак тебе справили всем на зависть. Жизнь налаживается! Давай, примерь остальное.

Через пять минут передо мной стоял совсем другой человек. Даже осанка выправилась. Казалось, пацан и впрямь поднялся несколькими сословиями выше.

— Батюшки святы... Не будь я брутальным гетеросексуальным мужиком, отдался бы тебе без разговоров. Девки все подъюбники обмочат. А сапоги-то какие! Сердцеед, как есть сердцеед.

— Великоваты немного, — потряс Волдо ногой, не в силах сдерживать счастливую улыбку.

— Правда? Ха! Ну и нормально, подрастёшь ещё.

Остаток дня мы, как лучшие подружки, провели, хвастаясь нарядами и отрабатывая в них свои аристократические манеры, с коими Волдо оказался знаком куда глубже моего. Совершить действительно убедительный надменный поклон, к примеру, у меня вышло далеко не с первой попытки. Кроме того, пришлось обучиться искусству держать бокал так, будто в нём не вино, а ссанина гонорейной проститутки. Ближе к вечеру, когда мои манеры стали достаточно омерзительными, чтобы не стыдно было щегольнуть ими на балу, я рискнул посетить давно скучающего по ласке Красавчика.

— Эй, — заранее обозначил я своё присутствие, дабы не стать жертвой копящегося сутки напряжения. — Ты живой там?

Из-под дерюги донеслось недовольное ворчание и вонь, от которой даже лошади старались вжаться как можно глубже в угол своего загона. Никогда раньше не видел на кобыльих мордах такого кислого выражения.

— Дьявол... Ты что, под себя ходил?

Красавчик высунул морду и прорычал нечто подозрительно напоминающее «урод».

— Ну прости. Я, в отличье от тебя, всё это время не на сене валялся, а решал жизненно важные вопросы. Святые угодники... Человечина явно не на пользу твоему кишечнику. Эту телегу придётся сжечь, да и конюшню тоже. На, попей, — вылил я в зубастую пасть содержимое фляги. — Сегодня, ближе к полуночи, мы пойдём на дело. Мы с пацаном. Ты пойдёшь за нами, тихо и незаметно. Будешь ждать неподалёку от дома, куда мы двое направимся. Надо будет прикрыть отход, если всё пойдёт не по плану. Ты понял? Понял, спрашиваю?

— Да, — буркнул генератор смрада и снова скрылся под дерюгой.

— Вот и отлично. Боже милостивый... По дороге ищи канавы и окунайся в каждую, можешь даже в помоях искупаться. Более гадкой вони, чем эта, в мире всё равно нет.

За полчаса до полуночи, поднимая дорожную грязь и распугивая запоздалых прохожих, пара всадников на гнедых лошадях вылетела прочь из Шафбурга, и запах говна следовал за ними, до того густой, что обрёл плоть. Уверен, именно так очевидцы опишут наш отъезд.

Волдо в самом деле неплохо держался в седле, и до особняка Ройтеров мы домчали без промедлений. Снаружи последний производил довольно-таки гнетущее впечатление — стоящий на холме, огромный, в три высоченных этажа, выстроенный из тёмно-серого грубо отёсанного камня, с многочисленными башнями и шпилями, он скорее напоминал готический замок, нежели родовое поместье. Горгульи с пёсьими головами, смотрящие с ворот и карнизов тоже совсем не свидетельствовали о гостеприимстве здешних хозяев. Но внутри горел свет, много света, играла музыка, и тени в окнах намекали, что их обладатели неплохо проводят время.

— Пр-у-у! — натянул я поводья возле парадного входа и насколько мог ловко спрыгнул наземь. — Тупая скотина!

— Господа, — материализовался невесть откуда лакей. — Проблемы с лошадью?

— С лошадью проблем нет, — сунул я ему мятое как из жопы приглашение. — Проблемы с тобой, нерасторопная ты мразь.

— О... Нижайше прошу простить меня. Бал уже в разгаре, и мы не ожидали...

— Заткнись и отведи моего оруженосца на кухню. В этой провонявшей капустой дыре под названием Шафбург кормёжка и свиньям не годна.

— Немедля распоряжусь, — лакей вставил в рот два пальца и свистнул, как заправский матрос, в ответ на что из-за угла к нам побежали трое пацанов лет десяти-двенадцати и, достигнув цели, тут же потащили наших кобыл и Волдо на процедуры.

— Пусть лошадей почистят, — дополнил я список безапелляционных требований. — Дорога — одно название.

— Всенепременно, — заверил меня лакей и распахнул двери благородного дома. — Прошу следовать за мной.

Ого! Вот это я понимаю — жить на все деньги. А они тут буквально орали с каждой дубовой панели, тряпицы, люстры, канделябра, балки и половой доски: «Посмотри-посмотри, как нас дохера! И тут, и вот тут, и даже там, где ты подумать не мог, да-да-да!». О, такого я действительно ещё не видывал, а ведь это только холл. Мне пришлось приложить чудовищные усилия, чтобы не разинуть рот, тупо вращая башкой в этом царстве морёного дуба, полированной бронзы, цветного стекла и искусных гобеленов. Хорошо, что лакей шагал впереди, иначе таинственное исчезновение печати перманентной надменность с моей вельможной рожи могло бы его не на шутку озадачить.

Мы миновали чудо-холл и, свернув налево по чудо-коридору, остановились перед двустворчатыми чудо-дверьми, украшенными столь искусным барельефом, что я мог бы изучать его часами, узнавая всё новые и новые подробности батальных и бытовых сцен, запечатлённых гениальным резчиком. Особенно мне понравились полуголые бабы, купающие какого-то мужика в лохани. Но то, что было сокрыто за дверьми меня просто ослепило. Буквально.

— Его сиятельство барон Драгош Вулпе из княжества Сул! — громогласно возвестил лакей, обращаясь в пространство, сотканное из искрящегося света.

Бальная зала сверкала как водная рябь на солнце. Отполированные тщательнее чем хер сутенёра колонны множили преломляемые хрусталём огни сотен свечей, в мраморном полу отражались пышные подъюбники вальсирующих дам, а их ожерелья, серьги и тиары пленяли блеском камней, на которые можно было купить весь этот обоссаный городишко вместе с населением и пару-тройку деревень на сдачу.

Как и предполагал Сезар, подавляющему большинству отдыхающих было уже глубоко посрать на какое-то там вновь прибывшее сиятельство. Они пили, танцевали и совсем не по-дворянски гогоча перетирали о своих делах.

— Эй! — окликнул я семенящего мимо полового и взял с его подноса внушительных размеров бокал с рубиново-красным пойлом, пригубив которое, чуть не забыл о недавно полученных уроках этикета, но быстро взял себя в руки: — Что-то кроме уксуса здесь подают?

Раскрасневшееся от усердной работы лицо блюдоносца моментально приобрело землистый оттенок и, лелея надежду уйти целым, он боязливо кивнул в сторону ломящихся яствами столов:

— Возможно, вам что-то придётся по вкусу, милорд, — подрагивающие губы расплылись в притворной улыбке. — Могу я ещё чем-то помочь?

Не удостоив полового ответом, я проследовал к столам и некоторое время стоял перед ними, не зная, что же выбрать. Не то чтобы я сильно привередлив в еде, но это... Столы были уставлены жратвой не просто под завязку, харчи лежали на блюдах, выставленных в несколько ярусов. Грозди винограда, колбасы, гусиные шеи, клешни раков и бог знает, что ещё, чему я даже не находил названия, свисали из переполненной серебряной тары слюновыдавливающими гирляндами. Море ароматов щекотало нос и провоцировало пустой желудок переварить самого себя. Жутко захотелось открутить от какой-нибудь румяной дичи ногу и вонзить в неё зубы, но — ёб твою мать — титул обязывал к сдержанности.

— Что скажете о здешней кухне? — подошёл я к важному как индюк толстячку, старательно просовывающему ручонку в недра одной из гастрономических пирамид.

— О! — вздрогнул тот от неожиданности, но быстро вернулся к начатому. — Вы здесь недавно? Если так, крайне рекомендую отведать томлёной оленины. Я слышал, маркиз самолично добыл трёх молодых тёлок в своих угодьях и следил за их приготовлением.

— Весьма признателен за совет, — сорвал я с грозди виноградину и аристократично отправил её в рот. — Кстати, а где сам маркиз?

— Да вот же он, — указал толстяк жирным пальцем в сторону компашки из трёх мужиков и одной миловидной девицы с огненно-рыжей шевелюрой.

Ага! — щёлкнуло в голове. — Цель захвачена, к осуществлению непотребства готов.

— Который из них? Давненько не виделся с Зигфридом.

— В лиловом. Ха-ха! В этой глуши он совершенно отстал от моды.

А этот тип в хорошей форме. Под метр девяносто, широкоплеч, подтянут, на вид не больше сорокета. Даже немного жаль списывать такого племенного жеребца.

— Оно и немудрено. Прошу меня извинить.

Заслышав льющуюся с хоров премерзотнейшую музычку, сыгранную, похоже, ножами на тарелках, я закинул в рот тарталетку, залпом осушил бокал и отправился подмачивать репутацию хохотушке-рыжуле.

— Мадам, позвольте вас пригласить, — отвесил я галантный поклон, не лишённый толики развязности.

— О! — приоткрыла она полные губки и развернулась ко мне роскошным декольте в то время, как троица мужиков во главе с племенным, хоть и бездетным, жеребцом уставились на меня неприветливыми взглядами. — Не припоминаю, чтобы нас представили.

— Барон Драгош Вулпе, прямиком с родины романтиков и поэтов — княжества Сул.

Должно быть я сказал что-то смешное, потому как рыжуля округлила глазки и залилась звонким искренним смехом:

— Вы забавный, Драгош Вулпе, — игриво произнесла она, насмеявшись. — В таком случае позвольте маркизу представить и меня...

— В этом нет необходимости, — заверил я юную, с виду, прелестницу. — Любой, не лишённый зрения и слуха, во всём Аттерлянде и его провинциях наслышан о вашей красоте, уме и очаровании. Позвольте.

Рыжуля чуть смущённо улыбнулась и положила свои изящные пальчики на мою ладонь.

— Маркиз, господа, — откланялся я, уводя тёлочку в сокрытый за галантностью мир страданий и публичного унижения.

Дьявол, никогда в жизни не разговаривал так с бабами. Этот сукин сын голубых кровей, чью душу я вчера поглотил, явно знал толк в амурных делах. Не удивлюсь, если и отлизываю теперь как чёрт. Сука, лишь бы его сексуальные взгляды не оказались слишком широки.

— О-о! — вскрикнула рыжуля и прерывисто задышала, когда я совершил с ней амплитудный разворот на триста шестьдесят градусов, чем приковал восхищённые взгляды вялых плясунов вокруг.

А это винцо, похоже, крепче, чем казалось. Кураж открыл дверь с ноги и, фамильярно приобняв рассудительность, прошептал её на ушко: «А ну съебла нахуй». Та, не имея желания спорить, именно так и поступила.

Рыжие кудряшки развивались перед моим лицом, а лебяжья шейка благоухала ароматом, буквально умоляющим: «Отведи меня в уединённое местечко и покажи, чему мужики научились в мире, где само человечество выебло себя так, что до сих пор ходит в раскоряку. Пожалуйста».

— Мадам, могу ли я быть откровенен с вами? — начал я подкат, попросту разрешив языку молоть то, что ему в данный момент приспичит. — Кажется... Ох... Простите мне эту неуверенность, ведь я никогда прежде не испытывал столь сильных и терзающих душу чувств. Моё суровое северное сердце болит и стонет в сладостной муке. Скажите, это любовь?

Милое создание приоткрыло алый ротик и с придыханием произнесло:

— Я право не знаю... Вы ставите меня в неловкое положение.

О, детка, я с удовольствием поставлю тебя в пару-тройку таких неловких положений, о каких ты и не догадываешься.

— Молю, ответьте. Кто может знать о любви лучше, чем такой ангел, как вы?

Румянец на смазливой мордашке стал заметен даже сквозь слой пудры. Сочные грудки едва не выпрыгивали из декольте. Розовый язычок блеснул за белоснежными зубками, явно готовый осчастливить меня откровением, а может и чем получше.

— Тщ-щ-щ, — поднёс я палец к трепещущим губам. — Нет, не сейчас. Я слишком напуган и обескуражен этой бурей эмоций, чтобы получить ответ, от которого зависит сама моя жизнь. Никогда прежде я не чувствовал себя столь уязвимым и беззащитным, как сейчас перед вами. Мой меч забрал сотни жизней, но один ваш взгляд способен ранить сильнее, чем все клинки на свете. Смилуйтесь надо мною. Я прошу о пощаде.

— Барон... — выдохнула моя «возлюбленная», летя по кругу в очередном танцевальном па.

— Молчите же, молчите. Пусть это счастье продлится хоть на миг.

— Как я могу молчать, слыша такие слова? Но каковы ваши намерения?

— Мои намерения максимально честны и благородны. Подарите мне минуту наедине, чтобы я мог сказать самые важные в моей жизни слова.

— О, всё это так неожиданно!

— Давайте сбежим отсюда.

Милашка округлила искрящиеся глазки и прошептала:

— Я согласна.

И вот, когда, взявшись за руки, мы, как два голубка, готовы были выпорхнуть из этой голубятни, чтобы свить своё уютное гнёздышко, двери бальной залы распахнулись, и дворецкий возвестил — к слову, куда громогласнее, чем в моём случае:

— Баронесса де Монжу!!!

Глава 10

Катание на лошадях не проходит бесследно. И если маркиз удостоился ассоциации с племенным жеребцом, то моя нынешняя дама в сравнении с ворвавшейся в залу рыжей бестией выглядела маленькой милой пони рядом с чистокровной скаковой кобылицей. Сезар был неточен в своих целеуказаниях, драматично неточен. Обычно экстерьер женщины легко описать словами, но не в случае с баронессой де Монжу. Было в её наружности что-то неуловимое, неизъяснимое, одновременно целомудренное и блядское, отталкивающее и безумно притягательное. Черты её лица — идеальные по отдельности — вместе создавали картину почти пугающую некой противоестественностью, неочевидной поначалу, но тем более заметной, чем дольше взгляд был прикован к этому восхитительному и странному созданию.

— Барон, — напомнила о себе моя «возлюбленная». — Что с вами?

— Со мной? — насилу перевёл я взгляд с исключительного шедевра на жалкую посредственность. — Э-э... Вам не кажется, что мы слишком торопимся?

— Простите?

— Возможно, вы были правы, говоря, что всё это чересчур неожиданно, и...

— И? — в голоске моей милой пони появились тревожные и слегка раздражённые нотки.

— Думаю, нам стоит быть сдержаннее.

— Что вы такое говорите? Вы же сами...

— Знаю-знаю, и прошу за это прощения. Но нам в самом деле лучше поумерить пыл.

— Ха! Поумерить пыл?! — отшатнулась от меня возмущённая поняшка. — Это что, какая-то глупая шутка, нелепый розыгрыш?!

— Мадам, возьмите себя в руки. Обойдёмся без сцен.

— Подлец!!! — рыжуля попыталась влепить мне оплеуху, но рефлексы не пропьёшь, я вовремя увернулся, и навязчивая нимфоманка нелепо махнула рукой в пустоту, что не осталось незамеченным.

— Прекратите, — прошипел я, озираясь. — Вы хотите быть осмеянной?

Наверное, владелец души, которую я поглотил утром, был честным малым, и не имел большого опыта в отшивании надоевших сучек. По крайней мере, моей такой аргумент не показался достаточно убедительным, и она решила позориться дальше:

— Да как вы смеете?! Наглый выскочка! Решили посмеяться надо мной?! И думаете, я вам это позволю?!

Тем временем вокруг нашей потасовки собиралась внушительная группа любопытствующих зрителей.

— Ну всё, достаточно! Вы неинтересны мне! Найдите другой объект вожделения!

О-хо-хо, это было сильно. От такой словесной пиздюлины сучка отправилась в нокдаун, хоть и недолгий.

— Вы горько пожалеете об этом, — проскрежетала она, и, гордо вильнув хвостом, покинула ринг.

— Истеричка, — развёл я руками в ответ на вперившиеся в меня вопросительные взгляды.

Вот же срань. Как можно было так облажаться. Рыжая баба лет двадцати рядом с маркизом... У старого хрыча, наверное, жопа бы отвалилась, дай он больше деталей. Да и сам хорош. Мог бы дождаться, пока её представят, а не махать своим помелом почём зря. Ладно, пора браться за истинную цель. Сразу после скандала? Да. А чего тянуть? С одной не срослось — попытаем счастья со следующей. На то я и Драгош — матьегоети — Вулпе.

— Разрешите, — бесцеремонно растолкал я ротозеев и уже лёг на нужный курс, как вдруг чья-то рука грубо схватила меня за локоть.

— Куда-то собрались?!

Передо мной стоял невысокий лысоватый мужичок лет сорока пяти, полноватый и наверняка обаятельный, если бы не перекосившая его физиономию гримаса ярости, отчего тот стал похож на раскрасневшегося зарёванного младенца, страдающего жесточайшим запором.

— Что за фамильярность? — вырвался я из пухлых пальцев и брезгливо отряхнул рукав. — Не имею удовольствия быть с вами знаком, да и не ищу его, честно говоря.

— Зато, насколько мне известно, вы знакомы с моей дочерью! — указал пухляш на стоящую у него за спиной и смахивающую платочком слёзки оскорблённую даму. — Я требую объяснений вашего беспардонного поведения и немедленных извинений!

— Какого...? Слушайте, милейший, ваша дочурка сама вешалась мне на шею, и я совершенно не намерен приносить какие бы то ни было извинения за отстаивание собственных чести и достоинства!

Получив такую отповедь, «отец невесты» замер с открытым ртом секунд на пять, как и окружившие нас вельможные зеваки, а по бальной зале пронеслось хоровое «ох».

— Вешалась на шею?! — вышептал, наконец, возмущённый родитель. — Вам?!

— Удивлены? А о скольких подобных эпизодах вы ещё не знаете, — я нахмурился, стараясь принять вид чопорного поборника морали и порицателя добрачного секса. — Уверен, в отсутствии родительского присмотра эта... барышня ославила вас так, что здесь едва ли найдётся хоть дюжина мужчин, не познавших её внутреннего мира.

— Грязная ложь!!! — выскочила вперёд обалдевшего папашки новообращённая блудница, готовая впиться мне в рожу внушительной длины когтями. — Вы негодяй и клеветник!!!

— Неужели? А кто же нашёптывал мне во время танца такие непристойности, на описание которых не у каждой шлюхи язык повернётся? Может, желаете, чтобы я процитировал для любопытствующей публики?

Публика вокруг зашушукалась, демонстрируя неподдельный интерес, а героиня бала залилась краской, понимая, что тут её слово против моего слова, и моё-то будет поцветастее.

— Всё, что вы скажете, — насилу взяла она себя в руки, — является лишь плодом вашей мерзкой извращённой фантазии. Никто не поверит вам. Ибо, как можно верить тому, кто не имеет чести? Тому, кто клевещет на честную невинную девушку?

— Невинную? — изобразил я самую грязную ухмылку из своего богатого арсенала. — Значит, вы утверждаете, что девственны? Я правильно понимаю? Это ведь была не просто фигура речи?

Гамма эмоций, отразившаяся на блестящем слезами личике, послужила лучшим индикатором точного попадания. Девка взболтнула лишнего в запале, и я двумя руками взял её за не в меру раздутые жабры. Для чего? В тот момент я об этом не думал. Кровь бурлила от алкоголя и азарта словесной перепалки. Нет, не с этой дурёхой. Моя перепалка уже вышла за рамки самообороны и перешла в атаку, в кавалерийский натиск, в танковую лавину на сами устои общества, на святое!

— Да, — произнесла моя случайная жертва единственно возможный ответ. — Я утверждаю.

— Чудесно. Ну а я утверждаю обратное. И раз уж вы, сударыня, решили вынести этот скандал на публику, раз уж вы обвинили меня в клевете на вас, раз поставили под сомнение мою честь, чем бросили тень на весь мой род, я требую... Нет, не так. Я требую!!! А требование моё просто — справедливости через неоспоримые доказательства. И сегодня вам повезло, господа отдыхающие, такие доказательства есть.

— Что вы имеете в виду? — прошипел на меня покрытый испариной папка.

— Пусть продемонстрирует свою девственность. Здесь и сейчас.

— Вы с ума сошли...

— Отчего же? Я был подвергнут необоснованным обвинениям прямо здесь и сейчас. Ровно так же я хочу их опровергнуть. А единственное неоспоримое доказательство лжи одного из нас находится прямо перед вами, — указал я на область ниже талии моей неловкой обвинительницы. — Нужно лишь взглянуть.

— Отец! — отшатнулась от меня «непорочная дева», ища защиты в объятиях опозоренного родителя.

— Этому не бывать, — заверил тот, сверля меня наливающимися кровью глазами, сорвал с руки перчатку и швырнул мне в лицо, но, конечно же, промазал, что, впрочем, не помешало ему закончить начатое: — Вы нанесли моей дочери и мне лично смертельное оскорбление, и я требую немедленной сатисфакции, — выговорил он тихо и медленно, отдав, кажется, последние силы, дабы не сорваться на фальцет или не разрыдаться от ужаса.

Вот дерьмо. За этого милого пухляша мне точно не заплатят, а я не так богат, чтобы убивать аристократов потехи ради.

— Хм... — смерил я дуэлянта снисходительно-надменным взглядом. — Полагаю, вы погорячились. Наверное, хватили лишнего, вот вино в голову и ударило. Я прощаю вам эту выходку, на сей раз. Однако впредь будьте осмотрительнее.

Но, похоже, моя доброта не растрогала мстительного родителя, и вместо счастливого примирения он предпочёл обострить ситуацию, очевидно, приняв милосердие за слабость:

— Вы просто... Трус! — выплюнул он мне в спину. — Жалкий болтун!

И это стало последней каплей, переполнившей чашу моего ангельского терпения. Назвать меня жалким болтуном... Жалким, серьёзно? Да я переболтаю кого угодно, чучело ты косноязычное. Моя болтовня войны останавливала и города разрушала. Не будь у меня меча, я отсёк бы твою тупую башку собственным языком — до того он остёр. Но по счастью меч у меня есть:

— Приведите моего оруженосца, — проговорил я негромко, продолжая стоять спиной к неблагодарному наглецу. — Вызов принят.

Даже затылком я почувствовал, как кровь отхлынула от раскрасневшихся папашкиных щёк, а не в меру развязавшийся язык присох к нёбу. Вокруг нас собрались уже все присутствующие на балу, и даже они не смели нарушить воцарившуюся тишину, в которой были слышны лишь торопливые шаги лакея, кинувшегося на поиски Волдо. Десятки пар глаз смотрели на меня, вероятно, пытаясь припомнить, не встречали ли они раньше этого благородного и милосердного рыцаря, вынужденного теперь с оружием в руках защищать свою честь от грязных наветов. Смотрела и она — огненная богиня с лицом не знающего пощады ребёнка. Она улыбалась. И от этой улыбки мошонка сжималась потуже, чем в ледяной проруби. Баронесса де Монжу стояла возле маркиза, её рука лежала на его плече, но глазами она пожирала только меня. Маркиз же смотрел оценивающе. Уж не знаю, что ему было известно о ратных талантах моего не состоявшегося тестя, но взгляд Зигфрида Ройтера отчего-то не выражал скуку, обусловленную предрешённым исходом поединка. Напротив, маркиз был явно заинтригован предстоящей схваткой. Хм, даже немного обидно.

— Чудесно, — наконец-то отлепил папашка язык от нёба. — Каков ваш выбор оружия?

— Меч, — бросил я небрежно.

— Одноручный?

Да он ещё и шутник.

— Желаете разнести тут всё цвайхендерами?

— Нет. Конечно нет. Маркиз, не найдётся ли у вас подходящего меча? Боюсь, сегодня я не при оружии.

Голос горе-дуэлянта звучал так, будто шёл уже из могилы.

— Разумеется, — Ройтер подозвал человека, что-то шепнул ему, и тот немедля скрылся за дверью. — Кто будет вашим секундантом?

— О... — растерялся мститель. — По правде говоря... Буду счастлив, если вы окажите мне такую честь.

— Отчего бы и нет, — Ройтер переглянулся с баронессой и одарил её довольной ухмылкой, вся эта история его явно развлекала.

Тем временем лакей разыскал Волдо, и мой оруженосец — красный от волнения и спешки — торжественно вручил своему господину его «фамильный» меч.

— Благодарю, мой мальчик, — принял я орудие предстоящего смертоубийства, обнажил его и вернул пустые ножны.

Ох, как же славно звучит извлекаемый клинок посреди бальной залы. Вжи-и-их! Это тебе не сухие щелчки взводимых курков, не лязг затвора. Тут куда больше торжественности и пафоса. Это, своего рода, приветствие. Полоса кованой отточенной стали салютует кровожадной публике, собравшейся посмотреть, как сталь распорет свою добычу. В этом определённо что-то есть.

Посыльный Ройтера тоже вернулся с мечом — не таким изящным, как мой, чуть более широким и пригодным скорее для рубящих ударов, нежели для уколов. Взяв его в руки, ищущий сатисфакции пухляш немного приободрился. Было видно, что держать подобное оружие ему не впервой.

— Вы позволите? — подошёл ко мне маркиз и развёл руки, демонстрируя нездоровое желание ощупать моё достойное античных скульпторов тело.

— Разумеется, — осчастливил я его.

— Ваш клинок, — смочил Ройтер платок жидкостью из бокала и осторожно прошёлся им по все длине. — Всё в порядке.

Волдо, вспомнив о своих обязанностях секунданта, повторил обряд на моём визави.

— Господа, — поднял маркиз руку, требуя внимания зрителей, — прошу всех сделать десять шагов назад во избежание лишних жертв. Благодарю. Итак, если у второго секунданта нет нареканий к оружию и экипировке, предлагаю начать поединок.

Волдо кивнул, и мы подняли мечи.

— Даже не узнаете моё имя? — спросил папашка, сделав робкий шаг навстречу.

— Не питаю интереса к чтению надгробий, — пошёл я вперёд с короткой серией ударов и, насладившись звоном стали, вернулся на исходную.

А пухляш кое-что умеет. По крайней мере, с первой атаки не стушевался, но явно предпочитает работать от обороны. Что ж, дадим ему такую возможность.

Следующая моя атака была продолжительнее и агрессивнее. Разведка прямым боем, без финтов и уловок, заставила папашку пятиться, даже не помышляя о контрвыпадах. Звон клинков окончился вскриком. Острие моего меча нащупало брешь в обороне противника и пронзило его чуть ниже левой ключицы. Папашка засеменил назад, корчась от боли и беспорядочно размахивая перед собой мечом. Толпа зевак начала стремительно расступаться, чуя, что академическое фехтование покинуло этот гостеприимный дом. А меня обуял азарт схватки. Одно дело — бить мечом по воздуху, и совсем иное — кроить им отчаянно борющегося за жизнь соперника. Это не было похоже на поножовщину, когда направление удара читается скорее по ногам и плечам, нежели по оружию. Здесь длина клинка позволяла видеть всё происходящее абсолютно ясно и полно, не уповая на периферийное зрение. Папашка запаниковал, меч в его руке трясся и совершал широкие взмахи, открывающие не менее широкие окна для контратак. Всё, что оставалось мне — наслаждаться приобретёнными рефлексами, помноженными на собственный опыт и уничтожать свою жертву хирургически выверенными ударами. Это было настолько приятно и увлекательно, что заканчивать поединок смертельным туше совершенно не хотелось. В результате незадачливый защитник девичей чести получил не менее дюжины ран и едва держался на ногах, обильно орошая всё вокруг кровью, когда мой клинок, наконец, застрял у него в шее.

— Довольно!

Кто это спизданул? Я ногой отшвырнул в сторону выпавший из руки противника меч и, поискал глазами источник сего омерзительного выкрика, не вынимая собственного клинка из проколотой насквозь шеи.

— Я сказал довольно!

Это был маркиз. Уж не знаю, входит ли в обязанности секунданта спасать жизнь своего подопечного, но Зигфрид Ройтер попытался, и в довольно грубой манере, что меня, безусловно, глубоко оскорбило:

— Вы это мне?

— Именно. Полагаю, исход поединка остался целиком и полностью за вами. Ваш соперник обезоружен и обескровлен, он не имеет возможности продолжать. Дуэльный кодекс требует прекратить бой. Довольно.

— Дуэльный кодекс — свод рекомендаций, а не законов. Вам ли не знать. Кроме того... Не многовато ли вы себе позволяете, маркиз, прерывая мой приятный досуг своими неуместными воплями?

Толпа вокруг охнула и шарахнулась в стороны резвее, чем от взмахов мечом.

Лицо Ройтера, и без того не слишком мягкое, приобрело каменное выражение:

— Немедленно уберите руку с эфеса и сделайте пять шагов назад, — процедил он, положив ладонь на левое бедро, будто искал там что-то.

— Приказываете мне?

— Вы в моём доме, и я не потерплю здесь бесчестного убийства.

— Вот как? И что же предпримите, если не подчинюсь?

Папашка тем временем совсем поник, опустился на колени и обильно пускал багровые пузыри изо рта и прорехи вокруг клинка.

— Мне придётся призвать вас к ответу. И, уверяю, это не станет для вас приятным досугом.

— Что ж... — причмокнул я, картинно размышляя над только что полученной угрозой. — Должен признать, что ваши доводы весьма убедительны. Но...

Я всем телом вложился в рывок меча, и голова папашки свалилась за спину.

Глава 11

Многие думают, что зайцы не издают никаких звуков, кроме стереотипной барабанной дроби. На самом деле вопль этих ушастых тварей может здорово удивить. Самым громким криком, который мне доводилось слышать, был крик горящего зайца, застигнутого огнём посреди поля. Самым громким до сегодняшней ночи. То, что сумела произвести глотка безутешной дочурки своего почившего отца, сотрясло бальную залу. Кажется, даже хрусталь в люстрах застонал от резонанса. Как следует прооравшись, рыжуля схватила отчекрыженную голову любимого родителя и попыталась приладить её на прежнее место, одновременно взывая к окружающим: «Душу!!! Дайте кто-нибудь душу!!! Умоляю!». Но всем, кроме неё, было уже очевидно, что фонтанирующее кровью тело боле не нуждается ни в чьей душе, даже в собственной.

— Ты-ы! — прошипела безотцовщина, зыркая на меня блестящими от слёз глазами с окровавленного лица, уже совсем не кажущегося милым.

Ройтер же в лице совсем не изменился. Похоже, мой демарш не стал для него сюрпризом. Маркиз лишь поджал губу и, многозначительно покивав, попытался утешить сироту:

— Ваш отец был славным человеком, мадмуазель Дюпре, и он будет отомщён. Здесь и сейчас.

— Бросаете мне вызов? — осведомился я для протокола.

— Вы невероятно догадливы, — подал Ройтер знак лакею, и через пять секунд в руке маркиза уже лежал эфес меча, сильно напоминающего мой, но с куда более богатой отделкой гарды, обыгрывающей, видимо, сцену псовой охоты, где собачья свора неслась вокруг кисти, от навершея к клинку.

— Что ж, в таком случае предлагаю переместиться ближе к хорам. Здесь не прибрано.

— Ваша дерзость поражает, — слегка ухмыльнулся маркиз, разминая запястье, после чего обратился к одному из своей компании: — Дитрих, не будете ли вы столь любезны выступить сегодня моим секундантом?

— Почту за честь, маркиз, — отвесил тот короткий поклон.

— Чудесно. Предлагаю обойтись без лишних формальностей, и перейти к делу.

Волдо хотел было что-то возразить, но все уже двинули к месту нового ристалища в сопровождении жаждущей зрелищ толпы, и мой верный оруженосец смешался с людским потоком.

Скоротечный поединок с месье Дюпре не отнял у меня сил. Скорее наоборот — разогрел и добавил уверенности. Я окончательно «вспомнил» — если так можно это описать — меч и на что он способен. И я был хорош, объективно хорош, без ложной скромности, практически как с ножом в свои лучшие годы, если не круче. Я ощущал себя почти неуязвимым и дьявольски смертоносным с этой длиннющей острой железкой в руке. То, что в руке маркиза была такая же, меня совершенно не смущало. Господи, это же холодняк, просто, большой. Кто может со мной тягаться один на один? Я преподам этому напыщенному пижону урок, а затем убью. Изящно и с шиком. Да, именно так, как подобает великому актёру на подмостках театра смерти.

— Готовы? — спросил секундант маркиза.

Мы оба кивнули, и дуэль началась.

Ёб твою мать!!!

Острие клинка Ройтера каким-то непостижимым образом оказалось у меня перед носом, едва я поднял голову после кивка! Сталь зазвенела и брызнула искрами, сталкиваясь в бешеной пляске. Мне пришлось совсем не изящно и без особого шика сдать назад, с трудом парируя удары, сыплющиеся в темпе пулемётной очереди.

Обстрел закончился также внезапно, как и начался. Ройтер дерзко повернулся ко мне спиной и отошёл на стартовую позицию, пока я продолжал пятиться чисто по инерции. Дешёвый показушник. Но овации он сорвал. А ещё оставил мне порез на щеке. Вот же мразь!

— Как ваш досуг? — глумливым тоном осведомился сраный нарцисс, дав восторгающейся толпе знак умолкнуть. — Надеюсь, я не слишком вам докучаю.

— Ни в коем случае, — утёр я добежавшую до рта кровь. — Вы полностью реабилитировались. Так весело мне не было уже давненько.

— Рад слышать. Продолжим.

Он резко встал в стойку и сделал три быстрых шага в моём направлении, явно рассчитывая взять на испуг, чем снова повеселить толпу. Не тут-то было! Я тоже ринулся вперёд. Мечи зазвенели в короткой, но бешеной пляске, столкнулись эфесами и разошлись от обоюдного толчка.

— Ваша правая нога не поспевает за левой, — решил Ройтер поиграть в моего тренера по фехтованию.

— Лучше побеспокойтесь о том, чтобы ваш язык не отстал от головы.

Я сделал финт, показывая, что намереваюсь провести укол в бедро, после чего резко сместился влево и, вывернув руку запястьем вверх, ударил маркизу в шею. Выпад не достиг цели, лишь распорол камзол на плече, но пятиться теперь пришлось уже не мне.

А старик Сезар не соврал — правый локоть Ройтера действительно не поднимался выше плеча. Меня так и подмывало отметить это язвительным комментарием, но я превозмог себя и молча атаковал, раздавая маркизу по всем этажам, и завершив комбинацию высоким уколом через правую руку.

Теперь цель была частично достигнута. Острие чиркнуло маркизу по уху, и высокородная кровь полилась на кружевной воротник. Ройтер зашипел и попятился.

— Всё в порядке? — учтиво поинтересовался я. — Вы, кажется, погрустнели. Чем-то расстроены?

Маркиз беззвучно, но очень эмоционально протараторил что-то в мой адрес. Сомневаюсь, что это были слова восхищения моими фехтовальными талантами, однако и ругательство может стать комплиментом, всё зависит от этажности и контекста, а тут был целый небоскрёб на фоне неоспоримого триумфа.

Свободная рука Ройтера зашла за спину и вернулась вооружённая дагой.

— Ладно, — вынул я из ножен свой стилет. — Любите менять правила по ходу игры?

— Игры закончились, — пустил маркиз в ход убийственную банальность, но я чудом выжил, и ему пришлось вновь ринулся в рукопашную.

На сей раз маркиз не утруждал себя прямой спиной и горделиво вздёрнутым подбородком. Теперь его стиль куда больше походил на реальную драку, нежели на протокольный танец, исполняемый вначале. Выпады стали глубже, так, что временами Ройтер даже припадал на колено и едва не садился в шпагат, стараясь перевести бой как можно ниже, а уколы дополнились амплитудными рубящими ударами. Дагой он тоже орудовал на удивление ловко, парируя мои выпады и контратакуя под неожиданными углами. Одна из таких контратак достала меня на противоходе и оставила глубокую рану в правом бедре. Маркиз к тому времени тоже успел обзавестись парой кровоточащих дырок в груди, но это его не слишком-то тормозило. Чего не скажешь обо мне...

Гнусная мразь. Так ты, значит, блюдёшь свой сраный кодекс? Этот мешок белых костей и голубой крови отравил меня! Коварная паскуда! Так подло воспользоваться моей детской наивностью и верой в людей! Ну или тем, что я, как последний долбоёб пренебрёг элементарным дуэльным протоколом, поведясь на бесхитростное «обойдёмся без лишних формальностей», или как там это брехло напело. Яд расходился по телу. Правое бедро онемело, и нога еле двигалась, я с трудом её контролировал, из-за чего мог лишь отступать, приволакивая почти обездвиженную конечность. А подлый отравитель только наращивал темп, прекрасно видя, что его блядский план работает. Нужно было что-то предпринимать, срочно, иначе мой дуэльный счёт грозил сравняться. И я знал что. Благо — пыл боя и злость уже раскатали красную дорожку к его приходу.

Электрическое покалывание пробежало от основания черепа к копчику. Тепло потекло по мускулам. Потерявшая было чувствительность рана в бедре стала горячей, будто в неё сунули раскалённый уголь, и закровоточила с удвоенной силой. Я видел это. И не периферийным зрением. Теперь у меня было время отвести взгляд.

Ройтер двигался как под водой, не хватало только шлейфа из пузырей. Смертоносные в своей стремительности атаки превратились в вялые и нелепые попытки достать меня бесполезной железкой. Попытки, не имеющие и шанса на успех. Я мог убить его одним выпадом. Проткнуть сердце, или поразить мозг, а потом обезглавить. Но нет. Мне этого показалось мало. Не для того я терпел насмешки и высокомерие чванливого ублюдка, чтобы ограничиться формальной декапитацией. Надо сделать всё по красоте. В конце концов, зрители ждут именно этого. А кто я такой, чтобы обманывать ожидания многоуважаемой публики.

Дождавшись очередной атаки маркиза, я нырнул под удар и нанёс укол в подмышечную впадину, воткнул стилет ему бедро, подхватил выпавший из парализованной руки меч, зашёл со спины, перерубил ахилловы сухожилия и, когда Ройтер грохнулся на колени, поместил его шею промеж скрещенных клинков. Рывок в стороны, и чудовищные «ножницы» начисто отделили голову маркиза от его статного тела. Та совершила замысловатый пируэт и, упав, покатилась к ногам баронессы де Монжу. Могу поклясться, что видел на её богохульно прекрасном лице улыбку. А потом кто-то заорал:

— Магия! Грязная магия-я-я!!!

Должно быть, со стороны мой великолепный танец смерти выглядел несколько резковато. Вероятно, неподготовленной публике могло показаться, что я обратился зловещей тенью, а несчастный маркиз вдруг почувствовал себя неважно под действием тёмных чар и принялся фонтанировать кровью из того места, откуда обычно сыпались лишь милые остроты. Я, как хороший фокусник, показал им маленькое чудо, сокрыв рутину, а они его не приняли. И теперь, надо полагать, желают видеть моё следующее представление у смоляного столба на главной — мать его — площади Шафбурга, что подтверждалось сжимающимся вокруг меня кольцом недобрых лиц и звуками вынимаемого из ножен оружия.

— А ну назад, — прорычал я, ещё с трудом владея собственным языком, но всё ещё отлично владея двумя мечами, и отыскал в толпе бледного как смерть Волдо. — Лошадей ко входу. Живо.

— Проклятый колдун!!! — завизжала мадмуазель Дюпре и ткнула в мою сторону пальцем аки заправский инквизитор. — Не дайте ему уйти!!! Пусть сгорит!!!

Ну, сучка, если ты так ставишь вопрос...

Первый нарушитель моего личного пространства, очерченного остриями клинков, получил по глазам и, заливаясь брачным криком чайки, ломанулся сквозь толпу. У второго брюшная полость оказалась неожиданно тесна для переполняющих её кишок, и те полезли на волю. Это немного отрезвило остальных, и я начал отступать к дверям, грозя навязчивым вельможам выставленными в стороны мечами. А они следовали за мной и смотрели так пристально, словно хотели позже написать мой портрет по памяти. Уж не знаю, расклеивают ли тут ориентировки, но срисовать мою рожу для этого успели абсолютно все.

— С дороги, тварь! — приложил я кого-то эфесом по зубам, выходя из залы. — Суки, даже не думайте. Я весь особняк вами перекрашу.

Но эти разодетые паскуды как одержимые продолжали шкандыбать за мной по коридору, пока я пятился.

— Хватай его! — выкрикнул кто-то.

Я на секунду обернулся, готовый принять бой на два фронта, но позади оказался только лакей, который посчитал за лучшее немедля дать дёру.

Раж меж тем отступал, и яд снова давал о себе знать. Боли не было, но это и беспокоило больше всего. Сердечный ритм постепенно возвращался к приемлемым с точки зрения заурядных организмов значениям, надпочечники взяли перекур, и вместе с тем стало возвращаться онемение. Нога ещё двигалась, но всё хуже. А ещё я перестал чувствовать собственный хер. Эрекция при раже — дело обычное. Причём эрекция серьёзная, с лёгким повышением либидо не спутаешь, каменный стояк. И он, судя по туго натянутым штанам, был на месте, но я его не чувствовал. Не знаю почему, мысль об этом отодвинула на задний план даже проблему с разгневанной толпой, желающей учинить надо мной бесчеловечную расправу. Я подумал: «А что, если он так и останется? Вдруг из-за яда тромб образовался, и кровь теперь не отхлынет? Как я ссать-то буду?!». Из омута этих депрессивных антинаучных гипотез меня вырвали детский визг и испуганное лошадиное ржание. А ещё вонь, которую ни с чем не спутать. И как же я был ей рад!

Передовые ряды моих преследователей, первыми увидевшие вошедшего в коридор Красавчика, шарахнулись назад с перекошенными от ужаса и отвращения ёблами. А когда он подошёл ко мне и сел возле ноги, последние сомнения относительно его колдовского происхождения покинули очевидцев.

— Лучше не злите демона, мрази, — почесал я озадаченного таким представлением Красавчика за ухом, кое-как высвободив пальцы из гарды. — Я призвал его с нарушением ритуала, и сейчас достаточно чиха, чтобы он вырвался из-под контроля. А вам такое точно не понравится. Никому не нравится, когда его жопа растекается по полу в луже кислоты.

Красавчик — не будь дурак — подыграл, изобразив и без того не слишком милой мордой нечто действительно ужасное, и толпа ещё сильнее подалась назад.

— Подержи их минут пять и возвращайся в город, — нашептал я своему исчадию ада боевую задачу и, стараясь соблюсти приличия, раскланялся: — Господа, не поминайте лихом.

Обе лошади ждали у крыльца в компании сильно нервничающего и без остановки озирающегося Волдо.

— Ехать сможете? — без особого оптимизма окинул он меня взглядом.

— Справлюсь. Держи, — сунул я ему мечи. — Помоги ногу закинуть.

Кое-как взгромоздившись в седло, я пришпорил левой ногой кобылу, и мы с верным оруженосцем рванули прочь от радушного дома семейства Ройтеров.

Глава 12

Похмелье. Впервые я столкнулся с этим явлением лет в восемь, ухнув накануне стакан пятидесятиградусного самогона бабы Зины в компании старших товарищей. Согласно содержимому медицинских справочников, меня должно было порвать с него, как хомячка с капли никотина, а я не только выжил, но и неплохо провёл время, помацав сиськи плохо владеющей собою незнакомой женщины и испытав эффект невесомости. Утро было похоже на пленение бандой анальных террористов — хочется поскорее умереть и не знать, что с тобой происходило в недавнем прошлом. Валет зажал мне нос и влил пятьдесят граммов водки, потому что нужно было работать, а не блевать полдня. Годами позже, когда раж заявил о себе, похмелье осталось лишь в этих воспоминаниях. Но сегодня я будто окунулся в детство.

— Бухло есть? — первое, что я сумел произнести, разлепив глаза.

— Что? — битым стеклом ворвался в мой мозг голос Волдо.

— Алкоголь, спиртное, выпивка, что-то жидкое и горящее.

— У вас не похмелье. Такое состояние из-за яда.

— Ясно. А яд есть?

— Вам нужны покой и медицинский уход.

— Где мы? — окинул я мутным взглядом комнатушку, не похожую на наш номер в «Хромой гусыне».

— Я отвёз вас к Сезару, а он отправил нас сюда — это какая-то хижина в лесах, к западу от Шафбурга. Здесь безопасно. Я надеюсь.

— Как ты нашёл Сезара?

— Вы сами дали мне адрес. Не помните? Впрочем, не удивительно. Вскоре после этого вы потеряли сознание. Мне пришлось привязать вас к седлу, чтобы хоть как-то довезти.

Я приподнялся и посмотрел на одеяло:

— Слава богам.

— Что такое? — озадачился Волдо.

— Стояк прошёл. Где Красавчик?

— Снаружи. От него всё ещё жутко воняет.

— Сезар выполнил свою часть сделки?

— Нет. Пока нет. Он обещал прислать сюда человека, который всё прояснит.

— Прояснит?

— Так он сказал. И ещё сказал, что для вас есть работа. Не знаю какая. В разговоре со мной он не очень-то вдавался в подробности.

— Души при тебе?

— Нет, я оставил их Сезару.

— Что?! — меня аж тряхонуло.

— Да, оставил, — пожал Волдо плечами, совершенно не испытав чувства вины за проёбанный капитал. — Сезар сказал, что отдаст их на очистку, как вы и договаривались.

— Я хуею! Сезар сказал, бля! Да у этого старого хера язык как помело! Ты чего такой легковерный?!

— Кто бы говорил!

А, сучёнок, знает, как уколоть побольнее.

— Кроме того, — продолжил юный альтруист, упиваясь своей подлой победой, — душа не поможет. Она способна восстановить разрушенные ткани, но не способна вывести яд из организма. А вот это должно помочь, — сунул Волдо мне под нос ложку смердящей зеленоватой жижи. — Пейте. Это целебный отвар из трав.

— По запаху похоже на собачью блевотину, да и по виду тоже.

— У меня не было цели сделать его вкусным. Так что просто заткнитесь и глотайте.

— Эй, с дамой сердца так разговаривать будешь, — осадил я наглеца и, стараясь не вдыхать смрадные миазмы, поместил ложку в рот. — Дьявол! Ты точно не насрал в это варево?

— Не за что, — проскрипел Волдо и отошёл к столу.

— Ладно, не дуйся. Признаю, ты здорово помог. Проебал души, конечно, но без тебя мне пришлось бы туго... Спасибо. И если думаешь, что я такое каждому встречному-поперечному говорю, то ты здорово ошибаешься. В последний раз я говорил это без издёвки... Дай бог памяти... Эх, с этим у меня проблемка. Короче, можешь считать себя избранным.

— Прямо как вы?

— Не понял.

— Вы же считаете себя избранным. Иначе откуда такая самонадеянность? Вы заговорённый, или вам цыганка нагадала, когда и как умрёте? Во второй раз.

— Ах ты об этом. Ну, может, самую малость. В конце концов, то, что я дожил до своих лет, уже небольшое чудо.

— Как вы занялись этим... ремеслом? Что вас подтолкнуло?

— Валет. Мой хозяин.

— Хозяин?

— Да. Практически рабовладелец. Он подобрал меня, совсем мелкого, и воспитал, как смог. Учитывая, что сам Валет барыжил дурью и не прочь был посадить на перо за косой взгляд, вряд ли могло получиться лучше.

— Вы будто бы благодарны ему.

— Можно и так сказать. Как-никак он меня спас, без него я сдох бы на улице. Но и с ним я сдох бы рано или поздно. Поэтому я его замочил.

Волдо округлил глаза, явно не рассчитывая на такой поворот сюжета.

— Ага, — продолжил я. — Вернулся с одного задания, откуда, по его замыслу, вернуться не должен был, и пристрелил суку. Удивлён? Думаешь, зря я так с почти родным человеком?

— А, ну конечно... Я вижу, на что вы намекаете. Но тут всё...

— Иначе? Это другое, да? Не обманывай себя. Просто, тебе было чуть сложнее решиться. Уверен, ты и раньше обдумывал такой план. И в этом нет ничего зазорного. Плохие люди должны умирать, и желательно без долгих проволочек, типа счастливой старости.

— А мы разве не плохие?

— Мы с тобой, дорогой оруженосец, антибиотики. Антибиотики не плохие и не хорошие, они просто выполняют свою работу — чистят мир от разномастного болезнетворного говна. Да, иногда под раздачу попадает и что-то безвредное, иногда и полезному достаётся на орехи. Но тут уж ничего не попишешь, побочные эффекты. Среди тех, кого я убил, действительно хороших людей можно пересчитать по пальцам одной руки. Да и то вопрос — насколько они оказались бы хороши, узнай я их поближе.

— Например? — устроился мой любознательный прихвостень поудобнее и скрестил руки на груди.

— Хм... Кто же у нас лучший из лучших? Дай подумать. О, знаю, точно-точно, — невольно улыбнулся я, погружаясь в тёплые воспоминания о славных деньках, — Григорий, Гриша, родной ты мой. Он был палачом в Коврове.

— Палачом? — переспросил Волдо, задрав брови.

— Да. Порол, клеймил, вешал, ноздри рвал, руки рубил. Отличный мужик. Не повезло ему, казнил не того человечка — брата одного видного бандюгана. Ну, тот и заказал полный комплект — судью, прокурора, защитника, дознавателя, арестовавших полицаев, и палача, конечно же. Хотел даже толпу у эшафота подорвать. Говорит, мол, туда вечно одни и те же поглазеть ходят, над смертью братишки моего улюлюкали скоты, занеси-ка им подарочек со шрапнелью. Я еле отбрыкался. Бомбы — не моё. А начать решил с палача, чтобы раньше времени шухер не поднимать. Мочить его на площади было совсем несподручно, пришлось искать близких контактов. Но палачи — народ нелюдимый. Мало кто хочет с ними общаться, вот они и замыкаются в собственном мирке. Издержки профессии. Так этот ещё и здоровенный был, настоящий шкаф, кулак с твою голову, такого в переулке не зарежешь. А шуметь, когда у тебя ещё шесть целей впереди, нежелательно. Короче, решил я его травануть. При такой работе люди обычно крепко дружат с бутылкой. Прикинулся заплутавшим пьянчугой, постучался, мол, так и так, дружбана своего ищу, днюха у него, с ног уже сбился, а сам бутылкой трясу, хорошей такой, объёмистой, да ещё две из карманов торчат. Тут душа поэта и дала слабину. Слово за слово, заходи, говорит, и без друга твоего отметим, раз адрес правильный дать не может. Зашёл, налили, выпили. И, ты знаешь, такой душевный собеседник этот Гриша оказался, столько интересного про работу свою рассказал, про клиентов. Всех висельников по именам помнил, кого за что, истории разные забавные. А из живых близких у него только крыса была ручная — Муся. Любил её. Свиснет, а та к нему шмыг на плечо и сидит, усами шевелит. Эх, Гриша-Гриша... Три дозы на него истратил.

— Так вы его всё-таки убили?

— А чего, жениться на нём что ли? Убил, конечно.

— Но сожалеете? — спросил Волдо почти с надеждой.

— А ты сожалеешь, когда грибы режешь?

— Грибы?

— Ну белые, опята, грузди. Не, знаю, что тут у вас в лесах водится. Я вот люблю грибочки, классные они. Но сожалею ли, пуская их под нож...? — оставил я загадочную недосказанность, позволяя Волдо самостоятельно закончить мою глубокую метафору, однако, обычно смышлёный малый продолжал молча смотреть на меня, явно не понимая посыла. — Ну?

— Что?

— Нет, не сожалею. Это была моя работа, я этим кормился. Какие нахер сожаления?

— Но Гриша... не гриб, — не унимался юный моралист. — Он говорил с вами, он был вам симпатичен, вы до сих пор помните, как звали его ручную крысу. Я понимаю, почему вы его убили, но как вы не сожалеете об этом... Нет, не в смысле того, чтобы вернуться в тот день и поступить иначе, но хотя бы какое-то... не знаю, чувство утраты, что ли. Нет?

— Я знал его меньше суток, пацан. Он был мне симпатичен — это правда. Но отнюдь не был дорог. А знаешь, кто был мне по-настоящему дорог, ради кого я готов был башкой рискнуть?

— Такой человек существовал?

— Ага. Именно этот человек и снёс мне ту самую башку.

— За что?

— Ну, возможно, у неё и была причина. Знаешь, эти женщины, запомнят какую-нибудь хуйню, о которой ты спустя пять минут забыл, и мусолят её пока планом мести не разродятся.

— Вас убила женщина, — не сдержал Волдо мерзкую ухмылку.

— Твоё ехидство неуместно. Она много кого убила, я сам её учил.

— И всё же. Должно быть, вы не слишком-то хорошо разбираетесь в людях, раз приняли смерть от самого близкого человека.

— Прямо как твой отчим, да? — решил я ответить на обидный укол взаимностью.

— Олаф вряд ли считал меня близким человеком, — проявил Волдо похвальную выдержку. — Думаю, уйди я, он заметил бы вначале отсутствие выпивки, потом — жратвы, и уж только после этого — своего ненаглядного пасынка.

— А мать?

— Что мать?

— С ней вы были близки?

— Да, были. Я задушил её подушкой, из сострадания, поддавшись на уговоры. Нет, я не сожалею о содеянном. Но всё равно чувствую вину. Об этом вы хотели спросить? Уверен, что об этом. Не надо. Не старайтесь доказать, что между нами много общего. Это неправда. Я с вами лишь потому, что вы меня вынудили. Вы подстроили всё так, чтобы у меня не осталось выбора. И, — развёл Волдо руками, — я это принимаю. Но не пытайтесь залезть мне в душу и что-то там изменить.

Ого. Такой тирады я не ожидал.

— Ладно, понял. Я, в общем-то, и не собирался...

— Хватит, — поднялся Волдо с табуретки, неодобрительно качая головой. — Пойду... Пойду Красавчика покормлю.

— А ну стой.

— Что ещё? — замер он возле двери, недовольный моим повелительным тоном.

— Ты не слышишь?

— Не слышу чего?

Это был топот, лошадиный. Башка раскалывалась от яда, и остальные чувства притупляла боль, но и их остатков мне хватило, чтобы различить ритмичные удары восьми копыт по земле.

— Всадники. Ствол сюда! Ай, блядь! Мечи мне, живо!

Топот быстро приближался.

Борясь с тремором и дикой мигренью, я выбрался из койки и прижался к стене у двери.

— Эй, — окликнул я замешкавшегося Волдо, — брысь от окна. Под стол лезь. Если что прилетит — опрокинь его набок.

— А что может прилететь? — осведомился тот, уже сидя в своём укрытии.

— Эфка, РГО, хуй знает, магическая бомба из радуги. Если не сдержу их — беги в лес.

— А если это тот человек, о котором говорил Сезар?

— Но их двое. Он говорил про двоих?

— Нет.

Топот остановился метрах в двадцати от хижины и сменился испуганным ржанием.

— Прочь! Прочь, тварь! — донеслось снаружи, и этот голос показался мне знакомым. — Пресвятая Амиранта!!! Нет!!!

К тому моменту, как я, трясясь и шатаясь, выскочил на улицу, Красавчик успел стащить одного из всадников с лошади и сейчас трепал его уже бездыханное тело. Это можно было понять по рукам и ногам, болтающимся как у гуттаперчевой куклы, когда зубастое исчадие трясло башкой с крепко-накрепко сжатыми челюстями.

Тьерри Живоглот отчаянно боролся с лошадью, норовящей скинуть с себя лишний и мешающий бегству груз.

— Красавчик, брось! Уйди! — заорал я, стараясь уберечь уцелевшего связного от перелома шейных позвонков.

Расстроенный прерванным развлечением питомец разжал челюсти и нехотя удалился в чащу, что благотворно сказалось на ментальном здоровье кобылы и физическом самочувствии её седока.

— Шогун тебя подери!!! — совладал, наконец, Живоглот с перепуганной лошадью. — Откуда взялась эта тварь?!

— Что? А, ты про зверушку? Не обращай внимания, он просто играет.

— Чего?!

— Мы не ждали двоих. Сезар обещал прислать человека, а не людей. Извини за неудобства. Ты заходи, не стесняйся.

— Ох, Рамон... — спрыгнул Живоглот на землю и подошёл к почившему товарищу.

— Не беспокойся об этом. Красавчик доест. Пойдём.

Глава 13

Тьерри вошёл в хижину и неловко опустился на табурет. Деловитое постукивание пальцами по столешнице превратилось в нервную дробь:

— Я... — начал он неуверенно. — Сезар велел...

Здоровенный мужик с исполосованной шрамами рожей сглотнул и вперился в ствол, как девственник на первом свидании.

— Что велел? — максимально мягко подтолкнул я нежное создание к продолжению диалога.

— Передать это, — достал Живоглот из-за пазухи кожаный кисет и бросил мне.

— О... — заглянул я внутрь. — Всё здесь?

— Как договаривались. Без комиссии, — Тьерри, приложив заметные усилия, перевёл взгляд на меня и спросил: — Ты колдун?

Прозвучало это так, будто многоуважаемый деловой партнёр заподозрил, что я пидор, а перед этим мы успели как следует полобызаться, типа по-мужски.

— А что, тебе стояк наколдовать или геморрой заговорить?

— То существо во дворе... Оно не из этого мира. Верно?

— Как и я сам. Да не ссы. Твоему приятелю просто не повезло. Обычно Красавчик не убивает так быстро и без приказа. Новая обстановка, все на нервах... Понимаешь? — достал я из кисета душу и поглотил. — О-о... Волдо, тащи пожрать. Кажется, я умею плести макраме.

— У нас провизии в обрез, — сунул верный оруженосец мне под нос горбушку чёрствого хлеба.

— Гранд мерси.

— Так что? — не унимался Живоглот, глядя, как я пожираю не первой свежести углеводы. — Весь Шафбург гудит, пересказывая байку о том, как в поместье Ройтеров колдун устроил кровавую баню. И про демона.

— Дьявол тебя подери, — отложил я недоеденное лакомство и хлебнул вина, чувствуя, как зарубцовывается рана в бедре. — Неужели это так важно? Колдун — не колдун... Мы взрослые самостоятельные личности, вольные определять собственную жизнь. Какая тебе разница, провожу я ночи в благопристойных молитвах, или взываю к властителям преисподней?

Живоглот насупился и, уняв нервный тремор, вкрадчиво проговорил:

— Похоже, ты не понимаешь, в какой среде оказался.

— И в какой же?

— В той, где любая магия — смертный приговор. Я думал, что ты блефовал, но сегодня увидел... это собственными глазами. И теперь уже не уверен.

— Плохо для организации, да?

— Плохо — не то слово. Если нас с тобой свяжут, Сезару конец.

— Погоди, дружище. Поправь, если ошибаюсь. Сезару не конец, если его свяжут с преднамеренным и заранее спланированным убийством маркиза, но конец, если свяжут с колдуном, исполнившим этот заказ?

— В Аттерлянде от всего можно откупиться, кроме магии.

— Жаль тебя разочаровывать, но магия тут не при делах. Я не колдун и Красавчик не демон. Хоть и легко сошёл за него. Ты ведь родился в Оше, да?

— Да. И что?

— Я заметил, что коренные жители Оша как-то слишком болезненно относятся к любым проявлениям и даже упоминаниям магии. А вот Сезар, к примеру, о ней не заикался. И, зная модную нынче сказочку про колдуна на балу, предпочёл не избавиться от источника всеобщей тревоги, а прагматично о нём позаботиться. Сдаётся мне, эта самая магия сильно переоценена.

Живоглот состроил мрачную гримасу и осуждающе произнёс:

— Так может говорить лишь тот, кто никогда не видел грязную магию собственными глазами.

— А ты, стало быть, видел?

— Да уж, насмотрелся так, что, бывает, ночами до сих пор ссусь. Ссусь, — повторил Тьерри, подавшись вперёд и вытянув в моём направлении указательный палец, — и не стыжусь этого. А знаешь почему?

— Будь так любезен, поведай нам захватывающую историю своего энуреза.

— Потому, что в первый месяц после того случая, я не только ссался, но ещё и дристал, кровью в основном, и чаще всего, не спуская портков. А в остальное время либо орал дурью, либо слюни пускал, забившись в угол. Гляди, — выставил он левую ногу и задрал штанину.

Вначале мне показалось, что кожа на голени обезображена глубоким ожогом. Я не сразу заметил, что эти бугры и впадины не на коже. Они находились под ней, сама кость была искажена, будто её покрывали отростки, как ветвь покрывают весной новые побеги.

— У меня такое до самой задницы, — вернул Живоглот штанину на место. — Чудо, что ходить могу.

— Что произошло? — не на шутку захватила меня история энуреза Тьерри.

— Колдун — вот что. Далеко отсюда, у границы с Холмогорьем. Напоролись на него с ребятами по глупости, приняли за пилигрима, решили поразвлечься. Из дюжины выжили только двое.

— Поразвлечься?

— Ну, знаешь... Эти пилигримы... Они вечно бредут куда-то, мол, их боги направляют. Большинство таких чудаков давно тронулось умом. А мы все молодые были, дурные. Ну как над юродивым не подшутить? — Тьерри невесело усмехнулся и отхлебнул из горла моей бутылки. — Первым заговорил Рене. Он спрыгнул с телеги и взялся ходить вокруг этого «пилигрима», приговаривая: «Что тут у нас? Неужто Амиранта ниспослала бабу жаждущим ласки? Неужто-неужто?». Чёртовы пилигримы обычно носят балахоны до пят, подпоясанные, ну, навроде баб. А тот и отвечает: «Кабы горя тебе не хлебнуть с такой красавицей». Ого, думаем, какой дерзкий бродяга, ну и давай над ним всем гуртом потешаться. Толкать его стали, затрещины да пинки отвешивать. Я даже не понял, когда начался этот ужас. Сперва решил, что парни придуриваются. А их ни с того ни с сего будто судорогами пробрало. Всех, кто близко подошёл. Корёжить стало, трясти. Кто стоя корчился, кто наземь рухнул. А потом до меня дошло... Дошло, когда братья мои стали кровью блевать, а чресла их будто гуттаперчевыми сделались. Я за арбалет, а руки не слушаются. Голова как чумная. Морок обуял. И в мороке этом такое я повидал — врагу не пожелаешь. А дружки мои тем временем в воздух поднялись, прямо у колдуна над головой, и там, в воздухе-то, — произвёл Тьерри пальцами красноречивые жесты, — давай друг о дружку тереться и... Будто прорастать один в другого. Прорастать... Смекаешь? Десять человек... Одним шаром плоти стали. Не помню, как уковылял оттуда. Очнулся от дикой боли. Глаза открываю, а по мне Лука ползёт... Лука Змей. Можешь догадаться, за что он такое погоняло получил. Только, хоть и признал я его, а непохож он на себя был. Рожу перекосило, нос набекрень, скула одна вниз уехала, а изо рта хер висит. Всё равно что язык, только хер. Ага. Потому и признал. Заорал, помню, скинул его с себя и на четвереньках припустил так, как иные на здоровых ногах не бегают. Такая вот она, магия-то. Смекаешь теперь, чего допытываюсь?

— Кажется, смекаю.

— Тем лучше. Потому что придётся тебе в этот раз с магией самолично встретиться.

— Что?! — встрепенулся усердно старавшийся всё это время не отсвечивать Волдо. — Колдуны?! Нам теперь на колдунов охотиться?!

— Эй, давай-ка уймись, — постарался я утихомирить разбушевавшегося оруженосца, и снова обратился к Живоглоту: — Вижу, ты собрался перейти от лирики к практике. А ничего не забыл? Вспоминай-вспоминай. Ностальгические истории о знакомстве с энурезом, видно, отодвинули на задворки твоей короткой памяти одну крайне важную деталь — мой контакт с неучтённым храмовником. Такой был уговор.

— Как раз об этом и хотел перетереть, — усмехнулся Живоглот. — Контакт-то тебе будет. Но есть заминочка — работать с тобой он согласен только после решения своей проблемы.

— И решить её должен я?

— Это его условия, не мои. Также он просил передать, что, если проблема будет решена, ты в накладе не останешься.

— Каков интриган. Ну рассказывай, кого теперь убить.

— Одну ведьму.

— Пресвятая Амиранта! — сложил Волдо ладони лодочкой и уткнулся в них носом.

— Ведьма ведьме рознь, — продолжил Живоглот, стараясь подсластить пилюлю. — Эта большой силой не славится. Но кое-что умеет, конечно. Проблема же состоит в том, что одним из её умений является очищение душ. Нет, не такое, как у храмовников или нашего человека, не так чисто, но терпимо, мозги сберечь худо-бедно позволяет. А долю она берёт куда как меньшую.

— Банальное устранение конкурента?

— Отчасти.

— Так натравите на неё инквизицию, и все останутся довольны.

— Дело в том, что наш человек хочет душу ведьмы. Сам понимаешь, обладающих таким даром встретишь нечасто. А поглощение их души... коллегой может дать последнему бесценный опыт.

— А мне?

— Как я уже говорил, наш человек обещал щедрую награду.

— Я не об этом. Если я поглощу душу ведьмы, мне перепадёт бесценный опыт? Ну, как с плетением макраме только что. Чёрт, при случае надо обязательно купить нитки и тесьму. Аж руки чешутся.

— Души — не макраме, — состроил Живоглот кислую мину. — Для этого нужен дар. Дар, получаемый с рождения. Это даже не магия, а нечто совершенно иное, это нельзя изучить или перенять, как опыт. Можно только оттачивать уже имеющееся мастерство. Для этого нашему человеку и нужна душа ведьмы. А ты, если поглотишь её, попросту похеришь всё. Ясно? Подтверди, — обратился Тьерри к Волдо, видя скепсис на моём лице.

— Ну, — начал тот неуверенно, — мне не приходилось слышать, чтобы кто-то получал дар, поглотив душу храмовника. Впрочем, мне вообще не приходилось слышать о таких поглощениях.

— Короче, — разочарованно махнул рукой Живоглот, — как я и говорил, тебе это нихрена не даст, разве что научишься зелья из крысиных жоп варить.

— Тоже полезно, — пожал я плечами.

— Но не настолько полезно, как покровительство Сезара. А ты его точно лишишься, если совершишь эту глупость, да ещё и врага наживёшь. Вряд ли тебе такое нужно.

— Ну ладно, — принял я к сведению небезынтересные аргументы, — положим, я согласен с выдвинутыми условиями. Кто-то знает где искать эту вашу ведьму?

Лицо Тьерри вдруг обмякло и вытянулось:

— Рамон... — мотнул он башкой в сторону двери.

— О... Прелестно.

— Да, Шогун подери твоего демона! Для того я и взял его с собой!

— Что, он тебе даже в общих чертах координаты не поведал?

— Какие нахер общие черты в лесах?!

— Спокойно. Волдо, будь добр, принеси душу безвременно почившего раба божьего Рамона, если тебя не затруднит.

Пацан, вздохнув, отправился собирать скудный урожай, а Живоглот уставился на меня с немым вопросом во взгляде.

