Ю. С. Рябцев

История русской культуры

Художественная жизнь и быт XI–XVII вв

От автора

Пожалуй, нет в современной науке о человеке понятия более емкого, чем культура. Искусство, литература, музыка, образование, наука, религия, быт и многое другое — все это области культуры. Книга, которую вы держите в руках, посвящена древнерусской культуре. Но из всего ее многообразия мы выбрали искусство и быт, хотя они тесно переплетаются с другими сферами культуры — литературой, просвещением, религией…

В рассказе о зодчестве вы познакомитесь с древними храмами Киева, Новгорода, Владимира, “осмотрите” стены и башни Московского Кремля, узнаете о знаменитых деревянных сооружениях — царском дворце в Коломенском и архитектурном ансамбле в Кижах, побываете в средневековом городе и монастыре, царском дворце и в простой крестьянской избе, срубленной “без единого гвоздя”.

Обойдя древний храм снаружи, мы обязательно зайдем внутрь и полюбуемся старинной живописью — иконами, мозаиками, фресками, откроем и церковную книгу. Многим интересно будет узнать, как писали иконы и украшали рукописные книги, как устроен иконостас и какова схема росписи православного храма. Вы узнаете о творчестве выдающихся средневековых живописцев Феофана Грека, Андрея Рублева, Дионисия, Симона Ушакова. Эти главы книги помогут вам лучше ориентироваться и в современном храме, ведь многие религиозные и художественные традиции живы по сей день.

Обращаясь к культуре Древней Руси, не обойтись без рассказа о художественных ремеслах. Царские регалии, драгоценная церковная утварь, парадное оружие, одежда царей и патриархов — все это выдающиеся образцы ювелирного и прикладного искусства прошлого. Как работали старые мастера, где были найдены клады бесценных древних сокровищ, для чего служили те или иные предметы, давно ставшие экспонатами различных музеев, — об этом тоже расскажет книга.

Добрая половина учебного пособия посвящена средневековому русскому быту. Вы узнаете, как жили русские цари, что они ели и пили по праздникам и в будни, какие у них были развлечения, побываете на царском пиру и государевой свадьбе, на приеме иностранных послов, познакомитесь с пышным обрядом венчания на царство. Не менее интересны страницы, рассказывающие о старинной крестьянской жизни, трудовых буднях и праздниках русского земледельца, его семье, жилище, хозяйстве.

Наша книга поможет вам совершить увлекательное путешествие в своеобразный мир древнерусской культуры, узнать далекое прошлое своего народа, а значит, лучше понять его настоящее.

Пользуясь случаем, автор сердечно благодарит Ольгу Андреевну Васильеву и Никиту Геновича Шангина за большую помощь, оказанную в работе над книгой.

ЗОДЧЕСТВО

Формула Витрувия

Прочность, польза, красота — эта необычная формула была “выведена” почти две тысячи лет тому назад. Древнеримский зодчий Витрувий пришел к выводу, что именно эта триада составляет сущность архитектуры. Каждый ее компонент важен сам по себе, но только вместе они позволяют архитектурному сооружению стать произведением искусства.

Прочность

20 мая 1474 г. в Москве случился легкий “трясун” — так в древности называли на Руси землетрясение. И все бы ничего, да вот беда — рухнул возведенный почти до самых сводов Успенский собор в Кремле. Великий князь Иван III пригласил экспертов — псковских зодчих — установить причину катастрофы. Их оказалось две. Во-первых, слишком жидкий известковый раствор “не клеил”. Во-вторых, были допущены конструктивные просчеты: лестница, устроенная в толще одной из стен, значительно ее ослабила.

Так от чего же зависит надежность постройки? В значительной степени от строительного материала. В древние времена на Руси строили в основном из дерева — материала достаточно прочного, удобного в обработке и доступного. Трудно поверить, но даже в начале XIX в. Москва была на две трети деревянной. Однако о деревянном зодчестве разговор впереди. По прочности деревянные сооружения все же уступают каменным.

Первая каменная постройка на Руси появилась в конце X в. — знаменитая Десятинная церковь в Киеве, сооруженная по указанию князя Владимира Крестителя. К сожалению, она не сохранилась. Зато по сей день стоит знаменитая киевская София, возведенная несколькими десятилетиями позже.

Оба храма были построены византийскими мастерами из привычной для них плинфы — большого плоского кирпича размером 40x30x3 см. Раствор, соединяющий ряды плинфы, представлял собой смесь извести, песка и толченого кирпича. Красная плинфа и розовый раствор делали стены византийских и первых русских храмов нарядно-полосатыми.

Помните, из-за чего рухнул недостроенный Успенский собор? Из-за качества раствора… Хорошие мастера уделяли ему особое внимание, добавляя золу, толченый уголь, рубленый лен, молоко и даже растительное масло.

Строили из плинфы в основном на юге Руси. На севере же, в далеком от Киева Новгороде, предпочитали камень. Правда, арки и своды выкладывали все-таки из кирпича. Новгородский камень “серый плитняк” — природный грубый валун. Из него без всякой обработки клали стены.

Во Владимиро-Суздальской земле строили из ослепительно белого известняка, добытого в каменоломнях, тщательно отесанного в аккуратные прямоугольные блоки. “Белый камень” мягок и легко поддается обработке. Вот почему стены владимирских храмов богато украшены скульптурными рельефами.

Московские зодчие XIV–XV вв. тоже строили из белого камня. Добывали его в районе нынешнего Домодедова, в Мячковских каменоломнях. Из мячковского камня были сложены стены и башни Кремля времен Дмитрия Донского. Исследователь древнерусской архитектуры Николай Николаевич Воронин подсчитал, что на строительство новой крепости потребовалось около 50 тыс. куб. м камня. Для его перевозки в Москву ежедневно снаряжали 4,5 тыс. саней (возить камень удобнее было зимой). Мячковский известняк использовали для украшения Москвы вплоть до XIX в. (им облицованы дом Пашкова, старое здание Московского университета на Моховой, портик Большого театра).

В конце XV в. на Руси появился новый строительный материал — пропорциональный кирпич. Его завезли итальянцы. В отличие от византийской плинфы он имел форму бруска с кратным размером сторон, примерно 30х14х7 см. Таким кирпичом удобно было вести разнообразную кладку.

Кирпич дешевле и доступнее камня. Его не нужно было везти за десятки верст. Везде, где есть глина, вода и песок, можно производить кирпич. Итальянский зодчий Аристотель Фиораванти, возводивший Успенский собор в Кремле, построил первый на Руси кирпичный завод в селе Калитникове неподалеку от Спасо-Андронникова монастыря. Под руководством итальянцев сложили из кирпича стены и башни Московского Кремля, Успенский и Архангельский соборы, колокольню Ивана Великого, Грановитую палату. Однако кирпич не полностью вытеснил белый камень, из которого по-прежнему выкладывали фундаменты и вырезали детали для украшения фасадов зданий. Белокаменные стены были настолько привычны в Москве, что в конце XVII в. царевна Софья Алексеевна велела побелить красные кирпичи кремлевских стен.

Но не только прочностью и надежностью строительного материала определяется качество постройки. Многое зависит и от конструкции. Ведь недостроенный Успенский собор обрушился еще и из-за конструктивных просчетов.

На Востоке много веков назад появилась простая строительная конструкция — арка: две опоры и перекинутая между ними каменная дуга. Если несколько арок поставить вплотную друг за другом, образуются две стены и свод. А если арку повернуть вокруг своей оси, получится купол. Арку, свод и купол у восточных народов позаимствовали древние римляне. От них эти архитектурные формы стали известны византийцам, которые и привезли “новинку” на Русь. Стена, арка, купол и свод стали основой конструкций каменных сооружений на Руси — дворцов, храмов, крепостей.

Особенность сводчатых построек — очень толстые стены. Даже невысокие каменные палаты имели стены толщиной до 2 м. Ведь свод давит на стены не только вертикально, но и в стороны, словно пытается их опрокинуть. Для укрепления стен приходилось строить контрфорсы — дополнительные наружные подпорки. Использовались также “связи” — деревянные или металлические балки, стягивающие противоположные стены, но уродующие интерьеры построек.

Любое каменное сооружение средневековья было похоже на крепость и в случае необходимости заменяло ее. Даже небольшие щелевидные оконца, сделанные таковыми, чтобы не ослабить стену, напоминали бойницы. В 1240 г., когда татары ворвались в Киев, последние защитники города укрылись за стенами Десятинной церкви. Татары подкатили стенобитные машины и разрушили храм. Под его обломками погибли сотни киевлян.

Каменные сооружения весили сотни и тысячи тонн, а потому нуждались в надежных фундаментах. Опытный инженер Аристотель Фиораванти заложил фундамент Успенского собора на глубине 6 м, забив под него сотни дубовых свай. Кстати, белый камень оказался очень подходящим материалом для фундаментов: он достаточно прочен, морозостоек и долговечен. Не случайно кирпичные стены Кремля, Китай-города и многих других старинных построек в Москве покоились на белокаменных фундаментах.

Польза

В Древней Руси строили храмы, часовни, трапезные, колокольни, крестьянские избы, палаты бояр и купцов, дворцы царей, крепости, амбары, конюшни, мельницы и т. п.

У любого архитектурного сооружения свое назначение: дом — для жилья, храм — для молитвы, крепость — для защиты от врагов… В зависимости от назначения здание имеет ту или иную форму, размер, внутреннюю планировку, декор. Красота архитектуры при постройке крепости, например, не имеет большого значения. Главное ее качество — прочность и надежность: высокие неприступные башни и стены с узкими прорезями бойниц. В крестьянском жилище, лишенном изысканной красоты дворца и избыточной прочности крепости, больше всего ценились простота и удобство.

Многое зависит и от климата. Снежная зима и дождливая осень на Руси диктовали свои законы при строительстве жилья: высокая крутая кровля не задерживала ни снег, ни воду. По этой же причине островерхие шлемовидные купола в русской архитектуре вытеснили покатые византийские. Из-за холодных суровых зим на Руси церкви строили двух типов: зимние — небольшие, отапливаемые; летние — более просторные, без печи. Иногда их собирали под одной крышей — внизу ставили теплую церковь, наверху — холодную.

А знаете, почему русские храмы обычно многоглавы? Не только для красоты. Чем крупнее церковь, тем больше требуется куполов: ведь каждый купол опирается на цилиндрический барабан с окнами, освещающими внутреннее пространство храма.

Купола ставили обычно на разном уровне, чтобы они не затеняли друг друга. Так польза порождает красоту.

Красота

Именно этот компонент формулы Витрувия возводит архитектуру в ранг искусства и отличает от простого строительства. Красоту трудно выразить математически или словесно. И все-таки попытаемся определить, из чего она складывается.

Многие столетия знаменитая церковь Покрова на Нерли завораживает взгляды. Небольшая, небогатая скульптурным убранством, незатейливая по композиции. Но стоит увидеть ее хоть раз — забыть невозможно. В чем секрет? В верно найденных пропорциях — соотношении ширины и высоты, отдельных частей и целого. Именно благодаря правильно выбранным пропорциям церковь эта кажется такой легкой, изящной.

Совсем другое впечатление производит Дмитриевский собор во Владимире. Он не кажется тяжелым и неуклюжим, несмотря на внушительные размеры. Этому способствует великолепный скульптурный декор, сплошь покрывающий фасад. Именно благодаря ему собор выглядит легким и нарядным.

А чудо русской архитектуры — собор Василия Блаженного — имеет не только богатый декор, но и необычную композицию. Восемь башеннообразных храмов словно в хороводе окружили главный, центральный. Лики красоты неповторимы, каждый по-своему прекрасен.

Архитектуру роднит с живописью и скульптурой цвет. Древние греки придавали цвету огромное значение, раскрашивая даже благородный мрамор своих храмов и статуй. В русском зодчестве отношение к цвету менялось: владимирские храмы XII в. были белыми, как и московские в XIV–XV вв. В XVI в. преобладало сочетание красного и белого. На фоне красных кирпичных стен особенно нарядно смотрелись белокаменные резные украшения — порталы входов, наличники окон, карнизы, колонки. Позже, в XVII в., храмы и дворцы стали еще ярче и многоцветнее, их расписывали, украшали изразцами.

Не последнюю роль в архитектуре, так же как и в скульптуре и, отчасти, в живописи, играет умение мастера придать своему произведению выразительный силуэт. Луковичные главки русских храмов были видны издалека, напоминая по силуэту пламя свечи. В XVI в. на Руси стали строить шатровые церкви. Привычный облик храма изменился, стал походить на устремленную ввысь ракету.

Храм — образ космоса

Большинство памятников древнерусского зодчества, дошедших до нас, — церкви. Именно они дают нам представление о русской средневековой архитектуре.

Как же был устроен русский храм тех времен? В сознании наших предков он олицетворял вселенную, космос. Не случайно на главках церквей нередко изображали звезды на синем фоне. Под куполом-небом развертывалось литургическое действо.

Крестово-купольная конструкция — два пересекающихся под прямым углом свода — была заимствована из Византии. В плане своды эти образуют крест — фигуру, символическую для христианства. На месте пересечения сводов водружается купол, поддерживаемый световым барабаном. Пространства между концами креста, образовавшегося пересечением сводов, обстраивали стенами и перекрывали дополнительными сводами. Внутри стены заменяли арками.

Своды и купола поддерживали арки на мощных столбах: чем обширнее храм, тем больше в нем было опорных столбов. В киевской Софии, одном из крупнейших храмов Древней Руси, было более сорока внутренних опор. Храм делился на нефы: три-пять частей внутреннего пространства, заключенного между рядами опор и стенами.

Верхние части стен храма снаружи завершали полукруглые закомары, повторяя очертания сводов. Это странное слово — “закомары” — произошло от древнего “комара” — свод. Закомарой называли засводную стену.

Венчали храм купола. Их форма менялась в русском зодчестве. Древнейшие, яйцевидные купола, заимствованные из Византии, венчали некогда Десятинную церковь и Софийский собор в Киеве. Новгородская София в древности имела шлемовидные купола, похожие на современные. В московском зодчестве больше прижились луковичные главки, хорошо нам знакомые.

Различным было и количество куполов на храмах: у церкви Покрова на Нерли и у Дмитриевского собора во Владимире — один; у Георгиевского собора Юрьева монастыря под Новгородом — два; три купола первоначально было у Благовещенского собора Московского Кремля; пять — у Софийского собора в Новгороде и Успенского во Владимире; тринадцать — у киевской Софии и даже двадцать два — у деревянной Преображенской церкви в Кижах. В летописи есть упоминание о строительстве в древнем Киеве собора “о двадцати пяти верхах”.

Количество куполов в культовом зодчестве не только зависело от размеров храма, но и имело символический смысл. Два купола трактовались как проявление божественного и человеческого начал в Христе, три — как ипостаси Бога, пять — как Христос и четыре евангелиста, тринадцать куполов символизировали Христа с двенадцатью апостолами.

Храм всегда ставили алтарем на восток — навстречу солнцу — не случайно: Бог ассоциируется со светом. Снаружи восточную часть храма легко узнать по апсидам — полуцилиндрическим выступам, в которых размещается алтарь. Их количество (одна, три, пять) зависит чаще всего от размеров храма. Купола с крестами и апсиды, пожалуй, самые характерные детали храма, отличающие его от любой другой постройки.

Обычно в храме три входа — в середине западной, северной и южной стен (главным считается западный вход), — декоративно оформленные порталами. В Древней Руси был распространен так называемый перспективный портал — несколько вставленных друг в друга и уходящих в глубь стен арочек на колонках.

Часто храмы обносили галереями. На Руси их называли гульбищами — от слова “гулять”. Они окружали церковь со всех сторон, кроме восточной. Нередко к храму пристраивались приделы. По сути дела это были небольшие храмики, имеющие свой алтарь с престолом и отмеченные снаружи главкой. Наличие в церкви одного и более приделов позволяло совершать в течение дня несколько литургий — главных православных служб.

С западной стороны в древних храмах устраивался притвор. Он отделялся от церкви глухой стеной с дверью посередине. В притворе во время службы находились те, кому за совершенные грехи временно запрещался вход в храм, а также готовящиеся принять крещение.

Из притвора дверь ведет в среднюю, самую просторную часть храма. Именно здесь находятся верующие во время богослужения. В древности в этой части храма, над западным входом, устраивали хоры — что-то вроде большого балкона. На хорах, отдельно от простых прихожан, молился князь со своей семьей и приближенными. На высоко расположенные хоры вели лестницы. В старину специально для них пристраивали к храму башни. Такие лестницы есть в Софийских соборах в Киеве и Новгороде. Позже лестницы стали делать прямо в толще кладки стены. Это не всегда было безопасно, а в недостроенном Успенском соборе Кремля, как вы помните, послужило даже одной из причин его разрушения.

В восточной части храма находится алтарь. В древние времена он был отделен невысокой преградой, уставленной иконами. Позже преграда превратилась в высокий русский иконостас. Перед ним — небольшое возвышение — солея, где по сторонам устраивают клиросы — места для певчих. Средняя часть солеи, выступающая в середину храма, называется амвон. Отсюда во время богослужения читается Евангелие, произносятся проповеди. В глубине алтаря находится главная святыня храма — престол. Это четырехугольный каменный стол, символизирующий “гроб Господень”. По религиозным представлениям, во время богослужения на престоле незримо восседает сам Бог. В южной части алтаря находится особое помещение — диаконник, где перед началом службы священник и диакон облачаются в ризы. Здесь же ризы обычно и хранятся, отсюда второе название диаконника — ризница.

В северо-восточной части церкви есть еще одно помещение — жертвенник, по названию каменного стола, стоящего посреди него. Во время литургии на нем готовят священные дары — хлеб и вино для совершения таинства причащения.

Иногда в основании храма имелись глубокие подвальные помещения — подклети, где устраивались захоронения знатных людей. Самый знаменитый русский некрополь находится в подклете Архангельского собора Московского Кремля. Там покоятся почти все русские цари допетровского времени.

Так храм как символический образ космоса соединил в себе и небесное, и земное, а как памятник архитектуры воплотил все компоненты формулы Витрувия — пользу, прочность и красоту.

Первые столетия русского зодчества

В 1036 г., воспользовавшись отсутствием князя Ярослава Мудрого в Киеве, печенеги совершили набег на южную Русь. Враг был очень силен. Когда-то даже бесстрашный князь Святослав пал его жертвой. Ярослав узнал об осаде Киева, находясь в Новгороде. Собрав большое войско из новгородцев и варягов, он двинулся на выручку киевлянам. Целый день шло кровопролитное сражение у стен древнерусской столицы. Только к вечеру русские одолели печенегов. Много врагов полегло на поле брани, утонуло в реке во время бегства. С тех пор набеги печенегов на Русь прекратились.

Древнейшая и прекраснейшая

По случаю выдающейся победы велел князь Ярослав заложить на месте недавней сечи храм в честь святой Софии — мудрости Божией. Название было выбрано не случайно. Так же именовался главный храм Константинополя. Именно оттуда для выполнения княжеского заказа были приглашены лучшие мастера. Им помогали киевляне.

Зодчие заложили большой пятинефный храм (кстати, в самой Византии строили только трехнефные церкви). Видимо, хотелось Ярославу иметь собор не хуже царьградского. Храм окружили с трех сторон двумя галереями. По углам с западной стороны соорудили две башни. Винтовые лестницы внутри них вели на второй ярус галерей и просторые хоры. Подлинным украшением собора стало многоглавие. Двенадцать разновеликих куполов (некоторые исследователи считают, что первоначально их было 25) образовали пирамидальную композицию, группируясь вокруг самого большого купола — тринадцатого.

Выдающийся русский писатель XI в. митрополит Иларион так отозвался о церкви святой Софии: “…она вызывает удивление и восхищение во всех странах, лежащих окрест, ибо не найдется подобной ей во всех полунощных землях от востока и до запада!”.

Представьте, какое впечатление производил на простых горожан новый собор, его размеры, парадный вид. Он вознесся почти на 30 м над окружающими его низенькими деревянными избами-полуземлянками. Но, наверное, еще больше впечатляло внутреннее убранство собора: привыкшего к своему тесному жилищу, киевлянина ошеломляла необыкновенная высота сводов, простор хор и галерей.

И уж конечно, не могли оставить его равнодушным мозаики и фрески, сплошь покрывавшие храм внутри. Как свидетельствует “Повесть временных лет”, Ярослав украсил церковь “золотом, серебром и сосудами церковными”.

Софийский собор играл важную роль в жизни средневекового Киева. Тысячи горожан приходили сюда на церковные службы. Здесь находилась резиденция тогдашнего главы русской церкви митрополита киевского. В Софии хранились государственные документы, имелась библиотека — древнейшая на Руси и даже мастерская рукописных книг. По указанию Ярослава Мудрого при Софии была создана одна из первых на Руси школ. Сам князь после смерти был погребен в Софийском соборе в мраморном саркофаге. За свою долгую историю Софийский собор неоднократно менял облик. На рубеже XVII–XVIII вв. его частично перестроили в духе “украинского барокко”. Побелили нарядные полосатые стены, заменили древние яйцевидные купола гранеными с золотыми маковками, внутри установили высокий резной иконостас.

Многое пережил храм на своем веку: татаро-монгольское нашествие, гитлеровскую оккупацию… И все-таки память о седой старине древняя София продолжает хранить.

“Где святая София, там и Новгород”

Сооружение великолепного собора в Киеве не могло остаться незамеченным и в Новгороде — втором по значению политическом центре тогдашнего русского государства. Ведь именно из Новгорода пришел княжить в Киев Ярослав Мудрый. Военная поддержка новгородцев помогла ему овладеть заветным Престолом.

В середине XI в. сын Ярослава новгородский Князь Владимир заложил храм на территории древнего детинца (крепости) и назвал его, как и киевский, Софийским. Но, в отличие от своего предшественника, новгородская София была пятиглавой. Главы, покрытые шлемовидными куполами на мощных барабанах, напоминают древних воинов, сплотившихся вокруг своего полководца. Несколько нарушая это единение, шестая глава была поставлена над лестничной башней, ведущей на второй ярус галереи, окружающей храм с трех сторон.

Новгородская София производит величественное впечатление. Снаружи собор лишен каких-либо украшений. Только гладь стены расчленена мощными выступами — лопатками. Когда-то собор был выше. За девять веков культурный слой вырос вокруг него более чем на 1 м. Суровая монументальность — главное качество, присущее Новгородской Софии.

Поражают огромные размеры храма: высокое подкупольное пространство, просторные хоры и галереи, множество потайных помещений. В одном из них хранилась княжеская казна. Летопись приводит любопытный факт: в 1547 г. царь Иван IV, находясь в Новгороде, узнал о существовании в башне святой Софии тайника. В указанном месте стали ломать стену, и из образовавшегося проема посыпались несметные сокровища — золотые и серебряные слитки, гривны, рубли. Целый воз, наполненный драгоценностями, под усиленной охраной был отправлен в Москву.

Новгородцы очень любили свою Софию. Она стала символом их города. Бытовала даже поговорка: “Где святая София, там и Новгород”. Часть города на левом берегу Волхова, где стоит храм, с тех пор называется Софийской.

После строительства Софийского собора новгородская архитектура начинает обретать свое неповторимое лицо — скупость декора, строгость и монументальность форм, выразительная пластичность, живописная фактура стен. Новгородские каменщики не пытались придать стенам храмов идеально ровную поверхность. Наоборот, валуны, из которых они были сложены, то выпирали наружу, то западали вглубь. Часто мастера обводили их контуры цветным раствором. Стена, словно органическая материя, имела впадины и выступы, особенно заметные в косых лучах солнечного света. Позже новгородцы стали белить свои постройки, но своеобразная фактура стены сохранилась.

Точную характеристику новгородского зодчества дал выдающийся искусствовед, реставратор и художник Игорь Эммануилович Грабарь: “Одного взгляда на крепкие, коренастые памятники Великого Новгорода достаточно, чтобы понять идеал новгородца, доброго вояки, не очень обтесанного… но себе на уме… В его зодчестве такие же, как сам он, простые, но крепкие стены, лишенные назойливого узорочья, которое, с его точки зрения, “ни к чему”, могучие силуэты, энергичные массы. Идеал новгородца — сила, и красота его — красота силы. Не всегда складно, но всегда великолепно, ибо сильно, величественно, покоряюще”.

Шедевры XII века

На территории старинного Юрьева монастыря, выше по течению Волхова, волею Всеволода Мстиславича, последнего новгородского князя, в начале XII в. был сооружен монументальный Георгиевский собор. Композиция его необычна. Основной объем увенчан двумя главами — центральной и угловой. К северо-западному углу храма пристроена лестничная башня с отдельной главой. Так храм стал трехглавым.

Три купола, поставленные в разных местах, образуют живописную, динамичную композицию. Пристроенная четырехгранная башня сливается с западным фасадом и воспринимается как неотъемлемая часть целого. Но если завернуть за угол, становится видно, что это выступ стены. Обходя храм вокруг, открываешь новые, порой неожиданные виды. Не менее впечатляющим, чем в Софийском соборе, кажется и внутреннее пространство храма, устремленное ввысь под купол. Такую сложную композицию мог создать лишь талантливый архитектор. Летопись сохранила — редкость для XII в. — имя зодчего, строившего храм. Его звали Петр.

Георгиевский собор был последним монументальным сооружением Новгорода. В XII в. Новгородские земли стали независимы от Киева. Горожане, изгнав князя, провозгласили республику. С этих пор храмы стали строить небольшими и одноглавыми, хотя простота их была достаточно выразительна.

В древнем городе Ладоге на севере Новгородской республики была построена церковь святого Георгия. Неизвестные зодчие поставили храм на самом берегу Волхова, на виду проплывавших мимо купеческих и рыбацких ладей. Приземистый, со шлемовидной главой храм, словно гриб, вырастает из каменистой земли. Побеленные его стены слегка наклонены внутрь. На их неровных поверхностях, будто сохранивших следы пальцев строителя-великана, играют светотени. Боковые фасады церкви подчеркнуто асимметричны, углы неровны. Отсутствие геометрически выверенных архитектурных форм этого храма напоминает застывшую живую плоть.

Последней постройкой XII в., удивительно плодотворного для новгородских зодчих, был выдающийся памятник — церковь Спаса на Нередице. Ее заказчик — князь Ярослав Владимирович — пожелал поставить храм близ своей загородной резиденции. Республиканский Новгород не поощрял проживание в городе князей, низведенных до роли наемных полководцев.

Ныне храм этот стоит почти в чистом поле: невелик, кубической формы, с большой главой на массивном барабане. С востока к нему пристроены три апсиды: центральная — большая и две боковые — поменьше, как мать с двумя детьми-одногодками. Фасады храма практически лишены украшений, но от этого церковь только выигрывает. Несмотря на небольшие размеры, она кажется величественной и монументальной. Но главная особенность Спаса на Нередице — в его удивительной пластичности, округлости форм. Кривизна линий, неровность плоскостей, скошенность углов придают ему редкое очарование.

Главный собор

Может быть, самым могущественным княжеством раздробленной Руси в XII в. было Владимиро-Суздальское. Обращаясь к одному из его князей, Всеволоду Большое Гнездо, автор “Слова о полку Игореве” говорил: “Ты ведь можешь Волгу веслами расплескать, а Дон шлемами вычерпать”. Искусство же Владимирской земли прославилось главным образом своими белокаменными храмами.

В 1158 г. по велению князя Андрея Боголюбского в стольном городе Владимире был заложен Успенский собор. На его сооружение князь выделил десятую долю своих доходов, точно так же, как когда-то Владимир Креститель для первой русской церкви — Десятинной. Место для храма было выбрано на редкость удачно — на вершине крутого пятидесятиметрового холма, возвышающегося над рекой Клязьмой. Имена зодчих, возводивших собор, не известны, но летопись сообщает, что для его строительства “Бог привел мастеров со всех земель”.

Будто бы даже с романского Запада император Фридрих Барбаросса прислал своих умельцев.

Первоначально был сооружен небольшой одноглавый храм. Он простоял почти тридцать лет, но в 1185 г. сильно пострадал от пожара. Князь Всеволод Большое Гнездо, правивший тогда во Владимире, велел его перестроить. Храм обнесли новыми, большими по периметру, стенами. В старых пробили широкие арочные проемы. По углам поставили еще четыре купола. Таким образом, получился величественный пятиглавый собор.

При строительстве Успенского собора проявилось соперничество двух русских городов — Владимира и Киева. Честолюбивый князь повелел строить владимирский храм выше Софии Киевской. В результате Успенский собор оказался самой высокой (32 м) постройкой на Руси XII в.

Нарядный декор храма стал характерным для всего владимиро-суздальского зодчества второй половины XII — первой трети XIII в. Отчасти он будет заимствован и раннемосковской архитектурой. Дверные проемы украсили перспективные порталы. По вертикали стену расчленили тонкие полуколонки, а по горизонтали — аркатурно-колончатый пояс — непрерывная цепь декоративных арочек, опирающихся на колонки. На фасадах храма кое-где появились резные каменные изображения — женские головки, морды львов.

Успенский собор был богато оформлен и внутри: створки входных дверей обиты медными листами со священными изображениями, выполненными в технике наводки золотом; полы выложены цветной майоликовой плиткой, стены расписаны фресками. На алтарной преграде стояли иконы, среди которых выделялась знаменитая “Владимирская Богоматерь”.

Летопись рассказывает, что во время храмового праздника Успения открывались северные и южные “златые врата” собора и между ними вывешивались драгоценные облачения и ткани, вложенные в храм князьями. На протяжении двух веков, пока в Московском Кремле не был построен Успенский собор, Владимирский храм считался главным в Северо-Восточной Руси. Он служил усыпальницей владимирских князей. По сей день здесь покоится прах его строителей — Андрея Боголюбского и Всеволода Большое Гнездо.

Белокаменное великолепие

В конце XII в. недалеко от Успенского собора был построен еще один — одноглавый, названный в честь святого Дмитрия Солунского Дмитриевским. И не случайно: его заказчик, князь Всеволод III, при крещении был наречен Дмитрием, а строился собор на месте княжеского двора. Стены, закомары, барабан главы нового храма сплошь покрывала каменная резьба. Даже колонки аркатурного пояса и арки порталов не были гладкими. Исследователи насчитали более пятисот скульптурных изображений — фигуры людей, птиц, зверей, фантастических существ, неведомых растений, орнаменты. Около тысячи резных камней!

Многие рельефы удалось расшифровать. На западном фасаде изображены Христос, Богоматерь, четыре евангелиста, на южном — мученики Борис и Глеб. Некоторые сюжеты особенно интересны: на северном фасаде в левой закомаре — сидящий на троне князь Всеволод с сыновьями. Это семейный портрет заказчика храма. На противоположном, южном фасаде в правой закомаре — композиция “Вознесение Александра Македонского на небо”. Изображение языческого царя на православном храме может показаться странным. Откуда русские мастера могли знать Александра Македонского? Оказывается, в XII в. на Руси была очень популярна переведенная с греческого приключенческая повесть “Александрия”, повествующая о жизни великого полководца. Быть может, именно она вдохновила неизвестного скульптора изобразить понравившегося исторического героя.

Многочисленная, разнообразная скульптура Дмитровского собора первоначально, по-видимому, представляла собой определенную смысловую систему. После неудачной реставрации исчезли окружающие храм галереи и лестничные башни, погибли многие рельефы. Тем не менее, крупнейший знаток владимиро-суздальской скульптуры Георгий Карлович Вагнер предположил, что главная идея, выраженная в рельефах Дмитровского собора, — заступничество святых за владимирский народ и князей, проповедовавших христианство в своем крае.

Скульптура не получила распространения в древнерусском искусстве, поэтому рельефы владимиро-суздальских храмов уникальны. Но не только культовое зодчество процветало во Владимире. В середине XII в. город был окружен деревянной крепостной стеной с несколькими каменными воротами. Одни из них, Золотые, сохранились до наших дней, правда, в сильно искаженном виде. Они напоминают высокую триумфальную арку. В древности над ней был водружен одноглавый храм, а створки ворот обиты листами начищенной, сверкающей меди. Отсюда и название ворот — Золотые. В 1237 г. Золотые ворота приняли главный удар татар, наступавших на город со стороны равнины. Враги не смогли прорваться через ворота и вынуждены были проламывать крепостные стены.

Князь Андрей прославил себя не только строительством Успенского собора и Золотых ворот. В 1158 г. в девяти километрах от Владимира он заложил загородный замок-резиденцию. По преданию, место для него выбрала икона “Владимирской Богоматери” — отсюда название — Боголюбове, “место Богом любимое”. Легенду эту мы расскажем чуть позже.

Вскоре в Боголюбове вырос удивительный архитектурный ансамбль: двухэтажный каменный дворец, храм, крытые на высоких арках переходы и две лестничные башни. Белокаменный, украшенный скульптурой замок был необычайно красив. Площадь перед церковью вымостили каменными плитами, а в середине, под нарядным шатром на восьми колоннах поставили каменную чашу для святой воды.

К сожалению, из всего комплекса сохранилась лишь часть одной из лестничных башен. Именно на ее ступенях в июньскую ночь 1174 г. разыгралась страшная трагедия. Кучка бояр, недовольных политикой Андрея Боголюбского, проникла во дворец, чтобы расправиться с ним. Весь израненный, истекающий кровью князь сполз по ступеням лестницы, пытаясь укрыться, но убийцы нашли его и добили.

В трех километрах от Боголюбова на месте слияния рек Клязьмы и Нерли был возведен храм невиданной красоты с необычным для того времени названием — Покрова. В Византии не было праздника Покрова Богоматери. Он появился на Руси в XII в. в память о чудесном явлении Богородицы в одном из храмов Константинополя во время осады города арабами. Предание гласит, что находившимся тогда на службе русским паломникам Андрею Юродивому и его ученику Епифанию привиделась Богоматерь. Она распростерла над собравшимися свое покрывало и молилась об избавлении народа от бедствий. Поначалу Покров стал одним из главных праздников владимирских земель, а затем и всей Руси.

Ныне белокаменное чудо стоит посреди чистого поля на невысоком холме. У его подножия — небольшое озерцо, остаток старого русла реки Нерль. В ясную погоду в его зеркальной глади отражается стройный силуэт храма.

Церковь Покрова на Нерли восхищает своей необыкновенной легкостью, почти невесомостью. Если кубический по объему Дмитриевский собор олицетворяет мужскую красоту, то церковь Покрова — изящное воплощение женской. В своем белом каменном наряде храм, словно невеста в подвенечном платье.

В XVIII в. над памятником нависла угроза уничтожения. Настоятель одного из близлежащих монастырей просил разрешения разобрать его, чтобы использовать камень для строительства монастырской колокольни. Спасти церковь помог случай: не сошлись монахи с подрядчиками в цене.

Археологические исследования середины XX в. показали, что первоначально храм окружала открытая галерея с аркадой. Холм, на котором стоит церковь, был облицован белокаменными плитами. От храма к причалу у реки спускалась широкая каменная лестница. Изменившая за восемь столетий свой облик, церковь Покрова на Нерли осталась прекрасным памятником средневекового владимирского зодчества.

Веками формировался неповторимый облик древнерусской архитектуры. Византия явилась ее повивальной бабкой, но едва выбравшись из пеленок ученичества, русское зодчество пошло своим самобытным путем. Его основным принципом стало единство в многообразии.

Сердце Москвы

В Третьяковской галерее хранится интересная скульптура — всадник с копьем или, как говорили в древности, “ездец”. Ни конь, ни нижняя часть фигуры всадника не сохранились, ведь скульптуре более пятисот лет. В 1469 г. ее изготовил известный московский зодчий Василий Ермолин, которому Иван III поручил “поновление” белокаменного Кремля. “Ездец”, изображавший Святого Георгия и считавшийся покровителем Москвы, был установлен на Фроловской башне Кремля. После перестройки крепости итальянцами его перенесли на новую башню, впоследствии названную Спасской. Всадник на коне стал гербом Москвы, а Спасская башня — символом Кремля.

Резиденция “Государя всея Руси”

Московский Кремль имеет древнюю историю. Первые деревянные укрепления появились в 1156 г. Крепость возникла на высоком холме при слиянии рек Москвы и Неглинной. В 1237 г. татары сожгли город и его крепость. Однако Москва быстро отстроилась заново. Есть свидетельства, что уже в конце ХШ в. на территории Кремля стояли первые каменные храмы. Если это и может вызывать сомнения, то доподлинно известно, что при Иване Калите, в первой половине XIV в. были построены четыре белокаменных собора: Успенский, Архангельский, Иоанна Лествичника и Спаса на Бору. Тогда же соорудили и новый дубовый Кремль.

Внук Калиты, князь Дмитрий Донской, готовясь к решительной схватке с татарами, заменил деревянный Кремль белокаменным. Но уже через сто лет он пришел в ветхость, в стенах образовались трещины и проломы. Их приходилось заделывать деревянными щитами. Со временем заплат стало так много, что один итальянец, посетивший Москву в 1475 г., писал о Кремле, как о деревянной крепости. В таком виде Кремль дожил до конца XV в. К тому времени произошло немало важных исторических событий.

В 1472 г. великий князь московский Иван III женился на племяннице последнего византийского императора Софье (Зое) Палеолог. Хотя Византия как государство перестала существовать, пав под ударами турок, этот династический брак в глазах Европы утверждал Русь в качестве наследницы исчезнувшей православной империи.

После знаменитого “стояния на Угре” в 1480 г. Русь полностью освободилась от ордынского ига. Московское княжество стало сильным, независимым государством, собрав большую часть некогда разрозненных русских земель. Иван III с полным правом мог называть себя “Государем всея Руси”. Тогда и возникла мысль о строительстве новой княжеской резиденции, которая должна была украсить столицу.

Софья Палеолог после падения Византии жила в Италии. Женитьба на ней Ивана Ш позволила установить тесные связи с этой страной, переживавшей в конце XV в. мощный культурный подъем — Ренессанс. Ни одно государство Европы не могло сравниться с Италией по уровню развития наук и искусств. На Русь приехали десятки итальянских мастеров — архитекторов, художников, инженеров, готовых применить свои знания и талант в далекой и неведомой для них стране. Звали итальянцев на Руси “фрязинами”, но имена некоторых мастеров все же дошли до нас — Марко Руффо, Пьетро Антонио Солари, Антонио Жилярди, Алоизо ди Каркано…

Известна точная дата начала строительства нового Кремля — 19 июля 1485 г. Именно в этот день итальянский зодчий Антон Фрязин на месте старых белокаменных ворот заложил башню, или, как тогда говорили, “стрельницу”, со стороны Москвы-реки. В ее основании был проделан к реке тайный ход — отсюда и название башни — Тайницкая. Место закладки первой башни было выбрано не случайно: именно с той стороны Кремля из-за Москвы-реки чаще всего нападали татары. Затем протянули стены вдоль Торговой, будущей Красной, площади, и в последнюю очередь — вдоль реки Неглинной. План крепости диктовал характер местности: две сливающиеся реки образовывали неправильный треугольник.

Строили новый Кремль в основном на фундаментах старого белокаменного. Стены по возможности сохраняли, облицовывали кирпичом, делали выше, толще, прочнее. Новшеством стало применение пропорционального кирпича — материала дешевого, прочного и удобного в работе.

Крепость на острове

Итальянцы, опытные фортификаторы, возвели в Москве первоклассную по тем временам крепость. Ее стены высотой от 8 до 19 м и толщиной 3–6 м протянулись более чем на два километра. По верхней кромке стены проходила широкая боевая площадка, прикрытая с внешней стороны тысячью зубцов. По форме они напоминают ласточкин хвост, характерный для североитальянского зодчества.

В толще стены сделан сквозной проход, по которому можно было обойти весь Кремль. По периметру стен располагались 18 мощных башен — многоэтажных сооружений с 3–5 ярусами бойниц. Угловые башни для удобства обороны были круглыми (лишь одна, Собакина, — многогранная), остальные — четырехгранные. Расставили их на таком расстоянии, чтобы защитники могли вести перекрестный обстрел штурмующих.

Башни Кремля выполняли кроме оборонительной еще ряд полезных функций. В основании угловой Водовзводной башни, стоящей на берегу Москвы-реки, находился колодец, снабжавший крепость водой. На Набатной, обращенной к Красной площади и Китай-городу, висел сигнальный колокол. В глубоких подвалах Троицкой башни находилась тюрьма, а на Спасской в XVII в. появились часы с боем.

Войти в Кремль можно было через шесть башен. В XVII в. царь обычно въезжал через Спасские ворота, а патриарх — через Троицкие. Боровицкие ворота использовались для хозяйственных нужд. Ныне только четыре башни — Спасская, Троицкая, Боровицкая и Никольская — сохранили свои ворота. А вот ворота Тайницкой и Константино-Еленинской были заделаны. Культурный слой вокруг стен Кремля за столетия настолько вырос, что почти полностью скрыл арку ворот Константино-Еленинской башни.

Проездные башни были наиболее уязвимы при нападении врага, поэтому их особенно тщательно укрепляли. Некоторые имели даже отводные стрельницы — дополнительные пристройки снаружи, защищавшие ворота. Внутри были встроены опускающиеся металлические решетки — герсы, а снаружи находились подъемные мосты и предмостные укрепления.

Кутафья башня, единственное сохранившееся с тех времен предмостное укрепление, в XVI в. выглядела иначе. Башню окружал глубокий ров, заполненный водой. Через ров был перекинут подъемный мост, который вел к единственным (вместо нынешних трех) боковым воротам.

Неприятелю, чтобы проникнуть в Кремль со стороны Занеглименья, надо было преодолеть ров и попасть в Кутафью башню, под обстрелом ее защитников развернуться на 90 градусов, пересечь Троицкий мост через реку Неглинную, часть которого была подъемной, и затем уже штурмовать Троицкие ворота Кремля. Прорвать такую оборону было практически невозможно.

Первоначально кремлевские башни имели невысокие деревянные кровли, защищавшие воинов от непогоды. В XVII в., когда Кремль потерял оборонное значение, сначала над Спасской, а затем и над другими башнями были выстроены нарядные островерхие шатры, увенчанные двуглавыми орлами. Тогда же построили и самую маленькую башню Кремля с громким названием Царская. По преданию, отсюда государи любили наблюдать за тем, что происходит на Красной площади.

В начале XVI в. со стороны Красной площади вдоль кремлевской стены был прорыт ров глубиной 12 м и шириной 35 м. Он соединил Москву-реку с рекой Неглинной и превратил Кремль в остров. Теперь крепость защищали не только высокие башни и прочные стены, но и труднопреодолимые водные преграды.

Православный центр Москвы

В древности Московский Кремль был мало похож на нынешний. Он представлял собой часть средневекового города с улицами и площадями, жилыми домами и хозяйственными постройками, садами и огородами. До XVII в. Кремль был застроен преимущественно деревянными зданиями. Здесь же находились царский и патриарший дворцы, а также дворцы родственников царя и некоторых знатных бояр, размещались главные правительственные учреждения — приказы. В Кремле располагались по меньшей мере два монастыря, несколько монастырских подворий и множество храмов. Сейчас трудно представить себе, как все это умещалось на пятачке земли площадью 27 га, но для средних веков такая плотность городской застройки считалась нормальной.

Главная площадь Кремля — Соборная. Сюда своими фасадами выходят основные кремлевские храмы — Успенский, Архангельский, Благовещенский, церковь Ризоположения, а также Грановитая палата и колокольня Ивана Великого.

Древнейший из существующих соборов Кремля — Успенский. Мы уже знаем печальную судьбу его предшественника, обрушившегося из-за просчетов строителей.

Болонский архитектор Фиораванти, построивший нынешний Успенский собор, был прозван Аристотелем за свой талант и знания. Не только хороший зодчий, но и опытный инженер, он заложил под храм глубокий фундамент. Стены и своды, чуть ли не впервые в архитектуре Московской Руси, выложили из кирпича. По свидетельству летописца, при строительстве применялись неизвестные ранее русским мастерам подъемные механизмы.

Фиораванти познакомил московских мастеров и с архитектурным чертежом, которого до этого не знали на Руси. Летописец отмечает, что итальянец все делал “в кружало да в правило”, т. е. с помощью циркуля и линейки.

Иван III приказал архитектору взять за образец для строящегося храма Успенский собор во Владимире. Аристотель побывал там и с одобрением отозвался о владимирском зодчестве. В результате московский и владимирский соборы имеют много общего во внешнем убранстве: пятиглавие, позакомарные перекрытия, аркатурно-колончатый пояс, перспективные порталы. Даже кирпичные стены московского собора в подражание владимирскому облицованы белым камнем.

И все же Успенский собор отличается от своего владимирского “прототипа”. Его южный фасад, обращенный на площадь, почти симметричен. Чтобы добиться этого, зодчий даже апсиды спрятал за выступ стены. Только смещенные к востоку пятиглавие и портал нарушают симметрию. Еще большее своеобразие отличает внутреннее убранство собора. Вместо привычных для русской архитектуры четырехугольных столбов-пилонов Фиораванти применил круглые колонны. Хор нет, поэтому собор кажется удивительно просторным и хорошо обозримым внутри с любой точки.

Впервые на русской земле появилось сооружение, проникнутое духом ренессанса, — математически выверенное, логически обоснованное, рационально устроенное.

На протяжении нескольких столетий Успенский собор был главным русским православным храмом.

В нем короновались московские князья, цари, а позже императоры, проходило поставление патриархов. Здесь же, в подклете, они находили свой последний приют.

На богослужении в соборе нередко присутствовал царь. Царское место находилось в юго-восточной части храма. По сей день здесь стоит так называемый Мономахов трон — молельное место Ивана Грозного, уникальный памятник резьбы по дереву XVI в.

Через площадь, напротив Успенского, стоит еще один собор, построенный итальянцами, — Архангельский. Его внешний облик необычен для Руси и больше напоминает венецианское палаццо (дворец), чем русский средневековый храм. И это неудивительно: строителем собора был венецианский зодчий Алевиз Новый. Он-то и украсил фасады храма пилястрами с изящными капителями, сложными карнизами, вставил в закомары декоративные раковины, проделал на западной стене круглые окна, а северный и западный входы оформил красивыми резными порталами. В XVI в. собор был еще наряднее, чем сейчас. С трех сторон его окружала арочная галерея, а над закомарами стояли декоративные башенки — фиалы.

Два главных кремлевских храма являют собой разные лики красоты. Успенский — величие, монументальность. Архангельский — богатство наружного декора, нарядность. Правда, в интерьере Архангельского собора архитектор почти ни в чем не отошел от русской традиции, даже опоры — мощные, четырехгранные.

Архангельский собор, посвященный предводителю ангельского воинства и покровителю русских князей и царей, стал их усыпальницей. В нем покоится прах Ивана Калиты, Дмитрия Донского, Ивана Грозного, Михаила Федоровича и Алексея Михайловича Романовых.

Остатки древнего дворца

К западу от Соборной площади в древности размещался государев двор — резиденция царя. За долгие века царский дворец многократно перестраивался. До наших дней сохранились лишь отдельные его части, среди которых наиболее известна Грановитая палата. В конце XV в. ее построили итальянские архитекторы Марко Руффо и Пьетро Антонио Солари.

Фасад палаты, обращенный к площади, облицован белым граненым камнем, отсюда и название — Грановитая. На втором этаже палаты находится огромный двухсветный, с двумя рядами окон зал площадью почти 500 кв. м. Его своды высотой 9 м опираются на единственный четырехгранный столб, стоящий в центре. Столб и портал входа украшены нарядной резьбой и позолотой. В древности палата была расписана фресками. К сожалению, они не сохранились, а нынешняя живопись относится к XIX в.

В Грановитой палате устраивали праздничные обеды, здесь проходили приемы иностранных послов, заседали Земские соборы. К залу палаты с западной стороны примыкают просторные Святые сени, где в ожидании приема у царя собирались бояре, дворяне, иностранные дипломаты. Сени — традиционно неотъемлемая часть крестьянского жилого дома. Однако дворцовые сени совсем не походили на деревенские. Это большой, вытянутый в длину зал с высоким сводчатым потолком, богато украшенный росписью, резьбой, позолотой.

С Соборной площади в Святые сени ведет недавно восстановленная нарядная лестница — Красное крыльцо, пристроенное к южной стене Грановитой палаты. Оно предназначалось для торжественных выходов царя из дворцовых покоев на площадь. Парадную лестницу с тремя площадками покрывают шатры, украшает каменная резьба.

Комплекс царского дворца включал несколько храмов. Главным из них был Благовещенский собор. Он строился одновременно с Грановитой палатой, но русскими мастерами. Первоначально собор был трехглавым. Позже, в XVI в., его обнесли крытой галереей с четырьмя приделами, отмеченными главками, а над главным объемом надстроили еще две главы. Так у храма появилось девять золоченых куполов.

Благовещенский собор служил домовой церковью русских царей и соединялся переходом со стоящим рядом дворцом. В 1572 г. Иван Грозный женился в четвертый раз. Это противоречило законам церкви, и царю запретили доступ в храм. Тогда юго-восточный придел собора превратили в личную царскую молельню, к которой пристроили отдельное крыльцо.

Войти в храм можно только через окружающую его галерею. В XVI–XVII вв. ее расписали фресками лучшие московские мастера. Интересно, что среди персонажей росписи — античные философы, писатели, историки: Аристотель, Гомер, Виргилий, Плутарх, Фукидид. Северный и западный входы из галереи в храм обрамляли редкие по красоте резные порталы.

Внутри храм невелик. Это и понятно, ведь он предназначался лишь для царя и его небольшой свиты. Над западным входом устроены хоры. К сожалению, древние фрески собора сильно пострадали в XIX в. от неумелой реставрации. Большинство их сюжетов было посвящено Апокалипсису — заключительной книге Священного писания, повествующей о конце света. Дело в том, что в 7000 г. по старому летосчислению (1493 г. по новому) ожидался конец света. Видимо, художники, расписывающие храм, были проникнуты апокалипсическими настроениями.

Кроме государева двора на территории Кремля, к северу от Успенского собора, размещался двор патриарха. В середине XVII в. властолюбивый патриарх Никон выстроил для себя трехэтажное здание (Патриаршие палаты), не уступавшее по богатству царскому дворцу. Первый этаж палат занимали хозяйственные помещения, на втором находились парадные залы, а на третьем — жилые покои патриарха.

Среди парадных залов выделялась размерами и красотой Крестовая палата площадью 280 кв. м без каких-либо промежуточных опор внутри. Вот как описывает этот зал иностранец, побывавший в Кремле в середине XVII в.: “Пол в нем наподобие бассейна, которому не хватает только воды. Он выстлан чудесными разноцветными изразцами, огромные окна выходят на собор, в них вставлены оконницы из чудесной слюды, украшенной разными цветами, как будто настоящими… Словом, это здание поражает ум удивлением так, что, быть может, нет подобного ему в царском дворце…”.

В Крестовой палате патриарх устраивал праздничные трапезы, в ней проходили приемы иностранного духовенства, заседали церковные соборы. В комплекс Патриарших палат входил пятиглавый храм Двенадцати Апостолов — домовая церковь святейшего. Архитекторы поставили ее на арочный проем, ведущий к Соборной площади. Сейчас в Патриарших палатах на втором этаже находится музей Прикладного искусства и быта России XVII в. — один из интереснейших кремлевских музеев.

“Кричать во всю Ивановскую”

Одно из самых знаменитых сооружений Кремля — колокольня Ивана Великого. Она поставлена на месте древней церкви Ивана Лествичника, поэтому и получила название Ивановской. Ну а Великой ее прозвали за необыкновенную высоту — более 80 м. Колокольня долгое время считалась самым высоким зданием Руси.

Заложили колокольню в начале XVI в. одновременно с Архангельским собором, а достроили только в 1600 г. при Борисе Годунове — об этом свидетельствует надпись, сделанная под куполом золочеными буквами на синем фоне. Царь Борис вознамерился тогда построить в Кремле грандиозный собор. Подстать ему должна была быть и колокольня. Ее выстроили, а до храма руки так и не дошли.

У Ивана Великого мощные стены — до 5 м у основания. Это, пожалуй, рекорд для древнерусского некрепостного зодчества. Внутри колокольни находится лестница (329 ступеней), ведущая наверх. В XVI в. к колокольне была пристроена звонница, увенчанная куполом. Сейчас на ней висит 21 колокол, в том числе, может быть, самый крупный из действующих в мире — 70-тонный Успенский.

За колокольней Ивана Великого расположена еще одна древняя площадь Кремля — Ивановская. Это было, наверное, самое бойкое место в Кремле. На площади, по краю холма стояли здания приказов — старых допетровских органов управления государством. Решения приказов тут же, на площади, при большом скоплении народа дьяки выкрикивали зычными голосами. Отсюда вошло в поговорку выражение “кричать во всю Ивановскую”.

Нередко раздавались на Ивановской площади крики другого рода. Рядом с приказами приводили в исполнение вынесенные ими судебные приговоры: провинившихся наказывали кнутом. В 1695 г. на площади произошел курьезный случай. Некий человек всенародно объявил, что сумеет сделать из слюды крылья и полететь, как птица. В одном из приказов заинтересовались этим и выдали доморощенному изобретателю 18 рублей. Из затеи, разумеется, ничего не вышло, но деньги были потрачены, за что незадачливый Икар был бит батогами.

Далеко не все, построенное в древности в Московском Кремле, сохранилось до наших дней. Исчезли здания приказов, средневековые дворцы, многие храмы. Уже в XX в. были уничтожены два древнейших кремлевских монастыря: Чудов и Вознесенский. Они находились между Ивановской площадью и Спасской башней на месте, которое сейчас занимает ничем не примечательное желтое административное здание.

Чудов монастырь в 1365 г. основал московский митрополит Алексей. По преданию, он исцелил жену ордынского хана и получил в подарок татарский посольский двор на территории Кремля. Здесь и был построен Чудов монастырь, ставший со временем одним из самых знаменитых. В XVI–XVII вв. в нем крестили царских детей. На монастырском кладбище погребали наиболее знатных бояр и князей. В начале XVII в. дьяконом Чудова монастыря числился Григорий Отрепьев, будущий самозванец Лжедмитрий I. “Еще одно, последнее сказанье — и летопись окончена моя” — эти слова произносит в келье Чудова монастыря летописец Пимен из пушкинского “Бориса Годунова”.

Женский Вознесенский монастырь, стоявший рядом с Чудовым, был основан вдовой Дмитрия Донского княгиней Евдокией. В самый привилегированный монастырь России постригались только члены царской семьи. Архангельский собор Кремля служил усыпальницей русских царей, а монастырский храм Вознесения стал последним пристанищем цариц и царевен. Здесь в разное время были погребены Софья Палеолог, мать Ивана Грозного — Елена Глинская, Ирина Годунова, мать Петра I — Наталья Кирилловна Нарышкина и многие другие.

Вот уже пять столетий стоит в самом сердце Москвы прекрасная крепость с высокими стенами, нарядными островерхими башнями, многоглавыми храмами, богатыми палатами. Кремль — удивительный памятник истории и культуры, пленяющий вечной красотой и хранящий память о далеком прошлом.

Дом без единого гвоздя

Французский путешественник Жан Соваж Дьеппский, побывав в России в конце XVI в., писал: “Постройка… из бревен превосходна. Нет ни гвоздей, ни крючьев, но все так хорошо отделано, что нечего похулить, хотя у строителей все орудия состоят в одних топорах…”.

“Деревянный век”

Действительно, в старину плотники на Руси строили дома без единого гвоздя: дороги они были в те далекие времена, да к тому же быстро ржавели и разрушали древесину. Как удавалось старым мастеровым обходиться без них, вы узнаете чуть позже. А чем так привлекательна была для строителей древесина как материал?

На протяжении многих столетий крепостные стены и башни, дома и дворцы, храмы и мосты — все строили из дерева. Деревом отапливали и освещали жилище. Из него мастерили домашнюю утварь — мебель, посуду, орудия труда, делали сани, телеги и лодки. Из прутьев плели корзины, из коры — лапти и короба. Дерево заменяло бумагу — на бересте писали.

