Жерар Борегар

Золото в лазури

Gérard de Beauregard

«LE ROI DU TIMBRE-POSTE»

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

W W W. S O Y U Z. RU

I

В помещении «Нью-Йоркского клуба филателистов» 27 апреля 1897 года, вечером, в шесть часов, было очередное собрание членов клуба для обсуждения некоторых вопросов и баллотировки лиц, выставивших себя в качестве кандидатов в члены клуба. По этому поводу в обширных и роскошно убранных залах клуба публики было гораздо больше обыкновенного.

Деловая часть заседания прошла быстро и гладко: по баллотировке было принято несколько новых любителей коллекционировать марки, и принятые в первый раз получили доступ в «святая святых» клуба, в его библиотеку, архив и комнату для заседаний совета.

Один из таких новичков, недавно поселившийся в Нью-Йорке, выходец из дальнего запада, доктор Марч, небольшая, но ценная коллекция марок которого служила сегодня предметом общего внимания, побывав во всех помещениях клуба, забрел в небольшую, изящно убранную гостиную, где собрались виднейшие из старых членов клуба. Там шел оживленный разговор, при чем Марч скоро отметил исключительно частое упоминание имен президента клуба мистера Вильяма Кэница и мисс Бетти Скотт.

Кэниц председательствовал на сегодняшнем собрании, и с ним доктор Марч уже познакомился. О том, кто мисс Бетти Скотт, доктор не имел пока ни малейшего представления.

– Не подскажете, о чем речь? – обратился Марч к одному из уже знакомых филателистов, инженеру Арчибальду Клэйну.

– Ничего особенного! – ответил тот. – Сегодня решается вопрос, в достаточной мере интересующий наш клуб. Маленькое пари между нашим президентом и мисс Бетти Скотт…

– По какому поводу?

– Ах, да! Я забыл, что вы у нас новичок, и потому ничего еще не знаете. Суть в том, что полгода тому назад мисс Скотт выставила в числе других персон свою кандидатуру в члены клуба.

– Ну, и что же?

– И ее не приняли. Это был маленький скандал в среде собирателей марок. Но если хотите услышать мое мнение, это следовало сделать уже давно. И я говорю, конечно, не о мисс Скотт, к которой отношусь с уважением, но в общем и целом. Видите ли, устав нашего клуба гласит, что в число его членов могут вступать лишь люди, объединённые серьезным и документированным интересом к собиранию почтовых марок.

Где и в чем доказательства этого серьезного и глубокого интереса к коллекционированию? Разумеется, мы принимаем во внимание, например, научные труды кандидатов. Считаемся с теми, кто, может-быть, и не обладая исключительно большими собственными коллекциями, тем не менее, ведет широкую пропаганду в пользу филателизма. Но в общем подавляющее большинство членов клуба вербуется из рядов коллекционеров, обладающих собраниями марок. Такое собрание служит, так сказать, дипломом на право считаться членом клуба филателистов.

Однако в последнее время было замечено, что в клубе появляются люди, которые ничего общего с филателизмом не имеют. Клуб стал модным местом, куда стремятся все. Такие господа, не давая себе ни малейшего труда заняться собиранием марок, попросту приобретают у какого-нибудь торговца марками наскоро подобранную дешевую коллекцию, предъявляют ее, не зная даже ее содержания, и становятся членами клуба. Но, естественно, отсутствие общих интересов скоро сказывается. Среди членов клуба начинаются раздоры. Трудно добиться единогласного решения какого-нибудь вопроса. Делами клуба часть членов не интересуется совсем. Словом, клуб филателистов мало-помалу превращается в простой клуб. Основной идее грозит гибель.

Ну, и вот, некоторое время тому спустя, после ряда заседаний президиума, было постановлено впредь при баллотировке кандидатов применять без малейших отступлений все суровые требования статута. В первую очередь идет тщательная проверка представляемых на рассмотрение клуба коллекций кандидатов, а потом, так сказать, маленький экзамен для удостоверения, что кандидат обладает известными познаниями в филателизме.