— Есть идеи получше? — развёл я руками.

— Неочищенную? — скривился Тьерри так, что стал похож на сухофрукт с глазами.

— А у тебя в запасе день-другой, чтобы смотаться до вашего человека и обратно? Нет? Так я и думал.

— Жуткое месиво, — пришёл бледный как последнее слово растратчика Волдо и положил на стол душу.

— Сука, даже смотреть на это не хочу, — демонстративно отвернулся Живоглот.

— Ну так зажмурься и вперёд.

— Что? — вернул он свое бесценное внимание моей скромной персоне.

— Ты же не думал, что поглощать её буду я? Ой, прости... Так и было? Как неловко. Но, видишь ли, мне абсолютно поебать на твои проблемы с поиском цели, я вписался лишь в её ликвидацию. Не приведёшь меня к ней — можешь возвращаться к Сезару и передать, что Кол крайне... Нет не так. КРАЙНЕ недоволен исполнением ранее оговорённых условий, и, скорее всего, уже где-то поблизости, дабы урегулировать разногласия в присущей ему манере. Да, не забудь отвесить глубокий реверанс.

— Это угроза?

— Нет, блядь, клятва в вечной любви. А теперь взял душу и всосал, жадно, страстно, самозабвенно.

Живоглот сглотнул и перевёл взгляд с моего лица на согреваемый ладонью эфес моего стилета.

— Ты меня расслышал? — поинтересовался я, после секунд десяти бесплодного ожидания.

— Что?

— Приступай.

Дрожащая рука Тьерри наконец отпустила край столешницы и нерешительно потянулась к мерцающей сфере.

— А почему я? — остановился он на полпути и ткнул пальцем в сторону Волдо: — Пусть пацан поглотит!

— Чего?! — не проявил тот понимания.

— Он молодой, здоровый, его не проймёт. Серьёзно, покорёжит слегка, да и всего делов. А меня может так разъебать, что потом никакого толку не будет. И всё, конец затее.

— Я не буду! — решительно затряс башкой пацан, тыча пальцем в душу.

— А я лучше сдохну, чем к этому прикоснусь, — выдвинул контраргумент Тьерри. — У меня и без того багаж приличный!

— Дело твоё, — пожал я плечами. — План «Б» тебе известен, пиздуй к Сезару, а мы пока займёмся приготовлениями. Я не прощаю долгов.

— Послушай, — возложил Живоглот ладошки на стол. — Рамон... Этот ублюдок был...

— По мужикам?

— Если бы. У него на покойников вставал. Можешь не верить, но эта скотина совала своё хозяйство только в остывших баб. А я дохляков страсть как не люблю. Если эта херня мне передастся...

— Не переживай, обещаю подобрать тебе умеренно тёплую компанию.

— Вот дерьмо...

Живоглот крепко зажмурился и сомкнул непослушные пальцы на душе некрофила.

Глава 14

— Ого.

— Видал когда-нибудь такое?

— Нет. Я, вообще-то, поглощения всего три раза видел, считая собственное.

— Это нормально, что у него глаза закатились, и пена?

— Не сказал бы.

— Вот же срань. Надо его перевернуть, а то блевотиной захлебнётся. Ну переверни, чего встал столбом.

— Ах, зараза. Он обмочился. И...

— Что?

— Кажется, не дышит.

— Уверен? Искусственное дыхание умеешь делать?

— Я не буду.

— Ты на медика учился. Давай, рот в рот.

— Ни за что.

— Ну гляньте на него, какая целочка. Тогда массаж сердца херачь. На. Где резать знаешь?

— Это лишнее. Он уже... Всё. Он мёртв.

— Твою же мать, пацан... А что с душой? Ведь поглощение прошло? Теперь в его собственной душе есть память этого... Рамона?

— Не уверен. Процесс не был завершён.

— Час от часу не легче. Интересно, что там за награда была. А, в пизду...

— Вас сейчас только награда волнует?

— Не только, посрать ещё не ко времени приспичило. Ладно, надо вытащить его на двор, не пропадать же мясу.

— Серьёзно? Ни капли сочувствия, да? Разве он был такой уж плохой?

— Нет, не плохой. Только ссался да глухой. Бери за ноги.

— Вы ужасны. О!!!

— Чего?

— Он пошевелился! Ногой дёрнул!

— Это посмертные конвульсии.

— Нет! Пульс появился! Положите его. Да, я слышу пульс!

— Хе, везучий ублюдок.

Живоглот, обсосанный и облёванный, сидел на полу, привалившись спиной к стене и мелко дрожал.

— Выпей, — протянул я ему наполненный до краёв стакан.

— Благодарю, — принял он лекарство и, стуча зубами о край, сделал три больших глотка. — А-а-ащ. Ещё.

— Не вопрос. Только постарайся тормознуть, пока язык ворочается. Ты помнишь?

— Помню, — кивнул он и утёр пьяную слезу.

— Как трогательно. Приведёшь меня к ней?

— Хоть с закрытыми глазами. Тотес Васса — торфяные болота к западу отсюда.

— М-м... А Рамон, похоже, частенько навещал эту барышню.

— Больная скотина. Даже не представляешь, что они там вытворяли.

— Ты недооцениваешь живость моей фантазии. Расскажи о ней. Хочу знать, как убить ведьму.

И Тьерри рассказал. Он был рад слушателям. Он говорил так, будто изо всех сил желал отдать имеющиеся воспоминания, избавиться от них, вытряхнуть из своей головы.

— Она не человек. Не знаю кто, я таких раньше не видал. Большая, выше меня, даже сгорбившись. В шерсти вся, ноги с высокой пяткой, как у зверя. Руки до пола, сухие, как ветки, но сильные. Очень сильные. У неё когти. Она рвёт ими... Ей нужны жертвы. Она черпает силу из смерти. Суп...

— Ты сказал суп?

— Да. Она варит его из живых людей. Не только из людей. Всё живое и разумное идёт в её похлёбку. Та нужна ей для восполнения сил. Варево, напитанное ужасом и болью. Эти крики... Вопли... Лица, руки, ноги в чане... Плоть, разбухшая, слезающая с костей... Она не ведает жалости. Для неё все мы — пища.

— Но не Рамон?

— Нет. Рамон был одним из её любимчиков. Он приводил ей еду. В основном безнадзорных детей и одиноких бедолаг, которых не станут искать. Он совокуплялся с ней...

Тьерри зажал ладонью рот и спазматически содрогнулся.

— Да будет тебе, баба есть баба.

— Ты забыл. Рамона не интересовали живые. Эта мразь обитает между мирами. Она не жива и не мертва. Она — телесная оболочка, лишённая крови. Пустая и жухлая. Прах, движимый голодом.

— Ни капли крови?

— Единственная жидкость в её теле та, что она вольёт в себя из чана.

— То есть съест?

— Нет. Она не ест в привычном нам смысле. Ты не слушаешь!

— Ладно, не горячись. Я весь внимание.

— Ведьма буквально наполняет себя супом. Ясно? Её чан вечно кипит, вечно просит болотной воды. Мясо, потроха, хрящи, кости — всё вываривается много дней, до состояния жидкого месива. Им-то ведьма и заливает свои пустоты, напитывается, как сухая земля водой. Это залечивает любые её раны, очень-очень быстро. Ей и души не нужны.

— Но собственная душа у неё есть?

— Да... Или что-то похожее. Что-то должно быть, ведь она разумна.

— Почему Рамон её предал?

— Захотел выслужиться. К тому же она стала его пугать. Слишком сильно пугать.

— Ты сказал, что «Рамон был одним из». Есть и другие, кто приводит ведьме мясо для супа?

— Да, минимум двое. Приводят мясо, забирают очищенные души. Просто и выгодно.

— Как часто?

— Не знаю, ни разу не пересекался. Знаю только со слов ведьмы.

— Имя у ведьмы есть?

— Яалла — так она себя называет.

— Ну хоть не Марго.

— Что?

— Да так, романтические воспоминания юности. И как убить эту вашу Яаллу? На сытый желудок, как я понял, меч её не берёт, не говоря уж о болтах и стрелах. Травануть, судя по меню, тоже вряд ли удастся. А что насчёт огня?

— Огня... — задумался ненадолго Тьерри и кивнул: — Может сработать. Да, определённо может. Нужно только держать её подальше от чана.

— Что ж, решено — сожжём ведьму. Как далеко её логово?

— Если сейчас пойдём, к полуночи доберёмся.

— Ночью?! — не своим голосом пропищал Волдо. — На болота?!

— Идеально, согласен, — встал я и приладил ножны с мечом на пояс. — Пацан, коня мне! Сегодня Аттерлянд станет чище, а мы — богаче.

— Смилуйся надо мной, пресвятая Амиранта...

Путь до болот занял больше времени, чем представлялось Живоглоту. Когда мы остановились на опушке граничащего с торфяниками леса, ночная тьма уже вступила в права. Лишь свет факелов помогал двум слепошарам не наебнуться.

— Стреножь лошадей и жди здесь, — приказал я Волдо, проверяя, всё ли необходимое при мне.

— Один? — вышептал тот.

— Нет, с лошадьми.

— Оставьте мне хотя бы Красавчика.

— Он нужен на деле. Не ссы, скоро вернёмся.

— А если тут кто объявится? Я не боец. Что мне тогда делать?

— Очаруй. Ты у меня такой милаха, — потрепал я Волдо по щеке. — И даже не думай свалить. Понял? Не слышу.

— Да, понял.

— Вот и отлично. Готов? — обратился я к Живоглоту.

— Идём, — кивнул тот и сделал большой глоток из фляги.

Болота Тотес Васса — туманные поля зловонной топи, поросшие редкими чахлыми деревцами, как обожжённый скальп пучками спутанных ссохшихся от гноя волос. Они тянулись к горизонту и терялись во тьме, становящейся там непроницаемой даже для моих глаз. Зыбкая земля шаталась под ногами и хлюпала. Делать каждый следующий шаг становилось ссыкотнее предыдущего, но Тьерри двигался вперёд на удивление уверенно, будто знал эти болота вдоль и поперёк. Мне же оставалось лишь ступать по его следам и служить примером замыкающему нашу процессию Красавчику.

Очертания хижины появились из тумана до того неожиданно, будто это она двигалась нам навстречу, а не мы к ней. Впрочем, хижиной это сооружение можно было назвать весьма условно. Неказистая, но отнюдь не маленькая постройка напоминала скорее сарай... много сараев, нагромождение из многих сараев. Словно их собрал пронёсшийся по округе ураган и уронил здесь, как следует перемешав. И чем ближе мы подходили, тем очевиднее становилось насколько эта кособокая и неряшливая конструкция велика. Её гнилые доски чуть слышно поскрипывали, а сквозь щели пробивался трепещущий свет.

— Гаси факел, — прошептал я Живоглоту, и тот с шипением макнул его в ближайшую лужу. — Ты не говорил, что здесь чёртов особняк на девять спален.

— Ты не спрашивал.

— Я привык, что ведьмы живут в землянках или в однокомнатных избушках. Не важно. Ориентируешься там?

— Что?!

— Бля, даже не вздумай отнекиваться. Я один в этот лабиринт не сунусь.

— Так я расскажу, где чан с варевом. Вон там он, — ткнул Живоглот пальцем в сторону ярче прочих светящегося щелями сарая.

— А как к нему попасть?

— Ну, сперва надо зайти вон туда, а потом направо, вверх до второго лаза...

— Всё, заткнись, идёшь со мной.

— Да мы там вдвоём не протолкнёмся. А заешь что, давай снаружи всю эту хибару подпалим, — расплылся Тьерри в идиотской, но трогательной улыбке.

— Конечно, чтобы потом за обожравшейся ведьмой по болотам бегать. Или от неё, что вероятнее. Гениально. Нет, мы лишим её супа и спалим на месте, с гарантией, как положено. Про институт репутации слыхал? Так вот я его ректор. Короче, не пытайся рушить мой безупречный план. Веди к чану.

Не сумев протолкнуть свою передовую идею, Живоглот огорчился, но протестовать не стал. Всегда уважал в людях наличие рационального фатализма.

Добравшись до монструозной халабуды, Тьерри припал к ней ладонями и, зловеще скалясь, повёл руками по осклизлым гниющим доскам:

— А вот и она, — прошептал Живоглот, нащупав неприметную щель. — Погоди, — достал он из кармана склянку и накапал из неё в потайные петли.

— И ты хотел отправить меня одного искать этот лаз? — поинтересовался я для порядка.

— Ты глазастый, отыскал бы. А теперь тихо.

Мы оставили Красавчика на шухере и, прижав к бренным телесам все болтающиеся железяки, в полуприседе двинулись по коридору.

Запах я почуял ещё снаружи, там он был несильный, хоть уже и различимый на фоне болотных миазмов. Но войдя внутрь, я чуть не блеванул, а желудок у меня крепкий, да и обоняние не на горных фиалках воспитано. В хижине, похоже, не было ни вытяжки, ни дымохода. Пар, идущий, как пить дать, от чана, просто заполнял собой всё вокруг. Густой до того, что очертания крадущегося в полутора метрах передо мной Живоглота сливались в мутное пятно, и вонючий настолько, что я буквально чувствовал его вкус у себя во рту. Это был вкус человечины, без сомнения. Но было там что-то ещё, жутко портящее аппетитный мясной навар, что-то кислое, грязное, нездоровое.

Хижина освещалась редкими лампадами, свет которых преломлялся паром, отчего тот приобретал гнойно-жёлтый оттенок. Живоглот остановился, и выросшее из основного пятна пятно поменьше указало вверх. Туда вела лестница, почти вертикальная, но не с перекладинами, а со ступенями расположенными далеко друг от друга и явно не приспособленными для обычной людской анатомии. Задница живоглота уже исчезла в пару, когда я только приловчился переставлять свои конечности по этой античеловечной конструкции. Несколько неловких движений, и передо мной снова образовался коридор, в дальнем конце которого ждал Тьерри.

— Сюда, — прошептал он, убрав ухо от стены, и будто растворился в ней.

Очередной лаз, скрытый паром, никакой магии. Я прополз следом и узрел... ЕГО.

Говоря о чане, обычно представляют себе относительно небольшую посудину, максимум в мет диаметром, и полметра глубиной. В такой удобно тушить мясо, или варить какую-нибудь сборную солянку на много порций. Тем, что предстало перед моим взором, можно было накормить целую роту. Громадный чан висел на четырёх цепях, крепящихся к здоровенным балкам, выглядящим настолько фундаментально, что не оставалось сомнений — вся остальная халабуда достраивалась вокруг этих изначальных столпов. Под чаном трещало пламя, поднимающееся из каменной печи, расположенной этажом ниже — её было видно в огромный зазор между жуткой посудиной и железным полом. Жар стоял как в парилке. Хотя тут на ум, конечно, приходило сравнение с преисподней. И кипящее содержимое чана максимально подкрепляло навязчивые ассоциации. Бурлящая жижа, источающая дикий смрад, шла пузырями и демонстрировала любопытствующим плавающие в ней ингредиенты. Не знаю, как долго нужно варить человеческое тело, чтобы добиться такого эффекта, должно быть долго, потому что, сколько я ни смотрел, но так и не смог разглядеть ни одного разреза или силового разрыва тканей. То, что бултыхалось внутри, было до готовки, как минимум, тремя цельными телами. Вываренная плоть просто отделилась от скелетов, которые, видимо, опустились на дно, а сама, гонимая бурлением, плавала от берега к берегу. Некоторые ткани распались от долгой варки, но куски всё ещё были достаточно крупными, чтобы без труда различить части тел и даже их соединения. Однажды перед моими глазами проплыло безглазое лицо с обритым скальпом, шеей, плечом и женскими грудями. В другой раз — поясница с одной ягодицей. Серпантин кишок, скомканные лёгкие с трахеей, часть живота с гениталиями... О, этот дьявольский калейдоскоп буквально гипнотизировал. Или чёртов пар был тому виной? Я насилу оторвал взгляд от чана и протёр глаза. Стоящий рядом Живоглот заворожённо наблюдал за внутренними перипетиями колдовского варева, как и я секунду назад. Его зрачки были расширены, а белки покраснели, будто он дул всю ночь.

— Эй! — отвесил я укурку сутенёрскую оплеуху, чем быстро привёл в чувства. — Слушай меня, — схватил я его за плечи, предварительно натянув воротник себе на нос. — Дыши через ткань. В пару что-то есть. Понял?

— Да, — кивнул Тьерри и обмотал морду шарфом.

— Как нам его опрокинуть?

— Что?

— Сраный чан, разумеется. Ты не говорил, что он громадный.

— Думаю... — повертел Живоглот башкой по сторонам. — Никак. Но мы можем его вычерпать, — взял он с крюка на стене большой половник, а мне всучил какую-то поварёшку.

— Шутишь?

— Давай. Мы справимся.

Живоглот решил воодушевить меня собственным примером и на полном серьёзе взялся черпать половником ведьмовской супец. Я для приличия тоже немного поработал поварёшкой, но быстро почувствовал себя идиотом и бросил. К тому же местную звуковую композицию, состоящую из треска печи, бурления супа и шлепков мяса о метал, дополнил скрип сильно похожий на шаги по дощатому полу кого-то тяжёлого. И они становились всё ближе.

Глава 15

Наверное, у каждого в своё время случалась такая ситуация, когда пришёл на стрелку, прекрасно зная, чем всё закончится, но в самый неподходящий момент приспичило поговорить. Потому что... Ну... А чё сразу в залупу-то лезть? Порамсим, да разбежимся. Да? Эй, спокойно-спокойно. Давай без резких... В следующее мгновение мир обычно переворачивается и темнеет. А потому что нехуй трещать, когда никто не собирался тебя слушать.

— Проклятье! — тоже различив шаги, Тьерри бросил половник и вытащил свой кошкодёр.

Я стоял чуть дальше от лаза и не видел того, что видел он. А увиденное здорово впечатлило Живоглота. Кровь отхлынула от головы, кошкодёр заплясал в трясущейся руке:

— Яалла, ты не... Погоди, я всё объ...

В лаз влетело нечто, напоминающее ворох старого тряпья, и снесло Тьерри, как довоенный экспресс зазевавшегося мальчугана — читал в газете. Живоглот совершил замысловатый пируэт и бухнулся в чан. Кипяток быстро привёл его в чувства, а мне за воплями и брызгами «посчастливилось» улучить момент, чтобы рассмотреть из своего угла нашу стряпуху.

Первое, что бросилось в глаза — морда. Да, она была слишком сильно вытянута, чтобы назваться лицом. Хотя, можно было бы ещё описать его, как рыло. Не знаю, какой вариант точнее. Из-под драного капюшона наружу торчало нечто среднее между собачьей и свиной харей частично покрытой бурой шерстью. Лишённые растительности участки кожи были чёрными. Или... не кожи? О да, это было мясо. Гнилое и сухое до того, что даже не блестело на свету. Оно расслаивалось от сухости, перемешивалось с шерстью болтающимися лоскутами. Съёжившийся почти человеческий нос торчал над крупными выпирающими вперёд зубами, похожими на лошадиные. А в глубине капюшона плясала пара отражённых огоньков. Тело ведьмы тяжело было сравнить с чем-то из ранее мною виденного. Влетев в лаз, она опиралась на руки — длиннющие и жилистые, с узловатыми когтистыми пальцами. Но оказавшись внутри, разогнулась, и полтора метра роста резко превратились в два с лишним. При этом её голова всё ещё была значительно ниже горбатого хребта, а держалась эта жуткая мразь на козлиных ногах, оканчивающихся чем-то средним между копытами и частично ороговевшими пальцами. Лицезрея такую «красоту», я отдал должное мужицкой силище безвременно почившего Рамона.

Ошпаренный Живоглот тем временем ловко, как масляный пельмень из-под вилки, ускользнул от обрушившихся на него когтей и укатился под чан, резонно рассудив, что ушибы, переломы и ожоги будут предпочтительнее свежевания.

Я бы за него порадовался, но, триумфально уйдя со сцены, Тьерри оставил меня отдуваться за всю труппу.

Ведьма бросилась к котлу в надежде ухватить скользкого паршивца и тут, потерпев неудачу, обратила внимание на мою блеклую персону, скромно притулившуюся в уголке и тихонечко выуживающую факел из ранца. Неловкая ситуация. Кажется, я даже смущённо улыбнулся, но растрогать Яаллу не вышло, и похожая на кривой дрын ручища с рабоче-крестьянского замаха полетела навстречу моей голове. Не будучи ханжой, но зная себе цену, я вовремя пригнулся, чем сумел избежать преждевременного слияния наших разгорячённых тел. Треск раздираемого дерева остался за спиной, когда мой отчаянный рывок достойный легендарных олимпийцев окунул факел в вожделенное пламя. Широкий взмах — и огненная дуга облизала хламиду моей спутницы. Сухие тряпки вспыхнули не хуже ветоши на растопку, даже без припасённого масла. Ведьма шарахнулась назад, воя и молотя воздух, но её замешательство длилось недолго. Содрав с себя пылающее тряпьё, Яалла бросилась вперёд. Я отскочил в сторону и приготовился дать бой, однако, самомнение меня подвело. Целью ведьмы был чан.

Всё ещё частично охваченное пламенем существо буквально нырнуло в суп. Брызги ошпарили мне лицо. Но ведьма будто не замечала жар. Или же просто не могла кричать от боли, потому как пасть была занята жадным поглощением бурлящего варева. Сухая почти мумифицированная плоть намокла и стала взбухать, уцелевшая кожа пошла волдырями, но жуткая мразь как ни в чём не бывало продолжала заливаться супом. Лишившаяся капюшона голова, ни на миг не прекращая всасывать кипящую жижу, повернулась ко мне. Теперь свет отражался лишь одним глазом, второй стал белёсым и мутным. Обваренная глотка ведьмы раздулась как жабий зоб. Всё её тело перекосоёбило, оно хаотично разбухало, менялось... Очень быстро. Настолько быстро, что я едва успел вытащить меч, пока варёный глаз обретал утерянное секунды назад зрение, и отражений моего факела на уродливой морде вновь стало два.

— Срань...

Ведьма, перевалившись через край чана, вылилась на пол вместе с остатками супа. Исходящая паром, она продолжала трансформироваться, и, похоже, только это не позволило ей зажать меня в угол и разнообразить меню рваным мясом.

Я вылетел прочь с кухни и бросился к выходу. Чёртов пар сделался только плотнее, дышать через ткань было тяжело, а разбирать дорогу почти нереально. Последнее обстоятельство едва не стало фатальным.

— Мать твою! — руки упёрлись в стену. Тупик!

Ещё до того, как обернуться, я выставил назад меч. И его острие лишь долю секунды провисело в воздухе, прежде чем нанизать на себя летящую во весь опор ведьму. В своём доме она могла ориентироваться и вслепую, но на новые предметы интерьера не рассчитывала. Опрометчиво. Я рванул меч в сторону, стараясь нанести как можно более обширную рану, и скользнул ведьме под ноги. Пламя факела даже не попыталось зацепиться на мокрые тряпки, зато из распоротого брюха хлынул поток супа. Впрочем, он иссяк едва ли не быстрее, чем сталь покинула моментально зарастающую плоть.

Я бросился прочь, чертя правым плечом по стене, чтобы не пропустить лаз, а провалившись в него, чуть не скатился по лестнице. Было бы забавно сдохнуть, свернув себе шею, но сегодня у моей смерти были явно иные планы, и они уже стучали копытами у меня над головой. Колотя мечом по стенам, как слепой своей тростью, я, наконец, выбрался из адской хижины и — о боже! — как же приятно было вдохнуть свежий чистейший болотный воздух! Набрав полные лёгкие живительной газовой смеси, я заорал:

— Красавчик!!! Сюда!!! Убей мразь!!!

Четвероногий генератор позитива добросовестно нёс вахту на своём боевом посту и, несмотря на нечётко сформулированную задачу, смог верно определить цель. Он ринулся навстречу вылетевшей из хижины ведьме и в прыжке сбил ту с ног. Натасканный на людей, Красавчик не сразу разобрался в новой анатомии и замешкался, ища горло.

— Разорви её! Оторви руки-ноги! Оторви их нахер!!!

Милая зверушка приняла команду. Челюсти-тиски сомкнулись на правом плече ведьмы и заходили из стороны в сторону в темпе затвора ПК. Ошарашенная таким поворотом событий Яалла не сразу подключила к бою прочие конечности. Это дало мне время сблизиться и обрушить меч на уже занесённую для удара левую руку. Клинок, попав между средним и безымянным пальцами, рассёк кисть и предплечье до локтя. Ни капли крови. Только гнойно-жёлтый бульон. Я ещё не вытянул клинок из вязкой плоти, а та уже начала срастаться. И тут мне на ум пришло неожиданное — я поднёс факел к руке ведьмы и сунул его в закрывающуюся рану. Промасленная ветошь отлично держала пламя, так что текущий суп лишь шипел, испаряясь, но не мог его погасить. Края раны прижглись, и сращивание остановилось. Мой четвероногий мизантроп тем временем откусил-таки неподатливую ведьмину руку и принялся за ловлю мельтешащих ног.

— Да! Ломай их, рви! Не дай подняться!

Я отскочил в сторону, скинул ранец и выудил из него склянку с маслом, которым тут же облил орущую и беснующуюся на земле ведьму. Всё ещё торчащий в ране факел воспламенил горючую субстанцию, и огонь охватил больше половины туловища. Пришло время резни. Пока Красавчик хрустел костями ведьминых ног, я втыкал в визжащую мерзость свой меч и рвал его в сторону, с проворотом, оставляя широкие разверстые раны на охваченном пламенем теле.

Как же я пожалел, что не прихватил топор или хотя бы палаш. Орудовать так изящным клинком для дворянских разборок было делом непростым. Но мало-помалу наши труды приносили успех. Покрывающаяся всё новыми и новыми незаживающими ранами ведьма постепенно теряла прыть. Что, впрочем, не помешало ей сломать мне копытом рёбра и разодрать Красавчику грудь. Но это было делом поправимым. А вот оторванные ведьмины конечности и дымящиеся потроха, ползущие из-под агонизирующей туши — нет. Я перевернул тварь с живота на бок и поднёс острие клинка к глядящему прямо на меня глазу с горизонтальным зрачком. Окаймлённая пеной пасть ведьмы приоткрылась, и разбухший от ожогов язык вымолвил лишь одно слово:

— Проклинаю.

Острая сталь пробила глазное яблоко и вошла через глазницу в мозг... Или что там сидело в этом лошадином черепе. В тот момент мне было не до естествознания. Я повалился на землю, достал из кисета душу и, прощупав рёбра на предмет правильного расположения для последующего срастания, поглотил её. Жрать было нечего, а голода сильного настолько, что лежащая рядом убоина сгодилась бы в пищу, я себе даже представить не мог. Чего не скажешь о Красавчике. Получив свою пилюлю от всех хворей, он весьма охотно сунул морду в распоротое брюхо и принялся аппетитно чавкать. В такой диспозиции нас и застал Живоглот, вразвалочку шагающий от ведьминой хибары.

— Эй! — весело помахал он рукой и, кажется, даже подпрыгнул. — Ты живой там? Хе-хе. Справился, как погляжу.

— Херли веселишься? — приподнялся я, всё ещё ощущая лёгкое покалывание в рёбрах.

— Да это, — обернулся Тьерри в сторону хижины, — душу поглотил, а жрать нечего. Ну и решился супца хлебнуть. Вкус, конечно, на любителя, но в целом рекомендую. Хе-хе-хе. Гляди, чего нашёл.

Передо мной на землю бухнулся медный котелок, наполовину заполненный душами.

— Сколько тут?

— Дохера, мужик! До-хе-ра! — повторил Живоглот и залился жизнерадостным хохотом, от которого даже жрущего Красавчика передёрнуло. — Пополам, да?

— А ебальник не треснет? Четверть твоя.

— Да брось! Почему?! Ты что, и пацана в долю взял?! Слушай, я ведь мог бы и не признаваться, что нашёл их!

Сказав это, Тьерри запнулся и, явно нервируемый долгим отсутствием ответа, решил продолжить диалог самостоятельно и в чуть менее ультимативном русле:

— Ладно-ладно, я согласен на треть. По рукам? Треть — это справедливо. Я там чуть не сварился, между прочим. А потом ещё в печь упал, хорошо, что мокрый. Еле жив остался. Треть — справедливо. Да?

— Так и быть. Но только за честность. Пользы с тебя было, что с говна патоки.

— Я знал, что мы найдём общий язык! — снова воспылал жизнерадостностью Тьерри и обратил свой алчный взор на крошечный зеленоватый огонёк, парящий над трупом ведьмы. — А вот и главный приз.

— Это моё, — галантно коснулся мой меч шеи Живоглота.

— Кто же спорит? — ощерился тот, медленно приподняв грабли. — Я только посмотреть хотел. Необычная, да? У людей таких не бывает.

— Каких таких?

— Зелёных. Разные встречаются, а зелёные — нет. Сам без понятия почему. Но Брокк наверняка в курсе. Он о душах всё знает.

— Брокк — ваш храмовник?

— Ага. Только не называй его так, он этого не любит. Прям до зубного скрежета. Но за такой трофей... За такое, думаю, он разрешит называть его, как пожелаешь, хоть Пресвятой Амирантой, — хрюкнул Живоглот, довольный шуткой.

— Посмотрим.

Я подошёл к ведьме и протянул руку, любуясь, как изумрудное пламя струится сквозь пальцы. От души исходило едва уловимое тепло и что-то вроде слабого электрического тока. Пальцы кололо тем сильнее, чем ближе я подносил их к драгоценной субстанции.

— Осторожно, — предостерёг Тьерри, вмиг лишившись весёлости. — Не сглупи. Иначе она завладеет тобой.

— Чего конкретно хочет Брокк от этой души?

— Я ведь уже говорил — перенять опыт очищения.

— Херня.

— Не понял.

— Души в котелке, они же очищенные?

— Так и есть.

— Даже я — полный профан в этом деле — чую, как от них несёт ментальным мусором. А вот те, что ты привёз в качестве оплаты — совсем другое дело, чистые, аки горный хрусталь. Абсолютно иной уровень. Брокку нечему учиться у ведьмы. Уж в очистке — точно. Так что он рассчитывает вытянуть из её души?

— Откуда мне знать? — развёл Тьери руками. — Высшие материи — не мой конёк. Я лишь передал то, что мне велено. В любом случае, тебе стоит поговорить с Брокком. Принеся ему это. Да? Ведь мы будем благоразумны и поступим именно так?

— М-м...

— Пожалуйста.

— Убедил, — осторожно взял я зелёную душу двумя пальцами, и та моментально перешла из фантомного состояние в твёрдое, похожее на малахитовый шарик сантиметров трёх в диаметре — значительно крупнее обычных.

Живоглот шумно выдохнул, явно испытав облегчение, граничащее с оргазмом, и мы отправились прочь с ведьминого болота.

Глава 16

Если бы у Волдо был хвост, он хлестал бы им себя по ляшкам от радости, разглядев со своей лесной опушки наше приближение.

— Слава Амиранте! Где вас демоны носили?! Я, наверное, поседел, пока торчал тут!

— Бедняга, — закинул я ранец на лошадь. — А мы и не заметили, как время пролетело. Такой тройничок с ведьмой замутили. Ох и горячая женщина.

— Была, — вставил Живоглот с усмешкой.

— Так дело сделано? — спросил Волдо, и тут же получил ответ от сыто рыгнувшего Красавчика. — Значит, душа у вас?

— И не одна, — указал я на котелок в руках Тьерри. — Тебе тоже причитается. Ну и ведьмину взял, на добрую память о наших романтических отношениях.

— Отлично. Стало быть, закончим дела с храмовником, и на этом всё. Да?

— А тебе бы этого хотелось?

— Ещё как! — заверил Волдо, активно кивая рыжей башкой.

Вот же сучёнок неблагодарный. Я его, можно сказать, из рабства вытащил, избавил от цепей морали и ложной ответственности, а он... Просто, слов не нахожу. Пиздец.

— Ладно. Раз ты так решил, так тому и быть.

— Я рад, что вы понимаете. Нет, правда. Думал...

— Подозрительного тут ничего не происходило в наше отсутствие?

Волдо прервал свой душевный монолог и снова затряс рыжими вихрами:

— Да, факелы видел, далеко, вон там, — махнул он рукой в сторону. — Человек пять, тоже в болота шли. Наверное, вы разминулись.

— Неожиданное предположение.

— Клиенты Яаллы, не иначе, — заключил Живоглот. — Они не будут рады. Надо бы валить отсюда поскорее.

— Ссыкуешь?

— Их пятеро, они не дети и знают, что души близко. Мой энурез тут ни при чём, элементарная логика, — преподал мне вдруг Тьерри урок благоразумия.

— Убедил. По коням.

Мы не стали возвращаться в нашу лесную берлогу и, стараниями Живоглота, взяли курс прямиком на мой приз.

— Кто этот Брокк? Расскажи о нём.

— Ну, он души очищает, — пожал плечами Тьерри. — Серый, скучный урод.

— Да, такому рассказчику только хер за щеку. Ты можешь лучше, соберись.

— Что конкретно тебя интересует?

— Сколько ему лет, что он любит, каким темпераментом обладает, болтлив ли, замкнут, предпочитает нежные розы в утренней росе или глубокие тёмные гроты, — подмигнул я округлившему глаза Волдо. — Словом, всё, любая известная тебе мелочь.

— Он базбен, — фыркнул Живоглот. — Что тут ещё добавить? Ушлый, хитрый, изворотливый проныра, как все они. Но дело своё знает — это главное.

— М-м... Старая-добрая ксенофобия. Неизменна в любом мире. А я полагал, что предвзяты здесь только к колдунам. Дурья башка.

— Ты что, из этих...? — приподнял бровь Тьерри.

— Из кого?

— Ну как их... Амирантова срань, вечно сложные слова из головы вылетают. Паритарианцы! — выпалил он, весьма обрадованный неожиданным озарением.

— Звучит немного оскорбительно. Кто такие?

— Секта юродивых. Считают, что все разумные существа, населяющие Ош, равны и могут свободно селиться на всей территории Союза, где пожелают. Ха! Пусть расскажут это тем же базбенам, обустроив норку в Плакучих горах. Там-то их бошки живо на пиках окажутся. Ублюдки полоумные. Э-э... Извини, я знаю, что ты не из них. Ты ведь только прибыл. Да и не похож... Ладно, проехали.

— Что за Союз?

— Ну да, только прибыл, — вздохнул Живоглот, предвкушая не самый захватывающий для себя рассказ, но его спас Волдо:

— Союз пяти земель — Аттерлянд, Готия, Занерек, Горлох и Саланса. Там живут люди, рукуны, базбены и нолны — четыре крупнейших народа, населяющих известную часть Оша.

— А есть ещё и неизвестная? — поразил я сам себя таким вопросом, памятуя, что понятия не имею о землях западнее Москвы и восточнее Уральского хребта.

— Да. И это большая его часть. Некоторые картографы утверждают, что исследовано менее одной седьмой всей площади.

— Но вы хотя бы в курсе, что Ош круглый.

— Шарообразный, — поправил меня пацан.

— И вращается вокруг Рутезона. Это наше светило, — пояснил Тьерри, зачем-то тыча пальцем в ночное небо. — На манер вашего Солнца.

— Он знает, — остудил его педагогический пыл Волдо.

— А что, — воспылал любознательностью Живоглот, — в твоём мире тоже есть разные народы?

— Ага, — кивнул я, — лацы и мутанты, если брать укрупнённо. Оба вида делятся на подвиды адекватов и долбоёбов, а те — ещё глубже по своем веткам, в зависимости от степени адекватности и полноты долбоебизма.

— Хм, сложно.

— Вовсе нет. Разобраться проще простого — за адекватов всегда платят больше.

Вопреки моим ожиданиям, наш путь пролегал не в направлении Шафбурга, а чуть южнее, насколько я мог судить, ориентируясь по только начавшему своё восхождение Рутезону. Чёрт, здешним влюблённым парочкам приходится несладко. Сидеть, держась за руки, на фоне кровавых закатов и рассветов — довольно специфическое удовольствие. Как, впрочем, и просыпаться с первым лучом, который бьёт в глаза, аки струя из ярёмной вены. Этот мир будто создан, чтобы буквально всё тебя щемило, чтобы даже ёбаный солнечный зайчик, внушал мысли о смерти. Страшной, жестокой и неотвратимой.

К дому Брокка — если это можно назвать домом — мы подъехали уже засветло. Место жительства храмовника шафбургской банды представляло собой нечто, напоминающее огромную землянку — поросший травой холм с большой дверью и тремя круглыми окнами, посреди весьма живописной рощи. Над вершиной жилого холма поднимался сизый дымок.

— Творческая натура, — спрыгнул я с кобылы и пристроил её к коновязи, — сразу видно. Мы найдём общий язык.

— Ты там сильно не наглей, — заботливо предостерёг Живоглот, привязывая свою лошадь.

— Обижаешь, я сама тактичность. Красавчик, если кто-то, кроме меня, будет отсюда бежать в панике — перекуси ему ноги.

Попытка открыть дверь успехом не увенчалось, и мне пришлась нарушить покой хозяина галантным стуком:

— Эй! Кому тут свежую ведьмину душу? Зелёная, бодрящая, с перчинкой! Отворяй, не томи, а то другого покупателя найду!

Живоглот тяжело вздохнул и провёз по физиономии своей огромной лапищей.

Однако, несмотря на обидное недоверие моего ситуативного компаньона, дверь довольно быстро отворилась. Но вместо радушных объятий хозяина путь мне преградила весьма недружелюбного вида фигура, сплошь состоящая из металла. Вначале я даже решил, что передо мной робот — один из тех, что описывались в старой сильно довоенной фантастике, чрезмерно массивный и неуклюжий, как шагающий сейф. Но первое впечатление было обманчиво, по ту сторону порога стоял рыцарь. Не имею чести знать, был ли он в действительности удостоен титула породистой прислуги, однако его экстерьер недвусмысленно ассоциировался именно со словом «рыцарь». Чёрные латы укрывали двухметровую антропоморфную фигуру буквально от макушки до пят. Не поражающие художественной отделкой, они, тем не менее, выглядели крайне внушительно. Первым, что исторгла моя фантазия, переварив такую пищу для размышлений, стала живописная сцена, в которой мой изящный меч со звоном ломается, воткнувшись в этот чёрный металл. Вторым — ещё более душещипательная сцена, где два ныне висящих в кожаных петлях топора уверенно и методично сокращают мой рост.

— Классный прикид, — кивнул я в область бронегульфика. — Надеюсь, яйца не чешутся.

Армированный истукан, молча взирающий на меня сквозь узкую щель в шлеме, чуть склонил голову и с неприятным металлическим лязгом возложил латную перчатку на топорище.

— Впусти его, — донеслось из глубины холма.

Произнёсший это голос был высок и сипл одновременно — необычное сочетание. Он будто бы громко шептал, как делают, желая обозначить некую секретность, но не стремятся говорить действительно тише.

Железный дровосек чуть помедлил и отступил в сторону, всё ещё держа руку на топоре.

— Чтоб тебя мандавошки зажрали, — благословил я своего нового знакомого и прошёл внутрь.

Убранство «землянки» впечатляло, но не столько роскошью, которой здесь было несравнимо меньше, чем в усадьбе Ройтеров, сколько каким-то особым уютом. Диваны, пуфики, ковры и подушки повсюду создавали атмосферу тёплой норки, хоть и весьма солидных размеров. Даже огромные столбы и балки из морёного дерева выглядели мягкими, нежно бликуя в свете потрескивающего огнём камина. Одурманенный атмосферой я ожидал увидеть выходящего ко мне из своего будуара розовощёкого толстячка в шлёпках и старом бархатном халате, лениво подпоясанном ниже округлого пузца, но...

— Приветствую в моём скромном жилище, — отвесила короткий поклон появившаяся из-за занавеси... Крыса!!!

Мать её за ногу! Полутораметровая прямоходящая крыса в одежде! И она разговаривает! Бля!

Рука рефлекторно скользнула по бедру в поисках несуществующей кобуры.

— Удивлены? — чуть нахмурилась крыса, помешивая ложечкой в чашке, которую ловко держала своими когтистыми крысиными лапками.

— Удивлён? — изобразил я непонимание. — Совсем недавно мне довелось с особой жестокостью умертвить парнокопытную ведьму, под брови заливавшуюся кипящей похлёбкой из человечины. Будьте реалистом.

Шкура крысиной морды натянулась в подобие улыбки:

— Не смущайтесь, — поставила тварь чашку на столик и опустила хвостатый зад в кресло, жестом приглашая меня сесть в такое же напротив, что я и не преминул сделать. — Дело в том, — продолжила крыса, отхлебнув, — что существа, чей вид вам кажется знакомым, но при этом одновременно и чуждым, способны шокировать куда сильнее, нежели абсолютно неведомые. Это как сравнивать странный чужой дом, в котором никогда раньше не бывал, с домом собственным, в котором произошли изменения, о природе коих вы не знаете. Согласитесь, первый пример обеспечит вам лишь удивление, возможно, сильное, возможно, неприятное, но вы легко примите это, так как дом чужой. Второй же — заденет вас за живое, ведь изменилось то, к чему вы привыкли, о чём у вас давно есть чёткое представление, которое теперь нарушено. Мой род зовётся базбенами. И — предвидя ваш закономерный вопрос — да, вероятно, мы произошли от крыс, так же, как вы в своём мире произошли от обезьян.

— Знакомы с теорией эволюции Чарльза Дарвина? — уселся я поудобнее, без стеснения разглядывая необычного собеседника.

— Как вы могли заметить, я живу в Аттерлянде — вотчине людей. И мне посчастливилось общаться не только с коренными его обитателями, но и с такими, как вы — новичками в нашем мире. А новички — кладезь свежей информации. Не всегда полезной, но неизменно занимательной.

— Странно...

— Что именно?

— Я полагал, Ош наполняется представителями разных миров. Но откуда в вашем мире оказались наши крысы?

— Под мирами вы, должно быть, подразумеваете разные планеты?

— Само-собой.

— Осмелюсь предположить, что ваша гипотеза неверна, а миры, дающие Ошу свежую кровь — лишь разные измерения в пределах единой вселенной.

— Хотите сказать, что ваш родной мир — Земля, пошедшая по иному пути?

— Берите шире. Думаю, с определённого момента ВСЁ пошло по нескольким путям одновременно. Некоторые из них шли практически параллельно, как наши с вами. А другие, — базбен всплеснул руками в противоположных направлениях. — Хе... Если вы потрудитесь расспросить представителей населяющих Ош видов разумных существ о их родных мирах, то они, если не совсем утратили связь с историей, поведают об удивительно схожих циклах смены суток и времён года, размерах светил и особенностях климата, о растительности, живности, о воде, снеге, белых облаках... Думаете, всё это случайно?

— Разные измерения...? Звучит фантастично даже с учётом всего, что я видел.

— Возможно. Но как вы объясните наличие в Оше лошадей, коров и свиней? Ведь переносятся сюда только существа, обладающие душой, а скот этим похвастать не может.

— Стало быть, и Ош — одна из ипостасей Земли?

— Для вас — Земли. Для нас — Ташанды. Для прочих... Думаю, вы поняли. Но довольно околонаучных отступлений, пора перейти к основной теме. Душа ведьмы при вас?

— Где же ей ещё быть?

— Прекрасно, — протянул Брокк обращённую ладонью вверх лапу. — Ну же. Вы ведь ради этого здесь.

— А вы не страдаете от недостатка самомнения, — остался я неподвижен.

— Поясните, — чуть помедлив, убрал базбен загребущую лапу.

— Не знаю, о чём вы договорились с Сезаром, Живоглотом, или другими криминальными элементами Шафбурга, но уговор со мной был таков — я выполняю заказ Сезара, никак к слову не связанный с ведьмами, а он даёт мне контакты своего храмовника.

Упоминание храмовника отразилось на морде Брокка такой гримасой, будто он унюхал забористый пердёж.

— И вот, — продолжил я, — заказ мною был выполнен, а контактов я так и не получил. Вместо этого мне подкинули ещё работёнку. И я, исключительно по доброте душевной, за неё взялся. А всё, за что я берусь, доводится мною до победного конца. Что же мы имеем в итоге?

— Что? — развёл руками Брокк после недолгих бесплодных раздумий.

— В итоге я получил плату за заказ Сезара, и только. Стало быть, душа ведьмы моя. И, прежде чем тянуть к ней свои лапы, советую выкатить крайне заманчивое для меня предложение, настолько щедрое, чтобы смогло отогнать навязчивую мысль о, — достал я душу и, продемонстрировав, сжал её в кулаке, — поглощении.

— Нет! — растерял вдруг базбен всю напускную небрежность и часто задышал, перебирая по воздуху когтистыми пальцами, а за моей спиной раздался металлический лязг, на что Брокк тут же вскинул руку в останавливающем жесте. — Не делайте этого. Она убьёт вас, только и всего.

— Правда? Тогда чего вы так всполошились? Ну убьёт — заберёте её с моего хладного трупа, только и всего. Что особенного в этой душе, Брокк? Для чего она вам?

— Вы не поймёте, даже если объясню.

— Попытайтесь. Мне понравился наш околонаучный диспут, с удовольствием его продолжу. Я прилежный ученик.

Глава 17

Брокк отодвинул чашку и, сплетя пальцы, со вздохом откинулся на спинку кресла:

— Эта душа нужна мне для научных изысканий. Хотите знать, что в ней необычного? Ладно, я расскажу. Видите того стража? — кивнул он в сторону чёрного рыцаря.

— Нет, ведь я сижу к нему спиной.

Брок раздражённо выдохнул и продолжил:

— Этот страж — не что иное как кадавр. Труп, поднятый мною, и наделённый тальдом — остатками души, лишёнными идентичности — анифага. Я понятно объясняю?

— Анифаг — это что-то вроде совокупности жизненного опыта, а тальд — базовая основа души, чистая энергия?

— Хм... А вы быстро схватываете. Всё так. Насколько мне, и многим помимо меня, известно, кадавра нельзя наделить полноценной душой. Да, тальд можно обогатить примитивными личностными характеристиками, вроде преданности, послушания, даже боевых рефлексов, но не более того. Кадавр неспособен жить самостоятельно. Если освободить его, он застынет на месте, или будет бесцельно брести, не зная, что делать дальше.

— И Яалла тоже кадавр? Но кто-то умудрился вкарячить в неё целую душу?

Брокк указал на меня пальцем и многозначительно кивнул:

— Более того — перед тем как вкарячить, он синтезировал эту душу, собрал её из множества компонентов гениально подогнанных один к другому. Его звали Томас «Грешник» Мордекай. Я уверен, что Яалла — его рук дело. А прикоснуться к труду настолько великого чародея — счастье для любого, кто интересуется магическими практиками. Изучение этой души может дать нам колоссальный объём знаний, самостоятельное постижение коих заняло бы века! Теперь вы понимаете, насколько душа ведьмы важна для меня, и насколько бесполезна для вас?

— Что вы готовы за неё предложить?

На этом вопросе Брокк чуть не подпрыгнул от радости:

— Ну наконец-то мы перешли к делу! Могу предложить вам необычные души на обмен — бесполезные для меня, но крайне интересные для человека вашего рода деятельности. Например... — Брокк сунул лапу в карман и выложил на столик синюю сферу с фиолетовым отливом. — Только посмотрите, какая красота. Есть гипотеза, утверждающая, что чем больше радости было в жизни носителя, тем светлее и ярче его душа. Эта принадлежала весьма одиозному разбойнику Богарту Двуносому.

— Серёзно, двуносому?

— В схватке ему рассекли лицо от лба до подбородка, а зашить, как видно, было некому. Но прозвище — не самая яркая деталь его биографии. Богарт известен тем, что мастерски владел парой саксов. Настолько виртуозно, что даже латники со щитами были для него лёгкой добычей. Он со своей бандой не раз совершал дерзкие нападения на хорошо обученные и снаряжённые отряды, охранявшие казну и барыши ростовщиков. Погиб по глупой случайности — в кои-то века решил справить нужду в сортире вместо куста, а гнилой пол возьми да провались. Захлебнулся нечистотами.

— Говённо. Давайте дальше.

— Герберт Кейн, — выложил Брокк на стол почти чёрную душу с красными прожилками. — Наёмник из Готии. При жизни крайне богобоязнен, но это был его единственный страх. Активно сотрудничал с Инквизицией, охотник на ведьм. Однажды в одиночку вырезал целую секту демонопоклонников. Бойня в приюте Сент-Мари, может слыхали? Не важно. Этот сукин сын был отличным бойцом, универсальным, владел всеми мыслимыми видами оружия. Но чаще предпочитал свой печально знаменитый фламберг. Кейну нравилось наблюдать, как его жертвы истекают кровью. Он старался наносить раны, не приводящие к мгновенной смерти, за что снискал в народе прозвище Четвертователь. Интересный тип, к тому же отличный богослов. Рекомендую.

— Как умер?

— Его обезглавили собственным мечом по приговору самого маркиза Луи де Барро — правителя Готии. Кейн немного перестарался в своём праведном гневе и выкосил деревню во время праздника урожая, который посчитал еретическим. И всё бы ничего, промашки случаются, и такие дела заметают под ковёр, но деревня принадлежала влиятельному лендлорду, а тот счёл подобное личным оскорблением.

— Жаль добряка. Но я уверен, вам есть что ещё предложить.

— Джошуа Ликер. Восхитительно мерзкая тварь, — Брокк даже облизнулся, выкладывая на стол матово-серую сферу. — Мошенник, выдающий себя за странствующего врачевателя. Видный специалист по сосудистым хворям. Предлагал свои услуги богатейшим горожанам, которые «заболевали» — вот так удача — аккурат к его появлению. На самом же деле Ликер проникал в город анонимно, много дней преследовал выбранную жертву, накладывая на неё заклятия, а затем, когда бедолага уже едва не помирал, заявлялся с якобы чудодейственным лекарством, и щедро раскошелившейся пациент шёл на поправку. Погорел Ликер, как это ни странно, на своей славе. Молва о великом целителе быстро разлетелась по Аттерлянду, а потом поползли и слухи, мол, коли Ликер объявился в соседнем городе — жди беды, хворь де опережает его на шаг, и скоро кто-то у нас сляжет. Так и выходило, разумеется. Хоть с большим запозданием, но нашлись-таки те, кто сумел сложить два и два. Ликера схватили, судили и содрали с него кожу. Перед самой смертью этот паршивец умудрился забрать с собой палача. У того прямо на эшафоте глаза налились кровью, а потом он рухнул замертво. Последнего своего пациента Джошуа Ликер не спас, — прыснул Брокк со смеху, весьма довольной собственной шуткой.

— Милый парень, — повертел я серый шарик пальцами. — Если он был магом, почему вы не воспользовались его душой для своих научных изысканий? Магия, как по мне, довольно занятная.

— Обычная магия крови, но изобретательно применённая. Она редко бывает разрушительной в отличие от стихийной.

— Но всё же бывает?

— Её сила более прочих зависит он силы души колдуна. Не стану врать, в вашем случае это бесспорный минус. Но у неё есть и неоспоримый плюс. Как показала история Джошуа Ликера, жертвы магии крови зачастую и не догадываются, что их убивает. Итак, — развёл Брокк руками над тремя душами лежащими на столе, — делайте свой выбор.

— Только одну?

— Разумеется.

— Не пойдёт. Таких неудачников я на завтрак жру, а с ведьмой пришлось повозиться. Поступим так — я возьму душу колдуна, и фанатика, а вы плюс к тому бесплатно очистите наши трофеи из ведьминой заначки.

— Это возмутительно! — прижал уши Брокк. — Души, которые я предложил, не менее...

— Ой, чуть не забыл. Ещё хочу этого истукана, — указал я большим пальцем себе за плечо. — Его ведь можно перенастроить?

— Да что вы себе позволяете?!

— Нет? Ну, тогда придётся оставить эту изумрудную штучку себе. Может, кто пощедрее подвернётся. Рад был знакомству.

— Постойте! Да сядьте же, давайте поговорим!

— Ох, — нехотя опустил я зад обратно в кресло. — Хорошо, только покороче. Моё время стоит дорого.

— Ладно, я дам вам души Ликера и Кейна, но очистку буду производить за обычную долю. И, разумеется, ни о какой перенастройке кадавра не может быть и речи, это просто смешно!

— Яйца мне выкручиваете, — осуждающе цокнул я языком. — Но так и быть. Правда, будет у меня в этом случае ещё одно дельце, с которым вы должны помочь. Нет, никаких издержек с вашей стороны. Возможно, это вас даже увлечёт. Но обо всём по порядку. А пока... Есть на чём опробовать магию крови?

— Что? Вы хотите поглотить душу Ликера прямо сейчас?

— А как ещё убедиться в её подлинности? Не примите на свой счёт. Я вообще мало доверяю лю... Ну вы поняли.

— Ждите, — раздражённо процедил Брокк сквозь свои крысиные резцы и вышел из комнаты.

Вернулся жадный крысёныш с чем-то напоминающим плод запретной любви кролика и хомяка в руках. Белоснежное пушистое создание смотрело на жестокий мир красными глазёнками, даже не подозревая о своём предназначении.

— Поглощайте и закончим с этим, — уселся Брокк в кресло, нервно поглаживая своего жертвенного зверька.

Я взял душу Ликера и сжал кулак. Хм, странное ощущение, раньше такого не было. Будто опрокинул в горло стакан с привычным пойлом, а оно оказалось крепче обычного. Не сильно, но ощутимо.

— Готовы? — посадил Брокк зверюшку на стол и убрал руки, словно от бомбы. — Сконцентрируйтесь на нём, загляните внутрь этого невинного существа, а потом делайте, что должно.

Зверёк послушно сидел на месте и смотрел на меня, шевеля полупрозрачными розовыми ушами. И вдруг я заметил, как эти самые уши покрываются алой сеткой. Паутина кровеносных сосудов проступала тем ярче, чем дольше и пристальнее я смотрел на скотинку, а всё остальное отходило на второй план. Глаза, нос, рот зверюшки поблекли, будто выпали из фокуса. Скоро и мех сделался почти неразличимым. Передо мной на столе сидела кровеносная система. Крошечное сердце гнало кровь по сосудам, и каждый из них был в моей власти — от мельчайшего капилляра до магистральных артерий. Что ж, это творение природы не заслужило мучительной смерти, нужно закончить всё быстро. Я сосредоточился на аорте и попытался разорвать её. Артерия набухла и стала деформироваться. Животное, почувствовав неладное, вскочило, но не смогло сделать и шага. Кровь вдруг перестала циркулировать в этом тщедушном тельце, и как по команде отовсюду направилась к голове.

— Вот срань!!!

Крик Брокка сбил мою концентрацию, и происходящее предстало в привычном виде. Милая белоснежная зверюшка билась будто в агонии, стремительно окрашиваясь в алый. Но это была не агония. Мёртвое тельце трясло от напора. Кровь хлестала из носа, рта, ушей и даже из-под глазных яблок. Зверька словно выжило снизу доверху.

— Как вы это сделали?!

— Не знаю, — попытался я встать, но ощутил жуткую слабость и сел обратно. — План был другой. Чёрт, почему я так херово себя чувствую?

— Магия отнимает много энергии. Думаете, она просто так под запретом? Практикующий маг вынужден поглощать души, а они на деревьях не растут. Но то, что вы сделали... Я полагал, у бедняги лопнет сосуд в мозгу, и на этом всё закончится. Невероятно. Впервые вижу настолько сильный дебют.

— Нужно восстановиться, — протянул я руку и взял с залитого кровью стола душу Кейна.

— Эй, нет! Сначала...!

— Ух. Другое дело! Хвала Господу. Не найдётся у вас фламберга поразмяться?

— Немедленно отдайте мне душу ведьмы, — произнёс Брокк вкрадчиво и с явной опаской.

— Вы сказали «ведьмы»? — решил я немного задержаться в образе, чем заставил уши базбена плотно прижаться к голове. — Да шучу-шучу. Держите.

Цепкие крысиные лапки немедля прибрали зелёную душу и спрятали в карман:

— Наконец-то.

— А теперь к нашему маленькому дельцу напоследок. Видите ли, — понизил я громкость и подался вперёд, стараясь поставить локоть на чистый участок столешницы, — после близкого общения с Яаллой мне от неё перепал кой-какой подарочек.

— Что? — скривил Брокк свою из без того мерзкую морду.

— Угу. Не знаю, может, это ерунда, и всё само рассосётся. Но как-то дискомфортно с таким грузом. Вот я и решил, раз уж вы будете препарировать её душу, то могли бы заодно и с этим проклятием разобраться.

— Проклятием? — повторил Брокк с некоторой надеждой.

— Ну да.

— Буквально? Уф, а я уж подумал...

— Что придётся любоваться моими изъязвлёнными гноящимися причиндалами? Нет, такого удовольствия я вам не доставлю.

— Ладно. И в чём суть проклятия?

— Вот это я и хочу узнать. Ведьма, подыхая, сказала только «Проклинаю», и больше ничего. Пока никаких проявлений нет, но хотелось бы определённости. Вдруг я однажды посрать сяду, а у меня жопа отвалится. Неприятно.

— Что и говорить. Но обычно проклятия работают иначе, медленно, с накопительным эффектом, если можно так выразиться. А времени прошло слишком мало для каких-то видимых результатов. Даже если вам покажется, что они начали проявляться, это может оказаться простым совпадением. Проклятие очень сложно диагностировать, пока оно не стало очевидным.

— Но ведь, забравшись ведьме в душу, вы сможете узнать, как конкретно эта сука планировала испортить мне жизнь? Отыщите это в её памяти?

— Пожалуй, — отвёл Брокк взгляд, размышляя вслух. — Зная, что искать, сделать это будет легче. К тому же нам известен момент наложения проклятия — прямо перед смертью. И это очень хорошо, легко будет вычленить нужный фрагмент памяти.

— Так чего же мы ждём?

— Хотите, чтобы я занялся этим прямо сейчас?

— Разумеется! Может, мне жить осталось всего ничего, а я даже межвидовым сексом ещё не занимался. Сколько времени это потребует?

— Ну, мне нужно подготовиться, и, учитывая сложность... Часа три, не меньше.

— Бля... Хорошо, буду ждать снаружи. И, Брокк, — задержался я, отворив входную дверь, — да поможет вам Господь.

Красавчик озабоченно пялился на кобыл, Живоглот с Волдо со скучающим видом сидели на бревне и сильно оживились, увидев выходящего меня.

— Как всё прошло? — вскочил Тьерри, отбросив палку, которой задумчиво чертил на земле каракули. — Он очистит нам души?

— На вас кровь! — заметил Волдо, тыча в меня пальцем.

— Не моя.

— В смысле?! — напрягся Живоглот, наградил меня безумным взглядом и рванул к окну, чтобы засвидетельствовать вероломное убийство.

— Брокк в порядке. Это кровь животного. Небольшой эксперимент, только и всего.

Тьерри нахмурился, но к окну решил всё же не лезть:

— Чем вы там занимались битый час? Что ещё за эксперименты?

— Я бы показал, но тебе не понравится. Отвечая на твой предыдущий вопрос — да, очистит, но немного погодя. Часа три. Так что рекомендую найти себе занятие по душе. Кстати, не желаете поговорить о Боге?

Глава 18

Волдо смотрел невидящем взглядом в одну точку, Живоглот обхватил голову руками, тщетно пытаясь перекрыть доступ звуковых волн к барабанным перепонкам.

— Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих. Вы друзья Мои, если исполняете то, что Я заповедую вам. Я уже не называю вас рабами, ибо раб не знает, что делает господин его...

— Пресвятая Амиранта! — взмолился Тьерри на четвёртом часу нашей непринуждённой богословской беседы. — Можно сделать перерыв?! Серьёзно, хоть минуту без этой херни!

— Что ты называешь хернёй, друг мой? Слово Божье?

— Всё это! Я уже готов себе камней в уши насовать! Без понятия, что там у тебя за Бог, но он определённо желает моей смерти! Пожалуйста, остановись, замолчи, заткнись нахер! Ясно?!

— Ладно. К чему столько агрессии? Знаешь, что сказал бы на это Иисус?

— Хватит!!!

Живоглот начал осматривать поляну на предмет камней для обещанного членовредительства, но его планы нарушил скрип петель. В открывшемся дверном проёме появился Брокк и с не внушающим оптимизма выражением морды жестом пригласил меня внутрь.

— Друзья, прошу прощения, вынужден отлучиться, — обратился я к пастве.

Кажется, Тьерри неумело перекрестился.

— Присаживайтесь, — указал Брокк на уже насиженное кресло. — Боюсь, у меня дурные новости.

— Сколько?

— Имеете в виду, сколько вам осталось? Ну, я точно не скажу...

— Нет. Сколько дурных новостей?

— А. На самом деле только одна.

— Тогда почему во множественном числе?

— Серьёзно? Вас сейчас это волнует?

— Терпеть не могу, когда слова используют не по назначению. Знаете, чем прекрасно Священное Писание?

— Тем, что в нём каждое слово на своём месте, — неожиданно озвучил Брокк мою невысказанную мысль, отчего холодок пробежал по спине. — Удивлены? Интересно, откуда я это знаю? Из анифага Герберта Кейна. Спросите, как же так вышло, что его мысли у вас в голове?

— Продолжайте.

— Похоже, наложенное проклятие поднимает остатки идентичности с самых глубин поглощённой души. И чем ярче была личность обладателя поглощённой души, тем сильнее её влияние на вашу собственную.

— Так... — постарался я сосредоточиться и переварить полученную информацию, гоня прочь моментально пришедшие на ум молитвы. — Это означает, что даже очищенные души будут работать, как сырые?

— Не совсем. Эффект иной. Однако ваш разум будет подвергаться ментальной атаке с каждым поглощением, и его оборона справится далеко не с каждой. К примеру, Джошуа Ликер был серой заурядностью, не считая своего магического дара и криминального склада ума. Его атаку ваш разум, судя по всему, отбил. А вот Кейн разнёс ментальные редуты в пыль. Полагаю, не стоит и говорить, что сотворит с вами неочищенная душа, даже самая посредственная.

— Я сойду с ума?

— Вы перестанете существовать как цельная сформировавшаяся за годы жизни личность. Вы станете набором разрозненных плохо согласующихся обрывков чужих идентичностей. И чем больше их будет, тем меньше останется от вас самих. В конце концов, вы растворитесь в этом ментальном бульоне. Ваше тело, ваш мозг... Они станут носителями ничто нежизнеспособного и довольно быстро погибнут.

Господь всемогущий... Ментальный токсин. Однажды меня уже травили, и яд должен был поставить точку в моей повести примерно через двенадцать часов. Тот, кто это сделал, был настолько горд собой, что не преминул проинформировать свою «обречённую» жертву о перспективах, прежде чем выкинуть на растерзание судьбе. Но он просчитался. Я собрал силы в кулак. Я пребывал в состоянии ража не меньше часа. Я превратил его логово в центральный филиал смерти. Забрал троих «добровольцев» и рванул к доктору Бойне. Полное переливание крови спасло меня. Но что спасёт теперь?

— Что мне делать, Брокк?

Собственный голос прозвучал настолько беспомощно, что я проникся к себе искренней жалостью.

— Не поглощать души, — развела тупая крыса руками. — Разве это не очевидно?

— Не поглощать души, живя в Оше? И это твой совет?!

— Успокойтесь, — поднялся Брокк с кресла и отступил, за моей спиной раздался металлический лязг. — Я лишь констатирую факт. Вы просили определить природу проклятия, я это сделал. Как поступать дальше — решать вам.

— И ты не можешь снять его?

— Пока душа не покинула тело, я ничего не могу изменить в ней. Мне жаль.

— Но кто-то ведь может? А? Я не хочу сгнить здесь, голодая, пока вокруг ходят толпы эликсиров бессмертия. Господи, да это же просто сраный кадавр, второсортная хуйня, жравшая людей на своих тухлых болотах. Неужели во всём Оше не найдётся того, кто раскусит её дешёвые фокусы, и починит мою чёртову душу?

Брок опустил взгляд и нахмурился, раздумывая:

— Я не уверен, стоит ли...

— Ну же, хоть кто-то.

— Вам лучше поговорить с Сезаром.

— Хочешь вежливо послать меня нахуй? Не рекомендую.

— Я лишь...

— Говори всё, что знаешь, Брокк. Или — клянусь вашей ёбаной Амирантой — я потрачу последние, чтобы залить это уютное гнёздышко кровью, и никакие истуканы тебе не помогут.

— Ладно-ладно! Давайте успокоимся. Хорошо? У меня есть кое-кто на примете. Есть... Но знакомство с ней чревато неприятностями куда большими, чем постигли вас сейчас.

— Имя.

— Арабель. Баронесса Арабель де Монжу. Вы... Это имя вам знакомо?

— Фамилия. Как она может мне помочь?

— Честно говоря, я не знаю, может ли она вообще помочь вам. Но вы хотели хоть кого-нибудь. И она — первая, кто пришёл на ум. Шогун вас подери, вы умеете выбить из колеи. Одно только оглашение её имени в обсуждаемом нами контексте грозит мне большими проблемами. Так что, пожалуйста, никак не упоминайте меня в разговорах с баронессой или кем бы то ни было, а лучше и думать обо мне забудьте. Хорошо?

— Почему она?

— Баронесса практикует работу с душами, — попытался Брокк дать максимально уклончивый ответ.

— Продолжай в том же духе, и я тебе инсульт устрою.

— Ладно-ладно! Она маг. Довольно сильный. Пресвятая Амиранта... Я не должен говорить вам этого, ни при каких обстоятельствах!

— Ты просто не сталкивался со стоящими обстоятельствами.

— Ну хорошо. Баронесса питает — скажем так — академический интерес к разного рода проклятиям. Я имел с ней несколько приватных бесед по данной проблематике, но не более того...

— В теме шарит?

— Шарит, — кивнул Брокк утвердительно.

— Где найти эту рыжую ведьму?

— Я не знаю. Честно!

— Светская львица, раскатывающая по балам, настолько скрытна при том, что на неё половина Аттерлянда дрочит?

— Я на неё не дрочу, — поднял Брокк лапки, будто доказывая это отсутствием мозолей. — У меня, видите ли, другие фантазии, более шерстистые и хвостатые. Но Сезар... Он может что-то знать.

— Снова Сезар...

— Был ещё маркиз Ройтер. Но он теперь вряд ли что-то расскажет.

— Насколько близка была баронесса с Зигфридом?

— Хотите знать, не проклянёт ли и она вас при встрече?

— Хотела бы проклясть — сделала бы это на том балу.

— О! — поднёс Брокк лапки ко рту. — Так вы убили маркиза у неё на глазах?!

— Да. И, кажется, ей это понравилось.

— Чудные дела твои, Господи. Верно цитирую?

— Вырвано из контекста псалма восемьдесят восемь. Кейн четвертовал бы за такое. Но я не Кейн. И я останусь собой.

— Удачи на сим пути! — снабдил меня Брокк напутствием, безмерно довольный расставанием.

Я, подавленный как клиент Бульдозериста, вышел из крысиной норы и сходу столкнулся с полным отсутствием эмпатии.