Несколько лет тому назад мной был куплен старый крестьянский дом в глухой костромской деревеньке. Дом оказался с богатым наследством. Чего только не осталось в нем от прежних хозяев: двое саней, соха, ткацкий станок, ручная мельница, детали прялок, короба, корзины. И что самое интересное, все эти вещи деревянные и практически не имеют металлических деталей. А ведь возраст самых старых из них едва ли превышал сто лет.

Даже современные горожане, добровольно “замурованные” в бетонные жилища и окруженные изделиями из металла, стекла и пластмассы, мечтают о настоящей деревянной мебели, посуде, украшениях. Почему? Помните слова Маугли: “Мы с вами одной крови”? Так сказочный герой определял свое родство со всем живым вокруг. Дерево близко и понятно человеку. Его поверхность, чуть шероховатая и теплая на ощупь, сродни человеческой коже. Нам приятен смолистый запах деревянных изделий. Мы с интересом разглядываем замысловатый рисунок деревянных волокон. Любая деревянная поделка сохраняет память о тенистом, ароматном лесе. Мы одной крови!

Трудно переоценить роль дерева в жизни наших предков. Наверное, их культуру можно было бы с полным основанием назвать деревянной. Называют же историки древние культуры человечества каменным, бронзовым или железным веком.

Издревле на Руси строили жилища из дерева. Этому много причин. Во-первых, русская земля всегда была богата лесами. Москву некогда сплошь покрывали густые леса. Память о них сохранилась в некоторых географических названиях: Боровицкий холм, Марьина роща, Серебряный бор. В древние времена человеку стоило только выйти с топором за околицу своего селения, чтобы начать рубить лес, поэтому дерево как строительный материал было очень дешевым. Во-вторых, дерево, не в пример камню, легко поддается обработке, а значит, строительство идет очень быстро. Жилой дом или небольшой храм дружная артель плотников могла сложить за один световой день. Кроме того, деревянные сооружения легко разбираются и перевозятся на новое место.

И наконец, по общему признанию, деревянное жилище более гигиенично. Оно “дышит”. В нем всегда сухо, летом прохладно, зимой тепло. Установлено, что в сорокаградусный мороз вас могут защитить от холода сосновые стены толщиной всего в 20 см, кирпичные же для этого должны быть в три раза толще.

Даже в XVIII в. многие русские богачи-аристократы предпочитали строить деревянные дома-дворцы, правда, отделывая их под каменные. Таковы знаменитые дворцы графов Шереметевых в Кусково и Останкино.

Однако есть у дерева и заклятые враги: огонь и влага. Очень многие деревянные сооружения прошлого погибли в огне пожарищ. Летописи XII–XVI вв. отмечают более тридцати крупных пожаров в Москве. Статистика бесстрастна: в 1331 г. сгорел Кремль; в 1365 — “великий пожар” снова уничтожил Кремль, посад и Замоскворечье; в 1457 — огонь выжег треть города; в 1547 г. погорел Кремль, Китай-город, посады. За каждым из этих скупых фактов истории — трагедия тысяч людей, лишившихся крова, имущества, а нередко и жизни.

Но даже если пожары пощадили деревянное строение, есть у него и другие враги. Влага, микроорганизмы, жучки-древоточцы незаметно разрушают древесину. Вот почему среди сохранившихся деревянных построек нет ни одной крестьянской избы старше XIX в., очень редки храмы, поставленные раньше XVII в.

Лучший материал для строительства — хвойные породы деревьев: лиственница, сосна, ель. Лиственница, редкий ныне обитатель лесов Европейской части России, особенно устойчива к сырости. Из лиственничных бревен старались сложить если не весь дом, то хотя бы нижние венцы, лежащие на земле. Я уже упоминал о своем доме в деревне. Ему более пятидесяти лет, и построен он из еще хорошо сохранившейся лиственницы. Только вот нижние, подгнившие венцы пришлось заменить.

Сосна ценится за свою удивительную прямизну. Недаром во времена парусного флота лучшие корабельные мачты делали из сосны. Ель хуже сопротивляется влаге, поэтому ее охотнее используют для внутренней отделки. Вообще все хвойные деревья смолисты, мало подвержены гниению. В них почти не бывает дупел, они легко расщепляются на доски.

В строительном деле используется немало и лиственных пород. Дуб, как известно, обладает очень прочной древесиной. Не случайно именно его выбрали в качестве строительного материала для сооружения в XIV в. новых стен и башен Московского Кремля.

Давно замечено, что при намокании осина набухает, уплотняется и хорошо “держит” воду. Поэтому лучший лемех — фигурные дощечки для кровли — делали из осины. Кроме того, осиновый лемех очень красив. Со временем он приобретает металлический отлив. Кровли, крытые осиновым лемехом, в зависимости от времени суток меняют свою окраску: в солнечный полдень они серебрятся, а на закате отливают золотом.

“Я жил, живал, на босу ногу топор одевал…”

“…На босу ногу топор одевал, топором подпоясывался” — гласит старинная плотницкая присказка. До недавнего времени практически каждый крестьянин владел искусством плотника и мог срубить избу. Этот глагол “срубить” не случайно заменяет привычные ныне “построить”, если речь идет о деревянном строительстве. Раньше основным и чуть ли не единственным инструментом плотника был топор. Им и рубили деревья, и очищали их от сучьев, и обтесывали, и расщепляли на доски.

“А почему не работали пилой, — спросите вы, — ведь она известна с незапамятных времен?” Это верно, но широкое распространение столь привычная нам пила получила лишь во второй половине XIX в. Объяснение простое: при распиливании концы бревен махрятся, а значит, будут быстро впитывать влагу, гнить. При обработке же топором деревянные волокна уплотняются и не пропускают воду. Вот и весь секрет!

Есть еще несколько “секретов” из многовекового опыта деревянного строительства: чем суше дерево, тем долговечнее будет постройка. Поэтому заготовку леса обычно делали поздней осенью или зимой, когда древесина суше. Не случайно славяне называли январь — “сечень”. Бревна складывали в штабеля, а весной с них снимали кору, выравнивали поверхность, собирали в небольшие срубы и оставляли сушиться до осени, а то и до следующей весны. Только после этого приступали к строительству.

Крестьянский дом был рассчитан на одну, хотя довольно многочисленную семью. Соответственно размеру дома выбирали и длину бревна. Именно оно было основным элементом деревянной постройки, как кирпич или валун в каменной. Средняя длина бревна составляла примерно 5 м, но могла превышать и десять. На постройку добротного дома уходило 150–170 бревен.

Каждый из нас в детстве, наверное, складывал игрушечный домик из спичек. Помните, на пол параллельно кладутся две спички, на них поперек еще две и т. д.? Постепенно вырастает что-то вроде колодца или башни. По такому же принципу строили дома и древние мастера. Чуть отступив от конца бревна, они вырубали округлые углубления. В них вставляли концы поперечных бревен. Так постепенно возводились стены сруба или “клети” — коробки будущей избы.

Горизонтальный ряд бревен сруба называется “венец”. Количество венцов зависело от толщины бревна (в среднем 30 см, а иногда и 70 см) и от высоты постройки. Для того чтобы бревна плотнее прилегали друг к другу, в каждом из них плотник вырубал продольный желобок и закладывал для теплоизоляции мох. Желобки делались в нижней части бревна, чтобы не затекала вода.

Вот так возводились стены без гвоздей. Но как построить без них крышу? Ведь на Руси крыши были высокими, с крутыми скатами: ни снег, ни вода на них не задерживались. Вот тут-то и проявляли смекалку мастера.

“Слега”, “курица”, “конек”…

Над торцовыми стенами дома возводили треугольные бревенчатые фронтоны. Параллельно боковым стенам плотник врубал в них “слеги” — бревна, поддерживающие всю кровлю. Их концы прикрывали специальной доской — причелиной.

Поперек слег врезали “курицы” — тонкие стволы молодых елей с вертикально отходящим на конце корневищем. Его обычно оформляли в виде головы птицы — вот и пошло название “курица”. На эту “курицу” укладывали водотечник — выдолбленное бревно для стока воды с крыши.

Саму кровлю делали из теса — отесанных топором досок. Нижним концом они упирались в водотечник, а верхний прижимался тяжёлым бревном — охлупнем. Плотник обычно придавал концу охлупня форму конской головы, отсюда и его название — “конек”.

Такая хитроумная конструкция деревянной крыши позволяла полностью обходиться без гвоздей. Готовы стены, построена крыша. “А где же фундамент?” — спросите вы. Да его вовсе не было. В старые времена под деревянными домами фундаментов не делали. Нижние венцы клали прямо на землю. Иногда, правда, под углы дома подкладывали большие камни или пни крупных деревьев. Но зато русская изба имела подклет — высокое подполье. В нем держали скот, птицу, хранили съестные припасы.

Многое в устройстве старинной русской избы непривычно для нас. Например, зачем были нужны высокие пороги и низкие притолоки дверей. Чтобы пройти в такую дверь не споткнувшись и не набив шишку, надо высоко поднять ногу и одновременно низко наклонить голову. Трудно без привычки. Но все эти “странности” не случайны. Именно такая, на первый взгляд неудобная, конструкция двери помогала сохранять в жилище тепло: высокий порог пропускал меньше холодного воздуха, а низкая притолока задерживала отток теплого.

По этим же причинам и окна в избах, как правило, были маленькими. Они обычно прорезались в двух смежных бревнах и по высоте не превышали 30–40 см. Закрывались такие оконца, или, как говаривали в старину, “заволакивались”, деревянными дощечками. Поэтому и назывались они “волоковыми”. Волоковые окошки были во всех хозяйственных помещениях дома, а иногда и в жилых.

Окна большего размера прорезали через несколько венцов и закрепляли вертикальными брусьями — косяками, отсюда их название “косящатые” или “красные” (в смысле — красивые). Конечно, красное окно давало больше света, чем волоковое, но зато в холодное время сильнее остужало избу. Поэтому на ночь его закрывали деревянными ставнями, которые защищали вовсе не от света, как мы привыкли считать.

А много ли, вообще, было света в крестьянской избе? В Древней Руси вообще не знали оконного стекла. Его заменяла просмоленная холстина или бычий пузырь, а в богатых домах — слюда. Нетрудно представить, что даже в дневное время в жилище с несколькими крошечными оконцами, почти непрозрачными, царил полумрак.

Странным может показаться и отсутствие потолка в крестьянском доме. Чуть ли не до начала XX в. русские крестьяне жили в курных избах, где печи топили по-черному. Дым, поднимаясь под самую крышу, выходил через специальное отверстие. Потолок был лишь в тех избах, где топили по-белому. Причем на пол чердака для теплоизоляции насыпали землю и ходить по нему было нежелательно: просыпавшаяся сквозь щели земля могла попасть в тарелку с едой или в постель.

Слово “половица”, видимо, знакомо всем. А вы не задумывались, откуда оно взялось? Толстое бревно раскалывали пополам, и образовавшиеся половинки, или половицы, настилали на пол.

Практично была устроена русская изба, но что за дом без украшений. В былые времена каждый хозяин старался украсить свое жилище, да так, чтобы оно не походило на соседское. Богаче всего наряжали фасад, выходивший на улицу. Это было лицо дома. Не случайно некоторые детали фасада получили соответствующие названия — наличник, причелина (чело — древнее название лба). Их так же, как и ставни, подзоры, столбы крылец, покрывали резьбой и росписью. Для этой работы приглашали профессиональных мастеров, и стоило это немалых денег. Но затраты окупались сторицей: нарядный дом был гордостью хозяев и украшением всей деревни. До сих пор сохранились старые дома с десятками метров резных досок.

Однако не только стремлением к красоте руководствовались наши предки, украшая свое жилище затейливой резьбой и росписью. Выбор изобразительных мотивов во многом определялся религией. В языческие времена мир представлялся людям наполненным злыми духами, которые стремились всячески навредить человеку. От них-то он и старался защитить себя и свой дом. Считалось, что изображение льва, русалки, птицы-сирин на фасаде избы отпугивает нечистую силу. Даже простые геометрические фигуры наделялись определенным смыслом: круг символизировал солнце, волнистая линия — воду, борозда — поле. С распространением на Руси христианства в украшении домов появились новые религиозные символы, например крест. Нередко языческие и христианские символы причудливо соседствовали на одной и той же резной доске…

Что построил “городник”?

Средние века на Руси — это бесконечная череда войн и кровавых столкновений: набеги печенегов и половцев, агрессия ливонских и шведских рыцарей, монголо-татарское нашествие, княжеские усобицы. Только за надежными стенами городов люди могли найти спасение. А возводились они из дерева. “Но ведь мягкое, хорошо горящее дерево совсем не подходящий материал для крепостных стен”, — возразите вы. Да, именно по этой причине ни одна деревянная крепость не дошла до наших дней, а каменных сохранилось немало.

И все же древнейшие укрепления Киева, Новгорода, Москвы были деревянными. В 1238 г. татары семь недель не могли взять штурмом деревянные стены Козельска. Даже в XVII в., когда каменное строительство стало теснить деревянное, в Сибири продолжали строить остроги — деревянные крепости.

Основу крепостной стены — “города” — составлял деревянный сруб — “городня”, заполненный землей и камнями. Мастеров, сооружавших крепости, называли городниками. Они ставили городни вплотную друг к другу, образуя стену. Поверх нее проходил боевой ход, защищенный снаружи “забралом” — деревянной оградой с бойницами. Крепость окружал глубокий ров, часто заполненный водой. Из земли, добытой при рытье рва, насыпали вал. На нем-то и возводили городни. Крепостные стены дополняли деревянные башни. Внутри каждая из них была разделена на несколько этажей — боевых ярусов — с бойницами для стрельбы. Самые высокие башни надстраивали дозорными вышками.

Наверное, именно так выглядел деревянный Московский Кремль, построенный при Иване Калите в 1339 г. Археологи раскопали остатки его стен, сложенных из огромных дубовых бревен толщиной 70 см. Общая длина стен составляла 1700 м. С двух сторон крепость прикрывали реки Москва и Неглинная, а со стороны нынешней Красной площади был прорыт ров. Простоял деревянный Кремль около 30 лет. При Дмитрии Донском построили новый, белокаменный, однако от деревянного крепостного строительства еще не отказались.

Значительно разросшуюся столицу обнесли в 1591 г. новыми деревянными стенами. На 15 км протянулись они по периметру нынешнего Садового кольца. Из 50 башен крепости 34 были проездными. Столь грандиозное сооружение строители возвели всего за один год, поэтому и получило оно название Скородом. Правда, и простоял Скородом недолго: в начале XVII в. во времена польской интервенции он был почти полностью разрушен.

Легендарной среди русских крепостей стала крепость Свияжск. Благодаря ей русские войска овладели Казанью. Два похода Ивана Грозного против Казанского ханства в середине XVI в. закончились неудачно. Слишком далеко от русских земель находилась его столица, не было опорных пунктов для ее осады.

Весной 1551 г. в угличских лесах началась рубка деревьев. Из размеченных бревен складывали многочисленные срубы. А на следующий год, как только вскрылись реки, заготовки сплавили по Волге. Всего за четыре недели выстроили русские го-родники в 30 км от Казани город — два километра стены с восемнадцатью башнями, сотни жилых и хозяйственных построек, десяток храмов. Опираясь на Свияжск, осенью 1552 г. русские штурмом взяли Казань.

“Восьмое чудо света”

Как ни важны были оборонные сооружения в те далекие времена, но не позволяли они русскому зодчему проявить свое дарование в полной мере. Главными достоинствами крепости считались прочность и неприступность. Другое дело — царский дворец.

Под стеклянной витриной в московском музее Коломенское есть удивительный экспонат: модель деревянного дворца. Когда-то он стоял на территории этой царской усадьбы и изумлял современников своей красотой. Симеон Полоцкий, знаменитый русский писатель XVII в., называл его “восьмым чудом света”. И это не преувеличение: ни до, ни после него на Руси, да и за ее пределами, не было построено столь великолепного деревянного сооружения.

Коломенское слыло любимой загородной резиденцией царя Алексея Михайловича. Новый дворец был заложен здесь в мае 1667 г. Он состоял из семи хором: для царя, царицы, царевича и четырех царевен. К осени плотники вчерне закончили постройку. Всего один год шли отделочные работы. Наконец, взору очевидцев предстало невиданное зрелище: трех- и четырехэтажные хоромы, увенчанные шатровыми, луковичными, бочкообразными кровлями. Один из шатров украшал флюгер в виде двуглавого орла. Галереи и переходы соединяли хоромы в живописную композицию. 3 000 окон дворца обрамляли нарядные наличники. Каждый вход украшало резное крыльцо.

Еще богаче был оформлен дворец внутри. Многие из 270 его помещений расписали мастера-живописцы Оружейной палаты Кремля. Залы дворца украшали узорчатые изразцовые печи. Расписные слюдяные окошки напоминали витражи. Все это дополнялось золоченой резьбой по дереву. А возглавляли строительство дворца “плотничий староста Сенька Петров и стрелец плотник Ивашка Михайлов”.

Простояло “восьмое чудо света” ровно сто лет. К середине XVIII в. деревянный дворец опустел, обветшал и нуждался в серьезном ремонте. Требовалась для этого немалая по тем временам сумма — 57 тыс. руб. Екатерина II пожалела денег и дворец велела разобрать. К счастью, сохранились его обмеры и рисунки. По ним-то в прошлом веке и была выполнена уникальная модель дворца в 1:40 его натуральной величины. Увидеть ее можно сегодня в музее Коломенское.

“Не было, нет и не будет такой…”

Из сохранившихся памятников русского деревянного зодчества самый древний — церковь Святого Лазаря, установленная ныне в Кижах. Некоторые ученые считают, что она была построена в конце XIV в. В летописях есть упоминание и о значительно более ранних деревянных храмах. Например, еще в 989 г. в Новгороде из дуба была сооружена Софийская церковь “о тринадцати верхах”. Конечно, она не сохранилась. Древние памятники русского деревянного зодчества уцелели в основном на севере, в окрестностях Онежского озера. Войны и пожары счастливо миновали эти места, а талантливых мастеров работало здесь немало.

На берегу Онежского озера стояла некогда в составе древнего монастыря и Лазаревская церковь. Конструкция храма проста и напоминает крестьянскую избу: та же кладка стен с торчащими концами бревен; та же, уже знакомая нам, двускатная тесовая кровля, прижатая сверху тяжелым охлупнем; небольшие красные и волоковые оконца. Неизвестный мастер построил храм по образу и подобию собственного жилища, и только луковичная главка с крестом и алтарный прируб на востоке напоминают о том, что это церковь.

Почти через 300 лет после сооружения Лазаревской церкви, в 1714 г. другой неизвестный мастер срубил на острове Кижи, почти в самой середине Онежского озера, другой храм. Освящен он был в честь одного из главных христианских праздников — Преображения Господня.

Кто бывал на Онежском озере, знает, как велико оно. Плывешь по нему, а земля исчезает за горизонтом. Лишь множество больших и малых островков, поросших негустым лесом и кустарником, встречаются на пути. На островах этих стоят редкие селения и немногие сохранившиеся деревянные храмы.

Преображенская церковь заметна издалека. Словно видение открывается взору это деревянное чудо. Чем ближе подплываешь к нему, тем отчетливее вырисовывается силуэт почти 40-метровой пирамиды, составленной из 22 луковичных глав.

Трудно сразу понять, как устроена эта красота. Но оказывается, просто, как все гениальное. Основу сооружения составляет восьмерик с четырьмя пристройками по сторонам — прирубами. На них друг над другом в несколько ярусов располагается большая часть глав. Если внимательно присмотреться, становится заметно, что их размеры различаются по ярусам, а венчает композицию самая большая, центральная глава.

У каждой главки своя “шея”, поставленная на бочкообразную кровлю. Все главки и сама кровля покрыты серебристым осиновым лемехом. На украшение верхов храма пошло 30 тыс. таких лемешин. С трех сторон Преображенская церковь окружена просторной галереей-гульбищем. Двумя рукавами поднимаются к ней нарядные лестницы крыльца.

Внутри церковь выглядит скромнее, чем снаружи. Здесь царит полумрак, лишь поблескивает золотом богатый иконостас. В высоком снаружи храме ожидаешь увидеть огромное подкупольное пространство, но его нет. На высоте около шести метров начинается “небо” — так называли потолок деревянных храмов. Его украшали расписными досками, ведь в отличие от каменных церквей деревянные не расписывались фресками. Весь их наряд составляли развешанные по стенам иконы да “небо”. С потолка Преображенской церкви смотрели на прихожан в течение двух столетий Троица, ангелы, евангелисты. В годы войны “небо” бесследно исчезло…

Пусть без “неба”, но стоит еще на русской земле церковь Преображения — подлинный шедевр деревянного зодчества. Предание гласит: неизвестный мастер, закончив работу, забросил свой топор далеко в озеро со словами: “Не было, нет и не будет такой”. И слова его оказались пророческими.

Русский средневековый город

Человек, “попавший на московскую улицу лет 500 или более назад (в особенности в ранний зимний вечер), увидел бы вокруг себя глухие заборы. Крепкие частоколы из еловых, а иногда и дубовых бревен прерывались только не менее солидными, накрепко запертыми воротами или глухими, без окон, стенами хозяйственных построек. Темнота, как говорится, “хоть глаз выколи”, и, если нет своего фонаря, опасность увязнуть в сугробе становится вполне реальной. А если бы попытаться проникнуть в какие-нибудь ворота, по всей вероятности, долго ответом на стук был бы только собачий лай”. Такой видит средневековую Москву знаток ее истории археолог Михаил Григорьевич Рабинович.

“Гардарика” — страна городов

Первые города появились на Руси более тысячи лет назад. Даже древнейшая русская летопись “Повесть временных лет”, прослеживая историю некоторых городов с середины IX в., затрудняется сказать, когда, например, были основаны Киев и Смоленск. Накануне монголо-татарского нашествия на Руси было, по подсчетам историков, не менее четырехсот городов. В Северной Европе Русь называли “Гардарика” — страна городов.

Само слово “город” произошло от глагола “городить”, так как всякий средневековый город был огорожен деревянными или каменными укреплениями.

Как возникали города? По-разному. Одни — вокруг укрепленного замка феодала, другие вырастали из сельского поселения, третьи строились вокруг местного торга. Но все они имели: укрепления — стены с башнями, вал и ров; обширные торгово-ремесленные поселения — посад; рыночную площадь — торг. Эти три компонента составляли город и определяли его структуру.

Укрепленный центр города называли, к примеру, в Новгороде — детинец, во Пскове — кром, в Москве — кремль, но везде он служил резиденцией князя. Здесь же находились главный городской собор и двор архиерея. В Московском Кремле, как вы теперь знаете, размещались также царский и патриарший дворы.

Крепость обычно ставили на крутом берегу реки или озера. Киев и Смоленск построили на берегах Днепра, Новгород — на берегу Волхова, Псков — на слиянии рек Великой и Псковы, Москву — на Москве-реке и Неглинной. Реки не только снабжали город водой, но и служили транспортными путями, что было особенно важно в условиях лесистой Руси. Вспомните, сколько русских городов возникло вдоль знаменитого торгового пути “из варяг в греки” — Новгород, Киев, Смоленск, Витебск, Ладога. Кроме того, в случае военной опасности водные артерии становились надежным естественным препятствием на пути врагов.

Города, возникшие на перекрестке торговых путей и миграции населения, быстро росли. Необходимо было строить новые, более обширные укрепления. Вспомним, как росла Москва. В первой половине XVI в. в Москве, к востоку от Кремля, были сооружены стены и башни Китай-города, охватившие полукольцом торгово-ремесленный посад. В конце XVI в. построили еще две линии укреплений: каменную — Белый город и деревянную — Скородом. Москва оказалась охваченной четырьмя линиями укреплений. Похожая система укреплений была и в Пскове.

Русский средневековый город во многом отличался от западноевропейского. Он не был тесен: на Руси, с ее огромными малозаселенными пространствами, всегда строили свободно и просторно. Иностранцы поражались размерам средневековой Москвы, которая, как они считали, превосходила по размерам крупнейшие города Европы — Лондон и Париж. Обширные дворы, сады и огороды, незастроенные пустыри — все это было характерно для русского города и делало его похожим на большую деревню.

В западноевропейских городах дома тесно лепились друг к другу, образуя своими фасадами непрерывную стену. Из-за тесноты дома росли ввысь и обычно были двух- и трехэтажными. На Руси пре: обладали одноэтажные постройки и лишь боярские и купеческие палаты были выше.

Большинство городских зданий в Западной Европе возводили из камня. Им не были страшны ни огонь, ни влага, поэтому многие из них сохранились до наших дней. Например, такие дома украшают сегодня исторические центры Праги, Кракова, Таллинна. А на Руси, с ее богатейшими запасами леса, как вам уже известно, строили в основном из дерева: стены и башни крепостей, храмы, жилища, бани, амбары, мосты, изгороди, деревом мостили улицы и площади. Любой русский средневековый город с полным основанием можно назвать деревянным. Каменными в нем были лишь немногие храмы и палаты. Первый каменный жилой дом в Москве — палаты митрополита — появился лишь в середине XV в.

Преимуществ у деревянных построек много — быстрота строительства, дешевизна, гигиеничность, но велики и недостатки. Главный из них — постоянная угроза пожаров. Летописи фиксировали лишь наиболее крупные, а таких во второй половине XV в. в Москве случилось немало: в 1453, 1458, 1470, 1473, 1475, 1480, 1485 и 1488 г. В 1493 г. Москва горела дважды, ну а мелких пожаров счесть было просто невозможно. Об этом красноречиво свидетельствуют дневниковые записи голландского дипломата Балтазара Койэтта, побывавшего в Москве в 1676 г.:

“В среду, 1 апреля, вскоре после обеда, недалеко от нашего двора начался сильный пожар, отнявший целых 800 домов.

…В среду, 15 апреля, около часу, во дворе какого-то князя, недалеко от нашего двора, начался большой пожар, вследствие сильного ветра так увеличившийся, что одна или две улицы с дворами и домами выгорели.

…В воскресение, 26 апреля, возник сильный пожар, как раз за Мясницкими воротами… В понедельник, 27 апреля, снова возник сильный пожар на том месте, где был пожар в предыдущий день. Сгорело около 30 дворов и одна церковь.

…В четверг, 30 апреля… Пожар продолжался еще поздно за полдень и уничтожил пять или шесть тысяч домов и дворов…”.

Продолжение следует в том же духе. Здесь уместно вспомнить, что в течение долгого времени главная площадь Москвы, ныне известная как Красная, называлась Пожар, в память о страшном пожаре 1493 г.

Пожары были подлинным бедствием русских средневековых городов. На трех башнях Кремля, обращенных в разные концы города, висели набатные колокола. Разные комбинации их звона оповещали москвичей, где горит — в Китай-городе ли, в Замоскворечье или в Занеглименье.

Как боролись с огнем? Ломали близлежащие здания, пытались преградить путь огню специальными кожаными щитами, которые поливали водой. В XVII в. появились первые пожарные команды, вооруженные помпами. Однако все эти средства были малоэффективны, и всякий раз огонь находил свою жертву среди массы деревянных строений. Летом, боясь пожаров, власти запрещали горожанам топить бани, печи в домах — пищу готовили во дворах. Пожароопасные производства — кузнечное и гончарное — выводили за пределы города.

Несмотря на частые опустошительные пожары, города быстро отстраивались вновь. В Москве, за пределами Белого города, несколько рынков торговали строительным материалом и готовыми срубами. Оставалось только перевезти их в разобранном виде на двор и собрать.

“По Тверской-Ямской…”

Большую часть территории средневекового города занимали посады — поселения торгово-ремесленного люда. Старейший московский посад возник в глубокой древности у восточных стен Кремля. Со временем он разросся и стал называться Великим.

Население Москвы быстро росло, и вскоре территории за реками Москва, Неглинная и Яуза были заселены. Так образовались новые городские районы — Замоскворечье, Занеглименье, Заяузье. В Пскове заречные районы назвали Завеличье и Запсковье.

Посады состояли из слобод — районов, где жили люди, занимавшиеся определенным ремеслом, — кузнецы, гончары, ткачи, хлебники, пушкари, стрельцы. Ремесленники, поселившиеся в слободе, на какое-то время освобождались властями от феодальных повинностей. Отсюда и произошло название “слобода”, т. е. “свобода”.

В XVII в. в Москве было около 150 слобод, разбросанных по всему городу. Память о них сохранилась в названиях многих московских улиц — Пушечная, Бронная, Мясницкая, Поварская, Гончарная, Кузнецкий мост, Котельническая набережная и многие другие.

Посад и слободы пересекали улицы, переулки, проходы, тупики. В Москве главные улицы шли от центра города, Кремля, к окраинам. В местах пересечения улиц с оборонительными сооружениями строили башни с проездными воротами. До сих пор в топонимике Москвы сохранились названия некоторых из них — Никитские ворота, Сретенские, Яузские. Кольца оборонительных стен и пересекающие их главные улицы определили радиально-кольцевую структуру средневековой Москвы.

Древние названия московских улиц никогда не были случайны. У каждой из них своя история. Имя знатного горожанина, богатейшего московского купца Григория Никитникова носит, например, Никитников переулок в Китай-городе, где была его усадьба. Те улицы, на которых стояли храмы или монастыри, называли в их честь — Никольская, Варварка, Ильинка. Названия Тверская, Калужская, Владимирская, Смоленская — говорят сами за себя: с этих улиц начинался дальний путь из Москвы во многие города и земли Руси.

Улицы средневековых городов были узкими и кривыми. Их ширина редко превышала 6 м, что позволяло разъехаться двум встречным повозкам. Даже одна из главных улиц Москвы XVII в. — Никольская, по которой ездил сам царь, лишь на некоторых участках расширялась от 6 до 16 м. Переулки были еще уже.

Весной, осенью, дождливым летом городские улицы превращались в непролазные болота. По свидетельству иностранца, весной 1702 г. на улицах московской Немецкой слободы “грязь доходила по брюхо лошадям”. Но не только окраины столицы утопали в грязи. Итальянец Барберини вспоминал, как, возвращаясь с пира, устроенного Иваном Грозным, он увяз по колено в грязи в двух шагах от царского дворца. Борясь с этим злом, горожане мостили улицы. Вдоль них укладывали ряды бревен, а сверху, поперек — деревянные плахи. Когда мостовая изнашивалась или просто утопала в грязи, поверх нее настилали новую. В Новгороде археологи откопали свыше 20 рядов древних мостовых. В Москве городские власти собирали с населения так называемые мостовые деньги на благоустройство улиц.

Однако мощеные улицы были только в центре города, в тех местах, где обычно проезжали царь и знать. В середине XVI в. в сильно разросшейся Москве общая протяженность деревянных мостовых едва превышала 4 км. Окраины утопали в грязи, и горожане в дождливые дни пробирались по улицам в высоких сапогах, задрав длиннополые одежды. Правда, на взгляд иностранцев, и на мощеных улицах было ненамного чище. Один из них, посетивший Москву в XVII в., писал, что мостовые постоянно покрыты “грязью и толстым слоем пыли”. Только перед выездом царя улицы приводили в порядок, а во время торжественных процессий впереди шли метельщики с метлами.

Не было в средневековом городе и уличного освещения. Появилось оно в России лишь в XVIII в.

По ночному городу можно было пройти только со слюдяным фонарем, но обычно с наступлением сумерек всякие передвижения прекращались. По концам улиц запирали решетки и выставляли вооруженную стражу. Это была не просто мера предосторожности. Шайки “лихих людей” грабили и убивали припозднившихся путников. Всю ночь караульные били в колотушки, отпугивая грабителей и извещая спящих горожан, что стража начеку и охраняет их покой.

Лучшим временем для передвижения по улицам средневекового города была, наверное, зима: снег покрывал грязь и пыль, вокруг становилось светлее. В эту пору по Москве сновали на санях сотни извозчиков, готовых доставить всякого желающего в любой конец города. Поляк Маскевич, побывавший в Москве в 1611 г., писал о московских извозчиках: “…за грош он скачет как бешеный и поминутно кричит во все горло: «Гись, гись, гись» («Поберегись»), и народ расступается в обе стороны”.

Бояре ездили в собственных экипажах: летом — в каретах, зимой — в кантонах, запряженных четверкой или шестеркой лошадей цугом. Верховой, ехавший нередко впереди экипажа, бил в литавры, призывая встречных освободить дорогу. Правда, расступаться пешеходам особенно было некуда: по обеим сторонам улиц тянулись глухие заборы, скрывавшие дворы горожан.

Мой двор — моя крепость

Так, перефразируя известное английское выражение, можно охарактеризовать двор любого горожанина, будь то ремесленник, купец или боярин. Именно двор был основой его владения. Обнесенный частоколом из бревен, двор защищал хозяина и его имущество от “лихих людей” и завистливых глаз. Усадьба с прочной оградой могла выдержать настоящую осаду. Известно, что князь Дмитрий Пожарский в 1611 г. успешно оборонялся от польских интервентов “в своем дворе” около Лубянки. Для въезда во двор строили крепкие ворота, которые никогда не держали открытыми, а на ночь надежно запирали.

Па своем дворе рядовой горожанин ставил деревянный дом в три окошка по фасаду, мало чем отличавшийся от крестьянского. Те, кто побогаче, могли позволить себе двух- и трехэтажные каменные палаты. Некоторые из них до сих пор стоят в Москве.

По, пожалуй, самые знаменитые палаты сохранились в Пскове. В XVII в. их построили богатые местные купцы Поганкины. Огромные, эти палаты занимали целый квартал города и состояли из трех корпусов в один-три этажа, поставленных буквой “П”. На нижнем этаже купцы хранили товары и домашние припасы. Выше находились торговые помещения и две кухни. На третьем этаже размещались жилые комнаты хозяев (мужская и женская половины) и прислуги. Лестница, соединявшая этажи, была устроена в двухметровой толще стен здания. Исследователи считают, что над палатами находился еще один, деревянный, жилой этаж, не сохранившийся до наших дней.

Обычно городской дом ставили в глубине двора. За ним располагались постройки для скота — хлев, конюшня, еще дальше — сад и огород. Горожане в средние века обязательно содержали хозяйство — скот, огород, сад. Они отличались от крестьян лишь тем, что не выращивали хлеб. Кстати, по свидетельствам иностранцев, в XVII в. на московских огородах выращивали даже дыни и арбузы.

Помимо хлева и конюшни, во дворах находились и другие разнообразные хозяйственные постройки — амбары, сараи, сеновалы, погреба, ледники, колодцы. Ледники были необходимы для хранения летом скоропортящихся продуктов. Ледники были устроены так. Глубокую яму ранней весной набивали льдом. Поверх настилали солому и складывали мясо, рыбу, напитки и другие припасы. Сверху ледник прикрывали досками, а иногда присыпали землей. На богатом дворе имелась и своя баня (мыльня). Во дворе ремесленника стояла его мастерская. Вот как, к примеру, выглядел двор московских бояр, судя по описанию XVII в.: “Горница с комнатою на жилых подклетях, горница и комната белые, сени передние с переходы, у тех сеней два крыльца… погреб дубовый, да мыльня с сеньми, да конюшня, да сенник, да амбар в огороде… четыре чулана людских, ворота створчаты с калиткою покрыты тесом да круг двора городьбы двадцать пять прясел забору, в саду половина пруда”.

“Торг” или “Красная”?

Общественным центром средневекового города считалась торговая площадь. В Москве она долгое время так и называлась — Торг — и находилась у кремлевских стен. Только в XVII в. площадь эта стала называться Красной, что означало “красивая”.

В средние века Красная площадь была занята многочисленными лавками — иностранцы насчитали их чуть ли не 40 тыс. Каждая лавка представляла собой деревянный стол, на котором раскладывали товар. На случай дождя сверху имелся навес. Лавки составлялись в торговые ряды, каждый из которых предлагал определенный вид товара. В XVII в. число торговых рядов, а значит, и видов товаров, на московском Торгу превышало 120. Хлебные изделия можно было купить в Хлебном, Калачном, Пирожном, Пряничном рядах; мясные — в Ветчинном, Сальном, Мясном; рыбные — в Просо льном, Живом, Свежем; овощи — в Капустном, Луковичном, Чесночном, Огуречном, Яблочном, Дынном; одежду — в Кафтанном, Шубном, Кушачном, Шапочном, Рукавишном. Имелся даже особый, Ветошный ряд, где продавали старье. Существовали также ряды Иконный, два Свечных, Зеркальный, Фонарный, Книжный и многие другие. Торговали изделиями не только русских мастеров. В Сурожском ряду, например, можно было купить товары из Италии, Турции, Греции, арабских стран. Обилие и разнообразие товаров на московском Торгу поражало. Не случайно в народе добрым пожеланием было: “Что в Москве в торгу, чтобы у тебя в дому”.

Для приезжих купцов на торговых площадях строили гостиные дворы, нередко каменные, двухэтажные, где торговец со своим товаром мог остановиться на несколько дней. Гостиный двор с жилыми и складскими помещениями обносили прочным забором с воротами, которые на ночь запирались.

На торговой площади в средневековом городе размещалась обычно и “земская изба”, управлявшая Посадом и следившая за чистотой, порядком, сбором налогов. В Москве, на месте нынешнего Исторического музея, некогда стояло нарядное здание Земского приказа, ведавшего управлением столицы.

В дни праздников торговая площадь превращалась в место народных гуляний, а иногда, случалось, служила и местом публичных казней. Иван Грозный в годы опричнины изуверски казнил своих бояр на московском Торгу. Позже здесь был обезглавлен Стенька Разин. Петр I на Красной площади казнил мятежных стрельцов. Широко распространенный вид наказания — битье кнутом, так и назывался — “торговой казнью”, поскольку совершался публично на рыночной площади.

В любом русском городе было множество храмов, ведь каждый добропорядочный горожанин регулярно посещал церковь. Иностранцев, побывавших в Москве в XVI–XVII вв., поражало огромное количество церквей. Некоторые насчитали 1,6 тыс. и даже 2 тыс. храмов. Думается, эти цифры несколько преувеличены, однако московские “сорок сороков” сделались притчей во языцех.

В центре города обычно стоял главный, кафедральный храм — собор. Он отличался от других церквей большими размерами и пышностью убранства. Нередко именно в нем хранилась городская или княжеская казна. Ни одна торговая площадь не обходилась без храма, а то и двух-трех. Один из них непременно посвящался Параскеве Пятнице — покровительнице торговли. Росло число городских посадов, строились и небольшие посадские храмы на средства ремесленников и торговцев. Богатые бояре и купцы на своих дворах заводили собственные домовые церкви. Такова церковь Троицы в Никитниках — единственное сохранившееся здание усадьбы богатого московского купца Григория Никитникова, упоминавшегося выше.

Храмы с золочеными крестами на луковичных куполах и шатровыми колокольнями украшали русский средневековый город, а переливчатый, малиновый звон многочисленных колоколов создавал неповторимую атмосферу.

Особую роль в жизни древних городов на Руси играли монастыри. Только в Москве их было несколько десятков.

Они служили не только центрами религиозной жизни. Окруженные каменными стенами, монастыри во время войн становились надежными защитниками городов. В Москве имелась целая система монастырей-сторожей, защищавших ее окраины.

Мир русского монастыря

В 1551 г. в Москве проходил Собор русской православной церкви, названный Стоглавым. Молодой царь Иван IV, не обремененный в ту пору грузом тяжких грехов, выступил на Соборе с обличительной речью против пороков духовенства. Досталось и монахам. Царь утверждал, что некоторые из них принимают постриг не ради спасения души, а “ради покоя телесного”, проявляют небрежение к службе, в монастырях процветает пьянство и блуд, бывает много посторонних, в том числе женщин, а монахи часто живут в миру.

Какова же изначально была монастырская жизнь? Этот своеобразный мирок жил по своим законам. Недаром пословица гласит: “В чужой монастырь со своим уставом не лезь”…

От послушника до великосхимника

Монах, в переводе с греческого, означает “уединенный”. Христианские монахи — это люди, целиком и полностью посвятившие себя служению Богу, решившие уединиться от мира, где слишком много соблазнов. В средние века монашество рассматривалось как верный путь в Царствие Небесное, путь аскета, полный трудов и лишений. Содержанием жизни монаха становилась неустанная молитва и размышления о Боге. Подвиг служения Богу имел две стороны: духовную (очищение от земных помыслов) и телесную (физические лишения).

Для умерщвления плоти некоторые монахи на Руси носили тяжелые и грубые металлические оковы — вериги. Среди них был преподобный Феодосии, основатель одного из первых русских монастырей — Киево-Печерского. До наших дней сохранились семикилограммовые вериги патриарха Никона. После своего отречения владыка поселился в отстроенном им Новоиерусалимском монастыре под Москвой и стал носить эти путы, истязая свое тело.

Из Греции, со святого Афона, центра православного монашества в средние века, пришел на Русь другой вид подвижничества — пещерничество. В XI в. на крутом берегу Днепра монах Антоний вырыл пещеру наподобие римских катакомб, заложив основу, вместе с упомянутым уже Феодосием, Киева-Печерского монастыря.

Особым видом монашеского подвига было затворничество. Монах, отважившийся на это, поселялся уединенно на многие годы в особой келье и олицетворял собой заживо погребенного. Разновидностью затворничества можно считать столпничество. Его основатель Симеон Столпник, живший в Сирии в V в., построил невысокую башню с площадкой наверху, где поселился и прожил около сорока лет в отдалении ото всех. На Руси, несмотря на суровые климатические условия, у него нашлись последователи, например богослов ц писатель XII в. Кирилл Туровский.

Давали монахи и обеты безмолвия. Незадолго до смерти настоятель Троицкого монастыря Сергий Радонежский назначил своим преемником любимого ученика Никона. Однако после смерти учителя тот в течение шести лет, уединившись ото всех, хранил обет безмолвия. Обязанности настоятеля монастыря временно исполнял также ученик Сергия — Савва Сторожевский.

Другой вид монашеского и мирского аскетического подвига — юродство. Юродивым называли человека, притворившегося безумцем, чтобы терпеть поношения и издевательства людей. Юродивые на Руси почитались. Красивейший русский храм XVI в. — Покровский собор на Красной площади в Москве — был прозван народом Василием Блаженным в честь похороненного здесь знаменитого московского юродивого.

К пророчествам юродивых прислушивались даже цари. После чудовищного разгрома Новгорода Иван Грозный с опричным войском двинулся на Псков. Казалось, уже ничто не может спасти беззащитный город. Однако по пути к нему в одном из монастырей царь имел беседу с юродивым Николой по прозвищу Салос. Не убоявшись гнева царя, Никола так устрашил его карами небесными за совершенные преступления, что тот отвернул от Пскова и возвратился в Москву.

С древних времен монахи стали собираться в общины. В отдалении от городов и сел они строили храмы, жилье (кельи), заводили хозяйство. Так возникли первые монастыри. Родиной христианского монашества считается Египет. Оттуда оно распространилось в другие страны, а на Русь пришло из Византии, вместе со многими религиозными обычаями.

По византийской традиции, постричься в монахи мог любой человек, достигший десятилетнего возраста. Состоящему в браке на вступление в монашество требовалось согласие одного из супругов.

Однако монахом становились не сразу. В знаменитом Троице-Сергиевом монастыре была принята четырехступенчатая система духовного совершенствования. Сначала “соискатель” монашеского звания поселялся в обители, носил мирскую одежду, выполнял любую работу, присматривался к монастырским порядкам. По истечении определенного времени испытуемый облачался в рясу и становился рясофором, что по-гречески буквально означало “носитель рясы”. Рясофор должен был пройти испытательный срок — послушание. Если послушник его выдерживал, то в храме над ним совершался обряд пострижения: настоятель монастыря крестообразно выстригал волосы на его макушке. При этом соблюдался обычай, который должен был свидетельствовать о твердости намерения послушника стать монахом. Рясофор трижды подавал ножницы игумену, и только на третий раз тот совершал пострижение. Новоявленный монах давал три обета — целомудрия, нестяжательства (отказ от собственности) и послушания (полное подчинение игумену и монастырскому уставу).

При пострижении послушник облачался в монашеские одежды: рясу (длинную до пят рубаху), кожаный пояс, какой по преданию носил Иоанн Предтеча, сапоги и клобук (невысокую шапочку). Одежда была непременно из грубой шерстяной ткани черного цвета, без украшений. За цвет одежды монахов называли на Руси чернецами.

При вступлении в монашескую жизнь человек словно переживал свое второе рождение, становился другим, поэтому получал новое, иноческое имя. Кстати, слова “инок” и “монах” — синонимы. Инок означает иной, не такой, как все. Монах, решивший вести еще более строгий образ жизни, например отшельнический, принимал “великую схиму” — высшую степень монашеского служения.

Монашеская община называлась братией (монахи так и обращались друг к другу — брат). Численность братии в русском монастыре редко превышала 100 человек. При жизни Сергия Радонежского в его обители было всего 12 монахов, а в XVII в., когда Троицкий монастырь стал крупнейшим в России, в нем жило более 200 послушников и монахов.

“Келарь Святой Троицы”

В монастырях существовала строгая иерархическая система управления. Во главе ее стоял игумен. В крупных мужских монастырях он получал почетное звание “архимандрит”. Обычно из архимандритов избирались высшие иерархи русской церкви — епископы, митрополиты, патриархи.

Игумена выбирали всей братией на третий день после смерти его предшественника. Это назначение было пожизненным. Кандидат не должен был быть старше 33 лет (возраст распятого Христа) и состоять ранее в браке. Если единогласия при избрании игумена достичь не удавалось, обращались к главе церкви — патриарху. Он сам выбирал настоятеля из трех предложенных кандидатур, имевших сан священника и живших, как правило, в данном монастыре. Все монахи беспрекословно подчинялись игумену и регулярно исповедовались ему.

Правой рукой игумена был келарь. Он заведовал обширным монастырским хозяйством. Роль келаря Троицкого монастыря, в XVII в. была настолько велика, что один из иностранцев, побывавший в ту пору в России, отмечал, что в этой стране “почитают трех людей — царя, патриарха и келаря Святой Троицы”.

Другим важным лицом в монастыре значился казначей. Он распоряжался монастырской казной, вел счет ее доходам и расходам, надзирал за монастырскими постройками, припасами и одеждой братии.

Были в монастыре и другие, менее значимые должности: уставщик — начальник церкви; ризничий — хранитель монастырских ценностей; книгохранитель, заведовавший монастырской библиотекой; трапезник, присматривавший за питанием монахов; будильник, отвечавший за утренний подъем братии.

Всю монастырскую жизнь строго регламентировал устав. В его основе лежало три принципа: равенство братии, послушание и строгое распределение обязанностей. День в монастыре начинался рано. С рассветом будильник шел к келье игумена и, поклонившись низко до земли, произносил: “Благослови и помолись за меня, Отче святой”. Когда игумен, проснувшись, отвечал из своей кельи: “Бог спасет тебя”, будильник давал распоряжение пономарю бить в колокол, а сам шел по кельям и будил монахов словами: “Благословите, святые”. Вскоре вновь били в колокол, призывая всех на молитву в храм.

Монахи собирались у церкви и в строгом порядке заходили внутрь. В храме все выстраивались по чину: впереди справа игумен, слева — келарь, священник с диаконом — перед алтарем. За дисциплиной в храме надзирали два старших монаха. Утренняя служба (бдение) продолжалась долго — пять, а то и семь часов. После нее шли на трапезу. Возглавляли процессию священник и игумен. На ступенях трапезной произносили молитву и с третьими колоколами входили внутрь.

Обычно в монастыре было две трапезы в день — обед и ужин, а во время великого поста — только одна. Приготовление пищи обставлялось соответствующим ритуалом. К примеру, разжигание огня на кухне происходило так: утром повар отправлялся в храм, перед царскими вратами клал три земных поклона и просил огня у священника. Тот зажигал лучину от лампады у алтаря. Ею и воспламеняли дрова на кухне.

Монастырская трапеза не отличалась особым разнообразием. Это противоречило бы самому духу монашества. На обед подавали два блюда — варево (суп) и сочиво (каша). На ужин ели подогретое сочиво, оставшееся от обеда. В праздники меню было более разнообразным: добавлялось третье блюдо. В великий пост часто ограничивались сухоядением. Мясные блюда полностью исключались из монашеского меню, их заменяла рыба. В византийских монастырях за обедом полагалось разбавленное водой вино. В русских же обителях хмельные напитки, за исключением пива, были запрещены. Летом на столе появлялись грибы, ягоды, фрукты и овощи.

Сохранились столовые книги Троицкого монастыря. Они дают более полное представление о том, как питались монахи в XVI–XVII вв. Ели гречневую и овсяную каши, горох, иногда яйца, сыр, в праздники — рыбу, пироги, икру, мед. Монастырских гостей кормили куда разнообразнее. В 1655 г. антиохийскому патриарху Макарию, посетившему Троицкий монастырь, подали обед, состоявший из 50–60 блюд и множества напитков.

Перед началом трапезы монахи испрашивали благословения у Бога и по знаку игумена приступали к еде. Ели молча. В это время один из монахов читал поучительные религиозные сочинения, смысл которых состоял в том, что, насыщая плоть свою, не следует забывать о пище духовной. По окончании трапезы следовало положить ложки в пустые миски и составить их на отдельные столы. Остатки хлеба не выбрасывали, а отдавали нищим, которых в монастырях всегда было предостаточно.

После трапезы монахи с пением псалмов шли к храму для того, чтобы совершить перед его стенами молитву и разойтись по своим кельям — тесным комнатушкам без столов, стульев, кроватей. Всю мебель заменяла единственная лавка у стены. Основным занятием монахов в свободное время была келейная молитва и чтение богословских книг.

Раз в месяц монастырский устав разрешал посещать баню, поскольку это занятие считалось телесным удовольствием. В великий пост от мытья вообще воздерживались. Исключение делали только для больных.

Почти всю работу в монастыре монахи выполняли сами: готовили пищу, ремонтировали постройки, подвозили грузы. За пределами обители они лишь надзирали за работой крестьян и ремесленников.

Монастыри имели обширное и, как правило, хорошо организованное хозяйство. Его основу составляло землевладение. Разными путями монастыри приобретали земли. Покупка, дарение, вклад “на помин души”, завещание — вот основные источники роста монастырских угодий. Светским землевладельцам часто приходилось делить свои вотчины между многочисленными наследниками. Монастырская же собственность была неделима и лишь приумножалась. Так, в 1763 г., накануне ликвидации церковного землевладения, Троицкий монастырь имел 214 тыс. десятин земли, на которых работало 106,5 тыс. крестьян.

Кроме того, занимались в монастыре и солеварением, ловлей рыбы, вели обширную торговлю. Корабли, снаряженные монастырем, можно было встретить даже у берегов Норвегии. Доходы Троицкого монастыря в XVII в. достигали половины царских. О богатствах, накопленных здесь, свидетельствует опись монастырской собственности, которую в течение трех лет составляла специальная комиссия из двенадцати человек. В этом документе 882 листа. Среди сведений, в нем содержащихся, встречаем такие: в 1641 г. в монастырской казне находилась огромная по тем временам сумма — 14 тыс. руб. В закромах хранилось около 2 тыс. т зерна, в погребах — десятки тонн рыбы, 51 бочка пива и меда, в конюшнях содержалась 401 лошадь.

Казной богатого монастыря пользовались цари, когда нуждались в деньгах. Известно, что Борис Годунов одолжил у троицких монахов 15 тыс. руб. Лжедмитрий I получил из их казны 30 тыс. руб., Василий Шуйский — 20 тыс., а Петр I — 400 тыс. руб.

Очаг средневековой культуры

Троице-Сергиеву лавру по праву считают одним из интереснейших музеев древнерусского искусства — архитектуры, живописи, художественных ремесел. И это не случайно. В средние века монастыри были важными очагами культуры — письменности, иконописания, храмостроения, прикладного искусства. На фоне почти поголовной неграмотности монахи отличались образованностью и начитанностью. При монастырях работали школы. Первое высшее учебное заведение в России — Славяно-Греко-Латинская академия — открылось при Заиконоспасском монастыре в Москве. Первые библиотеки на Руси также были монастырскими.

В Троицком монастыре в средние века хранилось уникальное собрание древних рукописей и книг. Многие из них были подарены царями — Иваном Грозным, Василием Шуйским, Федором Алексеевичем. К середине XVII в. в монастырском книгохранилище насчитывалось более 700 книг, без учета тех, что находились в ризнице и храмах. Книги в монастыре не только собирали, но и переписывали. Дошедший до нашего времени служебник Сергия Радонежского был переписан на бересте одним из первых — в 1381–1382 гг. Существовала при монастыре специальная книжная палата, где книги еще украшали и миниатюрами.

В русских монастырях жили и работали древние летописцы. Монах Киево-Печерского монастыря Нестор создал в XII в. первую отечественную летопись “Повесть временных лет”. В Троицком монастыре была найдена одна из самых знаменитых русских летописей — Троицкая, в Ипатьевском под Костромой — Ипатьевская.

В XV–XVI вв. в Троицком монастыре творили величайшие мыслители земли русской. Писатель Епифаний Премудрый провел в обители более тридцати лет, знал Сергия Радонежского и первым составил его “Житие”. В 1518 г. на Русь по приглашению Ивана III прибыл из Греции выдающийся философ, писатель и богослов Максим Грек. Он учился в Италии, десять лет провел на святом Афоне. Аскет по убеждению, Максим принял участие в споре между иосифлянами и нестяжателями (сторонниками и противниками церковного землевладения) на стороне последних. За распространение своих взглядов проповедник был сослан, скитался по разным монастырям, пока не оказался в Троицком, где и умер, оставив богатое литературное наследие — более 150 проповедей, философских и богословских рассуждений, переводов. В начале XVII в. келарь Троицкого монастыря Авраамий Палицын написал “Сказание” — одно из самых ярких документально-исторических произведений своего времени о героической обороне обители от поляков.

Во многих монастырях хранились богатейшие собрания изобразительного и декоративно-прикладного искусства. В собственных мастерских трудились иконописцы, ювелиры, резчики. Многие выдающиеся мастера украшали храмы Троицкого монастыря иконами и фресками. В XV в. здесь работал величайший древнерусский живописец Андрей Рублев со своим напарником Даниилом Черным. Для иконостаса Троицкого собора Рублев написал знаменитую икону “Троица”.

В монастыре была своя большая иконописная мастерская. Иконы, изготовленные здесь, подносили в дар царям, князьям, иностранным гостям. В XVII в. близ стен монастыря, в иконной слободе, жили более 50 мастеров. По сей день в монастырском музее хранятся прекрасные творения их рук. А в ризнице собрана уникальная коллекция старинных ювелирных изделий из золота, серебра, драгоценных камней. Часть их создана троицкими ювелирами, в том числе выдающимся резчиком Амвросием, работавшим здесь в середине XV в.

Мир русского монастыря был удивительно многогранен. Он сочетал в себе возвышенную религиозную духовность и скудность монашеского быта, многообразие искусств и обширное, образцовое хозяйство, книжную ученость и обскурантизм.

Подобный “граду небесному Иерусалиму”

Удивительными по красоте были архитектурные ансамбли русских монастырей, строившихся обычно вдали от селений, в глухих лесистых местах. В средневековье монастырь воспринимался как образ рая, явленного на земле, подобного, согласно Апокалипсису святого Иоанна, “граду небесному Иерусалиму” с высокими стенами и башнями, образующими четырехугольник.

Территорию монастыря всегда обносили оградой. Она символизировала границу, отделявшую религиозный, заповедный мир монастыря от остального мира, живущего по своим законам. Но нередко монастырь играл роль крепости, и тогда оградой служили мощные каменные стены с неприступными башнями. В начале XVII в. крепостные стены Троицкого монастыря помогли 16 месяцев держать осаду поляков.

В середине одной из стен устраивали проездные ворота. Часто над ними ставили храм, называвшийся надвратным. Ворот могло быть несколько, но главные, ведущие в монастырь, именовались Святыми. Нарядные эти ворота охраняла стража, подобно ангелам у врат небесного Иерусалима.