— Ну наконец-то! — сорвался Тьерри со своего насеста. — Так что с душами? Будет чистить или нет?

— Отнеси ему.

— Вот это разговор! —подхватил моральный урод котелок и, приплясывая, скрылся за дверью.

— Что-то не так? — сухо поинтересовался Волдо, но на фоне вопиющей бесчувственности Живоглота это прозвучало как признание в любви.

— Да. Почти всё, — подошёл я и сел рядом на бревно. — Знаешь, мне не помешала бы твоя помощь. Понимаю, у тебя другие планы, и с кучей душ ты, вероятно, сумеешь их осуществить. Но...

— Нет, — вскинул Волдо ручонки, несмотря на мой максимально проникновенный и доверительный тон. — Нет, я этого больше не хочу. Это для меня слишком. Поймите, я простой деревенский парень со скромными запросами. Я не собираюсь становиться полубогом, или что вы там себе напридумывали. И тем более я не собираюсь рисковать ради этого головой. Я хочу мирной спокойной жизни. Все эти приключения... — Волдо изобразил руками витиеватую фигуру. — Они не по мне. Я к такому не готов. Я попросту не сдюжу и однажды подведу вас. Зачем вам это? Вы можете нанять любого помощника. Зайдите в кабак, где познакомились с этим головорезом, — кивнул он на дверь, — и потрясите кошелём. Все тамошние бандиты пойдут под ваши знамёна. Зачем вам я?

— Терпеть не могу сборища кретинов. А вот компанию толкового парня по имени Волдо из рода Кёлер уважаю. Ты недооцениваешь себя, пацан. Драматично недооцениваешь. Знаешь, в твои годы жизнь меня уже порядком потрепала и выбила из башки дурь про «мирную спокойную». Нельзя довольствоваться малым, пацан. Поверь, как только ты решишь, что цель достигнута, сука-жизнь возьмёт и как следует уебёт тебя об угол. Нет, жить нужно так, будто плывёшь против бурного течения. Остановился, расслабился — начинай сначала. Нужно иметь мечту и стремиться к ней. Понимаешь? Не планы, не сраную «дорожную карту», а мечту, большую, светлую, чтобы держала в тонусе и всегда была чуть дальше, чем можешь дотянуться. Эта мечта должна вести тебя по жизни вперёд. И не приведи господи её достичь. Потому что после этого жизнь остановится. Поверь, я знаю, о чём говорю.

— И какова ваша? Стать полубогом?

— Дурачок, — потрепал я его по рыжим вихрам. — Разве это мечта? Это сраная «дорожая карта».

Из крысиной норы вывалился Живоглот и, стуча костяшками по полному душ котелку, прокричал:

— Живём, прощелыги! Айда делить!

По дороге в Шафбург чёртов Тьерри не умолкал ни на минуту. То ли он в самом деле был так рад улову, то ли из кожи вон лез, чтобы отомстить мне за невинный теологический ликбез.

— ...нет, надо двух! А лучше трёх! Пусть одна сосёт, вторая яйца чешет, а третья... Что будет делать третья?

— Квитанцию выписывать? — предположил я.

— Нет, пусть танцует. Да-да-да, пусть танцует передо мной, чтобы стоял! Ну, в смысле, подольше. Надо же оттянуться на все деньги. Верно? Ох, ты бы видел этих цыпочек из «Мокрой горничной». Словами не описать.

— Секс сильно переоценён, Тьерри.

— Неужели?

— Ага. Ты поймёшь это с годами.

— Уже не фурычит?

— Надеюсь, ты не собираешься спровоцировать меня на доказательство обратного. Да расслабься, со мной твоя роза в большей безопасности, чем в мужском монастыре. Но, в самом деле, найди своим душам более достойное применение. Ты буквально собираешься пустить их по пизде.

— Да? А ты бы как распорядился?

— Купи сыроварню.

— Что?

— Сыроварню. Ни разу не слыхал о бедолаге, разорившимся на сыроварении. А вот о долбоёбах, пустивших всё по пизде, мог бы написать хрестоматию. Видишь ли, человеческая натура склонна к принятию импульсивных решений, в особенности такая, как у тебя. Поебаться — это, конечно, хорошо. Но способов сделать это гораздо больше, чем банальное обогащение борделя. Завяжи с криминалом, стань солидным горожанином, и от цыпочек отбоя не будет. Да, возможно, из-за собственного разросшегося брюха ты не увидишь, как они сосут, но, дружище, это не главное.

— А что главное?

— Контроль. Когда её тугая коса в твоей руке, а часы отсчитывают лишь время до грядущего ужина с обязательным аперитивом, тогда ты понимаешь, что жизнь удалась, и ты ею правишь.

Живоглот насупился и посмотрел на меня так, будто я только что растоптал его хрустальную мечту:

— Брюхо у меня уже есть. А выгнутую спинку прямо под ним я хочу видеть уже сегодня. Не откладывай жизнь на потом, дружище. Ничто не вечно, даже в Оше.

Глава 19

В Шафбург мы приехали затемно и, как оказалось, к лучшему. Весь город, от нищих окраин до самой ратуши, был обклеен нашими весьма узнаваемыми рожами. Либо художник выслушал описание от нескольких десятков свидетелей, либо столь выдающемуся портретному сходству мы были обязаны одному из вельможных гостей бала, на грех наделённому художественным дарованием. На меня его талант произвёл сильное впечатление, а уж на Волдо и вовсе неизгладимое:

— Это же я! — возбуждённо шептал пацан, таращась на сие произведение криминалистического искусства. — Вылитый! И... Двадцать гиней?!!! За мою голову?!!!

— Поздравляю, сынок, — потрепал я кудри новоявленного предмета роскоши и сорвал ориентировку. — Но до моих пятидесяти тебе ещё расти и расти. Держи. У меня таких была целая коллекция, и там хватало весьма посредственных работ, а твоя началась с настоящего шедевра.

— Не нужна мне никакая коллекция! — прошипел Волдо, скомкал листок и швырнул на землю. — Довольны?

— Чем?

— Теперь мне придётся идти с вами!

— Так ты изменил своё решение?

— Да-да, злорадствуйте. Моя жизнь уничтожена. Благодаря вам!

Живоглот внимательно выслушал сей диспут и выразил желание незамедлительно прекратить членство в нашем маленьком клубе искусствоведов:

— Ну, думаю, дальше вы и без меня справитесь. Бывайте.

— Уже уходишь? — «удивился» я. — Даже не отметим вместе? А как же наша нерушимая дружба?

Но ответом мне был лишь спешно удаляющийся стук копыт по мостовой.

— Мы теперь прокажённые, — поставил Волдо неутешительный диагноз.

— Как быстро здесь разлетаются новости?

— Уверен, гонцов уже давно разослали, и сейчас они развешивают эти бумажки по всему Аттерлянду.

— Ладно, — развернул я кобылу. — Двигаем к Сезару, пока не рассвело. Надо было перебить всех в этом проклятом поместье. Художники хуевы.

— Кстати, а зачем нам к Сезару? — последовал за мной Волдо.

— Нужно получить кой-какую наводочку.

У криминального гения горел свет и было не заперто. Я пересилил желание войти с ноги и аккуратно отворил дверь.

— Какие люди, — ощерился старый хер, отложив мел и рулетку. — Никак вам что-то понадобилось?

— Где найти Арабель де Монжу? — зашёл я с козырей. — Брокк сказал, что вы знаете.

— Брокк так сказал, правда?

— Да, клялся всеми крысиными богами, — бессовестно соврал я. — Стоило выдрать ему пару резцов, как он запел соловьём. Рассказал даже, что баронесса промышляет чёрной магией.

— Грязной магией, — поправил меня Сезар, ничуть не стушевавшись. — Могу я узнать, что послужило причиной столь грубого обращения с одним из моих ценнейших кадров?

— Нет.

— Очень жаль, но в таком случае я вряд ли смогу помочь.

Из-за портьеры и ширмы, словно тени, появились две фигуры с обнажёнными мечами и встали по сторонам от старика.

— Да ты сегодня с подружками? — не преминул я расчехлить и свой инструмент, верный оруженосец услужливо подготовил к бою второй.

— В этом нет необходимости, — улыбнулся Сезар чуть нервно. — Просто расскажите, для чего вам понадобилась Арабель де Монжу, и я, если сочту это приемлемым, поделюсь с вами информацией о её местонахождении.

— На меня наложили проклятие, и баронесса должна помочь снять его.

— Вот в чём дело... — обхватил Сезар подбородок. — Ведьма с болот, верно?

— Она самая.

— И в чём суть проклятия?

— Я взрываю головы, когда начинаю злиться.

— Что? — хохотнул старик, и даже суровые телохранители не сдержали ухмылку. — Так, значит, вы у нас теперь...

Голова мечника, стоящего по левую руку от Сезара стала полупрозрачной и превратилась в атлас кровеносной системы. Старик ещё что-то говорил, шутил, должно быть, забавно, потому что атлас подрагивал в ритме сдержанного хихиканья. А потом слабо очерченные сосуды сделались чёткими, расширенными, и атлас затрясло куда сильнее, под смех и шутейки, пока исчерпавшая эластичность сосудов кровь не порвала их в клочья.

Смех моментально смолк. Наполовину алый Сезар сглотнул и покосился на агонизирующее тело, всё ещё орошающее интерьер мастерской изо всех технологических отверстий раздувшейся головы:

— Я... Я не могу быть уверен...

Оторвавшееся глазное яблоко трепыхалось в кровавом потоке, как головастик на отмели. Багровая пена лезла из ушей и носа. Мёртвый рот надувал огромные красные пузыри.

— Говори, что знаешь, — приложил я все оставшиеся силы, чтобы сохранить твёрдость голоса и унять предательскую дрожь в коленях.

Волдо, побелев, отступил к входной двери, но, к чести своей, удержался от бегства. Второй телохранитель медленно, без резких движений поместил меч в ножны, явно не испытывая желания разделить участь напарника. Хотя, окажись он посмелее, мне пришлось бы туго.

— Скорее всего, — продолжил Сезар, аккуратно отшагнув от набегающей кровавой лужи, — баронесса сейчас может быть в двух местах — в своём родовом поместье Ренарнора, либо в летней резиденции графа Мале — Клерьеромбражи.

— Для начала неплохо. Я уже почти не злюсь. А теперь обо всём поподробнее.

Что бы там ни говорили, я люблю магию. Она как забористая тяжёлая дурь. Только там ты жертвуешь здоровьем, чтобы впустить её в себя, а здесь — чтобы выпустить наружу. Чувство, возникающее, когда чья-то голова становится смесителем с твоими шаловливыми ручонками на вентилях... Такое мало с чем сравнимо. А кроме получения чисто нарциссического удовольствия, магия позволяет производить сильное впечатление на окружающих, из-за чего те делаются гораздо сговорчивее и дружелюбнее. Добрым словом и пистолетом можно добиться гораздо большего, чем одним только добрым словом? Не-е-ет. Что за анахронизм. Магией и... И всё. Одной только магией можно добиться всего, что тебе нужно от в меру разумного существа, воспринимающего вербальную коммуникацию и не лишённого инстинкта самосохранения. Магия — наш выбор!

Речь Сезара стала гораздо беднее и лаконичнее, нежели обычно. Куда-то подевались столь полюбившиеся мне изящные словесные обороты. Впрочем, взамен тому, она в значительной мере обогатилась сухими фактами, не требующими трактовки и философского осмысления, что было расценено мною положительно, несмотря на лёгкое чувство утраты.

— Какое из мест ближе?

— Ренарнора.

— Мне нужна карта и компас. Знаешь про такие штуки?

— Я родом из восемнадцатого века, заносчивый ты стервец.

— Это оттуда, где ночные вазы из окна на мостовую выливали?

— Чутка попозже. Я дам тебе и карту, и компас, но взамен попрошу об услуге. Нет-нет-нет! Тебе не придётся никого убивать для меня. Просто, передай баронессе, что она была права.

— Права в чём?

— О, это наш давний спор, к тебе не имеющий никакого отношения. Но раз уж ты намерен с ней повидаться, грех будет не воспользоваться такой оказией.

— Я передам.

— Вот видишь, можно же разрешить всё по-хорошему. Зачем было пытать Брокка и убивать... Как его звали? — обратился Сезар к уцелевшему телохранителю.

— Том, — ответил тот.

— Тома. Господи-боже, только посмотри во что ты превратил мою мастерскую. Кстати, как тебе это удалось?

— Я ведь уже сказал — проклятие. И — для сведения — меня дико злят пустые вопросы.

Получив всё необходимое, мы не стали терять времени даром и выдвинулись в неблизкий путь, стараясь передвигаться просёлочными дорогами и держаться поодаль от крупных скоплений народа, врагом которого нас столь недальновидно объявили. И первым из таких должен был стать шахтёрский городишко Швацаштауб.

Волдо был сам не свой. Таким подавленным я не видел его даже после тотальной депопуляции родной деревни. Да что там, даже салют из кишок, устроенный Красавчиком на большой дороге, не поверг моего оруженосца в столь мрачное настроение, как нынче.

— В чём дело? — проявил я достойную баллад чуткость, поравнявшись с почти уткнувшимся лбом в лошадиную гриву мальчуганом.

— Что?

— Ты вот-вот вывалишься из седла и начнёшь рыдать в той позе, в которой земля тебя примет. Я беспокоюсь.

— Не стоит. Я пока ещё не хочу расставаться с жизнью.

— Но она тяготит тебя. Я это вижу.

— Как мило с вашей стороны. Знаете, с самого детства я боялся двух вещей — грязной магии и общественного порицания. Угадайте, каково мне прислуживать колдуну, имея на голове ценник в двадцать гиней. Да, знаю, я утомил своим нытьём. Но, уж простите, ваш выбор помощника был далёк от идеального.

— А что конкретно пугает тебя в магии? Заметь, благодаря своей врождённой тактичности я ни словом не упомянул страх общественного порицания.

— Что пугает? Вы серьёзно? — оживился Волдо. — Ни с того ни с сего фонтанирующие кровью люди меня пугают. Такой ответ вас устроит?

— Люди постоянно умирают. Так ли уж важно, как и по какой причине это случается? Думаешь, Том был примерным семьянином, и, убив его, я обрёк на нищету и страдания выводок румяных белокурых детишек вместе с фигуристой красавицей вдовой? Очень в этом сомневаюсь. Он наверняка был мразью, мясником Сезара, выполняющим любую, самую грязную работу за достойный барыш. А если и нет, какая разница? В мире полно людей, о существовании которых мы не знаем, и не узнаем никогда. У каждого своя жизнь, и иногда она безвременно прерывается. Каждый день, каждый час, каждую минуту кто-то незнакомый и безразличный нам склеивает ласты. Неужели ты каждую минуту переживаешь из-за их смерти? Конечно же нет. Ты попросту не можешь переживать за того, кого не знаешь. А знаешь ты немногих. Вот если прямо сейчас на нашем пути встретится одинокий старик, и я, хотя бы смеху ради, отрублю ему голову, тебя это расстроит?

— Разумеется.

— А если завтра в таверне за кружечкой холодного эля ты услышишь историю об одиноком старике, которого кто-то ограбил, изнасиловал и жестоко убил на этой самой дороге, ты расстроишься точно так же, как если бы это сделал я на твоих глазах?

Волдо задумался и нехотя помотал головой:

— Нет. Это расстроит меня заметно меньше.

— Во-о-от. Чуешь блядскую ситуативность? И так во всём, мальчик мой. Открою секрет. На самом деле твоя хандра проистекает не из любви к ближнему, который подох, а из жалости к себе любимому, которого это травмировало. Тебе было неприятно смотреть на кровавый фонтан. Эта специфическая картина отпечаталась в твоём юном мозгу и создала дискомфорт. Она мешает тебе спать, есть, самоудовлетворяться. Ты расстроен не тем, что дружище Том умер, а тем, что это произошло у тебя на глазах. Человеческий разум поразительно лицемерен. Такова его природа. Некоторые называют подобное защитной реакцией, но я несогласен. Это абсолютно лишний механизм, он ни от чего не защищает, а лишь усложняет жизнь, нарушает душевный покой и равновесие. Мой тебе совет — подходи к происходящему вокруг с позиций математики. Не поэзии, не драматургии, а лишь сухой и неоспоримой науки сложения и вычитания, иногда деления и преумножения. Том — это минус один. Минус один из миллионов, сотен миллионов. Возможно, даже из миллиардов. Я без понятия, сколько в Оше таких томов. Мне он был никем, тебе он был никем. Так, математическая погрешность. Если бы ты не напомнил, я и думать бы о нём не стал. И посмотри на меня. Разве я подавлен, угнетён, мучим сомнениями? Нет! Я счастлив и радуюсь жизни! Причина? Да просто я давно послал нахер этот мусор, именуемый стыдом, совестью и моралью. Поступи также, и твоя жизнь станет несоизмеримо легче нынешней. Не веришь? О, погляди, — указал я на три фигуры вдалеке, понуро бредущие нам навстречу. — Сейчас я тебе это докажу.

— Каким образом? — боязливо поинтересовался пацан.

— Видишь этих трёх человек?

— Да.

— Зуб даю, что ты не знаешь ни одного из них.

— Скорее всего так.

— Выбери того, который должен выжить.

— Что?! Это... Зачем вы так поступаете?!

— Всего лишь небольшая задачка. Посмотрим, справишься ли ты.

— Я не могу...

— Помни лишь одно — двое умрут, один выживет. Кто будет этим счастливчиком — зависит только от тебя. Не выберешь — умрут все.

— Это нечестно.

— Куда уж честнее? Я не прошу тебя убивать, наоборот — даю шанс спасти. Считай, что эта троица столкнулась со стихийным бедствием, неумолимым буйством природы. А ты спасительная соломинка. Выбирай, в чью руку ляжешь.

— Но что это докажет?

— Увидим.

Троица состояла из белобородого старика и двух весьма юного вида разнополых особ, годящихся ему во внуки. Старик шагал впереди, опираясь на крепкую деревянную клюку, а молодняк шаркал следом, неся за спинами холщовые узлы на длинных палках. Поравнявшись с нами, дед остановился и приподнял полу замызганной войлочной шляпы:

— День добрый, господа. Издалека ли путь держите?

— Добрый, — осчастливил я простолюдина ответной любезностью. — От самого Шафбурга.

— Неблизко. Надеюсь, тамошние дороги не доставили вам хлопот. Время-то нынче неспокойное. Уж больно много лихих людей развелось в округе.

— Нет, разбойников не встречали. А вы сами откуда будете?

— Так из Швацаштауба, — махнул старик рукой себе за спину.

— Далеко до него?

— Неспешной рысью к вечеру доберётесь.

— И что вынудило вас покинуть дом в столь неспокойные времена?

— Дом и вынудил, — печально вздохнул старик, разведя руками. — Сгорел он, а с ним вместе и дочь моя с мужем в огне пропали. Спихнули мне этих вот недотёп малохольных, — усмехнулся дед, кивнув на внуков. — Думал, на старости лет отдохнуть, себе в радость пожить оставшиеся деньки, ан нет, опять нянчись, воспитывай, ставь на ноги. Сироты же теперь. Помру, только двое они друг у друга и останутся. Хорошо хоть дружные, в беде не бросят. По нынешним временам — редкость.

— И то верно. Нравы сейчас такие, что мать родную на кон ставят без раздумий.

— Вот-вот, — потряс старик бородою и кивнул на Волдо. — Сынок ваш?

— Ага, — потрепал я «сынулю» по вихрам. — Тот ещё балбес, ничему учиться не желает. Не будешь пинать да затрещины выписывать — так дураком и помрёт. Правильно я говорю, горе ты луковое?

— Да, пап, — промямлил Волдо.

— Ну, выбрал уже?

Пацан, не поднимая глаз, помотал головой.

— Так выбирай.

— Я не могу. Это... Это просто неправильно.

— Вот, полюбуйтесь. Только и может, что отцу перечить. Розгами у меня сегодня поужинаешь, шельмец. — Ладно, — снова обратился я к старику, — счастливого вам пути, и удачи на новом месте.

— Благодарю вас, господин, — поклонился старик и, спохватившись, вытащил из кармана два красных яблока. — Не побрезгуйте. Из нашего старого сада.

— Наливные, — куснул я одно, протерев о рукав, а второе бросил Волдо. — Лови, бестолочь.

— Счастливо вам, добрые господа, — ещё раз откланялся старик, и вся троица продолжила свой путь.

— Вы их не убили, — проворочал Волдо пересохшим от волнения языком, немного отъехав.

— И не собирался. А вот ты, считай, убил одного. Не спас. И только затем, чтобы потом совесть не мучала. Мол, раз я не вмешался, то и вины за мной нет. Паскудно поступил. И именно из-за своей треклятой совести. Дьявол...

— Что такое?

— Да слабость опять накатила. Наверное, пожрать надо. Остановимся вон там, в теньке.

Глава 20

Садясь под дерево, я вдруг перестал чувствовать ноги и крепко приложился всё ещё не потерявшей чувствительность жопой о корни. Но резкая поначалу боль отступила уже через секунду. Попытка подняться привела к тому, что призванные на помощь руки подломились в локтях, и я уткнулся рожей в землю. Волдо суетился рядом, не понимая, что происходит и как с этим бороться:

— Что с вами?! Кол, что случилось?! Вы меня слышите?!

Я попытался ответить, но лишь пустил слюну по подбородку.

— Вот же срань! Это яд! Проклятое яблоко! О нет... — отвёл он от меня полный отчаяния взгляд и обратил его на дорогу. — Они возвращаются. Они возвращаются, Кол! Что мне делать?!

Я с трудом указал глазами на торчащий из седельной сумки меч и только потом сообразил, что моя подсказка может быть неверно истолкована. Но пацан не подвёл и, вместо того чтобы вскочить в седло и пустить лошадь галопом, взял в руки оружие. Меч дрожал и плясал как эпилептик, однако же смотрел в нужную сторону.

Святая троица отложила планы переселения и вознамерилась продолжить совсем недавно прерванное общение с нами. Они шли так же неспешно, как и до этого, совершенно не опасаясь, что собеседники покинут уютную полянку. Молодёжь перевесила узлы за спину и, произведя быстрые манипуляции со своими палками, превратила их в некое подобие копья с торчащим из деревяшки небольшим клинком вместо наконечника. Дело — дрянь.

— Пресвятая Амиранта, у них оружие! И оно длиннее моего! Кол, очнитесь!!! — беспардонно отвесил мне пинка Волдо, но никакого терапевтического эффекта это, к сожалению, не возымело. — О нет... Они убьют нас. Мы умрём. Умрём...

Пацан переминался с ноги на ногу, но продолжал стоять с мечом наизготовку.

— Брось это, сынок, — заговорил, подошедший в сопровождении своих подручных главарь шайки. — Мы не причиним тебе вреда. Нам нужны только ваши пожитки. И он.

Вероятно, имелся в виду я. Паралич к этому моменту уже овладел мною целиком, так что даже голова не слушалась, а перед глазами были только ноги коварных лиходеев.

— Ну же, — продолжил старик. — Я знаю, что он тебе не отец. Отдай его нам и можешь уходить.

Три пары ног сделали шаг вперёд, но тут же поспешно отступили.

— Прочь! — проорал Волдо, срываясь на фальцет. — Можете забрать лошадей, всё, что на них есть, и убирайтесь!

— Так не пойдёт.

Ноги начали расходиться — пара влево, пара вправо. Окружают. Пизда мальчонке. Красавчик — жопа с зубами — где ты, когда так нужен?

И — о чудо! — не успел я закончить мысль, как безрадостная картина перед глазами радикально преобразилась. Пара ног, обходящая нашего героического стража с левого фланга, вдруг резко дёрнулась, перешла в горизонтальное положение и засучила по земле. Тревожная тишина сменилась душераздирающими воплями. К двум оставшимся мельтешащим парам присоединились ещё две — работающие в связке. Клочья травы и комья земли полетели мне в рожу, смешиваясь с кровью и драным тряпьём. Чья-то изорванная рука упала прямо у меня перед носом и тут же исчезла, утянутая вместе с телом. Правый глаз залило брызгами, и мир сделался очаровательно розовым. Что-то закрыло обзор и затряслось из стороны в сторону, оглашая поляну задушенным воплем, быстро сходящем на нет, после чего отлетело прочь, а мне открылся чудесный вид. Две пары мускулистых блестящих от влаги лап подошли к лежащему на спине телу. Это была девушка. Её залитое кровью лицо всё ещё разевало рот в попытке схватить хоть немного воздуха. Лапы остановились, и тёмное, истекающее слизью пятно по ту их сторону опустилось к груди жертвы. Тело тряхнуло, ещё раз, и ещё... Глаза были открыты. Они смотрели вверх, периодически моргая, а рот продолжал судорожно хватать воздух. Должно быть она пребывала в глубоком шоке, потому что даже не пыталась кричать пока Красавчик жрал её грудь. Нежная юная жировая ткань — м-м... Что может вкуснее. Четвероногий пройдоха всегда был большим любителем женских прелестей, но те крайне редко разнообразили его меню, состоящее в основном из жёстких пресных мужиков. Посмаковав самую мякотку, он перевернул уже не подающее признаков жизни тело и приступил к задней поверхности бёдер.

Признаться, видя такое, я думал, что Волдо снова оцепенел от ужаса и стоит сейчас где-то столбом. Но нет, его сапоги тоже скоро появились в ограниченном поле моего зрения. Пацан убедился в бездыханности остальных двух особей, педантично потыкав в их тушки мечом, и присел возле одной:

— У него должно быть противоядие. Надеюсь, уцелело.

Для чего?! — хотел я вопросить, но только пополнил лужицу слюней под онемевшим лицом. — Неужто местные отравители носят склянку антидота на случай, если совесть заест? Хорошо бы. А то эта хуйня уже становится скверной традицией. Если не окочурюсь, надо будет пересмотреть свои критерии доверия.

— Да! Есть! — воскликнул Волдо так радостно, будто впервые нашёл клитор. — Так... — откупорил он склянку и шумно втянул ноздрями пары. — Нет, это, похоже, отрава. Значит, противоядие в другом, наверное...

Наверное?! Проглот Красавчик, мог бы и подождать со жратвой, было бы на ком испытать. Впрочем, учитывая, что у меня уже стало мутнеть зрение, я готов был бахнуть из любой бутылки до дна. Хотя моим мнением на сей счёт никто и не интересовался.

— Кол, — перевернул меня Волдо на спину и уложил безвольную голову затылком себе на колени, — нужно выпить это. Надеюсь, вы ещё не разучились глотать.

Как унизительно...

Сомнительная жидкость из бутылька потекла мне в рот. Прямо на язык, чтоб тебя! Ну и горькая же дрянь! Если б я мог морщиться, то у меня кожа на лбу лопнула бы нахер!

— Вот так, вот так, глотайте, — взялся Волдо массировать мне горло, а потом и вовсе зажал нос.

Сперва мне показалось, что я задохнусь. Но, видимо, какая-то часть чудодейственного зелья попала-таки в нужные места организма, и мышцы худо-бедно начали работать.

— Да. Отлично. Оно действует! Кол, вы чувствуете? — больно ущипнул меня сучий потрах за щёку. — Моргните, если чувствуете.

Я заморгал, чем вызвал искреннюю радость своего врачевателя. Кажется, у него даже слёзы накатили.

— Хвала Амиранте. Я уж думал, вы не выкарабкаетесь.

— Ешли есё хоц лаз васьму жлатву у плохозево, ебас мне по ложе наотмашь.

— С радостью, — расплылся Волдо в улыбке, и слёзы полились по конопатым щекам.

Антидот действовал быстро, и контроль над собственным телом вскоре восстановился полностью. Вежливо отказавшись от предложенной Волдо души, я встал на ноги и подошёл ко всё ещё смакующему девичье тело Красавчику:

— Молодец, — потрепал я его по загривку. — Доволен представлением?

Гурман вынул морду из промежности дамы и уставился на меня с якобы удивлённым выражением.

— О чём это я, да? Давай проявим чуточку взаимоуважения и не будем держать друг друга за идиотов. Ты наблюдал за этим пиздецом с самого его начала, но вмешался только под конец. Хотел, чтобы у меня очко поиграло? Поздравляю, цель достигнута. Это за сутки в телеге?

Красавчик смухортил и без того морщинистый ебальник, задрав правую бровь и тем самым сигнализируя: «Что ты — ёб твою мать — несёшь?».

— Этот чёрт замызганный, — указал я на частично разукомплектованный труп «дедушки», — минут пять кошмарил нашего дорогого Волдо. А ты это позволил, в отместку мне. Эй! — ухватил я отвернувшуюся было морду за висячие щёки и развернул к себе, ощущая совсем не иллюзорную угрозу, идущую от верного четвероногого товарища. — Ты что... Ревнуешь?

Верхняя губа Красавчика закатилась к мочке носа, и я предпочёл оставить фамильярности:

— Ладно. Хочу, чтобы ты понял, этот парень, — кивнул я в сторону хлопочущего возле лошадей Волдо, — нужен нам. Очень нужен. Ясно? Тебе ясно?

Морда Красавчика приобрела менее враждебное выражение, и я чётко услышал вышедшее из зубастой пасти «Да».

— Безмерно рад. И знай, несмотря на твои загоны, я благодарен, что ты не дал ему подохнуть.

Обшмонав свежеиспечённых доноров материальных ценностей и забрав то немногое, что у них при себе было, мы водрузили задницы в сёдла и продолжили прерванный путь. Волдо ехал чуть впереди и, судя по характерному наклону головы, был явно чем-то обеспокоен.

— Что на сей раз терзает тебя, мой юный подельник? — решил я проявить участие.

— Я не нравлюсь ему, да? — чуть обернулся пацан.

— Боженьке?

— Красавчику.

— Ну... Не попробует — не узнает.

— Шутка?

— Точно. Ты делаешь успехи. А если серьёзно, не заморачивайся на его счёт. Красавчик мнителен, ему не по нраву чужаки. То есть никто, кроме меня. Но он верен и хорошо знает границы дозволенного.

— Как вы с ним сошлись?

— Это было давно. В одном городе-призраке, где всё живое и неживое стремится тебя угробить. Он тоже хотел, я уверен, но был слишком мал для этого.

— Вы его вырастили?

— Сиськой не кормил, если ты об этом. А так да, пригрел сиротинушку.

— Много в вашем мире таких как он?

— Думаю, сейчас уже ни одного. Красавчик не вид и не порода. Он мутант, причуда спятившей природы. Кто там у него в роду был — точно не знаю. Но, похоже, не обошлось без собаки и человека, а может и ещё кто подмешался.

— Значит, у вас тоже есть магия?

— С чего ты взял?

— А как ещё может смешаться собака с человеком?

— О, дорогой мой, в тех краях случаются и более экзотические союзы. Сома себе представляешь? Это такая здоровенная рыба без чешуи. Так вот знавал я одного затейника, который страсть как любил с этими сомами романтическим отношениям придаться. А уж расписывал — милее девы юной. Послушаешь — самому захочется. А ты говоришь, с собакой не могут.

Волдо обернулся и состроил кислую мину:

— Ваш мир странный.

— Ты себе даже не представляешь насколько.

— Расскажите о нём.

— Ну, с чего бы начать... У нас есть огнестрел.

— Вы уже говорили это слово, в нашу первую встречу.

— Да. И ты не вдуплил о чём я. А ведь, на самом деле, ничего сложного — полый стержень, спуск, затвор, рамка, магазин, патрон, горсть пружин, штифтов, винтов — вот и огнестрел готов. Хм, до чего ж я по нему истосковался, даже на стихи пробило. Так вот, значит, берёшь эту малышку в руки, засылаешь патрон в патронник, наводишь ствол на источник проблемы, жмёшь спуск, радуешься жизни. И я искренне не понимаю, по какой неведомой причине у вас нет этих прелестных вещиц. Почему — дьявол вас дери — вы до сих пор шароёбитесь по миру с мечами-топорами, когда тут куча моих земляков, и уж кто-то из них точно в курсе устройства хотя бы древнего дульнозарядного говна с кремневым замком? Я уж не говорю о двигателях, электрогенераторах и прочих благах цивилизации.

В процессе объяснений лицо моего визави помаленьку вытягивалось, пока увеличившаяся длина не вынудила раскрыть рот, и из него вырвалось полное ужаса:

— Так вы говорите о машинах!

— Ну да.

— Машины под запретом! — решительно пресёк Волдо мои греховные фантазии.

— Да мне посрать. Найду кузнеца, дам чертёж, и будет у меня машина.

— Вы не понимаете, — не унимался юный ретроград, — машины в Оше изначально прокляты. Они не работают, и зачастую причиняют смерть своим создателям!

— Ври больше. А как же мельницы? Я их у вас видел. А про арбалет что скажешь? Чем не машина?

— А тем, что в них ничего не сгорает! Машина есть проклятый механизм, приводимый в движение или сам в движение приводящий при помощи пламени нечестивого! — выдал пацан на-гора высокопарную цитату и даже потряс воздетым к небу указательным перстом. — Ясно?

— Пиздёж. Не верю. Вам попы мозги засрали, чтобы в вечном средневековье держать, да барыши стричь невозбранно. Как только побезопаснее станет, первым делом найду толкового кузнеца и сделаю себе пищаль. И гранат десяток, пусть хоть с фитилём. Я вам тут блядь устрою промышленную революцию. А то всё у них, понимаешь, запрещено да проклято.

— Вы навлечёте на нас беду своим неверием!

— Вот чудак-человек. Я его буквально за волосы из болота средневековья хочу вытащить, а он за дно цепляется.

— Неужели вы думаете, что никто до вас не пытался? И чем, по-вашему, это для них закончилось? Триумфом? Промышленной революцией?

— Я без понятия, что за неудачники пытались до меня. Но теперь с вами дядя Кол, сынок, и всё пойдёт иначе.

— По пизде, — выдал Волдо несвойственный для себя жаргонизм.

— А вот и нет, — кольнула меня острая обида. — Откуда в столь юной голове такая огромная куча пессимизма и выученной беспомощности? Держись меня, Волдо Кёлер, и перед тобой откроются новые горизонты познания.

Глава 21

Я, как и многие, часто слышал определение «дыра» в отношении какого-нибудь не самого процветающего населённого разной поебенью пункта, но никогда не придавал этому значения. Дыра и дыра, мало ли каких уничижительных эпитетов существует. Но в случае со Швацаштаубом такая характеристика была чуть более точной, где-то в районе самого центра десяточки, с полутора километров, ночью, при ураганном ветре. Дело в том, что эта серая от вездесущей угольной пыли хуета расположилась натурально в дыре, прорезающей насквозь совершенно непригодную для пешего туризма гору.

— Бля... Тайные тропы знаешь? — с надеждой посмотрел я в ясные очи Волдо, но в качестве ответа получил лишь немое удивление на конопатой физиономии. — Понятно. Придётся двигать прямиком через эту дыру и надеяться, что вусмерть заебавшимся шахтёрам не до изобразительного искусства.

— Хотите дождаться ночи?

— Можно было бы и днём рискнуть, но у нас нет телеги, а Красавчика за пазуху не спрячешь. Слышал что-нибудь об этой клоаке?

— Судя по вашему отношению, вы знаете об этом месте больше моего.

— Клоака — это птичья жопа.

— Я про Швацаштауб.

— А... Может, что-то из душ в память затасовалось, но он вызывает у меня тревогу, почти как засранный курами двор на пути к сортиру — слишком велик риск вляпаться.

— Это шахтёрский посёлок. Из криминала тут разве что шулеры в кабаке, да и стражи должно быть по минимуму. Мне так кажется.

— Угу. Мне однажды тоже показалось, что на залупе варенье, а оказалось... Пойдём ночью, постараемся прошмыгнуть тихо и быстро, не привлекая внимания. А пока разобьём лагерь. Что? Ладно, просто привяжи лошадей и пристрой куда-нибудь задницу.

Костёр мы во избежание демаскировки разводить не стали, а закатившийся за горизонт Рутезон оставил нас в компании резко упавшей температуры и пронизывающего ветра. Пришлось закутаться во всё тряпьё, что имелось, и усесться поплотнее, приспособив даже Красавчика в качестве дополнительного источника тепла.

— А какие ещё в вашем мире есть машины? — решил Волдо вернуться к щекотливой теме, пригревшись.

— Да разные. Самодвижущиеся есть, автомобилями называются, хотя чаще так и говорят — «машина». Бензин жрут, соляру, лошадь уделывают на раз, да ещё и грузов могут перевозить несколько тонн.

— Интересно.

— Угу... А ещё локомотивы есть железнодорожные. По рельсам ездят — это такие стальные полосы параллельные, локомотив за них колёсами цепляется и катит, а за собой может десятка два вагонов тянуть. Ну, это раньше, сейчас-то так уже никто не делает, редко когда больше трёх в составе. Мощные штуки, быстрые. Но это всё ерунда в сравнении с самолётами.

— Летающие машины?! — вытаращил Волдо глазищи.

— Точно. Пассажирские авиалайнеры особенно хороши были. Громадные дуры, с деревню твою, а то и больше. На такой высоте летали, что с земли точками крохотными казались, и с такой скоростью, что за день весь мир обогнуть могли.

— Неужели такое возможно?

— Ещё как возможно. Было...

— Почему «было»?

— Потому что, любознательный мой оруженосец, человечество в том мире однажды слетело с катушек и устроило войнушку, небольшую, минут на тридцать. Этого оказалось достаточно, чтобы втоптать в грязь почти все достижения пика цивилизации.

— За полчаса?

— Ракеты... Ближнего, среднего действия, межконтинентальные. Как тебе объяснить... Это такие здоровые трубы с крыльями, летают выше и быстрее самолётов. А в носу у них боеголовки, ядерные. Пары-тройки таких достаточно чтобы стереть в пыль город-миллионник, а особо крупной может и одной хватить. Никто точно не знает, но есть мнение, что погибло около девяноста пяти процентов людей на Земле. Из семи миллиардов. Так-то.

— Ракеты... — прищурился Волдо, быстренько обработав полученную информацию своими не самыми распоследними мозгами. — Машины?

Дальше наш разговор не заладился. Молча досидев до темноты, мы собрали манатки и выдвинулись к Швацаштаубу, намереваясь путём скрытности коварно лишить чумазых рудокопов счастья общения с нашими светлоликими особами. И поначалу всё шло гладко. Иллюминация тут оставляла желать много лучшего, для обывателя, но не для нас, нам всё нравилось. Два тусклых фонаря на улицу да отсветы лучин в щелях между неплотно затворёнными ставнями — что может быть лучше. Ну разве только геноцид... Вообще Швацаштауб производил впечатление не в пример более гнетущее, чем Шафбург. Тот на его фоне воспринимался респектабельным местечком, не лишённым сурового готического шарма, даже эшафот на Центральной площади вспоминался с теплом при созерцании окружающих нас сейчас чёрных халуп, теснящихся вдоль насмерть разбитой грунтовой дороги. Здесь, небось, даже на казни смотреть не ходят — завидуют. Единственное, что мне не понравилось — наши портретики, развешанные хоть и не часто, но на глаза попадающиеся. И вот, когда мы, пребывая в полнейшем восторге от безлюдных тёмных улиц, планомерно двигались к выходу, на дорогу выскочил оборванец с фонарём и, преградив нам путь, уставился на моего верного оруженосца:

— Волдо? — просипел он, прищурившись.

— Ты, верно, с кем-то меня спутал, — втянул пацан голову в плечи, стараясь спрятать конопатую моську за стоячим воротником плаща.

Но настырный смерд оказался не из робкого десятка:

— Да брось, — подошёл он ближе, подняв фонарь. — Неужто не помнишь? Это же я, Грег. Ну, — ощерился нахал полубеззубым ртом, — Грег Тёпфер. Ну же. Люси, Люси, задери подол. Задери подол, Люси, — произнёс он нараспев, и улыбка сделалась настолько широкой, что я разглядел гнилые семёрки.

— Грег! — вынужден был Волдо капитулировать перед таким напором. — Дружище! Сколько же мы не виделись?

— Да, почитай, уже года четыре. Но об этом потом, — ухватил дружище Грег кобылу за поводья и бесцеремонно потащил в сторону.

— Постой! Ты что? — воспротивился друг детства.

— Нельзя вам сейчас туда, — кивнул Грег в темноту пустой дороги. — Позавчера из Шафбурга людей прислали, с тех пор на выходе из горы торчат. Об заклад бьюсь — вас караулят. Там место для засады — самое то, ни с ходу, ни с боем не прорвётесь.

— Так ты в курсе? — рискнул я встрять в дружескую беседу.

— Все в курсе. Идите за мной, я помогу.

Волдо бросил на меня вопросительный взгляд, и я кивнул. Ну а что? Засада банды оборванцев в трущобах — это лучше, чем засада городской стражи в узкой каменной кишке. Однако Грег, не оправдав моих ожиданий, минуты через две привёл нас тёмными проулками не в лапы алчных лиходеев, а к скромной даже по местным меркам халупе, в которой и пятерым было бы уже тесно стоять, а засадный отряд меньшей численности меня мало волновал.

— Прошу, — любезно отворил дверь наш радушный хозяин и ощерился. — Простите, что не прибрано, не ждал гостей.

Надеюсь, дружище, надеюсь...

Внутри халупы у одной стены стояла узкая койка, застеленная драным тряпьём, у другой — небольшой стол с табуретом и стулом. В противоположном от входа конце приютились полки со скудным провиантом и кухонным скарбом, заношенная одёжка на вешалке, печка-буржуйка да большой кувшин с тазом. Вот и всё хозяйство.

Входя в это царство нищеты, я заметил, как изменилось лицо Волдо. Он явно не ожидал, что его давний приятель пал столь низко.

— Располагайтесь, — смахнул Грег со стола луковую шелуху и достал из закромов початую бутылку, на что Волдо сразу же запротестовал:

— Нет-нет, незачем это.

— Как незачем? — удивился Грег, дунув в деревянные чарки. — А встречу отметить?

— Он прав, — хлопнул я встревоженного оруженосца по плечу, и выудил из сумки вяленое мясо. — От нашего вашему, как говорится.

— Вы помните, — прошипел Волдо, — что говорили меньше суток назад?

— Само собой. Но то ведь о прохожих, так что держи свои культяпки от моей рожи подальше. Давай, Грег, разливай, не слушай этого зануду. Первая хозяину.

— Что за странный обычай? — ухмыльнулся тот.

— Там, откуда я родом, это обычное дело. У вас не так?

— Нет, но... Ах, Шогун тебя подери!!!

Бутылка выскользнула из неловких рук Грега и разлетелась вдребезги, грохнувшись о пол.

— Какая жалость, — выразил я искренние соболезнования.

— Ничего-ничего, — поспешил Грег успокоить мои глубоко травмированные чувства, отшвыривая ногой осколки под койку. — У меня ещё есть, даже не распечатанная. Берёг её, но, как видно, сама судьба указывает, что подходящий случай наступил, — он вернулся к своему санузлу и вытащил из-за занавески обещанный артефакт. — Во! Настоящая, аж из Сула! Даже не спрашивайте, как заполучил, самому не верится.

— Ну-ка, — забрал я бутылку с прозрачной жидкостью из неверных ручонок и, откупорив, принюхался. Пахло спиртом и травами, довольно приятно, надо сказать. — М-м... Это мы уважаем. Поехали.

— Хозяину первую, да? — поднял Грег наполненную мною чарку.

— Строго по канону.

— Ну, за ваши души, — выдохнул он в сторону и залпом опустошил тару. — У-у-у...

— Закуси, — протянул я ломтик мяса. — Крепковата?

— В самый раз, — расплылся Грег в улыбке уже заметно потеплевший.

Должно быть, хорошие травы. Я разлил и нам с Волдо:

— Ну, за встречу. Ох, дьявол... — секунд на пять забыл я, как дышать. — Сколько тут?

Волдо в ответ лишь помотал головой, утирая слёзы.

— Без понятия, — хохотнул Грег, — но предлагаю повторить.

— Нет-нет-нет, — замотал башкой Волдо пуще прежнего.

— Да-да-да, — снова наполнил я чарки. — Ты посмотри на него, никакого уважения к социуму. И что ты собрался делать всю ночь, если не пить?

— Всю ночь?

— Ну, полагаю, Грег не просто так привёл нас к себе, а для того, чтобы дождаться утра и посветлу, дабы ноги не переломать, вывести нас тайными тропами отсюда к ебене матери через гору. Верно я говорю, Грег?

Тот состроил крайне удивлённую и даже слегка шокированную физиономию:

— Поразительно, как вы всё точно сказали. А вы, часом, не колдун?

Мы какое-то время сосредоточенно глядели друг другу в глаза, а затем одновременно прыснули со смеху. И только Волдо лишь печально улыбнулся.

— Ух, — откинулся Грег к стене, сидя на койке, — давненько я так не веселился. Кстати, Волдо, ты нас не представил.

— Это Кол, — с издевательским реверансом указал верный оруженосец на мою светлейшую персону. — Известный также как барон Драгош Вулпе и Шафбургский мясник. Вроде, ничего не упустил. Знаешь, титулы липнут к нему, как говно к подошве. Может, и новые уже есть.

Грег ощерился всеми имеющимися в наличие зубами и уважительно покивал:

— Так это правда? Вы обезглавили маркиза Ройтера на дуэли?

— Отстриг его вельможную репу начисто, — совершил я руками неопределённое движение, старательно имитируя крайнюю степень опьянения. — Вжих! Был маркиз и нету маркиза! Ха-ха-ха!

— Невероятно! Вы, должно быть, очень хороши в фехтовании.

— Есть такое. Как выну меч, так только успевай покойников выносить. Особенно, если накачу. Так-то я парень спокойный. Но вот выпимши — чистый криминал. А на этих балах — дьявол их дери — и музыка дрянь, и бабы страшные, ну грех не нажраться.

— Хе, не бывал. А как вы оказались на балу у маркиза?

— Как... Ну, волей случая. Ха-ха-ха! А давай-ка ещё опрокинем!

— Я пас, — снова заломался Волдо.

— Пей! — настоял я. — Тебе надо. Ну, вздрогнули. Ах ты ж бля... Облился. Дай-ка тряпку, а то ещё дыру прожжёт. Нет, вон ту, побольше. Благодарствую.

— Так... — начал дружище Грег и икнул. — Так каким ветром вас туда занесло? И почему барон Драгош Вулпе? Вы же... Ну... Не он. Да?

— Точно, совсем не он.

— А как же тогда...?

— Хорошо тутошнюю гору знаешь, Грег?

Столь резкая смена темы заметно напрягла Волдо, но не его друга детства.

— Гору-то? Да как свои пять пальцев. Выведу, не переживайте.

— Хорошо-хорошо... — приобнял я его за шею и подтянул к себе. — А зачем тебе это, Грег?

— Так ведь... Помочь хочу.

— Помочь Шафбургскому мяснику и его подельнику? По доброте душевной?

— Ага.

— Ясно. И сколько помощников будет нас ждать?

— Что?

В следующую секунду я повалил Грега на койку и затолкал припасённую тряпку ему в пасть.

— Ремень! — перевернул я любознательного Грега на живот и скрестил ему руки за спиной. — Живо!

— Не надо, — промямлил Волдо, вытягивая из штанов ремень с таким видом, будто собрался вступить в половую связь по принуждению — нерешительно, но планомерно.

— Дай сюда! Вот так. Сейчас эта гнида мне всё расскажет, соловьём будет петь, такие ноты возьмёт, что оперным дивам не снилось. Да Грег, ты же любишь сладкие песни? — схватил я недоноска за грудки и усадил на стул. — Волдо, верёвку.

— Это лишнее, серьёзно. Он и так будет говорить, — полез чувствительный оруженосец в сумку.

— И так, друг мой сердешный, любой говорить может. Что захочется, то и скажет. Но я сегодня не в настроении слушать байки про бескорыстную помощь ближним. Нет, сегодня мы будем слушать одну только правду и ничего, кроме правды. Вот так, потуже. Вяжи-вяжи, это для его же пользы.

— Какая же ему с этого польза?

— Если слабо привяжешь, так он суставы себе вывернуть может, когда дёргаться станет. Мы ведь этого не хотим?

Остатки пьяной поволоки вмиг исчезли из взгляда Грега и уступили место чрезвычайно ясному животному ужасу. Отодвинутая кляпом челюсть задвигались в тщетных попытках то ли разжевать его, то ли проглотить.

— Он хочет сказать, — любезно указал на сие действо Волдо, продолжая возиться с верёвкой.

— Нет-нет, это ему только кажется. По-настоящему он захочет говорить ещё нескоро. Но у нас ведь вся ночь впереди. Да, Грег, дружище? Ещё успеешь наговориться. Ну а пока ты собираешься с мыслями, пожалуй, я начну. Итак, — сел я на койку перед допрашиваемым, — для большей ясности обрисую ситуацию, как она мне видится. Ты — сраная крыса — заприметил наши портретики, узнал в одном из них старого приятеля и решил воспользоваться шансом, дабы поправить свою никчёмную пропащую жизнь. Башкой-то не мотай так сильно, а то блеванёшь и захлебнёшься. Хочешь знать, что навело меня на такие неприятные мысли? Во-первых, твоё «случайное» появление на дороге прямо у нас перед носом. Ты же явно сидел в засаде, сучий потрах. Во-вторых, «случайно» разбившаяся бутылка, из которой ты должен был выпить первым. В-третьих, твоё «случайное» любопытство относительно смерти маркиза. Что, решил не только наши головы за награду сдать, но и заказчика на десерт? Ах ты ж подлец. Небось, доволен был своим планом? А вот посмотри на друга своего закадычного, — указал я на закончившего с путами Волдо. — Похоже, что он удивлён той ситуацией, в которую ты угодил? Нет, ничуть не удивлён. А знаешь почему? Потому что он умный, а ты дурак, и план твой — говно. Блядь! Ребята, вы же средневековые селюки! Вам на роду написано быть наивными простодушными добряками. Какого же хера меня на каждом шагу пытаются зарубить, отравить, наебать? Признаться, я очень, очень-очень разочарован. И зол, — вынул я стилет, отчего Грег предпринял отчаянную попытку ускакать на стуле прочь из дома. — Не так быстро, дружок. Волдо, возьми. Положи клинком в печь, только рукоять не повреди.

— Это в самом деле необходимо? Он же...

— Да ты задрал уже! Суй сраный стилет в печь!!! Вух, ну и молодёжь нынче пошла, — слегка наклонил я стул с Грегом и стянул с того ботинок. — Ничего не понимают с первого раза. Где тут у тебя столовое серебро? А, вижу, — взял я сточенный чуть не до обуха ножик и вернулся к своему немногословному собеседнику, после чего загнал острие под ноготь большого пальца и с треском оторвал ногтевую пластину от фаланги.

Забитый тряпкой рот Грега раскрылся так, что ещё немного, и кляп вывалился бы из него. Вопль боли, хоть и сильно заглушённый, заставил Волдо поёжиться.

— Да брось. Не так уж и страшно, — постучал я ножом по кровоточащему мясу и перешёл к следующему пальцу. — К этому можно привыкнуть, просто, нужно больше практики.

На сей раз Грег действительно держался достойнее — повыл немного, пустил слезу и надул носом большой пузырь. Даже не обоссался, а такое редкость.

— Ну вот, говорил же. Если так и дальше пойдёт, научишься получать от этого своеобразное удовольствие, но сегодня у нас немного иная задача, поэтому... — пошарил я взглядом по халупе и, не найдя ничего подходящего, заглянул под койку. — Батюшки святы!

Там среди других полезных в быту вещей стоял он — волшебный ларец, доверху набитый сказочными сокровищами, в числе которых обнаружились клещи, молоток, киянка, несколько зубил, стамесок, рашпиль, керн, небольшой топорик и пила.

— О-о... — посмотрел я в немигающие глаза Грега. — Этой ночью нам не придётся скучать. Прямо как на Рождество, да? Столько интересного, хочется попробовать всё и сразу. Что скажешь? — повертел я в руках киянку и молоток. — Этой лучше ломать колени. А этим — дробить пальцы. Или... — отложил я молоток и взял стамеску. — Можно пройтись по голени, снять немного стружки. Хотя это лучше оставить на потом. У нас же сейчас только разминка. А что может быть лучше для разминки, чем клещи? Жаль, конечно, что у тебя рот занят, там для них работы непочатый край. Но будем исходить из имеющегося, — указал я на размазывающую по полу кровь ступню. — А хотя знаешь, давай сначала так.

Боёк молотка с размаху опустился на мизинец. Кости влажно хрустнули. И без того не белоснежный палец сделался багрово-чёрным. Грег взвыл и попытался опрокинуть стул, но я вовремя ухватил балбеса за грудки, чем уберёг от неминуемых травм.

— Сдурел? Так и убиться недолго. Давай-ка лучше с педикюром твоим закончим, — взял я клещи и, как следует сдавив рукояти, отделил размозжённый мизинец от остального Грега. — Ассистент, скальпель!

Волдо тут же подорвался и, неуклюже вертя стилет, передал-таки его мне рукоятью вперёд:

— Может, спиртом для начала обработать?

— Хорошая идея, коллега, — одобрил я и, взяв со стола бутылку, плеснул пациенту на раны.

Тот этого не оценил и вместо благодарности закатил истерику, беснуясь и издавая нечленораздельные звуки.

— Волдо, держи его.

— Ох, Грег... — обхватил мой ассистент пациента сзади за плечи. — Прости. Прости, дружище. Я этого не хотел, клянусь.

— Держи крепче, — поднёс я раскалённый конец клинка к обрубку и приложил.

Запахло палёным. Грег завыл в новом, доселе не озвученном диапазоне и затрясся всем телом, запрокинув голову.

— Что-то не так, — забеспокоился Волдо.

— Дьявол! — вырвал я изо рта Грега кляп и шагнул в сторону.

Струя рвотных масс полетела на койку, да так обильно, что я диву дался, где этот голодранец сумел так нажраться.

— Кол, пожалуйста, дайте ему сказать! Умоляю!

— Заорёшь, и тебе конец, — поднёс я ещё красный от жара кончик клинка к глазу Грега. — А станешь врать — пожалеешь, что не заорал. Рассказывай.

Глава 22

Рассказ Грега был ярким, эмоциональным и насыщенным подробностями. Он рассказал, что на перевале нас ждёт группа из семи головорезов, назвал всех по именам и кличкам, выдал ТТХ каждой боевой единицы, сильные и слабые стороны, и уже перешёл было к семейному положению, как вдруг начало светать, и мне, скрепя сердце, пришлось поставить точку в этом крайне увлекательном повествовании:

— Хорош трындеть.

— Нет, пожалуйста, я расскажу всё, что знаю, пожалуйста, не надо больше!

— Развяжи его, — кивнул я Волдо и пнул стянутый с Грега башмак. — Обувайся. И заруби себе на носу — если попробуешь поднять шум, я сделаю так, что подыхать ты будешь недели две в страшных муках.

Грег заткнулся, но должного ужаса не выказал, из-за чего пришлось задействовать тяжёлую аргументационную артиллерию:

— Ведь слухи не врут. Я колдун.

И для вящего эффекта сконцентрироваться на его ещё не обутой многострадальной конечности. Вены на ступне тут же вздулись, и сквозь подсохшую коросту обильно засочилась кровь. Лицо Грега моментально обрело искомое выражение, а раскрывшийся рот временно утратил вербальные функции.

— Мы поняли друг друга? — поборол я лёгкое головокружение.

Грег, пялясь на свою ногу, сглотнул и бешено затряс башкой.

— Славно. А это значит что? Пора навстречу приключениям!

Мы вышли ещё до того, как Рутезон поднялся выше запорошенных угольной пылью крыш и, ведя лошадей под уздцы, направились вслед за хромающим Грегом путанными проулками к вставшей на нашем пути горе. Красавчик тенью следовал за нами. Мясистой зубастой тенью, остаться незамеченной для которой в узком лабиринте был лишь один вариант — сделать этот лабиринт максимально безлюдным. Трое встретившихся нам прохожих напомнили о себе отзвуками хрустящих костей и предсмертных хрипов за спиной. Четвёртого и пятого я зарезал сам. Они всё равно были не жильцы, а навыки владения оружием сами себя не поддержат. На сей раз охочий до морализаторства Волдо предпочёл обойтись без ценных комментариев и перешагивал через трупы, храня зловещее молчание.

Начало горной тропы оказалось примерно в получасе ходьбы от окраин посёлка, что было нам на руку, ведь с такого расстояния вряд ли кто-то из Швацаштауба расслышит вопли боли и ужаса, а их я ожидал, и в значительном количестве. Мы начали подъём. Лошади с трудом шагали по осыпающимся камням, так что приходилось уделять им больше внимания, чем хотелось бы. Ведь оно требовалось для наблюдения за склоном, где нас поджидала банда. Но мы всё шли и шли, а банда всё никак себя не обнаруживала. Наконец, когда высшая точка горы была покорена, возник закономерный вопрос:

— Грег, где засада?

— Нет никакой засады, — повернулся тот, остановив своё хромоногое восхождение. — И не было.

— Ты наврал мне?

— Вы бы запытали меня до смерти, скажи я что-то другое. А я всего лишь хотел уйти вместе с вами, — развёл он руками, потупив глаза. — Хотел изменить... что-то в своей жизни, никчёмной и пропащей, как вы точно подметили. Я с самого начала собирался помочь, и помогал. У меня и в мыслях не было навредить вам, клянусь. А эта треклятая бутылка, тупые вопросы... Я и правда не слишком умён. И жутко невезуч. Всегда был. Думал, может, хоть в этот раз судьба надо мною сжалится. Но, похоже, у неё другие планы.

— Грег... — начал было Волдо, но не смог подобрать нужных слов для продолжения.

— Отойдём, — кивнул я ему и сделал десяток шагов в сторону.

— Только не говорите, что...

— Он нас сдаст. Без вариантов. Терять ему нечего, меня он ненавидит, а в тебе сильно разочарован, как минимум. Уйдёт, и через час за нами будет погоня. Она, конечно, всё равно будет, учитывая, как мы наследили, но попозже. А время нам сейчас очень нужно. Отпустишь своего приятеля, и резко сократишь свои шансы на выживание.

— Отпустишь?! — прошипел Волдо с вызовом. — То есть, вы хотите, чтобы я его...?

— Вы же друзья. Кому как не тебе?

— Да вы спятили. Спятили нахер! Я не буду...

— Прежде чем гоношиться, взвесь все за и против. Так ли сильно ты желаешь другу добра, что готов обогатить его за счёт своей собственной головы? М? Просто прикинь, нам сейчас по склону с лошадьми спускаться — это тяжело и долго. Он точно быстрее до гвардейцев дохромает. А те в сёдла, раз-два, и уже ждут нас у подножия с распростёртыми объятьями. Нравится перспектива?

— Можно... Не знаю, ранить его в ногу, чтобы медленнее шагал.

— Да, точно, покалечь его, пусть потом сдохнет от голода. Ведь так и поступают настоящие друзья.

— Ну, а может откупиться? Душами.

— Это не поможет, пацан, включи уже мозги. Такое не прощают за бакшиш. И не отказываются от одной из двух наград, когда можно получить обе. Слушай, я понимаю, это непросто. В своё время мне тоже приходилось делать похожий выбор.

— И что вы выбрали? Глупый вопрос.

— Ты справишься, — вынул я стилет и вложил рукоять в подрагивающую ладонь Волдо. — Я в тебя верю.

— В сердце? — нехотя принял тот смертельный дар.

— Желательно. Можно в висок, но это сложнее. Старайся не попасть в грудину. Если с фронтальной проекцией не срастётся, бей в левый бок, длины клинка хватит. И бей до победного. Не разок-другой, а пока не затихнет. Всё понял? Вот и славно, — хлопнул я собирающегося духом подмастерья по плечу и по-отечески улыбнулся.

Волдо как истинный дилетант спрятал стилет за предплечьем, клинком вверх, и отправился вершить судьбу друга. Но Грег оказался всё же не настолько глуп, чтобы упустить из внимания неестественно изогнутый кулак, и начал сдавать задом.

— Волдо, дружище, ты что? Ты что задумал? Эй, погоди-погоди, не надо. Прошу тебя. Я никому не скажу, ни единой душе. Клянусь. Пожалуйста, остановись. Я же ничего не сделал, я только хотел помочь. За что? А? За что ты так со мной? — Глаза Грега наполнились слезами. — Вспомни... Вспомни, какими мы были, тогда, тем летом. Помнишь? Люси-Люси... Ты помнишь? Ну ответь же. Поговори со мной. Просто поговори. Это же я, Грег. Не делай этого, умоляю.

Волдо шёл на свою жертву уже в открытую, не таясь. Я видел, как безвольная поначалу рука уверенно сжала стилет, как едва не заплетающиеся ноги стали чеканить шаг. Мой мальчик...

Первый удар был не слишком точен. Встретившись с подставленным предплечьем, он скользнул ниже сердца, и клинок вошёл лишь наполовину. Грег сказал «ой», и резко отшатнулся.

Удивительно, но в подобных обстоятельствах люди никогда не кричат «Тысяча чертей!!!» или «Будь ты проклят!!!». Банальное «ой» и только. Словно укололи палец иголкой. Порой это выглядит до того трогательно, что хочется их обнять и утешить, поцеловать, где бо-бо. Но, увы, вместо этого холодная бездушная сталь продолжает свои возвратно-поступательные движения.

Второй удар прошёл сквозь подставленную ладонь, третий угодил в район ключицы, четвёртый — в живот, пятый пробил щёку... Волдо месил не глядя, куда придётся — как все мы поначалу. Господи... Я уже и забыл, как весело это было.

Бедолага получал удар за ударом, не меньше дюжины, пока не упал. Но и это был не конец. Едва Волдо отошёл, как его первенец, хрипя, поднялся на ноги и предпринял последнюю попытку спастись:

— Я... — Грег стоял, шатаясь и держась окровавленными руками за живот. — Я, просто, пойду. Ладно? — повернулся он к Волдо спиной и зашагал. — Просто пойду. Домой. Я хочу домой...

Волдо посмотрел мне в глаза и всё понял правильно.

Несколько быстрых шагов, удар под лопатку, а потом... Клинок взлетал и опускался на упавшее тело Грега, оставляя в воздухе шлейфы кровавых брызг, пока оно не упокоилось окончательно и бесповоротно.

— Ты всё сделал как надо, — подошёл я к сидящему на трупе Волдо.

— Правда?

— Чистая и незамутнённая.

— Вы хоть понимаете, что я сейчас чувствую?

— Ты и сам этого пока не понимаешь. Нужно время. Оно всё расставит по местам.

— Я убил человека. Собственными руками. Вот, смотрите, — указал он на окровавленное тело под собой. — Время сделает так, что это станет нормой?

— Да.

Волдо повернул голову и глянул на меня, будто на душевно больного.

— Не веришь? Хм... Советую тебе хорошенько запомнить, как тут всё происходило. Этого парня, эту гору, эту сраную угольную пыль и тёплую кровь на руках. Потому что совсем скоро ты с трудом воссоздашь в памяти картину сегодняшнего дня. Может, даже засомневаешься, был ли Грег у тебя первым.

— Как вы можете говорить такое?

— Поверь, у меня есть на то основания. Вставай, пора идти.

Устав ждать засаду в засаде, к месту «боя» подтянулся Красавчик и многозначительно окинул взглядом свежую убоину.

Волдо, всё ещё сидя верхом на трупе Грега, не остался в долгу и едва не убил любителя юных тел ответным пламенным взглядом.

— Не тронь, — приказал я Красавчику. — Это его добыча.

Глава 23

Спуск с горы был долгим и муторным, как я и предполагал. Порода осыпалась под ногами и копытами, норовя отправить наш маленький отряд в неуправляемое путешествие на жопе по острым камням. Волдо был чернее тучи и шагал как лунатик, почти не разбирая пути.

— Что за Люси? — решил я вернуть его в реальность.

— А?

— О чём говорил Грег? Какая-то девка из вашей деревни?

— Люси? Да... Нет! Она не девка. Почему всё, о чём идёт речь из ваших уст, звучит пошло и отвратительно?

— Ну, такой уж я охальник. Простите великодушно. Так что за девка?

Волдо покачал головой и сокрушённо вздохнул:

— Она приезжала к нам на лето из Швацвальда.

— О, столичная штучка?

— Да. В деревне у неё жил дед, а родители — в Швацвальде.

— Симпатичная?

— Да, — ответил Волдо после долгой паузы.

— Подрачивал на неё?

— Что?!

— В этом нет ничего зазорного. Всё лучше, чем находить утешение в компании Грега. Ой, прости. Опять не так говорю?

— Мы были детьми, нам было по двенадцать.

— Двенадцать... Я в те годы уже знал всех шлюх борделя по именам и степени изношенности. Любимую — как сейчас помню — звали Анютой. Такая, знаешь, ух! Кровь с молоком. Сочная, мясистая. Как статуя античная. Не Венера, конечно... Хотя, что-то венерическое в ней определённо было.

— Не надо судить меня по себе.

— Понял, пардоньте. А что за история с подолом? Ну, вот это «Люси, Люси, подыми подол». Похоже на грязные домогательства.

— Я не хочу об этом говорить. Ясно? С вами не хочу. Вы достаточно испоганили мне жизнь сейчас, так хотя бы не гадьте в мою память.

— Ого. Я же всего лишь хотел разговор поддержать. О чём поговорить двум мужикам, как не о бабах и пушках, а учитывая, что про пушки ты нихера не знаешь... Постой-ка.

— Что такое? — поднёс Волдо ладонь к бровям на манер козырька и попытался вглядеться своими человеческими недоглазами туда, где моё совершенное зрение заприметило движение.

— Пять всадников. Нет, шесть. Движутся в нашу сторону.

— Погоня? Но как?

— Видимо, кто-то бдительный слишком рано обнаружил трупы и сообщил.

Волдо так засопел, что у меня волосы на затылке шевельнулись от воздушного потока.

— Значит, я зря...?

— Это было твоё решение. И оно было верным. Но мы не можем учесть всего, никто не может. Ладно, подбери нюни и двигаем вниз. Не хочу стать здесь мишенью.

Мы достигли подножия горы, когда до несущихся в облаке пыли всадников оставалось метров триста. Устраивать с ними скачки не было ни сил, ни желания. Мы наскоро стреножили лошадей, спрятали Красавчика за подходящий по размеру камень и обнажили мечи.

— Дьявол, похоже, честного боя ждать не стоит, — присмотрелся я к приближающимся всадникам. — У них арбалеты.

— Как вы это отсюда разглядели?

— Морковки много ем. А ну-ка, дай мне по роже.

— Что?

— По роже вмажь, говорю.

— Зачем? — растерялся Волдо.

— Бей, тряпка! Или Грег тебе яйца откусил, пока вы кувыркались?!

Волдо покраснел и, перехватив меч левой рукой, отвесил мне с правой размашистого леща.

— Это что?! Меня угашенные шлюхи крепче прикладывали! Ещё!

На сей раз вышло пободрее. В ушах зазвенело, а по лицу разлилось тепло. Лёгкое покалывание пробежало по позвонкам.