Собор — главное сооружение монастыря — занимал центральное место во всей архитектурной композиции и отличался большими размерами и богатым убранством. Между собором и Святыми воротами располагалась парадная площадь. Вокруг нее группировались остальные монастырские сооружения — храмы, трапезная, колокольня, кельи.

Храмов в монастыре могло быть несколько. В Святой Троице, например, в XVII в. их насчитывалось по меньшей мере шесть, а в московском Новодевичьем монастыре — семь. Ведь в дни христианских праздников на богослужение в монастырь собиралось множество прихожан из округи.

К одному из храмов пристраивалась трапезная — помещение, где монахи ели. Обычно здание трапезной стояло на высоком подклете. В нем размещались кухня, хлебня, кладовые и даже столовая для нищих. Большую часть трапезной занимал просторный зал, в котором монахи обедали. Зал соединялся с храмом, и в часы богослужения в нем находились сотни молящихся.

Монахи жили в братских корпусах — вытянутых вдоль монастырских стен одно- или двухэтажных зданиях, разделенных внутри на кельи. Игумен жил, как правило, в отдельном доме — настоятельском корпусе.

В XVI–XVII вв. в монастырях строили колокольни с множеством колоколов. Колокольный звон созывал монахов и окрестных жителей на службу в храмы. Колокольня была видна издалека. Играя большую роль в архитектурной композиции монастыря, она “собирала” вокруг себя все его постройки.

Значительную часть территории монастыря занимали служебные и хозяйственные постройки — больницы, прачечные, мастерские, амбары, пивоварни, погреба.

Высокие и прочные монастырские стены служили надежной защитой не только от внешних, но и от “внутренних” врагов. В средние века монастыри служили местом заточения лиц, не угодных царскому режиму и церковным властям. В московском Новодевичьем монастыре в разные годы находилось в заключении немало знатных особ женского пола. Иван Грозный отправлял сюда вдов и дочерей опальных князей и бояр. Лжедмитрий I сослал в монастырь дочь Бориса Годунова Ксению. После свержения царя Василия Шуйского в монастырь была насильно пострижена его жена Елена. Последней из знатных узниц Новодевичьего монастыря стала царевна Софья, заключенная туда братом Петром.

Рассказывая о монастырях, нельзя не упомянуть и о монастырских кладбищах. Вокруг этих древних обителей сложились самые известные русские некрополи — Донской и Новодевичий в Москве, Александро-Невский в Петербурге. Монастырская земля считалась священной. Быть похороненным в ней для многих грешников значило увеличить свои шансы попасть в рай. Поэтому на монастырских кладбищах погребали не только монахов, но и мирян, особенно знатного происхождения. Наиболее почетным местом захоронения считался монастырский храм. В Троицком соборе в серебряной раке покоится прах выдающегося религиозного и политического деятеля Руси XIV в. Сергия Радонежского. У стен другого монастырского храма, Успенского, похоронен Борис Годунов и члены его семьи.

Монастырь был жилищем и тюрьмой, творческой мастерской и кладбищем.

ЖИВОПИСЬ

“Умозрение в красках”

Сколько раз в залах Третьяковской галереи мне приходилось наблюдать, как посетители музея старались поскорее миновать залы, где выставлены иконы, спеша увидеть картины художников XVIII–XIX вв. Объяснить это легко: люди просто не понимали икон.

Действительно, странные застывшие лица, вернее, лики с выразительными глазами, иногда осуждающе, сурово смотрят на вас с икон. Непонятные сюжеты. Непривычные приемы изображения. Все это отпугивало некоторых посетителей музеев. Но времена меняются. Многие сейчас стараются постичь загадочный мир древнерусской живописи. Попробуем и мы приоткрыть в него дверь.

Русская средневековая живопись преимущественно религиозна по своему характеру. Художники изображали святых, иллюстрировали, истолковывали библейские сюжеты. Для человека, не верующего или специально не изучавшего историю религии, христианское искусство малопонятно.

Взгляните, например, на знаменитую икону XIV в., приписываемую кисти Феофана Грека, “Успение Богоматери”, хранящуюся в Третьяковской галерее. Человеку несведущему многое в ней кажется удивительным и странным. Что за спеленутый младенец в руках Христа? Почему горит одинокая свеча у ложа Богоматери? Что означают нимбы над головами святых? Таких вопросов может возникнуть множество. Попробуем последовательно ответить на основные из них.

Загадочные символы и атрибуты

Древнерусская живопись насыщена многочисленными религиозными символами. Это некие условные знаки или образы, за которыми скрываются сложные религиозные идеи. Все знают, что на иконах и фресках вокруг голов святых изображают сияющий круг — нимб, который символизирует святость. Но не всем известно, что нимбы появились сначала в буддистском искусстве и не всегда были круглыми. Кстати, по нимбу можно не только узнать святого, но и легко определить Бога-Отца и Бога-Сына. Нимб Саваофа обычно украшают звезды, а нимб Христа — крест.

Как известно, христианство признает существование единого Бога в трех лицах — Отца, Сына и Святого Духа, изображаемого в виде белого голубя.

Один из важнейших символов христианства — крест. Он венчает купола храмов, находится на престоле в алтаре. Истинный христианин не расстается с нательным крестиком, а после смерти крест водружают на его могиле. Крест — напоминание христианину о мученической смерти распятого Христа. Католики признают только четырехконечный, “латинский” крест. В православии более распространен шестиконечный (с добавленной сверху планкой, на которой, по преданию, на голгофском кресте было написано имя Христа), или восьмиконечный (к шестиконечному внизу добавлена косая перекладина, служившая подставкой для ног распятого).

В христианском искусстве в разное время были выработаны символы, заменяющие столь привычное для нас изображение Христа. Наиболее известен из них “агнец божий”. Это напоминание о жертвенной смерти Христа во искупление грехов человеческих. В Венеции, недалеко от собора Святого Марка, стоит высокая колонна со скульптурой крылатого льва на вершине. Непосвященному такое соседство покажется довольно странным. Но дело в том, что лев является символом евангелиста Марка, который считается покровителем Венеции. Именно поэтому крылатый лев изображен на гербе города и занимает почетное место на площади близ кафедрального собора. Не только Марк, но и другие евангелисты имеют свои символы. У Матфея — это ангел, у Луки — телец, у Иоанна — орел. Иной раз изображение самого евангелиста заменяет его личный символ.

В древнерусской живописи, особенно иконописи, поражает цвет — яркий, чистый, звучный. Однако немногие знают, что древние мастера, выбирая ту или иную краску, руководствовались не только соображениями вкуса и красоты.

Еще византийцы разработали учение о символике цвета. По их представлениям, белый цвет олицетворял нравственную чистоту и святость. Не случайно Христос и ангелы часто изображались в белых одеждах. Может быть, поэтому подвенечное платье невесты белое? Черный цвет символизирует смерть, загробное царство. По сей день люди одеваются в черное в знак траура. Кроме того, черный цвет олицетворял силы зла. Не потому ли многие боятся темноты? Зеленый — признак юности и цветения. Помните выражение “молодо-зелено”? Чистое небо, как известно, голубого цвета. По религиозным представлениям, небо — место обитания Бога и ангелов. Потому именно голубое — символ небесного, божественного мира.

В древности в русском языке слово “красный” к названию цвета не имело отношения. Красные, в нашем понимании, цвета имели другие названия — “червленый”, “багряный”. Они символизировали жизнь (цвет огня) и мученичество (цвет крови Христа).

Одним из любимейших цветов в древнерусской живописи был золотой. Золотом заполняли фоны икон и мозаик, окрашивали нимбы святых. Золотые линии (ассист) пронизывали одежды Христа, Богоматери. Сусальным золотом покрывали купола церквей. Золотой цвет считался божественным. Это был даже не цвет, а свет, исходивший от Бога и заполняющий весь мир. Может быть, поэтому предметы в древнерусской живописи никогда не отбрасывают теней?

Итак, знание религиозных символов помогает лучше и глубже понять древние изображения. Однако кроме символов в раскрытии религиозных образов важную роль играют атрибуты — предметы, принадлежащие тому или иному святому. Крест, символ мученичества, может выступать и как атрибут в руках какого-либо святого, указывая, что перед нами мученик. Пророков принято изображать со свитками, на которых начертаны их пророчества. Апостола Петра всегда можно узнать по связке ключей в руках. Предание гласит, что по вознесении на небо Христос оставил Петру ключи от небесного царства — рая. Святители (святые из священнослужителей) всегда изображаются с Евангелием в руках; ангелы, вестники Бога, — с посохами, и т. д.

Мир “дольний” и мир “горний”

Способы изображения в средневековой живописи отличаются от современных. В те времена, к примеру, художники не знали линейной перспективы, которой пользовались мастера эпохи Возрождения. Именно она позволяет на абсолютно плоской поверхности убедительно создавать иллюзию глубины пространства.

Один из основных принципов линейной перспективы таков: параллельные прямые, уходящие вдаль, пересекутся в одной точке на линии горизонта. В средневековой живописи все наоборот. Параллельные прямые не только не сближаются по мере удаления от зрителя, а, наоборот, расходятся. Ученые назвали это явление “обратной перспективой”. Средневековый художник словно пытался увидеть предмет не с одной, а с нескольких точек зрения.

Живопись тех времен не стремится к передаче привычного для нас трехмерного пространства. Ее персонажи кажутся помещенными в плоскую среду, где нет ни глубины, ни линии горизонта, ни теней, отбрасываемых предметами. Не пытался древний мастер передать и объемность изображаемых предметов, чего добивались европейские живописцы начиная с эпохи Возрождения. Объем в живописи, как правило, создается при помощи светотени: выступающие вперед части предмета делаются светлее, западающие — темнее. Па иконах только лики святых чуть-чуть тронуты светотенью, в основном же изображение остается плоским.

Необычна передача средневековым живописцем не только пространства и объема, но и времени. Известно, что живопись — искусство застывшего мгновения. Однако в средние века художники, по-видимому, так не считали и могли изображать на одной иконе два или даже три события, как в кино, развертывая их по времени. На известной иконе “Преображение” Христос и его ученики обычно изображаются трижды: сначала они поднимаются на гору Фавор; затем, взойдя на нее, Христос преображается, и пораженные апостолы падают ниц; и, наконец, они вместе сходят с горы.

Часто можно слышать, что средневековая живопись статична, что на иконах и фресках лишь застывшие фигуры, лишенные какого-либо движения. За редким исключением это действительно так. Но иначе и быть не могло, ведь изображенные святые чаще всего пребывают в состоянии религиозного самоуглубления, мистического созерцания. Общение с Богом не терпит суеты и непоседливости, присущих движению. Поэтому и кажутся святые на иконе мертвенно застывшими.

Средневековая живопись допускала некоторые условности, не типичные для искусства нового времени. Например, наиболее значимые персонажи — Христос, Богоматерь — всегда изображались крупно, независимо от их местоположения, на переднем плане композиции или в глубине. Кстати, эта традиция известна со времен египетских фараонов.

Другой пример — знаменитая рублевская “Троица”. Кто может с уверенностью сказать, глядя на эту икону, что за дерево или здание на ней изображено? Только из текста Библии мы узнаем, что дерево это — дуб, а здание, по всей видимости, жилище Авраама. Другими словами, элементы пейзажа носят условный характер. Это скорее некие знаки, которые указывают, где и при каких обстоятельствах происходило данное событие Священного писания.

Осмысливая все это, невольно задаешься вопросом: почему древнерусские живописцы не изображали мир таким, каким его видели? Вопрос этот не простой и едва ли имеет только один ответ. Отбросим упрощенные объяснения, вроде тех, что многого они не знали, не умели. Мол, не знали линейной перспективы, плохо владели светотенью, были не наблюдательны и т. д. Вряд ли все это так. Вспомним античных мастеров.

Так в чем же разгадка? Как известно, средневековая живопись глубоко религиозна по своему характеру. Она изображала не мир земной, “дольний”, а мир божественный, “горний”, где господствуют свои законы времени, пространства, движения. Этот мир наполнен сложными, многозначными символами. Многое в нем условно, т. е. понятно лишь для посвященных.

Два Георгия, или о значении формы в искусстве

Ошибочно искать в произведении живописи только ответ на вопрос: что изображено? Форма, т. е. то, как изображено, — не менее важна в искусстве, чем содержание.

Рассмотрим две иконы на один и тот же сюжет с точки зрения художественной формы. Одним из самых популярных святых на Руси был Георгий Победоносец, которого часто изображали в виде всадника на коне, поражающего змия. В Русском музее в Петербурге хранятся две иконы “Чудо Георгия о змие”, относящиеся к новгородской художественной школе. Одна, житийная, написана в XIV в., другая — в XV. Даже неискушенному в живописи человеку видна огромная разница между ними. Кажется, что икона XV в. написана более талантливым мастером. В чем это проявляется?

Живопись — это прежде всего искусство цвета. По цвету древнерусской иконы искусствоведы определяют ее принадлежность к той или иной художественной школе. Новгородцы, например, очень любили киноварь — ярко-красный цвет. Тверские живописцы отдавали предпочтение голубому и бирюзовому, а псковские — зеленому и оранжево-красному.

“Чудо…” XV в. нарядно сочетает ярко-красный цвет (фон иконы) и чисто-белый (конь). На иконе XIV в. цвета несколько приглушены, грязноваты. Художник, пытаясь передать ощущение объема, отметил круп коня светотенью и этим нарушил белизну силуэта. Средневековые мастера не смешивали красок, а писали чистыми цветами, располагая их рядом и добиваясь гармонии.

Велика роль цвета в живописи, но основа изобразительного искусства — все же рисунок, линия. Древнерусский мастер стремился придать линиям рисунка плавные, гибкие, красивые очертания. Как прекрасен силуэт коня на иконе XV в.! Дугой вытянута его шея, тонки и изящны ноги. На другой же иконе конь не так красив, линии рисунка не столь выразительны.

Много значат и верно найденные пропорции. Именно из-за их несоблюдения и конь, и всадник на иконе XIV в. кажутся нам карикатурными. Конь слишком мал по сравнению с всадником. У Георгия слишком большая голова по отношению к туловищу. Мастер XV в. тоже нарушает пропорции, но добивается прямо противоположного результата: всадник на коне — воплощение легкости, грации.

Прежде чем браться за кисть, художник должен обдумать композицию своего произведения, отобрать главное и разместить наилучшим образом. Композиция XIV в. излишне перегружена. Художник изобразил на иконе почти всех возможных участников события: Георгия на коне, спасаемую им принцессу, змея и даже жителей города (возможно, родителей принцессы), наблюдающих за происходящим.

Мастер XV в., наоборот, стремился к лаконичности. Георгий на коне да змей — вот и все действующие лица. Никакие второстепенные персонажи и детали не отвлекают от главного — смертельного поединка святого с чудовищем.

И наконец, последнее сравнение. Как уже отмечалось, изображения в древнерусской живописи преимущественно статичны. Однако бывали исключения. Конь на иконе XV в. взвивается в прыжке, плащ Георгия полощется на ветру красивыми складками. Всаднику и скакуну становится тесно в среднике иконы. Рука Георгия, его нимб, копыто коня выступают за поля. Художник же XIV в., если и пытается передать иллюзию движения, то делает это очень неумело.

Таким образом, мастерство живописца вбирает в себя умение составлять композицию, чувство цвета и пропорций, владение рисунком.

“Делати по подобию”

Одна из самых примечательных особенностей средневекового искусства заключалась в уважении и следовании традициям прошлого. Столетиями вырабатывались в живописи определенные приемы изображения различных религиозных персонажей и сюжетов. В совокупности приемы эти становились каноном (от греч. kanon — правило), освященным церковью и обязательным для повторения всеми художниками. “Делати по подобию”, т. е. писать по признанным образцам, являлось обязательным для всех живописцев. Русское искусство позаимствовало иконографический канон[1] из Византии. На знаменитой византийской иконе “Владимирская Богоматерь” лик Богоматери соответствует иконографическому канону своего времени: огромные миндалевидные глаза, тонкий нос, едва обозначенные красным губы, узкий округлый подбородок.

Каждый святой по возможности наделялся только ему присущими чертами, по которым верующие могли легко найти его изображение в храме. Например, у Николая Чудотворца высокий лоб с глубокими залысинами и небольшая курчавая бородка. Его лицу придавалось добродушное выражение. Илья Пророк, наоборот, — суровый старец со строгим взглядом, длинными прямыми космами и бородой.

Церковь строго следила за точностью соблюдения иконографических канонов. В помощь художникам создавались так называемые иконописные подлинники — своеобразные руководства по иконописанию. В подлинниках подробно объяснялись типы лиц, цвет и форма одежд святых, содержались отрывки из богословских произведений, приводились цитаты, которые художники должны были воспроизводить на раскрытых книгах и свитках святых на иконах. “Лицевые подлинники” дополнялись рисунками. Однако такие “инструкции” требовались только начинающему живописцу или ремесленнику. Подлинный мастер творил так, как ему подсказывала художественная интуиция, нередко выходя за установленные каноны. Так что требование “делати по подобию” не смогло помешать развиться мощным талантам Андрея Рублева, Дионисия, Симона Ушакова.

Конечно, древнерусская живопись не проста для понимания. Русский философ начала века князь Евгений Николаевич Трубецкой очень точно выразил ее суть — “умозрение в красках”. Средневековая живопись представляет собой систему сложных религиозных идей, заключенных в прекрасную художественную форму.

Настенная живопись

Всякий человек, впервые попавший в православный храм, замирает пораженный. Со стен, сводов, столбов смотрят на него сотни изображений неизвестных святых. Роспись покрывает буквально всю внутреннюю поверхность храма, не оставляя свободного места. Кто изображен, где и почему? На все эти вопросы есть ответы.

Библия для неграмотных

Еще в Византии сложился единый порядок украшения храма росписями. Верхняя часть храма — купол, световой барабан, своды — олицетворяла небо, где пребывали Бог и ангелы. Это пространство считалось сакральным (священным) и заполнялось соответствующими персонажами. В центральном куполе находилось поясное изображение Спаса Вседержителя. Христос в одной руке держал книгу законов, а другая была поднята в благословляющем жесте — воплощение Небесного Царя и Судии. Ниже, в простенках подкупольного барабана, изображали пророков или апостолов. Еще ниже — в парусах арок, поддерживающих барабан, — четырех евангелистов.

Росписи верхней части храма представляли собой образ Церкви Небесной, воплощением которой был Христос. Композиции в алтаре ассоциировались с Церковью Земной, олицетворением которой считалась Богоматерь. Поэтому в верхней части центральной апсиды помещали изображение Богоматери Оранты (от лат. orans — молящийся), стоящей в полный рост, с руками, воздетыми вверх. Ниже художники воспроизводили композицию “Евхаристия” — Христос, причащающий апостолов хлебом и вином. Еще ниже находилась галерея святителей — отцов православной церкви. Средняя часть храма — стены и опоры — символизировала Землю. На северной и южной стенах располагались сюжеты жития святого, которому посвящался храм.

Росписи тянулись несколькими горизонтальными рядами. Рассматривать их лучше последовательно — слева направо, сверху вниз, начиная с юго-восточного угла храма. На столбах чаще всего изображали мучеников — “столпов евангельского учения”.

Особое внимание в росписях храма уделялось западной стене. Издревле здесь находилась композиция “Страшный суд”. Главное место в ней отводилось восседающему на троне верховному Судие — Христосу. Слева и справа от него — Богоматерь и Иоанн Креститель, ангелы и апостолы. Перед троном стояли коленопреклоненные прародители человечества, первые грешники Адам и Ева. Ниже изображения Христа виден престол. На нем — орудия страстей господних, его одежды и “Книга бытия”, в которой записаны все слова и дела человеческие. Под престолом — весы как “мера дел человеческих”. Рядом с ними — ангел и черт.

Почти всю композицию по диагонали пересекает огромный змей — символ греха. Его голова находится у ног Адама, а хвост спускается в Ад. На тело змея надеты кольца с названиями тех мытарств, которые суждено пройти грешникам. В нижней части композиции, справа изображен Ад. В его кровавом пламени на чудовищном звере сидит Сатана с душою Иуды в руках. В левом нижнем углу — Рай, к воротам которого спешат праведники под предводительством апостола Петра. Посредине между Адом и Раем — одинокая человеческая фигура, прикованная к столбу. Это “милостивый блудник”. За свою милостыню он избавлен от Ада, но за блуд лишен Царствия Небесного.

Как видите, схема росписи храма сложна. Она отражает многие религиозные идеи. Прежде всего представление о храме как о божественном творении — космосе, где в иерархическом подчинении находятся мир небесный, “горний” и мир земной, “дольний” со своими обитателями.

На стенах храма развернуты картины священной истории Ветхого и Нового заветов. Не случайно храмовую живопись в средние века называли “Библией для неграмотных”, а композиция “Страшный суд” должна была вселять в сознание верующих убеждение в неизбежности соответствующего воздаяния как за праведную, так и за греховную жизнь.

Софийские самоцветы

На Руси, как и в Византии, знали два способа украшения храмов священными изображениями — мозаики и фрески. Только пять древнерусских храмов были украшены мозаиками и лишь в одном, киевской Софии, они сохранились. Дело в том, что мозаика — очень сложная и дорогостоящая техника живописи. После распада Киевской Руси ее перестали использовать, а после монголо-татарского нашествия и вовсе забыли. Только в середине XVIII в. русская мозаика была возрождена усилиями М. В. Ломоносова.

Русских мастеров познакомили с мозаикой византийцы. Еще в VI в. они широко применяли ее в украшении храмов (знаменитые мозаики церкви Сан Витале в Равенне). Техника изготовления мозаики была такова. Исходное сырье — смальту (цветное стекло) — выплавляли в специальных стеклодельных мастерских. В стеклянную массу добавляли окислы различных металлов, чтобы придать смальте окраску. Ремесленники, изготовлявшие смальту, ценились в средние века наравне с мозаичистами — теми, кто выкладывал из нее изображения.

По окончании строительства храм не сразу украшали мозаиками и фресками. Ему давали высохнуть в течение года, а то и дольше. Затем с наступлением тепла начинали мозаичные работы, стараясь закончить их за один сезон — с мая по сентябрь.

Стены и своды здания метр за метром в несколько слоев покрывали цементирующим раствором. Поверх него наносили рисунок, по которому мозаичисты вдавливали в раствор кубики смальты. Размеры кубиков зависели от характера изображения и его расположения. Так, например, огромная фигура софийской Оранты, расположенная высоко над уровнем пола, выложена достаточно крупными кусочками смальты. А вот голова архидиакона Лаврентия из святительского чина набрана из мелких кубиков, так как находится значительно ниже. Представьте, какую трудоемкую и кропотливую работу проделали мастера, если на 1 кв. дм площади изображения порой приходилось около 400 кусочков смальты.

Самое ценное качество мозаики — светоносность. В дневное время лучи солнца, проникая через окна в храм, зажигали мозаику, и она искрилась всеми цветами радуги. И это не преувеличение. У смальты киевской Софии 177 оттенков различных цветов. Среди них 34 — зеленого, 25 — коричневого, 23 — желтого, 21 — синего и даже 25 — золотого. Во время вечернего богослужения при мерцающем свете лампад и свечей мозаики горели мистическим огнем. Казалось, будто оживают древние изображения. Кстати, мастера специально вдавливали кубики смальты в цемент под разными углами, чтобы игра цвета и света была богаче.

Мозаика и фреска относятся к монументальной живописи, где действуют особые художественные законы. Изображения больших размеров приходится рассматривать со значительного расстояния. Художнику-монументалисту нельзя “мельчить форму”, т. е. изображать мелкие детали, поскольку на большом расстоянии они попросту не видны. Кроме того, надо делать поправку на ракурсные сокращения, ведь равные по величине части изображения на различной высоте по-разному уменьшаются в размерах: чем выше, тем больше. Именно поэтому, помещая 5-метровую Оранту на высоту в 4 м, византийский мозаичист сделал ей непропорционально большую голову с крупными чертами лица. Правда, переусердствовал — фигура Богоматери получилась несколько тяжеловатой.

Крепкими, приземистыми с крупными ступнями ног и кистями рук кажутся и фигуры апостолов в композиции “Евхаристия”. Видимо, таков был эстетический идеал мастеров, украшавших Софийский собор мозаиками. Было их, предположительно, восемь. Самый талантливый из мастеров создавал святителей, наделяя каждого особой выразительностью. Наиболее удался образ Иоанна Златоуста. Его особенно почитали в Византии. Иоанн — подлинная историческая личность. В начале V в. он был константинопольским патриархом и зарекомендовал себя как честный, справедливый человек, гневный обличитель пороков византийской знати. Выдающийся богослов и оратор своего времени, он заслужил прозвище Златоуст. Софийский мастер, без сомнения, знакомый с трудами Иоанна, представил его мыслителем с высоким лбом, запавшими щеками аскета и проникновенным взглядом темных глаз.

Лики на стенах

В киевской Софии XI в. была не только мозаика, но и фрески. Это — менее сложный и дорогой вид настенной живописи, хотя и он требует большого мастерства, а главное — быстроты и точности в работе.

Фресковая живопись наносится на невысохшую, еще сырую штукатурку поверх предварительно сделанного рисунка. Качество фресок во многом зависит от качества штукатурки, которая представляет собой смесь извести с водой. Известь готовили тщательно: в течение лета ее денно и нощно мыли, меняя воду каждые пять-шесть часов, зимой выдерживали на морозе, а весной снова несколько недель мыли. И все это для того, чтобы вывести “емчугу” — светлый налет, который мог проступить на поверхности штукатурки и испортить фрески.

Красками для фрески служили мелко растертые цветные глины и камни, растворенные в известковой воде. Работать красками можно было до тех пор, пока не высохла штукатурка, иначе краска плохо впитывалась в грунт. Тогда приходилось сбивать высохший слой штукатурки и накладывать свежий, оставляющий незапланированный шов. Вот почему фрескист должен был владеть “быстрой кистью”.

Исправления во фресковой живописи не допускались. Испорченное изображение удаляли вместе со штукатуркой. Поэтому “быстрая кисть” мастера должна была находиться в твердой руке. Обычно за световой день художнику удавалось написать 5–9 кв. м фресок. Между “вчерашней” и “сегодняшней” работой пролегал малозаметный шов, который старались замаскировать, совмещая его с контуром рисунка.

При несомненных достоинствах фрески имеют весьма существенный недостаток. Со временем известь, содержащаяся в штукатурке и красках, частично съедает цвет, отчего фрески выглядят слегка поблекшими, особенно по сравнению с мозаиками.

Фрески Софийского собора, в отличие от мозаик, украшают менее значимые с религиозной точки зрения части храма: хоры, галереи, лестничные башни. Может быть, этим объясняется большая свобода, которую демонстрирует художник в выборе сюжетов и в способах изображения. Помимо сцен из жизни Христа, Богоматери, образов ангелов, святых, на фресках немало мирских сюжетов.

В западной части храма, где позднее принято было изображать Страшный суд, художник написал групповой портрет семьи строителя собора Ярослава Мудрого. На одной стене — князь со своими сыновьями (к сожалению, эта фреска почти не сохранилась), на другой — княгиня Ирина с дочерями. Это первое известное нам портретное изображение в истории русского искусства.

Любопытные сюжеты украшают стены лестничных башен собора. Среди них — спортивные состязания на константинопольском ипподроме, охота на диких зверей, выступление музыкантов и ряженых. Эти фрески не только лишены какого-либо религиозного содержания, но, в отличие от строго канонических изображений внутри храма, полны жизни, движения.

Украшение храма мозаиками и фресками — большая, трудоемкая работа. В киевской Софии площадь только сохранившихся мозаик составляет 260 кв. м, а фресок — 2000 кв. м. Известно, что их было значительно больше. Обычно работала целая артель живописцев во главе с мастером. Именно мастер разрабатывал композицию росписей, отбирал сюжеты, иногда создавал образцы, учитывая пожелания заказчика — князя (как в случае с Софийским собором), церкви или горожан. Затем сюжеты распределялись по стенам, и мастер опытной рукой наносил контуры будущих изображений. После этого артель приступала к росписи храма.

Бывало, над росписью церкви бок о бок трудились византийские и русские мастера. Например, при украшении фресками Дмитровского собора во Владимире. Ныне от некогда обширного фрескового цикла этого собора сохранились лишь фрагменты композиции “Страшный суд” на сводах в западной его части. Талантливый византийский мастер изобразил двенадцать сидящих апостолов и ангелов, стоящих позади. Позы апостолов непринужденны. Красивыми складками ниспадают их одежды. Головы святых наклонены так, словно они ведут тихую беседу. Каждого ученика Христа художник наделил индивидуальной портретной характеристикой. Один из самых привлекательных образов — апостол Марк. Голова повернута слегка в сторону, строгий, внимательный взгляд обращен на зрителя. Левая бровь, словно вопрошая, чуть приподнята вверх.

Рядом с византийским мастером работал другой художник, менее опытный и талантливый. Возможно, русский подмастерье. Ангелы, написанные им, грубее, массивнее, лишены тонких психологических характеристик. Да и лица их — широкоскулые, с мясистыми носами — ближе к славянскому, нежели византийскому типу.

Несравненными мастерами фресковой живописи считались новгородцы. Вдалеке от Киева, зависимого от византийской культуры, они выработали собственные эстетические идеалы. В XII в. сложилась самобытная новгородская художественная школа, которая до присоединения Новгорода к Москве была одной из ведущих на Руси.

В годы Великой Отечественной войны немецкая артиллерия разрушила церковь Спаса на Нередице. Один из самых выдающихся фресковых ансамблей во всей Европе погиб безвозвратно. Фрески Нередицы поражают даже на черно-белых довоенных фотографиях. Это — суровое искусство, лишенное радости восприятия мира. Некогда оно наводило на людей страх, заставляя задуматься о муках загробной жизни. На вошедшего в храм взирали с алтарной апсиды, стен и сводов суровые лики святых. Их тяжелые взгляды словно гипнотизировали, заставляли внутренне сжиматься, чувствовать себя маленьким, ничтожным. Трудно найти похожий фресковый цикл со столь же сильным эмоциональным воздействием.

Пройдут века. Вырастут новые поколения. Но по-прежнему будут волновать сердца храмовые росписи. Русский мыслитель начала XX в. Василий Васильевич Розанов писал: “Фрески оживят храмы, стены… По стенам, в огромных измерениях, разольется душа, которая будет звать к молитве, которая будет говорить молящемуся столько же, как чтение и пение в храме, не менее… Историю христианства, истории евангельские он будет зреть, а не слушать только… Будет зреть мучеников, страдания… Будет зреть и торжество православия, его светлые победы…”.

Древнерусская икона

Морозным зимним днем 1904 г. в иконописной мастерской Троице-Сергиевой лавры царило необычайное оживление. Группа иконописцев под руководством мастера Гурьянова проводила реставрацию рублевской “Троицы”.

Вот что рассказывает об этом сам Гурьянов: “С «Троицы» снята была золотая риза… Каково же было наше удивление! Вместо древнего и оригинального памятника мы увидели икону, совершенно записанную в стиле палехской манеры XIX в… Является сомнение, ужели же так записанная икона принадлежит кисти Андрея Рублева”.

Вскоре сомнения были развеяны. Размягчая при помощи щелока или спирта слои поздней живописи и осторожно снимая их остро отточенным ланцетом, реставраторы сантиметр за сантиметром освобождали подлинную, рублевскую “Троицу”, многие годы скрытую от человеческих глаз.

Образы другого мира

Икона — слово греческое, в переводе на русский означает “образ”, “изображение”. Кстати, на Руси иконы так и называли — “образа”.

Строго говоря, икона — это не произведение искусства. Таковым мы стали считать ее недавно, когда иконы появились в залах музеев и на выставках. Изначально икона создавалась как предмет культа, такой же предмет поклонения, как и крест. Поэтому подлинное место иконы — в храме. Развешанных по стенам, установленных на алтарной преграде, позже составленных в иконостасы икон в средневековом храме было много. По чудом сохра-нившейся описи XII в. в одной из церквей насчитывалось девяносто икон.

В древности к иконе как к предмету поклонения относились с большим уважением. Выражение “купить икону” считалось кощунством. Говорили “выменять на деньги”. Нельзя было по ветхости уничтожать иконы, но разрешалось их закапывать в землю или пускать по воде. В IX в. в Греции на Афоне объявилась чудотворная икона Иверской Богоматери. По преданию, она приплыла по морю из Византии, пущенная по воде богомольной женщиной, пытавшейся спасти ее от уничтожения иконоборцами. Если икона погибала во время пожара, не говорили, что она сгорела. На этот случай употреблялось выражение “выбыла”. Икона считалась лучшим и очень ценным подарком. Видный церковный деятель начала XVI в. Иосиф Волоцкий, поссорившись со своим удельным князем Борисом Федоровичем и желая умилостивить его, послал в знак примирения иконы Андрея Рублева и Дионисия.

В старину иконы были не только в храме. В каждом доме на почетном месте — в красном углу — висели образа. Иконы устанавливали у развилок дорог, у колодцев, вывешивали на воротах при въезде в город. Над проездной аркой Спасской башни Кремля до сих пор есть белокаменная ниша, где когда-то висела икона Спасителя, давшая название башне.

В царском быту были распространены так называемые мерные иконы. Когда рождался царевич, с младенца снимали мерку и передавали ее иконописцу. Тот выбирал доску в рост новорожденного и писал образ его святого-покровителя. В Оружейной палате Кремля хранится мерная икона “Иоанн Лествичник”, написанная в 1554 г. в честь рождения царевича Ивана, сына Ивана Грозного.

Чаще всего на иконах изображали святых. И это не удивительно. В средние века святые в жизни каждого человека, кем бы он ни был и чем бы ни занимался, играли большую роль. При крещении ребенок получал христианское имя в честь какого-либо святого. Считалось, что этот святой покровительствует человеку на протяжении всей его жизни. Различные святые покровительствовали целым категориям населения. Святой Георгий, например, считался покровителем воинов и хлебопашцев. Видимо, этим объясняется столь большая его популярность на Руси, где каждый взрослый мужчина либо пахал землю, либо защищал ее с мечом в руках. Святая Параскева Пятница покровительствовала торговцам и купцам. Не случайно храмы в ее честь ставили чаще всего на торговых площадях. В Москве было несколько Пятницких церквей. Одна из них — на большом городском рынке — Охотном ряду, на месте нынешней гостиницы “Москва”. Святой Николай считался покровителем плотников, а значит, и строителей — горододельцев. Известна иконография Николая Можайского, держащего в руках макет города. Кроме того, Николай покровительствовал путешественникам и мореплавателям. В этом качестве он известен как Никола Мокрый. Федор Тирон оберегал колодцы, святой Христофор хранил от мора и эпидемий, Козьма и Демьян покровительствовали кузнецам и лекарям, а Фрол и Лавр — коневодам. Таким образом, никто не оставался без покровительства святых.

Черные доски

Обычно иконопись называют живописью на досках. Действительно, иконы писали на деревянных досках. Работа эта была чрезвычайно сложной и трудоемкой. Первым приступал к ней плотник.

Из всех пород дерева для изготовления икон предпочитали липу — в ней меньше сучков. Но в дело шли и сосна, и ель, и лиственница. Приготовленную доску долго, иногда несколько лет, высушивали. Затем плотник тщательно выглаживал ее поверхность топором. На лицевой стороне, немного отступив от краев, он вырезал ковчег — неглубокую прямоугольную выемку. Получались средник и поля. На тыльной стороне доски плотник вырезал поперечные пазы и, чтобы икона не коробилась, вставлял в них специальные брусочки — шпонки. То же самое делалось, когда надо было сбить несколько досок для одной больший иконы. Размеры некоторых из них превышали 3 м в высоту или 4 м в ширину.

Завершив свою часть работы, плотник передавал доску иконописцу. Тот наклеивал на ее лицевую сторону паволоку — холстину, защищавшую живопись от трещин на дереве. Поверх паволоки накладывал грунт — левкас — из рыбьего клея, смешанного с толченым мелом. Эту массу, похожую на сливки, несколькими слоями наносили на паволоку и полировали до блеска пемзой, медвежьим зубом, высушенным хвощом.

Отдельно готовились краски. Иконы писали темперой — краской, замешанной на яичном желтке. В качестве красочного пигмента использовали цветные глины и минералы. Секрет знаменитого рублевского “голубца” — небесно-голубой краски, которой написаны одежды ангелов на иконе “Троица”, состоит в том, что она изготовлена из лазурита — полудрагоценного камня, привозимого на Русь из далекой Персии. Минералы и глины тщательно растирали в каменных ступках и смешивали с водой. Когда вода испарялась, с осадка снимали только верхний слой и еще раз растирали. После нескольких таких операций красочный пигмент считался готовым, и его смешивали с клейким яичным желтком. Темпера, в отличие от распространенной нынче масляной краски, непрозрачна, и ее нельзя накладывать слоями один на другой, добиваясь нужного тона. Вместе с тем, темпера обладает сильным, звучным цветом, сохраняющим свои качества спустя столетия.

Когда доска и краски были готовы, наступал самый ответственный момент работы над иконой — ее роспись. Писание икон в средние века считалось богоугодным делом. По преданию, первым иконописцем в истории христианства был евангелист Лука, написавший образ Богоматери.

Настоящий иконописец должен быть праведником, личностью незаурядной: иметь талант художника, знания богослова. Поэтому занимался иконописанием далеко не каждый. Не могли стать иконописцем женщина, “существо нечистое” по средневековым понятиям, а также человек нехристианской веры, “еретик”.

Нравственный портрет иконописца нарисовал “Стоглав”: “Подобает бо быти живописцу смирну и кротку, благоговейну, не празднослову, не смехотворцу, не сварливу, не завистливу, не пьяницы, не убийцы, но же всего хранити чистоту душевную и телесную со всяким опасением… в посте и молитве пребывати”.

На Руси к иконописцам относились с большим почтением. Немало мастеров иконного дела принадлежало к монашескому чину: полулегендарный Алимпий, живший в Киеве в XII в., Андрей Рублев. Перед началом работы над иконой художник постился, воздерживался от хмельного, накануне ходил в баню, облачался в чистую рубаху. Приступая к работе, иконописец возносил молитву Богу, испрашивая у него благодати на труды свои.

Нередко художники трудились артелью, взяв заказ на роспись всего храма и украшение его иконами. Работу распределяли так: сначала старший в артели, мастер, “знаменил” икону, т. е. набрасывал обугленной лучиной общую композицию. Затем подмастерья золотили фоны и нимбы, используя порой сусальное золото. После этого писали красками элементы пейзажа, одежды святых — “доличное письмо”. И только в последнюю очередь опытный мастер с большим тщанием писал самое ответственное — лики, руки, ноги святых — “личное письмо”.

Когда работа была завершена, живопись покрывали олифой — конопляным маслом. Она придавала иконам живой блеск и защищала красочный слой от пыли и сырости. Хорошую олифу варили в теплое солнечное время года в несколько приемов. В протопленном и тщательно выметенном помещении художник, одетый в чистое льняное белье, слой за слоем накладывал на икону олифу и старательно разглаживал ее ладонью. После этого икону на несколько месяцев выставляли на свет, чтобы пленка полностью высохла.

Олифа, однако, защищает икону не от всех напастей. Через 60–80 лет она начинала темнеть: пыль, копоть от лампад и свечей способствовали этому. Со временем изображение под темной пеленой становилось неразличимым. Икона превращалась в черную доску. Тогда ее переписывали, поверх старой живописи нанося новую.

Так за столетия на некоторых иконах появилось несколько слоев живописи разных времен. Трудно поверить, например, что в XIX в. уже нельзя было увидеть живописи Андрея Рублева. Вот почему рас чистка икон стала событием культурной жизни России. Крупнейший советский искусствовед Виктор Никитич Лазарев писал: “Как бы внезапно спала с глаз пелена, долгие столетия застилавшая подлинный лик русской иконописи. Вместо темных, мрачных, покрытых толстым слоем олифы икон… увидели прекраснейшие произведения станковой живописи, которые могли оказать честь любому народу”.

В 1913 г. в Москве состоялась первая выставка древнерусской живописи. Одним из ее восхищенных посетителей был знаменитый французский художник Анри Матисс.

Палладиум земли Русской

Летопись относит нижеописанное событие к 1155 г. Вечерними сумерками из деревянных ворот укреп ленного Вышеграда, что под Киевом, выехала группа всадников. Среди них был старший сын киевского князя Юрия Долгорукого Андрей. Вез он с собой прекрасный образ “Богоматери с младенцем”. Сколько времени путники находились в дороге, не известно. Наконец, достигли они заветной Владимиро-Суздальской земли. По преданию, недалеко от Владимира кони, везшие икону, неожиданно встали. Понукали их, били, но сдвинуть с места никак не могли. И тогда стало ясно, что икона хочет остаться здесь. Вскоре на этом месте построили княжескую резиденцию Боголюбово, сам Андрей получил прозвище Боголюбский, а икона, совершившая чудо, стала называться Владимирской.

Первые иконы появились на Руси, видимо, одновременно с принятием христианства. Сначала их привозили из Византии. Тамошние мастера уже в течение нескольких столетий писали образы святых и сцены из священной истории. Именно византийские художники стали учителями русских “изографов”. Византийцы приезжали на Русь рас писывать храмы и княжеские палаты, украшать их иконами. Русские шли к ним в подмастерья постигать секреты изготовления досок, левкаса, красок, тайны наложения цветов, построения ком позиции и рисунка. Лучшие произведения византийских мастеров столетиями служили образцами для подражания. Почетное место среди них занимает икона “Владимирская Богоматерь”, которая, как считают исследователи, была написана в начале XII в. неизвестным константинопольским мастером.

“Владимирская Богоматерь” почиталась на Руси как одна из главных христианских святынь. Икона пережила разорение татарами Владимира. Видимо, ее вовремя вывезли из города и спрятали в надежном месте. В 1395 г. над Русью нависла новая опасность. Непобедимый полководец Азии Тамерлан двинул свои несметные полчища на русские земли. Казалось, ничто не может их остановить и нашествие, подобное Батыеву, неминуемо. Узнав об опасности, московский князь Василий, сын Дмитрия Донского, повелел привезти икону “Владимирской Богоматери” из Владимира в Москву. И случилось невероятное: едва ступив на русскую землю, рать Тамерлана повернула и ушла восвояси.

В знаменательном для Руси 1480 г., когда окончательно пало татарское иго, чудотворную икону навсегда перевезли в Москву и поместили в главном храме города — Успенском соборе Кремля — как палладиум (защитницу) Русской земли.

Многими легендами обросла эта икона за столетия пребывания на Руси. Однако, думается, не только благодаря своему древнему происхождению и удивительной истории “Владимирская Богоматерь” так почиталась. В немалой степени этому способствовали ее художественные достоинства.

Сюжет иконы вечный, как сама жизнь, и трогательный, как любовь. Младенец Христос обнял за шею Богоматерь и умиленно прижался щекою к ее лицу. Это изображение так и называется — “Богоматерь Умиление”. Любопытно, что западноевропейское искусство, многократно обращавшееся к образу Богоматери (Мадонны), так и не сумело выработать столь трогательный иконографический тип.

Когда “Владимирская Богоматерь” попала в руки реставраторов, они обнаружили, что икона была записана четыре раза. От древней живописи XII в. остались только лики и левая рука младенца, т. е. самое ценное.

Лик Богоматери удивителен и неповторим. В глазах запечатлелась глубочайшая скорбь и печаль матери, предвидящей жестокую судьбу своего сына. Любовь и печаль — два эти чувства, постоянные спутники человека, с редкой убедительностью переданы гениальным византийским мастером.

“Владимирская Богоматерь” стала непревзойденным образцом для многих поколений русских иконописцев.

Древнейшие из русских

Святой Георгий. Как мы уже знаем, этого святого очень любили на Руси и часто изображали в виде всадника, сражающегося с драконом. Популярны были и житийные изображения Георгия, повествующие о мучениях святого: его секут плетьми, вливают в горло раскаленное олово, сажают на рас каленного железного быка, пытают колесованием и т. д. В Успенском соборе Кремля перед иконостасом висит большая икона “Святой Георгий”, закрытая стеклом. Неизвестный русский мастер, написавший Георгия, пошел по другому пути. Святого Ге оргия, покровителя русских ратников, он написал в образе прекрасного юноши-воина в доспехах и красном плаще. Красивое юное лицо с широко рас крытыми глазами обрамлено вьющимися локонами. Может быть, цвет плаща напоминает о мученической смерти Георгия, но не тема страдания занимает автора, а тема воинской доблести молодого героя.

Лучшая в мире коллекция древнерусской живописи хранится в Москве в Третьяковской галерее. Здесь собраны древнейшие иконы, большая часть которых, как считают искусствоведы, написана нов городскими мастерами. Среди них одна из лучших — “Спас Нерукотворный”.

Образ Христа был очень популярен на Руси. Его изображение украшает центральный купол храма. Главной иконой иконостаса считается “Спас в силах”. Центральное место в композиции “Страшный суд” также отводится Христу.

На Руси Иисуса Христа часто называли Спасом — от слова “спаситель”. Среди разнообразных иконографических изображений Христа одним из самых распространенных был “Спас Нерукотворный”.

Легенда повествует, что в далеком малазийском городе Эдессе тяжело заболел царь Авгарь. Ника кие лекари и средства не могли помочь ему. Но вот прослышал он, что в Иудее некий проповедник по имени Иисус исцеляет больных. Авгарь послал за ним, но Иисус не смог приехать, зато отправил царю свое изображение, созданное нерукотворным способом: Христос приложил платок к лицу, и на нем чудесным образом отпечатался его лик. Плат с изображением нерукотворного лика Христа исцелил больного.

Красив и строг лик Спаса на новгородской иконе XII в., хранящейся в Третьяковской галерее. Дугой выгнуты брови, резко обрисованы тенями впадины огромных глаз, тонкий прямой нос. Пряди волос пронизаны золотым ассистом. Некоторые детали — обращенный в сторону взгляд, зачесанная влево челка, усы разной длины — нарушают мертвую симметрию лица, делая его более живым.

Самое ценное в изображениях святых на иконах — их лики, а на ликах — глаза. Строгие и добрые, печальные и задумчивые, они — подлинное зеркало души святого.

В одном из залов Русского музея в Петербурге висит икона XII в. с поэтичным названием “Ангел Златые Власа”. Поражают огромные, в пол-лица, прекрасные глаза ангела. Они наполнены неизъяснимой грустью. Чуть склоненная голова придает облику лирическое настроение.

В 1919 г. в полутемном чулане ярославского Спасского монастыря среди пыльной рухляди была обнаружена больших размеров икона. Ее лицевую сторону покрывала неумелая живопись XVIII–XIX вв. Под ней, как выяснилось позже, скрыва лось одно из самых прекрасных иконных изображений Древней Руси.

В начале XIII в. по заказу местного князя для одного из монастырей была написана икона “Богоматерь Оранта — Великая Панагия”. По иконографии она близка знаменитой Оранте киевской Софии, но есть и различия: на уровне груди Богородицы изображен отрок Христос, воздевший руки в благословляющем жесте.

Большие размеры иконы (высота почти 2 м), удачно найденные пропорции фигуры Богоматери, крупные складки ее одежд — все это делает изображение величественным, монументальным, но в то же время лишенным тяжеловатости, присущей киевской Оранте.

Прекрасен лик Богоматери. Легкий румянец на щеках, но глаза печальны — вокруг них глубокие тени, взгляд застыл. Одежды ярославской Оранты богато украшены драгоценными каменьями, жемчугом и пронизаны золотым ассистом. Иконописец, сделав икону столь нарядной, по-видимому, отразил утонченный вкус князя-заказчика.

Анри Матисс, великий мастер кисти, одним из первых иностранцев оценил значение древнерусской живописи. Побывав в Москве в 1911 г., он писал: “Это доподлинно народное искусство. Здесь первоисточник художественных исканий… Русские не подозревают, какими художественными богатства ми они владеют”.

Четыре великих мастера

Одна из самых больших загадок древнерусской культуры — авторство “Слова о полку Игореве”. Но список “анонимных” шедевров не исчерпывается только им. Кто строил киевскую и новгородскую Софии, украшал их мозаиками и фресками, кто писал иконы XII в., чьи руки создали рязанские бармы (парадные княжеские оплечья) и покрыли рельефами Дмитровский собор во Владимире? Чем дальше в глубь веков, тем меньше ответов на эти вопросы.

В древности не принято было афишировать свое авторство. Считалось, что единственный на земле творец и автор всего сущего — Бог, а человек лишь исполняет его волю. Многие письменные свидетельства прошлого, которые могли бы приоткрыть завесу над тайной авторства, утеряны. И все же имена самых талантливых средневековых живописцев, работавших на русской земле, нам известны — Феофан Грек, Андрей Рублев, Дионисий и Симон Ушаков.

Отменный живописец

Культурные связи с родиной православного искусства — Византией сохранились на Руси даже спустя четыре столетия после принятия христианства и первого знакомства с византийскими мастерами. В 70-е годы XIV в. в Новгород приезжает выдающийся византийский живописец Феофан по прозвищу Грек.

Византия в это время переживала культурный подъем. Талантливые мастера строили храмы, создавали мозаики и фрески, писали иконы. Кипели религиозно-философские споры, странные по нынешним временам (например, о сущности Фаворского света).

Феофан прибыл на Русь уже сформировавшимся мастером, имел свой взгляд на искусство. Но древние художественные традиции Новгорода повлияли на его творчество.

Феофану предложили украсить фресками новгородскую церковь Спаса на Ильине улице. Вскоре в куполе храма появилось изображение Христа Пантократора. Необычен был его лик. Глядя на него, прихожане храма, наверное, не раз ощущали про бегающий по спинам холодок: истовый взгляд больших круглых глаз с темными зрачками и белыми бликами вокруг, мясистый нос, огромная благословляющая длань. Спас Феофана должен был внушать всякому страх и смирение, напоминать о неотвратимости Страшного суда.

Не меньшее мастерство проявил Феофан, укр шая фресками Троицкий придел церкви. Главная композиция — “Троица”, хорошо известная в Византии и на Руси, преобразилась. Феофан непривычно увеличил фигуру среднего ангела. Двух других он как бы обнимает расправленными крылья ми. На соседней стене Феофан пишет столпников. Эти аскеты-отшельники, селившиеся вдали от людей, чтобы придаваться религиозному самосозерцанию, были близки по духу философу и мыслителю Феофану. Со стен отрешенно смотрят ветхие старцы. Их молящиеся полуфигуры на столбах подобны горящим свечам. Образы столпников необыкновенно выразительны. Чего стоит, например, Макарий Египетский, знаменитый теолог, автор многочисленных богословских “Бесед”. Его облик предельно упрощен и подобен некоему символу. Белые косматые волосы и борода почти полностью скрывают похожее на маску лицо. На их фоне видны только вскинутые в выразительном жесте кисти рук.

Феофан пользуется простейшими художественными средствами, почти монохромным цветом — в основном красно-коричневой охрой и белилами, которые накладывает в виде черточек-бликов.

Из Новгорода в начале XV в. Феофан переехал в Москву и расписал несколько храмов. К сожалению, ни один из них не сохранился. Лишь немногие иконы, написанные им, дожили до наших дней. Одна из самых известных — “Успение Богоматери”.

“Успение” означает усыпание, смерть. Именно сцену смерти Богоматери иконописцы воспроизводили чаще всего. Богоматерь на смертном одре. Перед ней — свеча, символ угасающей жизни. Позади ложа стоит Христос с душою усопшей в об разе спеленутого младенца. Вокруг — апостолы. Их лица полны скорби и печали. Все в рамках тра диционной иконографии, но Феофану этого недостаточно. Над головой Христа он пишет огненно-красного серафима. Яркое пятно преображает всю икону.

На Руси всегда особо почитали Богородицу. Ее образ украшал иконы, стены храмов, вышивки на тканях. Наиболее распространенной иконографией считалось изображение Богоматери с младенцем — Владимирская, Смоленская, Казанская, Иверская — около трехсот вариантов, различающихся незначительными деталями, а то и просто названием.

“Донская Богоматерь” близка “Владимирской”, но Феофан поменял акценты — с печали и скорби на нежность и любовь. Именно этими чувствами проникнут взгляд Богоматери, устремленный на младенца.

По бытующей легенде, в XIV в., накануне Куликовской битвы, икону “Донская Богоматерь” подарили князю Дмитрию Ивановичу донские казаки. С тех пор икона эта стала почитаться как спасительница Руси. Иван Грозный брал ее с собой на Ливонскую войну. В 1591 г., по преданию, она спасла Москву от татарского набега. В честь этого события был заложен Донской монастырь.

Феофан слыл не только выдающимся живописцем своего времени, но и глубоким религиозным мыслителем. Один из образованнейших людей на чала XV в. — писатель Епифаний Премудрый, лично знавший Феофана, писал о нем: “Преславный мудрец, философ зело хитрый… среди иконописцев отменный живописец”.

Инок Андрей

В Москве судьба свела Феофана с художником, отличающимся манерой письма, но равным ему по таланту, — Андреем Рублевым. Имя это знакомо каждому, даже мало интересующемуся искусством. Огромную известность он приобрел еще при жизни. После смерти она лишь возросла. Творчество Анд рея Рублева стало образцом для подражания, а в наше время Церковь причислила его к лику святых — честь, которой иконописцы, пожалуй, никогда не удостаивались.

К сожалению, биографические сведения о замечательном мастере крайне скудны. Нам не известны ни дата его рождения, ни точная дата смерти. Мы даже не знаем его точного имени, ибо имя Андрей он получил в зрелые годы при пострижении в монахи.

Лишь дважды упоминали о нем при жизни со временники-летописцы, поэтому, пытаясь воссоздать биографию художника, исследователи рассказывают не столько о Рублеве, сколько о времени, в котором он жил. А время это было очень непростое.

Русь все еще оставалась раздробленной, ее раздирали междоусобицы, разоряли набеги татар. Но процесс объединения земель под началом Москвы уже начался. Были разбиты мамаевы полчища на Куликовом поле, возрождался русский народ и его культура. Именно такой показал Русь эпохи Андрея Рублева кинорежиссер Андрей Тарковский в своем знаменитом фильме.

Впервые летопись упоминает об Андрее Рублеве в 1405 г., когда “Феофан иконник Гречин, да Прохор старец с Городца, да чернец Андрей Рублев” взялись расписывать церковь Благовещения на дворе великого князя в Кремле. Кроме украшения храма фресками, они должны были написать иконы для иконостаса.

Изобретение Феофана и Андрея

Сегодня трудно представить себе русскую церковь без иконостаса — стены, уставленной иконами и отделяющей алтарь от остальной части храма. А до XV в. в церквах на Руси иконостасов не было. Алтарь отделялся невысокой преградой с выставленными иконами. Так же был устроен и византийский храм. После окончания работ в Благовещенском соборе Кремля посетители с удивлением обнаружили, что алтарь почти полностью скрыт от глаз тремя рядами икон, вставленных в тябла — горизонтальные брусья с пазами.

Нижний ряд (чин) иконостаса называется местным, так как обычно составляется из икон, почитаемых в данной местности. В середине чина устраивают Царские врата, ведущие в алтарь. Обе створки украшают в верхней части сценой Благовещения, а в нижней — изображениями четырех евангелистов. Справа от Царских врат обычно помещают икону “Спас на троне”, а рядом — храмовую икону. В местном чине имеются еще двое врат: южные ведут в диаконник, а северные — в жертвенник.

Над местным рядом в Благовещенском соборе — главный чин иконостаса — деисусный. Посредине — икона “Спас в силах”. Среди всех иконографии Христа это — самая торжественная, отражающая величие Бога и его господство над миром. Христос восседает на троне. Его фигуру обрамляют три сферы, вписанные одна в другую: огненный ромб — символ славы; голубовато-зеленый овал — олицетворение неба; красный четырехугольник с вогнутыми сторонами — образ Земли. На фоне овала проступают изображения ангелов, обитателей неба, а по концам четырехугольника — символы евангелистов, вещавшие славу Христу “во все концы земли”. “Спас в силах” — главная икона всего иконостаса. По сторонам от нее, слева и справа, стоят обращенные к Христу фигуры Богоматери, Иоанна Крестителя, архангелов Михаила и Гавриила, апостолов Петра и Павла, других святых.