— Тебе Люси таких пиздаков за срамные поткаты давала?!

Волдо залился багрянцем, сжал руку в кулак и что есть мочи зарядил мне в нос.

Кожу закололо будто электрическими разрядами, кровь над губой слетела облачком красной пыли, гонимая в разы участившимся дыханием. Мир торжественно замер, приветствую его величество Раж.

— Прячься, — прорычал я, едва слыша собственный голос из-за пульсации в ушах, выхватил у Волдо второй меч и развернулся к скачущей во весь опор кавалерии. — Господь — пастырь мой, — непроизвольно сорвалось с губ, и я побежал.

Они скакали плотно, не дальше двух метров один от другого. Взмыленные животные исходили паром в холодном утреннем воздухе. Встречный ветер нёс мне смрад конского пота, топот копыт и бравурные крики разгорячённых всадников, решивших, что преследуемая ими цель от безысходности решила свести счёты с жизнью. Длинные кавалерийские мечи колыхались в руках в такт галопу, жаждая испить крови. Всадники были облачены в неполные латы, укрывающие грудь, голени и предплечья. Остальные части тел защищала в лучшем случае плотная кожа. Кони же и вовсе не имели защиты, кроме матерчатых попон. Мне претит убивать четвероногих животных, даже если верхом на них двуногие, но здесь тактика напрашивалась сама-собой. Как заправский димахер я сходу влетел в бой и, прочертив жопой по земле, полоснул мечами ноги двух ближайших коней. Безвинные твари Божьи споткнулись и, рухнув, отправили седоков в полёт. Не желая ждать, пока промчавшаяся вперёд четвёрка вернётся за двумя вылетевшими из сёдел неудачниками, я подскочил к первому, пока тот поднимался, и одним движением отсёк ему голову. У него даже не успело появиться удивление на лице. Да, в длинных железках определённо есть своя прелесть. Второй безлошадный, явно дезориентированный падением, шарил вокруг глазами в поисках потерянного меча. Как я мог не помочь, имея два? Правый полоснул под коленями, а левый, когда тушка осела, зашёл сверху в горловину кирасы. Мёртвое тело повалилось навзничь, салютуя моему мастерству фонтаном из вскрытой шеи. Четвёрка тем временем только успела развернуть коней метрах в двадцати от меня и окинуть поле брани полными растерянности взглядами. Впрочем, растерянность продлилась недолго, и ребята потянулись к арбалетам. Я тоже не медлил. К тому моменту, как крайний левый положил болт на тетиву, мой клинок уже щекотал ему кишки, заскочив туда снизу, через пах. Стеганув коня по крупу, я метнулся к следующему любителю пострелять в честных дуэлянтов и, не мудрствуя лукаво, перерубил подпругу, после чего стащил с лошади вместе с седлом, но прикончить не успел. Плечи двух арбалетов гулко ухнули, и один из болтов застрял у меня в правом бедре. Опять! Надеюсь, теперь-то хоть без яда?!

Чуя неладное, негодяи отказались от идеи тут же перезарядиться и пришпорили лошадей, рассчитывая сделать это на безлопастном расстоянии. Ну уж нет.

— Красавчик! — проорал я, краем глаза наблюдая за спешенным мною всадником, осторожно поднимающимся на ноги, и махнул рукой вслед двум улепётывающим хитрецам: — Убей!

Дважды просить не пришлось. Четвероногие челюсти выскочили из-за камня и понеслись за своим лакомством так шустро, что гаснущего ража не хватило, чтобы низвести эту скорость до вялой, вровень окружающей реальности.

— Ну что, — отшвырнул я ногой выроненный при падении кавалериста меч и убрал в ножны свой, — с самого утра день не задался? Понимаю. Я и сам от всего этого не в восторге.

— Неужели? — усмехнулся крепкий усатый мужик лет сорока, утирая набежавшую из разбитой губы кровь, и вынул кинжал.

— О... А вот это уже кое-что. Это сможет сделать моё утро добрым, — достал я стилет.

— Тебя всё равно повяжут. Не мы, так другие, — двинулся он вокруг меня против часовой стрелки.

— На счёт не вас не поспоришь, — стоял я неподвижно, пока несостоявшийся охотник за головами обходил меня с фланга.

Затухающий раж всё ещё обострял слух, мне был слышен каждый шаг, каждое движение стопы. И когда опорная нога зафиксировалась, чтобы толкнуть тело вперёд, я был готов. Укол в горло, чуть ниже кадыка, стал для моего визави неприятным сюрпризом. Мужик разом распрощался с кровожадными планами, зажал рану свободной рукой и, хрипя, будто кабацкий шансонье, попятился.

— Не в то горло попало? — поинтересовался я из вежливости. — Брось. Ну же, брось, а то отрежу.

Кинжал покинул дрожащую руку и воткнулся в землю.

— Умничка. А теперь ляг на спину. Ложись, и останешься жив, обещаю.

Кавалерист, продолжая весьма немелодично хрипеть, опустился на колени, а затем осторожно лёг на спину.

— Дьявол! Ты лучший мой пленник! Серьёзно, мне ни с кем ещё не удавалось так быстро находить общий язык. Кстати, о языке... Волдо! Иди сюда, нужна твоя лингвистическая помощь.

Пацан боязливо вылез из-за камня и, озираясь, посеменил к нашей тёплой компании.

— Больше никого? — огляделся он на триста шестьдесят градусов. — Почему этого не убили?

— Хочу отправить послание.

— Что за послание?

Я вынул меч, а стилет передал Волдо:

— «Сосите хуй». Можешь написать? Я в вашей грамматике не силён.

— И кому это послание?

— Тем, кто рассчитывает нас поймать или уничтожить.

— Думаете, стоит писать именно в таком стиле? — состроил Волдо брезгливую рожу, явно не разделяя моих литературных вкусов. — Может, чуть менее вызывающе?

— Например?

— Ну, скажем, «Больше никого не посылайте, а то им несдобровать».

— Слишком длинно.

— Тогда... «Больше никого не посылайте», точка.

— Всё равно длинно. Сократим до «Больше никого».

— Больше никого... — повторил Волдо задумчиво. — Довольно ёмко и многозначительно.

— Мне тоже нравится.

— А где писать?

— Тут, — указал я остриём клинка на кавалерийский лоб.

— Это шутка? — нервно ощерился пацан.

Кавалерист тоже не понял, где смеяться, и заворочался, из-за чего пришлось приставить клинок меча к его и без того потрёпанному горлу.

— А разве кому-то смешно? Вроде нет. Обычно, когда я шучу, все за животики держатся и в штаны мочатся. Давай-ка не будем отвлекаться на глупости и напишем уже нашу дипломатическую ноту, — снова кивнул я на всё ещё чистый «лист».

— Не надо, — просипел кавалерист, пристально глядя Волдо в глаза.

— Пацан, хочу напомнить, что этот милый человек приехал схватить или убить тебя. И, поверь, он не стал бы церемониться с твоим конопатым личиком.

— Нам заплатили, — снова засвистел дыркой в горле кавалерист. — Это просто работа.

— Работа, — пожал я плечами. — Понимаешь? Ты для него кусок мяса. Так почему он для тебя должен быть чем-то большим?

— Нет-нет, — не унимался «лист». — Я другое хотел...

— Всё просто, пацан, — пришлось мне перебить не в меру косноязычного кавалериста, — каждый делает свою работу. Они пытаются поиметь, нас, мы — их. Я и Красавчик свою часть выполнили. Дело за тобой. Ты ведь не хочешь прослыть иждивенцем на моей шее? Нет? А раз так, делай — чёрт подери — свою работу.

Волдо сглотнул, сел на корточки рядом с головой кавалериста и, убрав налипшие на лоб волосы, поднял свой письменный инструмент.

О, вопли человека с проколотым горлом — это нечто. Чем-то похоже на лязг болгарки по бетону. Чарующе.

Бедняга Волдо едва не плакал, но старательно выводил букву за буквой. Признаться, наблюдая за процессом, я пожалел, что сократил текст. Но размер шрифта менять было поздно. К началу «никого» подтянулся отведший душу на бедных лошадках Красавчик и присоединился к медитативному созерцанию этого удивительного действа мясной каллиграфии.

— Всё, — выдохнул Волдо, словно после стакана самогона. — Закончил.

— Молодец. Пойди поблюй.

Пацан не преминул воспользоваться советом и опустошил желудок, сделав три неуверенных шага в сторону от «парты».

— А здорово получилось, правда? — обратился я к Красавчику за экспертным заключением.

Тот подошёл к мелко дрожащему кавалеристу и, неспешно облизав окровавленный лоб, одобрительно рыкнул.

— У меня для тебя отличные новости, — убрал я клинок от шеи носителя современного искусства, — переделывать не придётся. Рад? Вижу, что рад. Давай, поднимайся. Вооот, молодец. Идти сможешь? Славно. О, чуть не забыл, — вырвал я болт из своей ноги и вставил в ляжку кавалериста. — На добрую память. Пиздуй с Богом.

Расписной немного подёргался и захромал в сторону временной дислокации.

— Душу? — поинтересовался Волдо, глядя на бьющий из моего бедра алый родник и утирая остатки рвотных масс с подбородка.

— Да, только выбери поскромнее.

— Не похоже на вас, — полез он в кошель.

— Просто, не хочу переводить на себя наш капитал. И пожрать чего-нибудь найди.

— Что с вами? — протянул пацан мне самую крохотную и невзрачную душонку из имеющихся. — Я же вижу. Вы пользуетесь магией, но душ не касаетесь. Даже после отравления не притронулись. Не надо считать меня идиотом. Это проклятие, оно связано с поглощением, верно? Они вас меняют? После посещения Брокка вы стали говорить чуть иначе — вставляете эту христианскую ересь между делом. А уж в тот день и вовсе чуть с ума ею не свели. Это ведь не ваши мысли, они пришли вместе с поглощённой душой?

— А ты сообразительный, я не ошибся.

— Все души так действуют, даже очищенные?

— Так сказал Брокк, — пожал я плечами. — Сейчас проверим.

Я сжал душу в кулак, и материя, обратившись чистой энергией, потекла по моему телу. Рана на ноге принялась дико зудеть, затягиваясь. Но никаких проявлений остатков чужой личности заметно не было.

— Ну что? — протянул мне Волдо ломоть сыра и хлеб.

— М-м... — проглотил я едва пережёванный кусок. — Вроде, ничего. Кажется, я знаю рецепт отличного яблочного пирога и умею свежевать кроликов.

Волдо облегчённо усмехнулся:

— Надеюсь, вы мне не прожужжите все уши тем, сколько яиц нужно на фунт муки, или вроде того.

— Надо обшмонать этих додиков, — обвёл я поле брани командирской дланью и куснул ещё сыра. — Бери души и мелкие ценности. Нам надо двигаться налегке.

— Коронки рвать не будем?

— Времени нет. Давай-давай, пошевеливайся!

Пока я уминал остатки сыра, Волдо милосердно добил двух искалеченных коней и теперь рылся в седельных сумках.

— Кол! — замахал он руками. — Кажется, тут что-то интересное, но мне нужна помощь!

Подойдя, я обнаружил, что из-под одной из лошадиных туш торчит двуручная, или даже скорее полуторная рукоять, наполовину обмотанная кожей, ближе к гарде. Кое-как приподняв тушу, нам удалось выудить пристёгнутые к седлу ножны с — мать его! — фламбергом. Волнистый клинок длиной немногим больше метра, почти чёрный, был испещрён оспинами коррозии, но всё же выглядел крепким и ухоженным. Стальные волны, блестящие свежей заточкой и маслом, одним своим видом внушали мысли о жесточайшей резне с летящими в разные стороны головами и конечностями. Славные мысли... Я поднял меч и припал лбом к его холодному крестообразному эфесу:

— Милостью Божьей, и во славу его.

Глава 24

Дьявольски хотелось испытать фламберг. Хоть на трупе, хоть на лошадином. Но в то же время что-то внутри противилось этому желанию, будто говоря: «Ни-ни-ни, нельзя. Это тебе что, кухарь какой, дохлятину нарезать? Побойся Бога. Только живое, только одушевлённое. Руби, кромсай, залей мир кровью, но отправь их на Страшный Суд!». И это что-то начинало всерьёз меня беспокоить. Не потому, что требовало подношений своему божеству, а потому, что подменяло мои цели своими. Подменяло удивительно легко. Чёртов фанатик не только крепко засел в моей голове, но и устроился там с большим комфортом. Никогда бы прежде не подумал, что религиозный фанатизм так гладко ложится на простое и понятное желание убивать людей. Мизантропия и упоротость по вере буквально созданы друг для друга. И, что хуже всего, я не мог назвать Герберта Кейна зомбированным мракобесом. О нет, этот стервец был чертовски хорошо образован для своего времени и места, к тому же весьма неглуп. И у него были принципы. Да, он брал плату за локальный геноцид по указке церкви, но нередко занимался этим и безвозмездно, по велению сердца, если можно так сказать о человеке без сердца в привычном метафорическом понимании. Герберт «Четвертователь» Кейн убивал мужчин, женщин, детей и стариков не ради удовольствия. Но получал ли он удовольствие от убийств? О да. И я, признаться, даже не знаю, с чем его сравнить. Упоение кровью, свистом клинка и треском костей вкупе с религиозным экстазом — чертовски забористый коктейль. Можно сколь угодно пестовать в себе атеиста, но отказаться от хорошего псалма посреди кровавой бойни — прожить день впустую. У мужика был стиль, была харизма. Жуткая, цепенящая, она касалась людей, как ледяная сталь касается открытой раны на лютом морозе. Его глубокий голос, читающий нараспев Слово Божие, гипнотизировал. Его неизменно осуждающий взгляд приковывал к месту не хуже римских гвоздей. Даже его прикид выделялся и был узнаваем. Кейн недолюбливал латы, но и разные фуфайки считал ниже своего достоинства. Он носил чёрный доспех из многослойной кожи, достаточно плотный, но не сковывающий движений. Поверх него торс защищала лёгкая кираса с богатой гравировкой, на библейские темы, разумеется. Достоинство прикрывала армированная металлическими пластинами и кольчугой кожаная юбка, а левое плечо с предплечьем — полноценный латный рукав из перчатки, наруча, налокотника и наплеча с высокой вертикальной защитой шеи. Хоть Кейн и был амбидекстром — прямо как я — он предпочитал классическую стойку, при этом совсем не уважал щиты. По его мнению, и доспех-то являлся признаком малодушия, но хотя бы защищал от случайных успехов козней Дьявола. А щит — это уже слишком, это прямое неуважение к Господу, к его мудрости и силе. За щитом прячутся те, кому недостаёт веры — так говорил Кейн. И — справедливости ради — в бою Господь его не подводил. А вот на эшафоте спасовал, увы.

Наша дорога пролегала через лес, обозначенный на карте как Гальгенвальд — место весьма мрачное, тёмное, сырое и изрезанное оврагами. Деревья здесь были преимущественно лиственными, сильно искривлёнными и при этом слишком высокими для такой влажной почти болотистой почвы. Воздух пах чем-то прелым, затхлым и слегка едким.

— Мне не нравится, как вы на меня смотрите, — обернулся едущий впереди Волдо, будто почувствовав взгляд затылком. — Что?

— Размышляю над вашей религией.

— У меня на спине витраж или священные письмена?

— Да просто пытаюсь понять, как в некогда христианскую голову залетела эта ерунда про Амиранту и Шогун.

— Я никогда не был христианином, как и мои родители.

— Но дед-то наверняка был. Он сменил веру добровольно или его вынудили?

— Без понятия. Если живёшь в Аттерлянде, так или иначе придётся примкнуть к Её церкви. Либо дорога в Готию. Вы же и без меня это знаете, да?

— Почему в Аттерлянде отказались от христианства?

— Вы цитируете псалтырь наизусть, и не знаете, почему в Аттерлянде отказались от христианства? — произнёс Волдо чуть издевательским тоном, как мне показалось.

— Мысли Кейна не настолько целостны.

— Кейн? Кто это?

— Один хороший парень, пострадавший за свои идеалы.

— Фанатик из Готии?

— О, да ты читаешь между строк. Если такой умный, к чему эти пустые вопросы?

— А для меня все они — фанатики.

— Вот как? Ненависть на религиозной почве? Не замечал за тобой чрезмерной набожности. По правде сказать, и умеренной не замечал. Откуда эти предрассудки?

— Издеваетесь? — остановил Волдо свою кобылу и потянул узду в мою сторону. — Война для вас недостаточная причина?

— Аттерлянд и Готия воевали?

— Олаф — мой отчим, душу которого вы поглотили сырой — вернулся с той войны. Не помните?

— Его воспоминания — сплошное кровавое месиво. Думаешь, он так бухал из-за теологических разногласий? Бедолаге Олафу не было дела, кто какого вероисповедания и подданства. Ему хотелось просто выжить. Жалкий бездуховный червь. И в чём же была причина конфликта?

— В вере, разумеется! — всплеснул Волдо руками. — Маркиз де Барро со своим орденом воспротивился архиепископу Аттерлянда, настаивавшему на принятии Готией амирантства. Говорят, этот еретик приказал разорвать послов лошадьми, а привезённые иконы Амиранты пустил на растопку костра под Святым Теодором — главой миссии. Христиане — жестокие, опасные люди, готовые убивать за слово!

— А вы нет?

— Конечно, нет!

— Тогда кто развязал войну?

— Это было оскорблением Короля. Оскорблением не только словом, но и действием.

— И что? За оскорбление вельможного идиота нужно заплатить тысячами жизней простых людей, которые больше, чем о ежедневной миске каши на своём столе, и не мечтают?

Волдо насупился и, продышавшись, нарочито сдержанно поинтересовался:

— Кто сейчас говорит вашими устами — Кол, или христианский фанатик, молящийся на крестовину ржавого от крови меча?

А этот конопатый сучёнок хорош, надо отдать ему должное.

— Это говорю я — Кол. Как и всё остальное. Мои минутные слабости не должны тебя беспокоить.

— Да? Но они беспокоят. Я и в самом деле не слишком-то религиозен. Но ваши участившиеся вспышки христианства меня — не стану врать — пугают. Кем был этот Кейн? Почему у него такая тяга к фламбергу? Вы в курсе, что вас трясло, когда вы подняли эту железку? Да, вас било, как в лихорадке. Это нормально? Меня это «не должно беспокоить»?

Хм... Интересные подробности.

— Думаю, нам стоит сделать привал.

— Не уходите от темы.

Я спрыгнул с лошади и занялся привязыванием её к ветке ближайшего дерева:

— Давай, надо отдохнуть. Не знаю, как ты, а у меня уже жопа о седло стёрлась, и кости от холода ноют. Здесь хорошее место, разведём костёр, отогреемся, перекусим. Расскажу тебе о Кейне.

Последний аргумент оказался решающим. Волдо без препирательств спешился и занялся оборудованием места для прослушивания охуительных историй.

Треск костра, пламя и пляшущие тени создавали как нельзя более подходящую атмосферу, и я начал свой рассказ. Волдо слушал очень внимательно и не перебивал. Конечно, мне пришлось кое-что приукрасить, кое о чём умолчать, немного сгладить углы там, чуть подсластить горькую правду тут. Но в целом получилось довольно неплохо передать образ моего непрошенного альтерэго.

— Да, вот таким был этот парень, — подкинул я хвороста в огонь. — Мир праху его.

— Всё это... — Волдо шмыгнул носом и поёжился. — Звучит очень необычно.

— Ну ещё бы. Подобных людей сложно назвать обычными.

— Да, но... Как он умудрился спасти из горящего приюта целую дюжину детей? Все они не поместились бы под его плащом. А эта история с тайным венчанием отпрысков враждующих родов... Кейн ведь не был наделён церковным саном. Он был лишь наёмником, хоть и благородным. Да и причина его казни оставляет много вопросов. Убийство известного насильника, пусть и на запрещённой законом дуэли — такое вряд ли карается смертью, особенно учитывая былые заслуги.

— Твоё неверие печалит.

— Нет, не то, чтобы я не верил, но...

— Душа этого благородного воина теперь часть меня. И, поверь, ей сейчас больно.

Волдо собирался сказать ещё что-то, но, поразмыслив передумал и молча уставился на огонь.

— Ладно, хватит на сегодня историй. Я спать. Дежуришь первым.

День выдался не из лёгких, дорога была утомительной, так что сон накрыл меня почти сразу, как только голова коснулась войлочной скрутки. Рядом лежал фламберг в ножнах, ладонь нащупала его оплетённую кожей рукоять, и я провалился в царство Морфея, сладко, как невинное дитя, обнимающее любимую куклу. Мне снился огонь. Я шагал по улицам пылающего города, мимо проносились вопящие люди, и мой меч раз за разом прерывал их крик. Кровь брызгала на горячий камень, на алые брёвна, шипела, превращаясь в пар. На фоне багряного неба высился силуэт колокольни с огромным колоколом, раскачивающимся сам-собою и оглашающим всё вокруг жутким звоном. Я шёл туда. Не знаю зачем. Этот звон будто вёл меня, направлял... А потом он вдруг превратился в голос. «Кол!» — прогудел голос, пробирая до самых костей. — «Кол! Проснитесь!».

— Да проснитесь же!

Перед моими глазами висела подсвечиваемая костром конопатая физиономия, выражающая смесь испуга и негодования.

— Что случилось?

Лошади тоже были встревожены, фыркали и беспокойно озирались, но отнюдь не из-за Красавчика. Тот снова где-то пропадал.

— Здесь кто-то есть! — громко прошептал Волдо. — В лесу, вокруг! Я их слышу! Сначала мне показалось, что это ветер, но нет. Они здесь.

Я сел на корточки, взял меч и стал слушать. Пацану не померещилось. В лесу действительно был кто-то помимо нас. И их было не меньше пяти. Быстрые лёгкие шаги шелестели от куста к кусту и затихали, а на смену им тут же приходили новые.

— Окружают, — произнёс я максимально спокойно, дабы не травмировать неокрепшую юную психику, но добился прямо противоположного эффекта.

— Пресвятая Амиранта! — Волдо съёжился и принялся грызть ногти. — Это мертвецы.

— Что?

— Я знал, знал, что нельзя здесь останавливаться.

— Эй! — выписал я ему лечебную затрещину. — Кончай истерить. Что ещё за мертвецы?

— Висельники, — пропищал Волдо не своим голосом и снова потянул пальцы ко рту.

— Спасибо, нахуй! А поподробнее?

— Мы в Гальгенвальде. В смутные времена здесь были повешены тысячи человек. Видите эти деревья? Говорят, они стали такими из-за тяжести трупов на их ветвях. Я думал, это только легенды, — Волдо всхлипнул, сцепил пальцы в замок и принялся бубнить себе под нос.

— Что ещё говорят легенды? — прервал я его молитву.

— Некоторые висельники, из тех, кто дольше прочих боролись за жизнь в петле, стали нежитью. И теперь охотятся здесь по ночам.

— И как угомонить этих сорванцов с концами?

— Не знаю. Они ведь и так мертвы. Может... Сжечь?

— Или расчленить, — освободил я фламберг от ножен и встал в полный рост.

— Что вы делаете?! — прошипел Волдо и потянул меня за полу плаща.

— Не ссы, и не беги, — снабдил я его мудрым советом и обратился к нашим ночным гостям: — Неужто вы настолько плохи, что даже дьявол вами побрезговал?! Бедные ублюдки. Но сегодня вам повезло! У меня хорошие связи в аду! Я вас всех пристрою.

Рысканье в кустах стало активнее. Я ошибся в первоначальных оценках — не пять, около десятка. Приземистые тощие тела почти стелились по земле, опираясь на все четыре конечности. Наша поляна была полностью окружена. Лошади истерично ржали и силились порвать путы, пятясь к костру. И тут раздался вой. Жуткий, гортанный. Одновременно со всех сторон. Сидящий возле моих ног Волдо съёжился так, что уменьшился раза в два. Первая тварь атаковала со спины. Но я сумел расслышать в дьявольском хоре соло приближающихся шагов. Меч застал отродье в прыжке. Сладостное чувство утопающего в мясе клинка передалось через рукоять в ладонь. Волнообразное лезвие рассекло мразе рёбра и, дойдя до середины грудной клетки, швырнуло прыгуна наземь. Вслед за первым из кустов выскочили ещё трое. Фламберг был гораздо тяжелее моей рапиры, но как же ловко он лежал в руке. Простая крестовина и полуторная рукоять позволяли вращать его до того легко, что вес ощущался только при встрече клинка с плотью. Хотелось не колоть и рубить, а резать. Я чувствовал, как волнистая полоса острой стали пластует мышцы, выдирает кишки и скользит по костям. Вонючие потроха и гнилая кровь летели мне в лицо. Выпотрошенные покромсанные твари валились наземь, вереща и корчась. Гротескные тени плясали вокруг костра, будто черти в преисподней. Это было упоительно.

Когда бой закончился, и остатки банды неупокоенных ретировались, поляна вокруг была завалена, как подсобка мясной лавки в день привоза. С той лишь разницей, что недоразделанные туши шевелились, выли, хрипели и харкали собственными соками. Если эти твари когда-то и были людьми, ты ныне человеческого в них осталось немного. Жилистые тела покрывала землисто-серая кожа, усеянная тёмными пятнами. Лысые скальпы были покрыты как застарелыми, так и совсем свежими царапинами, будто их непрестанно драли ногтями. Иссохшие лица с ввалившимися щеками не выражали ничего, кроме всепоглощающего голода. Даже будучи на пороге небытия они разевали рты, как ненасытные птенцы. И у каждого на шее была лиловая отметина.

— Эй, — нежно пнул я трясущийся комок под ногами. — Вставай, приехали.

Волдо боязливо поднял голову и огляделся:

— Больше никого?

— Тебя заклинило что ли? Бери меч, дурные головы сами себя не отчекрыжат.

— Кошмар, — обозрел пацан мясную поляну. — Как вам удалось справиться в одиночку?

— Я был не один.

— Ах да, Господь...

— Не богохульствуй! — я сам не понял, как острие клинка оказалось возле шеи Волдо, и попытался сделать вид, что контролирую ситуацию: — Ха! Купился. Не ссы, малец, дядя Кол убивает только плохих парней. Давай, за работу. Апостол Пётр уже заждался.

Глава 25

Остаток ночи прошёл спокойно. Покидав части тел в кусты, мы в две смены покемарили у костра и на утро с налитыми кровью глазами, но хотя бы не падающие из седла продолжили путь. Единственным, кто хорошо отдохнул, был Красавчик, нагнавший нас задорной рысью. Наверное, отодрал какую-то несчастную зверушку.

Судя по карте, поместье Ренарнора было уже неподалёку, и мне не терпелось повидаться со старой знакомой. И не только по причине проклятия. Её богомерзко прекрасное лицо засело у меня в памяти, как клещ под залупой. Эта улыбка на фоне кувыркающейся в воздухе головы... Так мило, чёрт бы её подрал.

— Что ты знаешь о баронессе Арабель де Монжу? — огорошил я Волдо нежданным вопросом.

— Я? Не больше вашего. Так же видел мельком на балу, и от Сезара про неё слышал.

— Да брось. В жизни не поверю, что чернь не перемывает кости местной знати. А баронесса была близка с Ройтером, к тому же весьма и весьма заметна. Наверняка про неё ходит уйма сплетней.

— Сплетни — не мой удел.

— Я тебя умоляю. Ты что ли из тех, кто считает сплетни исключительно бабьим досугом? Открою секрет — все любят сплетни. Просто, одни называют их новостями, другие — надёжными сведениями, а некоторые даже разведданными. Так что давай, зачитывай донесение.

Волдо шумно вздохнул и начал доклад:

— Это просто досужие разговоры...

— Вот, точно! Совсем забыл. Извини, продолжай.

— Ну, болтают, что баронесса де Монжу приходится кровной роднёй Ройтеру, и при этом...

— Что?

— Ну, это самое.

— Они ебались?

— Пресвятая Амиранта... Почему из всех слов вы всегда выбираете самые грязные?

— Ах, простите мою испорченность. Они находились в романтических отношениях, развивающихся наперекор общепринятым нормам морали?

— Да. По крайней мере, так говорят.

— На балу мне не показалось, что они это хоть как-то скрывают. С другой стороны — почему бы и не засадить сестрёнке, да ещё такой. Что? У меня нет родственников, я без понятия, как там дела делаются. Рассказывай дальше.

— А больше и нечего рассказывать.

— Серьёзно? Больше никаких грязных инсинуаций? Считаю, такая дама достойна много большего.

— Она не так уж часто посещает Шафбург, чтобы её обсуждали без остановки. Да, стоит ей показаться на улицах — пищи для разговоров будет на неделю. Но это две-три недели за год.

— Так баронесса у нас затворница?

— Шафбург не единственный город в округе.

— А как часто Ройтер давал балы, чаще двух-трёх раз в год?

— Значительно чаще.

— Хм, либо его компания была ей не так уж приятна, либо у неё были развлечения поинтереснее блистательных светских раутов с валом изысканных жратвы и бухла. Охраны в поместье много? Ладно-ладно, незачем так закатывать глаза.

— Вы решили проникнуть туда тайком, или силой? Может, сразу подожжём, чтобы время не терять, она сама и выйдет?

— Для начала попытаемся зайти с парадного хода, а дальше будет видно. Хотя, твой план мне нравится.

Лес висельников остался позади, и перед нами до самого горизонта раскинулась холмистая пустошь, поросшая жёсткой зеленовато-бурой травой и редкими, будто заплутавшими здесь деревьями. Не встречающий преград ветер свободно гулял по холмам и гнал низкие облака, расцвеченные клонящимся на закат Рутезоном. Я не сразу заметил вдалеке небольшую рощу и что-то напоминающее крыши среди деревьев.

— Кажется, почти добрались.

— Вы о чём? — вопросил мой подслеповатый оруженосец.

— Пришпорь-ка свою клячу. Не хочу беспокоить даму в слишком поздний час.

Это не помогло, до рощи мы добрались уже затемно. Иногда сам удивляюсь собственному зрению. И хоть с оценкой расстояния оно меня подвело, с крышами не обмануло. Старая роща действительно скрывала в своём чреве внушительных размеров особняк. Вот только выглядел он совсем нежилым.

— Лисья нора, — задрал Волдо голову, читая надпись над огромными распахнутыми воротами из затейливо гнутых металлических прутьев, захваченных разросшимся вьюном. — Почему они не заперты в такой час? Не нравится мне это.

— Тебе всё не нравится. Но тут ты прав, мой юный параноидальный друг, не так я представлял себе резиденцию светской львицы.

Идущий подле меня Красавчик тоже был не в восторге. Он явно что-то чуял, и это его тревожило. А тревожность у Красавчика вызывают только две вещи — медведи и угроза, которую нельзя растерзать.

Несмотря на запущенность и одичалость, при внимательном рассмотрении было видно, что окружающая поместье роща когда-то была небольшим парком. В заросших кустарником просветах читались расходящиеся от центра лучи-аллеи. То тут, то там на глаза попадались полуразрушенные покрытые лишайником статуи и скамейки. Под саваном плюща притаились беседки и фонарные столбы, давно позабывшие о свете. Но всё же в этом царстве запустения и тьмы тлела крохотная искорка жизни — под самой крышей кажущегося мёртвым особняка. До того слабая, что даже я не сразу её заметил. Возможно, свеча в глубине комнаты с окнами, завешанными тяжёлой портьерой.

— Нет, — пресёк я попытку своего оруженосца зажечь фонарь.

— Я себе тут шею сверну впотьмах.

— Ничего, вправлю. Лошадиную жопу видишь?

— Худо-бедно.

— Вот её и держись.

— Вы хотите войти в дом? Но зачем? Здесь явно никого нет и уже давно.

— Ошибаешься.

Особняк был шикарен. Но именно что был. Долгие годы без ухода превратили его фасад в разрушающееся царство мха и плесени. Непрозрачные от грязи оконные стёкла нижнего этажа не позволяли разглядеть внутреннее убранство. Но этого и не требовалось, ведь двери были открыты. План явиться с парадного хода оказался куда осуществимее, чем я предполагал. Запах сырости и гнили ударил у нос с порога. И гниль эта была не только древесной. Подобный букет легко учуять, шароёбясь по не так давно обезлюдевшим деревням и фортам. Это смрад тлена, кисло-сладкая, раздражающая носоглотку вонь лежалого трупа, от которой желудок рефлекторно начинает совершать спазматические сокращения. Прямо как у пацана сейчас.

— Пресвятая Амиранта... — утёр Волдо подбородок. — Разит, будто в склепе.

Никогда не бывал в склепе, но склонен поверить.

— Сегодня останешься без ужина.

— Почему?

— Слишком часто блюёшь, а провиант у нас не бесконечный.

— Давайте уйдём. Сами же видите, что здесь пусто. Никто не может обитать в таком месте.

— Тщ, — поднял я указательный палец и прислушался.

Старый особняк жил, дышал гнилыми перекрытиями, скрипел вздувшимся паркетом, шелестел отклеившейся заплесневелой драпировкой. Но было в его звуках и нечто иное, нечто, имеющее происхождение чуждое естественным процессам распада — едва уловимый треск, похожий на разряды статического электричества. Он появился не сразу, но с каждой секундой нарастал, окружал нас, стоящих посреди тёмной залы перед широкой, расходящейся в стороны лестницей. Красавчик фыркнул, и по шкуре пробежала мелкая дрожь, будто его и впрямь шибануло током.

— Давайте уйдём, — повторил Волдо, но уже явно не по причине отсутствия хозяев.

— Мне нужно видеть баронессу Арабель де Монжу! — крикнул я во мрак, игнорируя капитулянтские призывы своего подельника.

Электрический треск заметно усилился, да так, что я почувствовал кожей лица лёгкое покалывание.

— Шогун вас всех подери! — пошатнулся Волдо, и схватился за глаза, после чего рванул в сторону входной двери, но та с грохотом захлопнулась у него перед носом. — Да что здесь творится?!

Треск статики перестал быть чуть слышимым, теперь он заполнял собой всё пространство вокруг. Воздух буквально искрил, а лёгкое покалывание превратилось в едва терпимое насилие над организмом. Красавчик, забившись в угол, скулил и драл себе шкуру задней лапой, будто пытаясь стряхнуть что-то. Волдо и вовсе катался по полу, истошно вопя.

— Мне нужно лишь поговорить! — насилу выдавил я из себя боле-менее членораздельную фразу, чувствуя, как челюсть норовит предательски отхватить язык.

— О чём же? — неожиданно донёсся до близких к отказу органов чувств ответ, звучащий, казалось, сразу отовсюду.

— Проклятие!!! Поговорить... О проклятии!!!

Терзающее нашу троицу электричество резко исчезло, мрак особняка снова стал цельным и безмолвным, пока тишину не нарушил женский голос. Сейчас он звучал иначе, куда тоньше и нежнее:

— Постой... Ты ведь... Да, тот самый бретёр с бала!

Тон не показался мне угрожающим. Скорее, он был игривым и даже воодушевлённым. Это внушало надежду, что моё нежное тельце больше не будут ебашить током, по крайней мере не прямо сейчас.

— Барон Драгош Вулпе из княжества Сул, — вспомнил я о дворянских манерах и, оправившись, отвесил изящный поклон. — К вашим услугам. Надеюсь, вы не в обиде...

— А это ваш милый оруженосец! — бесцеремонно прервал меня совсем уже девичий голосок со звонким смехом. — И... О-о! Не может быть! Ваш демон! Здесь! Как замечательно!!!

Напуганный и сбитый с толку Красавчик вертел башкой, видимо, опасаясь, что его сейчас схватят и начнут тискать, как сучку. Дабы предотвратить этот назревающий акт демонофилии я рискнул встрять и снова заговорил с пустотой:

— Безмерно рад удостоиться чести быть принятым в вашем доме, баронесса. Хоть мы и явились без приглашения. Но, поверьте, на то есть крайне веская причина.

Однако моя попытка не увенчалась успехом.

— Потрясающе! Никогда такого не видела! — голос словно кружил вокруг Красавчика, который скалился и рычал, но ничего не мог предпринять. — Из какого измерения он призван? Выглядит совершенно стабильным, невероятно! Как вам это удалось?

— Обещаю, я всё расскажу, но вначале...

— Наверняка использовали «Либро Торменторум», я права? Впрочем нет, не отвечайте! Хочу узнать всё по порядку и в мельчайших подробностях! Он просто прекрасен!

От такого потока комплиментов Красавчик даже скалиться перестал, чёртов лестелюбец. Ещё немного и брыкнется на спину, подставив пузо.

— Что есть, то есть, — подыграл я восторгам барышни. — Само совершенство. Но мне в самом деле нужно обсудить одну крайне деликатную проблему.

— Ах, проблемы... — разочаровано вздохнул голос. — Неужели без них никак нельзя? И почему вы явились с ними именно ко мне?

— Мне вас рекомендовал некто Брокк. Звучит знакомо?

— Да, я его знаю, — ответила Арабель после долгой паузы. — И какие же мотивы подтолкнули самого осторожного из известных мне магов к этому спорному решению?

— Этим мотивом был я.

— Надеюсь, вам пришлось прибегнуть к методам чрезвычайной степени жестокости, чтобы любезный Брокк решился на подобное.

— Особого выбора у него не было, да.

— Но как вы меня нашли?

— Сезар подсказал, где искать. С ним тоже пришлось немного отойти от дипломатических методов.

— Старый пёс...

— Кстати, пользуясь случаем, он просил передать, что вы оказались правы. Кажется, это было сказано в контексте какого-то вашего давнего спора.

— Вот как? Интересно, — голос оставил личное пространство Красавчика и вторгся в моё. — Сезар не вдавался в подробности спора?

— Я не стал бы скрывать от вас, знай больше.

— Чем этот скряга оплатил ваши услуги? — неожиданно сменила Арабель тему, и голос приблизился настолько, что я вновь ощутил электрическое покалывание.

— О чём вы?

— Убийство Зигфрида — мероприятие не из дешёвых. Что вы за это получили?

Чуть легкомысленный тон сделался холодным и резким, отчего моя мошонка сделалась тугой и подтянутой.

— Очищенные души и контакт с Брокком, — не стал я юлить.

— Похоже, у вас далеко идущие планы, барон Драгош Вулпе. Или как ваше имя в действительности?

— Коллекционер. Но вы можете называть меня — Кол.

— Кол... — повторил голос прямо мне в ухо, обдав замогильным хладом. — Нам действительно есть, что обсудить.

— К вашим услугам.

— Следуйте за мной, — донеслось с лестницы, и неясный силуэт поплыл во мрак второго этажа.

— Плохая идея, — покачал головой Волдо, глядя на меня всё ещё слезящимися глазами.

— Других нет, — ответил я и двинулся вверх по скрипучим ступеням.

Глава 26

Силуэт углублялся во тьму, и я следовал за ним. Кошачье зрение не испытывало проблем с распознаванием интерьера, но силуэт... Он будто сливался со мраком, поглощая тот немногий свет, что падал из века немытых окон и лишь изредка обозначал свои очертания. Впечатляющий габаритами снаружи особняк внутри оказался ещё более масштабным. Мы шли и шли, а конца коридорам не было видно. В какой-то момент я почуял себя будто в героиновом трипе. Но бесконечный, казалось, путь, всё-таки завершился. Неприметная дверь распахнулась и едва не ослепила меня вырвавшимся светом, который залил собою и таинственный силуэт.

— Сюда, — сложились в улыбку сочные губы на противоестественно идеальном лице.

И я последовал за чёрной тенью, вильнувшей, как хвост чудовища, заплывая внутрь.

Комната была освещена не одной свечой, как мне показалось снаружи, а тремя. Они стояли в разных углах, озаряя своим слепящим после непроглядного мрака светом некогда пышное убранство. Упадок здесь сквозил не столь сильно, как в холле, но от этого его затхлый налёт был только ярче. Будто подняли крышку роскошного гроба с его атласными и кружевными внутренностями, но они не могли отвлечь внимание от гнилого трупа в самом центре.

— Вижу, мой кабинет вам не по душе, — блеснула Арабель проницательностью и...

Комната утонула в свете десятков свечей огромной хрустальной люстры, плесневелые драпировки на стенах засверкали золотым шитьём, растрескавшееся дерево мебели заблестело лаком, негодный паркет превратился в отполированное зеркало, а подёрнутые паутиной графины наполнились янтарными отсветами напитков.

— Налейте нам, — уловила баронесса направление моего взгляда.

— Разумеется, — постарался я сохранить самообладание, подошёл к бару и, вдыхая божественный аромат, наполнил два невероятно искусно выполненных бокала.

— Благодарю, — приняла баронесса один, села и жестом указала на кресло напротив.

— Что из этого иллюзия? — ощупал я кресло, прежде чем опустить туда зад. — Ах, простите. Просто, хочу удостовериться, что пружина из прогнившей подушки не вопьётся мне в задницу.

Баронесса весьма неаристократично хрюкнула и, не в силах сдерживаться, залилась звонким искренним смехом.

— А вы действительно забавный, — совладала она, наконец, с эмоциями. — Мне так показалось ещё на балу. Рада, что не ошиблась.

— Вы про ту нелепую сцену с девицей? Этого не было в пла...

— Нет, я про дуэль! Вы так замечательно шутили, убивая этого толстяка. Помню, даже вино на себя пролила! — снова залилась Арабель смехом, и тут даже я — отнюдь не моралист — почувствовал себя чуточку неловко.

— Что ж... Рад, если сумел вас развеселить.

— О да! А этот ваш финальный штрих в схватке с Зигфридом... — изобразила она руками ножницы. — Великолепно. У него осталось такое глупое выражение на лице! Ха-ха-ха-ха-ха!

— Так вы не в обиде за это?

— В обиде? Конечно нет! Пейте же, — сделала она приглашающий к возлиянию жест, и продолжила, видя мою нерешительность: — Доверяйте мне, Кол. Неужели вы полагаете, что я хочу вас отравить?

— Это было бы весьма в духе...

— Женщины?

— Да. Хотя здесь и мужчины подобным не брезгуют.

— Как мой дорогой безвременно почивший кузен, например? Кстати, ваша нога уже в порядке?

— Вы знаете про яд?

— Разумеется. Скажу по секрету, — наклонилась баронесса ко мне, приоткрыв и без того весьма откровенное декольте, — этот стервец готов был пустить в ход даже магию. Да-да. Но вы его опередили.

— Откуда вам это известно?

— О! — словно фокусник извлекла она невесть откуда душу цвета засохшей крови. — А кто это тут у нас? Зигфрид, ты? Какими судьбами, дорогой?

— Так его душа досталась вам.

— Душа, состояние, маленькие грязные тайны... Хотите? — Арабель положила тёмно-багровую сферу на столик и катнула в мою сторону. — Я уже достаточно над ней поизмывалась, теперь она совершенно безобидна. Можете вкусить прямо сейчас.

Меня аж в дрожь бросило от такого предложения.

— Пожалуй, повременю.

— Хм. Вы не пьёте, не едите... Как же ещё мне выказать вам своё радушие?

Сколько я ни пытался сопротивляться инстинктам, но взгляд всё равно упал на её белоснежную грудь, трепещущею под едва скрывающим соски платьем. Я пялился, как мальчишка, не знающий, каким должен быть его следующий шаг. Но баронесса помогла:

— Может, обсудим вашу проблему?

— Проблему, — едва не хохотнул я от радости, что смог выбраться из этой неловкой ситуации, — да, точно.

— И в чём же она заключается?

Я поднял бокал и сделал два внушительных глотка:

— Меня прокляли.

— Как вы пришли к такому выводу? — усмехнулась Арабель, всем своим видом выказывая сомнение в моих словах, будто автослесарь, которому сказали, что в моторе что-то стучит и, похоже, это проделки Лукавого.

— В моей голове кое-кто поселился, бывший владелец поглощённой мною души. Очищенной души. Прямо сейчас он требует избавить божий мир от очередной ведьмы. Да, это про вас. Не беспокойтесь, я могу ему сопротивляться. Пока могу. Но я чувствую, как день ото дня его влияние растёт.

— Уверены, что душа была очищена?

— Лично Брокком. При поглощении я ничего особенного не ощутил, это пришло чуть позже.

— Голоса? — ироничный тон баронессы сменился заинтересованным.

— Мысли. Даже не так. Я назвал бы это мировоззрением. Представьте, что вы — воинствующий безбожник — вдруг начинаете славить Господа и норовите по малейшему поводу карать грешников. Такое ведь нельзя назвать мыслями, верно? Это даже не переосмысление своих жизненных ценностей и приоритетов. Это убеждения, слепые, безапелляционные. Я могу размышлять над ними, но это будут мои мысли. А убеждения чужие. Вы меня понимаете?

— Кажется, да. Но кто вас проклял?

— Одна ведьма. Болотная нечисть, варящая суп из людей. Варившая, точнее.

— Она мертва?

— Да. Брокк изучил её душу, и выяснил, в чём суть проклятия — я не могу противостоять чужим сильным остаткам личности при поглощении. Он говорил много умных слов, но суть примерно такова.

— Эта ведьма... Расскажите о ней поподробнее.

— Чертовски богопротивная тварь, настоящие исчадие ада. Брокк назвал её кадавром какого-то грешника.

Арабель моментально изменилась в лице, будто её огорошили пугающей и одновременно дарящей надежду новостью:

— Грешник? Уверены?

— Кажется, это прозвище. А имя... Том? Нет. Томас! Точно!

— Мордекай, — выдохнула баронесса даже без вопросительной интонации, но я, освежив память, поспешил подтвердить догадку.

— Он самый! Умный мужик, судя по рассказам, но фамилия — язык сломаешь. Брокк говорил, этот Мордекай не только кадавра сшил из лоскутов, но и душу для него точно так же смастерил. И это хрен пойми что меня прокляло, перед тем как издохнуть. Вот такая грустная история. Сможете помочь?

Арабель подняла свой бокал и осушила его одним залпом:

— Охотно. Раздевайтесь.

Вот же срань. Ну надо так надо. Лишь бы только хер током не изжарила.

— Может, для начала ванну организуем? — встал я и скинул плащ. — Мы долго были в пути.

В ответ на это баронесса подошла и молча начала помогать мне с пуговицами куртки.

— Нет? Ладно, некоторым дамам такое даже нравится. А ведь это главное — чтобы вам нравилось. Знаете, была у меня одна, прям голову теряла от звериной вони. Однажды на ярмарку с ней пошли, а там медведь в клетке, громадный, смердит так, что аж глаза слезятся. И в мамзель ту будто бес вселился. Думал, прямо на месте меня оседлает, еле до проулка дотащил, а там уж...

— Встаньте туда, — распорядилась баронесса, освободив мой античный торс от куртки и рубахи. — Положите руки на стену и замрите. Будет немного больно.

— Хм, ну ладно. Только без царапин. Договорились? Ненавижу, когда зудит...

Не успел я договорить, как вдруг спину обожгло, и тело скрутило судорогой. Нежность никогда не была у меня в приоритете при амурных делах, но всё должно быть в меру. Трудно, знаете ли, привести агрегат в рабочее положение, когда от предварительных «ласк» инвалидность наклёвывается.

— Эй! — я резко развернулся и схватил баронессу за горло.

— Т-щ-щ, — сложила она сочные губки бантиком. — Не шевелитесь.

И только тогда я заметил лазурное свечение исходящие от её руки, приложенной теперь к моему солнечному сплетению. Жжение слабело, но одновременно проникало всё глубже, словно горячая гильза в снежный наст. Оно растекалось внутри, меж лёгкими, сердцем и диафрагмой, брало за душу. Буквально? На какие-то мгновения меня охватило чувство эйфории. Я будто парил, не чуя под собой пола, да и своего тела тоже. Пугающе прекрасное лицо передо мной распахнуло рот, но он не проронил ни звука, хотя моя рука всё так же крепко сжимала шею этого ни то ангельского, ни то демонического создания, окутанного аурой притягательного ужаса. И тут ощущение собственного тела вернулось ко мне. Да как вернулось! Массаж простаты и рядом не стоял по эффективности.

— Отыскала всё, что нужно? — едва не рыча, поинтересовался я.

— О да, — прошептало создание.

Я не был пьян, но события прошедшей ночи помню очень смутно. Рассвет застал меня на кушетке в виде далёком от приличного. Кабинет баронессы был почти уничтожен. Такого бардака не припомню даже в «Загнанной лошади» после дня рождения Бульдозериста. Я кое-как собрал свой раскиданный повсюду гардероб и начал спешно одеваться. Спина... Твою мать, я же просил! Чёртова ведьма, шлюха Сатаны. Рука сама потянулась к мечу, но я сумел её остановить, и очень вовремя, потому что чёртова ведьма вплыла в комнату и, как ни в чём ни бывало, уселась в кресло, обмахиваясь веером.

— Душновато сегодня. Неправда ли? Будьте так любезны открыть окно.

Угу. А дальше что? Подушки по местам разложить, носки не разбрасывать?

— Конечно, — покорно подошёл я к окну и распахнул портьеры.

Каково же было моё удивление, когда вместо одичавших зарослей перед глазами предстал роскошный ухоженный парк! Ровные газоны, стриженные кусты, белоснежные статуи, кристально чистые фонтаны.

— Как это...?

— О, — небрежно махнула рукой баронесса, — ночью многое видится иначе.

— Но только не вы, — заметил я лиловую отметину на её шее, и Арабель, будто нарочно, склонила голову, демонстрируя последствия бурной ночи. — Прекрасны в любое время суток, — подошёл я и, галантно склонившись, припал губами к её руке. Вот это манеры!

— Помнится, вы хотели принять ванну. Она в конце коридора. Там вы найдёте и чистое бельё. Возвращайтесь, как будете готовы.

— Премного благодарен.

Вернувшись после утреннего туалета, я обнаружил баронессу всё также сидящей в кресле с книгой в руках, но от беспорядка вокруг не осталось и следа. Всё было целёхонько и расставлено по своим местам. А ведь я провёл в ванной не больше двадцати минут.

— Как вы это делаете?

— Что? — оторвалась она от чтения, будто бы не понимая, о чём речь.

— Какая-то иллюзия, морок?

— Мы собирались кое-что обсудить, — отложила она книгу, явно желая сменить тему разговора. — Не будем терять время.

— Ладно, — сел я напротив, непроизвольно поглаживая накрахмаленную кружевную сорочку. — Желаете узнать побольше о моём демоне? Или минувшая ночь рассказала всё лучше слов?

Баронесса улыбнулась, но как-то странно, почти снисходительно:

— Он не демон. Хотя, признаю, создание безусловно занимательное. Вы никогда не призывали демонов или иных потусторонних сущностей, не знаете, как это делать и даже не пытались научиться. Вы лгали мне. Лгали об одних своих способностях и утаили другие.

Всё это Арабель говорила, не теряя снисходительной улыбки, и я ощутил себя голым посреди суда, где прокурор указывает на мой неприкрытый срам и объясняет присяжным, что вот этим недоразумением я никак не мог изнасиловать потерпевшую, но смертельно её оскорбил.

— Угу... Полагаю, оправдываться глупо. Какие подробности вам ещё обо мне известны, помимо того, что я лжец и выдающийся дамский угодник?

— Все, — пожала баронесса голенькими плечиками, так мило и беззащитно.

— Верится с трудом.

— Впервые вы познали женщину в возрасте одиннадцати лет. Она была гораздо старше, а вы — растеряны и напуганы. То соитие окончилось, едва успев начаться. Вам было так неловко. Вернувшись домой, вы плакали, боясь, что женщина всем расскажет о вашем позоре. Вы даже планировали убить её, но стыд не позволял вам показаться ей на глаза. Скоро это прошло — и стыд, и неопытность. Но память о том случае до сих пор свежа.

Ёб твою мать...

— В свою защиту должен сказать, что она была чертовски хороша. Я и сейчас с ней долго бы не продержался.

— А ещё вы питаете нездоровую страсть к насилию, — продолжила Арабель извлекать на свет Божий моё грязное бельё. — Чужие страдания и боль дарят вам успокоение, пусть и ненадолго. Однажды вы отрезали человеку губы только за то, что он кривил их, оценивая ваш внешний вид. А потом заставили съесть. Собственные губы. Вы смеялись, глядя, как бедняга давится. Это происходило на глазах его семьи — жены, матери и пятерых детей.

— Я был молод и горяч, а он был настоящим мудаком. К тому же жена его не любила.

— А дети...

— Их тёща на кой-то хер притащила, я вообще не собирался...

— Другие. Те, что сгорели заживо, запертые вами на скотном дворе. Я хорошо вижу их маленькие раздувающиеся от жара кричащие лица.

— Это не мои воспоминания.

— Правда? — нахмурилась Арабель. — Но они так органично вписаны, ваш разум их совершенно не отторгает. И это хорошо.

— Отчего же?

— Мне как раз нужен человек, наделённый вашими талантами и... широтой взглядов.

— Опять услуга за услугу? Я не стану намеренно сжигать детей. Не то чтобы мне было их сильно жаль, но у меня есть свои принципы. Я стараюсь не убивать без надобности животных, баб и малолеток.

— Вам и не придётся. Устраивайтесь поудобнее, я всё подробно объясню.

Глава 27

В моём сумрачном прошлом есть факты, которыми я не горжусь, как бы невероятно это ни звучало. Да, я неидеален. И даже те немногие принципы, с которыми мне не удалось распрощаться, бывали нарушены. От моих рук гибли и дети, и женщины, и даже невинные твари Божьи, помилуй Господь душу грешную. Я часто бывал неаккуратен, и это влекло за собой лишние жертвы. Чертовски трудно положить с пулемёта конный отряд и не задеть лошадей. Ещё сложнее подорвать блядушник и не похоронить вместе с целью кучу шлюх. Укокошить шайку педофилов, не трогая детей... Мог бы. Положа руку на сердце — мог, да. Но, внедряясь в их гнусное сообщество, я так обдолбался, что не сумел обуздать раж и остановился только когда здание полностью обезлюдело. Как уже сказал — не горжусь. Но и врать, что по ночам кошмарами мучаюсь, не стану. Дело житейское, все ошибаются, не упав, не поднимешься, ну и вот это всё. Люди давно придумали оправдания для всего на свете, знай себе — выбирай приглянувшееся. В общем, к чему я это... А к тому, что мы мило поболтали с Арабель, и она предельно доходчиво разъяснила, что для починки моей покоцанной души нужна новая и максимально невинная, нулёвая, только из коробки, блестящая консервационной смазкой. Волдо баронесса отмела тут же и без объяснений. Да я и не планировал использовать рыжего в качестве ремкомплекта. Ведь всем известно, что у рыжих с душой проблемки похлеще моих. Короче, на том и порешили. Я откланялся, ещё раз облобызав вельможные ручки, и спустился вниз по залитым утренним светом мраморным ступеням прямиком в роскошный холл.

— Давно собрались? — удивило меня расположение верных соратников на тех же местах, где я их оставил.

— В смысле? — подозрительно прищурился Волдо.

— Вас что, не разместили на ночлег? Вы тут всю ночь маялись?

— Да о чём вы?

Оба уставились на меня как на душевнобольного. Что, в общем-то, недалеко от истины, если рассматривать этот термин буквально.

— Как долго меня не было? — закрались в голову ядовитые подозрения.

— Около получаса. А что?

— Дьявол...

Льющийся из окон свет моментально померк, блистательное убранство холла пришло в тотальный упадок. Я стоял посреди ровно того самого заброшенного особняка, в который вошёл ночью. Полчаса назад.

— Вы в порядке?

— Нет. Определённо нет. Нужно идти, сейчас.

Будто услышав меня, двери распахнулись. Упрашивать Волдо с Красавчиком не пришлось. Покидая особняк последним, я на миг оглянулся и заметил фигуру, стоящую на лестнице. Не знаю почему конкретно, я видел лишь нечёткий силуэт, но готов поклясться, что она не была человеческой.

— Может уже расскажите, что случилось? — вернулся Волдо к прерванному разговору, едва мы отъехали от поместья на расстояние, с которого перестал ощущаться его зловещий ореол. — Чем закончился ваш разговор с баронессой?

— Мы решили, что нам нужен ребёнок.

— Что ж... Весьма неожиданно, учитывая ваше краткое знакомство.

— За полчаса и жизнь прожить можно при определённых обстоятельствах.

— Похоже, вы смогли впечатлить даму. У неё наверняка есть нужные связи чтобы снять с нас обвинения. Ну, не от разыскиваемого же колдуна-убийцы она будет рожать, — Волдо глупо усмехнулся своей ещё более глупой инсинуации.

— Рожать?

— Да. Вы же сами сказали, что решили завести ребёнка.

— Ты умом тронулся? Он нужен для устранения проблемы с моей душой.

— Что?

— Не что, а кто. Мы, всё-таки, говорим про одушевлённый предмет, прояви уважение.

— Вы... Вы хотите похитить и убить ребёнка?!

— Хватит орать, и так башка раскалывается. Не собираюсь я его убивать. Возьму и отдам Арабель. Она женщина, она лучше знает, как с детьми обращаться.

— Пожалуйста, скажите, что это шутка. Вы смеётесь надо мной, да?

— Я сейчас не в том настроении.

— Пресвятая Амиранта, только не это. Как низко вы готовы пасть и утянуть меня следом? Детоубийство! А что дальше? Будете... Не знаю... Да у меня даже идей хуже нет!

— Чего ты разошёлся? Это всего лишь ребёнок, обычный, человеческий. Их как грязи кругом. Думаю, если украсть одного в какой-нибудь деревне, родители только порадуются — голодным ртом меньше. Эти мелкие говнюки постоянно дохнут — то хворь какую подцепят, то в пруду утонут, то волки сожрут. Хватит делать трагедию на пустом месте.

— Вы сами-то себя слышите?!

— Не глухой.

— Мы говорим о детях! О де-тях! — проартикулировал Волдо для пущей убедительности.

— Ну ладно, моралист сраный, давай, расскажи мне, чем же таким дети лучше остальных. Вот если без этих тупых шаблонов про цветы жизни и прочее. Режь правду-матку, устыди меня, раскатай аргументами. Ну?

Волдо собрался духом и, как картёжник за игральным столом выложил своего козыря:

— Они невинны!

— Ты либо дурак, либо лицемер. Очень надеюсь на последнее. Дети — чудовища. Это чистое незамутнённое зло, первобытное, не обузданное моралью и законами. Я сам был таким.

— Вы и сейчас такой.

— Не перебивай! Хер знает, может, ты мало общался со сверстниками в детстве. Может, твоим единственным примером ребёнка был малохольный Грег, царствие ему небесное. Но ты нихуя не разбираешься в настоящих детях! Эти уёбки зарежут тебя лишь из любопытства, и их не будет мучать совесть. У них нет тормозов, нет авторитетов, нет принципов. Есть только желание удовлетворить сиюминутные потребности. И вообще похую, что за этим последует. Пиздюкам даже понятие смерти неведомо. Любой, самый отмороженный маньяк, конченый параноидальный шизофреник адекватнее ребёнка. Он хотя бы осторожен. Он осознаёт последствия, отдаёт себе отчёт о содеянном. Ребёнок просто делает, вообще не рефлексируя. Это натуральная биомашина Сатаны. Животные не убивают из интереса. Дети — легко. Боль ближнего, страдания, ответственность, грех — абсолютно поебать. Знаешь, почему я не убиваю их пачками? Потому что в этом нет азарта. Несмотря на свою безбашенность, дети слабы, глупы и беззащитны. Они во всём хуже взрослых особей, и поэтому их трофейная ценность крайне низка.

— Я не верю своим ушам.

— Это потому, что ты долбоёб, Волдо Кёлер. Умный, но долбоёб. Так бывает. И с чего ты вообще взял, что этот конкретный ребёнок должен умереть? Арабель ничего такого не говорила.

— Напрямую не говорила, возможно. А вы и не допытывались. Зачем? Ведь проще не иметь чётких ответов на подобные вопросы, — Волдо принял надменную позу и попытался спародировать мой голос и манеру речи: — Украду ребёнка, отдам его чокнутой ведьме для экспериментов над душой. Что может пойти не так? Где тут хоть намёк на смерть?

— Браво-браво.

— И вы ещё меня при этом называете лицемером!

— Просто напомню, что речь, вообще-то, идёт о моей жизни. А моя жизнь — залог твоего дальнейшего существования. Можешь сколько угодно упражняться в схоластике, но практика наглядно продемонстрировала, что твоя склонность к самопожертвованию ради собственных идеалов стремится к нулю.

— О, вы опять пустили в ход Грега! Теперь это ваш аргумент на все случаи жизни, да? Вы хоть понимаете, насколько это низко — заставить меня поверить в исходящую от него угрозу, принудить к убийству, и попрекать этим при каждом удобном случае?!

— Ах, — всплеснул я руками, — только посмотрите, Святой Волдо совращён нечестивым змием! А отчима укокошить тоже я тебя подговорил? Или всё было с точностью до наоборот? А помогать мне с резнёй в деревушке тебя что заставило? Принципы, идеалы? Чем твои добрые соседи провинились?

— Вы... — прорычал Волдо, задыхаясь от ненависти.

— Что, не хочется принимать правду о себе? Ведь проще не иметь чётких ответов на подобные вопросы. А у меня, кстати, есть ещё один. Ты мамку свою уконтрапупил точно из жалости, а не потому, что дерьмо за ней убирать заебало?

Рыжий моралист фыркнул так, что аж слюни мне в рожу полетели, дёрнул поводья, пришпорил лошадь и, презрев риск свернуть себе шею, галопом умчался в темноту.

— Эй! Ты куда?! А ну вернись! Вернись, идиот, ты не выживешь без меня! Волдо!!!

Глядящий вслед уязвлённому моралисту, довольно быстро потерявшемуся в складках местности, Красавчик обернулся и спросил:

— Догнать?

— Нет, — помотал я головой без особой уверенности. — Чёрт с ним, пусть валит. От него всё равно один геморрой. Дьявол... — дошло вдруг до меня, что почти весь наш душевный бюджет ускакал вместе с Волдо. — Дьявол!!! Да! Останови его! Только не искалечь!

Последнее я прокричал уже вслед припустившему со всех ног Красавчику, и не поручился бы, что он меня расслышал. А если и расслышал, вполне мог прикинуться туговатым на ухо и дать выход своей ревности. Он так уже делал. Однажды в Арзамасе, крепко перебрав, я сглупил и приволок в свою берлогу кабацкую шалаву. Мы славно покувыркались и уснули. А утром я проснулся от запаха, и ещё от того, что подо мной было мокро. И нет, я не напрудонил под себя. Ревнивый ублюдок перекусил спящей потаскушке шею, из-за чего половина кровати была залита кровью, оттащил тело в угол и объел чуть не до костей. Едва прикрытый мясом скелет сидел там в красной луже, положив ногу на ногу и глядя на меня круглыми глазами с обглоданного лица. Уверен, сраный некрохудожник работал над своим шедевром всю ночь, чтобы впечатлить меня. И сейчас я опасался, что Красавчик вернётся, неся в зубах фрагмент Волдо. Но через некоторое время, двигаясь вслед за погоней, я обнаружил незадачливого преследователя, вразвалочку ковыляющего в обратном направлении. На мой невысказанный вопрос он лишь буркнул: «Ушёл». После чего сел и демонстративно принялся вылизывать яйца. Крови на морде не было, как и разорванных трупов поблизости.

— Ушёл, значит? Не догнал, стало быть?

— Не догнал, — на секунду оторвался Красавчик от своих важных дел.

— Нда... Резвая, видать, у него кобыла. На такой бы призы в скачках брать, точно?

— Угу.

— Да и жокей под стать. Настоящий чемпион. Ты меня за идиота блядь держишь?!!!

Должно быть, моя реакция оказалась через чур экспрессивной. Во всяком случае, прежде я ни разу не видел Красавчика настолько испуганным. Стокилограммовый сгусток мускулов и злобы сжался, будто нашкодивший щенок. Задранная нога обмякла и затряслась, а запрятанные в складках шкуры наглые глазёнки непостижимым образом округлились. Я всерьёз забеспокоился, что он обоссыться — такого позора забыть не выйдет. Но — хвала Господу — до этого не дошло.

— Ладно, что сделано — то сделано, — попытался я немного сгладить ситуацию. — Нужно найти его. Так, что по карте... Этот мудак ускакал туда. Северо-восток, вроде. Ближайшее поселение... Значок мелкий, деревня или форт. Он слишком ссыклив, чтобы ночью шароёбиться по лесам. Сейчас обидки улягутся, и сразу захочется к мамке под юбку. Если поторопимся — к утру возьмём тёпленьким. Этот сучёнок ещё на груди у меня рыдать будет горючими слезами, — убрал я карту и пришпорил лошадь.

До той самой деревни мы добрались уже к утру, когда небо над лесом зарделось от восходящего Рутезона. Деревенька была домов на сорок, не больше, без заборов и вышек, без патрулей, даже в стогах за околицей никто не ебался. Я оставил Красавчика бдить снаружи и никем не замеченный вошёл в это сонное царство. Несмотря на скромный размер сельской идиллии, здесь имелся постоялый двор — прямо у дороги. И — о чудо — взоры местных селюков услаждала размещённая на его стене картинная галерея в количестве двух великолепно исполненных портретов. Чтобы приобщиться к высокому искусству нужно было проследовать мимо входа, чуть дальше в сторону центра, как я и сделал. Но, проникнувшись, не смог побороть желание лично засвидетельствовать свою признательность здешнему галеристу. Входная дверь оказалась заперта, что вынудило меня постучать, рискуя нарушить покой достойного человека, и чрез некоторое время мне это, наконец-то, удалось. Скрипя половицами и бубня что-то бранное в мой адрес, человек подошёл к двери и отворил смотровое оконце.

— Чего — Шогун вас дери — надо?! — проревел он, зыркая из-под кустистых бровищ, и хотел добавить что-то ещё, но я его опередил:

— Инквизиция, открывай.

Эффект оказался настолько мощным, что я сам несколько растерялся, но быстро взял себя в руки и по-хозяйски вошёл вслед за пятящимся и отбивающим поклоны трактирщиком. Внутри было темно, свет шёл только от лампы в руках радушного хозяина, а моё лицо наполовину скрывал капюшон.

— Догадываешься из-за чего я здесь?

Трактирщик — пузатый лысеющий мужичок — вытаращил глаза и задохнулся от распирающих его оправданий:

— Я... Пресвятая Амиранта... Клянусь, я не прикоснулся к его душам. Ну, разве что к одной. Только для вида! Исключительно! Мне пришлось подыграть, чтобы спровадить его в комнату, а самому тут же побежать за стражей. Я сделал всё, как велит мой долг законопослушного гражданина. Я чист... Чист перед церковью и законом.

— Это мне решать. Где мальчишка?

— А он в караулке! Я, как уже говорил, первым делом побежал за стражей. Они пришли и по моей указке арестовали душегуба! Да-да. Всё по закону.

— Очень хорошо. Где караулка?

— В центре деревни. Такое кирпичное здание с колоколом на перекладине. Вы его наверняка проходили по дороге сюда. Вы же из Шафбурга к нам?

— Душу, — протянул я руку ладонью вверх. — Сейчас же.