Над деисусным рядом находится праздничный чин, состоящий из икон, рассказывающих о жизни Богоматери и Христа: “Благовещение”, “Рождество”, “Крещение”, “Преображение”, “Распятие” и др.

Трехъярусным иконостас был недолго. Уже в XVI в. его надстроили пророческим чином с иконами ветхозаветных пророков, провозвестников воли божией — Исаака, Иеремии, Моисея, Аввакума и др. Они держат свитки с начертанными текстами пророчеств. В середине этого чина расположена икона “Богоматерь Знамение”. В это же время появился пятый, праотеческий ряд иконостаса, т. е. галерея отцов человечества — Адама, Ноя, Авраама и др. В середине этого чина помещается икона “Новозаветная Троица”. Весь иконостас венчает распятие.

Иконостас несет в себе глубокий религиозный смысл. Главная его идея — посредническая молитва, заступничество святых перед лицом Христа, Царя Небесного, вершащего суд над людьми (деисусный чин). В этом отношении содержание иконостаса перекликалось с темой Страшного суда на противоположной, западной стене храма. Воплощена в иконостасе и важная для православного христианства идея соборности — собрания всех святых, противостоящих злу. Вот почему на его иконах мы видим изображения апостолов, ангелов, пророков, отцов церкви и человечества.

Разумеется, создать такую сложную по смыслу и содержанию религиозно-художественную композицию могли только глубоко верующие, образованные, мудрые люди, каковыми были Феофан Грек и Андрей Рублев.

К сожалению, ни иконостас, ни фрески Благовещенского собора, выполненные Андреем Рублевым и Феофаном Греком, не сохранились. Храм в конце XV в. был разрушен, а на его месте возведен новый, “доживший” до наших дней. Иконостас же погиб во время страшного пожара 1547 г.

“Писати… как писал Андрей Рублев…”

Есть в летописи и упоминание о работе Андрея Рублева с другим мастером, Даниилом Черным, в главном соборе Северо-Восточной Руси — Успенском, что во Владимире. Было это в 1408 г.

По сей день в западной части храма, под хорами, сохранились фрагменты композиции “Страшный суд”. В зените центрального свода, в круге славы — Христос, вершитель людских судеб. На склонах свода написаны апостолы и ангелы. Каждому апостолу присущи характерные черты: Марк стар, тих и мягок; Лука значительно моложе, строг и решителен.

На соседнем, южном своде Рублев написал одну из своих лучших композиций — “Шествие праведных в рай”. Впереди разноликой толпы праведников идет апостол Петр. Его курчавая борода, стрижка “под горшок”, добродушные глаза напоминают облик простого русского крестьянина. Он несет ключи от рая и указывает дорогу. Удивительны лица некоторых персонажей — живые, эмоциональные, словно списанные с натуры.

Россия, 1918 год. Разгар гражданской войны. Царят разруха, насилие, голод. Новая власть активно борется с религией и церковью. Культовые ценности изымают из храмов и уничтожают. Многое пропадает бесследно. В это тяжелое для культуры время группа музейных работников выехала в Звенигород. Там, в дровяном сарае, близ Успенского собора на Городке, они нашли три потемневших от времени иконных доски с осыпавшейся местами краской. Судя по изображениям — Спас, архангел Михаил и апостол Павел. Иконы эти когда-то были частью деисусного чина иконостаса. Изучив находку, И. Э. Грабарь сделал однозначный вывод: “Их создателем мог быть только Рублев”.

Как прекрасны эти образы! Особенно сильное впечатление производит Спас, больше всего пострадавший от времени и злобы людской. Его лик хранит уверенность и покой. Особенно поражают глаза, на первый взгляд, невыразительные, маленькие, близко поставленные. Но смотрят они прямо в душу. Это не устрашающий лик феофановского Пантократора, а человечный, способный понять, помочь, поддержать. В этом его притягательная сила.

Уже на склоне лет Андрей Рублев совместно с Даниилом Черным расписал фресками Троицкий собор Троице-Сергиева монастыря. Можно предположить, что для престарелого мастера эта работа имела особый смысл.

Собор, который Рублеву предстояло украсить фресками и иконами, к тому времени стал усыпальницей Сергия Радонежского, основателя монастыря, выдающегося религиозного и общественного деятеля своего времени. Именно он благословил князя Дмитрия Ивановича на битву с татарами. В молодости Рублев мог лично знать Сергия. Это накладывало особую ответственность. К сожалению, и эти фрески Рублева не сохранились, но осталась память о работе великого мастера в монастыре — соборная икона “Троица”.

Ветхозаветная легенда гласит: жили на свете муж и жена — Авраам и Сарра. Был дан им знак от Бога: иметь большое потомство. Но прошли годы, состарились они, а детей все не было. И вот однажды Бог явился в их дом в образе трех путников. Гостеприимно встретил их Авраам, посадил за стол в тени Маврийской дубравы, велел заколоть тельца. Спустя некоторое время, послал Бог Аврааму и Сарре долгожданного сына.

Простой бытовой сцене — трапезе трех ангелов — Андрей Рублев придал большую художественную силу. Сидящие за столом ангелы склонились над чашей. Они тихо, неспешно беседуют. Расположение ангелов на иконе не случайно: вокруг них можно описать круг — фигуру, издревле считавшуюся олицетворением гармонии и имевшую магическое значение.

Неяркие, пастельные цвета одежд ангелов — голубой, салатовый, сиреневый — воплощают гармонию, свойственную всему творчеству Рублева. Идеи согласия, взаимопонимания для него не случайны. В начале XV в. Руси, истерзанной междоусобицами, феодальными смутами, набегами татар, так недоставало единства и согласия. Это понимал Сергий Радонежский. Видимо, и Андрею Рублеву были близки эти мысли.

Последние свои дни инок Андрей провел в Спасо-Андроникове монастыре. Там же был он и похоронен. Еще в XVIII в. люди приходили на могилу гениального живописца, но позже она бесследно затерялась.

Собранный в 1551 г. Стоглавый собор русской православной церкви, постановил: “Писати живописцем иконы с древних образов, как греческие живописцы писали и как писал Андрей Рублев и прочие пресловущие живописцы”.

Огромная заслуга Рублева еще и в том, что он заложил фундамент московской художественной школы, в течение нескольких веков определявшей лицо русского искусства. На рубеже XV–XVI вв. признанным главой московской школы стал выдающийся живописец Дионисий.

“Нежная яркость красок” Дионисия

Дионисий жил в другую эпоху, и это повлияло на его творчество. Русь обрела независимость и превратилась в сильное государство. В столице Москве отстроили новый красавец-Кремль. Великий московский князь Иван III женился на византийской принцессе. При дворе любили богатство и красоту. Творчеству Дионисия была свойственна подчеркнутая декоративность и праздничность, неведомая произведениям Рублева и Феофана Грека. Плодовитый мастер, Дионисий расписал множество храмов.

К сожалению, многие не сохранились, но даже те, что пережили века, позволяют говорить о нем как о выдающемся живописце русского средневековья.

В начале XVI в. Дионисий вместе с сыновьями украсил фресками Рождественский собор Ферапонтова монастыря в Вологодском крае. Храм был расписан снаружи и внутри преимущественно сценами из жизни Богоматери. “Нежная яркость красок” — так охарактеризовал палитру ферапонтовских фресок один исследователь. Дионисий гармонично соединил нежные оттенки розового, желтого, зеленого, фиолетового, серого цветов, но господствующим стал небесно-голубой. На лазурном фоне — тонкие, гибкие фигуры святых. Их позы мягки, плавны. Фрески излучают радость, ликование, в них нет ничего мрачного, пессимистического. Таков почерк Дионисия.

Прославился Дионисий не только как мастер монументальной живописи, но и как выдающийся иконописец. Одна из самых знаменитых русских икон — “Распятие” — принадлежит его кисти. Своей волшебной кистью художник трагическую сцену казни превратил в удивительное зрелище. Ласкают глаз и изящный изгиб тела Христа, и стройные, непропорционально вытянутые фигуры предстоящих, и богатый колорит красок. Однако, сделав акцент на красоте как таковой, Дионисий утратил, может быть, самое драгоценное качество иконописи — ее глубокую религиозную духовность.

Это мирское понимание красоты и отсутствие глубокой религиозности нашло отражение в легенде, связанной с именем Дионисия. Как-то, работая в одном из монастырей, Дионисий в постный день принес в обитель мясо и съел его. Вскоре согрешивший художник тяжело заболел. Только раскаяние в содеянном и молитвы спасли его от страшных мучений. Трудно представить, что такое могло произойти с Андреем Рублевым.

В мастерской Дионисия были сделаны две большие житийные иконы — “Митрополит Петр” и “Митрополит Алексей”. Первые житийные иконы попали на Русь из Византии. Обычно в центре такой иконы помещалось изображение святого, а по сторонам, в небольших квадратных клеймах — сцены из его жизни. Клеймы “читались” слева направо, сверху вниз, как строки в книге.

Врожденное чувство красоты не изменило Дионисию и здесь. Каждая икона напоминает нарядный ковер. В центре — святой в узорчатом саккосе и белом клобуке, а по сторонам, словно орнамент, клейма с его житием. Особенно красива икона “Митрополит Алексей”. Она посвящена видному религиозному и государственному деятелю Руси XIV в., воспитателю малолетнего князя Дмитрия Ивановича (будущего Донского) и в те годы фактическому правителю страны. Известно, что Алексей боролся за укрепление Московского княжества, не раз отводил от него татарскую угрозу. Все основные события жизни святого воспроизведены в клеймах, в том числе поездка митрополита в Орду и исцеление от слепоты татарской ханши Тайдулы. И цвет, и рисунок, и композиция служат украшению иконы.

“Царский изограф”

XVII столетие, переломное между средневековьем и новым временем, было последним веком древнерусского искусства. Для живописи XVII в. характерен растущий интерес к реалиям окружающего мира, мира “дольного”, который никогда не занимал мастеров предшествующего времени. Иконописцы стали осваивать глубину пространства, постигать премудрости передачи, объема предметов светотенью. Многие бытовые детали, элементы пейзажа и архитектуры перестали быть отвлеченными знаками и стали вполне узнаваемыми.

Разумеется, не всем эти новшества пришлись по душе. Ревнители старины решительно выступали против них. Одним из противников нового был знаменитый проповедник и публицист протопоп Аввакум. Вот что он писал о том, как современные ему живописцы изображают Христа: “Лице одутловато, уста червленная, власы кудрявыя, руки и мышцы толстые, персты надутые… весь яко немчин брюхат и толст учинен”.

Переломная эпоха породила живописца, в творчестве которого, как в зеркале, отразилось противоречие между старым и новым искусством. Имя его — Симон Ушаков, любимый “царский изограф”, возглавлявший живописную мастерскую Оружейной палаты Кремля.

“Троица” Симона Ушакова разительно отличается от работ Андрея Рублева и Феофана Грека. Перед нами не молчаливый диалог ангелов, а бытовая сцена трапезы. Стол накрыт скатертью и заставлен многочисленной посудой. Ангельские лики сменили человеческие лица, тщательно выписанные с помощью светотени. Дерево на иконе как живое, с ветвями и листьями. Архитектурная постройка в верхнем левом углу — настоящая античная арка со всеми присущими ей элементами: колоннами, карнизом, замковым камнем. Создается впечатление, что религиозный сюжет лишь повод для художника воссоздать отдельные картины реальной жизни.

Интересна и другая икона Симона Ушакова — “Древо Московского государства”. Это своеобразное генеалогическое дерево с чертами иконописи. В центре сложной композиции в овале — “Владимирская Богоматерь”, считавшаяся покровительницей Московской Руси. Вокруг нее, на ветвях дерева, изображения церковных и государственных деятелей Москвы — митрополитов, монахов, князей, царей. Ствол дерева вырастает из Успенского собора Кремля. У его корней стоят Иван Калита и митрополит Петр. На кромке кремлевской стены изображены царь Алексей Михайлович и его жена Мария Милославская с детьми.

Симон Ушаков своим творчеством завершил почти 700-летний период развития древнерусской живописи. В начале XVIII в. в результате петровских преобразований светское реалистическое искусство вытеснило религиозное. Наступила новая эпоха в истории русской живописи.

ХУДОЖЕСТВЕННОЕ РЕМЕСЛО

Художественное ремесло Древней Руси

Русский художественный критик Владимир Васильевич Стасов так высказался о значении декоративно-прикладного искусства: “… Настоящее, цельное, здоровое в самом деле искусство существует лишь там, где потребность в изящных формах, в постоянной художественной внешности простерлась уже на сотни тысяч вещей, ежедневно окружающих нашу жизнь. Народилось настоящее, не призрачное народное искусство лишь там, где и лестница моя изящна, и комната, и стакан, и ложка, и чашка, и стол, и шкаф, и печка, и шандал, и так до последнего предмета: там уже, наверное, значительна будет и интересна по мысли и форме и архитектура, а вслед за нею и живопись и скульптура. Где нет потребности в том, чтобы художественны были мелкие общежитейские предметы, там и искусство растет еще на песке, не пустило еще настоящих корней”. Что же это за искусство?

Человеку генетически присуще чувство прекрасного. С древнейших времен люди старались окружить себя красивыми вещами. Тысячи кузнецов, гончаров, столяров, ювелиров, резчиков, вышивальщиц трудились в городах и селах, создавая удивительные произведения декоративно-прикладного искусства — одежду, мебель, посуду, украшения, оружие.

Декоративно-прикладное искусство тесно связано с живописью и скульптурой, но в отличие от “чистого” искусства имеет практическое применение. Изделия из керамики, металла, дерева, текстили, украшенные резьбой, росписью, шитьем, делали одежду, посуду, мебель, дом, все предметы быта особенно красивыми, радующими глаз.

Наибольшего мастерства достигли древнерусские ремесленники-ювелиры. Им были подвластны самые сложные ювелирные техники — литье, чеканка, зернь, скань, чернь, разные виды эмали, резьба, гравировка. Сохранилось множество ювелирных изделий — подлинных шедевров древнерусского декоративно-прикладного искусства из драгоценных металлов и камней. Их особенно берегли и в случае опасности прятали.

Что таят в себе клады

Среди ювелирных изделий самые распространенные — украшения. На Руси одним из любимых женских украшений были колты — подвески к головному убору. Часто колты делали полыми внутри и закладывали в них пахучие травы или кусочки ткани, пропитанной ароматическим веществом. В 1906 г. на территории Твери нашли клад ювелирных изделий XI–XII вв. Среди них оказался крупный серебряный колт в виде шестиконечной звезды. Ее лучи были сплошь покрыты миниатюрными (менее 0,5 мм в диаметре) шариками — зернью. Каждый из пяти тысяч шариков был насажен на колечко из проволоки толщиной 0,2 мм. Можно только гадать, как удалось неизвестному умельцу в те далекие времена выполнить такую сложную и кропотливую работу.

Немало бесценных произведений древнего ювелирного искусства дошло до нас благодаря кладам. В 1822 г. на территории Старой Рязани, сожженной еще татарами, но так и не восставшей из пепла, был обнаружен редкий по богатству и искусству исполнения клад золотых изделий XII — начала XIII в. Возможно, они принадлежали княжеской семье и при осаде города татарами были закопаны в землю. Среди найденных предметов особенно ценны бармы — роскошное оплечье, которое носили как символ власти византийские императоры и русские князья. Рязанские бармы имеют вид ожерелья, составленного из цепи ажурных бус с пятью подвешенными к ним медальонами. Три центральных, украшенные изображениями Богоматери и святых Варвары и Ирины, выполнены в технике перегородчатой эмали.

Эмаль, или финифть, как ее называли на Руси, была одной из самых популярных ювелирных техник. Эмали — прозрачные и непрозрачные, глухие — это особый сплав стекла, окрашенный в различные цвета окислами металлов. Рецепт изготовления эмали известен: стекло толкли в порошок, добавляли немного воды. Получившуюся пастообразную массу наносили на металлическое изделие и три-четыре раза обжигали в печи. Эмаль плавилась и прочно соединялась с металлом. Затем ее полировали до блеска. По яркости цветов, игре света древние эмали напоминают мозаику. Различны виды эмалевой техники: выемчатая, оконная, по рельефу, расписная. Одной из самых сложных считалась перегородчатая. На плоскость изделия напаивались тонкие металлические перегородки. Пространство между ними заполнялось эмалью. О мастерстве эмальеров можно судить по тому, что на миниатюрных лицах святых зрачок и глазное яблоко выполнены разным цветом.

Помимо эмали медальоны рязанских барм покрыты многоярусной узорчатой сканью — ажурным узором, выполненным из тонкой золотой или серебряной проволоки, скрученной (скатанной) из двух нитей. Скань называют сейчас филигранью. Изделия, украшенные ею, напоминают кружево, сплетенное из металла. Изготовление скани — дело настолько тонкое, что выражение “филигранная техника” давно вышло за пределы ювелирного искусства.

Сохранилось немало древнерусских ювелирных изделий, связанных с религиозным культом: церковные сосуды, оклады книг и икон, облачение священнослужителей.

В Новгородском историко-культурном музее-заповеднике хранятся два древнейших сосуда — кратеры. Они изготовлены русскими мастерами Костой и Братилой (их имена вырезаны на поддонах). Форма кратеров, их название и назначение заимствованы из Древней Греции. Мастера-керамисты изготавливали там большие колоколообразные сосуды, в которых разбавляли водой вино. Русские серебряники сделали кратеры из металла, придали им сложную восьмигранную форму и украсили изящными S-образными ручками, стенки каждого сосуда покрыли чеканными изображениями святых и орнаментами.

Подъем русского декоративно-прикладного искусства был прерван монголо-татарским нашествием. Одни талантливые мастера погибли при обороне городов, других насильно увели в Орду. Надолго прекратилось на Руси производство черни, перегородчатой эмали, зерни, скани.

Несметные сокровища царя

Временем расцвета художественных ремесел на Руси стал XVI век, но возрождение утраченных традиций началось еще в XV столетии. Главным центром художественного ремесла становится Московский Кремль, где находились многочисленные мастерские, особенно Оружейная палата, и работали лучшие мастера. Сначала в Оружейной палате производили и хранили только царское оружие. Со временем палата расширилась. Вместе с мастерами-оружейниками работали придворные художники, украшавшие царские хоромы, писавшие иконы и книжные миниатюры. Мастерские по изготовлению карет, дорогих седел и конской упряжи для парадных царских выездов имелись при Конюшенном приказе. Отдельная Постельная палата, позже преобразованная в Государеву и Царицыну палаты, занималась изготовлением царского постельного белья и одежд.

В XVI в. из куска золота весом 3 кг было выковано блюдо, подаренное Иваном IV своей невесте — черкесской княжне Марии Темрюковне в день свадьбы. Его края украшены изящным черневым орнаментом и надписями, а в центре изображен двуглавый орел — герб Российского государства. На таких блюдах в старину невесте подносили фату и кику — головной убор замужней женщины. Отделка блюда настолько приглянулась русским мастерам, что ее часто повторяли позже.

Нередко драгоценную царскую утварь изготавливали по заказу царя или бояр, чтобы вложить в храмы и монастыри “на помин души”. После смерти царя Федора Ивановича в 1598 г. его жена Ирина Годунова вложила несколько золотых сосудов в Архангельский собор Кремля. Среди них особенно красивы кадило и потир, хранящиеся ныне в Оружейной палате. Кадило имеет форму православного храма, увенчанного луковичной главой на барабане. Вся его поверхность покрыта двумя-тремя десятками драгоценных камней и чернью. На стенках сосуда в великолепной графической манере изображены апостолы и святые, соименные членам царской семьи.

Чернь — ювелирная техника, известная еще с античных времен. На металле вырезают рисунок. Затем изделие сплошь покрывают чернью — сплавом сернистого серебра, серы и других компонентов. После обжига в печи чернь прочно схватывается с металлической основой. Мастеру остается только спилить лишнюю чернь, не попавшую в углубления рисунка. Блеск светлого металла красиво контрастирует с бархатной чернью орнамента.

Кадило, подаренное собору Ириной Годуновой, было столь ценным, что в начале XVII в. патриарх специальным указом разрешил пользоваться им только девять раз в году — по особо торжественным случаям.

Не менее красив и потир. Этот сосуд, по форме напоминающий кубок, использовали во время литургии для причащения верующих. На полированном венце его чаши среди мелкого орнамента, в круглых медальонах помещены выполненные чернью изображения святых и литургическая надпись. Ниже поверхность чаши по контрасту с гладким венцом покрыта крупным резным орнаментом и драгоценными камнями.

Русские цари веками собирали художественные изделия из драгоценных металлов и камней. Именно эти изделия составляли главное богатство казны. Особенно преуспел в этом Иван Грозный. О размерах его “коллекции” можно судить по историческому факту: в начале 1572 г., опасаясь набега крымских татар на Москву, царь выехал в Новгород и увез с собой сокровища казны. Их разместили на двух обозах, состоящих из 450 саней.

Предметы из царской казны постоянно использовались в придворном церемониале: при венчании на царство, бракосочетании, посольских приемах, поставлении патриархов. Их дарили иностранным монархам и послам, отличившимся боярам и дворянам.

Цари гордились своими богатствами. Ивана Грозного перед смертью каждый день носили в сокровищницу полюбоваться своими драгоценностями. Однажды он даже пригласил туда английского дипломата Джерома Горсея, долго показывал ему собранные самоцветы и объяснял заключенную в них таинственную силу.

В залах Оружейной палаты, крупнейшего собрания древнерусского ювелирного искусства, дивишься не только красоте изделий и мастерству их создателей. Поражает количество золота и драгоценных камней. А ведь до XVIII в. их в России не добывали. Главным источником драгоценных металлов были золотые и серебряные иностранные монеты — английские, немецкие, арабские, поступавшие в казну благодаря торговле. Драгоценные камни привозили в основном с Востока — из Персии, Китая, Индии, Турции. В 1676 г. по указанию царя Алексея Михайловича русский посол в Пекине купил у китайского богдыхана редкой красоты и размеров турмалин. Сначала красный камень украшал венец Петра I, затем корону Екатерины I, а позже он был укреплен на короне Анны Иоанновны. Именно эта корона выставлена ныне в витрине Оружейной палаты.

На Руси очень любили жемчуг. Крупный круглый жемчуг привозили с Востока, а мелкий, неровный добывали в озерах на севере Руси. Им украшали одежду, оклады икон и книг, царские венцы. По словам Павла Алеппского, побывавшего в России в середине XVII в., на один из саккосов патриарха Никона был нашит пуд жемчуга. В царской казне находилось такое количество “перлов” (так называли тогда жемчуг), что поляки, захватившие Москву в начале XVII в. и разграбившие Кремль, для развлечения палили жемчугом из ружей. В это время погибли многие великолепные произведения русского ювелирного искусства. Их расхищали, раздавали солдатам вместо жалованья. После “хозяйничанья” поляков в Москве из семи царских венцов сохранилось только два — “шапка Мономаха” и “Казанская шапка” Ивана Грозного.

Последний век древнерусских ювелиров

Несмотря на столь неблагоприятное начало, XVII век в целом стал вершиной расцвета русского ювелирного искусства. Изделия мастеров этого времени особенно пышны и праздничны. Они многоцветны, узорчаты, нарядны. Привычные, земные формы декора причудливо сочетаются с фантастическими.

В XVII в. были созданы отдельные Золотая и Серебряная палаты, где мастера — чеканщики, резчики, эмальеры, сканщики, алмазники — занимались производством изделий из драгоценных металлов и камней для царя и патриарха. В кремлевских мастерских работали умельцы со всей России. Немало было и приглашенных иностранцев — немцев, итальянцев, сербов, англичан. Они получали денежное жалование, соответствующее их опыту и мастерству. Один из самых высоких окладов — 25 руб. в год — имел знаменщик Симон Ушаков. Нередко одно изделие выполняла группа ремесленников: “судовых дел мастер” выковывал золотой или серебряный сосуд, знаменщик наносил на него рисунок, чеканщик, резчик, эмальер украшали. Царь следил за работой Золотой и Серебряной палат, иногда лично утверждая проект нового изделия.

В 1664 г. жена умершего боярина Бориса Морозова, видного государственного деятеля, воспитателя царя Алексея Михайловича, вложила “на помин души” мужа в Чудов монастырь Кремля необыкновенно красивый потир. Чашу и ножку покрывали эмали ярких сочных цветов, хорошо сочетающиеся с изумрудами, рубинами, сапфирами, украшавшими сосуд.

Близка этому потиру по стилю золотая чаша, подаренная патриархом Никоном царю Алексею Михайловичу. Это подлинный шедевр эмальерного искусства. Стенки чаши покрыты ярким растительным орнаментом. На венце — резная надпись вязью, чередующаяся с четырьмя крупными драгоценными камнями. В конце XVII в. царевна Софья подарила эту чашу своему любимцу — князю Василию Голицыну. Но подарку суждено было вернуться в казну: при Петре I князь попал в опалу.

Особо значимые, чудотворные иконы знаменитых мастеров любили на Руси украшать драгоценными окладами, ризами. “Владимирская Богоматерь” — одна из важнейших православных святынь — имела не один, а несколько драгоценных окладов. Только в Оружейной палате их хранится не менее трех. Самый нарядный оклад был выполнен в середине XVII в. мастерами Кремля по заказу патриарха Никона. Все верхнее его поле сплошь покрыто разноцветными драгоценными камнями и жемчугом. Корону Богоматери украшают два ограненных изумруда, уникальных по размеру, весом по 100 карат каждый.

Прикладное искусство XVII в., как и живопись, тяготеет к реалиям окружающего мира. Это видно даже в оформлении культовых изделий. В 1678 г. большая группа мастеров Оружейной палаты изготовила по царскому заказу книжный оклад для одного из кремлевских храмов. Сохранив традиционную схему оформления Евангелия — в центре “Деисус”, а по углам — четыре евангелиста, — мастера дополнили его многочисленными бытовыми деталями.

Евангелисты изображены в богатом интерьере: полы из узорчатой плитки, нарядные колонки, дорогая мебель — столы и кресла.

По заказу Алексея Михайловича в 1672 г. специально вызванные в Москву иностранные специалисты по геральдике составили новый герб России. Мастера Золотой палаты изготовили тарелку с геральдическими изображениями, выполненными цветной эмалью. В центре памятной тарелки — двуглавый орел под тремя коронами с державой и скипетром в лапах. Вокруг — надпись черной эмалью с полным царским титулом. По краям тарелки расположены изображения гербов Новгорода, Астрахани, Твери, Пскова и других русских городов и земель.

Когда ходишь по залам Оружейной палаты, испытываешь чувство гордости за своих древних соотечественников — русских ремесленников-ювелиров, создавших всю эту красоту.

Старинное русское оружие

Ранней осенью 1808 г. в окрестностях старинного русского города Юрьева-Польского местная крестьянка собирала лесные орехи. Случайно ее взгляд привлек лежавший под гнилой корягой блестящий предмет. Им оказались металлический шлем и остатки кольчуги, превратившейся в бесформенный комок ржавого железа. Па шлеме хорошо сохранилась серебряная накладка с надписью. По ней специалистам удалось определить, что доспехи принадлежали переславскому князю Ярославу Всеволодовичу, отцу Александра Невского. Но как княжеский шлем оказался под корягой?

В 1216 г. на реке Липице близ Юрьева-Польского произошла битва между русскими князьями, в которой участвовал и Ярослав Всеволодович. Он потерпел поражение и, видимо, спасаясь бегством, бросил тяжелую кольчугу и шлем. Ныне шлем этот украшает экспозицию Оружейной палаты Московского Кремля — богатейшего собрания древнерусского оружия.

Средневековая история Руси изобилует войнами и военными конфликтами. Выдающийся историк XIX в. Сергей Михайлович Соловьев подсчитал, что с 1228 по 1462 г. на Руси произошло 302 войны и военных похода, 85 крупных сражений. Совершенствовалось и оружейное дело.

Но не только боевое оружие изготавливали русские оружейники. Для придворных церемоний — торжественных выходов и выездов царя, приемов иностранных послов, на смотрах войск — требовалось парадное оружие.

На коронационных торжествах в XVII в. непременным атрибутом царских регалий, кроме венца, державы и скипетра, были государственный меч и государственный щит. “Большой воинский наряд” царя непременно включал в себя саадачный прибор (налуч, футляр для лука, и колчан для стрел), булатный шлем, зерцальный доспех, щит и саблю.

В древности оружие принято было дарить. Особую ценность представляют посольские дары русским царям — прекрасные образцы парадного западноевропейского и восточного оружия.

Доспехи Алеши Поповича

Помните картину Васнецова “Богатыри”? Былинные герои в доспехах — боевом обмундировании средневекового воина — на конях. А можете ли вы описать, из чего состоят доспехи Алеши Поповича, и объяснить, что такое мисюрка, юшман, бармица?

Русские доспехи позднего средневековья были непохожи на западноевропейские, пластинчатые. Около двухсот металлических пластин общим весом до 50 кг, соединенных ремнями и шарнирами, полностью покрывали тело рыцаря. Доспехи подгоняли под его рост. Но неудобство состояло в том, что облачиться в них и взобраться на коня без помощи оруженосца рыцарь не мог. Выбитый из седла, он был не в состоянии самостоятельно подняться с земли. Сплошная металлическая броня хорошо защищала тело, но сковывала движения и ограничивала маневренность в бою. Закован в броню был и рыцарский конь.

В Оружейной палате выставлен полный комплект парадных доспехов всадника и коня, изготовленный знаменитыми нюрнбергскими кузнецами и подаренный польским королем Стефаном Баторием царю Федору Ивановичу в 1584 г.

Русские воины чаще всего сражались с половцами, татарами — легковооруженными всадниками-степняками. Тактика их боя заключалась в стремительном нападении и столь же быстром отступлении, поэтому русским ратникам нужны были легкие доспехи, не мешающие вести быстрый и маневренный бой.

Самым распространенным на Руси доспехом была кольчуга — длинная, почти до колен рубаха, сплетенная из металлических колец. Изготовить кольчугу и другие виды кольчатых доспехов было нелегко. Сначала кузнец вытягивал металлическую проволоку — около 600 м для одной кольчуги. Затем нарезал ее на кусочки длиной по 3 см и скручивал их в кольца. Половину из них сваривал, а у остальных сплющивал концы и пробивал в них отверстия. В каждое разомкнутое кольцо вставляли четыре сплошных и закрепляли заклепкой. На одну кольчугу шло около 20 тыс. колец. Весила она до 17 кг.

Кольчуга стоила немалых денег. Ее берегли, передавали по наследству, считали дорогим подарком. Броня врага была лучшей военной добычей.

Интересна история одной из кольчуг, хранящейся в Оружейной палате. Она принадлежала Петру Шуйскому, известному русскому полководцу XVI в., участнику Казанского похода и Ливонской войны. После его гибели кольчуга перешла в казну Ивана Грозного. Получив известие о завоевании Западной Сибири, царь послал ее в подарок атаману Ермаку Тимофеевичу. Спустя полстолетия доспех этот был обнаружен у одного из сибирских князьков и возвращен в казну. Видимо, после гибели Ермака кольчуга попала в руки врага.

Более мелкие, чуть расплющенные кольца были у панциря — разновидности кольчатого доспеха. Над одним панцирем, состоящим примерно из 50 тыс. колец и весившим 6-10 кг, оружейник работал почти два года — шесть тысяч часов кропотливого труда! Помните находку в окрестностях Юрьева-Польского, о которой упоминалось в начале главы? Именно панцирный доспех принадлежал князю Ярославу Всеволодовичу.

Есть в коллекции Оружейной палаты и доспех из крупных плоских колец. Это байдана. Принадлежала она царю Борису Годунову. На каждом из многочисленных ее колец выбита надпись: “С нами бог никто же на ны”, т. е. “никто нас не одолеет”.

Были у русских воинов помимо кольчатых и смешанные, кольчато-пластинчатые доспехи. В XVI в. появился очень эффективный вид доспеха — бахтерец: кольчуга, в которую спереди и сзади вплетали сотни металлических пластин. Одна заходила на другую, делая доспех многослойным, защищающим даже от пули. Количество пластин бахтерца доходило до 1,5 тыс., а юшман состоял всего из ста пластин, но крупных, не перекрывающих друг друга. Именно в юшмане изобразил Васнецов Алешу Поповича.

Царское зерцало

Доспехи не только защищали, но и украшали воина. Начищенные, а то и посеребренные, они блестели на солнце, как рыбья чешуя. Особенной красотой отличался “зерцальный доспех”, который надевали поверх обыкновенной кольчуги. Он состоял из больших, отполированных до блеска металлических пластин (отсюда появилось слово “зерцало” — зеркало), прикрывавших грудь, бока и спину.

В 1616 г. мастера Оружейной палаты изготовили для царя Михаила Федоровича роскошный зерцальный доспех, украшенный чеканкой, резьбой и позолотой. На груди, в центре доспеха, был изображен двуглавый орел, а вокруг него, кольцом, сделана надпись, содержащая полный титул царя. В нарядном зерцале царь обычно являлся войску во время смотров. В XVII в. этот доспех был оценен в огромную по тем временам сумму — 1500 руб.

Голову воина в бою защищал шлем. На Руси их было несколько видов. На васнецовском Илье Муромце надет шишак — шлем с высоким остроконечным верхом, предохраняющим от смертельного вертикального удара меча или сабли. Боковой удар мог лишь контузить, “ошеломить” воина. Иногда такой шлем венчался шпилем с цветным флажком или пучком перьев — отличительным знаком военачальника. Изображение шишаков часто встречается на старинных иконах и в книжных миниатюрах.

И снова обратимся к нашему “учебному пособию” — картине Васнецова. На голове у Алеши Поповича, по всей видимости, мисюрка — шлем с плоским верхом. Для защиты шеи и щек к нему подвешена кольчужная сетка — бармица.

Царь представал перед войском в парадном шлеме — “шапке ерихонской”. В 1621 г. мастера Оружейной палаты изготовили для Михаила Федоровича удивительной красоты булатный шлем. Его основу, шишак, выковали на Востоке, а русские мастера дополнили наушами, назатыльником и наносником, богато украшенными золотой насечкой (в бороздки процарапанного рисунка забивалась золотая проволока), драгоценными камнями и жемчугом. Изображение архангела Михаила, покровителя царя, выполненное эмалью, мастер расположил на наноснике.

“Шапку ерихонскую” на голове Добрыни Никитича Васнецов добросовестно скопировал с хранящегося в Оружейной палате уникального византийского шлема XIII в. Похожего нет ни в одном собрании мира. Шлем этот — не просто художественная ценность, но и факт истории: его привезла в Россию византийская принцесса Софья Палеолог, выйдя замуж за Ивана III. Именно поэтому он так непохож на русские шлемы.

Что такое щит, современному человеку объяснять не надо. Древние русские воины пользовались большими миндалевидными щитами. Можно предположить, что именно такой щит князь Олег повесил на стенах Царьграда.

По свидетельству византийского историка Льва Дьякона, русские, сдерживая натиск врага, “плотно смыкали щиты и копья, придавая своим рядам вид стены”. Именно такую стену не смогли сокрушить опытные воины императора Цимисхия под болгарским городом Доростолом, который защищал киевский князь Святослав.

Позже русские взяли на вооружение татарские круглые щиты. До конца XVII в. были они в ходу у царского войска. В Оружейной палате, в витрине с царскими регалиями — венцами, бармами, крестами — выставлен круглый щит, обтянутый полуистлевшим вишневым бархатом и украшенный фигурными драгоценными запонами. Это и есть государственный щит, который вместе с государственным мечом участвовал с конца XVII в. в придворных церемониях. В последующие столетия монарший регалии почти полностью обновились, но старинный государственный щит и меч продолжали использовать в погребальных обрядах императоров.

Не лезь на рожон

Арабский путешественник Ибн-Фадлан в X в. делился своими наблюдениями о том, что оружие русских — меч, секира и нож. В “Повести временных лет” приводится полулегендарное свидетельство. Потребовали как-то хазары дани с полян. А те взяли да и послали вместо дани мечи. Увидели хазарские старейшины это оружие и решили: “Мы будем данниками этих людей, ибо мечи их острые с обеих сторон, а наши сабли имеют одно лезвие”. Действительно, русские мечи имели обоюдоострый, прямой, широкий клинок. Между клинком и рукоятью находилась крестовина, защищавшая руку от встречного удара. Меч носили в кожаных ножнах на поясе. Он был для русского воина священен. В языческие времена на мече клялись, как позже на кресте.

Меч считался символом княжеской власти. Может быть, не случайно именно Добрыне Никитичу Васнецов вложил в руки меч? Ведь молва связывала этого былинного богатыря с Добрыней Новгородским, дядей князя Владимира Крестителя.

Надежным оружием средневековых воинов, пеших и конных, было копье. Сражались копьем и князья. Известно, что в Невской битве в 1240 г. великий полководец Древней Руси Александр Невский в поединке ранил копьем предводителя шведского войска Биргера. И Дмитрий Донской выезжал на Куликово поле с копьем в руках.

Разновидностью копья можно считать рогатину. Она имела длинный, плоский, обоюдоострый наконечник — рожон. С тех пор бытует выражение “лезть на рожон”, т. е. действовать рискованно, не думая о последствиях.

Служила рогатина не только боевым оружием, но и охотничьим. С ней храбрецы в одиночку ходили на медведя. Была рогатина и в составе парадного вооружения царя. В письменных источниках XVI в. ее называли первой среди оружия “Большого царского наряда”. В Оружейной палате хранится древняя русская рогатина, изготовленная для одного из тверских князей. Основание ее “рожна” оковано листовым серебром с резными изображениями сцен гибели в Орде тверского князя Михаила.

Дополняли вооружение древнерусских воинов ножи: поясные — носили за поясом; засапожные — затыкали за голенище сапога; подсаадачные — входили в комплект с луком и стрелами. В поединках ножи использовали как оружие рукопашного боя.

В “Повести временных лет” читаем, что в 1022 г. сошлись на поле битвы два войска — русское и касожское. По древнему обычаю касожский князь, богатырь Редедя, вызвал на поединок своего противника — тмутараканского князя Мстислава. Схватились два могучих витязя, да только Мстислав оказался сильнее. Поверг он наземь Редедю и зарезал его ножом.

Орудия убийства или украшения?

Древнейшим оружием был и боевой топор, только называли его в те времена секирой. Считался топор оружием бедняков. Крестьянин или ремесленник, становясь по необходимости ратником, вооружался домашним плотницким топором. Настоящая же боевая секира имела лезвие в виде полумесяца, а на тыльной стороне топорища, т. е. обухе, — крюк для стаскивания всадников с седла.

Служили топоры и как парадное оружие. Личные телохранители Ивана Грозного — рынды — носили на плече серебряные топорики, украшенные золотой насечкой.

Разновидность топора — бердыш. В отличие от секиры он имел длинное, почти в рост человека, древко и большое лезвие с острием на верхнем конце. Бердыш мог служить и рубящим и колющим оружием. В XVI–XVII вв. бердыш входил в состав обязательного вооружения стрельцов. Они использовали его и как подставку для стрельбы из тяжелой пищали: на нижнем конце древка бердыша имелось железное острие, которое при стрельбе втыкали в землю.

После нашествия татар русские воины быстро освоили саблю, хотя знали ее издавна. В отличие от меча сабля имеет кривой клинок, заостренный с одной стороны. Эта кривизна позволяла наносить скользящий удар, оставляющий более длинные и глубокие раны. В XV в. сабля окончательно вытеснила на Руси меч. Лучшие сабли выковывали из булата — чистой углеродистой стали, обладавшей большой прочностью и упругостью. Хорошо отточенным булатным клинком можно на лету рассечь газовый платок.

Богато украшенные сабли русской и восточной работы также входили в состав “Большого царского наряда”. Ножны таких сабель изготавливали из золота и серебра, украшали алмазами, изумрудами, рубинами. В 1618 г. русский мастер Илья Просвит выковал для Михаила Федоровича уникальную саблю. Ее булатный клинок прорезан насквозь орнаментом из позолоченных лилий. По лезвию золотой насечкой сделана надпись, повествующая о владельце сабли и о ее создателе.

Но особой гордостью Оружейной палаты стали не эти парадные сабли, а две простые, боевые, с зазубринами на клинке и без особых украшений. Когда-то они принадлежали освободителям Москвы от поляков — Минину и Пожарскому.

А начиналось всякое сражение в средние века обстрелом противника из луков. Обычно стреляли с 200–300 шагов, а из хорошего лука и с 500. При стрельбе с коня дальность полета стрелы значительно увеличивалась.

Изготовление качественного лука требовало большого мастерства. Его склеивали послойно из твердого дерева, роговых пластин и сухожилий животных. Чтобы лук не отсыревал, его оклеивали берестой или тонкой кожей и покрывали лаком. Такой лук при небольших размерах обладал удивительной упругостью и без натянутой тетивы выгибался в обратную сторону. Тетива же делалась из воловьих жил или скрученной шелковой нити.

Нелегко было изготовить и хорошие стрелы. Четырехгранную деревянную заготовку длиной около 1 м расщепляли на четыре части и склеивали наружными сторонами внутрь. Такое древко не сгибалось и не коробилось. На один его конец надевали металлическое острие. Стальной, каленый наконечник мог пробить металлические доспехи. Иногда наконечники делали с шипами, затруднявшими извлечение стрелы из раны. К другому концу древка приклеивали или приматывали нитью разрезанное вдоль перо, чтобы обеспечить стреле устойчивое положение в полете.

Лук был очень эффективным оружием. Хороший стрелок, делая 8-12 выстрелов в минуту, мог на расстоянии в 130 шагов поразить все цели. Благодаря своим высоким боевым качествам лук находился на вооружении русских воинов вплоть до широкого распространения огнестрельного оружия.

Хранили луки в особых кожаных футлярах — налучах, а стрелы — в колчанах. Вместе и то и другое называли саадачным прибором. Стрелок носил налуч с луком на левом боку, а колчан со стрелами — на правом (для удобства при стрельбе).

В 1628 г. группа мастеров Оружейной палаты изготовила редкий по красоте и богатству саадачный прибор, вошедший в состав “Большого наряда” царя Михаила Федоровича. Кожаные футляры обоих предметов покрыты ажурным сквозным орнаментом из золота, украшенным эмалями и самоцветами. На эти цели пошло 3,5 кг драгоценного металла. Саадак этот предназначался для государственных церемоний, поэтому ювелиры расположили на налуче и колчане изображения государственных символов России — двуглавого орла и всадника на коне.

Издавна был известен на Руси самострел, или арбалет. В отличие от лука он имел специальный механизм для натягивания тетивы, что значительно увеличивало силу выстрела. Часто стрелы арбалета делались цельнометаллическими. При осаде Москвы татарами в 1382 г. стрелой, пущенной из самострела, был убит знатный татарский мурза, любимец хана Тохтамыша.

В древности каждый мужчина в случае необходимости брал в руки оружие и становился воином. Воинская доблесть, умение владеть оружием — эти качества высоко ценились и были воспеты в древнерусской литературе. В “Слове о полку Игореве” курский князь Всеволод так говорил о своих воинах: “…под шлемами взлелеяны, с конца копья вскормлены… луки у них натянуты, колчаны отворены, сабли навострены, сами скачут, как серые волки в поле, ища себе чести, а князю — славы”.

Древнерусский костюм

Издревле одежда не только скрывала наготу, согревала тело, но и подчеркивала достаток человека, его положение в обществе. Самую нарядную одежду носили царь и бояре, гораздо скромнее одевались крестьяне. Однако в средние века одежда простолюдина и знатного человека имела много общего в покрое, названии и назначении.

Рубаха и порты

В средние века человеку казалось, что мир населен злыми духами. Считалось, что одежда защищает не только от холода и непогоды, но и оберегает от всякой нечести. К царской одежде, например, не подпускали посторонних, а те, кто имел к ней доступ, давали клятву не творить колдовства. Стирали царское белье с большими предосторожностями: возили его на реку в опечатанных сундуках под охраной и присмотром доверенных боярынь.

Так как же одевались в те далекие времена? Нижнюю мужскую одежду и царя и крестьянина составляли рубаха и штаны (порты). Рубахи шили длинными, почти до колен. Подолы, низ рукавов и вороты украшали вышивкой. И не случайно: считалось, что орнамент со стилизованным изображением птиц, животных, солнца оберегает от нечистой силы.

Рубаху носили навыпуск и подпоясывали узким пояском. Те, кто побогаче, надевали поверх простой рубахи еще одну — нарядную. Шили рубахи из белой, красной, синей ткани со вставками других цветов. Под мышки для свободы движений вшивали четырехугольный кусочек — ластовицу, на спину и грудь подшивали подкладку — подоплеку. Отсюда и пошло выражение — “подоплека дела”, т. е. его суть, не лежащая на поверхности.

Русские рубахи были яркими, нарядными. В торжественных случаях на верхнюю рубаху надевали ожерелье — пристегивающийся воротник, украшенный шитьем, жемчугом, каменьями.

Порты шили широкими в поясе и затягивали шнурком. Они доходили до икр и заправлялись в сапоги. Богатые люди, помимо двух рубах, надевали и двое штанов. Верхние — нарядные, шелковые или суконные, а зимой даже подбитые мехом.

В начале XX в. великий русский писатель Лев Николаевич Толстой, подражая крестьянам, ходил в простой русской рубахе, подпоясанной ремешком, и в штанах, заправленных в сапоги.

Кафтанное разнообразие

Верхней мужской одеждой служил кафтан. Слово это восточного происхождения, как и сама одежда, напоминающая современное пальто. Разновидность легкого кафтана — зипун, с длинными рукавами, без воротника, надевали поверх рубахи. Бояре носили зипун только дома, считая его исподним. Крестьяне выходили в нем на улицу.

Знаменитый предводитель крестьянского восстания Стенька Разин ре гнушался, как известно, заниматься грабежом. Свои “экспедиции” за добычей разинцы называли “походами за зипунами”.

Зипуны шили до колен, полы же кафтанов доходили до щиколоток и оставляли открытыми лишь нарядные сапожки. Некоторые кафтаны имели высокий стоячий богато украшенный воротник — козырь. Такой кафтан придавал своему хозяину горделивый вид. Отсюда пошло выражение “ходить козырем”, т. е. гордо, высокомерно.

В отличие от обычного кафтана, становой шили по фигуре, стану. Несколько великолепных становых кафтанов, принадлежавших Петру I, хранятся в Оружейной палате Кремля. Из них, в основном, и состоял гардероб молодого царя. По длине этих кафтанов (около 160 см) можно судить об огромном росте Петра.

Кафтаны служили и форменной одеждой. Цвет кафтанов стрельцов — зеленый, красный, голубой, желтый, синий и другие — соответствовал полку, в котором они служили. Стрелецкое войско смотрелось очень живописно, особенно в парадных церемониях.

Царские телохранители, сокольники, возничие носили особый вид кафтанов — терлик с изображением на груди государственного герба — двуглавого орла. Бархатный терлик вишневого цвета, некогда принадлежавший царскому сокольничему, можно увидеть в Музее прикладного искусства и быта России XVII в. в Кремле.

По праздникам бояре и прочая знать надевали особый кафтан — ферязь, с широким, до трех метров в окружности, подолом, отделанным, как правило, мехом. Придворный этикет обязывал бояр в самые большие праздники появляться в золотой ферязе, в менее торжественных случаях — в бархатной, а в остальных — в шелковой. Если кто-то из придворных не имел достойной случая одежды, ему выдавали ее из царской казны.

У ферязи были длинные, почти до самой земли, рукава. В один из них, собранный во множество складок, продевали руку, другой висел до пола. Иногда рукава откидывали назад или завязывали за спиной узлом. Ношение такой одежды было привилегией знати и подчеркивало ее особое положение. А в народе по поводу этого наряда возникла поговорка — “работать спустя рукава”. Правда, одно существенное удобство русская одежда с излишне длинными рукавами все же имела: в холод было куда прятать озябшие руки.

На старинных русских иконах с изображениями святых воинов — Бориса и Глеба, Георгия Победоносца — можно увидеть древнюю одежду епанчу — плащ, защищавший от непогоды. Его набрасывали на плечи и спереди пристегивали застежкой. Самое раннее упоминание о епанче встречается в “Слове о полку Игореве”, а в описании XVII в. одного из выездов царя Федора Алексеевича за город говорится: в пути пошел дождь и государь сменил ферязь на епанчу и шляпу.

Исконно русской одеждой была шуба. Сильные морозы заставляли надевать шубу и богатых и бедных. Крестьяне шили дешевые овчинные, а знать предпочитала шубы собольи, лисьи, беличьи, писцовые, горностаевые. Причем средневековые шубы обычно шили мехом вовнутрь, а снаружи отделывали дорогим сукном, парчой, бархатом. Шубы, не покрытые тканью, кожей наверх, назывались нагольными.

Шуба была и парадной одеждой. Ее надевали в особо торжественных случаях даже летом. Известно, что царь Михаил Федорович сидел за праздничным столом во дворце в шубе.

Шубой как ценным подарком награждали за хорошую службу. Особой милостью почиталось пожалование шубы “с царского плеча”. Участвовала шуба и в старинных обрядах, например в свадебном.

Важная деталь русского наряда — пояс. В народе считалось зазорным ходить без пояса. Лишить человека пояса значило обесчестить его. Про того, кто несдержанно себя ведет, распускается, по сей день говорят — “распоясался”. Пояс в древности носили не только для красоты. Он выполнял и полезные функции: поддерживал одежду, придавал фигуре стройность, к нему можно было привязать кошелек — калиту, чернильницу, заложить плеть, нож, ложку.

Разновидность пояса — кушак заимствовали с Востока. Длинный, в несколько метров, он много раз опоясывал талию. Кушаком подпоясывали кафтаны, шубы. В 1621 г. иранский посол преподнес в подарок царю Михаилу Федоровичу двенадцать кушаков, отделанных золотом и серебром.

“По Сеньке и шапка…”

Важным в мужском наряде был и головной убор. Знать предпочитала так называемые горлатные шапки, сшитые из горловой части меха куницы или чернобурой лисы (отсюда и название — горлатная). По форме эти шапки напоминали расширяющийся кверху цилиндр высотой почти в полметра. Носил такие шапки и сам царь.

В торжественных случаях на голове у боярина было несколько шапок: тафья — маленькая шапочка наподобие восточной тюбетейки, поверх нее еще один головной убор, напоминающий островерхий колпак, и, наконец, горлатная шапка.

Знатный боярин не снимал шапки ни за столом, ни даже в присутствии царя. Лишь возвратясь домой, он напяливал ее на специальный деревянный болванец, часто разрисованный иконописцем. По шапке всегда можно было догадаться о происхождении и достоинстве человека. Возможно, в те времена и родилась поговорка: “По Сеньке и шапка”.

По достатку выбирали и обувь. Крестьяне обычно ходили в лаптях. Плели их из липового лыка или бересты. Надевая лапоть, крестьянин предварительно обматывал ногу куском ткани — онучем, и обвязывал ее длинным шнурком — обором. Лапти были дешевы, удобны. Каждый крестьянин мог изготовить их. Горожане носили преимущественно сапоги. Знать могла позволить себе сапожки из мягкой цветной кожи, расшитой жемчугом, на высоких каблуках, с острыми, загнутыми кверху носами, подбитые серебряными подковками. Такой нарядный кожаный сапожок образца XVII в., отделанный красным бархатом и расшитый жемчугом, хранится в Оружейной палате.

Древнерусские наряды отличались яркостью, многоцветием. Особенно почитался на Руси красный цвет. Первоначальное значение этого слова было, как известно, “красивый”, и лишь позже словом “красный” стали обозначать цвет. Среди наиболее распространенных цветов были лазоревый, зеленый, вишневый. Самым же нарядным, торжественным считался золотой. В 1683 г., на праздник Пасхи, юные цари Иван и Петр ходили к заутрене в Успенский собор Кремля в окружении бояр и думных людей, одетых исключительно в золотые одежды. Стрельцам было дано указание, чтобы “никаков человек без золотых кафтанов… в церковь не входили”.

Непременным атрибутом знатного человека был посох — знак важности и степенности. Цари никогда не выходили из своих покоев без посоха. В жестоких руках он мог служить и оружием. Иван Грозный, например, часто использовал свой посох с острым наконечником как копье. Он проткнул им ногу посланника князя Курбского, им же убил и своего сына — царевича Ивана.

Большой царский наряд

Разумеется, самые богатые одежды носил царь. Посол германского императора Ганс Кобенцель, приехавший в Москву в 1576 г., так описывал наряд Ивана Грозного: “Мантия великого князя совершенно была покрыта алмазами, рубинами, смарагдами и другими драгоценными камнями и жемчугом величиной с орех… А его венец по своей ценности превосходит диадему его святейшества папы и короны королей испанского и французского…”

В специальной Мастерской палате Кремля в XVII в. около 100 портных и скорняков шили царскую одежду и украшали ее золотым кружевом, драгоценными камнями, пуговицами. Кстати, о пуговицах. Они считались лучшим украшением любой одежды: круглые, граненые, в виде груши или капли воды, изготовленные из золота, серебра, отделанные драгоценными камнями и жемчугом. Некоторые пуговицы были размером с куриное яйцо. Иной раз они стоили в десятки раз дороже самой одежды, так как нашить их стремились как можно больше. На одном из кафтанов Ивана Грозного было, например, 56 пуговиц.

Царские одежды расшивали золотом и серебром. Искусство вышивания достигло на Руси высочайшего уровня. При дворе царицы и знатных боярынь, в женских монастырях имелись специальные мастерские, “светлицы”, в которых работали искусные вышивальщицы. Славились мастерские Анастасии Романовой, первой жены Ивана IV, родственников царя — князей Старицких, Годуновых и “именитых людей Строгановых”.

Непростое это было дело — художественное шитье. Сначала подбирали подходящую ткань. Затем художник “знаменил” ее, т. е. наносил рисунок. Причем лицевые изображения выполнял иконописец, орнаменты — “травы” — травщик, а надписи — словописец. После этого за дело принимались вышивальщицы, используя шелковые нити различных цветов, жемчуг, драгоценные камни, дробницы — золотые и серебряные пластины с рисунком.

Особенно ценились ткани, шитые золотом волоченым (металлическая нить толщиной с человеческий волос) и пряденым (шелковая нить, окрученная тончайшей золотой и серебряной проволокой). Первые назывались алтабасами, вторые — аксамитами. Лучшие ткани привозили на Русь из Византии, Персии, Турции, Италии, Китая.

Как выглядел царь во время торжественных выходов? До порфиры, принятой в более поздние времена, парадной одеждой царя было платно — длинная, до земли, одежда без воротника, сшитая из узорчатой золотой ткани. Воротник заменяли бармы — дорогое оплечье, украшенное дробницами, камнями, жемчугом. В таком же наряде и похоронили царей — Михаила Федоровича и Алексея Михайловича.

Украинский гетман Мазепа в 1689 г. подарил царю Петру кусок великолепного венецианского аксамита, расшитого золотом и серебром. В мастерских Кремля из него сшили платно, украшенное собольей опушкой, золотым кружевом и пуговицами с изумрудами, почти в десять раз превышавшими по стоимости дорогое платье.

Поверх платно царь надевал становой кафтан. “Большой наряд” дополняли “шапка Мономаха”, держава и скипетр, золотая цепь и крест. Тяжесть парадного одеяния была такова, что царя поддерживали под руки два стольника. Царские одежды стоили огромных денег, их берегли, многократно перешивали при смене владельца или моды. Занимательна история пелены из белого атласа, хранящейся в Оружейной палате. В 1632 г. представитель константинопольского патриарха преподнес царю Михаилу Федоровичу платно из белого атласа. В том же году его подарили наследнику престола царевичу Алексею. Спустя 13 лет платно было богато украшено для коронования Алексея Михайловича и долгое время служило его парадной одеждой. Со временем ткань износилась, фасон устарел, а в 1687 г. из этого платно сшили пелену для Успенского собора Кремля.