Трактирщик замялся, но не посмел перечить:

— Да, разумеется. Я только... Я схожу принесу.

Вернувшись, он сжимал в кулачке своё сокровище, и при этом как-то странно на меня таращился. Неужто столь краткий перерыв в моральном прессинге дал этому скудному мозгу время поработать?

— Так вы из Шафбурга? — остановился он в трёх шагах от меня, не спеша расставаться с душой. — Я прав?

— Из самого Швацвальда. Дело серьёзное, на контроле лично герцога.

— О! Стало быть, с вами гвардейцы? Буду рад разместить всех крайне недорого.

— Я один.

— Высокопоставленный Инквизитор Её церкви путешествует без охраны в такое неспокойное время?

— Многовато вопросов для законопослушного гражданина, — попытался я вернуть себе тотальное доминирование, но на сей раз трактирщик не стушевался:

— Не сочтите за дерзость, но... Могу я взглянуть на вашу грамоту? Простая формальность. Хочу лишний раз убедиться, что всё в порядке и наш покой в надёжных руках, — расплылся он в заискивающей улыбке.

— Хм... Похвальная бдительность, — сделал я шаг вперёд, откидывая полу плаща, но вместо грамоты из-под неё появился меч.

Поднятая трактирщиком лампа на секунду осветила моё лицо. Он коротко вскрикнул и даже успел выставить вперёд руку, защищаясь, но это не помешало фламбергу опуститься на лысеющую голову и, прочертив алую полосу от морщинистого лба до седых мудей, воткнуться в пол. Из разрубленного, но все ещё стоящего на ногах тела полилось. Потроха быстро нашли выход, шмякнулись в разрастающуюся лужу и поползли в стороны. А потом и сама туша осела сверху. Лампа, упав, разбилась, горящее масло побежало к накрытому скатертью столу.

Я забрал обе души и продолжил свою экскурсию по этой гостеприимной деревушке. Следующий объект культурного наследия нашёлся без труда. Кирпичная караулка с колоколом — настоящая жемчужина местной архитектуры. Внутри были четверо, не считая торчащего в клетке виновника торжества. Ребята сидели за столом и праздновали весьма довольные уловом. Отношусь с пониманием.

— Не двигайтесь и останетесь целы, — с порога предложил я взаимовыгодный вариант, но недальновидные партнёры даже не стали его рассматривать. — Да и хуй с вами.

Первый лишился ноги, едва выставив её в мою сторону. Второй получил мечом по лицу и отправился визжать под стол. Третьего пришлось банально заколоть, а четвёртому удалось эффектно отрубить руки.

— Ты, — указал я на одноногого, — выпусти мальчишку. Живо!

На сей раз партнёр оказался более договороспособен — быстро учатся — и, сняв связку ключей с пояса заколотого, поскакал к клетке.

— Где души? — обратился я к безрукому.

— Что?! — пропищал тот сквозь слюни и сопли, таращась на свои культи.

— Души верни, инвалид.

— Они их под полом спрятали, — отвесил Волдо одноногому пинка и, вооружившись трофейным топором, приподнял половицу. — Есть!

— Хватай свои шмотки и валим.

— С радостью.

К моменту нашего отъезда багрянец предрассветному небу придавал уже не только Рутезон, но и основательно занявшаяся пожаром деревушка. И это было красиво.

Глава 28

«Что радует тебя больше всего?» — такой вопрос однажды задала мне юная особа, которой я доверял. Как сейчас помню, у меня в руках была стальная кружка с пятидесятиградусным самогоном степени очистки «слеза осиротевшего ребёнка», а у неё — довоенный балисонг с титановыми рукоятями и клином из порошковой стали запредельной твёрдости, который я выменял на двух рабов. «Только не говори, что тишина» — засмеялась она, повернув лежащую на моих коленях белокурую голову и глянув снизу вверх такими любящими голубыми глазами. Я отхлебнул из кружки и, сделав жизнеутверждающий «а-а-ащ-щ-щ», ответил, что это, разумеется, геноцид. Я солгал. Просто, не хотелось разрушать образ, который она избрала примером для подражания. Геноцид — штука классная, глупо отрицать, но есть кое-что получше. Кое-что, доставляющее больше удовольствия. И это — собственная правота. Так ли уж часто мы бываем правы, м? Вовсе нет, если подумать. Скажу больше, наша правота — исключение из правил. Да, и именно поэтому она нас так радует. В мире, любом, слишком много хаоса, чертовски сложно предугадать, как будут развиваться события. И когда мы оказываемся правы, хочется кричать на весь мир: «Я же говорил!!! Я говорил, мать вашу ети, сосите хуй, ахахахаха, ну и кто теперь уебан, кто уебан!!!». Нда... Собственная правота — она, как чёрная икра на крестьянской свадьбе, как спор об экзистенциальности русской культуры посреди кабацкого разгула, как жемчуг в свином говне. Собственная правота, пусть даже единовременная, наделяет нас некой первородной силой. Мы ощущаем свою сопричастность к... Божественному? Да, пожалуй. Есть только одна загвоздка — наша собственная правота должна быть хоть кем-то признана.

— Ничего не хочешь сказать мне? — попытался я завязать разговор с молчащим всю дорогу Волдо.

Тот тяжело вздохнул и после долгих колебаний, наконец, утвердительно тряхнул башкой:

— Да. То есть... Ну, не то, чтобы прям хочу. Мне нужно подобрать слова.

— Подобрать слова? Эти стражники тебе яйца оторвали? Просто признай, что был неправ. У мужиков так принято. Косячишь — признаёшь за собой косяк, угу. Раскаяние — первый шаг к искуплению.

Пацан довольно-таки дерзко усмехнулся и помотал головой.

— Что? Я тебя рассмешил?

— Вы же не признание моих косяков хотите услышать. Вы хотите от меня признания, что вы были правы, во всём.

— Не вижу разницы.

— Но она есть. И да, вы были правы, я не выживу без вас. Сколько я протянул, полночи? Утром меня отправили бы в Шафбург, а там бы вздёрнули. Ну или сожгли бы. Я же подмастерье колдуна. Это чудо, что вы пришли за мной. Сидя там в клетке, я молился всем богам, которых знаю. Молился именно об этом. Наверное, потому, что больше молиться было не о чем. Никто, кроме вас, не помог бы. И вы пришли. Знаете, когда дверь распахнулась, и вы переступили порог с мечом в руке, я едва удержался чтобы не упасть на колени. И вы даже не представляете, насколько безразличны мне были судьбы всех детей вместе взятых. Да, я не герой. Собственная шкура мне дороже чего угодно. Так было всегда, но я это отрицал. Я врал себе. Есть ли что-то более позорное? Сейчас мне стыдно за это. И на счёт матери вы тоже не ошиблись. Она была мне в тягость, и я был зол на неё за отчима. Я прервал её никчёмную жизнь из жалости, но из жалости к себе. И даже с Люси вы попали в точку. Грязные домогательства, да. Мы с Грегом донимали её как только могли, буквально проходу не давали. Однажды мы встретили её по дороге к пруду, начали, как всегда, издеваться, дразнить, задирать подол прутьями. Довели до слёз. Она побежала, мы следом. Возле пруда было мокро, Люси поскользнулась и, падая, ударилась головой о камень. Увидев кровь, мы испугались и удрали. Мы думали, что она погибла. Но нет. Люси была ещё жива и сумела проползти почти до дома. Она истекла кровью на самой околице. Помоги мы ей и, возможно, Люси осталась бы жива. Но мы не помогли, и никому ничего не рассказали. Это стало нашим грязным секретом. Ну что, довольны? Я мразь, — пожал Волдо плечами, будто признал, что не помыл за собой посуду. — Так ведь?

— Ну... Тут многое зависит от того, с какой стороны посмотреть. С одной — да, конечно, такие поступки тебя, мягко говоря, не красят. Но с другой... Если взглянуть на ситуацию под иным углом... Хотя, знаешь, отсюда тоже выходит, что мразь. Да, как ни крути — мразота конченая.

— Благодарю за откровенность.

— Я в шоке, честно. Сейчас вот говорю с тобой, и дурнота накатывает. Это же просто лютый пиздец. Не ожидал, никак не ожидал.

— Да, понятно. Я мразь, подонок и моральный урод.

— Не то слово. Уж на что мне довелось гниль человеческую повидать в промышленных масштабах, так ты им всем фору дашь. Родную мать! Серьёзно?! А как свистел-то, как соловьём заливался про высокую мораль. Ну и гнида. В голове не укладывается.

— Я уже понял, достаточно.

— Ты об этом никому больше не рассказывай, вообще. Ни попам, ни шлюхам. Тебя просто камнями забьют на месте. Господи... Как бы не блевануть. У-у-у-х, — выдохнул я, ошалело тараща глаза, и постарался взять себя в руки после пережитого шока. — Ладно, сделанного не воротишь. Это я о твоём ебаном рассказе, если что. Хочу забыть о нём, как о страшном сне. Но не выйдет, теперь мне с этим жить. Тяжело, но надо. А с тобой... Не знаю, честно говоря, что с тобой делать после такого. По-хорошему, конечно, в монастырь бы какой свезти, грехи там замаливать. Так ведь всех монахов своим дурным влиянием попортишь. Не знаю, не знаю... Ладно уж, оставайся при мне. Взвалю на себя этот крест. Авось и выйдет из тебя что-то путное при должном усердии.

Ближе к концу моего выстраданного монолога понурый Волдо оторвал взгляд от лошадиной гривы и пристально уставился на меня:

— Для вас всё это просто шутка, — произнёс он даже не вопросительно. — Просто, лишний повод позубоскалить.

Я думал, расчехлившийся аморал сейчас тряхнёт напоследок своими рудиментами и закатит истерику, но вместо этого он улыбнулся и продолжил:

— Это замечательно. Нужно признать — мне с вами повезло. И... Я добуду вам ребёнка.

Ребёнка решили добывать в ближайшей к проклятому поместью деревушке, но с противоположного конца света от ранее посещённой. Хотя, строго говоря, ничто не мешало нам заявиться на пепелище и взять под опеку какую-нибудь сироту. Но Волдо от идеи возвращения испытал сильное эмоциональное потрясение, граничащее с неконтролируемым опорожнением мочевого пузыря, а то и кишечника, в результате чего я решил не усугублять. Пацан и так словил изрядную дозу расчеловечивания, обгаженные штаны будут уже лишними. По крайней мере сегодня.

До деревушки мы добрались уже ближе к полудню. Денёк выдался погожий, и крестьянский люд самозабвенно въёбывал на полях любимого лендлорда. Въёбывал, разумеется, семьями. Помимо горбатящихся мужиков и баб близость к кормилице-земле ощущали сопляки от мала до велика. Те, что постарше, в меру сил помогали взрослым, а мелкие наслаждались тунеядством. Чумазые, в обносках, а то и вовсе почти голые, они ковырялись в грязи, бегали друг за другом с палками и орали, как стая перепуганных галок. Тем не менее, держалась мелочь довольно компактно и недалеко от взрослых, из-за чего спереть одного незаметно от остальных представлялось маловероятным. В голове у меня уже начал зреть сценарий жёстких переговоров, но Волдо, глянув на поправленный мною меч, покачал головой:

— Не нужно. Доверьте это мне, — сказал он и, развернув кобылу, неспешной рысью направил её прямиком в сторону половозрелых адептов сохи.

Я же остался на месте, наблюдать за этим сомнительным дипломатическим шагом.

Волдо, поправ лошадиными копытами пашню, подъехал вплотную к плечистому жилистому мужику, выглядящему так, что вполне мог бы кулаком убить и Волдо, и его лошадь, это, не говоря о мотыге в мозолистых руках. Пацан, оставаясь в седле, что-то сказал, и мужик сильно изменился в лице. Я с трудом поборол желание пустить свою клячу галопом на выручку конопатому дипломату. Но дальше суровой гримасы дело не зашло. Волдо продолжал говорить, и крестьянская физиономия приобретала всё более рассудительное выражение. Говорил он очень тихо, видимо для того, чтобы резвящиеся поблизости дети не услышали, из-за этого его не слышал даже я. Но крестьянин слышал хорошо. Он что-то отвечал, также тихо, и чередовал мотание косматой башкой с кивками ею же. Потом позвал бабу. Начал что-то ей втирать, постепенно доводя до истерики. До своеобразной приглушённой истерики, придушенной. Баба упала на колени, схватила мужика за штаны, тёрлась о него, умоляла, шёпотом. Я не слышал её слов, но хорошо видел лицо, оно стало серым. На это мужик ответил лишь затрещиной. Баба упала, закрываясь руками, и стала рыдать, уткнувшись лицом в землю. Волдо достал кошель, сунул в него руку и протянул содержимое мужику. Тот пересчитал и кивнул, после чего округу огласил крик: «Хельга! Бегом сюда!». От группы резвящихся малолеток отпочковался комок тряпья и засеменил к отцу, или кем там ей доводится этот добрейшей души земледелец. После недолгих разговоров мужик поднял ребёнка и пристроил на седло, перед Волдо. Тот развернул кобылу и поскакал ко мне.

— Ребёнок, — констатировал он, доскакав.

С седла перед оруженосцем на меня смотрела пара голубых глаз из-под светло-соломенной чёлки. Мордашка была до того чумазая, что даже черты лица угадывались с трудом. Из одежды на девчонке была только грязная хламида. На вид Хельге было не больше пяти лет. Она была совершенно спокойна и никак не выдавала переживаний о расставании с семьёй. Но её глаза...

— А можно другого?

— Не понял. Что?

— Ну, другого ребёнка. Можно?

— Вы шутите?

— Просто... Это девчонка. Мало того, что мелкая, так ещё и девчонка. Понимаешь?

— Нет.

— Ну... Бля... Возьми мальчишку. У них же есть мальчишки?

— Он не продаст мальчика.

— Почему?

— Потому что мальчик станет мужчиной и будет полезен семье.

— Серьёзно?

— Разве это не очевидно?

— А ты стал?

— Кол, послушайте, вам нужен был ребёнок. Вот он. Какой Шогун вы ещё хотите?

Хельга смотрела на меня спокойным оценивающим взглядом, холодным и даже слегка жутковатым для пятилетнего ребёнка.

— Сколько заплатил?

— Шесть.

— Дороговато.

— Наценка за молчание. Я думал, это не нужно пояснять. Видите, и тут вы оказались правы. Ублюдок даже не поинтересовался её дальнейшей судьбой. Думаю, предположил самое ужасное, но это его не остановило.

— Хельга... — наклонился я к девчонке. — Меня зовут Кол, а этот рыжий позади тебя — Волдо. Не бойся, ничего ужасного с тобой не случится.

— Я не боюсь, — ответила вдруг она абсолютно уверенно.

— Что ж... Это хорошо, очень хорошо. Покорми её, — дал я наказ Волдо и развернул лошадь в сторону поместья.

За всю дорогу Хельга не издала почти ни единого звука. Лишь поблагодарила своего кормильца за еду и воду, да разок вскрикнула, заметив Красавчика. Не думаю, что она в самом деле не была напугана, но держалась девчонка достойнее, чем многие мужики в куда менее тревожной ситуации. Держаться ей стало сложнее по мере приближения к Лисьей норе. Дьявольское поместье будто источало зло, и детская душа, похоже, чуяла его куда отчётливее. Не говоря уж о том, что в закатном свете это проклятое место способно было внушать ужас одним своим видом.

— Тихо-тихо, — пытался Волдо успокоить пустившую-таки слезу Хельгу. — Ничего страшного. Я здесь уже бывал и, как видишь, со мной всё в порядке.

А он жесток. Жесток и хладнокровен под этой своей нежной мягкой шкуркой. По моему опыту такие наиболее опасны. Как гадюка в траве. Только милая, которую хочется погладить.

Ворота поместья отворились перед нами с холодящим кровь скрежетом. Заброшенный парк встретил зловещими тенями. Перед входом в особняк я спешился и подозвал Хельгу:

— То, что ты увидишь внутри, может показаться странным. Но помни — тебе ничего не грозит. Ясно?

Вместо ответа девчонка лишь шмыгнула носом и взяла меня за руку.

Глава 29

Холл выглядел всё таким же тёмным и заброшенным, как и сутки назад, когда мы его покинули. Признаться честно — это меня даже немного успокоило. Всегда легче принять пусть и неприглядную, зато знакомую и объяснимую реальность. По крайней мере, она не поднимала со дна муть переживаний о том злополучном вечере, когда то ли я трахнул, то ли меня трахнули. Сука... Всё-таки подняла.

— Ну хватит, давай без театральности, — сказал я так, будто баронесса стояла прямо передо мной и, похоже, не ошибся.

— Как фамильярно... — с нотками отвращения произнёс вездесущий голос, и кожу закололо электричеством. — Полагаете, мнимой ночи страсти достаточно для перехода на «ты»?

— Полагаю, нам пора уладить незаконченное дело, — ответил я, не желая развивать тему «ночи страсти», и вывел вперёд прячущуюся за мной Хельгу.

— О-о! — обрёл вдруг голос источник, и Арабель, блистая в свете невесть откуда материализовавшихся люстр и канделябров, появилась прямо перед нами посреди роскошного мраморного убранства. — Кто этот ангел?! — присела она и заключила чумазое испуганное личико в свои идеальные ладони.

— Её зовут Хельга. Годится?

— Кол... — с притворной укоризной глянула баронесса на меня. — Нельзя же быть настолько бесчеловечным. Мы ведь говорим о ребёнке. К тому же о таком милом, — расплылась коварная стерва в почти материнской улыбке.

Хотя, откуда мне знать, как эта хуйня в действительности выглядит.

— Так годится? — повторил я вопрос.

— Более чем, — сложила Арабель бровки домиком и очаровательно наморщила носик. — Нам нужно незамедлительно отмыть это личико. Да? И, конечно же, переодеться во что-то более подобающее такой прекрасной даме. Ну, пойдём. А мужчины пусть подождут здесь. Таинства преображения не для их глаз. Верно, ангел мой?

Идя вслед за баронессой, Хельга обернулась и посмотрела на меня полными ужаса глазами.

— Ей конец, — вынес своё ебучее экспертное заключение Волдо, когда стелящийся по полу подол Арабель скрылся из виду.

— Расстроен?

— Слегка. Хотя ещё вчера я рыдал бы, проклиная себя. Вы снова оказались правы Кол, от совести никакого проку, один вред.

Дьявол... Похоже, мне впервые довелось услышать это утверждение из чужих уст, если не считать — гори в аду — Валета. И, должен сказать, чувства смешанные. Будто кто-то посторонний выразил своё согласие после того, как ты покрыл хуями близкого тебе человека — вроде и обижаться не на что, но и ебло сломать хочется.

— Так и есть. Да...

— Кажется, вы расстроены больше моего. Что особенного в этой девчонке, почему вы хотели её заменить? Только не говорите, что мальчиков легче отправлять на смерть. Тут что-то личное. Я прав?

— Решил отыграться?

— Нет, — усмехнулся Волдо. — Ваш отрыв слишком велик. Но такое неравнодушие трудно не заметить? Так в чём дело?

— Эта девчонка напоминает мне кое-кого. Кое-кого небезразличного. Я думал, что те воспоминания навсегда потеряны, но то ли Ош, то ли проклятие... Что-то подняло их со дна. Не хочу вдаваться в подробности.

— Это она вас убила?

— Не понял, — проняло меня вдруг ознобом, и Волдо это заметил.

— Пуля... Вы сказали: «Так ты попала, сука». Мне кажется, о пуле так не говорят. Скорее, о том, кто её послал. М? Ещё одно очко к моему счёту?

А сопливым моралистом он нравился мне больше.

— Не твоё дело.

— Как скажете, — пожал Волдо плечами. — Я лишь хочу, чтобы мы лучше узнали друг друга, и лучше понимали. Каждому нужно иногда выговориться. А кто выслушает вас, если не я?

— Решил в мозги мне залезть?

— Ну, может, я тоже немножечко колдун. Хоть в гуляш и не превращу, конечно. Знаете, это довольно странно. Я имею в виду, что вам был кто-то небезразличен, кто-то из людей. Вы же их ненавидите. И тут вдруг худо-бедно дорогой человек, к тому же женщина. Кем она вам приходится, дочерью?

— Нет.

— Но и не женой. Думаю, между вами не было ничего плотского. Вы знали её с малолетства, потому Хельга и всколыхнула воспоминания. Ваша ученица? И, похоже, не в меру одарённая, раз уж превзошла своего мастера. Должно быть, обидно принять смерть от единственного дорогого человека. Может, была причина?

— А может ты захлопнешь, наконец, хлеборезку?

— Да бросьте, вы же не на суде, чтобы всё отрицать. Мы просто болтаем, коротая время. За что она снесла вам голову? Обычно людям становится легче после признаний. Попробуйте, вдруг и вам поможет.

— Я как-нибудь справлюсь без этого. Да и исповедник из тебя херовый.

— Неправда. Никто не поймёт грешника лучше, чем другой грешник. Ну же, не запирайтесь. Что это было? Вряд ли дело в насмешках и словесных оскорблениях. За такое если и убивают, то без отлагательств, на месте. А вы были захвачены врасплох, не ожидали атаки. Это была месть, верно? О да. А за что можно мстить близкому человеку? За предательство. Вы предали её, Кол? Использовали и бросили, как лишнюю вещь? Может, даже сами попытались убить, но безуспешно? Прошу, не надо смотреть на меня так, будто я всё насочинял. На самом деле ваша история не так уж глубока и таинственна, чтобы скрывать её детали.

— Ладно, я расскажу тебе о деталях.

— Правда?! — воскликнул мой дознаватель, сам не ожидавший такого успеха.

— Конечно, почему бы нет. Всё дело в том, что эта сучка меня дико бесила. Постоянно капала на мозги. То ныла, то умничала, то просто пиздела без умолку. В конце концов мне надоело. Я её скрутил, завязал подол на голове, намазал жопу мёдом и посадил в муравейник. Восемь часов там сидела, пока не распухла так, что даже языком ворочать не могла. Думал, помрёт. Бросил её в лесу. Ан нет, оклемалась, пизда доставучая. Такие дела. А у вас тут есть муравейники?

— Есть, — ответил Волдо без былого энтузиазма и ушёл в себя.

Отчего-то в этот раз баронесса не удосужилась поиграться со временем, и пришлось торчать в холле битый час, если не больше. В процессе выяснилось, что первозданное убранство опять вижу только я, и мы с Волдо развлекались описанием друг другу предметов интерьера с разных точек зрения. Особенно забавно получалось с развешанными повсюду картинами, над которыми, судя по всему, потрудилось не только время, но и магия, настолько сильно они отличались. Блестящий маслом холст с изображением юной розовощёкой девицы в безумной шляпе из моей реальности в реальности Волдо оказывался покрытым трещинами и паутиной портретом уродливой старухой под вуалью. Бравые рыцари верхом на вздыбленных конях становились дряхлыми старцами в креслах-качалках, а величественные замки и крепости, окружённые пышной зеленью, превращались в руины посреди выжженых лесов.

Наконец, баронесса соблаговолила оторваться от своих женских таинств и осчастливить нас визитом, от которого Волдо вздрогнул и поспешил скрыться в самом дальнем углу.

— Всё готово? — спросил я.

— Можем начинать, — ответила Арабель и кивком головы велела следовать за собой.

Хельга, чистая и наряженная в невесть откуда взявшееся идеально подходящее по размеру платьице, ждала нас в покоях баронессы и выглядела отнюдь не счастливой. Девчонка была едва ли не белее обрамляющих её лицо рюш и отличалась от мертвеца лишь морганием век, да и то неестественно редким.

— Разве не ангел? — улыбнулась Арабель.

— Давай закончим с этим поскорее.

— Конечно. Прошу, — указала мне баронесса на кресло, после чего подняла остолбеневшую девчонку и усадила напротив: — Вот так, прелесть моя. Ну что ты, не грусти. Мы управимся — и глазом моргнуть не успеешь. А потом будут конфеты и мармелад! Итак, — развела Арабель руки, будто для хлопка в ладоши, и сказала «начали».

Но хлопка я так и не услышал. Вместо этого в ушах оглушительно зашумело, а перед глазами возникла всепоглощающая ослепительная белизна. Кажется, я закричал, не уверен. Окруживший меня белый ад запульсировал чёрными прожилками, становящимися всё жирнее и многочисленнее. Они прорастали сквозь белизну, как трава сквозь залежалый труп, дрожали и складывались в смутно угадываемые изображения — чьи-то незнакомые лица, пейзажи, интерьеры, предметы, а потом в шуме появились более конкретные звуки, навроде голосов, и даже запахи. Я готов поклясться, что среди прочего почуял яблоко в карамели. Никогда такого не пробовал, но абсолютно уверен — это оно. И вкус... Кисловато-сладкий с вкраплениями пряностей. Невероятно яркий, как вспышка, как... Счастье.

— Вот и всё, — неожиданно сменилась какофония бархатным голосом баронессы.

Испещрённая чёрными жилами белизна вмиг исчезла, уступив место реальности, от которой я невольно поёжился. Передо мной в кресле сидела Хельга. Но, если бы не едва заметное движение грудной клетки, я мог бы поклясться, что это фарфоровая кукла, настолько она была бледна и безжизненна. Даже веки теперь не шевелились, а расширившиеся зрачки почти вытеснили радужку.

— Что произошло? Кажется, я видел...

— Детские воспоминания?

— Да.

— Всё верно. Ваши души теперь связаны, — констатировала Арабель так обыденно, будто диагностировала триппер.

— Связаны? В смысле?

— В прямом. Теперь эта маленькая леди — ваш фильтр.

— Фильтр?

— Не замечала раньше за вами такую странную манеру ведения диалога. Толька не спрашивайте: «Диалога?», — баронесса коснулась пальцем моего носа и весело рассмеялась. — Вам же известно значение слова «фильтр»?

— Да, но...

— Значит, вы понимаете, как это работает.

— ...мы договаривались, что проклятие будет снято.

— Правда? Не припоминаю такого. В любом случае, проклятие может снять лишь тот, кто его наложил, и никак иначе. А сделавшая это ведьма мертва, так что... — пожала Арабель плечиками. — Мой вариант решения проблемы единственно верный.

— И что теперь? Я смогу поглощать души, как раньше, не опасаясь за свою кукуху?

— Ваша... — провела Арабель ладошкой по моей небритой щеке, — кукуха в полной безопасности.

— Вся сила душ мне, всё безумие ей?

— Схватываете на лету.

— Даже неочищенных?

— Угу.

— И надолго её хватит? — кивнул я на смотрящую в одну точку девчонку.

— Её душа чиста, как страницы едва начатой книги. Но, всё-таки, эти страницы не бесконечны.

— Хотя бы примерно.

— Сложно сказать. Всё зависит от силы душ и от степени их очистки. Думаю, десяток крупных поглощений она переживёт при бережном отношении. Возможно, сумеет отфильтровать даже великую, невысокого ранга.

— А потом?

— Потом она умрёт в страшных ни с чем не сравнимых муках.

— И как мне узнать, когда менять фильтр?

— О, это вы поймёте, гарантирую.

— По факту прогрессирующей шизофрении?

— Нет, сигнал будет гораздо яснее.

— Ладно... — встал я и оправился, одновременно пытаясь распознать изменения в своём ментальном здоровье, но тщетно, никаких ощутимых перемен не наблюдалось. — В таком случае можем попрощаться.

— Разумеется. Но перед вашим отъездом я хотела бы попросить вас о небольшой услуге.

— Услуге? Я полагал, что для вас, как для большого учёного, сам процесс работы со столь редким проклятием — величайшая награда.

— Безусловно, — растянулись губы баронессы в не сулящей ничего хорошего улыбке. — Но небольшая ответная услуга станет приятным дополнением.

— И в чём же она заключается?

— Сущий пустяк. Нужно убить Бертольда Длинноногого.

— Конечно... Что же ещё. Почему никто не просит меня попозировать для портрета, поделиться сюжетом для героической баллады, или, на худой конец, взять в жёны? Всем нужно лишь одно. А я ведь могу не только убивать. Я очень разноплановая личность, чей потенциал самым драматичным образом не раскрыт и на сотую долю. Это чертовски обидно. Эх... Ну ладно, довольно лирики. Что за Длинноногий? Погоняло, вроде, знакомое, но не могу вспомнить. Кто он, где искать?

— В столице. В большом замке на холме, мимо не пройдёте. Бертольд — герцог Швацвальда.

Глава 30

Нельзя визжать. Никогда, а особенно перед женщиной. Визжать — недостойно. Это хуже, чем прилюдно обосраться. Но я взвизгнул...

— Герцог?!!!

— Это проблема? — округлила невинные глазёнки Арабель.

— Кхе... Нда... — взял я себя в руки и сосчитал до десяти. — Проблема ли это? Нет, не думаю. Герцог так герцог, никогда не страдал чинопочитанием. Но, всё-таки, есть одна загвоздочка. Видишь ли... Предлагаю, наконец, перейти на «ты», раз уж мы постоянно обсуждаем такие интимные вещи, как убийство. Так вот, меня гложет подозрение, что раз титул герцога немножечко повыше чем всякие там маркизы и бароны — без обид — то и силушки у такого молодца должно быть поболе. Не говоря уж об охране, приставленной к его светлости. В общем, эта небольшая услуга представляется мне чуточку самоубийственной. А мой опыт подсказывает, что о самоубийственных услугах просят тогда, когда отказ невозможен. Давай я сэкономлю тебе время. Пропусти витиеватое хуеплётство и переходи сразу к прямым угрозам, потому что я намерен отказать.

— Как скажешь, — с резким щелчком сложила баронесса веер. — Я хорошо рассмотрела твою душу. Я знаю, что тобой движет. И, поверь, без меня тебе желаемого не добиться. Это проклятие либо превратит тебя в бешеное животное, либо, что ещё хуже — в жалкого смертного. Но у проклятия есть и другая сторона. Её-то мы с тобой и обратим себе на пользу. Слышал когда-нибудь о Жатве?

— Полагаю, речь не об уборочной страде.

— В эпоху Великой Войны колдуны-жнецы с восточных пустошей вгоняли в ужас армии людей и нолнов, сея на поле брани смерть волнами грязной магии. Они наносили удар чудовищной силы, после которого сопровождающие их рабы собирали души убитых и подносили жнецам, дабы те смогли восстановить силы для нового удара. И так, волна за волной, они шли вперёд, забирая жизни следующих, пожрав души предыдущих.

— Сырые души?

— Именно. Они были безумными фанатиками, гонимыми вперёд Ванаратом и его демоническими капитанами. Жнецов заботило не собственное будущее, а лишь слепая жажда исполнить волю Владыки. Они были обречены. С десяток таких волн, и личность жнеца полностью распадалась, после чего он погибал от меча своего адъютанта.

— Довольно нерачительное расходование ценного ресурса. Почему у них не было фильтров? Уж среди демонопоклонников-то, полагаю, это не проблема.

— Я так и думала, — улыбнулась баронесса.

— Что? Я сморозил глупость?

— Ты решил, что создание фильтра — обычная практика.

— А разве нет?

— Мне известны лишь два случая, помимо твоего. И в обоих речь об особах королевского рода.

— Ого! Так мне подфартило?

— Да, как ни парадоксально. Проклятие разблокировало возможность, не воспользоваться которой — грех.

— И как же мы ею воспользуемся? Я войду в замок Бертольда с парадного хода и напомню всем его обитателям о славных временах Великой Войны, устроив локальный геноцид в стиле колдунов-смертников?

— Разве не здорово?! — всплеснула Арабель руками с таким искренним восторгом, что мне стало не по себе.

— Угу. А что я получу за смерть Бертольда? Надеюсь, ты не рассчитывала отделаться бесплатной сменой фильтров, что, конечно же, войдёт в уплату.

— Не стану вдаваться в подробности скучных для тебя придворных интриг, но после смерти Бертольда мое положение при дворе существенно укрепится. Сейчас этот ублюдок делает всё, чтобы наш род гнил на задворках империи. А всё потому, что Зигфрид убил на дуэли его любимого племянника. Теперь, твоими стараниями, всеобщего раздражителя — Зигфрида — нет, и дело только за Бертольдом. Как только немилость короля останется в прошлом, у тебя будет всё, что нужно, — говоря это, Арабель зашла мне за спину, коснулась моей шеи и нежно провела ладошкой по мужественной волосатой груди. — В том числе и я, если пожелаешь.

— А титул? — расстроил я коварную обольстительницу своим ровным пульсом.

— Хм. Я думала, что ты не фанат титулов.

— Ну, так-то я и ебусь без фанатизма. Но ебля помогает от спермотоксикоза. А титул помогает от предвзятого отношения властьимущих. Можно мне графа? А то барон и особенно маркиз — звучит как-то педерастически.

— Что ж... В случае успеха нашей миссии я обещаю сделать всё от меня зависящее, чтобы ты стал дворянином. Правда, придётся сделать что-то и с твоей запоминающейся внешностью. Но это не такая уж большая проблема.

— Неужели не будешь скучать по этому личику?

— Думаю, достаточно будет удалить шрамы, чтобы никто даже и подумать не мог о Шафбургском мяснике, глядя на тебя.

— Замётано. У меня есть ещё условие — Красавчик и Волдо не должны пострадать от тебя. Они не расходники. Это ясно?

— Предельно.

— Хорошо. А теперь переходи к угрозам.

— Если откажешься, я уничтожу её, — кивнула Арабель в сторону безразличной к нашему диалогу Хельги. — И нового фильтра, разумеется, не создам. Всё остальное с тобой проделает проклятие.

— Справедливо.

— Ещё вопросы есть?

— Что за Ванарат? По контексту парень видный, да и кликуха зачётная, а вот кто-про что — вспомнить не могу. Извини, позаимствованная память иногда подводит.

— Это один из четырёх Пожирателей, начавших Великую Войну, один из Лордов Скверны, Апостолов Тьмы, Детей Оша.

— Звучит круто. Великая душа, да?

— Одна из величайших.

— Она ещё при нём?

— Имеешь в виду, жив ли он? Этого никто не знает. Пожирателей не видели уже много веков. В любом случае, тебе рановато замахиваться на такие цели.

— Ты права. Мне не хватает практики. Не знаешь местечка, где можно было бы отточить тактику и стратегию без особого ущерба для милой Хельги?

— Дай подумать, — приложила баронесса пальчик к сочным губкам. — Да... Определённа да, есть такое место. К северу отсюда, меньше чем в дне пути, встал лагерем отряд из Шафбурга. Скорее всего, по ваши души.

— Всё никак не уймутся.

— Отличный шанс помочь им в этом.

— Точно. У тебя найдётся неброское женское платье для простолюдина?

Поутру наша маленькая РДГ покинула гостеприимное поместье и выдвинулась в любезно обозначенную баронессой на карте точку назначения.

— Признайтесь, — раздражённо поправлял Волдо коротковатые рукава своего нового убранства, — вы разработали этот план специально таким образом, чтобы максимально меня унизить?

— Укроти гордыню. Я лишь забочусь о нашей безопасности. Они ищут брутального альфа-самца в компании с нескладным сопляком, и мы не должны подходить под это описание.

— Ну да. Поэтому вы теперь «старик», раз сутулитесь и у вас при себе длинная палка, а я ради маскировки должен задыхаться в корсете. Справедливо, ничего не скажешь.

— Невзгоды закалят тебя. И хлебальник не мухорть, а то чепец сползает.

— Вообще-то я мог переодеться в это ближе к лагерю.

— По дороге мы можем столкнуться с патрулём, или просто с неравнодушными гражданами. Сомневаюсь, что ты успеешь нацепить все свои подъюбники. Скажи спасибо, что не приходится в седле боком ехать.

— Быть женщиной — дерьмо.

— Да, родная моя, доля ваша незавидна. Но ничего, потерпи. Вот со всеми делами управимся, сколотим тебе приданное, найдём мужа хорошего, чтобы бил не сильно, детишки пойдут, а там уж и помирать скоро.

— Хвала Амиранте за член и яйца, — без толики иронии возблагодарил Волдо своё божество. — Я ведь никогда раньше и не задумывался о том, насколько им тяжело. Всегда полагал, что нет ничего проще, чем жизнь красивой барышни. Знай себе наряжайся да кружи головы состоятельных кавалеров. Но ведь, если подумать, у них нет никаких прав, особенно у простолюдинок. Выходя замуж, она становится буквально собственностью. Вы видели, как повёл себя с матерью Хельги тот ублюдок? И это норма. В вашем мире так же?

— Нравится плащ? — небрежным движением стряхнул я грязь с плеча.

— Слегка потрёпан, но да, выглядит недурно. А что?

— Догадаешься, из чего пошит?

— О нет... Только не говорите...

— Расслабься. Я не заказывал его, взял уже готовый, да и то из-за скидки.

— Это в самом деле женская кожа?

— Пощупай. Давай, может, другого случая и не подвернётся.

— Мягкая...

— Это ещё что, вот на рукаве попробуй.

— Ого. Надо же.

— Ну всё, хватит. Слышь, руки убрал.

— Извините. Так, значит, у вас с этим ещё хуже?

— С равноправием-то? Не. С равноправием у нас полный порядок. Если б у мужиков кожа была понежнее — и из них бы плащи шили. Но так уж повелось, что бабы на ощупь приятнее. А в остальном всё индивидуально. Кто за себя постоять может — у того и прав больше. Есть, конечно, укоренившиеся стереотипы, связанные с женщинами, но они легко ломаются прикладом. Дело ведь не в том, что у тебя промеж ног, а в том, что вот тут, — указал я на свою черепную коробку. — Знаешь, из-за чего многие добровольно опускаются на уровень вещей, безропотных и ничтожных? Из-за всепоглощающего желания уцелеть. Им кажется, что если вот тут промолчать, вон там отвернуться, а здесь нагнуться и раздвинуть, как велят, то всё обойдётся. Надо только потерпеть, сегодня, сейчас. А завтра будет новый день — новая жизнь. Но нет, завтра становится только хуже. И они снова терпят, день за днём, год за годом, весь свой недолгий век.

— Легко так говорить, когда без проблем пускаешь любых ублюдков на гуляш. А что, по-вашему, должны были предпринять те женщины? — кивнул Волдо на мой стильный прикид.

— Сопротивляться, конечно же, давать отпор, на какой способны. Тогда, по крайней мере, их продырявленные шкуры не пустили бы на плащ.

До тренировочного полигона добрались к сумеркам — прекрасное время, делающее людей подслеповатыми, помыслы смелыми, а дам романтичными. Мы остановились в небольшом овраге, не доезжая с полкилометра, и стреножили лошадей.

— Оправься, — попенял я Волдо за внешний вид. — Задрал подол, как шлюха.

— Прекратите, — привёл он себя в порядок.

— Что делать помнишь?

— Иду позади, жду окончания вашей атаки, собираю души, отдаю вам, иду позади.

— Умница.

— А вам не кажется, что разумнее было бы воспользоваться уже имеющимися у нас очищенными душами?

— Это нарушит чистоту эксперимента. Хотя... Не стоит слепо доверять женщинам, особенно ведьмам. Одной сырой закинуться не помешает для пробы. Дай.

Волдо порылся в запрятанном среди складок платья кошеле и вручил мне крохотную душонку, от которой так и разило ментальным мусором.

— Сочную выбрал.

— Обычную. Там такие и будут в изобилии.

— Ну, с Богом, — сжал я кулак, и развоплотившаяся душа потекла спиритическими соками по телу.

— Как ощущения?

— Знаешь... Никак. Вообще ноль, будто водички попил, а думал, что водка. Она точно сырая была.

— Точно, я за этим слежу.

— Стало быть не надула ведьма, фильтр работает.

Оставив лошадей, поклажу и даже мечи в овраге под охраной Красавчика, мы выбрались наверх и размеренным шагом отправились к лагерю. Тот стоял в чистом поле, хорошо видимый издали благодаря факелам по периметру. Его обитатели явно не готовились отражать нападение. Нет, они готовились накатить браги или чего покрепче, перекинуться в картишки, а потом завалиться на боковую, мысленно водя хуями по губам неугомонного командования, пославшего их с этой бестолковой обречённой на провал миссией по поимке проклятого колдуна и его подмастерья, которые наверняка уже на другом краю света, летят себе верхом на золотом грифоне, поплёвывая с высоты на плеши народов, о которых в хранимом Амирантой Аттерлянде и не слыхали. Фатальная ошибка.

Когда наша «безобидная» пара приблизилась на расстояние атаки, никто в лагере и ухом не повёл. Мне пришлось намеренно привлечь к себе внимание, чтобы худо-бедно воссоздать предстоящую боевую обстановку в высоком замке на холме Швацвальда.

— Эй, служивые!

— Чего тебе? — оторвался от своих занятий один из четырёх находящихся поблизости солдафонов.

— Мне? Да самую малость. Разве что несколько медяков — скасить безрадостную старость. А вот вам... О да, вам, ребята, сегодня благоволит сама Амиранта. Только взгляните, — взял я за руку Волдо и, как заправский танцор, амплитудно крутанул того вокруг своей оси. — Ну не чудо ли?! Молода, свежа, и скоро помрёт от обезвоживания, до чего мокрая. По десять монет с брата, и этот вечер станет тем самым, который вы будете вспоминать за каждой дрочкой.

Моя пламенная речь привлекла искомое внимание — поглазеть на товар очень скоро собрался уже десяток любителей женских организмов. Я расценил это как сигнал к старту и...

Магия будто почуяла, что лимит на души снят. Групповая цель в количестве пяти человек запульсировала красным. Происходящее вокруг стало похоже на изображение тепловизора — всё сделалось нечётким и схематичным, лишь эти пятеро светились алой сеткой сосудов на бесцветном фоне. Первые умерли тихо. Пять голов — пять инсультов. Но со следующими так уже не вышло. Массовое ухудшение здоровья сослуживцев вызвало подозрения у оставшихся свидетелей этой трагедии, в результате чего те потянулись за своим табельным оружием и принялись мельтешить, мешая сфокусироваться. Пришлось дать грязной магии полную волю. И та с благодарностью приняла её. Фонтаны крови брызнули из носов, ртов, ушей и глазниц. Вопли и хрипы возвестили лагерю о перешагнувшей его порог смерти. Стремительно покидающие меня силы вернулись с торицей, как только Волдо высыпал мне в ладони пригоршню свежесобранных душ. Десять за раз. Это было... Великолепно. Силы не просто вернулись, они переполняли меня, рвались наружу, движимые поиском новых жертв. И их было не удержать. Лагерь забурлил от пролитой крови. Опомнившихся недоумков буквально рвало бешеным напором, брызги и ошмётки тел летели, как шрапнель из направленных во все стороны мясных стволов. Я шёл вперёд, почти на автомате переводя гарнизон из встревоженного состояния в полужидкое и поглощая души горстями. По мне текло, под ногами хлюпало, я спотыкался о трупы, не различая их среди алого болота, но продолжал двигаться дальше, подпитываемый теми, кого убил, как чёртов комбайн, молотящий соляру и закачивающий её в свой бездонный бак. Остановился я лишь тогда, когда единственной живой душой поблизости остался Волдо. Его бежевое платье с белыми оборками стало полностью красным, как и лицо. Белки глаз светились на багровом фоне, а вытянутые вперёд руки держали последнее подношение.

— Больше никого?

— Никого.

— Сколько их было?

— О... Около с... Сорока, — выговорил пацан, заикаясь.

— Что ж... — оглядел я убранное поле. — Нас ждут великие битвы за урожай.

Глава 31

Странно… За свою противоестественно долгую трудовую жизнь я отправил в небытие сотни человек. Я убивал их из огнестрела, холодняком, бывало, что и голыми руками, даже зубами, взрывал, сжигал, топил, хоронил живьём. Но я всегда прилагал для этого усилия — от лёгкого нажатия на спусковой крючок до напряжённого вырывания кадыка. Я всегда знал, скольких убил, и счёт редко шёл на десятки за раз. Но сорок, чёрт подери… Сорок! А я даже пальцем для этого не пошевелил. Я буквально сеял смерть и пожинал души одной лишь силой… Мысли? Воли? Или какой-то совершенно иной новой сущности, превратившей меня в своего носителя, в удобный ей сосуд, в инструмент, эффективно забивающий гвозди в некую конструкцию, масштабов которой и вообразить не может?

Волдо был молчалив. Он сидел возле ручья и с мрачным видом застирывал своё перекрашенное в полевых условиях платье.

— Брось, — посоветовал я. — Его не спасти.

— Оборки стали розовыми, — пробубнил пацан, продолжая тереть. — А само… Да, будет пятнами, но особо в глаза не бросается, коричневатое такое. Нормально.

— Эй. Ты в порядке?

— Вы о чём? — обернулся Волдо, будто и в самом деле не понимая вопроса.

— Готов продолжать?

— А у меня есть выбор?

— Конечно.

— Как у женщин с вашего плаща? Нет, я не ною. Я прекрасно понимаю, что всё пойдёт по нарастающей. Уже пошло. Я лишь хочу быть чуть в стороне от этого. Немного сбоку, — сдвинул он ладонью свой невидимый аватар, — от вашего пути.

— У меня для тебя кое-что есть, — сунул я руку в карман. — Подойди.

Волдо положил платье на камень и встал:

— Да?

— Подкрепись, — протянул я ему душу Зигфрида фон Ройтера.

— Чьё это?

— Того парня, из-за которого нас ищут.

Глаза Волдо округлились, будто случился непоправимый конфуз.

— Я не могу.

— Ещё как можешь. Ты заслужил. Кроме того, от неумехи мне мало проку. Пора учиться стоять за себя.

— Я никогда… — боязливо принял он душу из моих рук.

— …ничего слаще мамки не пробовал, — закончил я за него. — Знаю, переход, мягко говоря, не плавный. Но ты уже большой мальчик, пора и ложку брать побольше. Не ссы, она чистая.

— Уверены?

— Так сказала Арабель, а ей, как мы недавно выяснили, можно верить в подобных делах. Ну же, смелее.

Волдо возбуждённо продышался, закрыл глаза и прижал кулак с душой к груди. Красноватое сияние вспыхнуло промеж пальцев и заструилось по скорчившемуся в спазмах телу. Пацана нешуточно затрясло, он повалился набок и принял позу уебашенного током эмбриона. Впрочем, лихорадило его недолго, и вскоре он неловко поднялся на ноги, ощупывая себя:

— Как я выгляжу? Есть изменения?

— Да, — не стал я врать, — запылился немного.

— А тело, лицо…? Я слышал, при поглощении большой души случаются метаморфозы.

— Жаль тебя расстраивать, но ты всё такой же нескладный конопатый дрищ.

Волдо закончил себя лапать и нервно усмехнулся.

— Меня устраивает.

— Возьми меч, — кивнул я на наш арсенал.

Волдо глянул с будто бы предостерегающим прищуром, подошёл к поклаже, бросил мне полученный от Салазара холодняк, а сам взял рапиру Ройтера и тут же совершил ею несколько кистевых движений, да так ловко, словно прорубал себе путь этим клинком ещё выходя из утробы.

— Руки-то помнят, — подметил я.

Пацан улыбнулся и встал в стойку.

— Ну что, малец, — размял я плечо, шагая вокруг изготовившегося к бою «противника», — думаешь, способен дать отпор?

— А вы проверьте, — ответил он спокойным и твёрдым голосом.

— Хм. Береги голову, остальное починим. И обрати внимание на свою переднюю ногу, она…

Улучив момент, когда Волдо опустил взгляд, я атаковал, резко и без подготовки. В первые мгновения пацан слегка стушевался, однако быстро взял ситуацию под контроль и, не без труда, но парировал мои выпады.

— Неплохо, — продолжил я нарезать круги. — Доволен собой?

— Кажется, у меня встал, — признался Волдо.

— Понимаю. Близость смерти возбуждает.

Сделав шаг против своего кругового движения, я провёл два низких выпада и разразился длинной серией, после чего так же внезапно отступил и тут же повторил атаку:

— Не забывай дышать. Почувствуй ритм. Ты слишком сконцентрирован на…

Пока я болтал, Волдо вдруг передумал отсиживаться в обороне и ринулся в атаку, да так резво, что мне едва удалось отбить шквал его летящих по разным этажам ударов.

— Порядок? — спросил он, закончив. — Кажется, вы слишком сконцентрированы… На себе.

Каков наглец. За такое следует наказывать. Я прерывисто задышал, эмитируя усталость, и опустил руки. Подобное поведение «жертвы» подстегнуло молодого выскочку, и он снова атаковал, но на сей раз получил отпор, на который не рассчитывал. Поймав оппонента на противоходе, я совершил удачный выпал и погрузил клинок чуть ниже правой ключицы, после чего сделал два быстрых шага вперёд и загнал меч в наглеца по самую гарду.

— Концентрируюсь лишь на важном. Порядок?

Прорычав что-то неразборчивое, Волдо собрал силы в кулак и, безо всякого пиетета ухватив меня левой рукой за морду, надавил большим пальцем на глаз, из-за чего я отшатнулся, и конопатая сволочь сорвалась с крючка. Быстро отступив, он перебросил рапиру в левую руку и принял оборонительную стойку.

— Ты теряешь кровь, — указал я на проколотое плечо, проморгавшись. — Думаю, пора заканчивать.

— Вы же хотели увидеть меня в бою. А в бою всякое случается. Продолжим.

— Просто не хочу, чтобы ты грохнулся и расшиб башку о камень…

— …как Люси, — закончил за меня Волдо, усмехнувшись. — Любите выводить противников из себя?

— Больше злобы — меньше осмотрительности.

— Ну, свою убийцу вы взбесили основательно. Помогло?

— Да, язык у тебя острый. Может, как закончим, яйца мне побреешь?

Я быстро сблизился и запустил шквал ударов, намереваясь вывести из строя и вторую руку острослова, в процессе чего глупо попался на финт и едва не лишился оружия.

— Похвально-похвально, — пришлось мне отступить, и только чуть отдышавшись я обратил внимание на боль в правом бедре. — Да твою ж мать! Зигфрид, ты ли это?

— Только его рефлексы. Скучали?

Волдо ринулся в атаку, сильно пригнувшись и целя по ногам. Но в своей жажде крови слегка переусердствовал и пропустил укол в голову. Тот прошёл вскользь, но желанную кровь обеспечил в солидном объёме. Алый поток залил пацану левую половину лица вместе с глазом, и я тут же возобновил свой хоровод, шагая вправо. Будучи частично ослеплённым, нападать Волдо уже не решался, да и оборонялся с большим трудом, но поражения не признавал.

— Хватит уже, — хороводил я, вяленько атакуя. — Ты сейчас отрубишься. Как тогда в тебя душу впихнуть?

Волдо и вправду еле держался на ногах, но продолжал тыкать в мою сторону рапирой, борясь при этом с острым желанием утереть залившую глаз кровь. Пацан явно пошёл на принцип, и с этим нужно было заканчивать.

Дождавшись, когда зуд и желание видеть больше заставили-таки Волдо потянуться предплечьем к лицу, я сделал выпад, намереваясь проколоть неуступчивому оппоненту и левое плечо, но…

— О нет… — голос Волдо звучал испуганно, отчего мне и самому сделалось не по себе.

— Что? — только и успел я спросить, прежде чем обмякшие ноги подогнулись, а перед глазами поплыло.

Рыжий сучёныш разгадал мой план и построил на нём свой. Подлец заставил поверить в свою беспомощность, развёл на абсолютно предсказуемый выпад и, уйдя от него, нанёс укол…

…в сердце. Голодающий мозг чудом зацепился за эту информацию и, превозмогая себя, дал силам магии команду на старт. Остановившаяся кровь снова потекла по моим сосудам, несмотря на обездвиженную сердечную мышцу. Лёгкие заработали с удвоенной скоростью, даря мозгу кислород в благодарность за спасение.

— Душу, — сумел вставить я между вдохами.

— Да-да-да, — отошёл Волдо от кратковременного шока и полез в кошель. — Дьявол! Сейчас-сейчас. Вот! Держите!

Поглощённая душа дала искомый эффект — проколотое сердце восстановилось и пришло в движение. Рваный пульс постепенно вернулся к норме, пелена спала, слабость отступила. Да что там слабость, сама смерть только что была выставлена за дверь.

— Я не хотел, — произнёс Волдо дрожащим шёпотом, рапира валялась в стороне отброшенная, на земле мерцали несколько рассыпанных впопыхах душ. — Сам не знаю, что на меня нашло. Простите.

— Ты не виноват, — досадуя, сунул я палец в новое отверстие на плаще. — Мне следовало быть внимательнее. Рефлексы-то ты приобрёл, а вот соразмерно применять их ещё не научился. Бля… Ты чуть не порешил меня, мудак! Это же был спарринг, тренировка!

— Простите, простите, в меня словно демон вселился, — Волдо был до того потрясён своим фехтовальным успехом, что забыл сам принять душу и продолжал обливаться кровью.

— Жри давай, — указал я ему на россыпь под ногами. — Дуэлянт хуев.

Пацан снова извинился, подобрал с земли душу и поглотил её, после чего кровотечение немедленно остановилось.

— Как вы не погибли? — спросил он, придя в себя. — Я попал точно в сердце. Не хотел, но… При таком ранении до потери сознания проходит две-три секунды, а вы продержались гораздо дольше, да ещё и говорить смогли. Как?

— Сжульничал.

— Применили магию крови к себе?!

— Да, прогнал юшку по трубам.

— Получается, вы можете управлять не только чужой кровью, но и собственной.

— Теперь смогу эрекцию запускать вот так, — щёлкнул я пальцами. — Нужда припрёт — пойду в бордель богатых старушек ублажать, не пропаду.

— Вероятно, раз вы можете заставлять кровь двигаться, то способны и останавливать её. Понимаете, что это значит?

— Смогу без рук побеждать утренний стояк?

— А ещё блокировать любые кровотечения, — Волдо придвинулся ближе, заглядывая мне в глаза с полубезумной гримасой одержимого учёного. — Внешние и внутренние.

— Звучит логично.

— Попробуйте.

— В смысле?

— Порежьте себе ладонь и остановите кровь.

А этот парень неспроста пошёл учиться на лекаря, хоть и желудком слабоват.

— Хм, — приложил я клинок к мышце большого пальца и, чуть надавив, повёл вниз.

Кожа поползла в стороны под острой сталью, кровь выступила чуть погодя и потекла вслед за движением клинка. Сложно объяснить, но я остановил её так, как если бы она лилась из стакана, и нужно было лишь слегка наклонить его в противоположную потоку сторону — минимум усилий. Этого мне показалось мало. Я отпустил процесс на… самотёк, снова остановил, отпустил, остановил, и так раз десять. Ни намёка на слабость и необходимость подпитки душой это не вызвало. Я увеличивал и уменьшал интенсивность кровопотери, менял направление потока, даже загонял его обратно в рану. В итоге я оставил немного крови на поверхности раны и заставил её свернуться.

— Это потрясающе, — расплылся Волдо в пугающе восхищённой улыбке, словно религиозный фанатик, узревший чудо стигматов. — Что вы чувствуете?

— Чешется немного.

— А потерю сил?

— Ни малейшей. Похоже, манипуляции с собственной кровью даются даром, ну или с большущей скидкой.

— Нужно проверить, как вы справитесь с внутренним кровотечением, — нашарил Волдо рапиру и нацелил острие мне в пузо.

— Рехнулся?! — отпрянул я, не готовый на подобные жертвы даже ради науки.

— Неглубоко. Чуть тронем тонкую кишку и всё, — не унимался маньяк.

— Спасибо, но нет. Кишечник — штука, как ты сам заметил, тонкая, а мы не настолько близки, без обид.

— Предпочитаете проверить это в бою?

— Предпочитаю не проверять вовсе. Но если уж так случится, что в моих кишках окажется инородный предмет, пусть это произойдёт внезапно и без обоюдного согласия — хоть не придётся винить себя за глупость.

— Ладно, — великодушно отвёл Волдо рапиру в сторону, — дело ваше. Но подумайте ещё вот над чем, — сделал он многозначительную паузу и продолжил: — Если вы способны останавливать собственную кровь, то, вероятно, справитесь и с остановкой чужой. Вам не кажется, что перекрыть кровоток к мозгу противника будет легче и экономичнее, чем взрывать ему голову бешеным напором?

— А вот эту гипотезу стоит проверить. Не ссы, не на тебе. Приведи себя в порядок, нас ждёт стольный град Швацвальд.

Глава 32

Путь до столицы графства занял трое суток. Мы старались избегать главных дорог и более-менее крупных поселений. Не столько из опасения за свои жизни, сколько из нежелания оставлять слишком жирный трупный след. Волдо удачно потренировался на двух разъездах, завалив в одно рыло шестерых бойцов, среди которых попалась парочка матёрых рубак. Это порадовало пацана. Кажется, малой начинает свыкаться со своей новой жизнью и получать от неё удовольствие без излишней рефлексии. Мы неплохо ладим. Он рассказывает мне о быте и обычаях Швацвальда, в котором некоторое время познавал искусство врачевания, я учу его выбирать шлюх, бухло и жизненные приоритеты.

Гипотеза о повышенной эффективности остановки кровотока в сравнении с его ускорением нашла своё практическое подтверждение в виде аккуратненько уложенного персонала сторожевой башни на дальних подступах к столице. Ребятки так мило задремали на посту, что мы с Волдо едва не прослезились, собирая души и прочие ценности с их чистых, целых, безмятежных тушек. Там же и заночевали, отведав армейской баланды и потравив на сон грядущий сальные анекдоты. Такого приятного путешествия у меня не было уже очень давно, совсем как в старые-добрые времена, когда мы с… Хм, может, стоит сказать ей спасибо за такой подгон? Ведь, если рассуждать здраво, что ждало меня там? Алкоголизм, ревматизм, ожирение… Старость и смерть. А что ждёт здесь? Безграничные перспективы, не скованные «естественными» обстоятельствами. Я тут всего неделю, но уже с трудом понимаю, как жил раньше, зная о неумолимой бренности всего сущего. Это ведь так демотивирует, все эти «в гробу карманов нет» и иже с ними. Один умный человек как-то сказал, что жизнь — затяжной прыжок из пизды в могилу. Да… Но только не здесь. Здесь жизнь сравнима с полётом, который чем выше — тем рискованнее, но этот риск полностью оправдан тем фактом, что, забравшись на самый верх, ты будешь парить там вечно, или около того. Прежняя жизнь научила меня тому, что реализованная мечта быстро приедается, а потом и вовсе начинает раздражать. Но то мечты земные, чертовски мелкие по меркам Оша, где даже трансформация в полубога — не бред шизофреника, а вполне достижимая цель. Кстати, вот когда моим планам на собственную церковь нашлось бы самое что ни на есть практическое применение. Я люблю Ош!

Башни и шпили Швацвальда показались задолго до того, как Волдо смог разглядеть их за утренней дымкой, висящей над уходящими в горизонт полями. Он всё рассказывал о колоссальности и величественности этих сооружений, пока я оценивал их собственными глазами. И да, конопатый не преувеличил ни на йоту. На северной границе облюбовавшего небольшую возвышенность города высился огромный замок на холме. Говоря «огромный», я имею в виду не то, что он был самым крупным строением Швацвальда, и не то, что он был самым высоким. Нет, в таком случае я подобрал бы иной эпитет. Но этот замок был действительно ОГРОМНЫМ. Он напомнил мне ворона, сидящего на пне, перед которым лежала куча рассыпанного гороха — домишки Швацвальда, до того крохотные, что не шли ни в какое сравнение с нависшей над ними циклопической каменной глыбой. Думаю, они все без проблем поместились бы в его залах и коридорах, оставив ещё немало свободного пространства. Весь город выглядел не более, чем придверным ковриком этого титана.

— О! Вон, видите?! — вытянул Волдо руку в сторону чуда местного зодчества. — Громадина на холме! Это и есть замок Бертольда Длинноногого!

— Глазею на него уже с полчаса.

— А… Я забыл про ваши глаза. В общем, нам туда.

— Полагаю, спрашивать, знаешь ли ты кого-нибудь, ориентирующегося в этом монстре, глупо.

— Глупее не придумать. Но вы правы, нам понадобится проводник, иначе рискуем заплутать и помереть с голоду.

— Ну, мы с Красавчиком найдём, чем перекусить.

— И чем же? — насупился Волдо.

— Не ссы, там ассортимент и без тебя будет богатый.

— Вы в самом деле готовы есть плоть человека?

— Разумеется. И ты тоже. Да почти каждый готов при необходимости. Просто, не все с такой необходимостью сталкивались, вот и корчат из себя неженок.

— Вы так уже делали? — конопатая физиономия сложилась в гримасу крайней степени отвращения.

— И не раз.

— Что же за обстоятельства вас на это толкнули?

— Голод, само-собой. Вот однажды мы с напарником заплутали в муромских лесах, три дня не могли хоть к какой-нибудь дороге выйти. Ну я его и съел.

— Напарника? — уточнил Волдо упавшим голосом.

— Ага. Да не о чем переживать, говно был человечишка, и на вкус такой же. Но голод не тётка, знаешь ли.

— Всего три дня без еды, и вы уже съели человека?!

— День, на самом деле. Так-то у нас провианта на двое суток хватило. Что? Питаться нужно регулярно, а то желудок испортишь. У нас там душ животворящих не было, между прочим.

Волдо вперился в меня округлившимися глазами, но развивать тему данного эпизода моей биографии не стал.

— Ладно… А ещё когда ели?

— Да много когда. Как-то раз в Арзамасе после удачной стрелки загуляли с корешами в подмятом кабаке, накидались до зелёных чертей, поплясали, поблевали, ёбла побили, ну и скучно стало. Начали кабатчика донимать, мол, чё там у тебя в меню изысканного, а то, понимаешь, кормит новую крышу хрючевом каким-то. Застремали бедолагу так, что аж заикаться стал, всё никак не мог «бефстроганов» выговорить. Короче, его на тот самый бефстроганов в конце концов и пустили. Вышло недурно.

— И какая в этом была необходимость? — спросил рыжий, потратив некоторое время на попытку осмыслить описанное.

— Слыхал когда-нибудь выражение «за компанию»? Я хоть и не особо компанейский, но в тот раз обстоятельства обязывали. Все мы — винтики социума, в той или иной степени.

— То есть, это социум заставил вас съесть ни в чём не повинного кабатчика?

— Схватываешь на лету!

— Ясно, — покивал Волдо, глубокомысленно поджав губу. — Думаю, дело в том, что вы убеждённый каннибал.

— Вовсе нет. Выбирая между человечиной и свининой, я точно выберу свинину. Не то чтобы они сильно различались по вкусовым качествам, просто, свинья — более чистое животное. Но я не так уж брезглив. А кроме того, к представителям рода человеческого отношение имею весьма косвенное, так что даже технически каннибалом меня назвать нельзя.

— Знаете, я до сих пор не могу понять — вы в самом деле настолько безразличны к людским жизням, или рассказываете всё это чтобы запугать меня.

— Ради чего мне тебя запугивать?

— Например, чтобы я и подумать боялся о предательстве.

— Ну, коли ты такие мысли не только имеешь, но и озвучиваешь мне, непохоже, что ты сильно запуган. А как думаешь предать?

— Я мог бы пойти на сделку с властями — ваша голова в обмен на мою свободу. А в довесок предложу баронессу, Брокка, Сезара и всю его шайку.

— Хм… Звучит как вполне рабочий план. При условии, что те самые власти тебя через хуй не кинут, наобещав с три короба.

— Это его самое слабое место. Даже действуя через посредников, я смогу обезопасить себя лишь от немедленной расправы, но не от дальнейшего преследования, когда останусь один, без вашей защиты.

— Вижу, ты провёл немало времени за обдумыванием деталей.

— Не стану врать, это так. Сидя в клетке, я перебирал любые варианты спасения, но все они имели большие изъяны. А потом пришли вы, спасли меня, и я осознал, что наилучший план — оставаться с вами. В запугивании нет нужды. Моя верность обусловлена не страхом, а холодным расчётом.

Да, под этими рыжими кудрями определённо не солома. Так изящно мне ультиматумов ещё не выдвигали. Впрочем, требования справедливы и, что куда важнее, выполнимы.

— Холодным расчётом, значит… Ладно. Немного грустно, конечно, от того, что это обусловлено не любовью или, на худой конец, огромной симпатией, но ладно. Раз уж сегодня у нас день шокирующих откровений, вывалю-ка и я порцию. Ты можешь всецело рассчитывать на мою защиту, пока наши пути идут параллельными курсами. Но учти, — развернул я лошадь и прицелился пальцем в конопатую физиономию, — если встанешь поперёк, я размажу тебя по дороге так тонко, что страшилки об этом будут ещё долго передавать из уст в уста от столицы до самых глухих окраин вашей сраной империи. Не запугиваю, информирую.

Волдо молча кивнул, принимая условия сделки.

К полудню мы неспешно добрались до первых домов, раскиданных тут и там среди пригородных полей. Присмотревшись к нескольким, я выбрал наиболее уединённый, с одинокой фигурой, изредка показывающейся в окнах. Нужно было дождаться темноты, хлебнуть горячего и передохнуть, желательно не на камнях, корнях и прочих сомнительных удобствах под открытым небом. Души-душами, а старые кости нет-нет да и напоминали о себе.

Не мудрствуя с причинами визита, я постучал в дверь и на вопрос «Кто там?» привычно и уверенно ответил:

— Инквизиция, открывай.

— Инквизиция? — произнёс испуганно немолодой мужской голос. — А… А что от меня нужно? Я ничего…

— Либо ты немедленно откроешь, либо я во имя Пресвятой Амиранты предам этот дом очищающему огню.

— Ладно-ладно! — заскрипел изнутри засов, а потом и петли. — Зачем так сразу?

В дверном проёме стоял невысокий сухой мужичок с нечёсаной бородой и редкими остатками шевелюры на покрытом пигментными пятнами скальпе, в руке он, несмотря на безмерное уважение к церкви, всё ещё сжимал серп, который, впрочем, полетел на пол, едва мой осуждающий взгляд коснулся этого не по назначению используемого сельхозинвентаря.

— Так, значит, ты встречаешь защитников нашей веры?

— Простите, — попятился тот, выставив перед собой руки. — Я не хотел вас оскорбить.

— Да не переживай, — вошёл я внутрь и осмотрелся. — С этими хуесосами только так и надо.

— А вы разве не…? — заподозрил что-то радушный хозяин, но вошедшие следом Волдо и в особенности Красавчик мигом развеяли всю таинственную недосказанность. — Нет-нет-нет!!! — шуганулся мужичок в самый дальний угол, по пути сметая со стола посуду и роняя табуреты. — Пресвятая Амиранта!!! Кто вы такие?! Что вам от меня нужно?!

— Во-первых, мне нужно, чтобы ты перестал истерить. Мой демон нервничает от резких звуков.

Мужичок перевёл ошалелый взгляд на оскалившегося Красавчика и зажал рот руками.

— Делаешь успехи. Во-вторых, я хочу, чтобы ты угостил нас горячей едой и холодным пивом, если найдётся. Только давай без ядов. Договорились? Вот и славно, — ответил я на его активные кивки. — Мы немного передохнём, бесстыже пользуясь твоим гостеприимством, и пойдём себе дальше. Будешь молодцом — останешься цел и при деньгах. Можем даже душ отсыпать. Но если попытаешься сбежать или позвать на помощь… — указал я на глухо зарычавшего Красавчика, отчего мужичок вздрогнул и съёжился в своём углу. — Не обессудь.