А что было в царском гардеробе кроме “Большого наряда”? Судя по описи 1633 г., Михаил Федорович имел шуб — 28, опашней (разновидность кафтана) — 34, становых кафтанов — 22 и множество другого платья.

Не уступали царю по богатству и количеству дорогой одежды и патриархи. На первом этаже Оружейной палаты, в зале, где выставлены старинные одежды и ткани, хранится редкой красоты саккос — верхняя парадная одежда православного архиерея, — когда-то принадлежавший патриарху Никону. Редкая ткань — двойной петельчатый аксамит — была привезена для этого саккоса из Италии. Золотыми дробницами, драгоценными камнями и жемчугом ее украсили в Москве, “утяжелив” до 24 кг. Таких роскошных патриарших облачений у Никона было около ста.

Рассказывая о мужской “моде” тех времен, нельзя не упомянуть о бороде и усах, непременной принадлежности православного. Не случайно все святые на иконах и фресках изображались бородатыми. Бритье бороды было большой редкостью. Такой экстравагантный для своего времени поступок совершил великий князь Василий III. Он сбрил бороду, женившись на юной красавице Елене Глинской, видимо, желая казаться моложе. Неизвестно, как отразился столь смелый поступок на семейной жизни, но после его смерти Стоглавый церковный собор в своем постановлении решительно осудил такое отступление от дедовских обычаев.

Чем длиннее была борода, тем осанистее и степеннее казался человек. Мужчины, у которых по каким-либо причинам борода не росла, вызывали подозрение. Поэтому обязательное для горожан бритье бород, введенное Петром I, воспринималось столь болезненно.

Волосы мужчинам стричь не возбранялось. Крестьяне делали это довольно оригинальным способом. На голову надевали глиняный горшок, а все волосы, оставшиеся снаружи, состригали. Такая прическа называлась “под горшок”. Бояре стриглись коротко, нередко даже брили головы. На Руси мужчины отпускали волосы только в знак скорби: по случаю траура или опалы. Женщины, наоборот, стригли волосы в знак печали.

Какова она, древнерусская красавица?

Испокон веку на Руси ценились женщины дородные: высокие и полные. Именно эти достоинства подчеркивал женский костюм. Русская красавица, стремясь выглядеть “на уровне”, надевала на себя много разной одежды. Кроме того, праздничные платья утяжеляло большое количество драгоценностей. Костюм боярыни весил до 15–20 кг. Известно, что свадебное платье Натальи Кирилловны, невесты царя Алексея Михайловича, было столь тяжело, что у нее разболелись ноги.

Именно из-за тяжести и обилия одежды походка русской женщины была медленной, плавной, а осанка прямой и горделивой, что очень ценилось.

Русские средневековые нравы не позволяли женщине подчеркивать фигуру. Вот почему все ее наряды были широки и свободны, верхние одежды не подпоясывали, а наглухо застегивали сверху донизу.

Женщины надевали две длинные рубахи — нижнюю, полотняную, и верхнюю, шелковую. Комнатная эта одежда не предназначалась для посторонних глаз, поэтому ее носили с поясом, обозначавшим талию и грудь. Показываться перед посторонними в рубахе считалось неприличным. Это правило, однажды нарушенное, в буквальном смысле изменило ход русской истории.

Помните знаменитую картину Ильи Репина “Иван Грозный и сын его Иван”? Так вот, убийство произошло именно из-за этой злосчастной рубахи. В 1582 г. в Александровской слободе Иван Грозный застал свою невестку прилегшей отдохнуть в одной сорочке. Проступок простительный, на наш взгляд, поскольку царевна была на сносях. Царь же счел себя оскорбленным и ударил ее. На шум прибежал царевич Иван. Он пытался застудиться за жену, но обезумевший от гнева отец ударил его острым концом посоха в висок. На следующий день потрясенная царевна разрешилась мертвым ребенком. Государство лишилось сразу двух законных наследников престола.

В XVII в. в моду вошел сарафан, который женщины надевали поверх рубах. Любопытно, что первоначально сарафаном называлась не женская, а мужская одежда. Женский сарафан держался на двух коротких лямках, облегал грудь и расширялся книзу. Заменяла сарафан понева — подобие юбки, из-под которой виднелся подол рубахи.

Летник — еще одна из разновидностей женской верхней одежды. До земли доходил не только его подол, но и косо срезанные рукава. Чтобы их концы не волочились по земле, приходилось держать руки согнутыми в локтях. Зимой женщины носили шубки и душегреи — короткую теплую одежду на бретелях.

По головному убору женщины можно было судить о ее семейном положении. Девушки носили венец, богато украшенный вышивкой, жемчугом, самоцветами. Подобно диадеме, он оставлял волосы открытыми. По сторонам венец украшали драгоценные подвески — колты и рясны. Замужние женщины носили кику — небольшую шапочку, полностью скрывающую волосы. Считалось позором “опростоволоситься”, т. е. показать кому-либо из посторонних свои волосы. Даже в церкви женщины не снимали головной убор.

Разнообразны были и женские украшения — серьги, браслеты, перстни, ожерелья. Украшала себя слабая половина и с помощью косметики — белилами, румянами, причем часто не зная меры. Иностранцы с удивлением отмечали, что русские женщины, и так красивые от природы, уродуют себя, размалевывая не только лицо, но шею и руки белой, красной и даже коричневой краской. Косметическими средствами служили свекла, сажа и мука. Привычка пользоваться косметикой была очень устойчива. В царствование Михаила Федоровича красавица княгиня Черкасская не считала нужным румяниться, за что подвергалась издевательским насмешкам.

Древнерусский костюм существовал по меньшей мере семь столетий. Лишь в петровские, реформаторские времена он был заменен европейским. Правда, в деревнях крестьяне еще долго ходили в лаптях, рубахах навыпуск и портах.

Письменность и книга в Древней Руси

В городе Солуне, в Македонии, “жил знатный и богатый вельможа, званием воин-сотник по имени Лев. Жену его звали Марией. Жил он благочестиво, исполняя все заповеди Божий… У них было семь сыновей: старшего звали Мефодием, а младшего Константином, в монашестве Кириллом”. Этими словами начинается “Житие Кирилла и Мефодия”. Именно им принадлежит заслуга создания в 863 г. славянской азбуки — событие, культурное значение которого для славянских народов — болгар, русских, украинцев, белорусов, сербов, хорватов — трудно переоценить.

Кириллица или глаголица?

История создания славянской азбуки такова: византийские монахи Кирилл и Мефодий (Болгария входила тогда в состав Византии) распространяли христианство среди славянских народов юго-восточной Европы. Греческие богословские книги необходимо было перевести на славянские языки, но азбуки, соответствующей особенностям звучания славянских языков, не существовало. Ее-то и задумали создать братья, благо образованность и талант Кирилла делали эту задачу выполнимой.

Учился Кирилл при дворе византийского императора и кроме родного, греческого, знал славянский, латинский, еврейский и арабский языки. Талантливый лингвист, Кирилл взял за основу греческий алфавит, состоящий из 24 букв, дополнил его характерными для славянских языков шипящими (ж, щ, ш, ч) и несколькими другими буквами. Некоторые из них сохранились в современном алфавите — б, ь, ъ, ы, другие давно вышли из употребления — ять, юс, ижица, фита.

Итак, славянский алфавит первоначально состоял из 43 букв, близких по написанию греческим. Каждая из них имела свое название: А — “аз”, Б — “буки” (их сочетание образовало слово “азбука”), В — “веди”, Г — “глаголь”, Д — “добро” и так далее. Буквы на письме обозначали не только звуки, но и цифры: “А” — цифру 1, “В” — 2, “Р” — 100. На Руси только в XVIII в. арабские цифры вытеснили “буквенные”.

В честь своего создателя новая азбука получила название “кириллица”. Пользуясь ею, Кирилл и Мефодий перевели на славянский язык фрагменты Евангелия, Послания апостолов, Псалтырь и другие богословские сочинения. За огромные заслуги в распространении христианства церковь причислила Кирилла и Мефодия к лику святых. А недавно в центре Москвы, на Славянской площади, просветителям этим был установлен памятник.

Некоторое время наряду с кириллицей была в употреблении и другая славянская азбука — глаголица. Она имела тот же состав букв, но с более сложным, витиеватым написанием. Видимо, эта особенность и предопределила дальнейшую судьбу глаголицы: к XIII в. она почти полностью исчезла.

Мы привыкли считать создателем кириллицы монаха Кирилла. Ученые долгое время не сомневались в этом. Однако сейчас большинство исследователей считают, что он создал не кириллицу, а глаголицу. До сих пор этот вопрос остается спорным в науке…

“Я послал тебе бересту…”

Жарким июльским полднем 1951 г. молодой археолог Нина Акулова, работая на раскопках в Новгороде, заметила среди плах древней деревянной мостовой грязный, изодранный свиток бересты. Таких находок у археологов и раньше было немало — древние новгородцы делали из бересты поплавки для ловли рыбы. Но этот свиток оказался особенным — сквозь грязь проступали буквы!

Увидев находку, руководитель экспедиции Артемий Владимирович Арциховский потерял дар речи. Он замер, подняв вверх палец и издавая нечленораздельные звуки. Наконец, придя в себя, признался: “Я этой находки ждал двадцать лет!”. В его руках была берестяная грамота.

Новгородская находка совершила настоящий переворот в исторической науке. Ученые получили доступ к новому, доселе неизвестному, бесценному письменному источнику. Ныне найдено уже свыше 700 грамот XI–XV вв. число таких находок растет с каждым годом, и не только в Новгороде, но и в Пскове, Смоленске, Рязани, Старой Руссе, Витебске. Недавно древний свиток был найден в Москве. Из берестяных грамот ученые узнали, что грамотными в Древней Руси были не только феодалы и духовенство, но и многие ремесленники, торговцы и даже крестьяне. Именно им принадлежало большинство найденных свитков.

Береста — очень удобный материал для письма, хотя и требовал определенной подготовки. Березовое лыко варили в воде, чтобы кора стала более эластичной, затем снимали грубые ее слои. Лист бересты со всех сторон обрезали, придавая ему прямоугольную форму. Писали на внутренней стороне коры, выдавливая буквы особой палочкой — “писалом” — из кости, металла или дерева. Один конец писала заостряли, а другой делали в виде лопаточки с отверстием и подвешивали к поясу. Техника письма на бересте позволяла текстам сохраняться в земле столетиями.

О чем же писали наши предки в своих свитках? Содержание найденных берестяных грамот разнообразно: частные письма, хозяйственные заметки, жалобы, деловые поручения. Есть и особые записи. В 1956 г. археологи нашли в Новгороде сразу 16 берестяных грамот XIII в. Большинство из них представляли собой… ученические тетради новгородского мальчика по имени Онфим. На одной бересте он начал писать буквы алфавита, но это занятие, видимо, быстро ему надоело, и он принялся рисовать. По-детски неумело он изобразил себя на коне всадником, поражающим копьем врага, а рядом написал свое имя.

Записи Онфима — бесценное сокровище, ведь почти ничего не известно о школьном образовании средневековой Руси. Знаем мы только, что Ярослав Мудрый в XI в. предпринял первую попытку создать школу, повелев собрать 300 новгородских детей для обучения грамоте.

Пергамен, чернила, гусиное перо…

“…Книги наставляют и научают нас пути покаяния, ибо мудрость обретаем и воздержание в словах книжных. Это — реки, наполняющие вселенную, это — источник мудрости, в книгах ведь неизмеримая глубина; ими мы в печали утешаемся, они — узда воздержания”. Эти замечательные слова о книгах из “Повести временных лет” летописца Нестора. Написанные почти тысячу лет назад, они свидетельствуют о том, что уже тогда мудрые люди понимали значение и ценность одного из величайших изобретений человечества.

Изготовление древних рукописных книг было делом дорогим и трудоемким. Материалом для них служил пергамен — кожа особой выделки. Лучший пергамен получался из мягкой, тонкой кожи ягнят, и телят. Ее очищали от шерсти и тщательно промывали. Затем натягивали на барабаны, посыпали мелом и чистили пемзой. После просушки на воздухе с кожи срезали неровности и вновь шлифовали пемзой. Выделанную кожу разрезали на прямоугольные куски и сшивали в тетради по восемь листов. Примечательно, что этот древний порядок брошюровки сохранился по сей день. Сшитые тетради собирали в книгу. В зависимости от формата и количества листов, на одну книгу требовалось от 10 до 30 шкур животных — целое стадо! По свидетельству одного из писцов, работавшего на рубеже XIV–XV вв., за кожу для книги было уплачено три рубля. В то время на эти деньги можно было купить три лошади.

Поскольку книга стоила так дорого, ее берегли. Для защиты от механических повреждений делали переплет из двух досок, обтянутых кожей и имевших застежку на боковом срезе. Доска не украшала книгу, поэтому поверх нее надевали оклад — своего рода металлическую “суперобложку”.

Один из древнейших и красивейших окладов принадлежит “Мстиславову Евангелию”, созданному в Новгороде в начале XII в. Это настоящий шедевр ювелирного искусства. Все поле оклада покрыто изысканной золотой сканью. В центре — фигурная золотая запона с изображением Христа, ангелов и святых, выполненная в технике перегородчатой эмали. По сторонам, на фоне скани, симметрично расположены драгоценные камни и эмальерные изображения святых.

Книга в дорогом окладе считалась ценным подарком. Ее часто вкладывали в храмы и монастыри “на помин души”. В 1571 г. Иван Грозный вложил в Благовещенский собор Кремля “Евангелие” в редком по красоте золотом окладе. В центре его, в медальоне, окруженном драгоценными камнями, помещено чеканное изображение “Сошествия в ад”. По углам — четыре евангелиста. Все поле оклада покрыто тончайшим растительным орнаментом, выполненным цветной эмалью по золотой скани.

Писали книги обычно гусиным пером и чернилами. Привилегию писать лебединым и даже павлиньим пером имел царь. Изготовление письменных принадлежностей требовало определенного умения. Извлекали перо непременно из левого крыла птицы, чтобы изгиб был удобен для правой, пишущей, руки. Перо обезжиривали, втыкая в горячий песок, затем кончик наискось срезали, расщепляли и затачивали специальным, перочинным, ножичком. Им же выскабливали ошибки в тексте.

Средневековые чернила, в отличие от привычных для нас синих и черных, были бурого цвета, так как делались на основе железистых составов, а проще говоря, ржавчины. В воду опускали кусочки старого железа, которые, ржавея, окрашивали ее в бурый цвет. Сохранились древние рецепты изготовления чернил. В качестве компонентов, помимо железа, использовали дубовую или ольховую кору, вишнёвый клей, квас, мед и многие другие вещества, придававшие чернилам необходимую вязкость, цвет, устойчивость. Столетий спустя эти чернила сохранили яркость и силу цвета.

Писец промокал чернила мелкотолченым песком, посыпая его на лист пергамена из песочницы — сосуда, похожего на современную перечницу.

Монастыри служили основными центрами книгописания в средние века. В монастырской книжной мастерской царила строгая дисциплина. За ослушание, небрежность сажали на сухой паек. Сохранились древние миниатюры, изображающие монахов — переписчиков книг за работой.

Прежде чем приступить к письму, листы пергамена разлиновывали при помощи линейки и затупленного шильца, по краям оставляя поля. Под ногой у писца стояла невысокая подставка, так как писать было принято на колене. На пюпитре устанавливали образец, а на столе раскладывали письменные принадлежности: чернильницу, песочницу, перья и кисти, перочинный нож, линейку.

К сожалению, древнейших книг сохранилось очень мало. Всего около 130 экземпляров бесценных свидетельств XI–XII вв. дошло до нас. Было их немного и в те времена. Исследователи подсчитали, что в XI — первой половине XIII в. на всей необъятной Руси было около 130–140 тыс. книг. Выходит, что сохранилась одна из тысячи. Книги гибли в огне пожарищ, от небрежного обращения, становились добычей захватчиков. Летопись повествует, что в 1382 г. хан Тохтамыш осадил Москву. Книги со всей округи свозили в один из кремлевских храмов. Они заполнили церковь по самые своды, но не спаслись — сгорели, когда татары ворвались в Кремль. Другой пример. В 1812 г. горела Москва. В доме известного собирателя древних рукописей графа Мусина-Пушкина погиб единственный сохранившийся список “Слова о полку Игореве”. К счастью, бесценный памятник литературы к этому времени уже был опубликован.

Устав, титло, заставка…

На Руси в средние века знали несколько видов письма. Древнейшим из них был “устав” — с буквами без наклона, строго геометрической формы, напоминающими современный печатный шрифт. В XIV в., с распространением делового письма, медленный “устав” сменил “полуустав” с буквами помельче, более простыми в написании, с легким наклоном. Полуустав отдаленно напоминает современный курсив. Еще сто лет спустя, в XV в., начали писать “скорописью” — плавно соединяя соседние буквы. В XVI–XVII вв. скоропись постепенно вытеснила другие виды письма.

Для украшения рукописи заглавия в средние века писали особым, декоративным шрифтом — вязью. Буквы, вытянутые вверх, переплетались между собой (отсюда и название — вязь), образуя текст, похожий на ленту орнамента. Писали вязью не только на бумаге. Золотые и серебряные сосуды, ткани часто покрывали нарядными надписями. Из всех видов древнего письма до XIX в. сохранилась именно вязь, правда, только в старообрядческих книгах и декоративных надписях “под старину”.

На страницах древнерусских книг текст был расположен в один или два столбца. Буквы не делились на строчные и прописные. Они заполняли строку длинной чередой без привычных нам интервалов между словами. Экономя место, некоторые, преимущественно гласные, буквы писали над строкой или заменяли знаком “титло” — горизонтальной линией. Усекались и окончания слов, хорошо известных и часто употребляемых, например Бог, Богоматерь, Евангелие и т. п. Из Византии была заимствована традиция над каждым словом ставить знак ударения — “силу”.

Долгое время не существовало нумерации страниц. Вместо этого внизу справа писали слово, с которого начиналась следующая страница.

Любопытны и некоторые особенности древнерусской пунктуации. Из привычных нам знаков препинания в ходу была только точка, заимствованная из византийской письменности. Ставили ее произвольно: иногда определяя границы между словами, иногда обозначая конец фразы. В XV–XVI вв. письменность усложнилась. В книгах появились, например, запятые — для обозначения пауз, точка с запятой, заменявшая знак вопроса.

Труд писца был нелегок. Работа двигалась медленно. В среднем, за день удавалось написать всего два — четыре листа, не только без ошибок, но и красиво.

Средневековые рукописные книги нарядно оформлялись. Перед текстом обязательно делали заставку — небольшую орнаментальную композицию, часто в форме рамки вокруг названия главы или раздела. Первую, заглавную букву в тексте — “инициал” — писали крупнее и красивее остальных, украшали орнаментом, иногда в виде человечка, животного, птицы, фантастического существа. Обычно инициал был красным. С тех пор говорят — “писать с красной строки”. Завершался раздел “концовкой” — небольшим рисунком, например изображением двух птиц, похожих на павлинов.

Самым сложным видом иллюстрирования книги были миниатюры. Это слово произошло от латинского minium — так называлась красная краска, которой расцвечивали средневековые рукописи. Миниатюры писали художники на свободных от текста листах книги кистью и красками. Чаще всего это были портреты заказчиков или авторов книги (например, евангелистов), иллюстрации к тексту. Большое влияние на искусство миниатюры оказала иконопись. Лучшие мастера-иконописцы Феофан Грек и Андрей Рублев писали книжные миниатюры. Меньшие их размеры, по сравнению с иконами, требовали большей тонкости художественного исполнения.

Книги, содержащие множество миниатюр, назывались лицевыми и особенно ценились. В середине XVI в. в Москве по указу Ивана Грозного большая группа писцов и художников создала Лицевой летописный свод. Десять томов летописи охватили историю человечества и Руси от сотворения мира до 1567 г. 9 тыс. листов текста и 16 тыс. миниатюр содержит этот удивительный памятник живописи и письменности, работа над которым с перерывами продолжалась более тридцати лет.

Древние книжные миниатюры представляют собой не только художественную ценность. Дороги они для нас и как бесценный исторический источник. Изображение зданий, орудий труда, оружия, одежды, предметов быта — многое из того, что окружало человека в те времена, можно увидеть только в книгах на старинных миниатюрах.

Находка в гардеробе императрицы

В 1805 г. при разборке гардероба покойной императрицы Екатерины II была обнаружена старинная книга, написанная на пергамене. Когда она попала в руки специалистов-археографов, их радости не было предела. Из текста этой древнейшей рукописной книги — “Остромирова Евангелия” — следовало, что написана она была в 1056–1057 гг. дьяконом Григорием для новгородского посадника Остромира. Его имя и закрепилось в названии книги.

“Остромирово Евангелие” не просто древнейшая русская книга. Это истинный шедевр книжного искусства: написана на отличном пергамене (294 листа), текст предваряет нарядная заставка в виде орнаментальной рамки — фантастические цветы на золотом фоне. В рамке кириллицей вписано: “Евангелие от Иоанна. Глава А”. Некоторые буквы в названии вынесены над строкой или отмечены значком титло.

Текст Евангелия написан в два столбца изысканным уставом. Строго выдержаны поля. Буквы четкие, прямые, красивого рисунка. Слова не отделены друг от друга, только между фразами в середине строк стоят точки. Текст начинается с инициала буквы “И” (в XI в. она была похожа по начертанию на современную “Н”) в пять строк высотой, с богатым орнаментом. На трех миниатюрах изображены евангелисты Лука, Марк и Иоанн. Четвертая миниатюра должна была быть посвящена Матфею, но лист, заготовленный для нее, почему-то остался чистым. Миниатюра, изображающая евангелиста Луку, дает представление о мастерской переписчика книг: табурет с подставкой для ног, стол с письменными принадлежностями, пюпитр с листом текста.

Древнерусские рукописные книги обычно больших размеров. “Остромирово Евангелие”, например, — 35x30 см. Такие книги не ставили на полку, а клали плашмя.

Дьякон Григорий писал “Остромирово Евангелие” шесть месяцев и двадцать дней — по полтора листа в день. Долгое время книга эта хранилась в библиотеке Софийского собора в Новгороде — древнейшем книжном собрании, основанном Ярославом Мудрым.

Распространение письменности, опыт изготовления рукописных книг, все большая потребность в них положили начало новому этапу просвещения на Руси — книгопечатанию.

КРЕСТЬЯНСКИЙ БЫТ

Горький вкус крестьянского хлеба

Осенью в каждой крестьянской избе, в красном углу под образами словно святыня выставлялся небольшой ржаной сноп с колосьями — “обжинок”, “дожинок” или “именинник” — последний убранный с осеннего поля хлеб. Колоски, увитые цветными лентами, самая красивая девушка несла в дом. С песнями провожали жнецы последний сноп. Было чему радоваться и веселиться: заканчивалась долгая, изнурительная пора выращивания хлеба, путь длиною почти в год. Впрочем, все начиналось много раньше.

“На всякое семя — свое время”

В те далекие времена все больше не поля, а леса покрывали русскую землю. По весне под ударами топоров падали в лесу деревья. Те, что покрупнее, шли на строительство, остальные сжигали. Обгоревшие пни оставляли до времени, уголья же разбивали и удобряли ими почву. Так шаг за шагом человек освобождал от леса многие тысячи гектаров пахотной земли, которая становилась его кормилицей.

С тех пор на Руси из года в год осенью и весной на полях начиналась пахота: тянет лошадка деревянную соху, а пахарь идет сзади, правит, чтобы борозда вышла ровная. В старинных русских былинах часто упоминается о сохе и пахаре (ратае):

Орет в поле ратай, понукивает,

Сошка у ратая поскрипывает,

Омешки по камешкам исчеркивают,

С края в край бороздки пометывают.

В край он уедет — другого не видать,

Коренья, каменья вывертывает,

Великие те все каменья в борозду валит.

Крестьянин пахал землю сохой два-три раза, ибо плохо она рыхлила почву. После пахоты поле боронили. “Сито вито о четыре угла, пять пятков, пятьдесят прутков, двадцать пять стрел” — так описана борона в мудреной народной загадке. Действительно, борону связывали в виде решетки из продольных и поперечных планок с набитыми деревянными зубьями.

Соха и борона в поле словно соревновались между собой, спор вели, кто важней. “Глубже да уже”, — упрекала борона соху. “Шире да мельче”, — отвечала ей соха.

Вслед за осенним боронованием наступало время озимого сева. После него земледельческие работы прекращались до самой весны. Но и зимой дума о хлебе не оставляла крестьянина: достаточно ли выпадет снега, не померзнут ли посевы. Зимой надо было привести в порядок износившиеся соху и борону, починить телегу, накопить навоз.

А весной, как только сходил с полей снег, подсыхала и размягчалась земля, крестьянин распахивал яровое поле. Подростки подвозили навоз. Работа эта не очень приятная, но крайне нужная. Не случайно говорится: “Клади навоз густо, чтобы не было в амбаре пусто”. По унавоженному полю вновь проходила соха, смешивая удобрение с истощившейся, обессиленной землей.

Весна — пора ярового сева. По множеству примет точно угадывали его срок — не раньше, не позже, иначе не будет доброго урожая. “На всякое семя — свое время”: береза станет распускаться — сей овес, зацвели яблони — пора сеять просо, начала куковать кукушка — время сеять лен. Таковы народные приметы.

А что нужно для хорошего урожая? Это крестьянин знал твердо: солнышка побольше, в меру дождей, а сорняков и вредных насекомых поменьше. Увы, природа далеко не всегда была благосклонна к людям. Один из самых страшных неурожаев пришелся на начало XVII в. Все лето 1601 г. шли проливные дожди. Хлеб не вызрел, а в августе его и вовсе побили ранние морозы. На следующий год ни озимые, ни яровые не дали всходов, а там, где они все-таки пробились, их уничтожили ранние холода. Начался страшный голод, какого еще не знали на Руси.

Но вернемся к севу. К ответственному этому делу крестьянин готовился особо: накануне мылся в бане, чтобы хлеб уродился чистым, без сорняков. В день сева надевал белую рубаху и с лукошком на груди выходил в поле. На сев приглашали священника совершить молебен и окропить поле святой водой. Сеяли только отборное зерно. “Лучше голодай, а добрым семенем засевай” — гласит народная мудрость. Забирал сеятель из лукошка пригоршню зерна и через каждые два шага размеренным движением руки разбрасывал его веером налево и направо. Поэтому-то для сева выбирался тихий, безветренный день.

Что сеял крестьянин? Лишь то, что было отобрано и проверено вековым опытом: рожь, пшеницу, овес, ячмень, гречиху. Пшеница считалась самой прихотливой из всех злаковых культур. Чувствительная к любым изменениям погоды, она к тому же требовала особенно тщательной обработки почвы, которую сильно истощала. Повезет — будет добрый урожай и хороший заработок, ведь из благородной пшеничной муки пекли отменный белый хлеб для барского стола. А нет, так весь труд пойдет насмарку. Рожь — основная кормилица крестьян, наоборот, самая неприхотливая и надежная культура. На нее почти всегда урожай, а значит, и черный каравай на крестьянском столе. “Хлебец ржаной — отец наш родной, гречневая каша — матушка наша”, — говаривали на селе. Удобно было иметь дело с гречихой. Посадишь ее на худой земле, она же ее и удобрит. Гречиха и траву сорную забьет, и почву сделает сочной и мягкой, поэтому любил крестьянин чередовать гречиху с другими культурами, зная, что после нее всякий хлеб хорошо родит.

Отчего “страдал” крестьянин

Лето — самая напряженная трудовая пора на селе. Трижды крестьянин вспахивал и удобрял паровое поле, чтобы копило оно силы для будущих урожаев. Не успеет управиться с парами, пора приниматься за сенокос, ведь от его успеха зависело благополучие скота.

Первый покос приходился на конец июня — праздник Ивана Купалы. К этому времени травы поднимались высокие, сочные. Выходили на покос рано поутру, пока не сошла роса: сухую траву коса не любит. “Коси коса, пока роса, роса долой — и мы домой” — вот правило косарей. Занятие это считалось приятным, потому-то шли косари на работу весело, с песнями. Мало траву скосить. Пока она сохнет, надо ее несколько раз переворошить граблями, а уж когда совсем высохнет, тогда “сметать стога”. В свободное время крестьянин перевозил сено на двор и закладывал на хранение на сеновал.

Тем временем поспевали хлеба. Сразу же находилось немало охотников до чужого добра: и мыши-полевки, и птицы, и различные насекомые. Особенно была страшна саранча. Ее прожорливые полчища в считанные минуты могли превратить золотые нивы в мертвую пустыню. В 1649 г. из-за нашествия саранчи был недород во многих районах России.

Если Бог миловал крестьянина ото всяческой напасти и хлеб уродился добрый, наступала пора жатвы. “Зажинками” называли ее начало в народе и сопровождали старинными обрядами. Первый сноп, “зажиночный”, как и последний, осенний, украшали цветами и лентами, вносили в дом и ставили в красный угол. Позже этот сноп первым обмолачивали, а его зернам приписывали чудодейственную силу. На жатву выходили все, кто мог работать: и мужики, и бабы, и стар, и млад. Одни в основных работниках, другие на подхвате. Кто серпом жал, кто снопы вязал. Жатва считалась самой страдной порой на селе. Само слово “страда” сродни страданиям, которые испытывал земледелец от тяжких трудов своих. Целый день от зари до заката работал крестьянин, не покладая рук и не разгибая спины. Заканчивая жатву, жнецы оставляли в поле “бороду” — несжатый пучок колосьев. Его завивали, украшали цветами и прикапывали землей. Этот ритуал символизировал кормление истощенной земли, желание восстановить ее силы для будущего урожая.

Однако колосья в поле — это еще не каравай на столе. Связанные снопы вывозили на гумно. Если хлеб оказывался влажным, его сушили в овинах — специальных сушильнях. В земле рыли глубокую яму, над ней устанавливали бревенчатый сруб с решетчатым настилом, раскладывали снопы, а в яме разжигали огонь. Сушка снопов в овине требовала большой осторожности. Чуть что — вспыхивал овин словно свечка, сгорали и постройка и хлеб.

Подсушенные колосья обмолачивали на току — утрамбованной земляной площадке под открытым небом. Снопы раскладывали в два ряда колосьями вовнутрь и били цепом — нехитрым орудием с длинной деревянной рукоятью, к которой на ремне подвешивали било — тяжелую палку с округлым утолщенным концом. Она-то и выбивала зерна из колосьев.

Орудия крестьянского труда немногочисленны: соха, борона, серп, коса, вилы, грабли, цеп. Нехитрый свой рабочий инвентарь крестьянин мастерил в основном из дерева и передавал по наследству. Много пословиц, поговорок, загадок сложил народ об орудиях земледельческого труда. Попробуйте отгадать: “Баба Яга вилами нога: весь мир кормит, сама голодна” (Соха). “Худая рогожа все поле покрыла” (Борона). “Согнута в дугу, все лето на лугу, зимой на крючку” (Коса). “Летят гуськи, дубовые носки, говорят: то-то-ты, то-то-ты” (Цеп).

После обмолота солому убирали, но не выбрасывали — в практичном крестьянском хозяйстве ничего не пропадало, все шло в дело. Соломой крыли крыши, ее добавляли в корм скоту и расстилали для чистоты и тепла в хлеву. Да псам крестьянин спал не на перине, а на соломенном тюфяке. В народе так и говорили: русский человек на соломе родится, на ней же и умирает. Солому, на которой лежал умерший, выносили за ворота и сжигали.

Зерно после обмолота сгребали в кучу. В ней оставалось много мусора — частицы соломы, колосьев, пыли. Для очистки зерно веяли: подбрасывали лопатой вверх на ветру, и мусор сдувало прочь. При этом лучшее, более крупное и тяжелое, зерно падало ближе к веяльщику. Его-то и откладывали на будущий сев.

Па этом заготовка хлеба заканчивалась. Оставалось заложить зерно на хранение в житницы и амбары. Будут полны закрома — спокойно перезимует крестьянин, а не хватит зерна до будущего урожая — придется по весне добавлять в хлебную муку желуди и лебеду.

Большим почетом на Руси пользовался труд землепашца, кормившего и помещика, и горожан — всю Россию, да еще и пол-Европы впридачу. В христианские времена появился у хлебороба и свой покровитель — святой Георгий, чье имя в переводе с греческого — “земледелец”.

“Скотий бог” — святой Егорий

Но не только работой на земле жил крестьянин. Не меньшей заботы требовал скот. Какое крестьянское хозяйство без коровы и лошади? Надоит хозяйка молока, сделает из него творог, сметану, сыр, масло. Что еще надо? Сытно и вкусно. Когда приходило время резать корову, семья на год была обеспечена мясом. Засолят его, заложат в погреб на хранение, и многие месяцы есть на столе наваристые щи и каши, пироги с доброй начинкой. Излишек мяса продавали, чтобы купить что-то нужное для хозяйства.

Корова была в крестьянском хозяйстве главной кормилицей, а лошадь — главной работницей. Распахать, пробороновать поле, вывезти навоз на пашню, подвезти сено на двор, перевезти зерно в амбар — без лошади никуда! Днем в страду ей некогда было отдохнуть, но как только наступали сумерки и заканчивались полевые работы, крестьянские дети вели лошадей на луга в ночное, чтобы животные могли вволю пощипать сочной травки, набраться сил для нового трудового дня. Хозяин дорожил лошадью, сам ухаживал за ней. Если приходилось выбирать между лошадью и коровой, не задумываясь отдавал предпочтение лошади. Знал, поможет она весной-летом в поле, соберет крестьянин добрый урожай, продаст часть и сможет купить другую корову. Тяжелее всех приходилось на деревне безлошадным.

Имелась в крестьянском хозяйстве скотина и помельче — козы, свиньи, овцы. “По горам, по долам ходят шуба да кафтан”, — кто не знает этой загадки. Овца дает мало молока и мяса, зато из ее густой шерсти валяли незаменимые для русской зимы валенки, вязали носки и варежки, ткали сукно. А крестьянские тулупы, шапки, рукавицы? Все благодаря овце.

Не мог обойтись крестьянин без скотины, хоть и требовалось для ухода за ней много времени и сил. Труд этот лежал в основном на плечах женщин. Летом хозяйка вставала чуть свет, доила корову и выгоняла животных на целый день в поле набирать вес под присмотром детей или наемного пастуха. Вечером скотину загоняли обратно, кормили, поили, доили.

Зимой хлопот прибавлялось. Ранний подъем, кормление, дойка, уборка хлева. Только одна корова за день съедает пуд сена и выпивает несколько ведер воды. Воду надо согреть, чтобы, не дай Бог, скотина не заболела. Если случалось такое, забирали крестьяне корову в теплую избу и ухаживали за ней, кормилицей, как за малым дитем: кропили святой водой, подкармливали хлебцем, поили мучным пойлом. Когда наступала пора отела, лишались хозяева покоя и днем и ночью, боясь упустить момент появления теленка. Его приносили в избу, обогревали, отпаивали, откармливали.

Скотоводство было столь важной отраслью крестьянского хозяйства, что имело не одного, а несколько христианских патронов. Святые Фрол и Лавр почитались покровителями лошадей. Их изображали на древних иконах в окружении табуна разномастных скакунов. Эти иконы вешали над воротами конюшен. Святой Георгий, покровитель воинов и земледельцев, был и “скотьим богом”. В день весеннего Егория (так в народе звали Георгия) 23 апреля, впервые после зимнего домашнего “заточения”, скот выпускали на пастбища.

Занимались крестьяне и огородничеством. Сад и огород были в каждом хозяйстве, и забота о них целиком лежала на плечах женщины: вскопать, унавозить, посадить, полить, прополоть, собрать урожай. Капуста, репа, лук, чеснок, огурцы, морковь издавна прижились на Руси. Капусту заквашивали на зиму в большом количестве. Осенью устраивали “капустники” — традиционную коллективную рубку капусты. В больших количествах заготавливали лук и чеснок. Иностранцы, побывавшие в России в XVI–XVII вв., жаловались, что русская еда без меры сдобрена луком и чесноком.

В садах выращивали яблони, вишню, груши, смородину, крыжовник. Фрукты и ягоды сушили на зиму, делали из них морсы, квасы, пастилу. А яблоки, груши и вишню еще и заквашивали.

В крестьянском хозяйстве, как видите, существовало четкое разделение труда. Мужчины занимались преимущественно земледелием, строительством, ремеслом, охотой, рыболовством, заготовкой дров. Женщины вели домашнее хозяйство, растили детей; ухаживали за скотом, садом, огородом; собирали травы, ягоды, грибы, орехи; пряли, ткали, шили, вязали. В горячие денечки жена приходила в поле на помощь мужу — жала, косила, метала стога и даже молотила зерно.

“Учи дитя тогда, когда оно поперек лавки лежит”

Дети на селе начинали трудиться рано. На первых порах они выполняли вспомогательную работу, но без их помощи родителям пришлось бы туго.

Возраст человека на Руси издревле исчислялся семилетиями. Первые семь лет — детство, вторые семь — отрочество, еще семь лет — юность. Крестьянский мальчик пяти-шести лет учился ездить верхом и начинал гонять скот на водопой, в семь-восемь лет помогал на пашне — управлял лошадью. В девять лет у молодого хозяина обязанностей прибавлялось: накормить скотину, вывезти навоз в поле, бороновать распаханную отцом пашню и убирать вместе с ним хлеб. Отец брал сына на охоту, учил ставить силки, стрелять из лука, ловить рыбу. К 14 годам подросток владел косой, серпом, цепом, топором, а через год вполне мог заменить отца в случае его болезни или отъезда.

Дочка в крестьянской семье тоже не сидела без дела: в шесть лет начинала осваивать прялку, в десять — работала серпом, шила. К 12–13 годам девочка в отсутствие родителей полностью вела домашнее хозяйство: носила воду, стирала, кормила птицу, доила корову, шила, вязала, стряпала, присматривала за младшими детьми. В 14 лет она ткала, жала хлеб, косила сено, а в 15 работала наравне со взрослыми.

Крестьянская мудрость гласит: “Учи дитя тогда, когда оно поперек лавки лежит”. Девочек всему тому, что умела сама, учила мать, а мальчиков — отец. Через 14–15 лет после рождения ребенка крестьянская семья получала еще одного полноценного работника.

“Три девицы под окном пряли поздно вечерком”

Сама жизнь заставляла крестьянина овладевать множеством ремесел. Мужчины строили дома, мастерили мебель и орудия труда, делали деревянную посуду. Женщины пряли, ткали, шили, вязали.

Ремесленничали в основном зимой, когда не было полевых работ. Хозяин дома по вечерам устраивался на лавке в своем углу и начинал, к примеру, плести лапти. Обувь эта считалась незаменимой в деревне — удобная, легкая, дешевая. Единственный недостаток — непрочная. В страдную пору, когда ноги не знали покоя, пары лаптей с трудом хватало на неделю.

Выражение “плести лапти” в современном русском языке означает путать что-либо. Но это только кажется, что изготовление лаптей — дело нехитрое. Хороший мастер за день мог сплести не более двух пар.

Для одной пары лаптей обдирали три-четыре молодых деревца липы. Лыко вымачивали в воде, затем выпрямляли, снимали верхний слой. Луб нарезали узкими длинными полосками и, приладив к деревянной колодке, пускали в дело с помощью кочедыка — инструмента наподобие кривого шила. Настоящий мастер делал такие лапти, что можно было и по болоту ходить — не промокнут. Не случайно торговцы лаптями, привлекая покупателей, кричали: “Моими лаптями хоть щи хлебай”. Кроме лаптей хозяин плел из лыка лукошки для ягод, пестери — большие заплечные кузова для грибов, короба для хранения различных продуктов и вещей.

Пока зимними вечерами хозяин плел из лыка, жена шила льняную рубаху. А сколько труда надо вложить, чтобы было из чего ее сшить! Стебли льна дергали руками вместе с корнем, молотили цепами для удаления семян. Лучшие из них шли на сев, из остальных добывали льняное масло. Но самое ценное — льняное волокно — содержалось в стебле.

Добыть его было не так просто: лен две-три недели вымачивали в воде, затем просушивали. Стебли мяли, трепали, удаляя костру — древесную их часть, чесали гребнями. В результате получалась мягкая, пушистая кудель — сырье для прядения. Из нее девицы и пряли пряжу вечерком.

При свете лучины девушки-подружки собирались в чьей-нибудь избе со своими прялками и куделью. Рассаживались по лавкам на донца прялок, а кудель пристраивали к вертикальным лопастям. Левой рукой пряха вытягивала прядево, а правой — вращала веретено, похожее на рыболовный поплавок. Оно кружилось, словно волчок, скручивая прядево в нить и наматывая его на себя. Прядение — работа скучная, однообразная, но в компании, за песней или беседой время пролетало незаметно. На такие посиделки нередко заглядывали парни, развлекали девушек разговорами, шутками, а сами присматривали себе невест.

К Масленице прядение старались закончить. Существовала даже традиция на масленичной неделе кататься с ледяных гор на ставшей ненужной прялке. Но обычно прялку берегли и передавали по наследству. Нередко ее делал жених в подарок своей невесте. Такую прялку украшали нарядной резьбой и росписью. Некоторые из них ныне хранятся в музеях.

Когда прядение было закончено, крестьянки принимались ткать холсты. Из сарая в избу на несколько недель переносили ткацкий станок. На Руси им пользовались с домонгольских времен.

Длинные полосы сероватого льняного полотна, сотканного дома, вымачивали в воде и расстилали на лугу, отбеливая на солнце. Готовую материю после беления кроили и из нее шили крестьянские рубахи, портки, юбки.

В крестьянской среде всегда была развита взаимопомощь. В единоборстве с природой иначе не выжить. Не потому ли в России так долго сохранялась община — коллектив людей, готовых в трудную минуту поддержать друг друга?

Если у крестьянина случалась беда, например сгорел дом, ему на помощь приходила вся община. Сообща рубили лес, свозили его на двор, складывали сруб. Когда в страдную пору тяжело заболевал хозяин, соседи помогали его семье убрать урожай. В деревнях помогали вдовам, сиротам. Но не только несчастье было поводом помочь ближнему. Если семья не в состоянии была справиться со срочной работой собственными силами, приглашали односельчан. Этот обычай назывался хорошим русским словом “помочь”. С утра у дома нуждающихся в подмоге или прямо в поле собирались добровольные помощники со своим рабочим инвентарем. Трудились дружно, весело, с песнями и шутками. А после работы хозяин приглашал всех к себе на двор и от души угощал.

Трудом своим жил крестьянин, работа составляла весь смысл его жизни. В народной среде укоренилось представление о том, что труд благословлен Богом. Недаром к работающему обращались со словами: “Бог в помощь!”, “Помогай Господь”.

Крестьянское жилище и утварь

Веками крестьяне приспосабливали жилище к своему образу жизни. В “Повести временных лет” много слов, имеющих отношение к русскому народному жилищу XII в. — “изба”, “печь”, “клеть”, “сени”, “полати”. Прошли столетия, а слова эти по-прежнему живы и знакомы не только сельским жителям.

Росло хозяйство, и жилище крестьянина становилось больше. В IX–X вв. хватало семье избы да сеней. В XVI–XVII столетиях обычной стала “изба, да клеть, да меж ими сени”.

Сени — своеобразный тамбур между улицей и жилой частью дома, защищающий его от холодного воздуха. Летом в сенях спали. Кроме того, сени соединяли жилую и хозяйственную части дома. Через них можно было выйти в сарай, на скотный двор, на чердак, в подпол. Не случайно сени в деревнях по сей день называют мостом. В другой части крестьянского дома — клети — хранилась разнообразная крестьянская “рухлядь”: одежда, обувь, домашняя утварь. Но нередко в клети жили молодые семейные пары. Главной же частью любого крестьянского дома была комната с печью. Она-то и дала название всей постройке — “изба”.

“Профессии” русской печи

“Догадлив крестьянин, на печи избу поставил” — гласит русская пословица. Действительно, печь — душа крестьянского дома. Она и кормилица, и поилица, и тела согревательница. Без печи нет избы. Само слово “изба” произошло от древнего “истба”, “истопка”. Изначально избой называлась отапливаемая часть дома.

Сложить хорошую печь — дело непростое. Лишь специалист-печник брался за эту ответственную работу. Сначала прямо на земле устанавливали опечье — небольшой деревянный сруб, служивший фундаментом печи. На него настилали доски и выкладывали на них днище печи — под, ровный, без наклона, иначе выпекаемый хлеб получался кособоким. Над подом сооружали из камня и глины свод печи.

Мастер-печник до тонкостей знал свое дело. Опасно было обидеть его, не накормить как следует или недоплатить при расчете. Возьмет да и вставит из мести в кладку трубы гусиное перо или замурует горшок отверстием наружу. Как затопят печь, так начнет она стонать или свистеть, хоть из дома беги. А то кирпичом еще трубу заложит, и пойдет печь дымить, хозяев морить.

Однако все эти байки о печных трубах более позднего происхождения. В старину избы топились по-черному — печь не имела трубы. Конечно, дым в доме — не самое приятное, но старая пословица учит: “Горечи дымной не претерпев, тепла не видать”. Хотя стены и потолок покрывались сажей, с этим приходилось мириться: печь без трубы была дешевле в строительстве и требовала меньше дров. К тому же дым хорошо дезинфицировал жилище, в нем не заводились насекомые. Если же крестьянин занимался рыболовством и под потолком в курной избе развешивали сети, то служили они, прокоптившиеся, в несколько раз дольше.

Русская печь со временем приобрела массу удобных приспособлений. Например, шесток-полочку перед устьем (отверстием) печи, на котором хозяйка могла держать в тепле приготовленную пищу. На шестке в сторонку сгребали раскаленные угли для следующей растопки. В боковой стене печи делали неглубокие нишки — печурки, где обычно сушили мокрые рукавицы, лучину. В теплом опечье в зимнее время держали домашнюю птицу.

Русская печь — удивительное изобретение. Каких только профессий она не знает! Главная из них — давать людям тепло. Ведь мороз в тридцать градусов не был редкостью на Руси. Печь, занимавшая почти четверть площади жилища, несколько часов протапливалась, но, нагревшись, держала тепло и обогревала помещение в течение целых суток. В печи готовили пищу: пекли хлеб и пироги, варили кашу, щи, пиво, тушили мясо, рыбу, овощи. И все получалось удивительно вкусным и питательным. Кроме того, в печи сушили грибы, ягоды, рыбу. На печи, на самом теплом местечке, обычно спали старики, а на пристроенных сбоку полатях — дети. И наконец, самое неожиданное применение русской печи — парная. Если у крестьянина не было бани, печь в какой-то степени могла заменить ее. После топки из печи удаляли угли, хорошенько подметали и настилали солому. Любитель попариться залезал в печь ногами вперед и ложился на солому. За ним закрывали заслонку. Если надо было поддать пару, прыскали водой на раскаленный свод. Парясь, похлестывали себя березовым веником. Правда, обмываться водой приходилось в сенях.

С печью связано немало любопытных преданий и народных обычаев. Считалось, что за печью живет домовой — хранитель домашнего очага. Во время сватовства за печью по традиции прятали невесту. В русских народных сказках печь часто неотъемлемо связана с главным персонажем: Бмеля, например, разъезжал на печи по городу, а богатырь Илья Муромец много лет просидел на печи беспомощным, пока не обрел силу.

“Красный” и другие углы

Расположение печи определяло планировку избы. Ее обычно ставили в углу справа или слева от входа. Угол напротив устья печи считался рабочим местом хозяйки и назывался “бабий кут” (кут — старинное название угла) или “середа”. Все здесь было приспособлено для приготовления пищи. У печи стояла кочерга, ухват, помело, деревянная лопата. Рядом — ступа с пестом и ручная мельница.

Кочергой выгребали золу из печи. Ухватом стряпуха ловко цепляла пузатые глиняные горшки и отправляла их в жар. В ступе толкла зерно, очищая его от шелухи, а с помощью мельницы перемалывала в муку. Помело и лопата были необходимы для выпечки хлеба: помелом подметали под печи, а лопатой сажали на него будущий каравай.

Все эти нехитрые приспособления для выпечки хлеба — ступа, пест, помело и лопата известны нам из русских народных сказок. Баба Яга в ступе летает, “пестом погоняя, помелом след заметая”. Задумала она поджарить в печи Иванушку, хочет посадить его на лопату, да только молодец хитрее оказался — саму старуху в печь отправил.

Рядом с печью обязательно висели полотенце и рукомойник — глиняный кувшин с двумя сливными носиками по сторонам. Под ним стояла деревянная лохань для грязной воды. В бабьем кугу на полках вдоль стен располагалась нехитрая крестьянская посуда: горшки, ковши, чашки, миски, ложки. Мастерил их из дерева, как правило, сам хозяин дома.

Всем знакомо выражение “бить баклуши”. А ведь его происхождение связано с изготовлением деревянных ложек. Баклушами называли грубые заготовки для ложек. Их производство не требовало особого усердия и мастерства. Отсюда и пошло — “бить баклуши”, т. е. заниматься безделицей.

Хоть и проста была крестьянская деревянная посуда, а все же старался мастер сделать ее нарядной, украсить живописью да резьбой. Обычный ковш в руках талантливого резчика приобретал форму плывущей птицы — уточки.

Имелось в крестьянском жилище и немало плетеной утвари — корзин, лукошек, коробов. Берестяные туеса служили даже емкостями для воды. Крестьянин брал их с собой в поле. Вода не протекала и сохранялась холодной и вкусной на протяжении всего дня.

Почетное место в избе — “красный угол” — находилось по диагонали от печи. Здесь на специальной полке стояли иконы, хранились богословские книги, горела лампада. Все крестьяне в старину были верующими. Само слово “крестьянин” произошло от “христианин”. Всякий гость, входивший в избу, у порога первым делом находил глазами красный угол, снимал шапку, трижды осенял себя крестным знамением и низко кланялся образам, а уж потом только здоровался с хозяевами. В красный угол сажали самых дорогих гостей, а во время свадьбы — молодых. В обычные дни здесь, за обеденным столом, сидел глава семьи.

Угол напротив печи, слева или справа от двери, был рабочим местом хозяина дома. Здесь же стояла лавка, на которой он спал. Под ней, в ящике, хранился инструмент. В свободное время крестьянин в своем углу занимался поделками и мелким ремонтом: плел лапти и лукошки, резал ложки, чинил сети.

Мебели в избе было немного, да и разнообразием она не отличалась — стол, лавки, скамьи, сундуки, посудные полки — вот, пожалуй, и все. Привычные для нас шкафы, стулья, кровати появились в деревне только в XIX в.

Главным предметом мебели в избе считался обеденный стол. Он стоял в красном углу. Каждый день в определенный час за столом собиралась обедать вся крестьянская, семья. Стол был такого размера, чтобы каждому хватило места. Вдоль стен стояли широкие лавки. На них и сидели, и спали. А знаете, чем они отличались от скамьи? Лавки намертво прикреплялись к стенам, а скамьи можно было свободно переносить с места на место, придвигать к столу, когда приходили гости.

Одежду крестьяне хранили в сундуках. Чем больше достаток в семье, тем и сундуков в избе больше. Мастерили их из дерева, обивали для прочности железными полосами. Нередко на сундуках делали хитроумные врезные замки. Если в крестьянской семье росла девочка, то с малых лет в отдельном сундуке ей собирали приданое. Вместе с этим сундуком она и переезжала после свадьбы в дом мужа.

На севере России, да и в других ее краях, где зимы были особенно суровыми и снежными, основные хозяйственные постройки собирали под одной крышей с жильем. По сей день в деревнях хозяйственная часть дома называется двором. Строили его и двухъярусным: в нижнем ярусе находилось несколько хлевов (для коровы, овец, свиней), конюшня, птичник, а в верхнем — огромный сенник, забитый душистым сеном, кладовые для разнообразной утвари.

Значительную часть хозяйственного двора занимал сарай для хранения рабочего инвентаря — сохи, бороны, косы, вил, грабель, а также телеги и саней. Здесь же крестьянин с помощью специального приспособления гнул полозья для саней и дуги для лошадей, ремонтировал орудия труда. Чем зажиточней был крестьянин, тем больше был его хозяйственный двор.

Отдельно от дома обычно ставили баню, колодец да амбар. Баню — поближе к воде, амбар — поодаль от жилья, чтобы в случае пожара в избе сохранить годовой запас зерна. Не дай Бог, случись беда, некоторое время, пока будет восстанавливаться изба, можно пожить и в землянке. Когда-то в них жила вся крестьянская Русь. А вот без хлеба не обойтись. Ставили амбар напротив окон, чтобы виден был. На двери замок вешали — пожалуй, единственный во всем хозяйстве. В амбаре в огромных ящиках — сусеках — хранилось главное богатство земледельца — зерно (рожь, пшеница, овес, ячмень). Недаром на селе говаривали: “Каково в амбаре, таково и в кармане”. Единственным желанным гостем в амбаре была кошка — гроза мышей. Для нее в двери даже проделывали специальный лаз.

Секреты русской бани

Испокон веку на Руси баня была и лучшим отдыхом, и удовольствием. В каждом более или менее зажиточном крестьянском хозяйстве ставили свою баню, как и амбар, подальше от жилья — слишком опасна она в пожарном отношении, но поближе к воде — реке, озеру.

Устройство деревянной бани нехитро. Сени или предбанник, где раздевались, и собственно баня. Вдоль стен стояли лавки с шайками, ковшами, вениками, в углу — печь, топившаяся по-черному. Парились рядом с печью на полоке — ступенчатом настиле из досок под самым потолком. На пол ставили деревянные ушаты с холодной водой. Чтобы согреть ее, в ушат бросали раскаленные на печи камни.

Пар в русской бане обжигает. “Баня без пара, что щи без навара”, — гласит русская поговорка. Когда нужно было поддать пару, раскаленные на огне камни обдавали водой. В царских и боярских банях вместо воды использовали хлебный квас или пиво, отчего пар приобретал пряный запах. Для аромата стелили на пол свежее душистое сено, рассыпали мелко рубленный можжевельник или еловую хвою. Парились, как правило, березовыми вениками. Каждое лето их заготавливали, связывая в пучки и просушивая. В XVII в. царь даже налагал на подмосковных крестьян особый оброк — банные веники.

Парная русская баня выгоняла хвори, считалась в народе универсальным лекарством от всех болезней: “Баня парит, баня правит”. Иностранцы, побывавшие в средневековой России, отмечали: чуть русский почувствует себя нездоровым, тотчас выпьет водки, закусит чесноком или луком и отправляется в баню париться.

Особенно полезным для здоровья, несмотря на мороз, считалось, распарившись, выскочить на улицу. Вот как описывал свои впечатления от русской бани голландец Б. Койэтт в 1675 г.: “Мужчины и женщины, напарившись докрасна, обливаются холодной водой или же, если зима, валяются в снегу, а также, разогревшись, прыгают в ледяную прорубь…”.

В средние века баня была уже неотъемлемой частью быта русских. По преданиям, считалось, что в бане живет особый дух — банник. В народном воображении он рисовался черным, лохматым, злым существом. Чтобы задобрить его, в бане всегда оставляли немного воды в бочке и веник.

Уклад народной жизни формировался столетьями. Крестьянское жилище с его нехитрой утварью было устроено просто и практично. Но даже самые обыденные вещи, сделанные с душой, умелыми руками, становились его украшением. Те немногие атрибуты старинной деревенской жизни, собранные по крупицам по всей России и хранящиеся в музеях, стали для нас подлинными художественными ценностями.

Крестьянская трапеза

Повседневный крестьянский стол не отличался большим разнообразием. Черный хлеб, щи, каша да квас — вот, пожалуй, и все разносолы. Серьезным подспорьем были, конечно, лесные дары — грибы, ягоды, орехи, мед. Но основой всему всегда оставался хлеб.