Волдо отвёл лошадей на двор и принёс наши пожитки. Враньё про счастливый исход его никак не вдохновило. Впрочем, и недовольства ясно осознаваемой будущей судьбой хозяина пацан не демонстрировал. Его гораздо больше заботила активно уплетаемая похлёбка. Мой мальчик… Они так быстро взрослеют.

Пива у мужичка по имени Тилль, к большому сожалению, не нашлось. Зато отыскался сомнительного качества самогон. Вонючий — страсть. Но основную свою задачу выполнял без нареканий. Даже я немного захмелел после трёх стопок, а Волдо и вовсе приблизился к состоянию слюнопускания. Сам же изготовитель держался бодрячком, демонстрируя незаурядные навыки усвоения алкоголя, почти насильно вливаемого в организм моими увещеваниями.

— Ну, за мир во всём мире!

— За него, сука! Будь он неладен!

— А скажи-ка мне, Тилль, много ли народу в замке.

— Это в том что ли? — указал он большим пальцем себе за спину, будто каменная громада незримо нависала над несчастным аграрием даже в пьяном угаре.

— В нём самом.

— Больше, чем червей на бранном поле. А тебе зачем? Неужто решил перебить всех? — он хихикнул и осушил очередную стопку, не дожидаясь тоста.

— Перебить… Ну ты скажешь тоже, вот хохмач. Перепись хочу провести, в чисто научных целях. Нужно иметь представление о том, сколько дармоедов сидит на тощих плечах рабочего люда.

— О как. А демон зубастый тебе, небось, перья точить будет? Знаешь, — утёр Тилль раскрасневшееся рыльце и доверительно подался вперёд, — мне ведь и самому эти гады в печёнках сидят. Дала бы Амиранта смелости поболе — сам бы им глотки повскрывал одному за другим.

— Неужто они тебя так обидели?

— Да уж обидели крепко, — скрипнул Тилль зубами, сжав в мозолистой руке пустую стопку, которую я тут же не преминул наполнить. — Видите ли овощи мои им не по нраву. Вялые, говорят, недостаточно сочные. Чернь кухонная распоследняя, а туда же — носы задирают, прям как вельможи ихние.

— Так ты овощи для их кухни поставлял?

— Поставлял, — мотнул Тилль непослушной уже головой. — И платили хорошо. Жил припеваючи. Пока этот Руйбе не нарисовался, Шогун его подери! Закрутил шашни с поварихой, научил её сказать, будто мои овощи никуда не годятся, и, как только мне пинка под зад дали, тут же подсуетился и кусок мой захапал!

— Значит, теперь он овощи на кухню возит?

— Ну а кто же? Тот ещё прохиндей.

— Да, некрасиво с его стороны. Настоящее паскудство.

— А я о чём!

— В приличном обществе за такое наказывают.

Тилль поднял на меня мутный взгляд и с трогательной надеждой в голосе спросил:

— А ты можешь?

Как было отказать этому добряку?

— Само-собой. Ты нас только сведи, а уж дальше я всё оформлю в лучшем виде.

Боже, такой счастливой улыбки я не видел с тех пор, как Оля впервые развалила башку с трёхсот метров. До чего же приятно помогать людям.

Глава 33

Тилль оказался славным малым. Мы проболтали до полуночи, прежде чем он впал в алкогольное беспамятство. Из этой душевной беседы я узнал, что стража на въезде в замок не слишком-то усердствует с досмотром телег под управлением примелькавшегося возницы, а пройдоха Руйбе там определённо успел примелькаться. Несмотря на уже упомянутый роман с поварихой, шалун Руйбе имел не только её, но и сформировавшуюся ячейку общества в составе потерявшей товарный вид жены и троих малолетних детишек. Люблю семейных, они сговорчивые. Единственное, о чём Тилль не поведал — где сей замечательный работящий семьянин проживает. Он постоянно увиливал от ответа на этот вопрос, а потом, когда, казалось, уже созрел, упал с табурета и обоссался. Выпытать что-то у человека в таком состоянии я не стал, подобное негуманно, по отношению к себе в первую очередь. Утром я проснулся с петухами и, радуясь природной устойчивостью к похмелью, жизнеутверждающе поприветствовал своих менее стойких собутыльников:

— Подъём! Рутезон взошёл, а вы ещё не опохмелились! Не будем нарушать славные деревенские традиции! Сегодня вы нужны мне бодрыми и продуктивными! Волдо, утри слюни, Тиль, смени портки. Освежитесь и накрывайте на стол, я голоден.

За завтраком разговор шёл не в пример туже вчерашнего. Почти трезвый Тилль был куда менее общителен и гораздо более хмур, нежели тот раскрепощённый и удалой душа компании, каким я его запомнил. Было невооружённым взглядом видно, что свергнутого овощного барона тяготят гнетущие мысли.

— В чём дело? — спросил я, наконец, отложив ложку. — Мне казалось, прошедшая ночь нас сблизила. Но сейчас ты так холоден и отстранён. Куда девалось твоё красноречие? Жалеешь о случившимся?

Волдо, закимаривший часа за два до отключки Тилля, с трудом проглотил баланду и наградил нас обоих удивлённым взглядом.

— Да не, — помешал Тилль ложкой клейкую белёсую массу в своей плошке. — Просто…

— Что? Ну давай, говори, как есть.

— Да что тут говорить? Глупостей я наплёл.

— Вот значит как? Глупостей?

— Не надо было мне этого говорить. Не хочу я такого. Самогон в голову ударил, вот и понесло.

— Ну ясно, — отодвинул я тарелку и цокнул языком. — Храбрость перешла в эфирное состояние и улетучилась вместе с парами спирта. А ведь я тебе поверил. Подумал, что ты настоящий мужик, человек слова. Но всё, как всегда. Знаешь, сколько я таких повидал, которые ночью баллады о себе слагают, а на утро мямлят что-то невразумительное? Много, очень много, дружище.

— Делай, что хочешь, — насупился Тилль, — а душегубом я по твоей прихоти не стану.

— Правда? И с чего ты так решил?

— Я лучше сдохну, чем… О нет! Нет-нет-нет!!! Перестань!!!

— Что такое, дружище? Глазки слезятся?

Ясны очи Тилля вдруг ни с того ни с сего закровоточили, да так обильно, что клейкая белёсая масса в плошке стала краснее наваристого борща.

— Не надо!!! Нет!!!

— А ты полагал, что в отместку за такое кидалово я безболезненно прерву твои прижизненные страдания и отправлю прямиком в объятия Амиранты, аккурат промеж её огромных горячих сисек? Откуда у тебя такие утопические идеи в голове? Нет, родной мой, я не просто сохраню твою жалкую жизнь, но и лишу тебя возможности с ней расстаться. Ты станешь моим предметом меблировки. Пуфиком, к примеру! А, Волдо, как считаешь, удобно будет класть на него ноги, сидя у камина после долгого трудового дня? Ты чего, мразь, — схватил я Тилля за пляшущий подбородок, — решил, что у тебя есть выбор?! Ты решил, что можешь рулить своей судьбой?! Решил, что можешь мне перечить, гнида?! Давай-ка расставим точки над «И». Как только я перешагнул твой порог, ты стал моей собственностью, моей сучкой. Слышишь? Я тебя выебу ментально и физически, если потребуется. Я превращу твоё существование в нескончаемое желание подохнуть. Да ещё и кайфану с этого. Эй! Смотри на меня! Тилль, дружище, ты сейчас стоишь на грани, на очень тонкой и очень опасной грани, отделяющей счастливую сытую жизнь от бездны тьмы и отчаяния. Если ты шагнёшь за неё, возврата не будет, надежды не будет, не останется ничего, кроме безумия, порождённого безысходностью. Не закрывай глаза, Тилль, смотри на меня! Сейчас ты стоишь перед выбором, определяющим не твоё будущие, а целиком твоё бытие, ибо боль и скорбь, которые я тебе дам, затмят всё, что было у тебя прежде. Ты забудешь прошлое, забудешь мечты и желания, забудешь себя, и будешь помнить только лишь о стремлении к смерти, сладкой и манящий, как влажное лоно Амиранты. А теперь скажи, каково твоё окончательное решение.

— Я согласен! — просипел Тилль.

— С чем?

— Со всем!

— Вот это другой разговор! Как знал, что не ошибся в тебе! Временная слабость — от такого никто не застрахован. Но умение принять верное решение в критический момент — подобное под силу только сильным сформировавшимся личностям! Я горжусь тобой, дружище! Так веди же нас к этому подлому засранцу, что отнял у тебя хлеб с маслом!

Подлый засранец жил неподалёку, в одном из домов на полях. Но, в отличье от бедолаги Тилля, на полях Руйбе работало с дюжину батраков.

— Может, дождёмся вечера? — без особой надежды в голосе поинтересовался Волдо и тут же сокрушённо вздохнул, видя снисходительную жалость на моём одухотворённом лице.

— Эй, парни! — крикнул я, воздев руку к небесам. — У Святой Инквизиции к вам есть несколько вопросов. Соберитесь-ка в кучку. Да, вот так, огромная благодарность. Понимаю, вы удивлены, но церковь переживает о состоянии вашего здоровья. Как у вас дела с холестерином? Бляшки не беспокоят? — после этого вопроса всё сборище, как по команде, рухнуло наземь. — О нет… Мы опоздали, это тромбоз. Волдо, душу. Премного благодарен. Уф… Невыносимо тяжело терять мужчин в расцвете сил из-за нездорового питания и злоупотребления алкоголем. Да, Тилль?

— Безусловно, — вымолвил тот, покрывшись испариной.

— Надо известить хозяина о произошедшей трагедии. А вот и он!

Руйбе, немедленно опознанный Тиллем, бежал со стороны дома, проявляя трогательное беспокойство о судьбе своих рабочих.

— Пресвятая Амиранта! — остановился он, наконец, посреди мёртвых любителей нездорового образа жизни. — Что произошло?!

— А ты кто? — решил я перепроверить показания Тилля.

— Я хозяин этих полей, Гюнтер Руйбе. А кто вы такие?

— Рад познакомиться, — приобнял я хозяина полей, подойдя. — Наслышан-наслышан.

Только сейчас Гюнтер признал в одном из визитёров Тилля, и забеспокоился пуще прежнего:

— Что он здесь делает?! Что вам нужно?!

— Вижу, у тебя много вопросов. Оно и немудрено. Обещаю ответить на все, но сначала давай пройдём в дом. Негоже обсуждать серьёзные темы посреди… — обвёл я жестом россыпь мёртвых тел. — Кстати, Волдо, собери души.

В доме нас ждал джекпот — баба и трое ребятишек, как цыплята, жмущиеся к её юбке.

— Пожалуйста, не трогайте их, — прошептал Руйбе. — Я сделаю всё, что скажите.

— Именно это я и хотел услышать, дружище, — потрепал я его по плечу.

— Вам нужно в замок? — проявил мой новый знакомый нешуточную смекалку.

— Неужели это так очевидно?

— Вы назвали своего спутника «Волдо», и я вспомнил — так зовут подельника Шафбургского мясника, убийцы маркиза фон Ройтера. Вряд ли такие люди интересуются мною исключительно из-за обид Тилля.

— А ты неглуп. Это сэкономит нам время. Так что, сможешь доставить нас за стену?

— Смогу.

— А твои домочадцы не побегут бить тревогу, как только мы выйдем?

— Ни в коем случае.

— Это хорошо, потому что иначе нам придётся вернуться, и тогда этой умильной семейной идиллии конец, сколь ни прискорбно. Как зовут твою жену?

— Маргарет.

— Маргарет, — обратился я к насмерть перепуганной женщине лет сорока, прижимающей к себе детей трясущимися руками, — у вас хватит мозгов сидеть тихо и ни с кем не общаться, пока не уляжется кипишь в замке?

— Д… Да, — кивнула она спазматически.

— Господи… Должно быть, ваши дети — просто гении, при таких-то сообразительных родителях. Давайте же сделаем всё от нас зависящее, чтобы они выросли и дали блестящее потомство.

— Мы сделаем так, как вы прикажите, — заверил Руйбе. — Но у меня есть одно условие.

— Правда? — взял я Маргарет за руку. — Какие красивые пальцы…

— Нет-нет-нет! — поспешил Руйбе внести уточнение. — Моё условие очень простое и не требующие от вас практически ничего — Тилль должен умереть.

— Этот? — глянул я на бедолагу, и у того немедля начались предсмертные конвульсии. — О… Похоже, его время вышло. Что-то ещё?

— Нет, — помотал головой побелевший Руйбе, явно не ожидавший столь скорых последствий своих желаний.

— Так, значит, мы достигли взаимопонимания, и сделка заключена?

— Без сомнения.

— Волдо, ты слышишь то же, что и я?

Пацан, не вполне понимая, чего от него хотят, только приподнял руки и пожал плечами.

— Вот именно, — продолжил я. — Сам в ахуе. Знаешь, подобные люди встречаются настолько редко, что их впору приписать к отдельному подвиду Хомо Практика. Работать с такими — одно удовольствие. А всё потому, что практицизм идёт рука об руку с высоченным интеллектом. Ни один среднестатистический дурак не проанализирует ситуацию так быстро и не выстроит логическую цепочку событий так точно, как прожжённый практик. Эти ребята в рот ебали мораль и совесть. Единственное, что ими движет — собственное благополучие, без каких бы то ни было оговорок. Тёмный убогий моралист может возразить, что подобный подвид человека не создаст жизнеспособное общество, и будет драматически неправ. Только такой подвид и способен создать процветающую утопию, ибо только он стремится не к эфемерному идиотическому всеобщему благу, а к вполне достижимому счастью отдельной ячейки общества. В конечном итоге именно это стремление и превратит человечество в процветающий вид, избавленный от критических рисков и глобальных угроз. Ведь ни один практик не отдаст приказ на пуск межконтинентальных ядерных ракет, или на иное массовое уничтожение себе подобных, ибо этим он множит риски для своей семьи. А среди практиков нет восторженных имбецилов.

— Я понял, — кивнул Волдо, внимательно выслушав мой монолог. — Так что, утром лезем в телегу с овощами?

— Да, бездушный ты кусок практицизма.

Глава 34

До чего же унизительно. Быть зашитым в мешок из-под картошки — это куда хуже, чем путешествовать в ящике из-под КПВ, как довелось мне в солнечном детстве. Там был налёт какой-никакой шпионской романтики, там пахло сосной и оружейной смазкой, здесь же воняло землёй и гнилью, а я чувствовал себя не живым оружием, а сраным овощем, придавленным сверху такими же бедолагами, приговорёнными к поварскому ножу.

Несколько часов до погрузки в телегу мы провели, беседуя с Руйбе об устройстве этого жестокого несправедливого мира и в особенности той его части, что располагается за КПП замка Кринфельзен. Известно хозяину полей было немного, как и следовало ожидать, но худо-бедно сориентировать на начальном этапе проникновения он нас сумел. Ну так, на полшишечки. Из его рассказа я понял, как идти от склада, чтобы умертвить поменьше народу на пути. И — что куда важнее — кого прихватить с кухни в качестве проводника. Стражников на эту ответственную должность брать категорически не хотелось ввиду их общего скудоумия и возможного упрямства, развившегося на фоне присяги, долга и прочей хуеты. А вот работники ножа и поварёшки подходили нам как нельзя лучше. И конечно же это была та самая повариха. А как иначе, когда полезность — единственная бронь от неминуемой смерти? Я попросил описать сию роковую женщину, и надо было видеть, как Руйбе краснел и мялся, давая словесный портрет своей шлюшки в присутствии источающей подозрительность жены. Особенно ловеласу пришлось попотеть, подбирая слова, заменяющие просьбу «Только не убивайте её». В конце концов он сформулировал это так: «Тельма глуповата, но ей хватит ума не поднимать тревогу, учитывая оказанное вам содействие. Ведь она фактически станет вашей подельницей». Очень мило.

Первое КПП, на границе места обиталища черни с кварталом привилегированных зажиточных горожан, мы миновали, лишь слегка притормозив. А вот на втором груз шмонали капитально, и я порадовался, что позволил Руйбе настоять на своём при погрузке нас в телегу. Сейчас вес мешков с овощами, давящих сверху, казался даже приятным. Конечно, в случае чего можно было бы начать жатву прямо тут, но тогда возникал серьёзный риск, что все решётки будут опущены, мосты подняты, двери заперты, а планы похерены. Какой бы действенной ни была магия крови, через крепостную стену она не перенесёт. Впрочем, то же самое касалось и внутренностей замка, а потому восторженный план баронессы годился с большими оговорками. Не оставлять живых позади — хорошо, но неплохо бы делать это так, чтобы живые впереди ни о чём не догадались. И валить стражу снаружи — верный способ нарушить второе условие, как и убивать любезного Руйбе, ведь мёртвым он не сможет вернуться, что вызовет совсем ненужные вопросы. А дальше одно за другое, и вот мы уже варимся в кровавом киселе, кольцом разлившемся вокруг нашей высокородной и недосягаемой цели. Нам такое не надо. Поэтому на начальном этапе этого марафона пришлось действовать осторожно — мочить без шика, прятать без шума. Путь от склада до кухни занял шесть трупов, включая троих грузчиков и кладовщика. На кухню мы явились в полной уверенности, что и ту всё пройдёт гладко и бескровно. Так бы и вышло, если бы ни чёртов шеф.

— Минутку внимания, господа! — вошёл я в кухню, оставив Волдо и Красавчика у двери. — Сегодня у нас внеплановая проверка! Быстро всё положили, потушили и собрались передо мной!

— Проверка? — насупился жирный хмырь в высоком колпаке, перекинув полотенце через плечо. — Почему меня не предупредили?

— Потому что она внеплановая, гений. Так, кто тут Тельма?

— Нет, постойте, — не унимался жирный. — По какому поводу проверка? Кто организовал? И кто вы такой, Шогун вас дери?! — смерил он меня неодобрительным взглядом.

— Кто я такой? — уткнулся мой большой палец в мою раздираемую досадой грудь. — Я тот, к кому обращаются, когда нужно навести порядок в свинарнике. Я крысолов.

— Что за чушь?! — аж побагровел жирдяй. — На мой кухне отродясь крыс не было! Кто сказал, что здесь крысы?! Это Тельма?! — обернулся он к стоящим позади поварам и уставился на пышногрудую рыжуху. — Это ты брякнула, шлюха?!

— Нет, я не… — попыталась та оправдаться, но тут же схлопотала по сусалам.

— Лживая дрянь!

— Эй! — вмешался я в это непотребство, по привычке достав стилет. — А ну отойди от неё.

— А иначе? Пырнёшь меня? Что ты за крысолов такой? — взял шеф со стола увесистый тесак и прищурился, изучая благородные черты моего лица. Видно, что-то ему в них не понравилось, потому как в следующую секунду жирдяй охнул и заорал, что есть мочи: — Зовите стражу!!! Это мясник!!!

Ещё до того, как шеф осел, обзаведясь новым технологическим отверстием в черепе, его подручные бросились врассыпную.

Кухня — не то место, где можно разгуляться. Тут повсюду были столы, шкафы, печи и жаровни. Но народ рассредоточился не хуже тараканов ночью, когда внезапно включили свет. Рванувшие в сторону двери, через которую я вошёл, столкнулись с Волдо и Красавчиком, заглянувшими на звуки веселья. А вот теми, кто припустил к противоположной — пришлось заняться мне. Хорошо, что проходы между столами были узкими и сквозными, это позволило, оставаясь на месте в сжатые сроки организовать у двери целый мемориал жертвам заболеваний системы кровообращения из этих самых жертв. Я, потеряв много сил, не сразу заметил, что одним из кирпичиков мемориала стала бедняжка Тельма. Пышногрудая рыжуля лежала под тушками своих столь же удачливых коллег и капала из вздёрнутого носика кровью на недавно помытый пол.

— Вы как? — сунул мне Волдо горсть душ. — Порядок?

— Не совсем. Эй! — крикнул я Красавчику, углядев, как тот треплет за штанину какого-то бедолагу. — Не ешь это! Оно нам пригодится.

Этим оказался насмерть перепуганный поварёнок лет двенадцати. Пацану невероятно повезло, что Красавчик не оторвал ему ногу, затерявшуюся в широченных шароварах.

— Как звать? — подошёл я ко всё ещё лежащему на полу подмастерью.

— Пауль, — выдохнул тот, трясясь, как осиновый лист на ветру.

— Насколько хорошо ты знаешь замок за пределами кухни, Пауль?

— А где Тельма? — встрял в разговор Волдо.

— Тельма с Господом. Так что, Пауль, сможешь провести нас поближе к покоям герцога? Да-да, мы здесь не чтобы покушать. Не слышу ответа.

— Смогу, — кивнул он робко, но уже через мгновение гораздо увереннее добавил: — Я знаю, как подняться на третий этаж.

— Третий из скольки?

— Из семи.

— Уже кое-что. Хорошо, Пауль, ты принят в команду. Но, прежде чем мы приступим, хочу кратко изложить текущую диспозицию, чтобы не было недопонимания. Волдо, любезный, у нас остались ещё живые повара?

— Двое. Но они едва ли могут идти самостоятельно.

— Тащите сюда обоих.

Выжившими оказались сильно пожёванные мужик и баба средних лет. У него была в двух местах сломана нога, у неё — порван бок, и частично вывалившиеся наружу кишки волочились по полу.

— Хочу показать тебе кое-что, Пауль. На случай, если, выйдя с кухни, захочется бежать, сломя голову, по коридорам и душераздирающе орать: «Тревога-тревога!!! Нас атаковали!!! Ебаться-сраться, храни меня Амиранта!!!». Смотри внимательно и помни, что легко можешь оказаться на их месте.

Выпавшие кишки порванной бабы покрылись алой сеткой, уходящей снизу вверх, в сторону раскуроченного живота. Пострадавшую дико затрясло, из-под юбки потекло, а потом разинутый рот превратился в фонтан. Тело дёрнулось и затихло, сочась кровью откуда только можно.

— Пресвятая… — начал было малец свою, набившую оскомину молитву, но произошедшее со вторым выжившим, заставило недоросля заткнуться.

Сломанная нога работника общепита набухла, как кровяная колбаса на стадии изготовления, а искажённое ужасом лицо напротив — стало серым. Изорванная зубами Красавчика и осколками котей плоть брызнула алым. Кровь била из прорех с таким напором, что штанина приобрела цилиндрическую форму, распираемая изнутри. Мужик вытек примерно за десять секунд. Его застывшее в вопле ужаса дегидрированное лицо можно было вешать на стену без дополнительной обработки.

— Храни тебя Господь, — поблагодарил я вовремя поднёсшего душу Волдо, и вновь обратился к хлебнувшему житейской мудрости поварёнку: — Ты сделал вывод?

— Да.

— И какой же?

— Похоже, Пресвятая Амиранта сейчас занята более важными делами, — произнёс тот с трогательной серьёзностью. — Думаю, нужно самому позаботиться о себе и делать, как вы скажете.

— Нам в последнее время везёт на сообразительных хомо, — потрепал я пацанёнка по кудрям. — Не разочаруй. И помни — вельможам с верхних этажей срать на тебя, как и на всех, кто ниже. Сдохнешь ради них, а они о твоей жертве даже не узнают. Будь умнее, принеси их в жертву ради себя, порадуй маму. Ну давай, вперёд.

Коридоры замка Кринфельзен представляли собой весьма неординарное хитросплетение и походили скорее на лабиринт, нежели на что-то приспособленное к нормальной человеческой жизнедеятельности. А ещё они поражали своими высоченными потолками и огромными ступенями лестниц. Казалось, вся эта фантасмагорическая архитектура была рассчитана не на заурядных людишек под метр восемьдесят, а на гигантов не ниже трёх метров. Шагая по ним, я ощущал себя ребёнком и невольно предвкушал встречу со «взрослым», которому буду по локоть. Но — хвала Господу — на пути нам попадались только стражники да обслуга вполне обычных габаритов. И умирали они тоже вполне обычно. С латниками, правда, приходилось чуток повозиться, устраивая «остановку сердца» вместо поражения мозга, чтобы они не грохались плашмя на каменный пол, а аккуратненько оседали, создавая поменьше шума. Было даже слегка обидно за этих статных ребят в дорогущем полном доспехе — столько сил, средств, выучки, и всё зря.

Нет, магия тут под запретом не только и не столько из-за душ. Просто, никакой власти не понравится, если безродная чернь будет штабелями класть аристократов. Магия, с её наплевательским отношением к происхождению и титулованности, вообще представляет собой настоящий кошмар для действующих правителей, ведь она самым бесстыдным образом подрывает расклад сил, формировавшийся веками. Для элиты допустить широкое распространение магических практик — всё равно, что раздать кривозубым крестьянам пулемёты, самим при этом оставаясь в сверкающих доспехах и с изукрашенными парадными мечами. Попробуй подавить голодный бунт, когда какой-нибудь сельским пиромант превращает твоих карателей в удобрение для полей. Гораздо удобнее объявить такого еретиком, чтобы его же голодающие односельчане заблаговременно донесли куда полагается, а там уж специалисты разберутся без шума и пыли. «Разделяй и властвуй» в действии. Не удивлюсь, если у этих лицемерных уёбков есть магический спецназ, а все запреты, приправленные религиозной ахинеей, у самих законотворцев взывают лишь злорадный смех. Сидит так какой-нибудь высокопоставленный чинуша на торжественной церемонии сожжения очередного колдуна, попивает водичку, собственноручно превращённую в вино, и думает: «А ловко же мы развели лохов». Если бы мне было не плевать на эту тупую раболепную биомассу, ведущуюся на сказочки о заботе мудрых правителей, я даже погордился бы собой, как дерзким борцом с угнетателями простого люда.

Тем временем моя борьба ни шатко, ни валко довела наш маленький, но эффективный отряд до обещанного Паулем третьего этажа. Позади осталось не меньше четырёх десятков бездыханных тел, а тревога всё ещё не была поднята.

— Твою мать…

Прервал мои благостные мысли гул набатного колокола.

— Кажется, началось, — блеснул проницательностью Волдо.

— Пауль, дальше мы сами. Наберите воздуха, ребята, сейчас поныряем.

Глава 35

В моём суровом лишённом многих радостей детстве одной из любимых игр была… Ладно, у неё нет названия. Я просто брал прут и рубил им высоченные жирные одуванчики позади нашего полуразрушенного железобетонного пристанища. Иногда, пресытившись этим флорогеноцидом, я припадал к земле и, набрав полные лёгкие, дул на своих лохматых недругов. И в тот же момент их напыщенные морды съёживались до жалких пестиков, а вся крутизна разлеталась по округе облаком белого пуха.

— Волдо, меч.

Мой верный оруженосец, храня торжественное молчание, поднёс мне обнажённый фламберг.

— Здесь будет страшно, мокро и скользко. Ты справишься?

— Освободите их души от оков плоти. Об остальном я позабочусь, — не спасовал рыжий в этом состязании по пафосу.

— Так тому и быть. Держитесь подле меня. Пусть соберутся плотнее.

И они собрались. О, сука, как же быстро и плотно они собрались. Лязг лат наполнил каменные кишки замка сразу отовсюду. Будто бурная горная река стали прорвала плотину беспечности. Они стекались по лестницам и коридорам, сталкиваясь по пути, распихивая друг друга в необузданном желании изрубить нас своими мечами и алебардами. Поток ненависти и корыстолюбия. Кто принесёт голову нарушителя? Кто станет первым среди равных?

Мы трое, спина к спине, стояли посреди небольшой залы на пересечении четырёх коридоров. Вокруг нас стремительно росло стальное кольцо. Не знаю, сколько их было, но слишком много для того, чтобы думать об эстетике смерти. Тут в голову лезли мысли лишь о полном пиздеце. А мысли, как всем известно, имеют свойство материализоваться.

— Бля… — впервые услышал я из уст Волдо, и на сей раз его губы двигались точь-в-точь с фонетикой произносимого, когда несколько шлемов брызнули из прорезей забрала так, будто содержимое внутри угодило в гидравлический пресс.

Удивлённое не меньше моего оруженосца кольцо на секунду опешило и даже отпрянуло на шаг. Но лишь на секунду и только на шаг. В следующее мгновение стальная лавина ринулась на нас.

Вопреки расхожему мнению, в своей предыдущей жизни я был знаком не только с мразями и блядями. Имелись среди моих знакомцев и личности куда более неординарные. Например, художник. Настоящий, не из тех, которые собственным говном на стенах рисуют. Нет, он писал маслом на холсте, прямо как мастера старых школ. Писал великолепно. Он говорил, что в его жизни есть только две по-настоящему важные субстанции — краски и алкоголь. При чём по отдельности они почти бесполезны. Но вот если их смешать… О! Тогда берегись! Тогда культурный шок и эзотерический разъёб обеспечены. Да… Я тоже своего рода художник. Только мои краски — магия, а мой алкоголь — раж. И он слишком крепок, чтобы под ним аккуратно выводить фотореалистичные натюрморты. Раж диктует свой стиль исполнения — экспрессивный, размашистый, когда сотворённое им художественное полотно работает больше на ассоциативном уровне восприятия, нежели на классическом. Впрочем, довольно рассуждений, пора за дело.

Моя стальная кисть описывала в воздухе круги и восьмёрки, отбивая лезущие со всех сторон острые железяки, а спущенная с цепи магия перестраивала работу множества кровеносных систем совершенно хаотичным образом. Пользоваться этими чудесами в сочетании с ражем оказалось не так-то просто. Я был настолько быстр физически, что не поспевал за собой ментально, да и стремительно затуманивающаяся голова делала своё дело. Взятая под контроль чужая кровь устремлялась не туда, не так и не с тем результатом, на который я рассчитывал. Единичные стражники падали замертво, но большинство отделывалось травмами. Стальное кольцо вокруг быстро превращалось в адский хоровод, настолько гротескный и дикий, что мне самому сделалось не по себе. Десятки облачённых в латы тел вопили и корчились, пытаясь при этом дотянуться до меня. Кто-то блевал кровью в опущенное забрало, кто-то рыдал, как дитя, оконфузившись из-за отказавшего кишечника, иные сдирали с себя перчатки и сабатоны, ужасаясь кровотечению из конечностей. Некоторые пытались отступать и попадали в зону интересов Красавчика, быстро сообразившего, в каких местах латы не такие уж и полные. Упрятанное в сталь мясо, растеряв весь пафос и изящество, билось в жалких потугах хоть как-то исполнить свой долг. Но сие непотребство продолжалось лишь до тех пор, пока шныряющий в этом аду Волдо не преподнёс мне охапку свежих душ. Поглощение вернуло разуму ясность, а изголодавшейся магии дало столько пищи, что она в один миг завершила всё, что недоделала до сих пор. Свободные от лат и поддоспешников части тел буквально взорвались. Кровь нашла выход. Десятки алых фонтанов ударили с такой силой, что тела закрутило на мете. Зал в мгновения ока стал красным. Кровь залила стены и пол так, что метра на два вверх трудно было найти серый камень.

— Уф! — стряхнул я с себя телесные соки и огляделся. — Ну, теперь определённо повеселее. Нет-нет-нет! Красавчик! Что ж ты делаешь? Я его для чего, по-твоему, оставил? Чтобы ты порезвился? Нет, для того чтобы у нас был проводник. Отвали.

Я подошёл к единственному выжившему и острием меча поднял ему забрало:

— Жить хочешь?

— Да, — бесхитростно ответил тот, хлопая голубыми мальчишескими глазами, и держа левой рукой правую за запястье.

Такое странное поведение объяснялось тем, что из-под почерневших ногтей багровой правой руки до сих пор хлестала кровь.

— Оп! — щёлкнул я пальцами, и кровь остановилась. — Нам нужно на седьмой этаж. Ведь там обитает герцог?

— Там, — кивнул наш новый язык, чуть успокоившись от наблюдения того, как противоестественный цвет его кисти постепенно возвращается к исходному.

— Проводишь? Ну, что замялся? Честь не велит? А вспомнишь ты о ней, когда я тебе кровавый понос устрою? Потом скорбящие родители будут спрашивать, как же погиб их героический сын. А им и скажут, мол, деталей не знаем, но очко ему порвало капитально. Не очень-то по-рыцарски. Но ты можешь этого избежать.

Описанная перспектива сильно смутила моего визави, но согласиться на роль нашего провожатого не принудила. Он обречённо снял шлем и продолжал молчать, скользя тяжёлым взглядом по изуродованным останкам своих сослуживцев.

— Нет? Что ж, тогда… — махнул я рукой, подзывая Красавчика. — У этого симпатяги давненько не было романтической связи, а без романтики он становится раздражительным и буйным.

В подтверждение моих слов зубастый сердцеед вплотную приблизился к своей потенциальной пассии и многозначительно облизнулся. Нерешительный рыцарь вздрогнул и, гремя латами, попытался на жопе отползти прочь от своего нежданного счастья.

— Да, можешь сопротивляться. Ему это по душе.

Красавчик вальяжно шёл следом и, похоже, что-то в его маслянистом взгляде убедило-таки нашего благородного юношу пересмотреть свои принципы:

— Хорошо-хорошо! Я отведу вас, куда хотите! Пресвятая Амиранта…

— Славно. Только учти — даже если ты заведёшь нас в засаду, минутку для романтики мы найдём.

Благородного юношу звали Жан-Батист, что было весьма странно для еретического Аттерлянда и весьма уважаемо для преисполнившейся благоговейным трепетом частицы Герберта Кейна во мне. Кажется, я даже осенил крестом это живое напоминание об истоках христианства, на чистых рефлексах. Впрочем, помощь истинного Бога Жан-Батист котировал не слишком-то высоко и больше полагался на — прости Господи — Амиранту, упоминая её богопротивное имя тем чаще, чем меньше этажей оставалось между нами и вожделенной целью. Особенно юному вероотступнику не нравилось, когда гамбезоны всё более редких стражников насквозь пропитывались кровью, и та начинала сочиться из каждого стыка доспехов, пока железные истуканы, гротескно корчась и воя, шагали навстречу своей смерти. Под конец восхождения Жан-Батист даже начал умолять меня пустить в ход меч, дабы прерывать страдания не в меру стойких ревнителей графского покоя. Его мольбы были так проникновенны, что моё сердечко в конце концов дрогнуло, и я снёс благородному рыцарю голову клинком. Ез-за высокого латного воротника удар пришёлся не совсем по шее, отчего внутри кирасы осталась нижняя челюсть с языком, а верхняя часть с остекленевшими в удивлении глазами и остатками сколотых зубов улетела в общую кучу хлюпающей кровавой массы защитников. Но обезглавленное тело Жана-Батиста осело аккурат у дверей герцогских покоев. Надеюсь, его скорбящие родители будут довольны.

Я принял очередную порцию душ и запрокинул голову, разглядывая эти с позволения сказать двери. Метра четыре высотой и около трёх шириной, они скорее попадали в категорию крепостных ворот, если не обращать внимание на украшающие их высокохудожественные барельефы с весьма натуралистичным изображением батальных сцен, в которых сверкающая бардами тяжёлая кавалерия втаптывала в грязь охваченную паникой пехоту, а когорты одоспешенных по самое небалуйся доппельзольднеров проламывали ощетинившиеся пиками вражеские построения. Помимо конвенциональных типов войск были здесь и запрещённые колдуны. Эти магические аналоги зарино-зомановых свистоперделок насылали на сплочённые ряды защитников Аттерлянда ядовитые испарения и обрушивали на их неведающие сомнений головы огненный дождь. Вся эта кровавая вакханалия творилась в долине промеж двумя холмами, на одном из которых красовался рыцарь в сияющих доспехах верхом на вздыбленном жеребце, а на другом — нечто ужасное. Это существо словно срослось со зверем, верхом на котором восседало. Грубые непроницаемые латы покрывали их с макушки до копыт. Всадник держал в одной руке пылающий треглавый цеп, а в другой — громадный исходящий густым дымом меч. За узду или луку он мог держаться разве что своим демоническим хером, но, похоже, ему это не требовалось.

— Нам их ни за что не открыть, — поделился мнением Волдо, заметив мой интерес к дверям.

— Кто этот парень? Вот тут, — указал я на ловко держащегося в седле зловещего всадника.

— Это Ванарат, — ответил Волдо с ясно различимыми нотками трепета в голосе. — Один из Пожирателей.

— А, тот самый, о котором говорила Арабель… — подошёл я поближе, дабы рассмотреть знаменитость во всех доступных подробностях. — Хорош-хорош. А это, — устремился мой указующий перст в сторону сияющего рыцаря с противоположной стороны, — должно быть, наш дорогой и нежно любимый Бертольд собственной персоной?

— Насколько я могу судить, это его дед — Гвидо Прекрасный.

— Ух! Дал же Боженька погоняло! И почему меня не прозвали Прекрасным, Восхитительным или, на худой конец, Неотразимым? Мясник — это так банально.

— Что нам теперь делать? — не унимался Волдо, отказываясь развивать мои отвлечённые рассуждения.

— Ну, для начала стоило бы всё же попробовать, — отдал я ему меч и обеими руками навалился на створки дверей. — Кхе. Сука. Заперто. Может, они в нашу сторону открываются? — пригляделся я в поисках дверных ручек, но успеха не снискал. — Наверное, какие-то хитрые механизмы. Ну ничего, сам откроет.

— Предлагаете сидеть тут и просто ждать? — смухортил рыжий зануда недовольную гримасу.

— Не просто ждать. Надо подтолкнуть нашего вельможного затворника к выходу в свет.

— И как же мы это сделаем? Обложим двери соломой и подожжём?

— Либо двери соломой, либо Бертольда хуями. И второй вариант видится предпочтительным. Мешки ворочать мне никогда не нравилось. Эй, Беня! — крикнул я в закрытые двери, набрав воздуха. — Не возражаешь, если буду звать тебя Беней?! А то с твоего имечка язык сломаешь! Сразу видно, что родители тебя не любили! И что это за погоняло такое — Длинноногий?! Бегаешь что ли быстро?! В комнатушку свою, небось, на всех парах летел, как только прознал про мой визит, да?! А мы идём и думаем: «Что за ерунда? Откуда столько говна в замке?». Не ты по пути обронил?!

За дверями послышались тихие шаги, и я понизил громкость, давая тем самым понять, что знаю о наличие благодарного слушателя по ту сторону:

— Эх, Беня-Беня… Не изобразят тебя верхом на племенном жеребце, как твоего героического деда. Как бы, по-твоему, он отреагировал, зная, что его единокровный внук в час опасности заперся у себя в комнате, словно плаксивая сученька?

За дверями раздалось тяжёлое сопение, переходящее в рык.

— Впрочем, я не настолько хорошо тебя знаю, чтобы судить. Быть может, тебе всё это нравится. Быть может, унижение для тебя — сладкое наслаждение. Ну что притих? Надрачиваешь там?

— Да как ты смеешь?! — прорычал мощный глубокий бас так, что по дверям пошла вибрация, а Волдо испуганно отпрянул. — Кем ты возомнил себя, ничтожество?!

Есть поклёвка!

— Я-то? Да никем. Я и есть никто. Так, что-то вроде ярморочного урода. С моей рожей даже афиши везде расклеивают. Мясником звать. Ну чисто балаганщина же, да? Представляешь, Беня, заявился к тебе урод из шапито и выебать норовит прямо в твоём фамильном замке. Каково?! А сам — ну, тьфу и растереть. Грязь подноготная. В Оше без году неделю. Сидит у тебя под дверью, головами твоих рыцарей играет, мразь, чернь поганая! И что ты будешь с этим делать? Ты, герцог Швацвальда и Вальцбурга Бертольд Длинноногий из рода Мартелл!

Двери сотряс рёв, напоминающий скорее медвежий, нежели человеческий. Шестерни запирающих механизмов заскрежетали, и изукрашенные барельефами створки тронулись с места.

Глава 36

Едва меж двух половин массивного художественного панно появилась щель, нерасторопный открывающий механизм получил такого мощного ускорения, что несчастные шестерни подавились пережёвываемым металлом. Я едва успел отскочить, прежде чем клинок меча в полтора моих роста превратил мраморный пол в облако пыли и каменных брызг.

— Волдо!!!

Ловко брошенный фламберг пролетел сквозь белёсый туман и лёг в мою ладонь, будто сам Господь вложил его, дабы карать еретиков, не страшась ни роста их, ни силищи богохульной! Благодарю, Господи! Но, знаешь, три с лишним метра — это, всё-таки, перебор.

Долбанный Бертольд был не просто длинноногим, он — мать его ети — был равно длинномерен во всех своих проявлениях. Не могу понять какого хера здесь все настолько похуистично относятся к описанию целей. Женщина шокирующей нечеловеческой красоты — «роскошная огненно-рыжая дама». Ревущий медведем противоестественно огромный хмырь — «герцог Швацвальда». Подробности? Да пошёл я нахуй! Ещё время тратить. На месте сориентируюсь, ёптать, чай не маленький. Хотя с последним утверждением я бы сейчас поспорил. В сравнении с вывалившейся вслед за громадным мечом тушей, моё тщедушное тельце едва ли тянуло на восьмилетнего мальчонку. Разгневанный хозяин замка глядел на меня сверху, сквозь прорези забрала, бешенными глазами, отчего так и подмывало пропищать: «Дяденька, не надо!!!». Но на это банально не было времени. Пока дядя Бертольд уничтожал меня взглядом, его без сомнения длинные ноги делали очередной шаг вперёд, а правая рука придавала ускорение с лязгом развернувшемуся на битом мраморе мечу. И вероятность парировать этот удар представлялась примерно нулевой. Огромным усилием воли заставив себя выйти из оцепенения, я присел и… Кувыркнулся! Да, буквально сделал кувырок в прыжке! Я, почтенный мужчина в летах, привыкший максимум делать шаг в сторону, перед тем как сразить оппонента хирургически точным выпадом. Ройтер не в счёт, там был форсмажор. Чертовски неловко. Но этот неприглядный выкрутас спас мне жизнь. Громадный клинок просвистел буквально у меня над хребтом, а затем обрушился на то место, где мое бренное тело пребывало мгновением ранее. Близость смерти снова поманила отошедший передохнуть раж, и тот откликнулся. Надпочечники пошли вразнос, транжиря гормоны, как в последний раз, сердце заработало словно мотопомпа, кровь застучала в висках, лёгкие многократно ускорились, мозг начал обрабатывать поступающую информацию, будто только и ждал, когда же ему дадут шанс себя проявить. И титулованная облачённая в броню гора мускулов стала замедляться. Но это было не так, как с обычными смертными. Движения Бертольда не сделались кисельными, они лишь перестали быть нечеловечески резкими. О да, этот живой танк был невероятно быстр, а уж для своих габаритов и подавно. Даже немного жаль пускать в расход такую машину. Но ничего не поде… Какого хуя?!

Люблю узнавать что-то новое, но не так, не теперь и не такое. Сделанное мною открытие было чертовски неприятным. Попытка нарушить кровоснабжение небольшого, но ценного мозга Герцога обернулась полным провалом. Обычно яркое свечение кровеносной системы сейчас выглядело как едва уловимое мерцание, будто в сосудах этого засранца циркулировала и не кровь вовсе. Такой конфуз не добавил уверенности, и я едва не прозевал диагональный удар, грозящий разделить меня надвое.

— Кол! Чего вы ждёте?! — проорал Волдо с солидного расстояния, не разумея причин проволочки. — Прикончите его!

У блядь, какие все умные. Сука!

Одна из громадных лапищ в латной перчатке отпустила полуторную рукоять меча и едва не сменила её на мою голову. Я снова кувыркнулся и рубанул по ногам, но клинок со звоном и омерзительной вибрацией отскочил от золочёного наголенника, кажется, не оставив на нём даже царапины.

— Какого хера вы творите?! — не унимался Волдо.

— У него нет крови! — проорал я в ответ, улучив момент и надеясь, что умник отъебётся от меня со своими вопросами и советами, но не тут-то было.

— Рубите под колено!

Ой спасибо нахуй! Что бы я без тебя делал. Ты попади ему под колено, когда эта паскуда носится, как в жопу ужаленный и дрыном свои машет!

Спасительный кувырок и ещё, надо держаться ближе к ногам, если не хочу размножиться делением. Закручивать в сторону правой руки, чтобы не схватил левой. И искать, искать прореху. У каждого есть слабина, даже у такого танка.

И я отыскал её, слабину. Нырнув в ноги, мне удалось изловчиться и от души рубануть в стык между защитой бедра и гульфиком. То, что брызнуло мне в лицо действительно нельзя было назвать кровью. Желтовато-розовое, чересчур густое — это больше походило на сукровицу, на грязный гной. Но терять эту жидкость Бертольду явно не понравилось. Гигант взвыл и удвоил интенсивность попыток призвать меня к ответу за всю хуйню.

— Порву!!! Тебя!!! На!!! Куски!!! — ревел он в до неприличия кратких паузах между ударами, превращающими зал в пыльные руины.

Пудовый меч свистел у меня над головой как ивовый прут, а неугомонная лапища с маниакальным упорством пыталась вцепиться в моё балансирующее на грани гибели тельце. И тут я заметил ещё одно слабое место — латная перчатка защищала кисть лишь сверху, а ладонь была укрыта только кожей. Уйдя из-под очередного бетонобойного удара, я не стал кружить влево, а пригнулся и, дождавшись нависшую лапищу, что есть мочи рубанул снизу вверх. Сталь фламберга проскрежетала по металлу перчатки с внутренней её стороны. Бертольд заорал и отшатнулся, таращась на брызжущие ихором обрубки пальцев.

— На сколько кусков? — крутанул я меч, стряхивая с клинка гнусную жидкость. — Больше пяти?

Герцог вытаращил горящие безумием глаза, переводя взгляд с меня на раскиданные возле ног пальцы и обратно, после чего с леденящим кровь воплем ринулся в атаку. Размахивая своим дюрандалем так, что огромный клинок чертил острием по полу, Бертольд вынудил меня отступать, дабы не угодить в эту скрежещущую и сыплющую искрами шинковку. Я спешно семенил назад, каждую секунду рискуя лишиться ног, пока не упёрся спиной в стену. Следующий взмах должен был навсегда избавить меня от проблем выбора обуви, но тут в голове что-то вспыхнуло. Озарение! И голос внутри черепа произнёс: «Прыгай». А кто я такой, чтобы противиться голосам в голове? Я прыгнул. Прямо на приближающийся развёрнутый плашмя клинок. Пока мои чудом уцелевшие ноги отталкивались от упругой стали, руки успели перехватить фламберг так, что правая сжала рукоять возле самой гарды, а левая ухватилась за рикассо. Я взлетел на уровень головы Бертольда и загнал острие в прорезь забрала. Герцог пошатнулся, его правая рука неловко махнула мечом в последний раз, ноги обмякли, и тело с грохотом рухнуло на разбитый вдребезги пол. Я, не веря удаче, всем весом навалился на гарду, загоняя фламберг как можно глубже в буйную голову, после чего не преминул пошатать его из стороны в сторону. Смотровую прорезь залило ихором. Гнойная жижа потекла ручьями по шлему. Огромное тело Бертольда в последний раз дёрнулось и затихло.

— Пресвятая Амиранта! — подскочил Волдо ко мне, гордо восседающему на трофее. — Вы это сделали! Вам удалось!!!

— А ты сомневался? — выдернул я из герцогской головы фламберг и передал оруженосцу.

— Не то, чтобы… — замялся тот, аккуратно принимая вымазанный меч. — Но некоторые опасения были. Вот же мерзость.

— Где душа? — задался я вслух животрепещущим вопросом и тут же приметил золотистое сияние, зародившееся и быстро растущее под забралом.

Откинув вверх металлическую маску, я увидел, как из раскрытого в предсмертном крике рта Бертольда поднимается объятая будто живым свечением сфера. Казалось, магическое пламя окутывало её, струясь и переливаясь. Так красиво… Я как заворожённый следил за выходом души из безжизненного тела герцога, пока та не зависла над его лицом, сделавшись ещё больше, ярче и прекраснее. Никогда не видел ничего подобного. В тот момент мне показалось, что это само счастье в своём концентрированном виде. Только протяни руку и познаешь его. И я потянул.

— Нет! — вцепился мне в плечо Волдо, мешая достичь цели.

— Пошёл прочь! — отмахнулся я, всё ещё находясь под чарами великой души, и пацан отлетел в сторону.

— Не поглощайте её! Вы не готовы!

Но рука всё тянулась к вожделенному концентрату счастья. Лёгкое покалывание на кончиках пальцев дополнилось приятной мягкой теплотой. Душа манила, не отпускала, обещая неземное блаженство. И я уже готов был раствориться в нём, как вдруг удар в плечо разлучил меня с моей прелестью, скинув на пол с Бертольда.

— Ты очумел?! — крикнул я Красавчику, занявшему моё место на трупе и неодобрительно мотающему башкой. — В вас обоих бесы вселились?! Я просто хотел подобрать её!

— Не врите, — поднялся на ноги Волдо. — Вы хотели её поглотить. И это убило бы вас.

— Да с чего ты взял?

— Великие души не такие, как души смертных. Они обладают собственной волей, могут внушать мысли и чувства. Слыхали выражение «Ненавидеть всей душой»? Так вот эта душа вас ненавидит и желает уничтожить.

— Неужто старину Бертольда так сильно задели мои слова? Ну, или меч в голове… И что с ней теперь делать?

— Её нужно изолировать, — подошёл Волдо к трупу герцога и стянул с его правой руки перчатку. — Поместим сюда, — аккуратно накрыл он парящую в воздухе душу и спешно обвязал горловину перчатки своим пояском. — Это не защитит нас полностью, но ослабит её чары.

— Откуда ты — чёрт подери — столько знаешь о великих душах?

— Из баллады, — ответил юный эрудит после небольшой паузы.

— И что за баллада?

— Баллада «О чёрной душе Иеремии и о павших героях» за авторством Луки Печатника, раз уж вам так интересно.

— Интересно, да. О чём же она?

— О том, какие жуткие козни творила душа колдуна, пока её доставляли в Ничью крипту на острове Жернов посреди Халийских топей.

— Непременно прочту при случае.

— Рад буду обсудить с вами этот поэтический труд. А пока, быть может, вернёмся к более насущным делам? Похоже, мы стали богаче не только на великую душу, — указал Волдо на массивный перстень, украшающий большой палец правой руки герцога. — Хм, не снимается, прямо в мясо врос.

— Это не так делается, — похлопал я себя по привычным местам и не обнаружил ничего, кроме стилета. — Дай-ка нож.

Волдо быстро выудил из складок платья трофейный тесак и передал мне:

— Проще было бы отрубить мечом.

— Нет, — присел я возле вельможной убоины. — Хочу сделать всё аккуратно.

— Вы не там режете, так перстень не снять.

— Я не хочу перстень, я хочу палец.

— Зачем?

— Думаешь, почему меня зовут Коллекционером?

— Даже не знаю… Родители отличились нестандартным подходом к выбору имени?

— Нет, я коллекционировал пальцы своих целей. Не всех, только самых видных. Их было больше сотни, в моей коллекции. Чёрт, как же давно я этого не делал.

Клинок тесака с умопомрачительно ностальгическим хрустом разделил сустав и нежно рассёк сухожилия. Палец Бертольда был большим не только номинально, он был крупнее моего в два раза. Украшенный россыпью сверкающих камней перстень эффектно подчёркивал ценность трофея.

— И что вы намерены с ним делать? — поинтересовался Волдо, брезгливо наблюдая за сим актом членовредительства.

— Наслаждаться.

— Но чем? — усмехнулся он, не понимая.

— Чувством собственного превосходства, разумеется. А для чего ещё нужны трофеи? Всё ради этого.

— Неужели нельзя обойтись без подобных напоминаний?

— Можно, но с ними приятнее. Вместо того, чтобы попусту языком молоть, сгонял бы лучше в светлицу нашего почившего владыки, авось и там что из побрякушек найдётся. Титул-титулом, а состояние само себя не сколотит.

Глава 37

Посмотреть на то, как мы выходим из ворот бесхозного замка Кринфельзен, собралась лучшая часть жителей Швацвальда. Ну уж точно самая смелая. Даже жаль было их разочаровывать, ведь они наверняка ожидали увидеть армию, или, как минимум, передовой отряд новых хозяев графства, а увидели только двух залитых с головы до ног кровью оборванцев с мешками добычи за спиной, да несуразного «демона» в придачу. А толпа была внушительная и не сказать, чтобы сильно довольная. Большинство припёрлось чисто поглазеть, с одними факелами, но некоторые захватили разного рода сельхозинвентарь, типа вил, цепов и мотыг, а время для уборки урожая было уже позднее.

— Кол, — потеребил меня Волдо за рукав, — проявите великодушие. Одно дело убивать дворян с их слугами, и совсем другое — устроить бойню простолюдинам. Мы же не хотим стать врагами народа?

Соображает.

— Так, — опустил я мешок и по-хозяйски подбоченился, — кажется, мне нужно кое-что прояснить. Видите это? — указал я себе на грудь, украшенную трофейным пальцем, в котором я заблаговременно проделал дырку и подвесил на цепочку, также позаимствованную у щедрого Бертольда.

Толпа пригляделась и загудела, делясь с ближайшими соседями бурей эмоций. Некоторые даже вспомнили, что дома их ждут дела и поважнее. Но большинство всё же осталось досматривать представление.

— Да-да, это именно то, о чём вы подумали! Герцог Бертольд Длинноногий дал дуба!

Толпа протяжно охнула, будто расставаясь с последней надеждой на чудесное спасение своего ненаглядного владыки.

— К несчастью, — продолжил я, выдержав достойную момента паузу, — покойный был не один. Боюсь, что к нему присоединился весь здешний гарнизон и личная гвардия.

Толпа снова загудела, но уже не возмущённо, а, скорее, взволнованно.

— Согласен, ужасная трагедия. Ни одной живой души, — указал я большим пальцем Бертольда себе за спину. — Можете пойти и проверить. Я на вашем месте именно так и сделал бы, как ответственный подданый. Весьма беспечно оставлять замок с его доверху наполненными кладовыми без присмотра.

Толпа зашушукалась, многозначительно переглядываясь и шаря глазами по сторонам, видимо, в поисках хоть каких-нибудь стражей порядка. И один таки нашёлся.

— Не слушайте его! — выкрикнул кто-то, не желая явно афишировать свою личность, но слишком мордастый и рослый, чтобы остаться незамеченным. — Он лжёт! Это просто невозможно! Их всего трое!

— Но где же тогда стража? — раздался из толпы глас разума.

— Они наверняка сплотились вокруг герцога и защищают его!

— Ты ослеп, Йозеф?! У колдуна палец Бертольда! — присоединился к дискуссии ещё один аналитик.

— Мы не можем знать этого наверняка! А даже если и так, это не даёт вам права грабить!

— Кто это? — поинтересовался я у толпы личностью доблестного защитника казённого имущества.

— Йозеф Штепан! — крикнули оттуда. — Торгаш!

— Рынком здешним заправляет! — начали поступать разъяснения от неравнодушных граждан, и одновременно с этим пошёл процесс отторжения биомассой скомпрометированной особи.

— Три шкуры с простого люда дерёт!

— Давай-давай!

— Выходи, раз смелый!

— Так-так-так, — заложил я руки за спину и обошёл выпихнутого классового врага кругом, пристально рассматривая. — Что же ты, Йозеф, земляков своих обираешь? Сам-то вон какой нарядный да сытый, а соседей норовишь по миру пустить, лишь бы мошну набить потуже.

— Я никого не обираю! Веду дела честно! Что за…?! — чуть стушевался базарный воротила, обнаружив себя оправдывающимся.

— Честно, значит?! — раздался из толпы возмущённый голос. — Цены такие заломил, хоть ложись да помирай! И это после неурожая!

— Да! — вторил ему другой. — Народ голодает, а этот только жиреет день ото дня!

— Верно! — присоединился третий. — У фермеров товар за гроши скупает, а продаёт втридорога! Чего вылез-то?! Выслужиться хочешь?! Думаешь, заметят тебя оттуда, а в награду и дальше позволят людей грабить?!

— Сам грабит, а нам не велит!

Толпа не на шутку разбушевалась, и Йозеф, сам не рад своей инициативе, попытался свалить от греха подальше, но в мои планы столь раннее окончание лекции о классовом неравенстве не входило.

— Не так быстро, любезный, — придержал я его за плечо, на что угнетатель попытался грубо отшвырнуть меня, но вместо этого, кривясь от боли, грохнулся на колени с заломленной рукой. — Так, значит, ты привык решать вопросы? Отмахиваешься от справедливых претензий, от народа отмахиваешься, будто от назойливых мух. Может, при Бертольде такое и сошло бы тебе с рук, но не при мне.

— Да! — услышал я в толпе робкую, быстро угасшую поддержку.

— Наживаться на горе соседей гнусно, — продолжил я набирать очки дешёвой популярности. — Ты же это понимаешь, Йозеф?

— Я лишь делаю свою работу, — проскрежетал тот.

— Любой вор может сказать то же самое. Но пойманному вору давно бы отрубили руки, а тебе повезло — ты получил шанс загладить свои грехи перед этими добрыми людьми. Думаю, на первый раз обойдёмся национализацией твоих складов.

— Да! Справедливо! Пусть отпирает закрома! — возопила толпа, теперь куда смелее и дружнее.

— Вот видишь, Йозеф, как много терпимости в твоих соседях, которых ты никогда не ценил. Они буквально всепрощающи. Завидую тебе.

С этими словами я толкнул едва не плачущего торгаша в объятия любящих земляков:

— Этот город ваш, друзья! Пора взимать долги с угнетателей!

Вилы, цепы и мотыги, принесённые, дабы покарать обидчиков герцога, взметнулись вверх, приветствуя народных заступников.

Ах, как же приятно ощущать себя вершителем справедливости. Да, в конце концов сюда пришлют армию и жандармов, они угомонят распоясавшихся горожан, разыщут «зачинщиков», кого-то повесят, кого-то запытают. Тот же Йозеф, если уцелеет, будет ходить и указывать пальцем на смутьянов. Но всё это будет потом, а сейчас Швацвальд охватил дух свободы и классовой солидарности. Я взял город и отдал на разграбление его же жителям! Едва ли кто из захватчиков может таким похвастаться. Если и сейчас обо мне не сложат героическую балладу, следующий город пущу под нож.

Избавившись от благодарной публики, мы без проблем добрались до Руйбе и забрали лошадей. Правда, пришлось объясниться на счёт бедняжки Тельмы. Я соврал, что та была убита стражей. Не хотелось губить нашу крепкую мужскую дружбу. А Руйбе не хотелось в очередной раз палиться перед супругой, поэтому он не стал расспрашивать об обстоятельствах этой трагедии. Но, чуя подвох, обнаглел настолько, что почти потребовал душу в оплату своих услуг. Если бы он сумел обойтись без таких словесных оборотов как «не сочтите за неуважение», «надеюсь, вас не затруднит» и «если сочтёте возможным», это звучало бы как жёсткий ультиматум. Не в моих правилах вестись на ультиматумы, но сегодня я был лучшим другом всех сирых и убогих, а потому дал. Точнее, велел Волдо: «Подыщи ему что-нибудь подходящее». И этот куркуль отыскал в своих закромах настолько мелкую душонку, что она едва не затерялась в складках кожи, когда упала на ладонь Руйбе. Но и этого хватило, чтобы пожухшее от солнца и ветра крестьянское лицо засветилось счастьем. Ох, до чего же я хорош, просто прекрасен.

— Вы отлично справились, там, у ворот, — подтвердил Волдо моё превосходное мнение обо мне, когда наш маленький отряд народных мстителей отъехал от обезлюдевших полей Руйбе и лёг на курс к Лисьей Норе.

— Как думаешь, эти долбо… добрые горожане любят меня?

— Ну, так я бы не сказал, но теперь вы определённо не ассоциируетесь у них с чистым злом. А это уже успех. Уверен, скоро по Аттерлянду поползут слухи, что Шафбургский Мясник на стороне простого народа, а карает лишь вельмож да их прихвостней. Если продолжите в том же духе, то в дальнейшем и до статуса Избранного недалеко.

— Что ещё за Избранный?

— Пророчество Стефана Анвийского, — пояснил Волдо слегка удивлённо. — Разве вы не знаете?

— Если ты о Кейне, то он не особо придавал значение еретическим выдумкам.

— Это не выдумки. Стефан ни разу не ошибся в своих пророчествах. Правда, к вам они точно отношения не имеют, так как там речь о четверых, а не об одиночке.

— Сейчас было немного обидно. Ведь нас трое. Осталось найти четвёртого.

— Я же пошутил, — развёл Волдо руками. — Ни вы, ни я, ни тем более Красавчик не подходим под описание.

— И каково оно?

— Ну, могу ошибиться в деталях…

— Выкладывай, как помнишь.

— В год и месяц, когда Кровавое светило побито будет камнем небесным, на изнывающие от бедствий и ужаса земли сойдут четверо. Огненным будет один, и ненавистным. Чёрным будет второй, и преданным. Третий будет нелюбим. А четвёртый — избавлен и сам избавление даровать станет. И пойдут они дорогой мёртвых. И свершат суд над мёртвыми. И смерть принесут смерти не имущим. Как-то так, — закончил Волдо, вздохнув.

— Отлично! И что же здесь идёт вразрез с нашими биографиями? Ты рыжий. То бишь огненный. И — будем честны — тебя все ненавидят. Я тёмный колдун. Чернее не придумать. А о предательстве ты и сам знаешь. Красавчик обожает избавлять людей от яиц, да и самого его пора бы стерилизовать, чтобы на кобыл не отвлекался. Осталось подыскать нелюбимого. И, что-то мне подсказывает, это будет меньшая из возможных проблем.

— Но все четверо должны быть «сошедшими» — из иного мира! Да и как быть с кровавым светилом, побитым камнем небесным? Тут речь явно о затмении, а его давным-давно не было!

— Да и поебать. Будто кто-то, кроме нас, знает, когда и откуда мы снизошли. Смерть смерти не имущим несём? Несём. Чё ещё надо? Уж крестьянам полуграмотным этого точно за глаза хватит.

— Предположим. Но зачем это вам?

— Шутишь? Быть Избранным в мире победившего мракобесия и суеверий — это же билет в высшую лигу. Никакие чины и титулы не нужны, когда ты Легенда. Про Орлеанскую деву слыхал? Хотя, откуда тебе… Короче, одна деревенская девка нажралась спорыньи и давай с Господом Богом тет-а-тет беседовать. Само-собой, похвасталась этим перед односельчанами. Слово за слово, и вот уже слухи дошли до епископа. Ну, привезли девку, поговорили с ней — вроде, не врёт, уверенно излагает. Да и неёбана ещё — тоже большой плюс. Покумекали и решили — девка богоизбранная, надо бы ей армию дать под командование, авось с Божьей помощью да победит в Столетней войне. А чё нет-то? Дали. И, справедливости ради, несколько битв она даже выиграла, благодаря тому что здорово воодушевляла солдатню. Но, в конце концов, её предали, взяли в плен, а потом и вовсе сожгли заживо как еретичку. Людишки ссыкливы и завистливы, об этом забывать нельзя, даже будучи Избранным.

— Так вы хотите армию?

— Я хочу всё, мальчик мой. Абсолютно всё.

Глава 38

Обратный путь к Лисьей Норе выдался дольше и утомительнее, чем изначальный. Мало того, что приходилось быть бдительнее, памятуя о вероятных патрулях с кордонами, так ещё и поклажа норовила переломать тазовые кости наших многострадальных кляч. Сам удивляюсь, как мы допёрли это через половину Швацвальда. С такими трофеями хоть сейчас можно было осесть где-нибудь в глухой провинции, прикупить особнячок и комфортно встретить… Чёрт! Вот же липкая дрянь, так и лезет в голову! Нет уж, хватит с меня «достойной старости».

Через три привала, около дюжины ситуативных трупов и парочку околотеологических диспутов мы, наконец, достигли проклятого поместья и, потирая затёкшие от седла жопы, ввалились, как к себе домой.

— Хозяйка! Накрывай на стол! Мужчины вернулись с добычей!

Но героев никто не ждал с распростёртыми объятиями. Более того, баронесса даже не потрудилась ради меня навести иллюзию, и поместье встречало нас в своём истинном зловещем виде.

— Что-то здесь не так, — предположил я, и донёсшиеся сверху звуки тут же подкрепили мои подозрения.

Наверху что-то жутко выло на фоне треска ломаемой мебели и звона битой посуды.

— Меч. За мной оба.

— Вы уверены, что стоит? — едва слышным шёпотом поинтересовался Волдо.

— Нет. Держи души наготове.

Тревожный шум доносился с третьего этажа, из самого конца правого крыла. Странно, что я не услыхал его с улицы.

В коридоре было темно настолько, что даже моё зрение пасовало, обозначая предметы в самых общих чертах. Я шёл первым с мечом наизготовку, Красавчик и Волдо плелись следом, стараясь не отклоняться ни на миллиметр в сторону. Мы двигались тихо, стараясь не выдать своего присутствия до тех пор, пока не станет ясно, с чем имеем дело. То, что чёртов Ош щедр на сюрпризы, я уже понял, а ни одного приятного пока не встретил. Звук шёл издалека, не из боковых комнат, из последней, дверью обращённой к нам. И перед этой дверью что-то сидело. Его очертания невозможно было распознать. Они напоминали груду тряпья с торчащей из неё головой на неестественно длинной шее. Будто птичьей. Голова то склонялась, то поднималась вновь, словно существо боролось со сном. Я был в десятке метров от него, когда одна из неуклюжих скотин, следующих за мной по пятам, наступила на какую-то душераздирающе заскрежетавшую херню. И я чуть не ослеп. Темнота коридора в одно мгновение обернулась ярким светом лампад и люстр, а затхлый воздух наполнился ароматами тончайших благовоний.

— О! Я не заметила ваш приход! — воскликнула баронесса, шурша подъюбниками. — Прошу меня простить. Верно, задремала, — поднялась она на ноги и сложила ладошки в извиняющимся жесте.

— Что за дверью? — решил я пропустить протокольные любезности.

— Этой? — указала Арабель себе за спину.

— Да, именно. Что за этой самой дверью?

— Ничего особенного. Просто, относительно неудачный эксперимент, — неловко улыбнулась она.

— Ладно. Где мой фильтр?

— Ну… Он…

— Он там, да? За этой самой дверью.

— Кое-что пошло не по плану, — просияла баронесса ещё боле обезоруживающей улыбкой.

— Дьявол… Не люблю, когда что-то идёт не по плану. Особенно, когда в этот план входит небольшая война, где я против целой столицы графства.

— Так тебе удалось?!

Вместо пресного вербального ответа я красноречиво продемонстрировал палец Бертольда.

— Прекрасно!!! Значит, все помехи устранены! Наконец-то!!!

— Я, безусловно, разделяю твою радость по этому поводу. Но — чёрт подери! — что не так с моим фильтром?!

— Не нужно волноваться. Фильтр в рабочем состоянии. Твоему душевному здоровью ничто не угрожает. Но…

— Блядь… Почему вся хуйня начинается со слова «но»? Говори прямо. Я не кисейная барышня. Мне доводилось слышать даже сравнение моего хера с карандашом в стакане, и я выжил. Не бойся, руби правду-матку.

— Хельга… Так её зовут? Начала изменяться.

— Рановато.

— Нет, иначе изменяться. Вероятно, это влияние твоей души, с которой она связана.

— Давай попроще. Я в этих делах не дока. Что с ней и чем это мне грозит?

— Она не накапливает ментальный мусор. Она извергает его вовне, впитывая лишь остаточную энергию — твои объедки. Но в общей массе этих объедков так много, что её сущность стремительно… Деградирует? Эволюционирует? Я не уверена. Но она меняется. Я раньше с подобным не сталкивалась. Та часть душ, которую она поглощает, даёт ей силы. Слишком большие для телесной оболочки ребёнка. И эта оболочка трансформируется.

— Жатва случилась четыре дня назад. Она всё это время продолжает извергаться?

— Да. Я не предполагала, что жатва станет столь массовой.

— Ну, знаешь, они не хотели уходить по-хорошему.

— Ты же не поглотил душу Бертольда? — нахмурилась Арабель с подозрением.

— Нет, хотя соблазн был.

— Ну да, она вряд ли оставила бы тебя в прежнем обличье. Скольких ты употребил?

— Не меньше сотни, думаю. Может, полторы.

— Ближе к двум, — тихонько уточнил Волдо.

— И примерно половина из них благородных кровей, — поцокала язычком баронесса. — То есть весьма немалые.

— Ты говорила, что она выдержит.

— И не обманула.

— Покажи мне её.

— О, не думаю, что это хорошая идея. Мелкая дрянь уже разнесла половину этажа, пока я не заперла её тут. В комнате нет окон, а дверь запечатана магией.

— Почему не в подвале? Уверен, внизу целые катакомбы с пыточными.

— Ты мне льстишь. Я и сюда-то её насилу запихала. Бестия совсем не беззащитна, хоть и мала. Она бы тут всё вверх дном перевернула. Ужасный-ужасный ребёнок!

Пока Арабель говорила, я заметил, что шум поутих, а завывания и вовсе смолкли.

— Ты слышишь? — указал я на дверь. — Кажется, девчонка знает о нашем присутствии.

В доказательство сказанного с той стороны донеслись звуки осторожных шагов, а потом — скрежет ногтей и громкое сопение.

— Она тебя чует, — пояснила Арабель.

— Родная душа, как-никак. Думаю, нам стоит познакомиться. Если что-то пойдёт не так, обещаю помочь водворить её обратно.

— Зачем тебе это? — наморщила носик баронесса.

— Добровольная помощь или знакомство с обновлённой фройляйн Хельгой?

— Второе.

— Ну, судя по твоим словам, девчушка перешла из категории грошового расходника в категорию ценного инструмента. А я уважаю хорошие инструменты.

— Разве я такое говорила? — в тоне баронессы проскользнули плохо скрываемые нотки досады и раздражения.

— Не буквально. Но ты сказала, что Хельга не накапливает ментальный мусор. А все знают, что фильтры выходят из строя, засорившись. Получается, у нас тут инновационный фильтр с функцией самоочистки. Вечный фильтр. Поправь, если ошибся.

— Это только гипотеза. Мы не знаем наверняка. Она нестабильна и опасна.

— Я готов рискнуть.

— Будет лучше заменить её новым фильтром, как и планировали. Я всё организую.

— Нет.

— Что? Ты вдруг стал большим знатоком природы душ и их трансформации? Споришь со мной в вопросах, которым я посвятила большую часть своей жизни. Откуда такая дерзость?

Я подошёл ближе и нежно тронул Арабель за слегка подрагивающий подбородочек:

— Может, в душах я разбираюсь и хреново, но умом меня Господь не обделил. Открой дверь.

— Нет.

— Пожалуйста, не заставляй меня делать то, чего мне — видит Бог — делать не хочется.

— Угрожаешь? — вопрос прозвучал, будто железо по стеклу, а по коже прокатилось электрическое покалывание.

— Пытаюсь избежать необходимости тебя… Умолять, — припал я на колено и, рискуя словить разряд, взял хмурую как грозовая туча баронессу за руку. — Знаю, тебе жаль терять такой рычаг давления, ведь твои планы идут куда дальше, чем возвращение из ссылки. Но, позволь заверить, что и мои планы не ограничиваются малым. И одно из ключевых мест в этих планах отведено тебе. Мы можем быть полезны друг другу, очень полезны. Но нужно больше доверия. Между нами. Понимаешь? Иначе ничего не выйдет. Открой эту дверь, соверши жест доброй воли, покажи, что наши совместные планы имеют шансы на успех. А уж я в долгу не останусь. М? Что скажешь?

Наблюдающие за этой сценой Волдо и Красавчик не иллюзорно удлинились физиономиями, у последнего даже пасть приоткрылась.

— И каковы же твои планы? — произнесла баронесса с долей иронии. — Стать Графом и медленно потягивать души на задворках империи?

— К чёрту титулы. Я хочу славы. Хочу стать героем. Возможно, даже народным.

— Что?! — чуть не прыснула Арабель со смеху. — Это шутка?

— Вовсе нет. Этому народу нужен герой. Он истосковался по заступнику. И я отлично для этого подхожу.

Баронесса нахмурилась и пристально вперилась мне в глаза:

— Как странно. Прежде я не видела этого в твоей душе. Ты либо умело скрываешь истинные намерения, либо и сам не властен над ними.

— Люблю импровизировать.

— А мне что с того?

— Разве близость к герою не сулит выгод? К примеру, трон Аттерлянда.

— Даже так?

— Почему нет? Совсем недавно я в одиночку захватил столицу графства. Представь, что я смогу, имея хотя бы небольшой отряд.

Глаза баронессы сузились, будто в этой прекрасной голове запустился алгоритм расчёта возможных исходов безумной авантюры:

— Полагаю, речь не о простых наёмниках.

— Нет, совсем не о простых. Что проку с головорезов, когда этим миром правит магия? Мне нужны чародеи, колдуны, ведьмы и шаманы всех мастей. Те, кого боятся и ненавидят, кому не нашлось места в этом обществе снобов, мракобесов и ретроградов. Я поведу их за собой. Я покажу народу, что теперь у него появилась опора. Мы установим свой порядок и заставим всех с ним считаться. Это королевство прогнило снизу доверху, дорогая. Оно не пало до сих пор лишь потому, что никому не хватало яиц как следует расшатать фундамент.

— В твоих словах больше бравады, чем смысла. Но — нужно признать — и он там есть. Я подумаю, как приблизить твои планы к воплощению.

— А пока… — снова указал я на дверь.

— Так и быть. Но… Не заставляй меня пожалеть об этой уступке.

— Клянусь, ты будешь помнить о ней, как о самом верном своём выборе.

Арабель многозначительно хмыкнула и произвела едва заметное движение рукой:

— Она твоя. Чего же ты ждёшь? Знакомься.

Все звуки за дверью смолкли, не было слышно ни сопения, ни скрежета ногтей по дереву. Я сделал шаг вперёд, Волдо и Красавчик — два назад. Только баронесса оставалась на месте, с нескрываемым интересом наблюдая за происходящим и явно предвкушая развлечение.

На двери не было ни засова, ни замочной скважины, ни даже ручки. Я слегка толкнул её, и массивная громадина поплыла в сторону, будто держалась не на петлях, а на чистом колдовстве. В приоткрывшемся дверном проёме было темно и разило гнилью.

— Хельга, — позвал я негромко, но никто не откликнулся, и пришлось отворить дверь шире.

Единственный источник света находился у меня за спиной. Тьма комнаты-камеры выдавала лишь очертания груд поломанной, раскиданной вдоль стен мебели и… Чего-то ещё. Оно стояло неподвижно, так что выделить его из окружения было сложно. Чуть выше метра ростом, с телом ребёнка и непропорционально крупной головой.

— Хельга, малыш, — снова позвал я дружелюбно, рассчитывая на взаимность.

Но взаимности не получил. Мелкая дрянь ринулась на меня с яростью раненого кабана, визжа и беспорядочно размахивая худосочными ручонками! Не придумав ничего лучше, я нагнулся и приготовился её поймать. Это было ошибкой. Ужасной и чертовски болезненной. Удар в нежное подбрюшье сбил меня с ног и откинул далеко в коридор. От метра с кепкой я такого точно не ожидал и слегка растерялся. Этого «слегка» хватило, чтобы коварное порождение Сатаны прыгнуло мне на грудь и вцепилось в горло холодными и крепкими будто тиски пальцами.

— Нет! — прохрипел я, видя, как к ногам Волдо упали ножны рапиры.

Искажённое лицо, словно натянутое на череп не по размеру, приблизилось к моему, и из широченного усеянного редкими зубами рта ударила волна. Если бы я не был уверен в абсолютной невозможности подобного, то поклялся бы, что рядом рванул миномётный выстрел или, как минимум, РГО. В ушах зазвенело, гадкая рожа расплылась в светлое пятно с чёрными провалами-глазами. Я уже потянулся за стилетом, как вдруг неприглядная картина завертелась и пропала из моего поля зрения.

Судорожно поднявшись на ноги и отступив, я проморгался и увидел Красавчика, подмявшего под себя чертовку, и капающего ей на рожу слюнями из оскаленной пасти. Но, как ни странно, никакого противодействия с её стороны он не получал. Напротив, мелкая дрянь будто бы угомонилась. А потом случилось то, отчего я и вовсе опешил. Хельга, или чем бы оно ни было, расплылась в жуткой улыбке и потянулась руками к нависшей над ней зубастой морде. Её глубоко запавшие глаза округлились и, кажется, даже слегка выступили вперёд. Она будто бы изучала Красавчика. Изучала так, словно это был милый щенок, а не уродливая биомашина террора. Её пальцы коснулись покрытых липкой слюной складок шкуры, чёрных губ, острых пилообразных зубов, а затем и шершавого как наждак языка. Так нежно, даже ласково. Не сталкивавшийся прежде с подобным отношением Красавчик разделил моё смятение ото всей этой ситуации и, не зная, как быть дальше, обратил вопрошающий взгляд в сторону. Воспользовавшись сим кратким мгновением, Хельга взвизгнула и молниеносно обхватила несчастное чудовище за шею. Красавчик попятился и попытался стряхнуть инородный предмет со своего тела, но гадкая прилипала держалась крепко. Мало того, при этом она ещё и разразилась омерзительным сверхвысокочастотным смехом. И чем отчаяннее Красавчик пытался высвободиться из объятий, тем безумнее веселилась повисшая на нём бестия. Она так заливалась, что у меня чуть кровь из ушей не пошла.

— Всё-всё! Стоп! — крикнул я в надежде остановить это сюрреалистическое представление. — Красавчик, замри! Замри!!! Вот так. Хороший мальчик. Видишь, она тебя не обидит. Ты ей определённо нравишься. Да, Хельга? Тебе нравится этот симпатяга?

Адское создание глянуло на меня без намёка на дружелюбие, а затем перевело полный нежности взгляд на перепуганного прерывисто дышащего любимца.

— Вот и славно. Рад, что вы нашли общий язык. Господь милосердный… И что мне теперь с ней делать?

— Здесь она точно не останется, — ехидно улыбнулась Арабель. — Если ты об этом.

— Может, хотя бы на первое время?

Губки баронессы медленно раздвинулись, пропуская наружу розовый язычок, произнёсший «Нет» так сладко и упоительно, что у меня аж яйца сжались.

— Нужно как-то отцепить её, — указал Волдо на душащую Красавчика Хельгу. — Есть идеи?

— Ну… Помнится, однажды я читал, что любые сложности в воспитании можно решить терпением и любовью. Нда… У нас охуенно большие проблемы.

Глава 39

Красавчик брёл по дороге, понурив голову, которая, впрочем, время от времени приподнималась, влекомая натягиваемой шкурой, в которую впились белые холодные пальцы. Хельгу так и не удалось отцепить, но общими усилиями мы смогли переместить её с груди несчастного создания на его спину. Теперь богомерзкое дитя восседало на Красавчике, аки пятый всадник Апокалипсиса, держась за складки шкуры на холке и щерясь во всю ширину своей беззубой пасти. Быть народным героем, имея под боком кровожадного псевдодемона, и так-то непросто, но, когда на нём верхом едет антихрист в юбке — задача полюбиться простому люду становится очень трудновыполнимой. Да поможет нам Господь.

— Вы это серьёзно, или для красного словца? — поинтересовался едущий рядом Волдо.

Кажется, углубившись в невесёлые размышления, я воззвал к Господу вслух.

— Абсолютно серьёзно. Сомневаешься в эффективности подобных запросов?

— Я не верю в вашего Бога. Забыли?

— Это неважно. Думаю, ему плевать на твоё признание и уважение. Но помощь нам точно нужна. Так почему бы не попросить вежливо?

— Вы ведь тоже не верили, пока не поглотили душу Кейна? Неужели его убеждения настолько заразительны? Веру просто так не обретают, насколько я знаю.

— Его убеждения тут ни при чём. Говорят, что чем ближе ты к переходу в мир иной, тем крепче твоя вера в Господа. А я не просто был близок, я в него перешёл. По мне так это веская причина обрести веру.

— Ну и как, по-вашему, должна выглядеть Его помощь? Может, он ниспошлёт нам армию колдунов, или научит убивать ещё эффективнее?

— Хорошо бы, но, думаю, Его помощь должна быть несколько менее конкретной. Это, скорее, проявится в удачном стечении обстоятельств, в счастливых якобы «случайностях». Подспудно, неявно. Понимаешь?

— Не особо.

— Говорят ведь, что «На всё воля Божья». Он незримо плетёт наши нити судеб, всегда рядом, всегда над схваткой.

— На всё-на всё?

— Воля-то? Разумеется. Господь всемогущ. Только не спрашивай способен ли он создать камень настолько тяжёлый, что сам не сможет его поднять — это манипуляция.

— Нет, я хотел спросить о другом. Я хотел узнать, чем же вы тогда недовольны.

— В смысле?

— С ваших же слов выходит, что любое свершение — воля Божья. И то, что вы оказались в Оше, и то, что Хельга стала занозой в заднице, и даже то, что сапоги жмут — всё это по его воле. Если так, получается, что христиане никогда и ни при каких обстоятельствах не должны ни на что роптать, ибо это есть самое настоящее прямое и неприкрытое богохульство. Ведь своим нытьём они ставят под сомнение мудрость Бога. А ноют они безостановочно. Проще перечислить, чем они довольны, чем тот сонм причин, что делает их несчастными. А ведь должно быть не так. Христиане должны пребывать в постоянном религиозном экстазе от того, что ежесекундно своими собственными глазами наблюдают свершение Его великой воли. Как-то не вяжется, правда?

— Только на первый взгляд.

— И где же я недоглядел?

— Видишь ли, то, что мои братья и сёстры вечно недовольны — тоже воля Господа.

— Ха! — не ожидал подобного контраргумента юный безбожник. — Но… Какой в этом смысл?

— Пути Господни неисповедимы, — пожал я плечами.

— Да, вас не переспорить.

— Так уж угодно Господу.

— Достаточно, я понял.

Мы держали путь на север, в провинцию Кальтештайне графства Хохбург, а если точнее — в крепость Хайм. Нет, мы не планировали её захватить, и цели обезглавить местное административно-территориальное образование перед нами не стояло. Наоборот — мы должны были освободить кое-кого. Кое-кого чрезвычайно полезного. Удивительно, но осознание этого прибавляло мне сил и решимости, буквально заряжало энергией. Я уже практически ощущал себя героем. Ну и что, если вызволить из застенков предстояло социально опасного типа со склонностью к деятельной мизантропии? Разве так уж важно, каково прошлое человека? Я считаю, что куда важнее — его будущее. А будущее я для него наметил… О-хо-хо! Да, хера Глюта ждало определённо яркое будущее. Яркое, жаркое и ревущее. Ведь он был пиромантом, а такими кадрами не разбрасываются.

Со слов баронессы я понял, что Глют был схвачен инквизицией уже месяца три как, но его стандартный для таких случаев приговор не спешили приводить в исполнение. Похоже, у церкви имелись другие, более практичные идеи на счёт этого мальчика со спичками. В послужном списке проказника значились дела, плохо вяжущиеся с официальным героизмом, такие как разбой, членовредительство, массовые убийства и, конечно же, государственная измена, проистекающая напрямую из обугленных трупиков королевских солдат. Но вот на героизм неофициальный, сермяжный, подобное вполне тянуло. Да и происхождения Глют был незнатного, чернь-чернью, что называется «от сохи». Достойный муж, короче. Думаю, мы без труда найдём общий язык. А он нам понадобится, ведь милаха Глют не только готовит отменное жаркое из всего, что дышит, но и обладает ценной информацией о таких же непризнанных талантах, как он сам. Арабель утверждала, что этот горячий деревенский парень сколотил небольшую шайку, да и в лапы закона попал, прикрывая её отход. На фоне этого можно сделать предположение о не слишком-то комфортном времяпрепровождении нашего повстанца в Хайме. Но если от Глюта осталось хоть что-то, в чём ещё теплится душа, я вдохну в это жизнь, надежду и цель. Мою цель.

— Видал когда-нибудь пиромантию? — поинтересовался я у Волдо.

— Нет, — ответил тот. — А если бы увидал, обязан был бы донести инквизиции.

— Ты так говоришь, будто я должен быть уверен, что подобное абсолютно невозможно. Может и доносил. Мне почём знать?

— Нет, — проскрежетал недотрога, — не доносил.

— Потому что не видал?

— Именно.

— А увидал бы — донёс?

— Зависит от обстоятельств, — нехотя дала ответ жертва режима.

— Ну, предположим, бухаешь ты в весёлой компании, а тут один из приятелей возьми, да и покажи фокус с огоньком. Сдал бы?

— Компания большая? Малознакомых много?

— Ну, как обычно — примерно половина из дюжины.

— Сдал бы. Слишком велик риск. Вся эта компания в такой же ситуации выбора, как и я. Если я колеблюсь, то и они тоже. Кто-то обязательно даст слабину. Кто-то принесёт в жертву всех ради себя. И только собственный своевременный донос станет спасением.

— Цинично.

— Реалистично. Мы ведь уже выяснили, что я беспринципная мразь. Вам в вашем мире, может, и было плевать на законы. Похоже, что так. Но здесь у простого человека выбор невелик. Либо жить по навязанным и зачастую подлым правилам, либо бежать в леса, в горы, подальше от длинной руки так называемого правосудия. И мало кто выбирает второй вариант.

— Угу… Классическое «А что я могу?».

— Звучит, как обвинение. Вам не приходилось предавать?

— Зависит от того, что ты вкладываешь в это понятие.

— Мне казалось, оно довольно простое и общеупотребимое.

— Лишь на первый взгляд, как и много другое. Является ли предательством вероломное убийство компаньона, который доверял тебе, но ты изначально рассматривал его в качестве расходника? С его точки зрения — да. С твоей — пф, шутишь что ли? Но я знаю, к чему ты клонишь. Предал ли я свою ученицу, в конечном итоге вынесшую мне мозги?

— При вашем огромном опыте игры на струнах чужой души, я и не думал, что мои намерения останутся нераспознанными.

— Знаешь, иногда меня немного коробит от разговоров с тобой. Тебе же… Сколько, шестнадцать?

— Семнадцать.

— Во-во. А задвигаешь иной раз, как пятидесятилетний. Аж мороз по коже.

— Природный ум, простите. Так всё же, предали?

— Перед тем, как всё случилось, мне в череп угодила пуля. Нет, не такая большая, как в последний раз, гораздо мельче, но дел натворила. Приключилась частичная потеря памяти. Забавная штука, если подумать. Какая-то незначительная херня в мозгах остаётся нетронутой, а воспоминания о самом дорогом и близком — как корова языком слизала. Я её чуть не придушил, когда увидел, очнувшись.

— Ученицу?

— Ну не потерю памяти же. Да. Вообще не признал. Какая-то незнакомая баба надо мной нависла, и башка раскалывается — явно же дела плохи. А что надо делать в ситуациях, когда хуёвые предчувствия вступили в симбиоз с хуёвым самочувствием? Правильно, ебашить всех вокруг, а уж потом задавать вопросы. Но сучка отбилась, а потом втёрлась в доверие и вызнала всё, что ещё удержалось в моём решете. Жадная меркантильная тварь. Я ведь буквально лежал на смертном одре, а её волновала только нажива. Минуты не прошло между тем, как она узнала о потере памяти, и тем, как сообразила воспользоваться этим к собственной выгоде. Холодная, бездушная, расчётливая мразь.

— Она вам точно не родная?

— Ха. Смешно. Молодец, быстро учишься.

— Знаете, перенимать худшее гораздо легче, чем доброе и достойное.

— Нет ничего доброго и достойного, пацан. На поверку всё оказывается лицемерным говном.

— Согласен.

— То-то же. Погоди, ты сейчас…

Череду моих умозаключений относительно иронии своего оруженосца прервала показавшаяся из-за холма группа всадников в составе пяти человек.

— Красавчик, — обратился я к нашему слабейшему в плане маскировки звену, — потеряйся.

Тот без лишних вопросов срулил в лесополосу вместе со своей безумной наездницей.

— У нас проблемы? — насторожился Волдо.

— Сомневаюсь. Впереди пятеро солдат или наёмников. Попробуем разузнать что-то полезное.

— А потом?

— Не тупи. Это пять душ.

— Возможно, из народа.

— Пацан, тебе пора понять, что принадлежность к простому народу важна лишь тогда, когда вокруг полно свидетелей из него же.

— Важное уточнение.

— Чрезвычайно далёк ты ещё от просветления.

Всадники приближались, а я готовил речь, способную расположить к себе собеседников чтобы узнать что-то полезное перед неминуемым.

— Приветствую! — заблаговременно вскинул я руку.

Сей жест возымел искомый эффект и заставил квинтет притормозить.

— Слава Амиранте, наконец-то повстречали людей на этой пустынной дороге!

Остановившаяся пятёрка молча развернула лошадей и странно так к нам присматривалась.

— Не знаете, далеко ли ещё до крепости Хайм?

— А что за дела у вас там? — спросил всадник с роскошными закрученными усами — явный альфа-самец в этой стайке.

— Мы должны доставить письмо. Но, к большому сожалению, мы в этой местности впервые и нас снабдили лишь весьма приблизительными координатами. Думаю, мы просчитались с провиантом, а пополнить его тут негде. Не будете ли вы столь любезны поделиться с нами съестным за разумную плату?

— До Хайма около трёх дней, если скакать с привалами. Но у нас самих маловато съестного.

— Понимаю. Ну, ничего. Думаю, в крепости нас спасут от голодной смерти. Слышал, там сейчас целый гарнизон, копий в сто.

— Если бы, — усмехнулся усач. — Там человек тридцать, и те едва концы с концами сводят.

— Тридцать?! — изобразил я крайнюю степень изумления. — Но ведь эта крепость — узилище отъявленных злодеев, среди которых и колдуны!

— Казна не бездонна.

— Увы. Вот если бы средства шли на действительно важные цели, а не разбазаривались попусту.

— Золотые слова, друг мой.

Сказав это, усач натянул поводья и развернулся к своему не в меру бдительному компаньону, что-то заговорщически нашёптывающему ему в ухо.

— Напомните, откуда вы держите путь, — произнёс он после внепланового совещания.

— Мы не говорили откуда. Это дела государственные.

— Что-то твоё лицо кажется мне знакомым, — подал голос инициатор совещания.

— Правда? Какое совпадение. И я твоё, как будто, где-то видал.

— Вот как?

— Да. Только не припомню где.

— Интересно.

— Ещё бы. Мир велик, а тут такое совпадение.

— Есть догадки? — руки всех пятерых приблизились к рукоятям мечей.

— Погоди, дай подумать. Точно! Ну надо же! Вспомнил! На хую!

Лязг извлекаемых из ножен клинков слился с хрипом и предсмертными стонами.

— Ещё одна жизненная мудрость, пацан, — не пизди без толку.

Глава 40

В своём мире я много где успел побывать, много чего повидать. Истоптал всю среднюю полосу, бывал и на Урале, и в южных степях, и в северной тундре. Но нигде не видел я пейзажей, похожих на здешние. Нет, отдельными элементами они были схожи. Но цельная картина отличалась разительно. Было в здешней природе что-то совершенно чуждое моему прошлому мировосприятию. Не только визуально, а комплексно. Эти пологие покрытые бурой травой холмы, идущие волнами под порывами ветра, эти одинокие кряжистые деревья, стойко переносящие удары стихии, холодные чёрные камни в лишайниках и красновато-серое небо… Мир сколь суровый, столь и прекрасный. Даже смерть в нём выглядела органично, как неотъемлемая, почти обязательная деталь панорамы.

— Здоровенная животина, — присмотрелся Волдо, остановив лошадь неподалёку от разлагающегося трупа.

— Кто же её так?

Неподалёку от дороги лежала туша зверя, напоминающего необычайно крупного и длинноногого коня с роговой пластиной на полголовы. В обращённом к нам левом боку чернела огромная дыра, выглядящая так, будто кто-то одним рывком выдрал кусок с пятью рёбрами. Убоина уже изрядно подгнила и осела, под животом собралась чёрная лужа трупной жидкости, толстенная шкура со следами упряжи пошла морщинами на иссыхающем теле, внутри которого копошилось множество мелких падальщиков, попрятавшихся в гнилых потрохах, как только Красавчик подошёл обнюхать всё ещё привлекательное с его точки зрения тело.

— Говорят, в здешних краях обитают твари, которым такое по зубам, — просветил меня наш профессор зоологии.

— Да неужели? Я и подумать не мог. Это ведь тягловая скотина?

— Их называют хорски, — кивнул Волдо. — Слышал, базбены таких разводят у себя в горах, но и южнее тоже встречаются.

Оседлавшая Красавчика Хельга тоже вытянула шею и принюхалась на манер своего любимца. И, похоже, трупный смрад пришёлся ей по вкусу.

— Жрать хочешь? — проявил я трогательную заботу о ребёнке, на что тот неблагодарно оскалился и зашипел.

— Вам не кажется странным, что она уже неделю не ест и не пьёт? — заразился Волдо моей сердобольностью.

— Я предлагал, ты свидетель.

— Эй, Хельга, — склонился друг всех детей к бесовскому отродью и достал из сумки солонину, — у нас есть еда и получше. Будешь?

Но снискать благосклонности не удалось и ему.

— Сука! — едва успел он отдёрнуть руку дарующую.

Солонина же, выхваченная цепкими пальцами, незамедлительно отправилась в пасть Красавчика.

— Кажется, ей это не к чему, — вынес я аргументированное научное заключение.

— Но откуда она, в таком случае, берёт питательные вещества?

— Питательные вещества нужны живым, а фройляйн Хельга, похоже, к таковым больше не относится. Только не начинай про детоубийство. Всё вышло как вышло, никто не виноват.

— Думаю, вы ошибаетесь. Она слишком уж активна для умертвия.

— Можешь проверить её пульс, если сомневаешься. Но я и без того вижу — кровь в этом маленьком уродливом тельце не циркулирует. Нужно признать, коллега, в биологическом плане пациентка определённо мертва. Так ведь, мелкая дрянь?

Хельга выгнула спину и издала звук, напоминающий тот, что издают кошки, выхаркивая комок шерсти.

— Любит меня, стерва.

— Но разве в мёртвом теле способна зиждиться душа? — не унимался любознательный криптобиолог.

— Мне почём знать? Пока эта херня исправно функционирует, у меня к ней нет вопросов.

— Не слишком-то исправно, судя по рассказам баронессы.

— Не задокументированные возможности — это всё ещё возможности.

— Да, но… Что если всё пойдёт не по плану? Ваша магия не действует на тех, чья кровь недвижима.

— На этот случай есть сталь.

Волдо задрал брови и скорчил кислую гримасу, иллюстрирующую крайнюю степень сомнения в справедливости только что услышанного тезиса.

— Думаешь, не прокатит?

— Думаю, вы не раз пожалеете, что не прислушались к советам Арабель.

— Предпочёл бы менять фильтры раз в неделю, пуская в расход всё новых и новых детишек?

— Не стану лукавить, так мне было бы спокойнее.

— Да что с тобой, пацан? Разве одна дохлая пиздюлина не лучше, чем конвейер из безостановочно перерабатываемых человечьих личинок? Где твой практицизм?

— Тут вы правы. Вот только Шогун знает, на что она способна. А тёплых чувств к нам с её стороны мною не замечено.

— Поверь, тёплые чувства — совсем не то, на что стоит полагаться. Стабильная неприязнь куда как предсказуемее и надёжнее. Тебе же никогда не придёт в голову довериться своему ненавистнику, и нет нужды объясняться за это. Обычное деловое партнёрство с постоянным и логичным желанием перегрызть друг другу глотку.

— Да… — Волдо печально вздохнул и, поморщившись, поднёс ладонь к лицу. — Надо двигаться дальше, мы и так здесь уже слишком задержались.

Хайм предстала моему взору, когда до неё оставалось километров семь, настолько ровная и пустынная степь её окружала, а единственный серьёзный холм в округе служил ей основанием. Крепость была небольшая, едва ли превосходящая площадью ту, в которой я оказался, покинув чрево Альбатроса. Но вот высота здешних стен превышала тамошнюю раза в два, если не больше. Издали Хайм выглядела эдаким чёрным кубом с башнями по краям, и смотрелась в этом пейзаже до того инородно, что вызывала озноб. Так бывает, когда заурядный в общем-то объект дико выбивается из своего окружения. Слишком уж геометрически правильной она была для этой первобытной степи, слишком продуманной. Её явно не строили веками, как другие крепости, возводя пристройку за пристройкой. Нет, тут ощущался предельно чёткий и не терпящий изменений проект. Никаких домишек вокруг, ни сараев, ни конюшен. Только чёрный кубический монолит посреди бурой пустоши.

— Ого! — подивился Волдо, когда мы подошли значительно ближе. — Так это и есть Хайм? Не такой я её себе представлял.

— Что-то типа Богом забытой развалины с кое-как залатанными брешами в стенах?

— Навроде того, да.

— Тут ты не одинок. И это проблема. Признаюсь, у меня был простецкий план — подкупить охрану и войти, прикинувшись немощным стариком с внучкой-прелестницей…

— Только не снова!

— Остынь. Это не прокатит, сам видишь. А раз хитрость бессильна, придётся дать шанс наглости. Твоей.

— Что?!

— Пора расти над собой, пацан.

— Да о чём вы говорите?

— Прикинь, всюду разослали ориентировки на матёрого колдуна с дрищеватым подмастерьем. Так?

— Я бы поработал с формулировками, но допустим.

— Поэтому если я буду играть первую скрипку, а ты скромно тулиться позади, всем всё станет очевидно, как тем пятерым молодчикам, упокой Господь их грешные души. А вот если на первый план выйдешь ты, да ещё и преисполненный уверенности в себе, а я буду незаметно прислуживать и беречь, как верный телохранитель вельможной особы — вот тогда есть шанс сбить их гадкие мыслишки со следа. Верно говорю?

— Ну… — замялся Волдо.

— Вот давай без этого. Что ещё за «ну»? Ты должен быть твёрд и категоричен, как хер матроса в день получки! Ты же целого Зигфрида фон Ройтера поглотил. Поскреби там у себя по сусекам, должно же что-то остаться от его чванства и спеси. Посмотри на меня. Да не так! Как на говно посмотри! Ты теперь виконт! Понял? Виконт Дитрих фон Браун прямиком из…

— Швацвальда?

— К чёрту! Из самого Захена!

— Но столица королевства слишком далеко отсюда.

— Тем лучше! Пусть трепещут, узнав, какой путь пришлось проделать молодому аристократу, чтобы доставить королевскую депешу в эту пердь.

— Королевскую депешу?!

— Именно!

— Но от нас её потребуют, с печатью!

— Только лично в руки командующего гарнизоном! У тебя чёткий приказ! Всяк, кто посмеет чинить препоны к его исполнению, предстанет перед судом! И живее-живее! Напоите лошадей, у нас нет ни единой лишней минуты! Прессуй по полной! Пусть кипятком ссут от избытка эмоций! Ясно?

— Д-да.

— Не мямли, не заикайся! Ты полубог, они насекомые! Ты утомлён, измотан и зол. Не позволяй перечить себе. Требуй всего так, будто ещё капля твоего бесценного терпения, и ты тут всё спалишь подрывом дворянского пердака, не хуже всякого пироманта.

— Но я даже не выгляжу как дворянин!

— Да, дорога тебя потрепала. Много чего пришлось пережить, выполняя приказ короля. От былого шика один меч остался. Но главное — не платье и не сверкающие доспехи, главное — умение держать себя. Сумеешь поверить сам — поверят и другие. Иного способа нет. Ну, ва-банк?

— Не знаю, что это означает, но… — Волдо глубоко вздохнул, резко переменился в лице и расправил плечи: — Шогун меня дери если воля короля останется не исполненной!!!

— А-а! — сжал я кулаки от прямо-таки электрического напряжения, образовавшегося вокруг моего «господина». — Я с вами до конца, милорд! Ведите!

Мы спрятали Красавчика с Хельгой в низинке, оставили зубастому жратвы с питьём, прыгнули в сёдла и пустили лошадей галопом.

Господь милостивый! Вблизи этот каменный куб выглядел уже значительно внушительнее игральной кости на столе. При всём своём архитектурном аскетизме Хайм давила на психику габаритами, основным из которых, конечно же, была высота. Стоя на краю усеянного кольями рва и запрокинув голову, я едва видел клочок неба. Всё остальное пространство занимал чёрный камень, неприступный, как промежность монашки в великий пост.

— Ну давай, да погромче. Только на фальцет не сорвись, — дал я последнее напутствие «милорду».

Волдо набрал в грудь воздуха, вскинул подбородок и заорал:

— Именем короля! Немедля опустите мост! Отворите ворота! У меня срочная депеша для командующего гарнизоном!

Но чёрные стены лишь швырнули обрывки его слов нам в лица.

— Эй! Шевелите задницами! У нас нет времени!

И снова тишина. Только гул ветра в ушах.

— Дай им очухаться, — положил я руку на плечо снова раздувшегося ради очередного крика Волдо. — Служивую жопу поднять — дело не быстрое.

И я оказался прав. Неспешно меж крепостных зубцов нарисовался силуэт и произвёл на свет Божий сию замысловатую тираду:

— Немытое вымя Шогун! Ганс, ты только глянь, что степная сука выблевала нам под стены на сей раз! Сдаётся мне, тут сам епископ со свитой, или генерал какой с армией. Что думаешь?

— А угости-ка его болтом! — ответил второй силуэт. — Вот по визгу и сообразим, кто таков.

Но Волдо не стушевался и продолжил гнуть свою линию:

— Вы, грязные отродья, имеете честь говорить с виконтом Дитрихом фон Брауном из Захена! И, если сейчас же не отворите ворота, клянусь — я лично прослежу за тем, чтобы вас колесовали на площади Святого Тельма, строжайше блюдя кодекс экзекуторов, требующий поддерживать казнимого в сознании на протяжении не менее пяти суток! И уж поверьте, я знаю парочку палачей способных на такое!

Столь красочные подробности делопроизводства, кажется, слегка разубедили двух представителей низшего сословия в нашем самозванстве, и они нехотя пошли на попятную:

— Ладно, мы сообщим о вашем визите! Ожидайте!

— Кодекс экзекуторов? — пихнул я Волдо в бок.

— Только что придумал.

— Молодец. Горжусь тобой.

— Чего не сделаешь ради короля.

— Правь нами сегодня…

— …и во веки, храним Амирантой.

— Аминь.

Глава 41

Ждать пришлось долго. Судя по всему, пламенная речь «виконта» не заставила стражей крепости ссать кипятком, как мы надеялись, а лишь заронила крохотное зерно сомнения, которое теперь, как я думал, предстояло нежно и заботливо прорастить, дабы оно пустило корни достаточно сильные, чтобы распахнуть перед нами ворота. Каково же было моё удивление, когда, спустя несколько томительных минут, они всё-таки распахнулись без каких бы то ни было дополнительных увещеваний, и предвещая сие долгожданное событие душераздирающим лязгом цепей да грохотом опустившегося моста.

— Иногда веское слово делает больше, чем целая армия, — выразил я Волдо свою искреннюю благодарность и чистосердечное признание его актёрского таланта. — Потяни время ещё немного, пока я не буду готов.

— Вы уж побыстрее.

Подковы наших лошадей застучали по доскам моста, неся нас прямиком в чёрный зев ворот крепости Хайм. И чем ближе к этому каменному мешку мы становились, тем сильнее свербела у меня в голове мысль: «Что-то здесь не так. Что-то…». Клянусь, миновав мост, я готов был развернуть лошадь и вонзить шпоры ей в мясо, но понял, что уже слишком поздно. Цепи подъёмного механизма снова завели свою песнь, выворачивающую душу наизнанку. Волдо ехал впереди, и я не мог видеть его лица, но заметил, как он передёрнул плечами, будто сама смерть взяла его за яйца своими холодными пальцами.

За воротами не было ни двора в привычном смысле, ни донжона. Вся крепость являла собою одно громадное здание. Стены толщиною метров в двадцать уже недвусмысленно намекали, что внутри них что-то есть. Когда же мы вышли в центр окружённого ими квадрата и на балконах этих стен появилась с дюжину арбалетчиков, сомнения полностью развеялись.

— Как это понимать?! — весьма натурально возмутился Волдо. — Я посланник короля! Немедленно опустите оружие!

— Да, — негромко ответил кто-то в тёмном углу. — Виконт Дитрих фон Браун, кажется. Аж из Захена.

В его тоне, вроде, и не было издевательских ноток, но прозвучало это всё равно саркастично, что заставило меня напрячься. Напрячься… Нап… Что за херня? Силуэты солдат по периметру отчего-то никак не желали становиться атласами кровеносных систем, как я привык. Нет, сколько бы я ни старался, они оставались лишь тёмными фигурами, грозящими вот-вот спустить тетиву своих адских машинок.

— Не получается? — поинтересовался таинственный собеседник.

— Что, простите? — ответил вопросом на вопрос Волдо, и голос его предательски дрогнул.

— Ничего страшного. Здесь ни у кого не получается. Это всё чары Хайм. Магия против магии. Иронично, не правда ли?

Дьявол…

— Не понимаю, о чём вы, — попытался Волдо взять себя в руки. — И с кем имею честь говорить?

— Капитан Жубер, — отвесил наш собеседник короткий поклон, выходя на свет, — командующий здешним гарнизоном.

Капитан был седовлас, статен и облачён в неполный латный доспех при одноручном мече на левом боку.

— Слышал, — продолжил он, — вы ко мне с важной депешей. Можно взглянуть? Нет-нет! — предостерегающе поднял капитан руку, как только Волдо высвободил сапог из стремени. — Оставайтесь в седле, пожалуйста.

— Но как же тогда я передам вам депешу? — простодушно поинтересовался тот.

— Хм. Просто, достаньте её, протяните мне, а я возьму.

— Никак нельзя.

— Отчего же, позвольте поинтересоваться.

— Депеша исключительно для ваших глаз.

— Хорошо, я прочту её за закрытыми дверями. Давайте.

— Приказ короля звучал ясно — «Никто не должен видеть депешу, кроме вас и командующего гарнизоном крепости Хайм». И поверьте, я скорее умру, чем отступлю от приказа его величества хоть на букву.

— Хотите сказать, что отдадите депешу, только оставшись со мной наедине? — приподнял капитан бровь?

— И никак иначе.

— Кто вас сопровождает? — кивнул Жубер в мою сторону.

— Сэр Коль, мой личный телохранитель.

— Виконт путешествует с единственным телохранителем?

— По пути мы угодили в разбойничью засаду и потеряли четырёх человек.

— Прискорбно.

— Они погибли с честью, выполняя свой долг.

Волдо говорил уверенно, а по лицу капитана стало заметно, как внутри его черепной коробки желание скомандовать «Пли!» борется с опасением навлечь беду на свои ветеранские седины.

— Необычный способ ношения меча, — указал Жубер на скрутку позади моего седла, из которой выглядывала рукоять фламберга. — В каких родах войск так заведено? Или меч — не то, на что вы полагаетесь в первую очередь?

— Вы правы, — не стал я лукавить. — Мне привычнее полагаться на стилет, — моя рука очень медленно опустилась за полу плаща и вернулась, держа вышеозначенный предмет, после чего на глазах изумлённой публики совершила с ним несколько несложных, но крайне эффектных фокусов.

— Занятно. И весьма необычно для телохранителя.

— Если вас это успокоит, могу продемонстрировать фокусы с мечом. К чему эти проверки, капитан?

— Да, — поддержал меня Волдо. — Это уже перешло всякие границы разумного! Мне нужно вручить вам депешу и как можно скорее вернуться с ответом. А вместо этого мы тратим время на глупые игры.

— Хорошо, — кивнул, наконец, Жубер после долгой паузы. — Разоружитесь и проследуйте за мной. Нет! — устремился его указательный палец в мою сторону, стоило мне приподнять жопу с седла. — Только виконт. Вы останетесь ждать здесь, сэр Коль.

Мне ничего не оставалось, как молча вернуть пятую точку на место и проводить Волдо сочувственным взглядом.

До чего же неприятно торчать на открытом месте под прицелом дюжины арбалетов. Я буквально слышал, как скрипят их натянутые тетивы, готовые в любой момент сорваться и послать смертоносные снаряды в моё беззащитное тело. Чертовски раздражающий звук, приковывающий к себе всё внимание. А ещё я чуял, как приближается раж, и вместе с тем прикидывал, сколько болтов словлю, упав с седла влево или вправо, и сколько примет на себя лошадь, сумею ли с таким багажом добежать до той двери, за которой скрылись Волдо с капитаном, пока стрелки будут перезаряжать, и на что буду годен после этого. Прогнозы выходили так себе. Не сказать, что полностью безнадёжные, но и особым оптимизмом не подпитывающие. По всему получалось, что болта три-четыре во мне застрянут. Если не в голове и не в сердце — уже большая удача. При себе у меня было пять душ — кинул горсть в карман, на всякий случай. Наконечники на болтах крестовидные, зазубренные, явно не для одоспешенных целей, засядут крепко, придётся вырывать с мясом. А для затягивания таких ран одних только душ мало, нужен белок. Вся снедь на лошади Волдо, да ещё и хер знает в какой из сумок. Остаётся… Сама лошадь. Рукоять меча справа, значит, и падаю туда же. По пути достаю меч, лошадь принимает болтов восемь — это смерть, но сразу точно не упадёт, успею рубануть по ноге, схватить её и рвануть к двери. Там хаваю душу-другую, вырываю болты, хаваю оставшиеся и шлифую кониной. Никогда не жрал сырую конину, да ещё и не освежёванную. Шкуру я хер прокушу, придётся выедать у среза. Значит, рубить надо выше колена, там, где мякоти побольше. Если и её разжевать не сумею, придётся искать чего помягче, а оно — сука — с арбалетами. Но это уж по обстоятельствам. Главное — добраться до двери.

Волдо всё не возвращался. Да и с чего бы? Бедный парень уже либо отдал Богу… либо корчится сейчас в предсмертных муках. Раж уже клокотал в горле, просясь наружу. Его сдерживание грозило затуханием. Надо было решать. Здесь и сейчас. И я решил.

Первый болт пробил левую лопатку, когда я только вывалился с седла. Второй зарылся в правую икру, когда фламберг отхватил несчастной кобыле заднюю ногу. Третий застрял в лошадином окороке, когда я рванул к двери, прикрываясь им. Краем глаза я видел, как ещё живая кляча провожает меня полным удивления взглядом. Но её удивление и рядом не стояло с моим, когда мне навстречу из той самой двери вышел целый невредимый Волдо, а следом и капитан. Их брови, слегка приподнявшиеся после звуков стрельбы, полезли на лоб с удвоенной скоростью, когда я налетел на них с мечом в одной руке и с лошадиной ногой — в другой. Последняя сходу полетела в командирскую физиономию, а навершие фламберга врезало по непокрытой командирской башке. Капитан обмяк и начал своё неспешное падение, губы Волдо сложились во что-то подходящее для долгой тирады, начинающейся с «Какого…», а я уже вырывал второй болт из своего ускоренного ражем тела, второпях забыв про души. Начавший издавать низкие тягучие и полные возмущения звуки Волдо, скривил хлеборезку, услышав, видимо, мой крик, хотя сам я его не слышал, был занят запоздалым поглощением, после чего сразу впился зубами в тёплую кровоточащую конину. Но откусить удалось немного. Жилистое мясо никак не поддавалось, и мой голодный взгляд скользнул по валяющемуся в беспамятстве капитану, а потом и по Волдо, что не осталось незамеченным. Но, пересилив себя, я схватил меч и бросился на ведущую к балкону лестницу.

Арбалетчики успели перезарядиться, но и раж успел выйти на свою пиковую мощность. Первый пущенный болт я обошёл так, будто это был бумажный самолётик, а выпустивший его, тут же лишившись головы, обдал меня кровавым фонтаном, к источнику которого я не преминул припасть, используя обезглавленное тело в качестве щита. Столпившиеся на моей стороне балкона стражники побросали арбалеты и потянулись за мечами — фатальная ошибка. Ведь единственно верным решением было сигать вниз. Фламберг отбил летящий с дальнего балкона болт и начал свой танец. Брызги тёплой крови, искры, россыпь кольчужных колец и раскрошенных зубов наполнили воздух вокруг. Отсечённые конечности, алые фонтаны и полные животного ужаса глаза застыли, будто мушки в смоле. Ах как жаль, что нельзя оставить себе этот прекрасный янтарь.

Увиденное произвело на вторую половину арбалетчиков весьма деморализующий эффект. Возможно, виной тому стало моё фехтовальное искусство. Но нельзя исключать и фактор обглоданных лиц их сослуживцев. Впрочем, бросаться наутёк было поздно. Раж требовал крови, и она была слишком легкодоступна, чтобы ему отказать. Я летел по коридорам Хайм багровым вихрем, наполняя их предсмертными воплями и преобразуя гарнизон крепости в гуляш под лёгкой дымкой кровяной взвеси. Не знаю, как долго это продолжалось и как много я убил, но, когда я вернулся к Волдо, тот самый гуляш ещё долго сползал с моего плаща в густеющем кисло-сладком соусе.

— Я же договорился, — первое, что произнёс мой верный оруженосец, храбро стерегущий связанного ремнём капитана Жубера.

Тот успел очухаться и глядел на меня взглядом не менее удивлённым, чем у дохлой трёхногой кобылы. Его наверняка одолевала мысль о засбоивших антиколдовских чарах Хайм и о несправедливости этой сучьей жизни, заканчивающейся на самом интересном месте.

— Я договорился! — повторил Волдо, на сей раз гораздо более раздражённо.

— О чём? — прохрипел я, медленно отходя от ража.

— О сделке! Тридцать чистых душ, и мы могли уйти отсюда вместе с пиромантом!

— Ну а теперь уйдём вместе с пиромантом и тридцатью чистыми душами. Хер ли недоволен?

— Это был лишний риск.

— Где тебя черти носили, умник?

— Я обсуждал условия сделки, разумеется!

— Да? А я представлял себе, как ты харкаешь кровью, валяясь со вспоротым брюхом.

— Что? — расплылся Волдо в гадкой ухмылке. — Вижу, вам понравилось меня спасать.

— Не при посторонних, — ухватил я капитана за ворот гамбезона и поставил на ноги. — Глют. Знакомое имя? Ах да, прости, вы же о нём и тёрли всё это время, пока моя жопа в седле потела под прицелом дюжины твоих засранцев. Проводишь к нему?

— А что потом? — глянул на меня капитан исподлобья.

— Потом получишь тридцать душ, как условились. Да шучу, конечно, нихера ты не получишь, самодовольная мразь. Но, — поднял я указательный палец, — возможно… Возможно, я не убью тебя. Каких только чудес не бывает, правда? Ты же сам только что был тому свидетелем. Так что, представишь нас херу Глюту?

Глава 42

Капитан Жубер был не рад нашему знакомству. Как я ни пытался найти общий язык, этот сноб реагировал неизменно сухо и отстранённо, если не сказать враждебно. Впрочем, на последнее ему чутка не хватало яиц. Нет, капитан не был трусом, но тыловая служба привила ему чувство защищённости и сподвигла к мыслям о — прости, Господи — спокойном завершении карьеры. Жуберу было обидно терять всё это в одночасье. А мне было обидно, что над шутками о кабинетном геморрое никто не смеётся.

— А ты в самом деле взял бы тридцать душ и отпустил нас с пиромантом? — озвучил я животрепещущий вопрос, двигаясь за нашим провожатым в мрачные глубины Хайм.

— Да, — развёрнуто ответил капитан в свойственной себе манере.

— И как объяснил бы отсутствие колдуна?

— Прискакал гонец с королевской депешей и забрал.

— Так безыскусно?

— У меня была дюжина свидетелей.

— Поделился бы с ними?

— Нет. Они бы и так подтвердили.

— Волдо, — дал я безответную пять, — ты чертовски убедителен, не могу этого не признать. Капитан, согласен?

— Я раскусил вас сразу, — испортил Жубер мою хвалу начинающей звезде здешних подмостков.

— И сразу прикинул профит?

— Такой шанс не каждый день выпадает.

— Мог бы позвать нас обоих, а не оставлять меня наедине с паранойей.

— Это было бы подозрительно. Я играл по вашему сценарию от и до, а ты всё обосрал.

— Ну извини. Мог бы хоть подмигнуть.

— Как тебе удалось побороть чары?

— Раз плюнуть. Ты имеешь дело не с дилетантом, что у вас тут чалются.

— Ты явился за Глютом, считая, что он дилетант?

— Пока не знаю. Нужно оценить.

— А если не понравится?

— Оставлю тут. На что мне бездарь? А вот ты, как вижу, человек разумный. Прежнюю лямку тянуть тебе теперь не с руки. Что думаешь о смене работодателя?

— Хочешь меня завербовать? — усмехнулся Жубер.

— Мне пригодится опытный ветеран. Где ты служил до этого?

— Много где. Но по большей части на границе с Салансой.

— Шрамы в боях получил, или в тамошнем офицерском клубе за делёжкой последней бутылки шнапса? Ведь, насколько я знаю, нолны с Аттерляндом не воюют.

— Да лучше бы воевали, — сплюнул капитан. — Эти сучьи выродки за мзду дают проход через свои земли восточным варварам, а те грабят наши приграничные области. Вот с ними мы шнапс и делили, почитай полвека.

— Звучит невесело. Серьёзные ребята?

— По-разному. Иногда банды в пару сотен копий, а иногда целая армия.

— Кем командовал?

— Начинал рядовым, вернулся ротным. Тяжёлая пехота.

— А сюда как попал?

— По знакомству, — ухмыльнулся Жубер. — Думал, тёплое местечко, работёнка не бей лежачего. Да так оно и было, пока вы не явились.

Мы спускались всё глубже в сырые казематы, проходя мимо закрытых камер, и зловещая аура этого места становилась всё сильнее.

— Много тут арестантов? — спросил Волдо, озираясь по сторонам.

— Тюрьма рассчитана на две сотни, но сейчас здесь только один заключённый.

— А что так? — поинтересовался я. — Неужто в Аттерлянде не осталось опасных колдунов да ведьм, помимо досточтимого хера Глюта и вашего покорного слуги?

— Остаться-то остались, да вот только до нас они нечасто добираются. Нынче с ними разговор короткий — как схватили, так сразу и на костёр, если по дороге от побоев не помрут. В мою бытность Хайм уже редко принимала гостей, но, если верить журналам, лет сто назад заполненности позавидовали бы столичные кабаки в день коронации.

— При чём тут кабаки и коронация? — не понял я.

— Бесплатное пиво, — пояснил Волдо. — Четыре с лишним века назад в день коронации Магнуса Третьего казна оплатила все возлияния, совершаемые веселящимися поддаными в питейных заведениях Захена. В давках погибло больше двухсот человек.

— Да, — покивал Жубер. — Сюда в основном аристократов свозили, дознание проводить и суда ожидать. Ну и снабжение под стать было. В амбарных книгах такие изыски записаны, каких я и на свободе ни в жизнь не отведаю.

— Почему сейчас не свозят? — спросил я, немного разочарованный такой сменой курса во внутренней политике Аттерлянда.

— Ну так чистки закончились, вот и иссяк поток клиентов. Да, одно время корона сильно озаботилась моральным обликом своей знати. Тогда грязная магия в высшем обществе стала чем-то вроде запретных удовольствий — формально осуждаемой, но практикуемой повсеместно. Однажды королю это надоело, и он решил навести порядок. Тогда-то и настали золотые времена для Хайм. Длились они лет тридцать, пока распоследний провинциальный барон не усвоил, что пора искать менее опасные способы развлечься.

— Так как же Глют удостоился чести тут квартировать?

— Зачем спрашиваешь, когда сам знаешь? Вы же неспроста по его душу явились, в курсе, что он разбойничал во главе банды таких же… — Жубер на секунду запнулся и продолжил, подобрав более нейтральный эпитет, нежели тот, что остался неозвученным: — Таких же лиходеев, не гнушающихся грязной магии. Потому и не казнили его сразу. Пытали здесь, долго пытали. Но, как я понял, так ничего и не добились. Что ни говори, а стержень у этого сукина сына прочный.

— А велика ли была банда?

— Достаточная, чтобы армейские обозы грабить и фамильные имения разорять. Так вы что, в самом деле не из неё?

— Пока нет. Но надеюсь это исправить.

— Ясно. Только зачем такому как ты идти под начало Глюту? Он хоть и лютый колдун, но чары Хайм перебороть не сумел. Да и попался, как последний дурак.

— И как же его взяли?

— А прямо в имении одного князька, где они с бандой винные погреба опустошали на радостях. Перепились до того, что из всей шайки-лейки только Глют на что-то ещё и был способен. Пока он огнём швырялся, остальные улизнули. Ну а его сцапали, запихали в бочку и прямёхонько к нам, на побывку.

— В бочку?

— Ну да. Пиромант не подожжёт то, чего не видит. А в бочке ему только небо через вентиляцию видать. Вроде матёрый, а такого не знаешь.

— Да, есть ещё пробелы в моём образовании.

— Мы пришли, — остановился капитан возле ничем не примечательной двери в ряду таких же и принялся перебирать ключи, предусмотрительно снятые с одного из трупов несколькими этажами выше, вместе с молотком и зубилом.

— Можно посмотреть? — указал я на задвижку смотрового оконца.

Капитан лишь молча пожал плечами, не отрываясь от своего занятия. Я толкнул задвижку и глянул в зловонную темень камеры. Внутри квадрата три на три у дальней стены на скомканной гнилой соломе сидел человек… Или нечто на него похожее. Длинные невероятно тощие ноги торчали из-под драного тряпья, на правой щиколотке красовался браслет, соединённый цепью с влажной каменной кладкой. Промеж колен лежали почти скелетированные руки с пальцами, похожими на паучьи лапы, некоторые из них были противоестественно вывернуты и явно не из-за того, что бедолага неудачно пытался сложить петушка. Окончательно адаптировавшись к темноте, глаза разглядели, что все открытые участки кожи узника покрыты струпьями разной степени свежести. Лицо было скрыто спутанными чёрными волосами, свисающими до самого живота.

Жубер, наконец, отыскал нужный ключ и с душераздирающим лязгом провернул его в потрохах замка.

— Капитан… — произнёс узник голосом, напоминающим звук щебня в камнедробилке, когда тюремщик отворил дверь. — Какая честь. Привели нового экзекутора? Не стесняйтесь заходите. Какое-никакое, а всё общение, — зашёлся он каркающим смехом, переходящим в грудной кашель.

— Не в этот раз, — отступил Жубер в сторону, пропуская меня вперёд.

— А… — приподнял заключённый голову, разглядывая меня, и чёрные лохмы разошлись, открывая тонкий горбатый нос. — В этот раз общение будет недолгим, — упал его взгляд на фламберг. — Жаль. Я скучал по нашим содержательным беседам. Зарубите здесь, или хотя бы наверх отведёте? — спросил приговорённый, и голова его вопросительно склонилась набок. — Погоди-ка… Почему твой клинок уже в крови? Да и сам ты… Кто такой?

— Мрачно у тебя тут, — окинул я камеру взором опытного квартиросъёмщика, — и воняет. Свежим воздухом подышать не хочешь?

— Воздухом? — переспросил он так, будто ему предложили вечность в райских кущах. — Снаружи?

— На воле.

— Да кто ты такой? Это какая-то игра, изощрённая пытка? Хотите, чтобы я поверил в близость освобождения, а потом поглумитесь? Ножей, клещей и калёных прутьев вам уже мало? Вы ничего от меня не услышите, ни внутри, ни снаружи.

— Жаль, потому что я хочу как можно больше узнать о твоей банде и собрать её заново. Под моим командованием.

Глют перевёл взгляд с меня на Жубера, будто доверия к своему тюремщику у него было больше, чем к потенциальному спасителю.

— Он не врёт, — ответил, будто сплюнул, капитан.

— Ты что, — скривил пиромант растрескавшиеся губы, обращаясь ко мне, — купил их?

— Лучше, — блеснул покрытый кровью клинок в тусклом свете лампады, — убил их.

— Я последний из гарнизона, — нехотя подтвердил капитан мои слова, поймав на себе вопрошающий взгляд Глюта.

— Этим самым мечом? Без помощи магии? — в голосе пироманта всё ещё сквозили нотки недоверия с, как мне показалось, изрядной долей зависти.

— Пришлось попотеть. Хорошо, что души всегда под рукой. Кстати, — бросил я ему одну, — угощайся.

Глют поймал её с ловкостью жабы, сцапавшей муху, и тут же поглотил, даже не поинтересовавшись, очищенна ли она, будто опасался, что драгоценный подарок могут отобрать так же легко, как вручили.

— У нас есть ещё, — успокоил я изголодавшегося душеглота, натурально бьющегося в экстазе с блаженной улыбкой на роже. — Так что, идёшь под моё начало, или продолжишь обживаться в этих уютных апартаментах?

— Веди, — выдохнул Глют.

Капитан покачал головой и пустил в дело долото с молотком. Скоро оковы пали, и трудовой люд обрёл долгожданную свободу. Шагая по коридорам, перебирая ослабшими непослушными ногами по ступеням, пиромант ощупывал стены и постоянно оглядывался, будто желал убедиться, что всё происходящее с ним не сон. Однажды он даже вскрикнул. Видимо, прикусил губу, ища очередного подтверждения здравости собственного рассудка. Но даже это его до конца не убедило. Ощущение реальность начало возвращаться к нему чуть погодя, когда под ногами стали попадаться изрубленные тела и липкие лужи крови. Это тоже заставило его оглядываться, но теперь иначе, с улыбкой, словно ребёнка богатых родителей, разбуженного в рождественскую ночь и бредущего к наряженной ёлке, под которой — неужели?! — тот самый подарок. О, какой же он милый. Надо почаще его баловать.

Мы пополнили провиант — Глют, поглотив вторую душу, сделал это сразу вовнутрь — из щедрых закромов крепости, собрали всё более-менее ценное, отдали последние почести трехногой кобыле и подняли ворота.

— Твоё предложение, — начал Жубер нерешительно. — Оно было всерьёз?

— А разве ты его ещё не принял?

— По правде говоря, я бы не прочь. Но вот он…

— Никаких проблем, — поправил Глют смародёренную с самого долговязого трупа униформу. — У каждого своя работа, я понимаю.

— Ну и прекрасно! — всплеснул я руками. — Добро пожаловать в банду!

— Да, — не нашёл Жубер более подходящих слов.

Опущенный мост с грохотом коснулся земли, и наша зарождающаяся банда, ведя под уздцы гружёную кобылу, покинула негостеприимные чертоги Хайм.

— Ну как тебе воздух свободы? — обратился я к дышащему полной грудью Глюту.

— Великолепно.

— Счастлив?

— Почти.

— Вот как? И чего же недостаёт для полного благолепия?

— Сущей ерунды.

Пиромант приподнял руку, и идущий в пяти шагах перед нами Жубер вспыхнул. Пламя не просто объяло его, оно будто бы рвалось изнутри. Дикий вопль, вышедший из капитанского рта, был недолог, но даже у меня от него кровь похолодела. Бедолага за секунды почернел и скорчился на земле, дымя и пыша жаром.

— Вот теперь порядок, — расплылся пиромант в довольной ухмылке.

Мы с Волдо обменялись многозначительными взглядами и молча продолжили путь.

Глава 43

Я никогда не боялся конкуренции. Да, в моём ремесле она высока, но в моём искусстве — отнюдь. У меня всегда было одно неоспоримое преимущество — я по-настоящему любил то, чем занимаюсь. Ой, ладно, кого обманываю. Я обожал свою работу. Души в ней не чаял. Кончал, планируя во сне следующее убийство. Плакал, вспоминая свои шедевры за стаканчиком горячительного. Я жил этим, не только в материальном, но и в ментальном плане. И уход от любимого дела убивал меня в последние годы. Нехватка адреналина пожирала мою личность похлеще альцгеймера. И сожрала бы без остатка, не опереди её пуля. Благословенная пуля, как я считал до недавнего времени. Ведь она даровала мне поистине безграничные перспективы. Но, в то же время, переместила на новое игровое поле с совершенно иными правилами. И я думал, что адаптировался к ним. Я полагал, что «опыт не пропьёшь», и мне не будет равных, как и раньше. Но вот я шагаю по мрачной холодной степи, и все мои мысли вертятся вокруг одного: «Перекрой ему кровоток, пока он не спалил тебя заживо». И я с сожалением понимаю, что в схватке один-на-один, случись она, всё будет решать не опыт, талант или умение, а вульгарные доли секунды, отделяющие каждого из нас от высвобождения магической спусковой пружины. И от результатов этого спуска не увернуться, ибо у этой «пули» нет скорости, нет траектории, и нет нелетальных попаданий.

— Ты не представился, — произнёс Глют, не прекращая творить огненные заклинания, будто дёргал затвор, проверяя, верно ли собран автомат.

— Можешь звать меня Колом.

— Прямо вот так? Без «мейстер», «сэр» или на худой конец «мсье»?

— Да, без официоза. Но, если желаешь, можешь добавлять «милорд» в начале и в конце обращения. Лишь бы тебе было удобно.

— Спасибо, обойдусь, Кол. Куда мы направляемся?

— Заберём двоих наших товарищей тут неподалёку, а дальше — куда укажешь. Ты ведь укажешь, правда?

— Не волнуйся, я выполню условия сделки. Хочешь больше колдунов в свою банду — будь по-твоему.

— Колдунов? Как грубо. Меня интересуют персоны с нетривиальными способностями. Ну, знаешь, с такими, которые могут превращать плохих людей в хороших, а неприступные крепости в руины.

— Понимаю. Цель?

— Больше хороших людей, меньше неприступных крепостей.

— А ты не любитель растекаться мыслию по древу. Мне нравится. Кто дал на меня наводку?

— Один хороший человек.

— Он мёртв?

— Нет, он из того редкого исключения, что даже будучи живым неплох.

— Да, таких мало.

— Сколько непризнанных дарований твоими стараниями могут пополнить мою банду?

— Ну… Если считать прямо по головам — пять.

— А есть ещё варианты?

Глют молча помялся, сообразив, наверное, что сморозил чушь.

— Будут мысли, где их искать? — продолжил я.

— Разумеется.

— Они настолько предсказуемы?

— Для меня — да. Для остальных — нет. Иначе мы не обсуждали бы их присоединение. Ведь сложно присоединить пепел.

— С кого начнём?

— С Барни. Его берлога ближе всего.

— Что за Барни? Расскажи о нём.

— Хороший парень, тебе понравится.

— Я не так чтобы большой ценитель парней. Конечно, из любого правила есть исключения, но сейчас меня интересуют другие его таланты. Давай поподробнее.

— Ну, Барни — это Барни. Здоровенный детина, много жрёт, мало говорит. Тупой, как наковальня, но это ему только на пользу.

— Почему?

— Если бы не тупость, Барни давно бы направил свои таланты в более доходное русло, нежели земледелие. А это для неопытного юнца верная дорога на костёр. Но Малыш Барни не из таких. Лет до восемнадцати он исправно таскал плуг и валил деревья в своей деревне. Вероятно, так продолжалось бы и дальше, но однажды судьба занесла в его края важного церковника. Карета увязла на раскисшей дороге, и вся многочисленная свита не могла её вытащить. На помощь согнали деревенских, ну и Барни в числе прочих. Парень — святая простота — недолго думая, взял ту карету за оглобли, да и протащил с десяток метров по дороге вместе с перепуганными упирающимися лошадьми. Церковнику такой поворот событий показался подозрительным. Он велел своей свите обездвижить Барни, с тем чтобы забрать того с собой и по прибытии тщательно изучить на предмет порчи Тьмой. Барни подобный расклад не понравился, и он голыми руками буквально порвал в клочья с дюжину сраных святош. А потом дал дёру. Я нашёл его страшно отощавшим и перепуганным. Пришлось долго завоёвывать доверие этого большого ребёнка. Но оно того стоило. В руках Малыша Барни сосредоточена чудовищная сила. А энергия душ повышает её кратно. Ты можешь шинковать людей мечом, я прожариваю их до хрустящей корочки, но ни один из нас не справится с крепкой запертой дверью или банальными оковами. Барни справится.

— Что ж, звучит неплохо. Насколько он управляем?

— Он послушный мальчик, если не применять к нему физическую силу. Это его бесит. Кстати, извини за капитана. Не хочу, чтобы ты решил, будто я какой-то психопат, не контролирующий свои порывы. Жубер сдал бы нас при первом удобном случае. Он же прожжённый вояка, такие могут мухлевать, подворовывать, но предавать — никогда.

— Вообще-то мой любезный оруженосец, — небрежно указал я на понурого Волдо, — сторговался с ним на тридцать душ за твою свободу, но я сделал поспешные выводы, и события устремились по несколько иному руслу. Так что, думаю, ты переоценил капитана. Принципиальности в нём было меньше, чем сострадания в моём сердце.

— Что ж, — нарочито смущённо развёл Глют объятыми огнём руками, — промашка вышла, стало быть.

— Да. Очень надеюсь, что при встрече с остальной частью моего трудового коллектива подобных промашек с твоей стороны не будет.

— А эта часть… Она…?

— Своеобразная. Одного зовут Красавчиком, вторую Хельгой. Оба неразговорчивы и обладают крайне скверным характером. Не пытайся им понравиться.

— И в мыслях не было.

— Славно. Знаешь, старайся вообще держаться от них подальше, хотя бы первое время. Я вас представлю, этим и ограничимся. Захочешь поболтать — обращайся ко мне, я парень общительный, и душеизлияния выслушаю, и непрошенным советом поделюсь, и нахер пошлю, когда надоешь. Но всё по-доброму, всё по-дружески.

— Без проблем. Какие у них способности?