“Хлев — всему голова”

Каких только народных поговорок, пословиц, присказок не сложено о нем: “Хлеб — всему голова”, “Хлеб да вода — крестьянская еда”, “Хлеб на стол — и стол престол, а хлеба ни куска — и стол доска”, “Худ обед, коли хлеба нет”.

“Хлебом да солью” встречали дорогих гостей, приглашали к столу, желали благополучия, приветствовали молодых в день свадьбы. Без хлеба не обходилась ни одна трапеза. Резать хлеб за столом считалось почетной обязанностью главы семьи.

Служил хлеб и ритуальной пищей. Из кислого теста выпекали просфоры, предназначенные для совершения христианского таинства причащения. Особый вид хлеба — перепеча — участвовал в свадебном обряде. На Пасху пекли куличи, на Масленицу провожали зиму блинами, а весну встречали “жаворонками” — пряниками, напоминающими по форме птиц.

Без хлеба крестьянин не мыслил жизни. В неурожайные годы начинался голод, несмотря на то, что животной пищи было в достатке.

Пекли хлеб обычно раз в неделю. Дело это сложное и трудоемкое. С вечера хозяйка готовила тесто в специальной деревянной кадке. Тесто и кадка назывались одинаково — квашней. Кадка постоянно была в работе, поэтому ее редко мыли. Немало язвительных шуток связано с этим. Рассказывали, что однажды стряпуха потеряла сковородку, на которой обычно пекла блины. Целый год не могла найти ее и обнаружила, лишь когда затеяла мытье квашни.

Перед тем как ставить тесто, стенки квашни натирали солью, затем заливали ее теплой водой. Для закваски бросали кусок теста, оставшийся от предыдущей выпечки, и засыпали муку. Хорошенько все перемешав, оставляли на ночь в теплом месте. К утру тесто поднималось, и стряпуха принималась его месить. Нелегкая эта работа продолжалась до тех пор, пока тесто не начинало отставать от рук и стенок кадки. Квашню снова ставили на время в теплое место, а затем еще раз вымешивали. Наконец-то тесто готово! Осталось разделить его на крупные гладкие хлеба и посадить в печь на деревянной лопате. Через некоторое время изба наполнялась ни с чем не сравнимым запахом выпекаемого хлеба.

Как проверить, готов ли каравай? Хозяйка доставала его из печи и постукивала по днищу. Хорошо пропеченный хлеб звенел, как бубен. Женщину, умевшую печь вкусный хлеб, особенно уважали в семье.

Хранили испеченный хлеб в специальных деревянных хлебницах. В них же его и на стол подавали. Хлебницы эти берегли и даже давали дочерям в приданое.

Пекли в деревне преимущественно черный, ржаной, хлеб. Белый, пшеничный, калач был редким гостем на крестьянском столе, считался лакомством, которое позволяли себе только в праздник. Поэтому, если гостя не удавалось даже “калачом заманить”, обида была серьезной.

В голодные, неурожайные годы, когда хлеба не хватало, в муку добавляли лебеду, кору деревьев, молотые желуди, крапиву, отруби. Слова о горьком привкусе крестьянского хлеба имели при этом прямой смысл.

Из муки выпекали не только хлеб. Русская кухня богата мучными блюдами: пироги, блины, оладьи, пряники всегда подавали на праздничный крестьянский стол.

Блины, пожалуй, самое популярное русское блюдо. Известные еще с языческих времен, они символизировали солнце. В старину блины как ритуальная пища были неотъемлемой частью многих обрядов — от рождения (роженицу кормили блином) до смерти (блинами с кутьей поминали усопшего). И уж, конечно, какая Масленица без блинов. Однако истинно русские блины не те, что печет сегодня из пшеничной муки каждая хозяйка. В старину блины пекли только из муки гречишной.

Были они более рыхлыми, пышными, с кисловатым привкусом.

Ни один крестьянский праздник на Руси не обходился без пирогов. Само слово “пирог” произошло, как считают, от слова “пир” и первоначально означало праздничный хлеб. Пироги до сих пор считаются украшением праздничного стола: “Красна изба углами, а обед — пирогами”. Каких только пирогов не пекли хозяйки с давних времен! В XVII в. было известно не менее 50 их видов: дрожжевые, пресные, слоеные — из разных видов теста; подовые, выпеченные на поду печи без масла, и пряженые, испеченные в масле. Пироги пекли разных размеров и формы: маленькие и большие, круглые и квадратные, вытянутые и треугольные, открытые (расстегаи) и закрытые. А уж с какой только начинкой не было пирогов: мясная, рыбная, творожная, овощная, с яйцами, кашами, фруктами, ягодами, грибами, изюмом, маком, горохом. Каждый пирог подавался к определенному блюду: пирог с гречневой кашей — к щам из свежей капусты, а пирог с соленой рыбой — к кислым щам. Пирог с морковью — к ухе, а с мясом — к лапше.

Непременным украшением праздничного стола были и пряники. В отличие от пирогов, в них не было начинки, но зато в тесто добавляли мед и пряности — отсюда и их название “пряники”. По форме пряники делали фигурными, в виде какого-нибудь зверя, рыбы, птицы. Кстати, Колобок, персонаж известной русской сказки, тоже пряник, только шарообразный. Его название произошло от древнего слова “кола” — круг. На русских свадьбах, когда торжество подходило к концу, гостям раздавали маленькие пряники “разгоняй”, прозрачно намекая, что пора и по домам.

“Щи да каша — пища наша”

Так любили говаривать в народе. Каша была самой простой, сытной и доступной едой. Немного крупы или зерна, воды или молока, соль по вкусу — вот и весь секрет.

В XVI в. было известно не менее 20 видов каш — сколько круп, столько и каш. Да и разные виды помола крупы позволяли готовить особую кашу. В Древней Руси кашей называли любую похлебку, сваренную из измельченных продуктов, в том числе рыбы, овощей, гороха.

Как и без блинов, без каши не обходился ни один обряд. Варили ее на свадьбу, на крестины, на поминки. По обычаю молодых кормили кашей после первой брачной ночи. Этой традиции придерживались даже цари. Свадебный пир на Руси так и назывался — “кашей”. Подготовка к этому торжеству была весьма хлопотной, потому и говорили о молодых: “заварили кашу”. Если же свадьба расстраивалась, то виноватых осуждали: “с ними каши не сваришь”.

Разновидность каши — поминальная кутья, упомянутая еще в “Повести временных лет”. В давние времена ее готовили из зерен пшеницы и меда.

Многие старинные крестьянские каши — гречневая, пшенная, овсяная — и по сей день на нашем столе. А вот о полбяной многие знают только из пушкинской сказки о работнике Балде, которого жадный поп кормил полбой. Именно так называлось злаковое растение — что-то среднее между пшеницей и ячменем. Каша из полбы, хотя и питательная, груба на вкус, потому и была пищей бедняков. Пушкин дал своему попу прозвище “толоконный лоб”. Толокном называлась овсяная крупа особого приготовления, из которой также варили кашу.

Некоторые исследователи считают кашу праматерью хлеба. По легенде, древний повар, готовя кашу, переложил сверх меры зерна и получил в результате хлебную лепешку.

Щи — еще одна исконно русская еда. Правда, в старину щами называли практически все похлебки, а не только современный суп с капустой. Умение варить вкусные щи, так же как и выпекать хлеба, было обязательным качеством хорошей хозяйки. “Не та хозяйка, что красиво говорит, а та, что хорошо щи варит”! В XVI в. можно было отведать “шти капустны”, “шти борщовы”, “шти репяны”.

С тех пор многое изменилось в рационе питания. Неизвестные ранее картофель, помидоры, прочно обосновались на нашем столе. Многие овощи, наоборот, почти исчезли: например, репа. А ведь в древности она была так же привычна, как капуста. Похлебка из репы не сходила с крестьянского стола, а сама она до появления картофеля считалась в России “вторым хлебом”. Из репы делали даже квас.

Традиционные русские щи варили из свежей или кислой капусты на мясном бульоне. Весной вместо капусты хозяйка заправляла щи молодой крапивой или щавелем.

Знаменитый французский романист Александр Дюма восхищался русскими щами. Он вернулся из России с их рецептом и включил его в свою кулинарную книгу. Кстати, в Париж можно было захватить из России и сами щи. Русский мемуарист XVIII в. Андрей Болотов рассказывает, как зимой путешественники брали с собой в дальнюю дорогу целую кадку замороженных щей. На почтовых станциях по мере надобности их разогревали и ели. Так что, может быть, не так уж завирал господин Хлестаков, рассказывая про “суп в кастрюльке… прямо из Парижа”.

Далеко не всегда крестьянские щи были с мясом. Про такие говорили: “Щи хоть кнутом хлещи”. Но наличие мяса в щах определялось не только достатком семьи. Многое значили религиозные традиции. Все дни в году делились на скоромные, когда можно было есть все, и постные — без мяса и молочных продуктов. Постными весь год были среды и пятницы. Кроме того, соблюдались продолжительные, от двух до восьми недель, посты: Великий, Петров, Успенский и др. Всего постных дней в году было около двухсот.

Рассказывая о крестьянской еде, нельзя не вспомнить еще раз о русской печи. Кто хоть раз в жизни попробовал хлеб, кашу или щи, приготовленные в ней, не забудет их удивительный вкус и аромат. Секрет в том, что жар в печи распределяется равномерно, и температура долго сохраняется постоянной. Посуда с пищей не соприкасается с огнем. В округлых пузатых горшках содержимое прогревается со всех сторон, не пригорая.

Напиток Казановы

Любимым напитком на Руси был квас. Но его ценность не ограничивалась только вкусовыми качествами. Квас да кислая капуста были единственными средствами спасения от цинги долгими русскими зимами, когда питание крайне скудно. Еще в древности квасу приписывали лечебные свойства.

У каждой хозяйки был свой рецепт приготовления разнообразных квасов: медового, грушевого, вишневого, клюквенного, яблочного — всех и не перечислить. Иной добрый квас соперничал с некоторыми “пьяными” напитками — пивом, например. Известный авантюрист XVIII в. Казанова, объездивший полсвета, побывал в России и с восторгом отзывался о вкусовых качествах кваса.

“Ешь щи с мясом, а нет, — так хлеб с квасом”, — советовала русская поговорка. Квас был доступен любому. На его основе готовили многие блюда — окрошку, ботвинью, свекольник, тюрю). Ботвинья, например, хорошо известная во времена Пушкина, сегодня почти забыта. Ее делали из кваса и отварной ботвы некоторых растений — свеклы, например, отсюда и название — “ботвинья”. Тюря считалась пищей бедных — кусочки хлеба в квасе были порой их основной едой.

Кисель такой же древний напиток, как квас. В “Повести временных лет” о киселе есть интересная запись. В 997 г. печенеги осадили Белгород. Осада затянулась, и в городе начался голод. Осажденные уже готовы были сдаться на милость врагу, но один мудрый старец надоумил их, как спастись. Горожане по горсти собрали весь оставшийся у них овес, пшеницу, отруби. Сделали из них болтушку, из которой кисель варят, налили ее в кадку и поставили в колодец. В другой колодец поместили кадку с медом. Печенежских послов пригласили на переговоры и угостили киселем и медом из колодцев. Поняли тогда печенеги, что бессмысленно продолжать осаду, и сняли ее.

Распространенным напитком на Руси было и пиво. Подробный рецепт его приготовления можно найти, например, в “Домострое”. На рубеже XVI–XVII вв. пиво даже входило в состав феодальных поборов.

Обычаи крестьянского стола

Трудно сказать точно, сколько раз в день ели крестьяне в XVI или XVII в. В “Домострое” говорится о двух обязательных трапезах — обеде и ужине. Завтракали не всегда: в народе считалось, что дневную пищу надо сначала заработать. Во всяком случае, общего для всех членов семьи завтрака не было. Вставали в разное время и сразу же принимались за работу, возможно, перехватив что-то из остатков вчерашней пищи. Вся семья собиралась за обеденным столом в полдень.

Цену куску хлеба крестьянин знал с детства, поэтому к еде относился свято. Трапеза в крестьянской семье напоминала священнодействие. Первым садился за стол, в красный угол под образами, отец — глава семейства. Строго установленные места в зависимости от возраста и пола были и у других членов семьи.

Перед едой обязательно мыли руки, а трапезу начинали с краткой благодарственной молитвы, которую произносил хозяин дома. Перед каждым еда-ком на столе лежала ложка и кусок хлеба, в чем-то заменявший тарелку. Пищу подавала хозяйка — мать семейства или невестка. В большой семье хозяйке некогда было присесть к столу во время обеда, и ела она одна, когда все были накормлены. Существовало даже поверье, что если стряпуха стоит у печи голодной, обед будет вкуснее.

Жидкую пищу из большой деревянной миски, одной на всех, каждый черпал своей ложкой. Хозяин дома зорко следил за, соблюдением правила поведения за столом. Есть полагалось не спеша, не обгоняя друг друга. Нельзя было есть “вприхлебку”, т. е. зачерпывать похлебку дважды, не откусив хлеба. Гущу, куски мяса и сала на дне миски делили после того, как была съедена жижа, причем право выбрать первый кусок принадлежало главе семьи. Брать ложкой сразу два куска мяса не полагалось. Если кто-то из членов семьи по рассеянности или намеренно нарушал эти правила, то в наказание немедленно получал по лбу хозяйской ложкой. Кроме того, за столом нельзя было громко разговаривать, смеяться, стучать ложкой по посуде, бросать остатки пищи на пол, вставать, не закончив еды.

Не всегда семья собиралась обедать в доме. В страдную пору ели прямо в поле, чтобы не терять дорогого времени.

На праздники в деревнях нередко устраивали “братчины” — пиры вскладчину. Выбирали организатора братчины — старосту. Он собирал с участников пиршества их долю, а иногда выполнял и роль тамады за столом. Всем миром варили пиво, готовили еду, накрывали стол. На братчинах существовал обычай: собравшиеся пускали по кругу чашу с пивом или медом — братину. Каждый отпивал по глотку и передавал соседу. Собравшиеся веселились: пели, плясали, устраивали игры.

Гостеприимство всегда было характерной чертой русских. Оценивалось оно прежде всего хлебосольством. Гостя полагалось напоить и накормить досыта. “Все, что в печи, на стол мечи”, — учит русская пословица. Обычай диктовал чуть ли не насильно кормить и поить гостя, даже если он был уже сыт. Хозяева становились на колени и слезно молили съесть и выпить еще хоть чуть-чуть.

Ели досыта крестьяне только по праздникам. Низкая урожайность, частые недороды, тяжелые феодальные повинности вынуждали отказывать себе в самом необходимом — в питании. Может быть, этим объясняется национальная черта русских — любовь к пышному застолью, которая всегда удивляла иностранцев.

Крестьянская семья

В крестьянской семье царил дух взаимопомощи, обязанности были строго распределены, из поколения в поколение передавались традиции, трудовые навыки, нравственные устои.

“В семье и каша гуще”

Авторитет семьи в народе был необычайно высок. Человек, не желавший в зрелом возрасте заводить семью, вызывал у соседей подозрение. Только две причины считались уважительными — болезнь или желание уйти в монастырь. Русские пословицы и поговорки так оценивали значение семьи: “Не женат — не человек”, “В семье и каша гуще”, “Семье в куче не страшна и туча”.

В далеком средневековье крестьяне жили большими патриархальными семьями из 15–20 человек: престарелые родители, женатые сыновья с детьми и внуками — три-четыре поколения родственников. Тесновато бывало такой семье в небольшом крестьянском доме. Может быть, тогда и родилась поговорка “В тесноте да не в обиде”?

В XVII в. преобладали семьи не более 10 человек, состоящие, как правило, из представителей двух поколений — родителей и детей. Главой семьи был старший мужчина в доме. Его уважительно называли “большаком”. Даже взрослые женатые сыновья, имевшие собственных детей, считались с ним. Большак распоряжался имуществом семьи и судьбой ее членов, руководил полевыми работами, распределял трудовые обязанности. Во время обеда большак сидел на почетном месте в красном углу избы под образами.

В основе крестьянского супружеского союза лежал прежде всего хозяйственный интерес. Такое святое для многих людей чувство, как любовь, редко бралось в расчет. Помещик женил крепостных по своему усмотрению. Да и народная традиция не предусматривала обоюдного согласия юноши и девушки на брак — за них все решали родители.

Невесту старались выбрать не столько красивую, сколько здоровую, умелую, трудолюбивую. Ведь после замужества ей приходилось брать на себя все домашнее хозяйство, воспитывать детей, ухаживать за скотиной, работать в огороде, поле. У “непряхи” и “неткахи” было намного меньше шансов выйти замуж, чем у искусной рукодельницы. Такой, казалось бы, утилитарный подход при создании семьи вовсе не означал, что союз двух людей был непрочным. Супругов объединяла общая забота: о хозяйстве, о детях, о доме. Ну а что до любви — “стерпится-слюбится”, — считали в старину.

В былые времена женились очень рано. “Кормчая книга” — свод церковных правил, составленный в XIII в. и регулировавший в том числе и семейные отношения, — устанавливала брачный возраст для девушек — 13, для юношей — 15 лет. Не редки были случаи и более ранних браков. Борясь с ними, “Стоглав” в середине XVI в. обязывал священников венчать девушек никак не моложе 12, а юношей — 15 лет. Существовали и иные ограничения при вступлении в брак. Запрещалось, например, жениться родственникам до шестого колена, то есть троюродным брату и сестре. Церковь отказывала в венчании жениху и невесте, состоящим в кумовстве, сватовстве или крестном братстве. Запрещалось православным сочетаться браком с человеком другой веры или вовсе не крещеным.

Церковные правила допускали заключение брака не более трех раз. Даже второй брак считался греховным, и на вступающих в него церковь накладывала наказание — епитимью, запрещавшую причащаться в течение двух лет. Причем второй брак совершался без венчания, так же как и третий, сопровождавшийся пятилетней епитимьей. Насколько неприемлемы были для церкви последующие браки, отражал “Стоглав” в изречении Григория Богослова: “Первый брак — закон, второй — прощение, третий — законопреступление, четвертый — нечестие, понеже свинское есть житие”.

Рождение новой семьи обязательно сопровождалось веселой свадьбой. Русская свадьба — одно из самых удивительных явлений народной культуры. Ее традиции соблюдали и простые крестьяне, и самодержавные цари. Русская свадьба исторически соединила в себе два древних обряда — народный, называвшийся “веселие”, и христианский — венчание. Причем долгое время, вплоть до XVI в., в народной среде был распространен брак без венчания.

Лучшей свадебной порой на деревне считались осень и зима, когда были закончены все сельскохозяйственные работы. У крестьян появлялось свободное время, которого требовалось немало для подготовки свадебного торжества.

“Не выбирай невесту, выбери сваху”

Свадьбе обязательно предшествовало сватовство. Вопрос о выборе жениха или невесты в те времена, как уже упоминалось, единолично решали родители. Советоваться с женихом или невестой было не принято. Теоретически они могли впервые встретиться только под венцом. Правда, в деревне, где все друг у друга на виду, такое вряд ли могло произойти.

Главную роль при сватовстве играла сваха. “Не выбирай невесту, выбери сваху”, — поучала народная мудрость. Чаще всего эту обязанность исполняла немолодая, опытная женщина, родственница или знакомая семьи жениха. От свахи требовалось особое умение красиво и убедительно говорить, ведь часто ей приходилось расхваливать не слишком ходовой “товар”. Не зря в народе говорили: “На свашечкиных речах, как на санях — хоть садись да катись”.

Обычно сваха приходила в дом невесты и издалека, иносказаниями и намеками, заводила разговор. Ее диалог с родителями невесты мог выглядеть примерно так. Сваха: “У вас — товар, у нас — купец”. Если родители хотели отказать, они отвечали: “Наш товар непродажный”, если желали продолжить разговор, то приглашали сваху к столу, “на хлеб-соль”.

Не всегда сват или сваха добросовестно выполняли свои обязанности. Известен забавный случай из истории городской свадьбы XVII в. Некий сват договорился с отцом кривой невесты обмануть жениха, разумеется, не бескорыстно. Сват сообщил жениху, что он может увидеть невесту, сидящую у открытого окна своего дома в такой-то час. Девушка и вправду сидела у окна, но так, что кривой глаз не был виден с улицы. Жениху, не подозревавшему подвоха, невеста понравилась, и он дал согласие жениться.

Для того чтобы избежать подобных недоразумений, после успешных переговоров свахи с родителями невесты устраивали смотрины. В дом невесты приходила мать жениха либо ее доверенное лицо — смотрительница. Она разговаривала с девушкой и внимательно наблюдала за ней, желая убедиться, насколько та умна и хороша собою.

После смотрин происходил “сговор”. Тут уж в гости к родителям невесты приезжал сам жених с отцом или старшим братом. Их встречали у ворот дома как почетных гостей, провожали в избу и усаживали на лавку в красный угол. В сговоре участвовали только мужчины. Сама невеста жениху не показывалась: пряталась за печью или скрывалась на полатях. Обе стороны договаривались о свадебных расходах, сроках, размерах приданого, подарках жениха невесте. Затем в знак согласия “ударяли по рукам”. С этого момента вопрос о свадьбе считался решенным, и начиналась ее подготовка.

В крестьянских семьях родители чуть ли не со дня рождения дочери начинали собирать в отдельный сундук ее приданое: куски полотна, одежду, обувь, украшения, постельное белье и многое другое. Выучившись рукоделию, девушка пополняла сундук собственными изделиями — вышитыми, связанными, сотканными.

Вечером, накануне свадьбы, в доме невесты устраивали девишник. Подруги помогали укладывать приданое, а невеста, прощаясь с ними, пела грустные песни:

Я последний раз с вами прощаюся,

Навсегда от вас удаляюся.

Я уж названа, нареченная,

Жисть моя прошла драгоценная,

Наступает жисть переменная,

Перейдешь черту — не возвратишься,

В девичий наряд не нарядишься,

Изомнут венцы на главе цветы.

Исстари повелось, что жениха, будь он даже из холопов, в день свадьбы величали “князем”, а невесту — “княгиней”. Перед торжеством, согласно древней традиции, им в услужение назначали свадебные чины из родственников и друзей: “тысяцкий”, “дружки”, “бояре”, “постельничий”, “поезжане” и др. Тысяцкий был главным распорядителем на свадьбе. Он везде и всюду сопровождал жениха. Дружки созывали гостей, произносили речи, рассылали подарки от имени молодых. Поезжане сопровождали свадебный поезд. Бояре составляли коллектив почетных гостей.

“Жениться — не воды напиться”

С утра в день свадьбы все участники торжества собирались в домах жениха и невесты. Из дома невесты перевозили постель. Ее сопровождал целый конный поезд. Впереди верхом ехал невестин дружка, за ним — сани с постелью, в которых сидел постельничий. Сзади, на вторых санях, ехала невестина сваха. В доме жениха постель ставили в заранее приготовленное помещение — сенник, где молодым предстояло провести первую брачную ночь. Обычно это была отдельно стоящая “холодная” постройка. Обязательно соблюдалось лишь одно условие: на чердаке не должно было быть земли, чтобы, по суеверным представлениям, сенник ничем не напоминал могилу.

Приближался час венчания. Невесту обряжали в свадебное платье. В древности на Руси его шили из красной ткани. В русской песне “Не шей ты мне, матушка, красный сарафан” речь идет как раз о свадебном наряде. Одевание сопровождалось плачем невесты, символизирующим прощание с молодостью и свободой.

Особое значение при одевании невесты, да и во всем свадебном чине, имел обряд “чесания головы”. По традиции незамужняя женщина на Руси носила одну косу — символ девичества — и венец. Готовя невесту к венчанию, сваха расплетала ей косу и расчесывала волосы гребнем, смоченным в слабом медовом растворе. Вплетенную в косу ленту дарили какой-нибудь из близких подруг. Невеста в это время пела с плачем:

Не жаль мне золота,

Не жаль мне серебра,

Жаль одного:

Девичьей красы

Русой косы.

После венчания с невесты снимали венец, а волосы заплетали в две косы и убирали под кику — головной убор замужней женщины. С этих пор ее волосы не должен был видеть никто из посторонних.

В церковь жениха и невесту сопровождал свадебный поезд: все свадебные чины, родные, друзья. Поезд вез также венчальные свечи жениха и невесты, каждая из которых могла весить больше пуда. После венчания при выходе из храма сваха осыпала молодых хмелем, считавшимся символом плодородия. Теперь свадебный поезд направлялся к дому жениха. Его родители на пороге встречали новобрачных с образами и хлебом-солью и благословляли их. За свадебным столом, пока гости ели, пили и веселились от души, молодым полагалось сидеть чинно и не прикасаться к еде. Свадебный пир сопровождался песнями, главными среди которых были величальные в честь жениха и особенно лиричные в честь невесты:

…Она белехонька, она белехонька,

Белехонька да румянехонька, белехонька да румянехонька.

Ясны очи яснее сокола, ясны очи яснее сокола.

Черны брови чернее соболя.

Ягодницы как маков цвет, маков цвет.

Походка у ней все повинная, все повинная,

Разговоры у ней лебединые!

В разгар свадебного пира тысяцкий уводил новобрачных в сенник. Там их кормили и оставляли одних. В опочивальне между молодыми совершался древний обряд разувания. Жена в знак покорности мужу должна была снять с его ног сапоги. В одном из них лежала монета: если молодая снимала первым именно этот сапог, то, по примете, ее ожидало счастье в семейной жизни. В противном случае считалось, что ей всю жизнь придется рабски угождать мужу. При разувании муж в знак своей власти легонько ударял жену плетью, полученной в подарок от тестя.

“Кого люблю, того и бью”

Обряд разувания наглядно демонстрировал характер будущих отношений между супругами. Средневековая женщина была полностью зависима от мужа. Его власть над женой утверждалась не только силой авторитета, но нередко и прямым насилием. Бить жену считалось в порядке вещей не только в крестьянской, но и в боярской среде. “Домострой” на этот счет высказывался положительно. В народной среде прочно бытовало представление: если муж не бьет жену, значит, он ее не любит. Показателен комический, с нашей точки зрения, эпизод из русской истории XVI в. Некий немец, живший в Москве, женился на русской. Спустя некоторое время жена упрекнула его в том, что он не любит ее. Немец, нежно относившийся к супруге, удивился: в чем его вина? “Ты ни разу не ударил меня”, — услышал он в ответ. Тогда муж стал бить жену, и она перестала жаловаться.

И все же положение женщины из простонародья было намного свободнее, чем в боярской или купеческой среде. Крестьянка, занимаясь хозяйством, могла свободно выйти из дома по воду к колодцу или на реку, пойти в лес по грибы и ягоды, на жатву в поле. Боярыни же и купчихи вели затворнический образ жизни.

Женщина, тянувшая значительную часть воза крестьянских забот, пользовалась немалым уважением в семье. Ее роль особенно возрастала после смерти мужа. Нередко вдова становилась главой дома и приобретала дополнительный вес не только в семье, но и в крестьянской общине.

Рождение детей в семье всегда радость. Однако крестьян особенно радовало рождение мальчика. Объяснялось это просто: община выделяла семье надел пахотной земли — главного крестьянского богатства — на каждого родившегося ребенка мужского пола. На девочек земля не полагалась. Кроме того, женившись, сын приводил в дом еще одну работницу, а дочь, выйдя замуж, наоборот, уходила, да еще уносила с собой часть богатства семьи в виде приданого. Детей рожали столько, сколько Бог пошлет. Искусственно прерывать беременность считалось большим грехом. Лишь один фактор регулировал численность крестьянской семьи — высокая смертность: и детская, и взрослая. Рожали детей обычно в бане, которая в старое время заменяла лечебницу. Однако, работая до последнего дня, беременная крестьянка могла родить где угодно — в поле, в хлеву, в избе.

Физическому рождению человека не придавалось большого значения. Другое дело — духовное рождение — крестины. Обычно младенца крестили на сороковой день и нарекали именем того святого, чью память отмечали в день крестин. Крещеный обзаводился в этот день духовными родителями — крестными отцом и матерью. Их выбирали, как правило, из родственников. Крещение, как и свадьба, считалось большим событием. В день крестин родители устраивали стол для родных и близких и ежегодно отмечали день ангела, или именины, заменяющие празднование дня рождения.

Родители были для своих детей непререкаемым авторитетом. Даже взрослый сын беспрекословно подчинялся отцу. Авторитет родителей поддерживали и государство, и церковь. “Домострой” поучал: “Чада… любите отца своего и мать свою, и слушайте их, и повинуйтесь им по Богу во всем, и старость их чтите, и немощь их…”. Родительское проклятье, с точки зрения веры и народных представлений о нравственности, считалось самым страшным, какое только могло быть. Вместе с тем, “Домострой” требовал от родителей заботиться о своих детях, велел учить их “страху Божьему и вежливости и всякому благочинию и, по времени… учить рукоделию матери — дочь, а отцу — сына”.

Семейные отношения крестьян были освещены вековыми традициями. Многие из них безвозвратно ушли в прошлое, некоторые продолжают жить, составляя часть нашего бытия или, как сегодня принято говорить, часть русского национального менталитета.

Русские народные праздники

Умели русские люди работать, умели и отдыхать. Следуя принципу: “делу — время, потехе — час”, крестьяне отдыхали и развлекались в основном в праздничные дни. Какие же праздники почитали на Руси?

Долгое время в деревнях жили тремя календарями. Первый — природный, земледельческий, связанный со сменой времен года и последовательностью сельскохозяйственных работ. Многие праздники отмечали именно по этому календарю: проводы зимы и встреча весны, первый сев, начало и окончание жатвы.

Второй календарь — языческий, дохристианских времен, так же как и земледельческий, соотносился с явлениями природы. Языческие истоки сохранились во многих народных праздниках — Иване Купале, Семике, Масленице и даже в христианских — Рождестве и Троице.

И, наконец, третий, самый поздний календарь — христианский, православный, в котором одних только великих праздников, не считая Пасхи, — двенадцать, а остальных и не счесть.

Некоторые русские праздники за многие столетия не раз меняли сроки. Так, например, Новый год на Руси до середины. XIV в. отмечали 1 марта, затем перенесли на 1 сентября, а в 1700 г. Петр I повелел праздновать Новый год 1 января, да еще с елкой. Однако в древности главным зимним праздником считалось Рождество, а не Новый год.

Рождественские святки

Зимой крестьяне были свободны от сельскохозяйственных работ. В это время, казалось, жизнь на селе замирала. Все сидели в натопленных избах и без особой надобности не выходили на улицу — холодно, да и снега по пояс. Именно на эту пору приходится шумный и веселый праздник — Рождество Христово со святками.

Особенно таинственна была рождественская ночь, полная, как считалось, необычных, загадочных явлений, описанных в повести Николая Васильевича Гоголя “Ночь перед Рождеством”.

Святки (или святые вечера) начинались 25 декабря и заканчивались 5 января по старому стилю. В это время молодежь собиралась в теплых избах и устраивала колядование, гадание, игрища ряженых. Гадание на святки было главным девичьим развлечением. Каждой девушке хотелось узнать, что ее ожидает в будущем, особенно волновали мысли о предстоящем замужестве. “Кто станет суженым?” — вот главный предмет ночных святочных гаданий. Способов гадания знали множество. В стихотворении “Светлана” Василий Андреевич Жуковский перечислил самые распространенные, правда, не рождественские, а крещенские:

Раз в крещенский вечерок

Девушки гадали,

За ворота башмачок,

Сняв с ноги, бросали;

Снег пололи; под окном

Слушали; кормили

Счетным курицу зерном,

Ярый воск топили;

В чащу с чистою водой

Клали перстень золотой,

Серьги изумрудны;

Расстилали белый плат

И под чашей пели в лад

Песенки подблюдны.

Что за приметы скрыты в этих гаданиях? “За ворота башмачок, сняв с ноги, бросали”, чтобы узнать, в какой стороне живет суженый — на это должен был указать носок обуви. Если он показывал на дом гадальщицы, значит предстояло ей сидеть еще год в девках. “Снег полоть” — подбрасывать его вверх и наблюдать, как он падает. Бели ровно и звонко — быть девушке скоро замужем. Загадывая судьбу, ходили подслушивать под окна чужого дома. Если говор слышался веселый, то и жизнь в замужестве ожидалась нескучной, а муж — ласковым и добрым. “Кормили счетным курицу зерном” и, наблюдая, как она клевала, пытались угадать свою судьбу. Для этой же цели “ярый воск топили”. По образовавшимся фигуркам судили о своем жребии: если похоже на церковь — к венчанию, ну а коль напоминает по очертаниям яму или пещеру — жди смерти.

Подблюдное гадание было одним из самых распространенных. Девушки, сложив свои кольца в блюдо и накрыв его платком, “пели в лад песенки подблюдны”. После каждой такой песенки блюдо встряхивали, кольца перемешивались, и гадальщица наугад вытаскивала одно из них. К его хозяйке относилось содержание только что исполненной песни, предсказывающей судьбу.

Пожалуй, самым интересным, но и самым страшным было гадание с зеркалом и свечой:

Вот в светлице стол накрыт

Белой пеленою,

И на том столе стоит

Зеркало с свечою…

Девушка смотрела сквозь пламень свечи в зеркало, и в какой-то момент ей начинало мерещиться:

…Робко в зеркало глядит:

За ее плечами

Кто-то, чудилось, блестит

Яркими глазами…

Что могло привидеться в крещенскую или рождественскую ночь испуганной гадальщице, можно узнать, дочитав до конца стихотворение “Светлана”.

Ни один русский праздник не проходил без вездесущей ребятни. На святки детвора собиралась ватагами и ходила по домам колядовать. Остановившись под окнами чьей-нибудь избы, ребятишки пели особые, рождественские песенки — колядки. Содержание их было традиционным — славление хозяина, пожелание его семье и дому благополучия и процветания. За коляду полагалось вознаграждение — что-нибудь вкусненькое. Иногда в самих колядках содержался намек на это:

Наша-то Коляда

Ни мала, ни велика,

Она в дверь не лезет

И в окно нам шлет,

Не ломай, не гибай,

Весь пирог подавай!

Среди колядовщиков имелся даже специальный носитель мешка для подарков — мехоноша. Бели хозяин был скуповат и ничего не давал или давал меньше того, на что рассчитывали колядовщики, то он рисковал услышать от них и такое пожелание:

На Новый год

Осиновый гроб,

Кол на могилу,

Ободрану кобылу.

После колядования его участники дружно съедали собранные лакомства.

В рождественские дни дети занимались также славлением: ходили по избам с вертепом и Вифлеемской звездой и распевали рождественские песенки. Вертеп представлял собой небольшой деревянный ящичек с фигурками, изображавшими сцену Рождества Христова. Как и за колядки, детвора получала за славление вкусные подарки.

Рождественские святки не обходились без участия ряженых. Игры ряженых — древняя русская скоморошья забава, сохранившаяся с языческих времен. Гонимая церковью и властью, традиция эта все же пережила века и стала неотделимой частью многих народных праздников.

Костюмы и маски (хари) ряженых готовились заранее, хотя особых премудростей здесь не было.

Вывернутая мехом наружу шуба — вот и костюм медведя. Та же шуба с вставленной в рукав кочергой изображала журавля. Парни одевались бабами, девушки — мужиками. И те и другие рядились стариками, цыганами, солдатами, различными животными. Особым успехом пользовались группы ряженых — лошадь с седоком, медведь с вожаком, “а при нем деревянная коза”. Лошадь обычно изображали два парня, накрытые длинной попоной. Передний держал на вилах соломенную кобылью голову. На “лошадь” садился мальчик, и вся эта забавная группа под свист и хохот зрителей отправлялась гулять по деревне. Ряженые заходили в избы и веселились как могли: кувыркались, дурачились, орали не своим голосом, а иногда разыгрывали целые представления. Так, весело и озорно, проходили святки, доставляя много радости и детворе, и взрослым.

Широкая Масленица

Но вот и зима подошла к концу. На пороге весны в деревнях отмечали еще один веселый праздник — Масленицу. Известна она еще с языческих времен как праздник проводов зимы и встречи весны. На Западе в честь прихода весны устраивали карнавал.

Церковь совместила Масленицу с кануном Великого поста, поэтому сроки ее празднования подвижны: от конца января — начала февраля до конца февраля — начала марта по старому стилю. В это время снег еще толстым слоем покрывает землю, но все чаще выдаются погожие солнечные деньки.

Название праздника — “Масленица” — не случайно. В последнюю неделю перед постом уже не разрешалось есть мясо, но молочные продукты, в том числе масло, которым обильно поливали блины — главное праздничное блюдо, — еще не были под запретом.

Масленицу праздновали целую неделю, которая так и называлась — масленичной или сырной. Каждый ее день имел свое название: понедельник — встреча, вторник — заигрыши, среда — лакомки, четверг — разгул, пятница — тещины вечерки, суббота — золовкины посиделки и, наконец, воскресенье — проводы Масленицы, прощенный день.

В понедельник, первый день праздника, народ устраивал встречу Масленицы. Детвора и взрослые мастерили соломенное чучело, похожее на человека, надевали на него шапку, кафтан, подпоясывали кушаком, а к ногам привязывали лапти. Чучело — олицетворение Масленицы — возили на санях с причитаниями: “Выезжала честная Масленица, широкая боярыня на семи санях козырных, во широкой лодочке, во велик город пировать, душой потешиться, умом повеселиться, речью насладиться”. Детвора сбегала с построенных снежных горок с радостными криками: “Приехала Масленица! Приехала Масленица!”

В городах и деревнях первый день Масленицы заканчивался традиционной русской богатырской забавой — кулачным боем. Размахнись рука, раззудись плечо! Мужики разбивались на две команды. По общему сигналу сходились стенка на стенку. Бой обычно начинали мальчишки. Затем они уступали место парням. И только в разгар “сражения” выходили опытные бойцы и решали его исход.

Кулачные бои, несмотря на их жестокость, велись по определенным правилам. Запрещалось использовать какое-либо оружие, даже медный пятак в рукавице. Нельзя было бить лежачего, преследовать спасающегося бегством. Тем не менее, разбитые носы, распухшие скулы, выбитые зубы и заплывшие глаза считались обычной платой за это чисто мужское развлечение. Случались и трагические исходы, поэтому в конце XVII в. царь издал два указа о запрете кулачных боев. Однако мера эта не возымела действия. Жестокая потеха бытовала чуть ли не до начала XX в.

С понедельника масленичной недели начинали печь блины — главное угощение праздника. “Блин красен и горяч, как горячее всепрогревающее солнце, блин полит растительным маслом — это воспоминание о жертвах, приносимых могущественным каменным идолам. Блин — символ солнца, красных дней, хороших урожаев, ладных браков и здоровых детей” — так поэтично описал это кушанье писатель Александр Иванович Куприн.

На Масленицу все словно старались наесться впрок в ожидании семинедельного Великого поста. Экономить в это время на еде считалось грехом. “Хоть с себя что заложить, а Масленицу проводить”, — говорили в народе. Памятуя о доброй еде и веселье этих дней, родилась поговорка: “Не житье, а Масленица”.

Во вторник, на заигрыши, парни и девушки катались с ледяных горок или в санях. Катания эти сопровождали всю масленичную неделю. Сани по этому случаю украшали цветными лоскутами, увешивали бубенчиками, колокольчиками. На лошадей надевали расписные дуги, лучшую сбрую, составляли санные поезда и носились по деревням, развозя веселые компании молодых людей. Парни демонстрировали перед девушками свою удаль, запрыгивая в лихо несущиеся сани. Накатавшись вдоволь, молодежь отправлялась к кому-нибудь в гости, на блины, где продолжалось веселье. На заигрыши парни высматривали себе невест, а девушки — женихов.

На следующий день, в среду, тещи приглашали своих зятьев на блины. Отношения между этими родственниками давно стали притчей во языцех, предметом многих ядовитых шуток и насмешек. Угощение тещей зятя на Масленицу демонстрировало их взаимную любовь и уважение хотя бы в праздник.

Масленица слыла одним из самых разгульных праздников: “ели до икоты, пили до перхоты, пели до надсады, плясали до упаду”. Не случайно народ наделил Масленицу такими звонкими эпитетами, как “широкая”, “честная”, “веселая”. Всю масленичную неделю люди только и делали, что ели и пили, пели и плясали, одним словом, веселились от души.

Самый разгар праздника приходился на четверг. В этот день по деревням снова возили соломенное чучело в, сопровождении санного поезда с ряжеными. Они пели, играли, кривлялись. В деревнях нередко устраивали коллективные застолья — братчины: вскладчину варили пиво, пекли блины и садились за общий стол с песнями и веселыми разговорами.

3 пятницу, на тещины вечерки, наставала очередь зятьев угощать своих тещ блинами. А на следующий день, в субботу — на золовкины посиделки — молодая невестка принимала у себя родных мужа.

В предпоследний день Масленицы в некоторых районах Сибири устраивали интересное представление. За околицей на реке взрослые и дети строили из снега и льда крепость с башнями и стенами.

Участники праздника делились на две команды — пехоту и конницу. Пехота защищала крепость, конница пыталась разрушить ее. По сигналу конница пускалась во всю прыть на взятие снежного городка, а его защитники, вооруженные метлами и нагайками, хлестали лошадей, заставляя их повернуть обратно. Если кто-то из конных все-таки прорывался в крепость, считалось, что она взята. Победителя нередко купали в ледяной проруби, а отличившихся “ратников” угощали вином. Красочное это действо запечатлел родившийся в Сибири русский художник Василий Суриков на картине “Взятие снежного городка”.

С Масленицей связан вьюнишник — обычай величания молодых. Дело в том, что на зиму, время свободное от земледельческих работ, в деревнях приходилось много свадеб. В некоторых источниках XV в. январь и февраль так и назывались — свадебными месяцами. Поэтому сложился особый обряд чествования на Масленицу молодых — вьюнца и вьюницу, недавно вступивших в брак. К ним в гости приходили друзья и пели им здравицы. В благодарность молодые угощали гостей.

В последний день Масленицы, в воскресенье, было принято просить друг у друга прощения. Этот обычай еще в начале XVII в. описал побывавший в России француз Маржерет. В этот день, по его наблюдениям, русские “посещают друг друга, целуются, прощаются, мирятся, если оскорбил один другого словом или делом; встречаясь даже на улице, хотя бы никогда прежде не видались, целуются, приговаривая: прости меня, пожалуйста; другой отвечает: Бог тебя простит”. В “прощеное воскресенье” устраивали и проводы Масленицы. Снова на санях возили по деревням соломенное чучело в сопровождении ряженых и детворы. За околицей чучело торжественно сжигали и расходились по домам. Масленичный разгул прекращался, в понедельник наступал строгий Великий пост: “Не все коту Масленица!”.

Весна многое значила для крестьянина — приближалась пора сельскохозяйственных работ. На Руси издревле существовал обычай кликать весну. Бабы и девки забирались на высокое место — холм или крышу дома — и принимались громко звать весну:

Весна красна!

На чем пришла?

На чем приехала?

На сошечке,

На бороночке.

Семик честной

Среди весенних и летних праздников особо почитались в народе три — Семик, Троица и Иван Купала. В старинной костромской песне так и поется:

Как у нас в году три праздника,

Первый праздник — Семик честной,

Другой праздник — Троицын день,

А третий праздник — Купальница.

Троица отмечалась в воскресенье, на 50-й день после Пасхи, а Семик — накануне, в четверг. Поскольку шла седьмая послепасхальная неделя, то и праздник назывался “семик”. Семик и Троицу в народе связывали с культом живой природы. Дома, дворы, храмы в эти дни укращали живыми цветами и ветвями деревьев. Троицыну неделю на Руси так и называли — “зеленой”. Полевые цветы, собранные на Троицу, освещали в храме, засушивали и хранили за иконами в красном углу избы, клали в житницы от мышей, на чердаки, оберегая дома от пожаров. Сам праздник проходил в лесу или роще, среди деревьев и цветов.

В центре внимания в эти дни была березка — особенно любимое на Руси дерево. Сколько песен, рассказов, загадок сложено о ней! Надев лучшие свои наряды, девушки отправлялись в березовую рощу, находили красивую молодую березку, завивали ей ветви, украшали их лентами, цветами. Под этим деревцем девицы водили хоровод и пели песни:

Березынька кудрявая,

Кудрявая моложавая,

Под тобою, березынька,

Все не мак цветет,

Под тобою, березынька,

Не огонь горит,

Не мак цветет —

Красные девушки

В хороводе стоят,

Про тебя, березынька,

Все песни поют.

Редкий праздник на Руси обходился без хороводов. Удивительное это явление русской народной культуры органически сочетает танец, пение и игру. Любое место подходило — и роща, и луг, и двор. Женщины и мужчины, старики и дети, но чаще всего девушки участвовали в хороводе. Взявшись за руки, они медленно и плавно, словно лебедушки, двигались по кругу, распевая песни.

На Семик совершался любопытный обряд кумовления. Девушки, приходя в лес, свивали из ветвей плакучей березы венки и целовались сквозь них, приговаривая:

Покумимся, кума,

Покумимся.

Нам с тобою не браниться,

Вечно дружиться.

Кумушки дарили друг другу крашеные яйца, обменивались кольцами, сережками. Кумовство заканчивалось угощением, обязательно с яйцами и козулями — хлебом в форме венка.

На Семик, как на Рождество и Крещение, девушки гадали — пускали по воде венки. Спокойно поплывет венок — все сложится счастливо у гадальщицы, выйдет она замуж. Закрутится венок — расстроится свадьба. Ну а если вдруг потонет — быть беде, умрет кто-нибудь из близких. Старинные народные предания подтверждали эти приметы. Вот одно из них: в окрестностях древнего города Алексина влюбленные, решив пожениться, бросили в Оку венки. Сначала плыли они спокойно, потом вдруг вода закрутила их и утянула на дно. Кинулись парень с девушкой в реку спасать свое счастье, да сами утонули. Говорят, с тех пор на том месте каждый год, в один и тот же день, всплывают со дна реки утонувшие венки.

Иван Купала

В древности праздник этот отмечали почти все народы Европы. Приходится он на время летнего солнцестояния — 24 июня, канун христианского праздника рождества Иоанна Предтечи.

Купала — языческий праздник поклонения человека природным стихиям. Две из них — огонь и вода — участвовали в праздничном обряде. Считалось, что огонь очищает человека, а вода — омывает, поэтому на Купалу обязательно разжигали костры и устраивали купание. Само название “Купала”, видимо, произошло от слов “купать”, “купанье”. Обычно с этого дня в деревнях начиналось массовое купание в реках и озерах.

Вечером на Ивана Купалу крестьяне, одевшись в чистые белые рубахи, разводили за деревней костры. Огонь непременно надо было добыть древним способом — трением. Как только пламя разгоралось, наступало оживление. Молодые запевали песни, а старики беседовали в сторонке, вспоминая старое житье. Среди игр любимой были прыжки через костер. Парни и девушки, взявшись за руки, перепрыгивали через огонь. Считалось, что если они не разомкнут рук, то вскоре поженятся. Верили и в другую примету: чем выше прыгнешь, тем лучше уродится хлеб.

В некоторых местах мастерили соломенную куклу — Купалу. Наряжали ее в женское платье, украшали лентами и монистами. Заканчивался праздник ночным купанием молодежи. Для некоторых ночь на Ивана Купалу становилась ночью первой любви.

По народным поверьям, купальная ночь — таинственное время: деревья переходят с места на место и разговаривают между собой шелестом листьев, река покрывается загадочным серебристым блеском, а ведьмы слетаются на Лысую гору и устраивают ежегодный шабаш. Считалось, что на Ивана Купалу травы набирают чудодейственную природную силу. До утра знахари и колдуны бродили по лесу в поисках целебных растений. Искали они и волшебную “разрыв-траву”, которая, якобы, разрушала железо и открывала любые замки. Но самая боль шал удача ждала того, кто найдет цвет папоротника. Согласно древнему поверью, только в ночь на Ивана Купалу цветет в лесу папоротник. Длится это лишь одно мгновенье, но все вокруг озаряется ярким светом. Тот, кто сумеет поймать этот момент и сорвать цветок, приобретет волшебную способность находить драгоценные клады. Гоголь, большой знаток народных суеверий, на основе этой легенды написал рассказ “Вечер накануне Ивана Купалы”.

Представления людей о чудо действии трав, собранных в купальную ночь, не были лишены здравого смысла. К концу июня первые травы действительно созревали в полную силу, наливались живительным соком. В это время женщины и собирали лечебные растения. Именно с Иванова дня в деревнях начинался покос.

Православная церковь не признавала этот праздник, находя в нем много языческого и непристойного. На Стоглавом соборе в 1551 г. говорилось: “…Против праздника Иоанна Предтечи и ночью и весь день мужи, жены и дети по улицам и водам глумы творят всякими играми и песнями сатанинскими…”. Видимо, преследования властей привели к тому, что в XIX в. праздник Ивана Купалы почти исчез на Руси.

Русские народные праздники были необыкновенно богаты и разнообразны. К сожалению, многие из них сегодня почти полностью забыты. Хочется верить, что не навсегда.

ЦАРСКИЙ БЫТ

Венчание на царство

Холодным декабрьским днем 1546 г. шестнадцатилетний великий московский князь Иван Васильевич призвал к себе митрополита и бояр и объявил им о своем намерении жениться. Не успели собравшиеся прийти в себя от столь неожиданного заявления князя, как тот добавил: “…Хочу прежде своей женитьбы поискать прародительских чинов… и на царство и великое княжение сесть”.

Неожиданное решение юного князя

Намерение юного князя жениться еще можно было понять: наступила пора возмужания. Но вот “на царство сесть” — нечто новое для Руси. Можно ли объяснить это лишь сиюминутной блажью честолюбивого юнца? Наверное, нет. Вся предшествующая история Руси предопределяла этот шаг князя Ивана Васильевича.

Русь окончательно освободилась от татарского ига и обрела в 1480 г. полную независимость. Москва, возглавив объединение разрозненных русских земель, в короткий срок сумела создать на стыке Европы и Азии огромное по территории государство. Оно простиралось с запада на восток от Польши до Сибири, с севера на юг от Белого моря до Киевских земель.

В 1453 г. под ударами турок пала тысячелетняя Византийская империя. Именно из Византии пришли на Русь христианство и многие атрибуты государственности. Преемственность эта формально была закреплена женитьбой великого князя Ивана III на Софье (Зое) Палеолог, племяннице последнего византийского императора.

В начале XVI в. безвестный монах одного из псковских монастырей Филофей обосновал интересную религиозно-политическую идею, которую тут же взяла на вооружение официальная московская власть. Суть ее сводилась к следующему. Существовало некогда два православных центра мира — Рим и Константинополь. Ныне их наследницей выступает Москва как новый, единственный и нерушимый оплот православия. “Два Рима пало, третий стоит, четвертому не быть”, — резюмировал Филофей.

Принимая во внимание эти доводы, решение юного князя добиваться царского титула видится исторически закономерным и не по возрасту мудрым.

Титул “царь” был известен на Руси еще во времена Ярослава Мудрого. Произошло это слово от имени римского полководца и правителя Гая Юлия Цезаря. Постепенно имя превратилось в составную часть императорского титула. Кстати, Иван IV, не довольствуясь происхождением от Рюрика, повелел вести свою родословную от древнеримского императора Августа.

Первоначально царями на Руси называли византийских императоров (василевсов) и ордынских ханов. Титул “великий князь” считался достоинством пониже. В западных странах в дипломатической переписке его переводили как “принц” или “герцог”, иногда с добавлением “великий”, но никак не “король” и уж тем более не “император”. Титул “царь” либо не переводили вовсе, либо переводили как “император”.

Вскоре после провозглашения себя царем Иван IV обзавелся таким длинным титулом, каким мог похвастаться не всякий европейский монарх: “Великий государь царь великий князь Иван Васильевич всея Руси, Владимирский, Московский, Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский, государь Псковский и великий князь Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, государь и великий князь Новгород Низовской земли, Черниговской, Рязанской, Полоцкой, Ростовской, Ярославской, Белоозерской, Удорской, Обдорской, Кондинской и всея Сибири и Сиверных стран повелитель и государь отчинной Лифляндии и иных”.

Шапка Мономаха

Столь великому титулу соответствовали и атрибуты царской власти — монаршие регалии, входившие в состав “Большого царского наряда”. Царь являлся в нем народу в самых торжественных случаях.

В XVII в. царские регалии состояли из барм, креста, цепи, венца, державы, скипетра и трона. Некоторых из перечисленных атрибутов в царской казне было по нескольку. Одних только венцов — семь, древнейший из них — знаменитая “шапка Мономаха”. Ею венчались почти все русские цари.

Восточные мастера изготовили золотую основу шапки и покрыли ее изысканным сканным орнаментом, а русские добавили навершие с крестом и соболиную опушку. Эта форма оказалась столь привлекательной, что по образцу “шапки Мономаха” были изготовлены позже все русские венцы.

Когда Иван Грозный завоевал Казань, он заказал себе “шапку Казанскую” — редкой красоты венец. Для братьев — царей Ивана и Петра, правивших вместе, мастера Оружейной палаты сделали два похожих венца, сплошь осыпанных алмазами.

Символами монаршей власти считаются держава и скипетр. Известный еще во времена Древнего Рима скипетр первым ввел в московский придворный обиход Иван Грозный. Держава появилась на Руси при Борисе Годунове. Во время коронации патриарх вручал царю державу со словами: “Сие яблоко — знамение твоего царствия”.

Наряд русского царя — христианского монарха — не мог обойтись без креста. Но крест этот был особенный. Он заключал в себе частицы древа того креста, на котором, по преданию, был распят Христос и который мог оживить мертвого. Поэтому он и назывался животворящим.

Особая царская регалия — бармы. Эти знаки власти в древности носили византийские императоры и русские князья. Парадный царский наряд дополняли золотые цепи. В XVII в. мастера Оружейной палаты изготовили для Михаила Федоровича уникальную цепь. На восьмидесяти восьми плоских кольцах был выбит полный титул царя.

Принятие нового титула, ставившего московского государя в один ряд с важными венценосными особами Европы, требовало разработки специального церемониала венчания на царство. Разумеется, обряд сложился не на пустом месте. Три источника питали его: Библия, византийская и русская традиции. Библейские цари, занимавшие престол, проходили обряд миропомазания. Византийских императоров короновали в храме. Обряд совершал константинопольский патриарх. На Руси князей “поставляли” на княжеский стол.

16 января 1547 г. великий князь Иван Васильевич первым на Руси торжественно венчался на царство в Успенском соборе Кремля. Окончательно этот церемониал сложился в XVII в., поэтому проследим его на примере венчания на престол царя Алексея Михайловича — отца Петра Великого.

Миропомазанник Божий

Коронация Алексея Михайловича Романова состоялась 28 сентября 1645 г. Накануне во всех храмах Москвы прошли всенощные бдения — вечерняя православная служба перед христианскими праздниками.

К этому времени в Успенском соборе Кремля — традиционном месте коронации царей — были закончены последние приготовления. В центре храма находилось “чертежное место” — обитый красным сукном деревянный помост, к которому вели 12 ступеней. По сторонам от него стояли две длинные скамьи, покрытые золотыми персидскими коврами, предназначенные для архиереев, цвета русского духовенства — трех митрополитов, пяти архиепископов и епископов, архимандритов и игуменов многих русских монастырей.

На “чертежном месте” возвышался царский трон. В государевой казне хранилось немало великолепных тронов. Древнейший среди них, принадлежавший Ивану Грозному, был изготовлен из слоновой кости западноевропейскими мастерами. Его покрывала тончайшая резьба, изображавшая сцены из жизни библейского царя Давида. Другой трон подарил Борису Годунову персидский шах Аббас в начале XVII в. По восточной традиции его покрывали золотые пластины с цветными драгоценными камнями, но высокой спинки и подлокотников не было. Самым, пожалуй, дорогим из всех тронов казны был подарок армянских купцов, искавших выгодные торговые пути через Россию, — алмазный трон Алексея Михайловича. Около 800 алмазов, не считая других многочисленных драгоценных камней, украшали его. Однако в коронации Алексея Михайловича участвовал трон, изготовленный мастерами Оружейной палаты из кресла восточной работы, к которому на западный манер добавили высокую спинку и подлокотники.

Рядом с троном на “чертежное место” установили стул с золотой бархатной подушкой для патриарха.

Напротив царских врат поставили три аналоя — храмовых стола. Покрытые золотым атласом с жемчугом и каменьями, они предназначались для размещения царских регалий.

С утра в день коронации по распоряжению патриарха Иосифа на колокольне Ивана Великого начали звонить благовест — торжественный церковный звон. В восьмом часу Алексей Михайлович, сопровождаемый боярами, думными и приказными чинами, князьями и воеводами, вошел в Золотую палату дворца. На царе было надето белое атласное платно, расшитое золотом, жемчугом и каменьями, становой кафтан, горлатная шапка, нарядные сапоги. В руках он держал жезл. Тут же, в Золотой палате, царь огласил новые придворные назначения: кого-то произвел в бояре, кого-то в кравчие и т. д.

По велению царя монаршие регалии торжественно перенесли в Успенский собор. Их сопровождала процессия: впереди шел царский духовник — благовещенский протопоп Стефан, неся над головой золотое блюдо с крестом и бармами. Протопопа поддерживали под руки два дьякона. Следом за ним бояре несли царский венец — “шапку Мономаха” и скипетр. Царский казначей шел с державой. Подставку для нее и блюдо с драгоценными каменьями несли два думных дьяка. Процессия двигалась медленно и чинно. Множество народа с раннего утра собралось в Кремле на Соборной площади, с любопытством наблюдая за происходящим. Из южных врат Успенского собора навстречу процессии вышел патриарх. Он принял блюдо с крестом и бармами, внес его в храм и поместил на одном из приготовленных аналоев. Другие регалии были разложены на двух соседних столах. Когда приготовления в соборе закончились, дали знать царю. Алексей Михайлович в окружении большой свиты двинулся к храму. Впереди шел боярин Шереметев, сокольничьи, стольники. Благовещенский протопоп кропил весь путь от дворца к храму святой водой. По сторонам стояли стрельцы в разноцветных одеждах, следившие за тем, чтобы никто не перебегал дорогу царю. Войдя в собор, Алексей Михайлович приложился к некоторым иконам, певчие запели многолетие царю, а патриарх благословил его крестом и окропил святой водой. Начался молебен. По его окончании царь и патриарх взошли на “чертежное место” и сели: царь — на трон, а патриарх — в кресло. Духовенство разместилось на приготовленных скамьях. Бояре и придворные чины остались стоять у подножия помоста.

Когда все заняли свои места, царь и патриарх встали. Государь обратился к присутствующим с короткой речью: обосновал свои права на престол в попросил патриарха венчать его на царство. Выслушав царя, патриарх держал ответную речь, давая согласие на просьбу государя. Затем оба сели.

Патриарх дал знак, и два архиерея принесли с аналоя приготовленный крест с частицами Животворящего Древа. Царь и патриарх трижды поклонились кресту, и патриарх возложил его на государя. Два архимандрита поднесли главе церкви бармы, и он возложил их на Алексея Михайловича. Далее со словами “Во имя Отца и Сына и Святаго Духа” патриарх надел на голову царя “шапку Мономаха”, вложил в правую руку скипетр, а в левую — державу. Все действия с регалиями сопровождались благословениями, поклонами и молитвами.

После того как атрибуты власти были вручены царю, на “чертежное место” благословить самодержца поднялись митрополиты и архиереи. Протодьякон под пение хора произнес царю многолетие. Затем к нему обратился с поучением патриарх. Наконец, оба они сошли с помоста. Царь занял свое обычное место в юго-восточной части Успенского собора, а патриарх приступил к совершению литургии.

После херувимской песни Алексея Михайловича подвели к царским вратам и поставили на приготовленный ковер для совершения обряда миропомазания. Патриарх возложил на него последнюю коронационную регалию — золотую цепь и миропомазал чело, уши, бороду, грудь, плечи и кисти рук, сопровождая обряд словами: “Печать и дар Духа Святаго”. Помазанные места отирали губкой, которую тут же сжигали в алтаре. Места эти нельзя было омывать водой в течение восьми дней. По окончании обряда царь становился помазанником Божиим. После миропомазания царю положили под ноги еще один ковер, золотой, стоя на котором он причащался. Литургия подходила к концу, а праздник венчания на царство продолжался: Алексей Михайлович пригласил патриарха и духовенство во дворец — “хлеб есть”.

Из Успенского собора царь вышел в полном государевом облачении со скипетром и державой в руках. Боярин Н. И. Романов, родственник царя, трижды осыпал его золотыми монетами. Этот древний русский обычай символизировал пожелание богатства и благополучия. Венценосный самодержец прошел по расстеленному красному сукну в Архангельский собор поклониться могилам отца и других московских царей и великих князей. Затем зашел в домовую церковь русских царей — Благовещенский собор. Всякий раз при выходе из храмов царя осыпали золотыми монетами. Наконец, Алексей Михайлович через Красное крыльцо вернулся во дворец. Народ, ожидавший на Соборной площади окончания церемонии, кинулся в Успенский собор, чтобы, по традиции, оторвать на память кусочек ткани, покрывавшей “чертежное место”.

Первый день коронационных торжеств завершался праздничным обедом в Грановитой палате. Царь, сняв с себя парадные одежды, сидел с патриархом за отдельным столом. По левую руку от царя был накрыт стол для духовенства, по правую — для бояр. Местнический обычай (речь о нем пойдет позже) по требованию государя не соблюдался.

На следующий день бояре, дворяне и другие сословия поздравляли царя и подносили ему разнообразные подарки: атласы, бархаты, соболя, серебряную посуду, хлеба.

Празднества по случаю венчания на царство продолжались несколько дней и сопровождались колокольными звонами, обильным угощением, щедрой раздачей милостыни. При коронации Федора Ивановича в 1584 г. торжества длились целую неделю. За городом был устроен военный праздник с пальбой из пушек.

Случались в истории России и необычные венчания на царство. В 1574 г., например, накануне отмены опричнины Иван Грозный мнимо отрекся от престола и венчал на царство Симеона Бекбулатовича — крещеного татарина, касимского хана, перешедшего на русскую службу. Обряд был совершен с возложением царского венца. Симеон Бекбулатович стал величаться “великим князем всея Руси”, а Грозный — “князем Иваном Московским”. Правда, новый “царь” правил всего около двух лет, а затем был отправлен в почетную ссылку — на княжение в Тверь.

Спустя тридцать лет, в июле 1605 г., в Успенском соборе Кремля короновался Лжедмитрий I — самозванец Григорий Отрепьев. Он выдавал себя за царевича Дмитрия, младшего сына Ивана Грозного, чудом спасшегося от смерти. Как известно, тот погиб в 1591 г. при загадочных обстоятельствах.

Самозванец не только провозгласил себя русским царем, но в мае 1606 г. венчал на царство свою невесту — польскую дворянку и католичку Марину Мнишек. До этого времени ни одна женщина на Руси не короновалась. Над ней был совершен полный обряд венчания, только без вручения державы и скипетра. Через неделю после этого события в Москве вспыхнуло восстание горожан, самозванец был убит, а его жена — “русская царица” — взята под стражу. Спустя несколько лет она умерла в заточении.

Обряд венчания на царство существовал до XVIII в. В 1721 г. Петр I принял титул императора. В связи с этим был утвержден новый коронационный обряд — императорский.

Быт царского двора

В августе 1649 г. в Кремле на Постельном крыльце царского дворца повздорили два дворянина, два Ивана — Бутурлин и Зайцев. Последний, как показало позже следствие, при ссоре “матерно лаялся”. Спустя месяц царь на основании статьи Соборного Уложения “за честь двора своего” велел Ивана Зайцева посадить в тюрьму. Так строго охранялась в XVII в. честь государя и его двора.

Государь “все ведает, все знает”

В XVI–XVII вв. в России окончательно сложилась самодержавная власть со всеми присущими ей атрибутами. Государь считался помазанником Божиим, что закреплялось соответствующим обрядом венчания на царство. Власть монарха простиралась на всех его подданных — от первого боярина до последнего крестьянина. В челобитных к царю даже родовитые бояре и князья называли себя его “холопами” и “рабами” и подписывались уменьшительными именами — “Ивашка”, “Петрушка”.

Без разрешения царя боярин не решался жениться. Даже выехать из Москвы он не мог без его воли. Царь почитался почти как сверхъестественное существо. По свидетельствам иностранцев, русские с детских лет усваивали, что государь “все ведает, все знает”.

День царских именин объявлялся праздничным, нерабочим днем. Если во время беседы кто-нибудь упоминал имя государя, все присутствующие обязаны были снять шапки. Даже нищие на церковной паперти просили милостыню “ради Бога и государя”.

В XVI–XVII вв. сложились основные символы царской власти и российской государственности. Гербом страны стал двуглавый орел, заимствованный, по-видимому, из геральдики Византии. На большой царской печати 1672 г. орел изображался под тремя коронами с державой и скипетром в когтистых лапах. На груди у него был щиток с фигурой всадника на коне — старинный герб Московского княжества. В те же годы сформировался полный комплект царских регалий: бармы, венцы, держава, скипетр и т. п.

Подлинным олицетворением царской власти стал государев двор. Он служил официальной резиденцией царя. Здесь заседали Боярская дума и Земские соборы, принимали иностранных послов, вырабатывали важнейшие государственные решения.

На протяжении нескольких веков государев двор размещался в Московском Кремле и занимал большую часть Боровицкого холма. В летнее время царь обычно переезжал в одну из своих многочисленных загородных резиденций, например в Коломенское. Постройки государева двора частично сохранились здесь. Бывали случаи, когда по прихоти монарха двор перебирался в другой город. Так, во время опричнины Иван Грозный перенес свою резиденцию в Александровскую слободу в 100 км к северу от Москвы.

Где бы ни находился государев двор, его обязательно обносили прочной стеной с проездными воротами. С одной стороны, ограду ставили для обеспечения безопасности царя и его семьи. С другой — она обозначала границу особого, замкнутого мира царской резиденции.

Как правило, одни проезжие ворота считались парадными — для царя и знати, другие имели хозяйственное и служебное назначение. Над проездными арками ворот по традиции висели иконы, как бы защищая проход от всякой нечисти и зла. Ни один христианин не входил в такие ворота без молитвы и крестного знамения.

Царский дворец

Государев двор представлял собой довольно сложный архитектурный комплекс. Центральное место занимал царский дворец. В XVI–XVII вв. дворец не был отдельным зданием, а состоял из нескольких хором: царя, царицы, наследника престола, других детей. Дворец постоянно менял свой вид: что-то в нем достраивалось, что-то перестраивалось.

Чаще всего хоромы возводили из дерева. Русские, как известно, не любили каменных построек, сырых и холодных. Снаружи дворец, как деревянный, так и каменный, богато украшали резьбой и росписью. Разнообразными были кровли хором — шатровые, бочкообразные, в форме конуса, нередко увенчанные флюгером в виде двуглавого орла (Кремль, Коломенское, Измайлово).

Сохранившийся до наших дней пятиярусный каменный Теремной дворец, выстроенный в Кремле в XVII в., дает представление о внешнем убранстве хором. Окна снаружи обрамлены резными каменными наличниками. По фасаду тянется красивый изразцовый фриз, а кровля в древности была расписана золотом и серебром.

Большое значение в наружном оформлении дворца придавали крыльцам, которые были на виду во время торжественных выходов царя к народу и приема иностранных послов. Представление о них дает недавно восстановленное в Кремле Красное крыльцо.

Интерьеры жилых и парадных помещений дворца богато украшали. Стены и потолок обшивали струганым тесом, покрывали живописью и резьбой. На пол стелили квадратные дубовые плитки, напоминающие современный паркет, натирали их воском или расписывали “в шахмат”. Часто потолки, стены и полы покрывали разноцветным сукном. На пол под сукно укладывали войлок. В XVII в. интерьеры иногда отделывали атласом и кожами. На коже тиснением воспроизводили изображение птиц, зверей, растений. В те времена на Руси появились первые шпалеры — безворсовые ковры-картины, привезенные из-за границы, стоившие баснословно дорого.

Украшали дворцовые залы и живописью. В древности ею были покрыты стены и своды Грановитой палаты, комнат Теремного дворца. Хоромы в Коломенском расписывали лучшие мастера под руководством знаменитого “царского изографа” Симона Ушакова. Росписи дворцовых покоев по характеру напоминали храмовые фрески, так как изображали святых. Использовали в росписи и исторические темы (например, в Грановитой палате), и, конечно, разнообразные орнаменты.

Нарядными были и окна. В XVII в. стекло считалось большой редкостью, поэтому в окна вставляли слюдяные оконницы. Иногда слюду расписывали наподобие витражей. Двери в комнатах отделывали, как и стены, тиснеными кожами. В торжественных случаях окна и двери завешивали шелковыми шторами, расшитыми золотом и серебром.

Особенно украшали помещения огромные изразцовые печи. Мебель в царских хоромах не отличалась разнообразием. Как и в крестьянских домах, вдоль стен стояли широкие лавки. Стулья даже в XVII в. были редкостью, а кресла — тем более. Лишь у членов царской семьи и у патриарха имелись свои кресла. Даже иностранным послам во время приемов подавали скамью, что само по себе считалось большой честью.

Для хранения различной утвари использовали шкафы, сундуки, ларцы, комоды, рундуки (ящики под лавками).

Вечерами дворцовые помещения освещали свечи в подсвечниках и паникадила (подобие люстр со свечами). Приятный запах в комнатах создавали с помощью ароматических курений. Из Западной Европы привозили красивые курительницы, изображающие, например, гору с замком на вершине, внутри которой сжигали ладан или специальные травяные смеси.

Во второй половине XVII в. в украшении дворцовых залов сказывается западное влияние. Появились картины, гравюры, часы, музыкальные инструменты (органы, клавикорды), большие настенные зеркала.

Сени, Передняя, Престольная

Дворец состоял из трех частей — жилой, парадной и хозяйственной. Жилая часть царской половины была невелика. В Теремном дворце она состояла всего из четырех комнат в три окна. Первая — сени с дверями, выходящими на нарядное крыльцо. Вторая — Передняя, выполнявшая роль гостиной: в углу стояло царское кресло, вдоль стен — лавки. В этой комнате бояре и думные чины ежедневно поутру ожидали выхода царя. Иногда здесь принимали иностранных послов, оказывая им особую честь. К Передней примыкала Престольная, служившая царю кабинетом. Здесь он проводил большую часть своего рабочего времени, принимал бояр с докладами. По сей день в углу этой комнаты стоит государево кресло. Раньше рядом с ним находился стол с письменными принадлежностями: бумагой, серебряной чернильницей, перьями, книгами и необходимыми предметами личной гигиены — зубочисткой, уховерткой и свистком для вызова слуг.

Особое значение Престольной подчеркивало наружное оформление ее среднего окна. Оно обрамлено двумя резными колонками с фигурами львов в качестве пьедесталов и украшено изображением двуглавого орла во фронтоне наличника. Это окно называлось челобитным. По преданию, из него спускали вниз ящик, куда каждый мог положить свое прошение царю — челобитную. В 1660 г. в Престольной заседал церковный собор, лишивший Пикона патриаршества.

К Престольной примыкала царская опочивальня. Главная ее принадлежность — высокая резная кровать под балдахином. Государева постель имела множество пуховых перин, больших и маленьких подушек, одеяла, подбитые соболиным мехом.

Рядом с опочивальней находилась молельня (Крестовая) — небольшая комнатка, где царь совершал утренние и вечерние молитвы. Она вся была уставлена иконами, крестами и прочими христианскими святынями. Опись XVII в. называет среди них “камень от Голгофы”, “часть от дуба Маврийского”, “печать Гроба Господня”, “хлеб Пресвятая Богородицы”, “Моисеев жезл” и др.

Русские цари были чрезвычайно набожны, поэтому в комплекс дворца входили одна или несколько домовых церквей: Благовещенский собор и дворцовые храмы в Кремле, церковь Казанской Богоматери в Коломенском, несохранившийся храм Царевича Индийского Иасафа в Измайлове.

Значительную часть дворца занимали большие парадные залы. Они предназначались для заседаний Земских соборов, приемов иностранных послов, организации различных торжеств. Наиболее известный парадный зал — знаменитая Грановитая палата. Именно здесь Иван IV праздновал завоевание Казани, а Алексей Михайлович с Земским собором решая вопрос о присоединении Украины к России.

Приказ Большого Дворца

Кроме дворца, на государевом дворе размещались многочисленные хозяйственные постройки, находящиеся в ведении Конюшенного, Кормового, Житного, Сытного, Хлебного дворов. Именно они обеспечивали царя, его родственников и гостей всем необходимым. Около тысячи человек прислуги были заняты этим ежедневно.

На Хлебном дворе выпекали хлеб, сухари, баранки, куличи, пряники, печенье — всю мучную продукцию, столь любимую на Руси. Особая, Сахарная, палата делала конфеты и засахаренные фрукты, подававшиеся на десерт.

Кормовой двор служил царской кухней. Здесь готовили кушанья для государева стола. Когда царь устраивал пиры, с Кормового двора во дворец переносили сотню блюд. По обычаю, яства от имени царя и членов его семьи рассылали придворной знати, иностранным послам. В XVII в. ежедневное количество таких “посылок” доходило до трех тысяч. На Кормовом дворе хранились скатерти, столовая золотая и серебряная посуда, а в погребах находились изрядные запасы продовольствия — масла, мяса, птицы, рыбы и т. п.

Сытный двор (сытой на Руси называли сладкое питье) ведал царскими напитками. По описи 1702 г., в 30 погребах и ледниках хранилось 125 бочек вина, 800 ведер водки, 4 тыс. ведер пива, 9 тыс. ведер кваса. Такой большой запас напитков не удивляет, если учесть, что Сытный двор обеспечивал ими еще и всю придворную обслугу да многочисленных царских мастеров. В обычный день с Сытного двора поставлялось до 100 ведер вина и 500 ведер меда и пива. В праздники эти цифры увеличивались в несколько раз.

На Житном дворе хранились большие запасы зерна. Мельницы на прудах и реках близ государева двора по мере надобности превращали зерно в муку. Когда-то такие мельницы стояли на реке Неглинной близ Боровицкой башни Кремля. В самих же прудах разводили рыбу и водоплавающую птицу для царского стола.

Все необходимое для пышных царских выездов обеспечивал Конюшенный двор: здесь содержали сотни дорогих лошадей, хранили царские кареты, сани, седла.

Такое обширное, богатое хозяйство — государев двор — нуждалось в хорошем управлении. Им и ведал особый Приказ Большого Дворца во главе с дворецким, считавшимся после конюшего вторым боярином государства. При Иване Грозном эту должность исполнял Никита Романович Захарьин-Юрьев — родоначальник будущей царской династии Романовых.

Различные приказы ведали всеми сторонами жизни государева двора: Сокольничий и Ловчий — царской охотой, Постельничий — царской спальней, Золотых и Серебряных дел — изготовлением ювелирных изделий для двора.

Сотни придворных чинов обслуживали государев двор. Казначей отвечал за царскую казну и канцелярию, печатник хранил государственную печать, стольники и кравчие обеспечивали трапезу царя; стряпчие, ловчие, рынды — у каждого были свои обязанности.

При приеме на службу к царю придворные принимали присягу. Кравчий, например, клятвенно обещал “ничем государя в ястве и в питье не испортити, и зелья и коренья лихова ни в чем государю не дати, и со стороны никому дати не велети”. Постельничий клялся “в их государском платье, и в постелях, и в изголовьях, и в подушках, и в одеялах… никакова дурна не учинити, и зелья и коренья лихова ни в чем не положити”.

Государев двор всякому внушал страх и трепет, ибо служил символом могущества и власти русского царя. Особый этикет поведения на царском дворе диктовал строгие правила: только высшие государственные сановники имели право въезжать сюда верхом или в экипаже, да и то должны были спешиться на некотором расстоянии от дворца. То же самое касалось и иностранных послов. Простой человек не смел без надобности являться на государев двор. Лишь издали завидев царское жилище, он должен был почтительно снять шапку.

Право входа в царские хоромы имели только ближайшие к государю люди — бояре, окольничьи, думные дворяне, да проверенная прислуга и стража. Больным вход во дворец строго запрещался, — ведь здоровье царя было делом государственной важности. Не разрешалось заходить во дворец с каким бы то ни было оружием. Необходимость разоружаться на приемах у царя особенно обижала европейских послов, которые усматривали в этом обычае покушение на их рыцарскую честь.

Порядок государева двора предусматривал и строгие нормы общения между подданными: запрещалось произносить всякое бранное слово. Что грозило нарушителям этого запрета, мы уже знаем на примере случая с Бутурлиным и Зайцевым. Серьезным преступлением считалось также обсуждение с посторонними того, что происходит на государевом дворе. Покой и безопасность царя оберегала огромная армия телохранителей — 2 тыс. стрельцов. Круглосуточно, сменяя друг друга, 250 часовых с заряженными ружьями и зажженными фитилями дежурили во внутренних покоях дворца и на подступах к нему.

Домашняя жизнь царя

Большую часть своего времени царь проводил во дворце. Домашняя его жизнь была скрыта от посторонних глаз, парадная же, официальная, проходила на виду у многочисленных подданных.

Вставал государь рано. Постельничий, ведавший царской постелью, и его подчиненные — спальники — помогали царю одеться. Умывшись, государь входил в молельню. Там его ожидал духовник или придворный священник, благословлял царя крестом и приступал к молитве. На аналой обычно выставляли икону того святого, чья память отмечалась в этот день. Молитва продолжалась недолго, около четверти часа. По ее окончании царь прикладывался к иконе, а духовник окроплял его святой водой, которую ежедневно привозили во дворец из далеких храмов и монастырей. Закончив молитву, царь посылал человека на женскую половину узнать о здоровье царицы. В одну из дворцовых церквей к заутрене супруги отправлялись вместе.

С утра во дворец съезжались бояре и думные люди. Обычно они собирались в Передней царских покоев. Некоторые, наиболее приближенные, входили в Престольную. При появлении царя бояре вставали и кланялись ему до земли. Обычай “земных поклонов”, особенно государю, был широко распространен на Руси. За оказанную милость кланялись не один раз. Например, князь Трубецкой, назначенный воеводой в польский поход, прощаясь с Алексеем Михайловичем, поклонился ему до земли тридцать раз.

Прибыв во дворец, бояре обращались к царю с просьбами: кто просил отпустить по делам в деревню, кто — в гости на крестины или именины. Без разрешения царя никуда нельзя было отлучаться, ведь вечером следовало вновь явиться во дворец.

Царь ежедневно требовал от бояр отчета о делах. Если боярин в чем-то провинился или не угодил царю, его выгоняли прочь, а то и отправляли в темницу. Случалось, царь сам жестоко таскал бояр за бороды. Даже “тишайший” Алексей Михайлович не гнушался этим.

Потолковав с боярами о делах, государь отправлялся вместе с ними в храм к поздней обедне. Все русские цари были чрезвычайно набожны. Алексей Михайлович в пост проводил в церкви по пять-шесть часов кряду и клал по три тысячи земных поклонов.

Возвратившись в Престольную по окончании обедни, царь слушал доклады, челобитные, занимался текущими делами. С докладами выступали начальники приказов. Пикто, кроме царя, не смел садиться в Престольной. Тот, кто нуждался в отдыхе, выходил посидеть в Переднюю или соседние с нею сени.

На почти ежедневных заседаниях Боярской думы думные чины рассаживались по лавкам, соблюдая местнический обычай: ближе к царю — бояре, окольничие — под боярами, думные дворяне — под окольничими, а думные дьяки вообще стояли, если царь не делал им особого приглашения садиться.

Около полудня слушание дел заканчивалось.

Бояре разъезжались по домам, а царь отправлялся обедать на государеву половину. Как правило, он обедал наедине с царицей, но иногда приглашал откушать с ним кого-нибудь из ближайших бояр.

В повседневном меню, в отличие от царских пиров, не было изобилия яств. Например, Алексею Михайловичу подавали на обед самые простые блюда: ржаной хлеб, немного вина, легкое пиво с корицей. Во время постов царская трапеза была еще строже. В Великий пост царь обедал только три раза в неделю: по четвергам, субботам и воскресеньям. В остальные дни съедал, как свидетельствуют современники, немного черного хлеба с солью, соленый гриб или огурец и выпивал стакан пива. Правда, в скоромные дни на стол иногда подавали до семидесяти блюд.

После обеда царь спал часа три. Это была традиция всех русских горожан. На время закрывались лавки, мастерские, и все бояре, купцы, ремесленники предавались сну. Бодрствовать после обеда считалось неприличным. Нелюбовь к дневному сну поставили в вину Лжедмитрию I, как одно из доказательств его нерусского происхождения.

К вечеру отдохнувшие бояре вновь съезжались во дворец и вместе с царем присутствовали на вечерней службе в храме. Государственные дела редко слушались вечером, и остаток дня царь проводил в кругу семьи.

На досуге государи читали церковные книги и летописи. Многие русские цари были очень начитаны, особенно славился этим Иван Грозный, и сам любивший “блеснуть пером”. Алексей Михайлович, кроме чтения книг, много времени отдавал беседам, слушал рассказы бывалых людей. Во дворце жили древние старцы, помнившие седую старину и умевшие интересно о ней поведать. Слепые музыканты-сказители под аккомпанемент домры рассказывали былины и пели народные песни. Потехи ради держали при дворе шутов, карликов, скоморохов. Для развлечения Алексей Михайлович даже завел в Кремле придворный театр. Любили русские цари игру в шашки и шахматы, ставшие популярными на Руси еще во времена Древнего Киева.

После ужина царь совершал в молельне вечернюю молитву и ложился спать. Если государь почивал без супруги, то в его спальне дежурил постельничий, а в соседней комнате — несколько спальников.

Уклад жизни государева двора, сложившийся на протяжении столетий, был очень устойчив. Только в XVIII в. петровские реформы, изменив Россию до неузнаваемости, коснулись и царского двора. Он преобразовался в императорский.

Парадные выходы и выезды царя

В Оружейной палате Кремля находится старинная карета, обшитая вишневым бархатом и покрытая затейливой резьбой и живописью. Это самая древняя карета в богатом собрании музея. В 1603 г. ее подарил Борису Годунову английский король Карл I. Во время парадных выездов царь восседал внутри этого экипажа на обитом дорогой тканью кресле.

Явление государя народу

Появление царя на людях — его участие в религиозных праздниках, посещение храмов и монастырей, отъезды в военные походы — напоминало грандиозный спектакль, которому придавали государственное значение.

Выезды эти сопровождали сотни придворных, знать и телохранители — целые процессии, где каждый знал свое место и играл отведенную ему роль. Блеск украшенных золотом, жемчугом и драгоценными камнями костюмов, дорогого оружия и лошадиной упряжи поражал даже видавших виды иностранцев, не говоря уж о простых русских. Многие церемонии с участием царя сопровождались колокольными звонами, а то и артиллерийским салютом, оповещавшими всю Москву о происходящем.

Торжественные выходы и выезды царя демонстрировали его власть, силу, богатство и были частью придворных церемоний во время венчания на царство, встречи Нового года, царской свадьбы, важных православных дат. Даже обычные, почти ежедневные, выходы царя к обедне в кремлевские храмы превращались в торжественные шествия и нередко сопровождались колокольным звоном.

В хорошую погоду царь ходил к обедне пешком, в ненастье — ездил в карете, а зимой — в санях. Одежда также зависела от погоды и характера предстоящего торжества. В дни больших православных праздников — Рождества Христова, Богоявления, Входа в Иерусалим, Воскресенья и некоторых других — государь облачался в “Большой царский наряд”: платно, венец, бармы, крест. В руках он держал вместо обычного посоха царский жезл. Весь его наряд блистал золотом и драгоценными камнями.

Все, что могло понадобиться царю во время выхода, несли низшие придворные чины — стряпчие: царское кресло с подушкой, подножие (подобие ковра), зонт, защищавший от солнца и дождя, полотенце, носовой платок и другие предметы. Иван Грозный выходил к обедне в сопровождении рынд — личных телохранителей из молодых, рослых, родовитых дворян. Они были одеты в серебристые кафтаны, высокие белые бархатные шапки и сапоги, на плечах держали топоры, украшенные золотом и серебром.

Костюму в придворных церемониях придавали большое значение. Сотни человек царской свиты были одеты в богатые наряды. Чем важнее был повод, тем наряднее одевались участники церемонии. Существовало даже особое распоряжение царя на этот счет. В самые большие праздники верхняя парадная одежда свиты должна была быть золотой, в менее торжественных случаях — бархатной, а в остальных — шелковой. Если какой-нибудь боярин или дворянин не имел подобающей случаю одежды, ему выдавали ее на время из царской казны.

Сопровождавшие царя лица выстраивались в процессию. Менее знатные чины шли впереди по два-три человека в ряд, более знатные — бояре, окольничьи, думные дворяне — шествовали сзади. Сам царь занимал место в середине процессии.

Царский выход в день Богоявления

Ни один царский выход не обставлялся с такой пышностью и великолепием, как в день Богоявления или Крещения Господня. На этот большой христианский праздник в Москву со всей России съезжались люди, чтобы увидеть столь яркое зрелище. По свидетельству поляка Маскевича, побывавшего в Москве в начале XVII в., в этом празднестве участвовало 300–400 тыс. человек.

С утра в Кремле собирался народ. Свободным оставался лишь проход от Успенского собора через Тайницкие ворота к Москве-реке. По сторонам прохода выстраивались стрельцы со знаменами и барабанами. В двенадцатом часу с Ивана Великого раздавался колокольный звон, возвещавший о выходе государя из дворцовых покоев. В сопровождении бояр царь спускался с Красного крыльца Грановитой палаты на Соборную площадь. Завидя государя, народ падал на колени и бил ему челом.

Царь шествовал в Успенский собор, совершал молитву и принимал благословение патриарха. Затем от западных врат собора начинался крестный ход к Москве-реке. Процессию открывали выборные от стрелецкого войска — несколько сот человек, одетые в кафтаны цвета своих полков: зеленый, синий, белый, желтый, красный, фиолетовый. Стрельцы шли по четыре человека в ряд, вооруженные золочеными ружьями и бердышами. Следом двигался крестный ход — многочисленное духовенство: митрополиты, архиепископы и епископы, игумены монастырей, до 500 священников и дьяконов с крестами, хоругвями, иконами.

Вслед за духовенством, но от южных врат собора, начиналось царское шествие. Впереди шли дьяки разных приказов в бархатных кафтанах, за ними — дворяне, стольники в золотых одеждах, далее — думные дьяки, сокольники в дорогих меховых шубах — ведь дело происходило в январе. Около двенадцати стряпчих несли царские вещи: посох, шапку, кафтан, шубу, полотенце и другие предметы.

Сам царь выходил в полном парадном облачении при всех монарших регалиях: на голове — венец, на груди — бармы и крест, в руке — скипетр. Государя вели под руки два стольника. Их окружали бояре, думные люди, стрелецкие полковники. В конце длинной процессии ехали пустые сани, на которых царь возвращался во дворец после окончания праздника.

На Москве-реке, напротив Тайницких ворот, заранее делали во льду большую прорубь. В нее опускали “иордань” — расписной деревянный ящик с сенью над ним. Снаружи, по углам, “иордань” украшали изображения четырех евангелистов, а внутри — сцена Крещения Господня.

Рядом с “иорданью”, под шатрами, устраивали места для царя и патриарха. Царское место имело вид храма с пятью главами, увенчанными золотыми крестами. Пространство вокруг устилали красным сукном и огораживали металлической решеткой.

По берегу реки вдоль кремлевской стены выстраивались с оружием, знаменами и барабанами стрелецкие и солдатские полки. Все свободное пространство заполняли толпы народа.

Как только царь и патриарх усаживались на свои места, начинался обряд освящения воды. Патриарх погружал крест в “иордань”, а затем святой водой кропили народ, войска, знамена полков. Эту же воду несли во дворец и окропляли ею комнаты и иконы. Патриарх трижды осенял царя крестом и поздравлял с праздником. К его поздравлениям присоединялись бояре, дворяне, духовенство. Когда обряд был закончен, крестный ход в том же порядке возвращался в Успенский собор на молебен.

Шествие на осляти

Каких только праздников не видела средневековая Москва! Но один из них неизменно привлекал внимание ее жителей. На Вербное воскресенье москвичи становились свидетелями необыкновенного “шествия на осляти”.

В этот день, после ранней обедни, из Успенского собора начинался крестный ход. В нем участвовали царь и патриарх, бояре, дворяне, приказные дьяки и чуть ли не все духовенство столицы. Процессия выходила через Спасские ворота Кремля на Красную площадь и останавливалась около Покровского собора. Царь и патриарх проходили внутрь храма в придел Входа Господня в Иерусалим. Патриарх облачался в архиерейские одежды и служил молебен. Царь надевал парадные одежды, крест, венец, бармы.

Тем временем Лобное место на площади устилали дорогими тканями, устанавливали на нем аналой с Евангелием и иконами. Всю площадь заполняли стрелецкие полки и толпы народа. Рядом с Лобным местом стоял один из главных участников праздника — “осляти” — конь, покрытый белой попоной. Тут же, на “санях” — богато убранной телеге, запряженной шестеркой лошадей, стояло цветущее вербное дерево — символ праздника, украшенное цветами и плодами: яблоками, грушами, финиками, изюмом и орехами.

Спустя некоторое время царь и патриарх выходили из Покровского собора и поднимались на Лобное место. Патриарх подносил государю пальмовую ветвь и вербу. Раздавали вербу и духовенству, боярам, народу. Затем архидиакон читал текст из Евангелия, относящийся к происходящему событию. Дойдя до места, где говорилось о том, что Христос посылал двух учеников за ослом, патриарх подавал знак, и двое священнослужителей подводили к нему коня. Патриарх садился на него, а царь брал “осляти” под уздцы. Начиналось шествие.

Впереди процессии шли бояре, дворяне, приказные чины. За ними везли вербное дерево. Под ним на “санях” ехали патриаршие певчие — мальчики лет двенадцати в белых одеждах, похожие на ангелов. Звонкими голосами они исполняли религиозные песнопения. В середине процессии верхом на “осляти”, которого царь вел под уздцы, ехал патриарх. Впереди государя стольники несли скипетр, царскую вербу, свечу и полотенце. Патриарх налево и направо осенял народ крестом. Шествие замыкало духовенство.

По ходу движения дети стрельцов, шустрые подростки, расстилали перед “осляти” разноцветные ткани и одежды: согласно Евангелию, так жители Иерусалима встречали Христа, въезжавшего на осле в их город.

Когда процессия вступала в Спасские ворота Кремля, по всем московским церквям звонили колокола. У стен Успенского собора шествие останавливалось. Царь и патриарх обменивались поцелуями. Государь отправлялся во дворец, а патриарх — в храм.

Царские походы к Святой Троице

Еще более пышными и торжественными, чем выходы, были выезды царя. Государь нередко совершал поездки на богомолье в отдаленные монастыри и города. Особым великолепием отличались царские “походы” — так в древности называли путешествия монарха — в Троице-Сергиев монастырь, что в 70 км от Москвы. Эту поездку приурочивали к 25 сентября — дню памяти святого Сергия Радонежского.

За несколько дней до отъезда царь давал указание привести в порядок дороги и мосты. В условиях российского бездорожья эта мера была совсем не лишней. Известен случай, когда осенью 1665 г. Алексей Михайлович не смог из-за распутицы выбраться на богомолье в соседний с Кремлем Китай-город.

Рано поутру в день отъезда в дорогу отправлялся отряд в 1,5 тыс. человек. Его движение напоминало церемониальное шествие. Впереди катили пушку, с обеих ее сторон шли два канонира: один с копьем, другой с саблей. За ними два конюха вели под уздцы великолепного скакуна. На другом коне следом ехал богато наряженный воевода, окруженный секироносцами в красных одеждах. Среди солдат шли знаменосец, барабанщики и трубачи. Процессию замыкали двадцать рот стрельцов с саблями, ружьями и бердышами. В поле за городом в ожидании царя выстраивалось 14-тысячное войско.

В составе передового отряда было и множество дворцовых служителей, необходимых царю в поездке: истопников, сторожей, портных, сапожников, лекарей и др. В их обязанности входила подготовка к приезду государя путевых дворцов, разбросанных по дороге от Москвы до монастыря.

Сам государь выезжал ближе к полудню. Толпы москвичей собирались проводить царя в дорогу. Сначала из ворот дворца появлялся отряд всадников во главе с важным вельможей. Он собственноручно вел под уздцы двух любимых царских коней. Следом тянулся обоз в несколько десятков повозок с необходимыми в поездке вещами: иконами, одеждой, постелью, оружием и тому подобным. За обозом двигался отряд царской охраны, а перед ним шли 250 скороходов с золочеными бичами в руках.

Конюхи вели множество превосходных царских скакунов, украшенных золотой и серебряной сбруей. Еще дюжина лошадей везла запасную карету государя. Два оруженосца несли мечи царя и его наследника, а несколько слуг — скамейку, которую в нужный момент подставляли царю под ноги.

Наконец, появлялась карета государя, запряженная шестью, а иногда двенадцатью лошадьми. По сторонам от нее шествовали копьеносцы и секироносцы, а у самой кареты ехали знатные бояре. Замыкали процессию еще несколько карет и толпа слуг. Если с царем на богомолье отправлялось его семейство, то кортеж значительно увеличивался. Царица ехала в отдельной карете, которую сопровождала свита не менее значительная, чем царева.

За городом царский поезд останавливался, у дороги разбивали нарядные шатры. В одном из них царь переодевался в простое дорожное платье и отдыхал после медленного церемониального шествия через Москву.

Путешествие в Троице-Сергиев монастырь занимало четыре-пять и более дней. По дороге царь останавливался в своих путевых дворцах. На протяжении всего пути государя приветствовали крестьяне окрестных сел и деревень, подносили хлеб, сыр, мед, блины, получая в награду деньги.

Не доезжая нескольких верст до монастыря, процессия останавливалась. Оставшуюся часть пути царь преодолевал пешком. На площади перед воротами Святой Троицы разбивали шатер. Государь переодевался в парадное платье и торжественно под звон колоколов вступал в Святые ворота. Архимандрит с братией встречали его. Обратный путь в Москву был организован так же.

Обычай парадных выходов и выездов монарха сохранился и после петровских преобразований. Императорская власть точно так же нуждалась в пышных придворных церемониях. Они лишь в большей степени стали соответствовать образцам, принятым в Западной Европе.

Царская свадьба

У русского свадебного обряда древнее происхождение. Он вобрал в себя не только христианскую традицию (венчание в храме), но и старые языческие обычаи. В средние века царская и крестьянская свадьбы по своей обрядности мало отличались друг от друга.

Царской женитьбе в России придавали большое значение, как событию государственной важности, — ведь царица должна была родить наследника престола, будущего царя. В Западной Европе приняты были династические браки, и венценосный жених выбирал супругу, равную по званию, да еще и с “территориальным приданым”. На Руси же цари, как правило, женились по любви. В невесте ценились, в основном, красота и здоровье. Третьей женой Ивана Грозного была купеческая дочь, а Алексей Михайлович женился на Марии Милослав-ской, которая, хоть и принадлежала к дворянскому сословию, но, как утверждали слухи, до замужества приторговывала грибами на рынке.

Одна из двух тысяч

Задумав жениться, царь держал совет с патриархом и боярами. Получив их формальное согласие, он приступал к выбору невесты. Дело это было не простое. В Москве составляли специальные царские грамоты с наказом организовать на местах смотр невест и рассылали их во все концы государства. Дворяне обязаны были без промедления привезти своих юных дочерей в ближайший крупный город. Представители местной власти и прибывшие из столицы уполномоченные устраивали им смотрины. Не исключено, что из Москвы прислали устный или письменный наказ с описанием качеств, желательных для невесты государя.

Скрывать дочерей от строгой царской комиссии запрещалось. Неповиновение жестоко каралось, вплоть до смертной казни. Самых красивых девушек отправляли в Москву. Известно, что перед первой женитьбой Ивана Грозного в столицу свезли 1,5 тыс. невест, а перед третьей — более 2 тыс. Размещали кандидаток в царицы в особом доме со множеством покоев. В каждом стояло по 12 кроватей, для каждой девицы отдельная.

В назначенный день Иван Грозный в сопровождении самого старого боярина вошел в покои невест и сел в кресло в отдельной комнате. Девицы в самых нарядных своих платьях и головных уборах одна за другой входили в цареву комнату, низко кланялись государю и выходили прочь. Каждую из них царь одаривал платком, расшитым золотом, серебром и жемчугами. Из 2 тыс. претенденток выбрали 24, а из них — 12 приглянувшихся царю девушек. Их тщательно осмотрели доктора и бабки на предмет различных болезней и изъянов. И только после этого, долго сравнивая девушек по красоте, уму и приятности, царь остановился, наконец, на Марфе Собакиной, дочери новгородского купца.

Партия царицы

Избранницу вводили в царский дворец и совершали обряд наречения царской невестой. На нее налагали девичий венец, нарекали царевною и давали новое, царское имя. По всем церквам страны рассылалось распоряжение молиться о здравии новонареченной царицы, а придворным должно было присягнуть ей. С этого момента положение царевой избранницы резко менялось. Даже отец и мать не смели называть ее своей дочерью. В то же время царицына родня приобретала при дворе большой вес и часто оказывала немалое влияние на ход государственных дел.

Если царь был женат, скажем, дважды, то при дворе возникали две враждующие между собой партии. Так случилось при Алексее Михайловиче, женатом первым браком на Милославской, а вторым — на Нарышкиной. Две фамилии не ладили между собой, а после смерти царя чуть было не истребили друг друга.

Царский двор был средоточием тайн и политических интриг. Всегда находилось немало противников царской невесты, боявшихся появления во дворце новых влиятельных лиц. Поэтому, несмотря на всевозможные меры предосторожности, царские невесты и жены нередко подвергались “порче”.

Мария Хлопова, нареченная невестой Михаила Федоровича и уже успевшая переменить имя и стать Анастасией, так и не дождалась свадьбы. Неожиданно невеста заболела, причем хворь ее очень напоминала пищевое отравление. “Порченая” невеста царю была не нужна, и несчастную девушку вместе с родственниками сослали в Сибирь. Отказавшись от Хлоповой, Михаил Федорович женился на княжне Марии Долгорукой, но молодая царица в тот же год умерла. Летописец утверждает, что виной тому также была “порча”. Марфа Собакина, избранная из двух тысяч претенденток, тщательно обследованная докторами и бабками и признанная абсолютно здоровой, умерла спустя две недели после свадьбы. Подозрение в “порче” пало на родственников предыдущих жен царя — Романовых и Черкасских. Виновных разыскали, пытали и казнили.

Все средства были хороши, чтобы опорочить соперницу. Алексей Михайлович, задумав жениться в первый раз, выбрал из двухсот девиц, съехавшихся в Москву, красавицу Бвдокию Всеволожскую и вручил ей платок и кольцо в знак обручения. Однако во время обряда нарекания царской невестой, при одевании венца, девушке так сильно стянули волосы, что она упала в обморок. Тут же недруги объявили, что у царской невесты падучая болезнь, и свадьба расстроилась.

К массовым смотринам невест царь прибегал не всегда. Бывало, случай помогал ему встретить свою возлюбленную. Так, например, Алексей Михайлович впервые увидел свою будущую жену, Марию Милославскую, на богомолье в церкви.

27 снопов под царской периной

Следующий этап, предшествующий царской женитьбе, состоял в непосредственной подготовке к свадьбе. Царь держал совет с ближайшими боярами: кого пригласить на свадьбу, кого и на какие свадебные должности назначить. Это преследовало цель исключить какие бы то ни было местнические споры, когда бояре в соперничестве за более почетную должность или место за столом нередко устраивали безобразные ссоры и даже драки. Свадьба была одним из немногих придворных праздников, где, по распоряжению царя местнический обычай не соблюдался.

В ходе подготовки к свадебному пиру палаты дворца богато убирали: расставляли столы, лавки, расстилали ковры, дорогие ткани. Стол молодых находился отдельно, на возвышении. Его накрывали тремя скатертями, ставили сыр и перепечу — особый сорт свадебного хлеба, выпеченный из сдобного теста.

Для совершения свадебного обряда требовались особые ритуальные предметы: два осыпала — золотые или серебряные блюда с хмелем, символом любви; свечи жениха и невесты огромных размеров и весом в два-три пуда (они должны были оберегать молодых от порчи); фата, платки и полотенца для подарков гостям и, наконец, кика.

Для новобрачных выпекали особый каравай хлеба. Его украшали красным бархатом и камкой (шелковой тканью), золотыми монетами. Отдельно варили кашу и жарили на вертеле курицу.

Для первой брачной ночи царя устраивали “сенник” — уединенное помещение во дворце. Все в его обустройстве было проникнуто духом языческой обрядности и христианской символики. В центре ставили кровать, клали на нее 27 снопов, символов плодородия, поверх стелили ковер и укладывали перины. На Руси любили мягко спать, и не удивительно, что на брачном ложе Михаила Федоровича одна на другой лежало семь пуховых перин. У постели стояла кадь с зерном — символом изобилия. По углам “сенника” втыкали четыре стрелы, вешали на них по сорок соболей и клали калачи. По стенам развешивали иконы и кресты.

“Государева радость”

Так называлась на Руси царская свадьба. Накануне вечером царь шел с боярами в Успенский собор на службу к патриарху, заходил и в другие кремлевские храмы испросить благословения Бога.

Сама свадьба состояла из нескольких этапов: сборы в палатах, свадебный поезд, венчание в храме и пир.

Утром в день свадьбы все приглашенные съезжались во дворец: утверждались в своих свадебных должностях, занимали отведенные им места. В царицыных хоромах наряжали невесту, надевали ей на голову девичий венец. Тем временем в своих покоях облачался царь.

Торжественный выход государя сопровождался процессией придворных и свадебных чинов. Первым шел его духовник, следом “поезжане”, за ними — царь, поддерживаемый тысяцким, далее — бояре, стольники, окольничьи и прочая знать. Священники кропили их путь святой водой.

Участники процессии входили в Золотую палату дворца и рассаживались. Вскоре в соседнюю палату — Грановитую — в сопровождении внушительной свиты входила царева невеста и устраивалась на специально отведенном для молодых месте, обитом красным бархатом и покрытом соболями. Рядом с невестой садился кто-то из знатных князей.

Когда царь появлялся в Грановитой палате, он совершал обряд “сведения” сидельника: брал его за руку, поднимал с места, а сам садился рядом со своей суженой.

Жена тысяцкого расчесывала невесте волосы, обмакивая гребень в мед, укладывала их на голове и надевала кику с фатой. Затем она осыпала молодых хмелем. Зажигали свадебные свечи, на них надевали обручи и обертывали соболями. Дружка резал сыр и перелечу и угощал всех собравшихся. Гостям раздавали на память вышитые платки. После этого дружка снимал со стола первую скатерть и заворачивал в нее оставшийся хлеб, сыр и пере-печу. Все вставали, посаженные отец и мать — родственники царя — благословляли молодых иконами, а родители невесты прощались с ней.

Выход царя к свадебному поезду сопровождался церковным звоном по всей Москве. Венчаться в храм царь ехал верхом на коне, а невеста — в санях, даже летом. Сани внутри обшивали атласом, на сиденье клали бархатную подушку, со спинки свешивался дорогой ковер. Молодых сопровождал большой нарядный кортеж. Во главе свадебного поезда шел священник с крестом, рядом несли свечи и каравай. Путь от дворца к храму устилали дорогими тканями, а дружки зорко следили, чтобы никто не перебежал дорогу свадебному поезду — это считалось дурной приметой.

У южных дверей Успенского собора, где должно было состояться венчание, царь спешивался, а невеста сходила с саней. Оба входили в храм в сопровождении тысяцкого с дружками. Молодые становились напротив царских врат. Под ноги им стелили камку из 40 соболей. Жениха поддерживал дружка, невесту — сваха. Рядом с ними стоял боярин и держал сосуд с вином. Во время венчания новобрачные выпивали вино, а сосуд царь бросал на землю и топтал ногой: чаша символизировала врагов семейного счастья, которым не будет пощады.

В XVII в. венчание царей совершал протопоп Благовещенского собора Кремля. По окончании обряда молодых супругов усаживали у одного из столбов храма на заранее приготовленную для них скамью, покрытую коврами и соболями. К новобрачным обращался протопоп с кратким поучением: жить в мире и дружбе, жене быть в подчинении у мужа, обоим придерживаться благочестия, регулярно ходить в церковь. После напутствия протопоп брал царицу за руку, передавал ее мужу и просил их поцеловаться.

Завершались свадебные торжества пиром во дворце. Молодые по традиции ничего не ели, хотя яства и стояли перед ними. При третьей смене блюд перед новобрачными ставили запеченную на вертеле курицу. Дружка снимал со стола вторую скатерть, заворачивал в нее курицу и нес в “сенник”. Молодые уходили следом.

Царя и царицу, не евших целый день, кормили в “сеннике” курицей. Посаженная мать или жена тысяцкого, надев мехом наружу шубу, осыпала супругов хмелем и желала им иметь столько детишек, сколько волосков на шубе. Затем все уходили, оставив новобрачных наедине. Мужчины продолжали пировать дальше, а женщины уединялись на царицыной половине. Всю ночь вокруг “сенника”, где спали царь с царицей, конюший ездил на коне с обнаженной саблей в руках. Наутро молодые по традиции шли в баню, а вернувшись, ели кашу, обязательную в таких случаях даже для царей.

Днем царь отправлялся на богомолье в московские храмы и монастыри. Но свадебные торжества на этом не заканчивались. На второй день после венчания в Грановитой палате устраивали от имени царя свадебный обед, на третий день — стол от царицы. Обед для патриарха и духовенства проходил на четвертый день. Накрывали столы и для других сословий.

Обычно свадебные торжества сопровождались щедрой раздачей милостыни, угощением нищих, посещением богаделен и тюрем. Заключенных, не совершивших тяжких преступлений, освобождали из-под стражи.

По православному обычаю, третий брак не одобрялся церковью. Вспомним, что указывал в своих постановлениях “Стоглав”: “Первый брак — закон, второй — прощение, третий — законопреступление”.

Иван Грозный, часто преступавший законы церкви и человеческой морали, был женат семь раз. Правда, настоящую любовь и семейное счастье он испытал только в первом браке, с Анастасией Романовой. Когда в нарушение всех установлений он задумал жениться в четвертый раз, православные иерархи, несмотря на неприятие этого брака, все-таки уступили ему. Однако наложили наказание — церковное покаяние: запретили на время посещать храм. По преданию, именно тогда была построена для царя особая паперть у юго-восточного угла Благовещенского собора в Кремле.

Спустя три года Иван Грозный отправил четвертую жену в монастырь и женился в пятый раз, а затем в шестой и седьмой. Правда, последние два брака совершались уже без венчания.

Затворница во дворце

Главное предназначение царицы состояло в том, чтобы подарить государю и государству наследника престола. Бели царица не способна была родить, ее не ожидало ничего хорошего.

Отец Ивана Грозного, Василий III, после двадцати лет супружеской жизни с бесплодной Соломонией Сабуровой вынужден был отправить ее в монастырь и женился на Елене Глинской. Новая жена родила великому князю нескольких сыновей, в том числе и будущего царя Ивана Грозного. История эта имела скандальное продолжение. Враги Василия III, не одобряя его второй брак, распустили слух, будто монахиня София (под этим именем постриглась Соломония) родила в монастыре ребенка.

Софья Палеолог в первые годы замужества за Иваном III принесла ему трех дочерей, но ни одного сына. Княгиня тяжело переживала это и даже совершила пешее паломничество в Троице-Сергиев монастырь. По преданию, там ей явился образ преподобного Сергия, обещая сына. Вскоре Софья действительно родила одного за другим несколько мальчиков.

Насколько важно было для государства иметь наследника престола, свидетельствует следующий исторический факт. После смерти Ивана Грозного царем стал его сын Федор. Однако в браке с Ириной Годуновой он не имел детей. Со смертью Федора в 1598 г. царский род Рюриковичей пресекся. Это отрицательно сказалось на ходе исторического развития России: в начале XVII в. в стране началась смута.

Вернемся, однако, к рассказу о жизни царицы во дворце. Известный русский историк Иван Егорович Забелин определил ее положение одним словом — затворница. Она жила на своей половине и имела все, кроме свободы.

Ни царица, ни боярская жена не могли без разрешения мужа показаться на людях или выйти из дома хотя бы в церковь. Среди многочисленной дворцовой прислуги мало кто мог похвастаться тем, что хоть раз видел царицу или кого-либо из сестер и дочерей царя. Даже придворный медик не имел доступа на женскую половину. Сохранился любопытный рассказ иностранца об осмотре врачом захворавшей Марии Милославской, жены Алексея Михайловича. В комнате, где проводился осмотр, так плотно завесили окна, что ничего не было видно. Когда доктор захотел проверить пульс царицы, ее руку окутали тонкой тканью: посторонний мужчина не должен был ее касаться.

Никто не смел видеть царицу и за пределами дворца. При необходимости она выезжала в карете или санях с плотно зашторенными окнами. Вторая жена Алексея Михайловича, Наталья Нарышкина, однажды поразила народ тем, что чуть-чуть приоткрыла окошко кареты. Вышедшую из кареты царицу окружали суконными щитами, скрывая ее от посторонних глаз.

Иногда царской супруге разрешалось удовлетворить свое любопытство, оставаясь незамеченной. В Грановитой палате, над входными дверями имелось маленькое потайное оконце. Оно выходило на скрытую галерею, откуда царица могла наблюдать за приемами иностранных послов, пирами и другими “неженскими” придворными церемониями.

Затворническая жизнь цариц была довольно однообразна, хотя в чем-то напоминала цареву: ежедневная молитва в дворцовых храмах, раздача милостыни нуждающимся, пышные выезды в загородные монастыри, устройство судеб своих придворных и хозяйственные заботы — выдача замуж девиц, участие в крестинах, руководство золотошвейными мастерскими и тому подобное. Иногда устраивали царицы и свои приемы иностранных послов, иноземных патриархов и особ царского достоинства.

Затворницей царица оставалась и после смерти мужа. Еще во времена Московского государства сложился обычай, по которому княжеская вдова добровольно оставляла этот мир и уходила в монастырь. Так поступила жена Ивана Калиты Ульяна, супруги Ивана Донского — Евдокия и Василия Темного — Мария. После смерти царя Федора Ивановича и его жена, Ирина Годунова, удалилась в московский Ново девичий монастырь.

Нередко и здравствующие цари насильно заточали своих жен в монастырь. Уже упоминалось о печальной участи бездетной жены Василия III Соломонии Сабуровой. Иван Грозный отправил в монастырь одну из своих жен — Анну Колтовскую, а Петр I — Евдокию Лопухину. Как остроумно заметил знаток царского быта И. Е. Забелин, женщине в положении царицы между семьей и монастырем не было места в обществе.

Не будучи равной своему мужу при жизни, царица и после смерти не имела равных с ним почестей: русских монархов по традиции погребали в Архангельском соборе, а великих княгинь и цариц — в кремлевском Вознесенском, монастыре.

Многое стало меняться в русской жизни к концу XVII в. Коснулись перемены и положения женщины в обществе. Впервые образ безгласной затворницы разрушила царевна Софья, дочь царя Алексея Михайловича и сестра Петра I. После смерти отца девятнадцатилетняя девушка осталась без должного присмотра и обрела полную самостоятельность и свободу.