— У Красавчика выдающийся талант к максимально кровавому умерщвлению и чрезвычайно отвратительному пожиранию всего, что ему не нравится, или нравится, или на что укажу я. Ещё он умеет вылизывать яйца в самый неподходящий для этого момент. Ну а Ольга… Прости, Хельга — она наш талисман, и души не чает в Красавчике.

Глют весьма выразительно поджал губу и задрал бровь:

— Обычно бабу в банде держат лишь тогда, когда она незаменима. Талисман, говоришь?

Терпеть не могу болванов, но слишком умных ненавижу вдвойне. То ли Арабель решила надо мной подшутить, то ли сама была дезинформирована. Но на дремучего крестьянина старина Глют похож так же, как я на бабку-повитуху.

— А ты сам откуда будешь? — решил я сменить тему, не утруждая себя плавными переходами.

— Можно подумать, тебе это неизвестно, — делано удивился пиромант.

— Я знаю лишь то, что люди говорят. Хотелось бы услышать об этом из первых уст.

— И что же говорят люди?

— Судачат, будто ты из простых, чуть ли не за сохой всю жизнь ходил, мирился, терпел, а потом, мол, что-то в башке щёлкнуло, и пошёл угнетателей направо-налево жечь.

— В этой истории тебе что-то кажется недосказанным?

— Да не то, чтобы недосказанным. Просто, есть ощущение, что эта история — чистый воды пиздёж. А я привык доверяться ощущениям, они редко меня подводят.

— Сдаюсь, — насмешливо вскинул Глют руки. — Что меня выдало?

— Брось. Ты ведь и не старался сойти за другого.

— Было время, когда старался, но безуспешно. Хотя, люди по-прежнему говорят, что я из самых низов. Не могу их за это корить. Людям нужны герои из своих. Те, кто воплотит в жизнь их самые жуткие, кровожадные, напитанные ненавистью мечты. Я был нелучшим кандидатом, но единственным. И народная молва не прошла стороной.

— Что верно — то верно. Мало кто на дне будет счастлив возвышению своей ровни. Но вот попаданию оного в эпическую мясобойную заворуху, да чтобы непременно с трагическим финалом — это да, это завсегда пожалуйста, только успевай чернила подносить неутомимым летописцам. Так кто ты на самом деле?

— Я бастард одного северного барона. С детства жил при отце, обучался грамоте, фехтованию, танцам. Сытно ел, сладко спал, был обласкан вниманием юных прелестниц. Словом, всё у меня шло хорошо, грех жаловаться.

— Пока…

— Ох уж это «пока», — усмехнулся Глют. — Проклятый рубикон, возникающий прямо под ногами, когда шагаешь по жизни лёгкой походкой.

— Дай угадаю. Женщина?

— Если бы. Грязный мерзкий старик полусъеденный проказой. О, нет, не в том контексте, — Глют протяжно вздохнул и, цокнув языком, продолжил: — Тебе приходилось испытывать чувство непреодолимого отвращения? Настолько сильного, что желание уничтожить его источник затмевало бы… всё?

— Я с раннего детства повидал столько дерьма, что меня всегда было трудно удивить.

— Сочувствую. Должно быть, мне в жизни повезло больше. Хотя бы в её начале.

— Ты сжёг того старика?

— Я даже не понял, как это вышло. Он потянул ко мне свои гнилые пятерни и вспыхнул, будто промасленное чучело. О, как же он орал, носясь по двору и катаясь по земле. Корчился и трясся, пока не превратился в уголь. А я стоял столбом и таращился, не замечая огня на своих руках. Огня, который меня не обжигал. Но остальные, конечно, заметили. Мне пришлось бежать. Я прятался по лесам, пока не набрёл на заброшенную деревню, где и остановился, выбрав лачугу поцелее.

— Но тебя нашли.

— Само-собой. Позже я слышал, что отец пытался остановить охоту, но инквизиция уже почуяла кровь. Этих псов не прикормишь и не запугаешь. Можно их презирать, можно ненавидеть, но нельзя отрицать, что они — самая неподкупная и фанатичная структура в этом до костей прогнившем королевстве. Забавно да?

— Что именно?

— На совесть здесь свою работу делают лишь те, кто призван выслеживать, пытать и уничтожать.

— Ничего удивительного. В основном на подобную службу идут настоящие энтузиасты. И не потому, что их дед и отец занимались тем же самым, не потому, что работёнка непыльная и платят прилично, а потому, что ни вино, ни бабы, ни золото никогда не дадут им того упоения, какое они получают от власти над чужой жизнью. Это настоящий наркотик, с очень тяжёлой зависимостью.

— Ты будто бы знаешь, о чём говоришь.

— Так что было дальше?

— А дальше я проснулся одним морозным утром от того, что со всех сторон моей лачуги скрипел снег. Их было десятка два, не меньше. И знаешь, кто был у них во главе? Ни за что не догадаешься.

— Колдун.

— Шогун тебя раздери! — нарочито «удивился» Глют. — Ты, верно, в голову ко мне забрался! Ладно, шучу. Только дремучие идиоты уверены, что в инквизиции нет места магии. Святоши никогда не смогли бы обуздать подобные силы, не обладай ими сами. Нда… Этот инквизитор был хорош в иллюзиях. Многие полагают, что иллюзии — нечто безобидное, несерьёзное, вроде фокуса. Большое заблуждение. Иллюзионисты способны навязывать свою волю, ничем не выдавая себя окружающим. Мне тогда причудилось, что пришёл отец со своими людьми. Он звал меня, просил выйти, обещал защиту. Очень натурально, даже подозрений не возникло. Правда, к тому времени я голодал уже не первую неделю, мысли путались и без иллюзий. Я открыл дверь и тут же получил по голове. Не успел очухаться, как на шею накинули ухват.

Глют отогнул воротник и продемонстрировал глубокие отметины от шипов.

— Как же ты выкрутился? — спросил я с нескрываемым интересом, будто мальчишка, которому рассказывали холодящую кровь историю о злоключениях крутого полумифического героя.

— Святоши допусти ошибку — напялили мне на голову мешок. Ведь всем известно, что пиромант не сожжёт то, чего не видит. Да вот только мешок-то я видел очень хорошо, а он отлично горит. Не знаю, от страха или от отчаяния, но во мне пробудились силы, о которых я и не подозревал. Я сжёг всех, кто там был, а заодно и половину деревни. А потом, сломя голову, бросился в лес. Даже души не стал брать. Через сутки вышел к людям и отрубился на ближайшем пороге.

— Так тебя выходили сердобольные крестьяне? Небось, и красивую легенду они же сочинили.

— Именно. Не без моей помощи, конечно, но…

— Был запрос от населения.

Глют усмехнулся и шутливо погрозил мне пальцем: — Ты, друг мой, на удивление точно подбираешь формулировки. Обычно такие люди не в пример умнее остальных. Есть лишь одно «но» — самые умные это тщательно скрывают.

Глава 44

Знакомство пироманта с нашим неразлучным дуэтом прошло чуть лучше, чем я опасался, но несколько хуже, чем я надеялся. Поначалу они просто молча глядели друг на друга, что меня вполне устраивало. Но потом Глют, прикинув хер к носу, глубокомысленно изрёк: «Эта дохлая мразь верхом на вонючем демоне создаст нам проблемы». И — кто бы мог подумать — так и вышло. Хельга зашипела и силой безграничной ненависти ко всему, что не является Красавчиком, швырнула сквернослова наземь. Тот, грохнувшись, проехал на жопе метра два и, ещё не успев подняться на ноги, сотворил пламя вокруг своих шаловливых ручонок.

— Хватит! — скомандовал я.

Но новые знакомые решили как следует узнать друг друга, вплоть до ливера и пепла. Перед Глютом из воздуха материализовался огненный шар, а Хельга, поднимая облако пыли вокруг, явно готовилась к кавалерийской атаке, и Красавчик был только за.

Пришлось пойти на крайние меры и замедлить кровоток в разгорячённых организмах. Красавчик и Глют будто вмиг осушили по бутылке шнапса. Их глаза тут же выпустили противника из фокуса, а ноги обмякли и подогнулись. Раздосадованная таким поворотом событий Хельга визжала и неистово трясла своего павшего скакуна за складки шкуры, но всё было бестолку. Боевой задор уже покинул кровонаполненных бузотёров.

— Кто это сделал? — растирая онемевшее лицо, сел на землю Глют. — Ты? — кивнул он на Волдо, отчего тот попятился, отрицательно тряся башкой.

— Не он, — взял я вину на себя.

— Вот, значит, как. Стало быть, наш командир горазд не только мечом махать. Хех, а ты полон сюрпризов. Я чуть в обморок не грохнулся. Что это было?

— Магия крови. На пробу за счёт заведения.

— Низшая магия такой силы? Впечатляет. Можешь и убить?

Этот вопрос весьма неожиданно для меня пробудил чувство непреодолимого возмущения у моего верного оруженосца:

— Должно быть, сидя в Хайме, ты не слыхал последних новостей из Швацвальда. Кол перебил весь гарнизон и захватил столицу графства, убив Бертольда Длинноногого. Так что, будь добр, прояви уважение к своему командиру и воздержись от ослушания.

О, как же приятно засвидетельствовать признание собственных заслуг.

— Гарнизон? — без наигрыша округлил Глют глаза. — Это не меньше двух сотен. Как?

— Не твоя забота, — решил я закрепить достигнутый эффект. — Тебе следует помнить лишь одно — мои приказы не стоит игнорировать. Это понятно?

— Целиком и полностью.

— Даже не представляешь, насколько радостно это слышать. Ты мне нравишься, правда. Но если твои желания пойдут вразрез с моими… Всё произойдёт быстро. Настолько, что ты успеешь лишь пожалеть о принятом ошибочном решении.

— Я понял. Мои амбиции не выше желания жить.

— Погоди… Твои что?

— Возможно, мне стоило использовать другое…

— Давай-ка расставим точки над «и», — подошёл я к пироманту вплотную. — Амбиции здесь могут быть только у меня. Огромные, просто до отвращения раздутые, как яйца быка осеменителя после месячного воздержания, неприлично выходящие за рамки разумного амбиции. Они все мои. А твоё дело — лелеять их, будто собственное дитя, оставшееся единственным напоминанием о вселенской и обосраться как трагически погибшей любви. Взгляни на мои руки, — протянул я в его сторону обращённые к небу ладони. — Видишь, как они дрожат?

— Нет, — отступил на шаг Глют.

— Верно. А я ведь сейчас чертовски взволнован. Я буквально вне себя от твоей выходки. Обычно так взволновавшие меня люди остаются лежать там, где стояли. Но в твоём случае я сделал исключение. Я крайне редко делаю исключения. Но для тебя сделал.

Глют пошатнулся и утёр пошедшую носом кровь:

— Я… Я ценю это.

— Неужели?

Едва отросшие ногти на правой руке пироманта почернели и закровоточили.

— Да. Я сглупил и погорячился. Мне не стоило… Не стоило начинать знакомство с грубости, — Глют сделал жест в сторону Хельги с Красавчиком и отвесил короткий поклон. — Приношу свои извинения.

— Принимаете? — поинтересовался я мнением оскорблённой стороны.

Красавчик буркнул что-то напоминающее «да», а Хельга лишь зашипела с чуть меньшей ненавистью.

— Вот и отлично! — хлопнул я по плечу Глюта, отчего тот вздрогнул. — Дружная сплочённая семья! Разве может быть что-то лучше? Я очень рад, что вы поладили. Правда. Для меня это важно. Ну а теперь, раз все разногласия благополучно улажены, давайте подкрепимся и продолжим путь к нашей общей великой цели.

Великая цель, а точнее одна из её составляющих, лежала на севере, за хребтом Накнфельдестирас — это была невысокая, но труднопроходимая горная гряда, густо поросшая вековыми хвойными лесами, изрезанная ущельями и, по слухам, населённая не самими радушными к гостям племенами. Из рассказов Глюта выходило, что северяне в целом не страдали от избытка гостеприимства, но их горные представители славились ещё более суровым нравом и ксенофобией, превратившейся в народную традицию. Их нельзя было назвать дикарями, однако, представления о цивилизованности и нормах морали у этих милых ребят были своеобразными. Ведя довольно изолированную жизнь в своих горных деревушках, им долгое время удавалось избегать влияния как центральной, так и более местечковой власти. Фактически горцы веками варились в собственном соку, густо замешанном на суровом климате, клановости, верованиях, слабо связанных с Амирантой, и обрядах, от которых самые бесчеловечные экзекуторы Готии грохнулись бы на жопу, крестясь да причитая. Словом, ребята были проблемные, но рискованный проход через их земли экономил нам уйму времени, поэтому, несмотря на отчаянные протесты Волдо, решение было принято единогласно.

До предгорий Накнфельдестирас мы добрались через неделю, по поводу чего я имел продолжительный и эмоциональный разговор с Глютом на предмет «Его берлога ближе всего». Степень измождённости личного состава к тому времени варьировалась от «сейчас сдохну» до «лучше бы я сдох вчера». Даже Хельга приуныла на загривке Красавчика и отвечала на мои остроты лишь вялым «хеее», вместо полюбившегося бодрого шипения дикой кошки. Кроме того, заметно похолодало, а тёплой одеждой мы обзавестись не удосужились.

— Нам срочно нужно найти убежище, — простонал Волдо, трясясь под порывами ледяного ветра.

— Я знаю деревню неподалёку, — обнадёжил Глют.

— Надеюсь, не так же «неподалёку», как эти чёртовы горы.

— Нет, буквально в полудне ходу. Если всё сложится, заночуем сытые, пьяные и в тёплых койках. Красавчика с Хельгой, правда, туда не пустят. Но хоть сами обогреемся.

— Веди.

На сей раз Глют не обманул моих ожиданий, уже к наступлению сумерек огни деревни показались за чёрными соснами. Я отослал Красавчика с его наездницей в лес, и наша троица подошла к воротам.

— Волдо, — сделал я приглашающий к общению с аборигенами жест.

— Виконт Дитрих фон Браун прямиком из Захена? — уточнил тот своё амплуа.

— Спятил? Ты простой селюк Волдо Кёлер. Или хочешь, чтобы нас вилами запыряли? Давай уже горлань, да пожалобнее.

Волдо что-то пробубнил себе под нос, явно раздосадованный утратой аристократического статуса, но справился с горем и, набрав в грудь грозящего спровоцировать пневмонию воздуха, максимально беспомощно заблеял:

— Люди добрые! Не дайте сгинуть зазря! Впустите обогреться! Мы заплатим! Умоляю, сжальтесь! Пальцев уже не чую! Проявите милосердие! Добро творящему добром и возвернётся…

Мольбы, хоть и не сразу, но возымели эффект. На одной из вышек показалась бородатая башка в меховой шапке и критически нас оглядела:

— Кто такие?

— Лишь трое измученных глупцов, пренебрегших тёплой одеждой, — взял я слово. — Держим путь через хребет по торговым делам. На плату за ночлег не поскупимся.

Получив в качестве доказательства наши неподдельно продрогшие трясущиеся тела, замотанные всем, что было под руками, бородатая башка в меховой шапке, наконец, покивала и дала отмашку.

Тесовые ворота дрогнули и, влекомые наружу, отворились. Двое угрюмых мужиков в заячьих тулупах и шерстяных шароварах с начёсом, вооруженные топорами, впустили нас без особых церемоний и тут же водрузили массивный засов на место.

— Оружие в корзину, — пробасил один из них.

Мы трое переглянулись, и я утвердительно кивнул. Мечи, тесаки и стилеты отправились в своё временное плетёное вместилище.

— Ступайте за мной, — продолжил бородач. — Да ведите себя смирно.

— И в мыслях не было причинять вам лишние хлопоты, — заверил я со всей искренностью.

За бревенчатой стеной нас встретили такие же бревенчатые избы, высокие с двускатными крышами, обильно поросшими мхом и лишайником, многие козыряли изукрашенными резными коньками. В сараях хрюкала да блеяла живность, из ладно сложенных печных труб струился сизый дым. В целом деревня выглядела небедно. Но было в ней что-то не то. Слишком уж тихой и безлюдной выглядела она для столь раннего часа. Не носилась детвора, не курили деды на завалинках, не трещали друг с другом тётки у колодца. Будто неведомая беда накрыла собою этот тёплый уголок посреди холодного мрачного леса.

Провожатый отвёл нас вглубь деревни, к большой, по здешним меркам, избе, выполняющей, судя по всему, роль постоялого двора и кабака в одном лице. Снаружи стояли грубо сколоченные столы со скамьями, пустые и давно немытые. Под навесом расположилась коновязь, куда мы пристроили кобылу, сняли с неё всё ценное и поднялись по высокому крыльцу.

— Эй, Олаф! — постучал кулаком в дверь наш немногословный гид. — Принимай гостей! Говорят, не с пустыми руками!

Изнутри послышались приближающиеся шаги, лязгнул засов, и дверь приотворилась.

— Кто такие? — пробасил в узкую щель обладатель нездорово красной опухшей рожи и водянистых глаз того же колора.

— Говорят, торговцы.

— Мимоходом?

— Именно так, — взял я слово. — У нас дела дальше на севере. Но по своему скудоумию, мы не подумали, что горы — не равнина, и погода здесь переменчива. Не сочтите за труд, пустите переночевать и обогреться у вашего очага. А уж мы в долгу не останемся.

— Хм, — смерили нас красные зенки оценивающим взглядом. — Торговцы… Ну заходите. Глядишь и сторгуемся.

Дверь отворилась шире, и в наши холодные обветренные лица дыхнуло теплом и почти домашним уютом. Впрочем, с последним я погорячился. Зал, предназначенный гудеть сонмом голосов и звуков соударяющихся кружек, был пуст и тёмен.

— Примите наши самые сердечные благодарности, — с большим усилием выговорил трясущийся от холода Волдо.

— Не найдётся ли чего горячительного? — добавил я.

— Этого хоть отбавляй, — невесело ответил трактирщик и скрылся во тьме опустевшего пристанища пороков.

Вернулся он с бутылью полупрозрачной бесцветной жидкости и четырьмя стаканами, после чего кивнул на ближайший стол:

— Присаживайтесь. Вижу, нам есть о чём потолковать.

Мы, не смея возразить хозяину заведения, усадили свои пятые точки по стульям и приготовились слушать балладу об упадке прежде доходного дела.

— Давайте начистоту, — многообещающе начал трактирщик, разлив по стаканам, — никакие вы не торговцы. Этими байками можете наших дурней на воротах кормить. Я в своё время тоже «приторговывал», — указал он на длинный глубокий шрам, идущий от левой скулы к подбородку. — И нашу братию завсегда распознаю. Скол, — поднял он стакан.

— Скол, — ответили мы дружно и осушили тару.

Я довольно крякнул, Волдо весьма некстати прослезился, а Глют едва не пыхнул огнём.

— Облегчу вам задачу, — продолжил трактирщик, припечатав стакан к столешнице, — и не стану дожидаться вопросов о причинах всем очевидной обстановки. Причина проста — в наших лесах завёлся вервольф.

— Кто? — проблеял Волдо, всё ещё не утерев слёзы.

— Оборотень, иначе говоря. Слыхали о таких?

— Не доводилось, — ответил я, решив не распространяться о своих познаниях фольклора.

— Человек-варг, — предельно лаконично пояснил Олаф и добавил: — Тот, кто обычно среди людей ходит, а по желанию своему умеет в варга обращаться, и в зверином обличье разум теряет, инстинктам животным всецело отдаётся. Вот он кто. Здоровенный. Прежде мы таких здесь не видали. Рыщет вокруг деревни, носу не даёт высунуть. Уже больше дюжины народу сожрал. По большей части на баб нападает. Но в последнее время и мужиками перестал брезговать. На самом деле вам крупно повезло, что сумели добраться сюда в целости.

— Вервольф, значит? — усмехнулся я для виду, хоть и не слишком сомневался в правдивости услышанного, но чуял, к чему идёт дело, и планировал хорошенько набить цену.

— Ну-ну, — скривился трактирщик в саркастической гримасе. — Небось, думаешь, что горные дикари нафантазировали себе невесть чего, а по лесам всего лишь дикий зверь бродит. Бьяр там, или крупный варг. Верно?

— Не стану лукавить, были такие мыслишки.

— Его видели, — зловеще прошипел Олаф, подавшись вперёд. — Есть три живых свидетеля, и каждый говорит одно и то же — огромная тварь под три метра ростом, когда стоит на задних лапах. Морда, как у варга, но чуть короче. Поджарая, совсем не как бьяр. И покрыта серо-бурой шерстью. Вервольф, как он есть! Но видели и кое-что необычное, — сделал Олаф интригующую паузу. — Металлический блеск под той шерстью. Не везде, местами. Это странно, да, но факта наличия вервольфа в наших лесах не отменяет.

— Так что же вы не соберётесь всей деревней, да не устроите облаву?

— Вот и я о том же! — воспрянул духом Олаф. — Уж сколько про то толкую! Да всё без проку. Уже и к ярлу ходил — впустую. Народ весь ужасом скован. Никто за ворота и шагу ступить не готов. Но!

— Погоди. Перед этим нужно выпить.

— И то верно, — согласился Олаф и наполнил стаканы, после чего продолжил: — За решительность! Скол!

— Скол, — ответили мы с разной степенью решительности и опустошили тару.

— Так вот, — продолжил Олаф, занюхав рукавом, — если вы согласитесь встать во главе облавы, глядишь, и остальные за вами подтянутся.

— И ради чего нам это? — осведомился я.

— Золотом или душами? — без лишних предисловий расставил точки над «И» Олаф.

— Очищенными.

— Пять.

— Хм… — облокотился я о стол и повертел головой в поисках клиентов. — Поправь, если ошибаюсь, но, кажется, из-за этого вервольфа твои дела совсем не идут в гору. Пять душ? Дружище, за такой гонорар я могу разве что помочь с уборкой. Кстати, она не помешает. Ну, а если хочешь реального содействия — придётся раскошелится на двадцать. Чистых.

— Десять.

О, как же я люблю людей дела. Никакой лишней рефлексии, никакого притворства. Как только речь заходит о цене, все маски тут же оказываются сброшены.

— Восемнадцать.

— Двенадцать.

— Пятнадцать — красная цена. Уверен, в случае успеха, ты с ярла на покрытие всех расходов стребуешь.

— По рукам!

Мы с Олафом пожали друг другу пятерни и перешли к более содержательной части сотрудничества:

— Считаю, это нужно отметить.

— А то как же! — довольно щерясь, разлил тот на четверых.

— И закусить бы не помешало.

— Только холодное, уж не обессудьте.

— Тащи.

Остаток вечера мы провели, запивая самогоном вяленое мясо и квашеную капусту с чёрствым хлебом. Камин приятно потрескивал дровами, пока за окном выл ледяной ветер.

— А скажи-ка, любезный Олаф, — наконец, почуял я разливающееся по телу приятное тепло, — отчего тот вервольф предпочитает нападать на баб? С чего бы ему осторожничать, при его-то габаритах?

— Кто ж знает? Может быть, ему мясо понежнее нравится.

— М-м… Так бабы ещё и молодыми были? Вервольф гурман?

— Молодыми, да, — ответил трактирщик тоном, будто сам впервые об этом задумался. — Совпадение. Сперва он сразу пятерых убил, прямо за стеной. Девки за хворостом пошли, да так и… Понравилось, наверное, вот и продолжил.

— А мужики при каких обстоятельствах гибли? Одни, или с бабами за компанию?

Олаф осушил очередной стакан и взял паузу на размышление:

— За компанию. Ах ты ж…

— А что до душ? Находили их?

— Души-то? Находили, да не все.

— Дай угадаю — только мужские.

Олаф, сопя, покрутил пустой стакан, будто собрался ввинтить его в столешницу:

— Чудно это всё. Дюже чудно.

— Дохлые бабы не облюбованы были, случаем?

— Да что ты?! Нет! Обглоданы только. Больше всего груди, живот и бёдра. Но это дело понятное — зверь в первую очередь жир съедает.

— Тел где-нибудь на леднике не завалялось?

— Мы, по-твоему, варвары какие-то?! Сожгли в тот же день, как нашли.

— А обглоданы были чьими зубами?

— Что за вопросы? — поморщился Олаф. — Звериными, разумеется.

— Сам видел?

— Да все видели. Там куски целые были выдраны, борозды на костях. Ты к чему клонишь?

— Тебе ведь доводилось поглощать душу? Не понаслышке знаешь, какой после этого аппетит разыгрывается?

Трактирщик нахмурился и многозначительно промолчал, а я продолжил:

— Ваш вервольф забрал души убитых им девок. Сомневаюсь, что положил трофеи в карман. Он поглотил их, а уж потом принялся жрать. Он охотится не ради пропитания, а ради душ, и именно женских.

— Зачем это ему? — спросил Олаф так, будто в самом деле ожидал услышать от меня откровение.

— Мне почём знать?

— Может, не дают в человечьем-то обличье, вот и озлобился? — безо всякой иронии выдвинул трактирщик гипотезу.

— Тогда бы он их не только в пищу употребил.

— И то верно. Выходит, не так уж он и похож на вервольфа-то? Жрёт зубами звериными, а соображает мозгами человечьими. Больно разборчив для одержимого.

— Так или иначе, а мы его возьмём, — обвёл я испытующим взглядом моих верных соратников.

— Можешь подбирать на стене место для трофея, — небрежно обронил Глют, водя пальцем по кромке стакана.

— Дело решённое, — не остался в стороне Волдо.

— Это как раз то, что я и хотел услышать! — расцвёл Олаф. — Так, значит, собираю народ на облаву?!

— Народ не нужен, — помотал я головой.

— Как не нужен?

— Лишняя суета. Ты нам лучше девку посочнее найди.

— На ночь, или?.. — помрачнел Олаф.

— На приманку, дружище, на приманку.

— Святые духи! Да где же я?..

— Ты хочешь избавить деревню от напасти, или нет?

— Как никто другой!

— Так включи фантазию. Зверь клюёт на молодых девок, и умён не в пример варгам. Его флажками не обложишь. Нужен живец. Статный такой, грудастый, крутобёдрый, кровь с молоком! Разумеешь? Или хочешь, чтобы вся деревня за твой счёт бестолку по лесу шароёбилась?

— Нет… Нет, этого я точно не хочу.

— Так найди нам её. Одну единственную, но такую, мимо которой не пройти. Есть на примете?

Олаф надул щёки и обречённо покивал:

— Есть.

Глава 45

Мы провели ночь в гостевых комнатах трактира, а на утро Олаф собрал нас в общем зале, накормил и попросил не расходиться.

— Это Агнета, — шагнул он в сторону, уступая место вышедшей вперёд деве, от вида которой у нас челюсти отвисли, а Волдо уронил ложку.

Под метр восемьдесят ростом, рыжеволосая, с широкими плечами и длинной крепкой шеей она была похожа на богиню, сошедшую с небес к недостойным такого счастья людишкам. Её овальное лицо было одновременно нежным и суровым. Милые веснушки, покрывающие чуть вздёрнутый нос и скулы, соседствовали с холодными голубыми очами под густыми строго сошедшимися к переносице бровями. Полные розовые губы разомкнулись и зал наполнил глубокий пробирающий до самого нутра прекрасный голос, звучащий взволнованно, но при этом максимально уверенно:

— Зверь убил моего отца и сестру. Я сделаю всё, чтобы поквитаться с ним.

Секунд на десять мы трое потеряли дар речи, способные лишь тупо пялиться на это великолепное создание, настоящее произведение матушки-природы, если, конечно, при её сотворении не использовалась магия. Агнета была одета в простой без изысков кафтан, но скромность одежды только подчёркивала роскошь укрытого ею тела. Подогнанный строго по фигуре наряд не мог спрятать от наших немигающих глаз будоражащие воображение изгибы идеальных форм. Должно быть, со стороны наша безмолвная троица выглядела крайне нелепо, но положение спас Волдо:

— Позвольте представиться! — внезапно вскочил он из-за стола, гремя посудой, и подлетел к Агнете, стараясь пустить в ход все свои аристократические навыки обольщения. — Волдо. К вашим услугам, — попытался он заполучить её руку для ритуального лобызания, но был непонят и проигнорирован. Впрочем, это не выбило его из колеи: — Безумно рад знакомству. Поверьте, я приложу все усилия, на какие только способен и даже больше, чтобы с вами ничего не случилось. Ваша безопасность — моя главная цель.

— Благодарю, — сухо ответила богиня после небольшой паузы.

— Может, и нас представишь? — поднялся я на ноги, чем подал пример Глюту.

— Конечно, — спохватился ловелас. — Это мои старые друзья — Глют и Кол. Не обращайте внимания на их неприглядный внешний вид, жизнь часто была к ним сурова, но их сердца полны отваги и благородства.

— Рада знакомству, — поприветствовала нас Агнета коротким поклоном.

Я утёр губы и, откашлявшись, подошёл к ангелоподобному созданию, всеми силами стараясь не выдавать собственного восхищения.

— Вам известна цель, ради которой мы обратились за вашей помощью, юная фройляйн?

— Хорошо известна.

— И какова же она?

— Я должна послужить приманкой для зверя. Так вы сможете убить его.

Ни намёка на дрожь в голосе. Обычно я бы наврал с три короба, чтобы у жертвенного агнца в голове не зародилось деструктивных мыслей, ведущих к отступлению, но сейчас мне этого совсем не хотелось.

— Верно. Мой молодой друг только что был крайне щедр на обещания безопасности, и я тоже был бы рад вселить в вас уверенность, но, не стану лгать, нам предстоит весьма опасное мероприятие. Мы сделаем всё от нас зависящее для его наилучшего исхода, но риск есть, и он велик. Вы это понимаете?

— Да, — ответила она тихо и на секунду опустила глаза.

— Хорошо, — обошёл я храбрую Агнету по кругу, с величайшим удовольствием разглядывая нашу прикормку, столь аппетитную, что сам сглотнул слюну. — В таком случае нам не стоит затягивать с приготовлениями. Олаф.

— Слушаю, — вышел тот из тени, смурной, но плохо скрывающий удовлетворение.

— Ты должен будешь присмотреть за нашими вещами.

— Само-собой.

— И не вздумай в них рыться, ради твоего же блага.

— Да пусть у меня руки отсохнут.

— И ещё кое-что, сопроводи нас за ворота. Не хочу объяснять страже, зачем трое незнакомых мужиков уводят из деревни её главное сокровище.

Олаф открыл было рот, но вдруг стушевался и безмолвно зашлёпал губами.

— Какие-то проблемы? — осведомился я. — Ты никому не рассказал, да?

— Хотел рассказать, когда вы с головой вервольфа вернётесь.

— Сюрприз, понимаю. И у стражи теперь могут возникнуть вопросы? Что ж… Думаю, не стоит добавлять этим бравым парням лишних причин для тревожности. Скажем, что мы вызвались сопроводить Агнету к месту гибели её родных, дабы почтить их память. У вас такое нормально?

— Вполне, — кивнул Олаф. — Да, хорошая причина.

— Агнета, для большего правдоподобия говорить будете вы.

— Я заплатила вам, чтобы в безопасности посетить место гибели отца и сестры, — отчеканила она.

— М-м… Так даже лучше. И, знаешь, Олаф, оставайся здесь. Твои пояснения на этом фоне уже будут выглядеть подозрительно избыточными. Лучше займись подготовкой оплаты.

Мы оделись, взяли с собой души — все, кроме великой, — и отправились к воротам.

— Уже покидаете нас? — проявил учтивость старый знакомый бородач в меховой шапке, не успевший смениться после ночного дежурства.

— Не совсем, — вынул я из корзины фламберг и приладил ножны на пояс.

— Эти добрые люди, — взяла слово Агнета, — согласились за разумную плату сопроводить меня до места гибели моих отца и сестры, чтобы я смогла, не опасаясь, почтить их память.

Стражники переглянулись, и тот, что помоложе, ощутил вдруг непреодолимое чувство тревоги за скорбящую дочь растерзанного отца:

— Агнета! Не делай этого!

— Не волнуйся, Бьёрн, — ответила она спокойно. — Эти люди защитят меня.

— Эти?! — пренебрежительно кивнул тот в нашу сторону. — Да они же просто торговцы! Они и себя-то защитить не смогут!

Чем отличается зрелый мужчина от вздорного юнца? В первую очередь отношением к мнению окружающих. Юнец вечно норовит доказать им что-то, вместо того чтобы ограничиться снисходительно-презрительным взглядом, как это сделал бы матёрый самец. Но мудрость приходит с возрастом, и не у всех хватает мозгов дотянуть до требуемого.

— Кто бы говорил! — неловко парировал Волдо столь же неумелый словесный выпад Бьёрна.

— Хочешь сказать, что я беспомощный трус и слабак?! Что все мы здесь такие?! — вспылил тот.

— А кто ещё может отсиживаться за стеной, когда зверь убивает их женщин?!

— Хватит! — встал между двумя бузотёрами бородач, после чего обратился ко мне: — Может, Бьёрн и дурак, которому малафья мозги залила, но выходить сейчас за ворота и впрямь плохая идея. Уж не знаю, торговцы вы, или отпетые душегубы, а со зверем вам не совладать. Её отец, — указал бородач на Агнету, — был одним из лучших поединщиков деревни, но его меч даже не покинул ножен. Его тело было обезглавлено, и не чем-то острым. Голову просто оторвали, как тряпичной кукле.

По невозмутимому лицу Агнеты прокалилась блеснувшая в лучах восходящего Рутезона слеза.

— Не знаю, — продолжил бородач, — ради чего вы подписались на подобное, но советую одуматься и бросить эти идеи.

— Просто открой ворота, — ответил я, терпеливо выслушав нравоучения.

— Нет.

А вот это уже интересно.

— Не расслышал. Повтори, — положил я руку на навершие меча.

— Я сказал «нет», — повторил бородач с ярко выраженной артикуляцией и тоже не преминул взяться за древко топора.

Ситуация накалилась. Бородач с Бьёрном готовились дать бой. Волдо, казалось, только этого и ждал чтобы покрасоваться перед эталонной самочкой. И только Глюту, похоже, было наплевать. Он стоял, скрестив руки на груди, и самонадеянно ухмылялся.

— Прошу вас остановиться, — разрезал вдруг плотную атмосферу ненависти зычный и прекрасный голос. — Я так решила. Если вы помешаете этим людям сопровождать меня, я пойду одна.

Слова Агнеты звучали не как пустая угроза, а как догмат, непререкаемый и единственно истинный. Мне в голову закралась мысль, что если бы я женился и стал подкаблучником, то именно её каблук был бы идеальным во всех отношениях. Почти захотелось почувствовать его на своих яйцах.

— Образумься, дитя, — предпринял бородач последнюю попытку.

— Таково моё решение, — отрезала рыжая богиня.

Бьёрн с бородачом обречённо переглянулись, но ставить под сомнение волю высшего существа не посмели.

— Я пойду с вами! — встрепенулся горячий юнец.

— Нет! — остановил его старший товарищ.

— Но…

— Я запрещаю покидать пост.

— Уверен, они не уйдут далеко…

— Вернись на вышку, живо. Это приказ!

Бьёрн нехотя подчинился и, одарив нас троих испепеляющим взглядом, полез в своё безопасное гнёздышко.

— Видят духи, я пытался, — выдохнул бородач и отворил ворота.

Стук водружаемого засова не заставил себя ждать, как только мы сделали шаг вне очерченной стеной территории. И одновременно с этим самообладание будто бы покинуло Агнету:

— Теперь будьте на чеку, — произнесла она тихо и вкрадчиво.

— Оставьте сомнения, — включился в беседу источающий любвеобилие Волдо. — Поверьте, если бы вы знали, что знаю я, то ни на миг не переживали бы о своей безопасности. Да, я немного слукавил, говоря о собственных усилиях. Эти двое способны дать бой целой армии, не говоря уж о каком-то звере.

— Наш юный товарищ частично прав, — взял я слово. — Мы не торговцы, коими представились, и даже не наёмники, продающие свой меч. Мы колдуны.

Грудь Агнеты всколыхнулась, но ничем более эта храбрая дева не выдала своего волнения.

— Нам не понадобится оружие, — продолжил я. — Всё решит магия. У вас нет возражений?

— Ни малейших, — прошептала она, и я почуял тепло её дыхания.

— Чудесно. В таком случае, надеюсь, вы не станете возражать и против знакомства с нашими не представленными компаньонами.

— Компаньонами? — озарила она меня светом своих прекрасных очей.

— Отойдём чуть глубже.

Мы углубились в лес, я свистнул, и самые страшные кошмары обворожительной Агнеты стали явью.

Глава 46

Она не завизжала, не забилась в истерике, даже не ойкнула. Когда несущий Хельгу Красавчик вышел из леса, Агнета просто оцепенела. Она будто обратилась камнем, и только глаза продолжали двигаться вслед за мертвецом верхом на «демоне». Было видно, что к такому Агнету жизнь не готовила. Одно дело старый-добрый вервольф, но вот такая срань — это за пределами культурного кода.

— Снизу Красавчик, сверху Хельга, — представил я коллег и перевёл указующую длань в сторону Агнеты: — Агнета. Поможет нам в охоте на оборотня. Да, я вам ещё не говорил, но здешние леса страдают от проказничающего в них инвазивного вида, который нам следует истребить, дабы вернуть эту великолепную природу в состояние баланса. Красавчик, есть что сказать?

— Крупная сука, — вырвалось из зубастой пасти клокочущим баритоном.

— Да, хороша.

— Зверь.

— А… Ты видел вервольфа?

— Следы.

— Уверен, что сука?

Вместо ответа грязный кобель лишь втянул ноздрями воздух и похотливо осклабился.

— В какой стороне искать?

На сей раз ответ за Красавчика дала Хельга, махнув костлявой рукой к западу от деревни. И мы пошли.

Изрезанный оврагами лес утопал в утреннем тумане, сокращающем видимость до пары десятков метров. Но покуда нос Красавчика не улавливал сучьи феромоны, глаза в поиске вервольфа нам были без надобности.

— Какова ваша магия? — нарушила вдруг молчание Агнета, обратившись ко мне.

— Кровь, — ответил я. — Могу ею управлять. Замедлять или ускорять по желанию.

— Это хорошо. У вервольфа определённо есть кровь, — одобрила огнегривая богиня. — А ваши товарищи?

— Глют — пиромант. Обратит в пепел любого, на кого падёт его взгляд. Даже если я не справлюсь, этот доходяга завершит начатое.

— Рада слышать. А что до Волдо?

— У пацана нет магических способностей, но он башковитый, к тому же недурно фехтует. До этого не дойдёт, — заверил я Агнету, подметив участившийся пульс. — Мы убьём зверя, не сомневайтесь. Убивали и пострашнее.

— На меньшее я и не рассчитываю.

— Хочу кое-что уточнить. Не сочтите за дерзость, понимаю, вопрос болезненный, но… Что ваши отец с сестрой делали вдвоём посреди леса, осознавая, насколько это опасно? Тот тип на воротах сказал, что ваш отец был одним из лучших поединщиков — наталкивает на определённые мысли.

— Намекаете, что отец собирался сразить зверя и использовал мою сестру, как вы сейчас используете меня?

— Не слышу удивления в вашем чарующем голосе.

— Его нет. Ваша догадка полностью созвучна сплетням, наполнившим деревню сразу после гибели моих родных. Да, отец был честолюбивым человеком, не чуждым гордыни. Но так он никогда бы не поступил. Он любил нас больше жизни, обеих.

— Как скажете, — развёл я руками примирительно.

— А вы? — спросила Агнета чуть раздражённо. — Любите кого-нибудь?

— Странный вопрос, — усмехнулся я, не сумев скрыть удивления.

— Отчего же? Человеку свойственно выбирать себе объект превозношения.

— Объект?

— Вы назвали бы это иначе?

— Возможно, чуть менее холодно.

— Так он существует, этот объект?

— Вон тот засранец, полагаю, — указал я на идущего чуть впереди Волдо. — Есть в нём что-то мне близкое. Кстати, думаю, он крепко в вас втюрился.

Агнета в ответ на такое откровение лишь приподняла бровки.

— Да, — продолжил я, — это довольно заметно. И понятно. Я и сам бы голову потерял, будь моложе лет на тридцать.

— Так вы… — сузила Агнета бездонные голубые очи. — Свежий?

— Не уверен, что обо мне можно так сказать после трёхнедельного похода.

— Как давно вы в Оше?

— Около месяца. Может, чуть больше.

Она впервые посмотрела на меня с интересом:

— Никогда еще не пересекалась со свежими. Из какого мира вы прибыли?

— Если в двух словах — без магии. В остальном же он весьма схож с вашим — такое же царство алчности, подлости и общего морального разложения.

— Неожиданно слышать подобное от наёмника. Тем более от наёмника-колдуна.

— А я и не говорил, что мне подобное не по душе.

— Как вы погибли? — не стала милая Агнета тянуть кота за тестикулы.

— А вот тут следует история слишком долгая, чтобы начинать рассказ о ней в столь опасной и напряжённой обстановке. Но обещаю — сидя у камина с кружкой браги, по завершении нашего мероприятия, я поведаю вам о моих последних часах перед отправкой в Ош так подробно и красочно, как ни сподобится самый языкастый трубадур.

— Буду ждать с нетерпением.

— Может, в благодарность и вы мне поведаете свою историю.

— В моей истории нет ничего, о чём было бы интересно слушать.

— Отчего же? Мне вот интересно почему вы не замужем. Я полагал, что в таких уединённых и закрытых селениях девушки рано связывают свою судьбу с мужчиной. А уж варианта, что жениха не нашлось, я не могу допустить даже теоретически. Думаю, всё половозрелое мужское население этой сплочённой общины спит и видит себя в ваших объятиях, из-за чего частенько просыпается и идёт сменить исподнее.

Взгляд Агнеты сделался осуждающим, но быстро сменился на весёлый:

— Да, мне есть из кого выбрать. Оттого и выбор сложен.

— Отец оставил вам богатое наследство?

— Вы… — впервые за разговор удалось мне пошатнуть непоколебимое самообладание рыжей богини. — Эти вопросы становятся всё более…

— Возмутительными? Простите, не вижу смысла тратить время на эмоциональную подготовку собеседника. Вы ведь слишком хорошо воспитаны, чтобы послать меня нахер. К тому же вам это нравится. Вы устали от подхалимажа и наигранности, верно? А я — мало того, что свежий — совершенно непохож на всех, с кем вам доводилось общаться. Я груб, резок, но честен и интересен. Я глубок, меня можно долго познавать, не переставая удивляться. Я сложен, многогранен и нетривиален. Честно говоря, не будь я мной, отдался бы мне без раздумий. Помимо прочего, это ещё и уникальный сексуальный опыт.

Никогда ещё не видел настолько широко раскрытых глаз у человека, которого не шарашат током, а потому решил закрепить успех:

— Агнета, я советую вам всерьёз рассмотреть мою кандидатуру на пост вашего благоверного. У меня грандиозные планы, и мне наверняка понадобится наследник, а лучшего сочетания физических и умственных наследственных признаков, чем ваши, мне встречать не доводилось. Мы с вами родим полубога. Богом, если интересует, планирую стать я. Как вам перспектива, что скажите?

Милое создание на некоторое время потеряло дар речи, а когда вновь обрело, разродилось тирадой следующего содержания:

— Вы сумасшедший! Или это какая-то нелепая шутка? Мы с вами знакомы меньше часа, а вы уже зовёте меня замуж? Рассуждаете о наследниках! Да что вы о себе возомнили?

— Ровно то, в чём абсолютно уверен, не больше, не меньше. Соглашайтесь, это ваш шанс. Наберётесь смелости не упустить его, и ваша жизнь изменится радикально. Вы ведь именно этого и жаждите. Не лгите себе. Это самое страшное из преступлений. Наша встреча случилась не просто так. Всё это предначертано в летописи судеб так давно, что наши с вами разумы не способны до конца осознать столь великий масштаб и сложность взаимосвязей.

— Закончили?

— Только разогреваюсь.

— Олаф заплатил вам?

— Что? Нет, лишь пообещал, после того как дело будет сделано.

— Вот и не отвлекайтесь от дела.

Обжигающе холодна. Криогенная заморозка в женском обличье. Ух! Аж мошонка сжалась.

— Как скажете. Ваше слово — закон.

На самом деле я бы продолжил эту милую беседу, но поведение Красавчика изменилось. Зубастая бестия припала носом к земле и целенаправленно шла вперёд, будто на привязи. Привязи из гормонов, феромонов и прочих афродизиаков. Крупная сука — что может быть лучше? Ни одна кобыла и рядом не валялась с таким гран-при. Кажется, подобное рвение заставило Хельгу ревновать, и она отклонилась назад, натянув шкуру одурманенного Красавчика. Но он этого даже не замечал, двигаясь к своей мечте, будто по рельсам.

— Красавчик, далеко она?

— Близко, — прорычал тот, капая слюной на мох.

— Всем стоять, — скомандовал я и обратился к своей суженой: — Что ж, вот и ваш выход, Агнета.

— Я готова, — собралась та, выдохнув. — Что мне делать?

— Идите вперёд, — указал я направление, заданное жадно дышащим носом Красавчика. — Расстегните кафтан, чтобы зверь скорее уловил ваш запах. Мы будем неподалёку. Как только вервольф окажется в поле нашего зрения — атакуем. Всё поняли?

— Да, — успела Агнета расстегнуть несколько верхних пуговиц.

— И не сдерживайте себя. Бойтесь. Адреналин привлечёт зверя.

— С этим я справлюсь

Она ещё и шутит. Хочу от неё детей немедля.

— Помните, мы с вами! — обнадёжил Волдо проходящую мимо приманку и добавил, обращаясь уже ко мне: — Вы же это остановите?

— Что? Твою эрекцию?

— Убийство.

— Это как спрашивать акушера, остановит ли он роды.

— Прекратите свои шутки! Её жизнь в ваших руках!

— Успокойся. У меня большие планы на эту цыпу.

— Планы?

— Да, и посерьёзнее твоих.

— Что?!

— Заткнись, ты мешаешь мне сосредоточиться.

— Какие ещё планы?! Вы её знаете два часа!

— Как и ты. Но у тебя ведь тоже есть на неё планы. Только вот твои — поебаться, а мои — создать правящую династию.

— Вы спятили!

— Заткнись, сказал.

Красавчик задрал морду вверх и уже исходил слюной, предвкушая будущее соитие с трупом крупной суки, пока мы делили другую.

— Кол, вы не понимаете всей…

— Знаю, что ты в неё втюрился. Но придётся отступить.

— Я люблю её! — это прозвучало, как сдавленный вопль отчаяния.

— Мне насрать. Заткнись уже.

Агнета удалялась всё глубже в чащу, а ноздри Красавчика раздувались всё шире.

— Да вы…!

Впереди хрустнула ветка, и я, не раздумывая, устроил своему влюблённому оруженосцу микроинсульт.

— Глют, страхуй!

Глава 47

Пиромант напрягся и начал заблаговременно выжигать кислород, сотворив по сфере пламени возле каждой ладони:

— Скомандуй «огонь» и ей конец.

Люблю людей дела, конечно, в меру любви к людям, как таковой. Люди дела в критический момент не станут ныть или торговаться, а поставят лишь одно простое условие. «Скомандуй и получишь результат», «Заплати и бери товар», «Убей и забери плату», «Сотрудничай и избежишь неприятностей», «Говори и умрёшь без мучений», «Отсоси и…», впрочем, последние слишком рисковые для людей дела.

Агнета уже почти скрылась за деревьями, а чёртов вервольф всё не появлялся в зоне прямой видимости.

И тут ветка хрустнула совсем не с той стороны, в которую были устремлены наши кровожадные взгляды.

— Три часа! — проорал я по привычке, но Глют меня, как ни удивительно, понял.

— Не вижу её!

И я не видел. Совершенно некстати сгустившийся туман ограничивал видимость двумя десятками метров. А звук, пусть и дающий примерное представление о местонахождении источника смерти, не позволял покончить с блохастой угрозой.

Мы крутились, стоя на месте, как идиоты, не в состоянии захватить цель. Даже Красавчик растерял всё своё романтическое настроение и тревожно рыскал носом по сторонам.

Зверь был рядом, это точно. Но насколько рядом? В полусотни метров или прямо за спиной? Байки про оторванную голову лучшего поединщика как-то само-собой всплыли в памяти и заставили мошонку сменить размеры на более скромные.

— Красавчик, где она?

Но четвероногий осеменитель всего живого, отличного от медведя, оставался нем к моим вопросам и панически вращался вокруг собственной оси. А ведь он не боится никого, кроме хозяина леса. Или это уже стало пережитком прошлого? Даже, казалось, напрочь лишённая страха Хельга припала к загривку своего скакуна и лишь зыркала вытаращенными пуще прежнего глазищами.

— Эй! — пнул я отключившегося Волдо. — Подъём!

— Шогун подери. Зачем вы…?

— Хватай меч и постарайся не сдохнуть, — скомандовал я, обнажая клинок фламберга и позволяя зарождающемуся ражу брать рычаги управления в свои окровавленные сотнями смертей руки. — Зверь рядом.

Но зверь не спешил являть себя. Он будто играл с нами, кружа вокруг. Кружа с такой скоростью и проворством, что даже мои обострённые чувства ловили лишь редкий хруст веток да шелест кустов.

— Он не один?! — реагировал Волдо на ещё более редкие слышимые ему звуки резкими рывками.

— Один. Но чертовски быстр.

Раж приходил медленнее обычного. Может, из-за отсутствия видимой угрозы, а может, из-за не в меру раздувшегося самомнения, которое вот-вот лопнет под метким ударом когтей по шее.

Чёртово животное, проявляя непредвиденное самообладание, не трогало Агнету и продолжало уничтожать нервные клетки остальных участников айнзац группы. Решительно настроенный поебаться Красавчик так и вовсе находился на гране нервного срыва, похоже, чуя своими первобытными инстинктами то, что более высокоразвитым особям недоступно. И Хельга — неужели я это вижу?! — гладила его по голове, пытаясь успокоить. Последнее встревожило меня даже больше, чем остальное.

— Не могу захватить! — донеслось до моих занятых прослушиванием собственного учащённого пульса ушей.

Я будто пришёл на званный обед к представителям высшего сословия и не был в состоянии подержать высокоинтеллектуальную беседу. Чёртов зверь, скачущий по кругу в безумном темпе, был словно тема светского разговора, ускользающая от моего неподготовленного разума. Я пребывал в некоторой растерянности. Неужели какая-то зверюга, терроризирующая деревушку у чёрта на рогах, способна составить конкуренцию самому Коллекционеру, великому и ужасному жнецу душ, опустошителю укреплённых замков и секретных тюрем, грозе балов и кошмару ведьм? Конечно же…!

Я был в полушаге от успеха самоувещевания, когда что-то крупное почти бесшумно выскочило из кустов и врезало так, что едва подставленный фламберг вылетел из рук, а сам я грохнулся наземь. Рядом кто-то истошно проорал: «В сторону!». Лицу стало жарко, а ноздри заполнил смрад палёных волос.

— Там-там!!!

— Ушёл!

— Нет! Оно возвращается!!!

Всё это я слушал, крайне неблагородно ползя на карачках за своим мечом. Но секунды унижения не прошли даром. Раж оценил мастерски выписанный мне пиздак и решил поторопиться с приходом. К моменту, когда ладонь обхватила веретенообразную рукоять в кожаной оплётке, я уже был готов. Мир замедлился, а чувства обострились до того, что я отчётливо ощутил шевеление волос на затылке от воздушного потока, вызванного несущейся во весь опор тварью. Поднимаясь на ноги, и разворачивая клинок в сторону угрозы, я увидел… Увидел Его. Во всей красе. Вервольф — персонаж жутких германских сказок. Когда я услышал это слово от Олафа, то чуть не рассмеялся. Да за кого он меня держит?! Тупая деревенщина, верно, что-то попутала. Но Олаф был слишком уж серьёзен, а мне не хотелось обидеть нанимателя. И — чёрт подери! — этот тёмный, суеверный, зашоренный дикарь был прав. В считанных метрах от меня стоял вервольф! Стоял вертикально, опираясь лишь на задние ноги. Около трёх метров ростом, при том, что имел далеко не образцовую осанку. Точнее, не стоял, а стояла. В половой принадлежности не было сомнений из-за весьма чётко очерченных грудей, скрытых под густой шерстью, как и всё остальное тело, поджарое и мускулистое. И это не были ряды сосков, как у волчицы, нет, полноценные женские груди, весьма неплохие, к слову. А ещё из женского у неё была левая половина морды. Волчья голова с удлинённой клыкастой челюстью выглядела так, будто к ней пришили кусок женского лица — единственный фрагмент, не покрытый шерстью. И — дьявол меня дери! — готов поклясться, что этот кусок улыбнулся своим чёрно-красным лишённым зрачка глазом, пока когтистая волосатая лапа летела сверху вниз по направлению груди моего верного оруженосца.

— Жри душу!!! — успел проорать я обречённому на несовместимые с жизнью увечья Волдо перед тем, как чёрные когти вспороли грудную клеть, в которой билось полное любви сердце.

Острие меча уже направлялось в разинутую пасть кошмарной твари, как вдруг она резко, даже для меня в состоянии ража, сместилась в сторону, и та самая когтистая лапа, что только-только вскрыла моего юного невинного прихвостня, вцепилась мне в шею. Ноги оторвались от земли, и я полетел спиной вперёд, как живой щит, влекомый несущемся в атаку оборотнем. Её оскаленная морда была прямо у меня перед лицом, но на какие-то секунды я и думать забыл о магии крови. Мой разум оцепенел от ужаса. Эти глаза — чёрно-красные, словно кровь в дёгте — смотрели в саму душу. В душу, которая вот-вот станет чужим трофеем.

Звероподобная мразь размахивала мною на бегу, как сраной куклой, отчего сосредоточится было крайне сложно, не говоря уж о том, что лапа перекрыла мне кровоток, и голодающий мозг стремительно впадал в уныние. Но всё же я улучил момент, и его хватило, чтобы моё серое вещество перестало быть одиноко в своём кислородном голодании. Вервольф споткнулся и разжал когтистые тиски, зависнув надо мной и подставившись под прицельный огонь Глюта. Шерсть зверя вспыхнула, опалив мне брови и ресницы. Пришлось зажмуриться, но лишь на одно мгновений. В следующем я был уже на ногах, а острие фламберга полоснуло горящую тварь промеж упругих лохматых грудей. Господи, мог ли я помыслить когда-то, что скажу такое. Вервольф упал наземь и принялся кувыркаться, пытаясь сбить пламя. И это ему удалось, но не удалось уйти от удара мечом в сердце. Оборотень вытянулся по струнке, протянул вперёд передние лапы и замер, будто в глухом нокауте. И только сейчас я заметил под тлеющей шерстью блеск металла. Олаф говорил о нём, но я не придал значения, посчитав это пустыми бреднями. Но нет, прямо в мясе этого кошмарного существа сидел металл, подозрительно похожий на фрагменты лат.

— Дьявол! — вспомнил я вдруг о Волдо и, оставив меч в сердце вервольфа, метнулся к своему растерзанному оруженосцу.

Удар был страшным. Насколько же прочны эти когти, что сумели разделить рёбра и даже грудину? Волдо лежал на спине, орошая мох под собой обильными потоками крови.

— Давай! — зачерпнул я из кармана горсть душ и приложил к кровоточащей ране, но процесс поглощения не шёл. — Давай же!!!

Тело Волдо засветилось пустеющей кровеносной системой. Разорванное сердце сказало: «Дальше сами», и мне пришлось сменить его. Я запустил кровоток. Исходящий паром гейзер в груди Волдо забурлил, и тёплая алая жидкость устремилась внутрь. Я старался гнать кровь ритмично, в такт собственного пульса. И вскоре это принесло результат — лёгкие заработали. А вместе с этим грудь охватило сияние поглощаемых душ. Разодранные кости и мышцы пришли в движение, срастаясь на глазах. Очень скоро Волдо очнулся и резко сел, хватая ртом воздух, будто едва не утонул.

— Ты как?! — ухватил я пацана за плечи, но вместо благодарности тот вдруг замахал руками и, ошалело таращась, попытался отползти на жопе прочь от своего спасителя.

— Вы кто?!

— Ты чего несёшь?

— Не подходи!!! — нащупал он палку и выставил её перед собой. — Убью!!!

То, что у Волдо рано или поздно может возникнуть подобное желание, меня не удивляло, но вот то, что он попытается сделать это гнилой палкой…

— Пацан, уймись. Тебе память отшибло?

— Я… — Волдо всхлипнул и, трясясь, огляделся. — О нет. О нееет! Пожалуйста… Я хочу домой! Мама!

По его щекам покатились слёзы, а нос надул здоровенный пузырь. Выставленная палка упала на колени, руки повисли плетьми, и всё тело затряслось от рыданий.

— Какого чёрта? — переглянулся я с Глютом, но тот лишь пожал плечами. — Эй, Волдо, — присел я рядом с рыдающим как пятилетка парнем, — ты меня помнишь?

Тот с трудом поднял голову и после долгой паузы кивну:

— Вроде бы.

— Ну, уже кое-что. Как самочувствие?

— Есть хочу.

— Это можно.

Я подобрал с земли оброненную сумку с провизией и торжественно вручил Волдо колбасу. Он схватил её, жадно впился зубами и принялся жевать. Жевать и всхлипывать, всхлипывать и жевать, периодически утирая рукавами бегущие ручьём сопли и слюни.

— Неужели мозгами успел повредиться? — озвучил я собственные мысли, наблюдая за этим жалким зрелищем.

— Могу прекратить всё здесь и сейчас, — участливо предложил Глют.

— Не вздумай.

— Да мне-то что. Хочешь нянчиться с юродивым — дело твоё. Только меня к этому не привлекай.

— Он оклемается, — ответил я, скорее собственным тревожным мыслям, нежели Глюту, и, оставив сопливого пожирателя колбасы, подошёл к поверженному вервольфу. — Хм, и впрямь сука. Извини, дорогая, придётся забрать твою очаровательную головку. Покрасуешься на пике.

Я взялся за рукоять меча и вытянул его из груди зверя, намереваясь тут же отсечь клыкастую голову. Но едва клинок покинул сердце оборотня, как эта сука тут же ожила! Клыки оскалились, а когтистые лапы вмиг метнулись ко мне! Подавившийся колбасой Волдо едва на дерево не влез с перепугу. Пришлось загнать меч обратно, и это, к счастью, сработало — зверюга снова отключилась, будто сдохла.

— Ты видел?! — обратился я к Глюту.

— Ещё бы, — подтвердил тот, обнажая собственный меч. — Пусть лежит так, я отсеку голову.

— Нет! — выкрикнула вдруг вышедшая из чащи Агнета. — Не делайте этого.

— И почему же? — осведомился я.

— Это убьёт её, — произнесла милая дева, будто сама удивилась сказанному.

— Вот так сюрприз. А разве не этого вы желали?

— Она не вервольф, — сменила Агнета тему, и весьма успешно — мне стало интересно.

— И кто же тогда?

— Пусть сама расскажет, — рыжая бестия подошла к низвергнутому ужасу лесов, присела и ласково положила ладонь на звериный лоб. — Госпожа, прошу, укроти на время свой гнев. Пусть они услышат о тебе. — после чего воззрилась на меня и, указывая на погружённый в сердце зверя клинок, взмолилась: — Пожалуйста.

Всё рациональное в моём сознании вопило: «Не ведись! Эта рыжая ведьма однажды уже запудрила тебе мозги! Просто отчекрыжь зверюге башку, и девку деревенским сдай, как пособницу. Хотя, девку можешь забрать себе. Куда ей теперь деваться? Хе-хе». Но иррационально-любопытное жаждало заполучить ответы на вопросы, которые меня вынудили задать. Жаждало так сильно, что рациональное покрутило пальцем у виска и откланялось.

— Глют, встань там. Если дёрнется…

— Спалю за милу душу.

— Читаешь мысли. А ты, — грозно зыркнул я на Агнету, — будь добра, донеси до своей госпожи, что она не в том положении, чтобы артачится. Пусть будет паинькой, если хочет сохранить голову.

— Она понимает, — кивнула Агнета. — Пожалуйста, выньте меч.

И я вынул.

На сей раз вервольф, или кем бы она ни была, повела себя куда спокойнее. Существо, совершенно не обращая внимания на рану в груди, медленно село, а потом и встало, стараясь совершать каждое движение максимально плавно и предсказуемо.

Господи, до чего же здоровенная. В пылу боя или распластанное на земле, её тело казалось меньше. Моя макушка не дотягивалась ей даже до груди.

— Говори, — приказал я, глядя снизу вверх в немигающие красно-чёрные глаза.

И она заговорила. Волчья пасть раскрылась, рождая низкие горловые звуки, складывающиеся, как эти ни странно, в слова:

— Я принцесса Санти, последняя из рода Шазар — правителей Латарнака, дочь короля Уртуса и наследница его трона.

— Ого. Большая честь для нас, ваше высочество. Не сочтите за дерзость, но что королевская особа забыла в этой глухомани?

— Души, — чуть подалась вперёд Санти, и я физически ощутил исходящую от неё угрозу.

— Души? Женские души, если быть точнее. Верно?

— Да.

— Зачем они тебе?

— Дабы вернуть своё прежнее обличье.

— Оно было ближе к человеческому?

Огромные клыки обнажились в жутком подобии улыбки:

— Нет. Это вы — ничтожные твари — обладаете отдалённым сходством со мною прежней, а не наоборот.

— Недолюбливаешь людей? Понимаю. Но я не один из них. И, вижу, что твои усилия принесли не слишком-то ощутимые результаты. Без обид.

— Тут ты прав, — прорычала Санти, борясь с огромным желанием оторвать мне голову. — Слишком мелкие душонки. Я ослабла, питаясь ими. Представить не могла, что мир людей настолько жалок.

— Так зачем ты в него явилась?

— Потому что мой погиб! Вместе со всем, что было мне дорого.

— Латарнак… Никогда не слышал об этом королевстве.

— Не удивительно, ведь ваши никчёмные жизни столько коротки и бессмысленны.

— Кстати про жизнь. Как тебе удалось выжить с клинком в сердце?

— Это проклятие.

— Проклятие бессмертия? Ха! Глют, дружище, впредь, если я буду тебя раздражать или как-то третировать, проклинай меня только так!

— Вечной жизни тебе, засранец, — тут же подхватил пиромант новую установку.

Санти же лишь брезгливо поморщилась в ответ на наши остроты.

— Поправь, если ошибаюсь, — обратился я к злющей, но всё же контролирующей себя суке. — Из-за скудной диеты ты ослабла, а поставленная цель возвращения прежнего облика едва ли стала ближе. А всё потому, что в людском мире тебе никак не добраться до великих душ. Не знаю, как было в Латарнаке, но здесь они за высоченными стенами, под многочисленной охраной, да и сами могу за себя постоять. Но подумай, как всё может измениться… — сделал я театральную паузу. — Если я дам тебе великую душу.

Морда Санти плавно лишилась выражения брезгливости и обрела черты заинтересованности:

— Что ты за неё хочешь?

— А вот это правильный вопрос. Во-первых, я хочу знать, какого дьявола между вами двоими творится, — указал я одновременно на Санти и Агнету.

— Она мой фамильяр, — ответила принцесса. — Кажется, так у вас это называют. Крохотная часть моей души передана ей ради контроля. Мне нужен был тот, кто поможет в охоте. Глаза и уши по ту сторону стены.

— Так ты знала о нашем приближении заранее? Почему не скрылась?

— Посчитала вас лёгкой добычей, — произнесла Санти с ноткой сожаления. — Что во-вторых?

— Ценю твой деловой настрой. А во-вторых, я хочу от тебя сотрудничества. Ты войдёшь в мой отряд и будешь служить мне верой и правдой, пока я не сочту, что великая душа тобою отработана сполна. Тогда ты её получишь.

Санти склонилась надо мною и втянула воздух расширившимися чёрными ноздрями:

— Покажи.

— Душа не при мне. Но она у меня есть, а принадлежала герцогу Швацвальда Бертольду Длинноногому. Не скажу, что он был писаным красавцем, да и женоподобием не отличался, дядька мощный. Вы с ним, кстати, примерно одного роста. Думаю, это поглощение сильно поможет с твоей задачей.

— Если лжёшь…

— Не лгу. И отвыкай грозить своему командиру. Согласна?

— Одно условие — прорычала Санти мне в лицо.

— Какое?

— Деревня. Отдай её мне.

Я взглянул на Агнету, но по милому личику не скользнула и тень тревоги.

— Почему бы и нет. Но половина душ моя. За организацию застолья.

— Буду ждать здесь.

Мы отправились в деревню втроём, сдав Волдо на поруки не сразу сыскавшимся Красавчику с заботливой Хельгой.

Ворота открыли без лишних вопросов, и мы прошли внутрь. Старого-знакомого бородача уже сменили, но Бьёрн был на страже.

— Что случилось?! — молнией спустился он с вышки. — Агнета, ты не ранена?

— Со мной всё в порядке, Бьёрн. Благодарю за заботу.

— А где их третий?

— Погиб, — ответил я дрогнувшим голосом. — Как истинный герой. Нужно собрать народ на площади. У меня для них важное объявление.

Бьёрн и второй стражник до того впечатлились, что даже не подумали забрать наше оружие.

— Святые духи! Неужто вервольф убит?!

— Обо всём расскажу на площади. Проводи нас к ярлу.

И он проводил. Старик ярл едва не плакал от радости, слушая наш рассказ об умерщвлении вервольфа, и тут же разослал зазывал во все концы деревни. Народ стекался на площадь под возбуждённый гомон, явно пребывая в приподнятом расположении духа, ведь гонцы-зазывалы так задорно кричали, переняв отличное настроение своего ярла. Очень скоро вся деревня, от мала до велика, собралась в плотную толпу человек на триста. Агнета стояла на высоком помосте, и я отчётливо понимал, кто смотрит сейчас её глазами. Она заговорила, и толпа взорвалась одобрительным гулом, а мы с Глютом, никем не замеченные, отправились назад, к воротам. Бьёрн умер, не успев даже раскрыть рта. Его напарник тут же лёг рядом. Мы сняли засов и распахнули ворота. Серо-бурая тень промчалась мимо нас и скрылась за поворотом. Мы затворили ворота и вернули засов на место.

— Отряд растёт, — сказал Глют так спокойно, будто и не слышал, донёсшихся с площади многоголосых воплей ужаса. — Надо бы дать ему имя. Как считаешь?

— Пожалуй. Нужно что-то узнаваемое, хлёсткое.

— И позитивное.

— Непременно.

В сторону ворот потянулись первые капитулянты, и нам пришлось их остановить.

— Как тебе «Искры»?

— Слишком вычурно.

Дюжина тел, частично пылающих, упала в грязь.

— А если «Необоримые»?

Следующая группа беглецов, увидев своих предшественников, повернула назад, но недалеко ушла.

— Первые.

— Первые? — переспросил Глют, усмехнувшись.

— Первый отряд. Кто, как не мы?

— Мне нравится.

— Пора собирать души.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА

Content

Ош. Жатва. Том 1

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47