Природа не наградила Софью привлекательной внешностью, но одарила недюжинным умом и твердой волей. Властолюбивая царевна попыталась стать безраздельной правительницей России. И только столкнувшись с еще большим умом и волей брата Петра, потерпела сокрушительное поражение. Однако пример Софьи не пропал даром. Большую часть XVIII в. Россией правили не мужчины, а властолюбивые женщины.

Царские пиры

Какой русский хозяин не мечтал “закатить пир на весь мир”? Их устраивали купцы, дворяне, цари. Крестьяне организовывали пиры век лад-чину — братчины. Описаны пиры в русских народных сказках, былинах, песнях.

В царском дворце пировали по случаю больших христианских праздников — Пасхи, Рождества Христова, Троицы, Николина дня, Масленицы, в дни семейных торжеств — свадеб, крестин, именин.

Богатые столы “давались” по случаю венчания на царство, избрания патриарха, приема иностранных послов. На обеды в царский дворец приглашали патриарха и высшее духовенство, бояр, окольничьих, думных дворян и прочих высших государственных чиновников, знать, иностранных дипломатов. Мужчины и женщины пировали порознь.

Обычай царского стола

Царские пиры чаще всего проходили в Грановитой палате Кремля — самом большом и нарядном зале дворца. Во время посольских обедов в середине палаты у четырехгранного столба ставили поставец с полками в виде ступенек для золотой и серебряной посуды — так иностранцам демонстрировали несметные богатства русского царя. В сенях, выполнявших роль буфетной, находились поставцы для напитков, хлеба, различных кушаний.

В зале вдоль стен перед лавками расставляли длинные столы, покрывали их скатертями, раскладывали сосуды с солью, уксусом, перцем — русские любили острую пищу. Хотя посуды было много, часто не хватало самого необходимого — ножей, вилок, тарелок.

Хлеб и соль обязательно были на столе. Само приглашение к трапезе звучало: “хлеб-соль есть”, а обед начинался традиционным ритуалом: царь рассылал гостям в знак уважения куски хлеба. Эту “посылку” передавал стольник, громко называя гостя по имени и добавляя: “Великий государь (далее следовал полный титул царя) жалует тебя своим государевым жалованьем — подает тебе хлеб”. При этом гость вставал, кланялся. Вслед за ним вставали и кланялись все сидевшие за столом. Еще большей честью считалось получить от царя соль. До сих пор жива добрая древняя традиция встречать дорогого гостя караваем хлеба с солью.

Царь пировал за отдельным столом, окованным серебром и покрытым золотым бархатом. Стол стоял на возвышении в углу пиршественной залы. Иногда вместе с царем обедал царевич, наследник престола, или глава церкви — патриарх.

Когда столы были накрыты, царь чинно, в сопровождении свиты входил в палату и занимал свое место. Вслед за ним рассаживались бояре, дворяне, духовенство, иностранные гости.

За столом соблюдался закон местничества. Бояре, дворяне и прочие чины занимали места сообразно своему званию, древности и знатности рода. Места ближе к царю справа были самыми почетными. Менее знатные бояре садились под более знатными, окольничьи — под боярами, думные дворяне — под окольничьими и т. д. Упрек “место не по отчине” считался величайшим оскорблением, поэтому часто между приглашенными вспыхивали ссоры и даже драки из-за места. Обделенный в таких случаях жаловался: “Хотя де царь ему велит голову отсечь, а ему под тем не сидеть”. Как уже говорилось, стараясь избежать ссор, царь во время самых дорогих для себя праздников (по случаю женитьбы или венчания на царство) давал распоряжение садиться без мест, т. е. отменял на время действие закона местничества. При этом страшная кара, вплоть до смертной казни, грозила тому, кто нарушит запрет и испортит торжество. Но чинопочитание свято соблюдалось. Даже блюда на пирах подавались строго по чинам: сначала царю, затем патриарху и т. д.

Царские застолья были очень продолжительны. При Иване Грозном они длились по шесть и более часов и завершались далеко за полночь. Случалось, иностранцы не выдерживали такой марафон и под любыми благовидными предлогами, а то и вовсе без них, покидали царские обеды, отягощенные множеством съеденного и выпитого.

Количество приглашенных на царский пир исчислялось сотнями и тысячами человек. По воспоминаниям иностранцев, Борис Годунов в Серпухове ежедневно в течение шести недель угощал под шатрами по 10 тыс. гостей, а расставаясь с войском, дал обед на 50 тыс. человек на берегу Оки. Мед и вино во время пира развозили обозами.

Распоряжался царской трапезой важный придворный чин — дворецкий. Под его началом находилось 200–300 стольников, кравчих, чашников, прислуживавших за столом. Одетые в парчовое платье, черные лисьи шапки и золотые цепи на груди, они несколько раз за время обеда меняли свои наряды. В начале застолья столовые чины, предводительствуемые дворецким, входили в палату, низко кланялись царю, а затем возвращались в сени за блюдами.

Каждое блюдо, прежде чем попасть на государев стол, проходило тщательную проверку. Эта мера предосторожности была отнюдь не лишней, если учесть, что в средние века отравление часто использовали как средство борьбы за власть. Есть подозрение, что и Бориса Годунова отравили во время обеда. В начале XVII в. в отравлении известного русского полководца М. Скопина-Шуйского молва винила Василия Шуйского, напуганного ростом популярности своего родственника. Первым отведывал на кухне каждое приготовленное кушанье повар в присутствии дворецкого, затем пробу снимали слуги, носившие яства из кухни в сени-буфетную, и, наконец, кравчие, подававшие кушанья царю. Такой же многоступенчатой “экспертизе” подвергались и напитки.

Порядок подачи блюд на пирах в XVI–XVII вв. был примерно таков: сначала на стол ставили холодные закуски и жареное мясо и рыбу, затем горячие похлебки. Завершался обед десертом — печеньем, коврижками, фруктами, сахаром и конфетами, привезенными из-за границы. Но русское застолье поражало иностранцев не столько качеством угощений, сколько их количеством.

Первым блюдом по традиции был жареный лебедь. Целиком приготовленную птицу на золотом подносе вносили в зал и демонстрировали гостям. В обычае русской средневековой кухни было принято целиком запекать на вертеле животное или дичь. Затем лебедя уносили, резали на куски, раскладывали по блюдам и подавали гостям под винным соусом с шафраном. Среди блюд из дичи привычными на царском столе были зяблики с солеными лимонами, тетерева, фаршированные ветчиной со сливами и огурцами, а также “пупочки, шейки и печени кур молодых”.

Пузырек белужий под соусом

Царские гости могли отведать за один вечер 150–200 блюд. Английский посол Карлейль свидетельствует, что на одном из обедов у Алексея Михайловича было подано 500 блюд, причем ни одного мясного, так как дело происходило в постный день.

Кстати, меню во многом зависело от того, в какой день — постный или скоромный — проходил обед. Больше половины дней в году церковь запрещала есть мясо. Заменяла его разнообразно приготовленная рыба. В XVI в. было известно по меньшей мере 35 видов промысловой рыбы. Везли ее в Москву со всех концов России: белугу, осетров, белорыбицу — с Волги, лосося и семгу — с Белого моря, сельдь — из-под Переславля-Залесского. В царских прудах Подмосковья разводили карасей, окуней, щук, лещей, судаков.

Разнообразны были и способы приготовления рыбы: соленая, вареная, жареная, копченая, вяленая. Огромная рыбина, приготовленная целиком, особенно ценилась гостями и считалась украшением стола, но самым популярным горячим рыбным блюдом все же была уха. Иностранцы, не очень-то жаловавшие русскую кухню, единодушно признавали отменными вкусовые качества ухи.

“Домострой” рекомендовал для приготовления следующие виды ухи: “уху с пряностями да простую уху, уху налимью… уху щучью с перцем, уху плотвичью, уху из лещей, уху из карасей… уху в мешочке, уху толченую, уху стерляжью, уху судачью, уху из потрошков стерляжьих”. Различалась уха черная, белая и голая. Первую сдабривали гвоздикой, вторую — перцем, а третью готовили вовсе без пряностей. Уху обычно ели с рыбными пирогами.

Особым рыбным разнообразием отличался стол патриарха. Мяса здесь не подавали даже в скоромные дни. Каких только изысканных рыбных блюд здесь не было: и “пупки осетровые сухие”, и “пузырек белужий под соусом”… Например, 4 сентября 1690 г. к столу патриарха Адриана среди прочих блюд были поданы: икра зернистая, икра белорыбицы, вязига под хреном, присол щучий, присол стерляжий, щука паровая, лещ паровой, язь паровой, линь паровой, схаб белужий, уха окуневая, уха карасевая, щука колодка, полголовы осетра, блюдо карасей.

Из закусок наибольшим успехом пользовались красная (лососевая) и черная (осетровая, белужья, севрюжья) икра. Ели ее не только в сыром и засоленном виде, но и вареной в маковом молоке. Отец царя Михаила Федоровича, патриарх Филарет, любил икряные блины (взбитую икру добавляли в тесто).

В скоромные дни достойное место на царском столе занимали мясные блюда. Англичанин Карлейль, уже упоминавшийся нами, свидетельствует, что на одном из обедов во дворце подали около ста мясных блюд, причем приготовленных не только из мяса домашних животных и птиц. Богаты зверем и дичью были русские леса.

На царском пиру в честь польского посла 12 ноября 1667 г. гостям было что выбрать среди разнообразных мясных блюд (как, впрочем, и на других дворцовых пирах). Судите сами: жареный тетерев со сливами, зяблик жареный с лимонами, лоб свиной, голова баранья, плечо баранье жареное, буженина, курица жареная с лимонами, курица жареная с огурцами, жареные лебедь и гусь, индейка под шафрановым соусом, курица жареная с луком, поросенок жареный, жареная баранья печень, потроха гусиные, рассольник из курицы, курица в лапше, курица в каше, разнообразные блюда из говядины и многое другое.

Ни один царский пир не обходился без традиционных русских пирогов. На именины членов царской семьи выпекали особые, именинные пироги. Одних бояр и представителей духовенства угощали ими во дворце, другим посылали на дом. Патриарху государь, бывало, лично преподносил свой именинный пирог.

На званом обеде царь время от времени оказывал внимание кому-либо из присутствующих посылкой еды и питья с собственного стола. Самой большой честью считалось получить царские “остатки” — блюда, уже отведанные государем. В 1667 г., например, на праздничном обеде царь Алексей Михайлович передал польскому послу крыло лебяжье, пирог, печенье и гуся.

Многие обычаи русского застолья неприятно поражали иностранцев: ели в основном руками, часто вдвоем-втроем из одного блюда, не пользовались салфетками, вытирая руки полотенцем или краем скатерти. Потягивание, зевание, рыгание за столом вызывало у иностранцев отвращение. Австрийский аристократ барон Мейерберг считал, что русские “скорее пожирают, нежели едят”. Да и сама русская пища, богато сдобренная луком и чесноком, не всегда приходилась по вкусу иноземцам.

“Руси есть веселие пить…”

Царский пир сопровождался множеством тостов. Первый, как правило, провозглашали в честь государя, затем пили за членов царской семьи, патриарха и т. д. Причем всякий раз полагалось пить до дна, чтобы не обидеть чествуемого.

Время от времени царь поднимал кубок за здоровье кого-либо из присутствовавших. Тот, кому оказывалась такая честь, вставал и кланялся в знак благодарности. Вместе с ним вставали все гости.

Особенно много тостов произносили на обедах в честь иностранных послов. На одном из таких приемов во времена Ивана Грозного гостям пришлось вставать 65 раз. Особым этикетом обставлялся тост в честь государя той страны, откуда прибыл посол. Стольник наливал вино царю, выходил на середину зала и провозглашал тост. Все вставали, а послы даже выходили из-за стола и кланялись в знак благодарности. Царь тоже поднимался со своего места, троекратно крестился и выпивал заздравную чашу. Тосты порой звучали так часто, что некогда было закусывать.

Разнообразие напитков поражало не меньше, чем количество закуски. На Руси издревле подавали к столу пиво, меды, квасы. Еще в 996 г. киевский князь Владимир, устроив по случаю победы над печенегами грандиозный пир, приказал бочками развозить мед и квас и угощать ими киевлян. Князю этому принадлежат и знаменитые слова: “Руси есть веселие пить, не можем без этого быть”.

Разнообразны были меды: белые и красные (первые подавались в серебряных сосудах, вторые — в золотых), вишневые и смородиновые, малиновые и яблочные, можжевеловые, костеничные и многие другие. Некоторые из них были очень хмельными…

Из-за границы привозили виноградные вина: испанские, французские, немецкие, греческие — “малмазею”, “мушкатель”, “алкан”, “ренское”, “романею”. Но самым крепким из всех напитков считалась водка, появившаяся на Руси в XIV в. Водку настаивали на корице, мяте, зверобое, лимонных и апельсиновых корках. Нередко застолье начиналось именно с водки, которая, как считалось, поднимает аппетит.

За столом русские не знали меры ни в еде, ни в питье. Пиры часто превращались в заурядную пьянку. Некоторые гости в разгар веселья падали под стол. Их приходилось выносить из зала и приводить в чувство. Но хозяев застолья это не огорчало: русский обычай приветствовал обжорство и пьянство за столом — значит угощение пришлось по вкусу.

Особенно нелегко приходилось за столом иностранцам. В 1503 г. посол чешского короля после обильных возлияний на обеде у великого князя, продолженных затем на посольском подворье, упал в беспамятстве да при этом так больно ушибся, что проболел несколько дней. В 1656 г. послов Римского императора упоили до такой степени, что они не смогли в назначенное время вручить царю верительные грамоты и подарки.

В XVIII в. в России вошел в моду европейский столовый этикет. Появились новые кушанья и напитки, заимствованные из западноевропейской кухни. Иной стала сервировка стола. Однако чисто русское хлебосольство, любовь хорошо поесть и крепко выпить остались прежними.

Русский посольский обычай

В Москве, на улице Варварке, что в Китай-городе, стоят старинные каменные палаты — пожалуй, единственный сохранившийся в нашей столице архитектурный памятник средневековой дипломатии…

Заблудившаяся экспедиция

Дело было так. В 1553 г. англичане снарядили экспедицию из трех кораблей для поиска северного морского пути в Индию. Неподалеку от норвежских берегов разыгралась страшная буря, и два судна погибли. Третье, которым командовал капитан Ричард Ченслер, — чудом уцелело. Его прибило к русским берегам в устье Северной Двины. Местные власти отправили Ченслера в Москву, где, вопреки его ожиданиям, он был ласково принят Иваном IV. Царь предоставил Ченслеру исключительное право торговли с русскими землями. А вскоре прибывшее из Англии полномочное посольство получило от царя в пользование вышеупомянутые палаты в Китай-городе.

Обмен послами — давняя традиция межгосударственных отношений. На Руси дипломатических представителей других государств делили на три типа: “великие послы”, “легкие послы” и “гонцы”. Последние лишь привозили письменные сообщения, но не имели полномочий вести переговоры.

Состав и численность иностранных посольств, прибывавших на Русь, были различными, иногда до 1 тыс. человек и более, включая, кроме дипломатов, слуг, поваров, конюхов, портных, оружейников, брадобреев, писарей, священнослужителей.

Прибывшее в Москву в 1678 г. польское посольство насчитывало свыше 1,5 тыс. человек. Представьте себе такое посольство в пути: десятки повозок с людьми и имуществом, сотни всадников и лошадей, растянувшихся не на одну версту.

Подъезжая к границе, посол посылал человека в ближайший русский город известить о своем прибытии. Навстречу ему выезжал представитель местной власти. Разузнав подробности о характере посольства, он немедленно сообщал эти сведения в Москву.

Русские представители сопровождали посольство до самой столицы, причем ехали очень медленно. Императорский посол Сигизмунд Герберштейн (XVI в.) жаловался, что расстояние в 12 немецких миль (примерно 89 км) от границы Руси до Смоленска преодолевали трое суток. Причина столь медленного движения заключалась в том, что из Москвы ждали ответа на запрос, можно ли допускать иностранцев в смоленскую крепость. Когда положительный ответ был, наконец, получен, Герберштейна и его спутников сразу же доставили в Смоленск, но… продержали там десять дней, ожидая новых указаний из столицы.

Путешествие от западных границ до Москвы не было приятным. Зимой дорогу покрывал толстый слой снега, а весной и осенью — непролазная грязь.

Иностранцы на этот счет выражались более чем дипломатично: “дороги очень дурны”.

Путь в столицу пролегал большей частью через дремучие леса. Нередко приходилось ночевать под открытым небом. Путники разводили костер и часто стреляли в воздух, отпугивая диких зверей. Не намного приятнее оказывался ночлег в курных крестьянских избах.

Когда же, наконец, после долгих мытарств посольство подъезжало к Москве, представительная русская делегация во главе со знатным боярином устраивала ему торжественную встречу. Послы и встречающие съезжались в заранее условленном месте. Дипломатический этикет того времени требовал, чтобы обе стороны спешились.

Блюди честь государя своего

В средние века ревностно соблюдали все условности, связанные с понятием “честь”. Именно из-за этого процветало местничество среди знати. Не уронить своей чести перед иностранцами, которых они заведомо считали ниже себя, было не менее важно. Поэтому при встрече послов русские никогда не торопились спешиться. Считалось, что ступить на землю первым — значит уронить достоинство своего государя.

Опытные иностранцы, знакомые с российскими обычаями, охотно включались в эту “игру”. Начинались длительные препирательства, кому первому ступить на землю. Наконец, обе стороны договаривались сделать это одновременно. Но “дипломатическая игра” не заканчивалась. В ход шли различные уловки: то нога застревала в стремени, то лошадь вдруг начинала плясать на месте. Когда обе стороны, наконец, оказывались на земле, начиналась официальная церемония приветствия. Боярин от имени царя вежливо осведомлялся о здоровье государя чужой страны, интересовался, благополучно ли доехал посол, обещал ему заботу и помощь. В XVI–XVII вв. взаимные приветствия были достаточно долги еще и потому, что всякий раз при упоминании имени русского царя назывался его полный титул, который, как известно, был весьма длинен.

После обмена любезностями все вновь садились на коней. Теперь задача русских состояла в том, чтобы прежде посла надеть шапку, первыми продеть ногу в стремя и вскочить в седло. И здесь не обходилось без хитростей. Однажды турецкому послу специально подали высокую и норовистую кобылу, на которую он никак не мог забраться.

При въезде в Москву русские, сопровождавшие посла, всегда стремились находиться справа от него, так как правая сторона на Руси считалась более почетной. Если посол был против этого, русские принимали поистине “соломоново решение” — пристраивались с обеих сторон.

Въезд посольства в столицу, свидетелями которого становились тысячи москвичей, всегда обставлялся с необыкновенной торжественностью. В 1661 г. в поле на окраине Москвы несколько стрелецких полков встречали австрийское посольство.

В городе назначалось место, где посольство должны были встретить царские сановники, причем обеим сторонам следовало прибыть туда одновременно. Между ними сновали гонцы, регулируя скорость движения. В результате двигались очень медленно, преодолевая порой не более полутора верст в час. В 1659 г. движение датского посольства координировали чуть ли не пять гонцов, которые вынудили послов сделать лишний круг. На просьбы уставших дипломатов ускорить движение следовал стандартный ответ: “Царю не угодно, чтобы послы иностранных государей проезжали его владения как гонцы”.

Дипломатов со свитой размещали на специально отведенных для них подворьях. Посольство окружали порой таким “вниманием”, что жизнь иностранцев походила на заточение. Везде стояла стрелецкая стража, выход в город без разрешения запрещался. Впрочем, многое зависело от характера отношений России с государством, откуда прибыло посольство. Представители дружественных стран пользовались большей свободой передвижения, чаще встречались с царем, участвовали в праздниках и охотах.

Правда, в чем уж никогда не нуждались иностранные представители, прибывшие в Москву, так это в “хлебе насущном”. С момента пересечения русской границы посольство находилось на полном довольствии у московского царя, а по пути иностранцы получали свежих лошадей.

Продовольствием казна снабжала иностранцев с избытком. Находившееся в Москве в 1634 г. голштинское посольство в составе 34 человек ежедневно получало 62 каравая хлеба, четырех баранов, четверть быка, двенадцать кур, двух гусей, два ведра меда, четверть ведра испанского вина и много другой еды и питья. Причем в воскресные дни довольствие увеличивалось.

“Видеть ясные очи государя”

Особое место в русском посольском обычае отводилось аудиенции у царя. На официальном языке того времени это называлось “видеть ясные очи государя”. О дне и часе аудиенции договаривались заранее. Посла и сопровождавших его лиц знакомили с правилами русского придворного этикета. Запрещалось, например, являться во дворец с оружием. Не всегда разрешалось приезжать в карете. Некоторые послы должны были ехать к царю верхом на лошади.

Почести, оказываемые послу, напрямую зависели от отношений между двумя государствами. После казни английского короля Карла I, приехавший от Кромвеля посланник был принят в Москве очень холодно. Ему не оказали даже самых элементарных почестей. На все жалобы англичанина московские власти отвечали: “Тебе в чужом государстве выговариваться не годится”.

Аудиенцию у царя, как правило, назначали на утро. В этот день по сторонам улиц, ведущих от посольского подворья к Кремлю, выстраивалось несколько тысяч стрельцов. Внутри этого живого коридора медленно и чинно двигалась посольская процессия. Посол ехал верхом на богато украшенной лошади из царских конюшен. Впереди него многочисленные слуги несли посольские дары. Обычно иностранных дипломатов сопровождал знатный русский вельможа с отрядом конных дворян. Все это происходило при огромном стечении народа, частью согнанного насильно, частью пришедшего из любопытства.

Посольство въезжало в Кремль через Спасские ворота. Перед дворцом посол спешивался, его разоружали и проводили во дворец: послов христианских государств вели по одной лестнице, через паперть Благовещенского собора, а мусульманских — по другой, минуя церковь.

Важному послу во дворце устраивали три “встречи”. Первая, “меньшая”, проходила у крыльца. Здесь посла приветствовала группа придворных, справляясь о его здоровье и провожая к следующей, “средней встрече” — на крыльце или в сенях. Третья, “большая встреча” — ждала во дворце, у дверей приемного зала. Всякий раз посла приветствовали все более знатные вельможи.

Часто приемы иностранных послов проходили в Грановитой палате дворца. К приезду посла ее пышно убирали, на пол стелили ковры, лавки покрывали дорогими тканями, на окна вешали расшитые золотом занавески. В углу палаты на троне в окружении телохранителей восседал царь, на лавках вдоль стен размещались бояре и князья. При входе посла они вставали и снимали шапки. Рядом с троном находился таз с рукомойником и полотенце. Послов католических стран присутствие этих предметов смущало, и вот почему. На Руси существовал обычай целования послом царской руки, но прикосновение католика считалось нечистым для православного царя, и он всякий раз после этой процедуры омывал руки. Только во второй половине XVII в. бестактность эта по отношению к иностранцам была устранена.

“Конфектное дерево”

Во время аудиенции дьяк Посольского приказа представлял царю иностранных дипломатов, и они вручали ему свои верительные грамоты.

После того как послы излагали цели своего приезда, они просили царя принять подарки от своего государя и от себя лично. Первые в русских документах назывались “поминками”, вторые — “челобитьем”. Количество подарков исчислялось десятками и даже сотнями. В 1644 г. “Великое посольство” датское во главе с королевичем Вольдемаром, приехавшим свататься к дочери Михаила Федоровича царевне Ирине, преподнесло царю около 200 различных изделий из серебра. По сей день в Оружейной палате Кремля хранится один из тех датских подарков — “конфектное дерево” — искусно сделанная ваза в виде виноградной лозы с 24-мя тарелочками-раковинами для конфет и сладостей.

К посольским дарам на Руси относились очень щепетильно. Составляли их подробное описание, каждую драгоценную вещь взвешивали, определяли ее примерную стоимость и старались отдариться на ту же сумму. Чего только не было среди посольских, даров: ткани, монеты, вина, сладости, часы, музыкальные инструменты, мебель! Нередко дарили диковинных зверей и птиц. Жене Ивана III Софье Палеолог как-то преподнесли попугая в клетке. Английская королева Елизавета I прислала Ивану Грозному в подарок львов. Персидский шах однажды отправил в Москву слона, однако в дороге умер его погонщик. Слон затосковал, отказался повиноваться, и его пришлось убить.

Чаще всего среди посольских даров были серебряная посуда и дорогое оружие. Ныне в Оружейной палате Московского Кремля хранится богатейшая в мире коллекция средневековых посольских даров. Здесь собраны уникальные произведения декоративно-прикладного искусства, привезенные в разное время из Англии, Польши, Германии, Дании, Турции, Персии и других стран.

Русские не оставались в долгу, отдаривались ценными мехами, оружием, ювелирными изделиями, ловчими птицами. Особенно ценились за границей русские меха. Шкурки соболя, куницы, белки, горностая, лисицы, песца рассылали в виде даров в десятки стран Европы и Азии. По свидетельству английского дипломата Горсея, королева Елизавета I вспотела, перебирая привезенные из Москвы царские дары, среди которых были соболя, шубы из меха горностая, дорогие ткани, ковры и многое другое.

Аудиенция у царя обычно завершалась обедом во дворце. На Руси приглашение к царскому столу считалось честью для посла, не получить его было равносильно бесчестию. Любопытно, что в дипломатической практике Западной Европы такого обычая не существовало, русских послов не приглашали к столу, и это их очень обижало.

Если обед во дворце по какой-либо причине не устраивался, его организовывали на посольском подворье, отправляя туда от имени царя кушанья и напитки. В 1603 г., когда по всей России свирепствовал страшный голод, Борис Годунов отправил к императорским послам двести стольников и кравчих, которые через всю Москву несли на посольский двор сотни блюд, вызывая неизъяснимую зависть голодных москвичей.

Во время приемов на посольском дворе в одной из палат накрывали стол, уставляя его множеством блюд и напитков. За обедом, как и во дворце, произносилось много тостов. Руководивший трапезой русский вельможа на этот случай имел специальный свиток с перечислением здравиц. В нужный момент он брал чашу с вином, выходил на середину комнаты и, стоя с непокрытой головой, произносил велеречивый тост. Затем осушал чашу и опрокидывал ее себе на голову, показывая тем самым, что выпил все до дна.

Царская охота

В Москве, недалеко от Рижского вокзала, стоит небольшая одноглавая церквушка XVI в. С нею связана старинная легенда. Во времена Ивана Грозного молодой сокольник Трифон Патрикеев упустил на охоте царского сокола. Жестокий властелин дал ему срок три дня, чтобы сыскать птицу, иначе ждало юношу суровое наказание. Недавно помолвленный, Трифон, оставив невесту, трое суток бесплодно бродил по лесам и болотам. Он уже потерял всякую надежду разыскать птицу и избежать царского гнева, как увидел сосну, а на ней — сокола. В память о своем спасении построил молодой сокольник храм, освященный в честь святого Трифона.

Охотный ряд

В древности, когда большая часть России была покрыта густыми лесами, в них водилось множество зверья — бобров, зайцев, соболей, выдр, медведей, волков, лисиц, рысей, куниц. Немало было и птицы — тетеревов, куропаток, уток, рябчиков, диких гусей. В X–XI вв. на Руси шкурки куниц — “куны” — даже выполняли функцию денег. Об обилии животных в русских лесах свидетельствует такой факт: огромное войско Ивана Грозного, двинувшееся на завоевание Казани, питалось в пути главным образом тем, что добывало на охоте.

В самом центре средневековой Москвы находился большой рынок — Охотный ряд, — где торговали живой и битой лесной и болотной дичью. В XVII в. здесь можно было купить тетеревов, рябчиков, перепелов, соколов, соловьев, жаворонков. Многие жители лесных районов платили царю дань мехами. В XVI в. только одних соболей ежегодно добывали два миллиона.

В условиях сурового российского климата меха всегда были нужны. Из них шили шубы, шапки, одеяла. Дорогими соболями одаривали иностранных государей и их послов. Продажа мехов считалась одной из самых прибыльных статей внешней торговли России. Чуть ли не во всей Западной Европе знать щеголяла в русских мехах.

Для простого люда охота была нередко единственным источником существования, для знати — дорогим, изысканным развлечением, имевшим на Руси давнюю традицию. Еще в XI в. стены Софийского собора в Киеве были украшены фресками, изображавшими сцены охоты на кабанов, медведей, диких лошадей.

Князь Владимир Мономах, живший в XII в., в своем знаменитом “Поучении” вспоминает о тех опасностях, которые ему пришлось пережить в разное время на охоте: олень и тур бодали его, лось копытами топтал, вепрь меч с пояса сорвал, медведь с коня сбросил.

Ловчая охота

На Руси были известны два вида охоты — ловчая и соколиная. Древнейшей считается ловчая, с собаками. Ради нее цари держали большие псарни. Одна из них находилась в Старом Ваганькове, там, где сейчас стоит Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. На ловчую охоту ходили с собаками разных пород — с бесстрашными английскими бульдогами, которыми травили медведей, с гончими, с борзыми. Кстати, русские борзые в XVI в. появились при дворах многих европейских монархов.

Для тренировки молодых охотничьих собак в царских вотчинах заводили зверинцы с дикими животными — лисами, волками, медведями. В XVII столетии “волчий двор” находился в Измайлове, а в селах Коломенском и Семеновском содержали медведей.

Помимо собак в звериной охоте участвовали лошади. Предпочтение отдавалось выносливым и неприхотливым степным скакунам. Ежегодно их тысячами пригоняли в Москву на продажу из Ногайских степей. Животных перед царской охотой богато наряжали: на собаках были ошейники и поводки, отделанные золотом, серебром, жемчугом; седла лошадей оковывали золотыми пластинами и украшали драгоценными камнями. Нарядной была и конская сбруя. Оружием охотника в средние века были лук со стрелами, копье, рогатина, кинжал, реже арбалет. Огнестрельным оружием впервые стали пользоваться на охоте при Иване Грозном.

Отъезды царя на охоту обставлялись теми же церемониями, что и торжественные выезды на богомолье в монастыри. В апреле 1651 г. Алексей Михайлович отправился в подмосковное село Покровское. Вперед были посланы постельничий, стряпчий и 300 дворян в цветных одеждах, ехавших на конях в колонну по три человека. Следом двинулись 300 стрельцов со своими начальниками, за ними — 500 рейтар во главе с полковником. Конюхи вели любимых царских жеребцов: восточных аргамаков, иноходцев — всего 40 скакунов в полном парадном наряде. Наконец, в английской карете, запряженной шестью темно-карими лошадьми, головы которых украшали разноцветные перья, ехал сам царь. Царские кучеры одеты были в красные бархатные кафтаны и собольи шапки с перьями. Вокруг кареты верхом скакали князья и именитые бояре. По обеим сторонам дороги шли по 300 стрельцов. Замыкали кортеж дворяне в богатых одеждах, на дорогих лошадях.

Охота была ярким и шумным зрелищем. Сохранилось описание зверовой охоты великого князя Василия III. Одетый в короткий золотой кафтан и нарядный шлем, с двумя длинными охотничьими ножами, кинжалом и кистенем, висящими на поясе, Василий III сидел на крупном, красивом, роскошно убранном аргамаке. Князя сопровождала большая свита бояр и охотников. Весь кортеж состоял примерно из 300 человек. Половина охотников была одета в черный цвет, другая — в желтый. Псари держали наготове своры породистых собак — гончих и борзых. По сигналу царя псари спустили собак и начали травлю зайцев. Охотничьи трофеи в тот день составили около 300 животных. Василий Ш был страстным охотником, и, может быть, именно это увлечение погубило его. Князь отправился на охоту больным и, вернувшись с нее, умер.

Большими любителями охоты были многие русские цари — Иван Грозный, Михаил Федорович, Алексей Михайлович. Любил охоту и самозванный царь Лжедмитрий I. Рассказывают, что однажды он, вооруженный одной лишь рогатиной, вступил в схватку с разъяренным медведем. Никто из поляков не решался пойти на это. Удар самозванца был столь силен, что древко рогатины разлетелось в щепки, а медведь упал замертво.

Михаил Федорович унаследовал страсть к охоте от своего отца — будущего патриарха, увлекавшегося этой забавой до пострижения в монастырь. Царь Михаил особенно любил охоту на медведей, хорошо знал их повадки. Охотился он также на лосей, в изобилии водившихся в Подмосковье. Но, наверное, самым азартным охотником из всех русских царей был его сын — Алексей Михайлович.

Из 25 лет своего царствования он большую часть времени провел на охоте. Женившись по любви на Марии Ильиничне Милославской в январе 1648 г., царь уже через шесть дней отправился на охоту. В 1657 г. он провел на соколиной охоте в общей сложности шесть месяцев. Охотился независимо от погоды и времени года, иногда по два раза в день, часто возвращаясь домой поздно вечером. Любимыми местами царской охоты были подмосковные усадьбы Коломенское, Измайлово, Покровское, а также окрестности Троице-Сергиева и Саввино-Сторожевского монастырей.

“Урядник Сокольничья пути”

Из всех видов охоты Алексей Михайлович предпочитал соколиную и даже сам принял участие в написании опуса “Урядник Сокольничья пути”. Это был не просто своеобразный устав соколиной охоты, но и поэтическое ее описание: “Очень потеха эта полевая утешает сердца печальные и забавляет весельем радостным…”. Много лет вел царь и охотничий дневник.

Основными участниками птичьей охоты были соколы. Из всех их разновидностей особенно ценились кречеты — красивые, сильные, быстрые и бесстрашные птицы высотой до 60 см и весом до двух килограммов. Охотники предпочитали самок — более крупных и сильных.

Добывали соколов для царской охоты на севере или на востоке, в Сибири, специальные люди. Они брали птенца сокола из гнезда либо ловили молодую птицу сетями. Везли кречетов в Москву с большими предосторожностями в деревянных коробах, обитых овчиной, чтобы не травмировать птицу при тряске.

Содержались пернатые хищники в специальных помещениях — кречатнях. Одна из государевых кречатен находилась в усадьбе Коломенское в Соколиной (Водовзводной) башне, другая — в царском селе Семеновском. Внутри кречатни были разделены перегородками на небольшие чуланчики, в которых и держали птиц. В холодное время помещение для птиц отапливалось. Для их прокорма рядом с кречатней устраивался голубиный двор.

За царскими соколами тщательно ухаживали и берегли их, как зеницу ока. Однажды сокольника жестоко наказали батогами за то, что по его недосмотру кречета придавило упавшей оконной рамой. Когда два царских сокола отказались вдруг принимать пищу, это так встревожило Алексея Михайловича, что он обратился к иностранцам с просьбой вылечить птиц. Немецкому фельдшеру это оказалось по силам, за что он получил поистине царскую награду — 25 рублей и три пары великолепных соболей.

Иностранным послам не показывали царскую кречатню, и это их очень интриговало. Когда же, наконец, царь дозволил австрийскому послу Августу Мейербергу увидеть жилище своих соколов, дипломат был сильно разочарован, обнаружив самый обыкновенный птичник. Правда, гостя поразил необычайно богатый наряд соколов. На голову птице надевали клобучок из бархата или атласа, расшитый золотой и серебряной нитью и жемчугом. Грудь и хвост прикрывали нагрудник и нахвостник из золотого бархата с жемчугом. Лапы сокола обертывали ремешками из кожи или сукна, а часто из бархата или шелка, отделанного золотом и жемчугом. Поверх ремешков на лапке завязывали шнурок и крепили на нем кольцо, в которое продевали тонкий ремень длиной около метра. Один его конец пришивали к охотничьей рукавице, другой держали в руке. Когда сокола нужно было выпустить, свободный конец отпускали, и птица беспрепятственно взлетала. К хвосту кречета крепился медный или серебряный колокольчик, по звуку которого охотник мог следить за птицей и отыскать ее, если она с добычей падала в высокую траву.

Иностранцы плохо понимали, какое значение придавалось на Руси устройству царской охоты. А ведь это была целая государственная отрасль. Зверовой охотой заведовал особый Ловчий приказ, а птичьей — Сокольничий. Во главе его стоял важный государственный чиновник — сокольничий, назначенный царем из родовитых бояр. В его подчинении было множество сокольников, кречетников, ястребников, а также стремянных, конюхов, сторожей, лекарей и прочего люда. Все они состояли на государевой службе и получали жалованье.

Обряд возведения в царские старшие сокольники совершался в присутствии самого государя во дворце. В одном из его помещений для царя ставили лавку, покрытую ковром с пуховой подушкой. Напротив устраивали место для посвящения в начальные (старшие) сокольники. На пол стелили сено и покрывали его попоной, по углам ставили стулья для двух кречетов (самки и самца) и двух соколов — по одной птице на каждый стул. Рядом с приготовленным для посвящения местом стоял стол с предметами птичьего убора и снаряжения сокольника: горностаевая шапка, рукавица, трубный рог, перевязь через плечо с бархатной сумкой, на которой золотом была вышита райская птица Гамаюн. В сумке лежало некое письмо. Стол окружали рядовые сокольники, некоторые с птицами на руке.

Когда все приготовления были закончены, царь входил в комнату, садился на свое место и давал знак начинать. Сокольники приступали к церемонии наряжания птиц. Затем приглашали вновь пожалованного в начальные сокольники. Тот низко кланялся царю и, сопровождаемый двумя старейшими сокольниками, вставал на отведенное для него место. На него надевали заранее приготовленный наряд. Тем временем один из участников обряда доставал из сумки письмо и зачитывал его. В нем говорилось об обязанностях новоизбранного и содержалось пожелание успехов в службе. В ответной речи новый начальный сокольник заверял царя в своей верности. Наступал самый ответственный момент обряда. Сокольнику надевали на голову горностаевую шапку и подавали кречета. В знак почтения он трижды кланялся царю и занимал свое место среди начальствующих сокольников. В конце церемонии всех приглашали к государеву столу на обед.

Алексей Михайлович проявлял неустанную заботу о своих соколах. Уезжая надолго из Москвы, он забрасывал письмами сокольников, расспрашивая их, здоровы ли соколы, если же нет, то чем и как их лечат. В 1657 г., когда в Москве разразилась эпидемия чумы, царь велел сокольникам вместе с птицами укрыться в безопасном месте в лесу. Алексей Михайлович знал всех своих соколов, сам давал им имена — Гамаюн, Буян, Казак, Мастер, Любава — и советовал, как учить птицу. А это была целая наука.

Особая хитрость требовалась, чтобы приручить своенравную, дикую птицу. Вначале соколу трое-четверо суток не давали спать. Как только он засыпал, его будили шумом и криками. В конце концов, птица впадала в транс и становилась ручной. Тогда-то и приступали к дрессировке. Сначала сокола приучали к клобучку (шапочке, которую надевали ему на голову, надвигая на глаза) и путам на ногах. Сутки сокола не кормили, затем сажали на кулак в кожаной рукавице и угощали мясом. Голодная, измученная птица рано или поздно становилась послушна воле человека.

Следующий этап дрессировки состоял в том, чтобы научить птицу возвращаться к охотнику. Начиналось обучение в помещении. Если сокол подлетал к сокольнику, тот подкармливал его. Затем уроки переносили в поле. Поначалу сокол летал со шнурком на ноге. Его натаскивали на живую птицу, чаще всего — голубя. Учили не бояться лошадей и собак, возвращаться к охотнику по сигналу рожка, барабана или просто свиста. Сокол считался готовым к свободному полету, освоив всю охотничью науку. Разрешение на это давал сам царь.

Как проходила соколиная охота? Охотники подъезжали к озеру или реке, где водилась дичь, например утки. Царь занимал удобную для наблюдения позицию. Охотники шумом вспугивали птицу, утки взлетали, а сокольники пускали кречетов. Они взвивались в поднебесье и сверху пикировали на свою добычу.

Удаль кречетов определялась количеством “ставок” — тем, сколько раз они атакуют добычу, прежде чем прикончат ее. Лучшие соколы азартно играли с жертвой, не били ее сразу, а делали по несколько десятков заходов — взлетов и падений, и только после этого наносили роковой удар. В этом и состояла красота соколиной охоты. Чем выше подъем, чем стремительнее падение и удар, тем прекраснее считалась охота. Удовольствие доставляло не количество добычи, а зрелищность. Накануне соколов держали впроголодь, чтобы они были резвее на охоте.

Ловчие птицы, как и меха, считались лучшим подарком иностранным монархам. Их посылали в Турцию, Персию, Крым, Польшу, Данию, Грузию. Однажды Иван Грозный подарил английской королеве Елизавете I несколько белых кречетов, соколов и ястребов. Королева, приняв царские дары, приказала одному из лордов хорошенько присматривать за птицами.

Память о соколиной охоте русских царей сохранилась в топонимике Москвы. В районе Сокольников, в северной части современной столицы, в XVII в. была слобода, где жили царские сокольники. С птичьей охотой связывают также названия расположенных в Сокольниках Ширяева поля и Ширяевой улицы. По преданию, в этих местах разбился любимый сокол Алексея Михайловича по кличке Ширяй.

Кроме охоты были на Руси и другие “потехи” с дикими животными. Одна из них, довольно кровавая, — смертельный поединок человека с медведем — нередко устраивалась в Кремле. Небольшую площадку для безопасности огораживали деревянным забором. В стороне на возвышении ставили кресло для царя. Внутрь ограды входил любой доброволец-смельчак, от знатного боярина до простого конюха, и вступал в единоборство с разъяренным зверем. Единственным его оружием была рогатина.

Обычно медведь вставал на задние лапы и шел на храбреца, стремясь заломать его и разорвать на части. Задача “укротителя” состояла в том, чтобы вонзить острый конец рогатины в грудь животному, а другой, тупой, прижать ногой к земле. Медведь, в ярости двигаясь вперед, сам себя убивал. Победителя в этом случае ждала царская ласка и подарок — как правило, кусок дорогой ткани. Но случалось, медведь оказывался более удачливым в схватке, и человек получал жестокие увечья, а то и вовсе погибал.

Другой вид развлечения с медведем был более миролюбивым. Кто-нибудь дразнил неповоротливого зверя, посаженного на цепь, ловко уворачиваясь от его когтей и клыков. В комических представлениях с дрессированным медведем публику веселили его нелепые выходки, сопровождавшиеся острыми присказками поводыря. Иногда зимой на льду Москвы-реки устраивали травлю медведя собаками. Животные скользили, падали, теша собравшихся.

Знает история и очень жестокие царские “забавы” с дикими зверями. Иван Грозный, например, травил медведями безоружных пленных поляков. Один из них изловчился и вогнал зверю в глотку камень, отчего тот задохнулся. Царь, пораженный смелостью пленного, велел наградить его за отвагу и отпустить на свободу. В годы опричнины в Александровской слободе царь как-то устроил бой медведей с монахами. Хотя те и были вооружены копьями, но по неумению не смогли справиться с разъяренными хищниками, которые один за другим растерзали семерых несчастных иноков.

В далеком прошлом остались царские забавы и любимая из них — охота. Напоминает о ней лишь церковь святого Трифона в Москве.

Заключение

Судьба русской культуры и прекрасна, и драматична. Прекрасна потому, что оставила заметный след в отечественной истории. Трудно представить нашу культуру без “Слова о полку Игореве”, рублевской “Троицы”, Московского Кремля, собора Василия Блаженного, сокровищ Оружейной палаты и многого другого.

Драматична же потому, что, как всякое явление своего времени, культура средневековья исторически была обречена. С началом петровских реформ изменился ее характер — она лишилась своего религиозного содержания и стала по преимуществу светской. Словно забыв свои византийские корни, русская архитектура, живопись, декоративное искусство стали осваивать западный художественный опыт. Получила развитие скульптура, почти неизвестная в Древней Руси. Изменился облик городов. Да и сами горожане преобразились — стали иначе одеваться, питаться, усвоили новые нормы поведения.

Правда, перемены те коснулись в основном дворянства. Жизнь крестьян почти не изменилась. Деревня сохраняла свой традиционный быт и культуру, сложившиеся еще в средние века. Болезненная ломка крестьянской культуры произошла уже в XX в., в советское время. После 1917 г. началась борьба с “пережитками старой идеологии”, подорвавшая устои духовной жизни деревни. Искоренялись старые обычаи и традиции, исчезли многие праздники. Последовавшая за этим массовая коллективизация разрушила традиционный уклад крестьянской жизни.

В XX в. погибло немало памятников средневековой культуры. В годы революции и гражданской войны под предлогом борьбы с религией уничтожали церковную утварь, сжигали иконы, разбивали колокола. В 30-е годы в старых русских городах безжалостно разрушали выдающиеся памятники средневекового зодчества — храмы, монастыри, палаты.

В годы Великой Отечественной войны русской культуре был нанесен новый удар. Фашисты погубили многие памятники древнего искусства в Киеве, Новгороде, Пскове, Смоленске и других городах. Потери оказались невосполнимы. Многие древнерусские шедевры можно увидеть теперь только на фотографиях.

Немало воды утекло с того далекого времени, культуре которого посвящена эта книга. Растеряв много ценного на этом пути, люди, наконец, становятся мудрее и бережливее. Возрождаются из небытия многие русские традиции и обряды. Растет интерес к народной культуре и быту. Хочется надеяться, что это не временное увлечение, не дань мимолетной моде, а серьезное желание восстановить прерванную связь времен, освободиться от проклятого комплекса “Ивана не помнящего своего родства”.

Человек, с надеждой смотрящий в будущее, не может жить только настоящим. Еще Пушкин заметил, что уважение к минувшему — черта, отличающая образованность от дикости. Настоящая книга — дань уважения автора к минувшему.

Рекомендуемая литература

Барская Н. А. Сюжеты и образы древнерусской живописи. М., 1993.

Брук Я. В. Живое наследие: Беседы о древнерусской живописи. М., 1970.

Владимиров Л. И. Всеобщая история книги. М., 1988.

Волховский М. Г. Домашний быт русских царей в XVI–XVII вв.: По Забелину, Ключевскому, Карповичу и др. М., 1992.

Гладышева Е. В., Нерсесян Л. В. Словарь-указатель имен и понятий по древнерусскому искусству. М., 1991.

Голъдштейн А. Ф. Зодчество: Книга для учащихся старших классов. М., 1979.

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях. Книга первая. Государев двор, или дворец. М., 1990.

Забелин И. Е. Домашний быт русских цариц в XVI и XVII столетиях. Новосибирск, 1992.

Забылин М. Русский народ, его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия. М., 1990.

Зарин А. Е. Царские развлечения и забавы за 300 лет: Исторические очерки. М., 1991.

Зезина М. Р., Кошман Л. В., Шульгин В. С. История русской культуры. М., 1990.

Иностранцы о древней Москве: Москва XV–XVII веков. М., 1991.

История культуры Древней Руси. Т. 1–2. М.-Л., 1948–1951.

Киреева Е. В. История костюма: Европейский костюм от античности до XX века. М., 1976.

Ключевский В. О. Сказания иностранцев о Московском государстве. М., 1991.

Ковалев В. М., Могильный Н. П. Русская кухня: традиции и обычаи. М., 1992.

Корнилович А. Окно в минувшее. Л., 1968.

Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях. М., 1992.

Кузнецова Л. С. Беседы об изобразительном искусстве и архитектуре: О языке архитектуры, скульптуры, живописи. Киев, 1989.

Лазарев В. Н. Древнерусские мозаики и фрески XI–XV вв. М., 1973.

Лазарев В. Н. Русская иконопись от истоков до начала XVII в. М., 1983.

Любимов Л. Искусство Древней Руси: Книга для чтения. М., 1974.

Московский Кремль. Путеводитель. М., 1990.

Муравьев А. В., Сахаров А. М. Очерки истории русской культуры IX–XVII вв.: Книга для учителя. М., 1984.

Ополовников А. В., Островский Г. С. Русь деревянная: Образы русского деревянного зодчества. М., 1981.

Оружейная палата. М., 1964.

Островский Г. Рассказы о русской живописи. М., 1989.

Очерки русской культуры XIII–XV веков. Ч. 1–2. М., 1970.

Очерки русской культуры XVI века. Ч. 1–2. М., 1977.

Очерки русской культуры XVII века. Ч. 1–2. М., 1979.

Вклейка

Собор Василия Блаженного XVI в.

Успенский собор в Московском Кремле XV в.

Благовещенский собор в Московском Кремле XVв.

Грановитая палата в Московском Кремле XV в.

Интерьер Грановитой палаты

Московская улица XVII в. Из книги А. Олеария

“Сигизмундов” план Москвы XVII в.

Псковский кремль (Кром) XIII–XV вв

Новгородский кремль (Детинец) XV в.

Московский белокаменный Кремль. С картины А. М. Васнецова

Скородом. Сретенские ворота. Миниатюра из “Книги об избрании на царство…” XVII в.

Лавка сапожника и московские деньги в XVII в. Из книги А. Олеария

Красная площадь в XVII веке. С картины А. М. Васнецова

Юродивый с веригами. С картины В. И. Сурикова “Боярыня Морозова”

Монах. С картины М. В. Нестерова “Под благовест”

Сергий Радонежский с житием. Икона Дионисия XV в.

Вид Троице-Сергиева монастыря

Вид Новодевичьего монастыря

Феофан Грек. Успение Богоматери. Икона. XIV в.

Преображение. Икона. XIV в.

Чудо Георгия о змие с житием. Икона. Средник. XIV в.

Чудо Георгия о змие. Икона. XV в.

Андрей Рублев. Троица. Икона. XV в.

Интерьер собора святой Софии в Киеве

Богоматерь Оранта. Мозаика собора святой Софии в Киеве XI в.

Иоанн Златоуст. Мозаика собора святой Софии в Киеве XI в.

Андрей Рублев. Апостолы и ангелы. Фреска Успенского собора во Владимире. 1408 г.

Владимирская Богоматерь. Икона. Фрагмент. XII в.

“Ярославская Оранта” XIII в.

Феофан Грек. Спас Вседержатель. Фреска. Церковь Спаса в Новгороде. XIV

Андрей Рублев. Спас. Икона. Рубеж XIV–XV в.

Дионисий. Митрополит Алексей с житием. икона. XV в.

Дионисий. Распятие. Икона. XV в.

Феофан Грек. троица. Фреска церкви Спаса в Новгороде. XIV в.

Симон Ушаков. Троица. Икона. XVII в.

Симон Ушаков. Древо Московского государства. Икона. XVII в.

Колт из “Тверского клада” XII в.

Кадило Ирины Годуновой XV в.

Бармы из “Рязанского клада” XII в.

Блюдо Ивана Грозного XVI в.

Потир барыни Морозовой XVII в.

Оклад “Мстиславова Евангелия” XII в.

Чаша царя Алексея Михайловича 1653 г.

Шлем царя Михаила Федоровича 1621 г.

Зерцало царя Алексея Михайловича 1670 г.

Саккос патриарха Никона XVII в.

Крестьянка в национальном костюме С картины И. Аргунова

Картина В. М. Васнецова “Богатыри”

Берестяная грамота “От Жизномира к Микуле” XI в.

Древнерусская рукописная книга XIII в.

Летописец. Книжная миниатюра

“Остромирово Евангелие” Титульный лист XI в

Евангелист Лука Миниатюра из “Остромирова Евангелия” XI в.

Гумно. С картины А. Г. Венецианова

Интерьер крестьянской избы

Крестьянский обед. С картины М. Шибанова

Крестьянская свадьба. С картины М. Шибанова

Царь Алексей Михайлович. Парсуна. XVII в.

Трон Ивана Грозного XVIв

“Казанская шапка” XVI в.

Держава и скипетр Михаила Федоровича XVII в.

“Шапка Мономаха”

Теремной дворец в Кремле. Фрагмент фасада XVII в.

Теремной дворец. Престольная (кабинет)

Теремной дворец. Опочивальня

Теремной дворец. Передняя

Встреча иностранного посла. С картины А. П. Рябушкина

Примечания

1

Иконографический канон — определенные правила изображения святых в иконописи.

Content

Ю. С. Рябцев
История русской культуры
Художественная жизнь и быт XI–XVII вв

От автора

ЗОДЧЕСТВО

Формула Витрувия

Прочность

Польза

Красота

Храм — образ космоса

Первые столетия русского зодчества

Древнейшая и прекраснейшая

“Где святая София, там и Новгород”

Шедевры XII века

Главный собор

Белокаменное великолепие

Сердце Москвы

Резиденция “Государя всея Руси”

Крепость на острове

Православный центр Москвы

Остатки древнего дворца

“Кричать во всю Ивановскую”

Дом без единого гвоздя

“Деревянный век”

“Я жил, живал, на босу ногу топор одевал…”

“Слега”, “курица”, “конек”…

Что построил “городник”?

“Восьмое чудо света”

“Не было, нет и не будет такой…”

Русский средневековый город

“Гардарика” — страна городов

“По Тверской-Ямской…”

Мой двор — моя крепость

“Торг” или “Красная”?

Мир русского монастыря

От послушника до великосхимника

“Келарь Святой Троицы”

Очаг средневековой культуры

Подобный “граду небесному Иерусалиму”

ЖИВОПИСЬ

“Умозрение в красках”

Загадочные символы и атрибуты

Мир “дольний” и мир “горний”

Два Георгия, или о значении формы в искусстве

“Делати по подобию”

Настенная живопись

Библия для неграмотных

Софийские самоцветы

Лики на стенах

Древнерусская икона

Образы другого мира

Черные доски

Палладиум земли Русской

Древнейшие из русских

Четыре великих мастера

Отменный живописец

Инок Андрей

Изобретение Феофана и Андрея

“Писати… как писал Андрей Рублев…”

“Нежная яркость красок” Дионисия

“Царский изограф”

ХУДОЖЕСТВЕННОЕ РЕМЕСЛО

Художественное ремесло Древней Руси

Что таят в себе клады

Несметные сокровища царя

Последний век древнерусских ювелиров

Старинное русское оружие

Доспехи Алеши Поповича

Царское зерцало

Не лезь на рожон

Орудия убийства или украшения?

Древнерусский костюм

Рубаха и порты

Кафтанное разнообразие

“По Сеньке и шапка…”

Большой царский наряд

Какова она, древнерусская красавица?

Письменность и книга в Древней Руси

Кириллица или глаголица?

“Я послал тебе бересту…”

Пергамен, чернила, гусиное перо…

Устав, титло, заставка…

Находка в гардеробе императрицы

КРЕСТЬЯНСКИЙ БЫТ

Горький вкус крестьянского хлеба

“На всякое семя — свое время”

Отчего “страдал” крестьянин

“Скотий бог” — святой Егорий

“Учи дитя тогда, когда оно поперек лавки лежит”

“Три девицы под окном пряли поздно вечерком”

Крестьянское жилище и утварь

“Профессии” русской печи

“Красный” и другие углы

Секреты русской бани

Крестьянская трапеза

“Хлев — всему голова”

“Щи да каша — пища наша”

Напиток Казановы

Обычаи крестьянского стола

Крестьянская семья

“В семье и каша гуще”

“Не выбирай невесту, выбери сваху”

“Жениться — не воды напиться”

“Кого люблю, того и бью”

Русские народные праздники

Рождественские святки

Широкая Масленица

Семик честной

Иван Купала

ЦАРСКИЙ БЫТ

Венчание на царство

Неожиданное решение юного князя

Шапка Мономаха

Миропомазанник Божий

Быт царского двора

Государь “все ведает, все знает”

Царский дворец

Сени, Передняя, Престольная

Приказ Большого Дворца

Домашняя жизнь царя

Парадные выходы и выезды царя

Явление государя народу

Царский выход в день Богоявления

Шествие на осляти

Царские походы к Святой Троице

Царская свадьба

Одна из двух тысяч

Партия царицы

27 снопов под царской периной

“Государева радость”

Затворница во дворце

Царские пиры

Обычай царского стола

Пузырек белужий под соусом

“Руси есть веселие пить…”

Русский посольский обычай

Заблудившаяся экспедиция

Блюди честь государя своего

“Видеть ясные очи государя”

“Конфектное дерево”

Царская охота

Охотный ряд

Ловчая охота

“Урядник Сокольничья пути”

Заключение

Рекомендуемая литература

Вклейка

Примечания