И вот, полгода назад, при баллотировке, выставившей подобно другим свою кандидатуру мисс Бетти Скотт, выяснилось, что представленная ею коллекция базарной, рыночной работы. В этой коллекции обнаружено несколько грубо подделанных марок, каких не найдешь в коллекции какого-нибудь гимназиста. Кроме того, обнаружено много марок испорченных, никуда, собственно, уже не годящихся. Словом, жюри, во главе которого стоял сам мистер Кэниц, дало о коллекции мисс Скотт уничтожающий отзыв.

При объяснениях с самой мисс Скотт по поводу ее коллекции выяснилось, что она, добиваясь высокой чести стать членом семьи филателистов, оказалась абсолютно невежественной в этом благородном деле. Она, например, не имела ни малейшего представления о том, что марка колонии мыса Доброй Надежды 1853 года была треугольной формы, она и не подозревала, что в 1873 году в северных провинциях Испании ходили марки претендента на испанский престол Дон-Карлоса с его изображением и так далее.

Беседу с мисс Скотт вел опять-таки наш президент, мистер Кэниц, который, при все своем нежелании огорчать молодую даму, был вынужден вынести самый суровый приговор.

Словом, мисс Скотт получила отказ.

– И как она приняла известие о своем поражении?

– О, она очень рассердилась. Но в ее жилах течет хорошая густая кровь настоящей американки. Ведь встречаемые нами, янки, препятствия нас не обескураживают, а только подстегивают. Мы любим брать все барьеры…

И вот тогда же, публично, мисс Скотт заявила нашему президенту:

– Хорошо! Вы забраковали меня. Это понятно. Но… говорят, мистер Кэниц, вас выбрали в президенты клуба филателистов в силу того, что у вас – единственная в мире коллекция марок?

– Да, коллекция, на собрание которой я потратил двадцать лет моей жизни, мисс! – ответил с достоинством Кэниц.

– Очень сожалею, что вы не потратили эти долгие годы на что-нибудь более полезное! – гневно продолжала бывшая кандидатка. – Двадцать лет, лучшие годы своей жизни, всю свою молодость истратить на столь бесполезную забаву, которую вы, филателисты, выдаете за серьезное, важное дело. Двадцать лет жизни?!

Двадцать лет притворяться, что вы что-то делаете, какому-то богу служите, когда это не дело, а только призрак его, оболочка eгo!

Разумеется, вокруг поднялся общий ропот. Но остановить молодую особу никто не решался, и она закончила:

– Двадцать лет, наконец, на такое дело, которое мало-мальски интеллигентный человек без всякого труда может исполнить за несколько месяцев, если он обладает, конечно, средствами!

– За несколько месяцев, мисс Скотт? – запротестовал окончательно выведенный из себя Вильям Кэниц.

– Да, за несколько месяцев! Предлагаю вам пари.

– Какое?

– Через год… Да что там через год?! Через полгода я представлю вам такую коллекцию, которая ничем не будет уступать вашей пресловутой двадцатилетней, как вы ни гордитесь ею!

– Это уж слишком! – отозвался хор возмущенных голосов.

Но мисс Скотт стояла на своем, и пари состоялось. Именно сегодня, 27 апреля 1897 года, мисс Скотт должна представить на рассмотрение нашего жюри обещанную коллекцию, равную коллекции мистера Кэница.

– А если она проиграет?

– Она уплачивает триста тысяч долларов Вильяму Кэницу.

– А если выиграет?

– Кэница обязуется подарить клубу участок земли для постройки нового здания клуба.

– А как вы думаете, что же выйдет из этого пари?

Инженер Клэйн пожал плечами.

– Господа! – сказал он. – Кто же может предсказать, что может выйти? Но постойте! Вот, кажется, и мисс Скотт.

В самом деле, в комнату, где находились старейшие члены клуба филателистов и знаменитейшие обладатели коллекций почтовых марок, вошла элегантно одетая молодая дама с красивым и энергичным лицом.

– Мисс Скотт? – воскликнул Кэниц, подходя к ней.

– Да, я тут! И я держу свое слово! – ответила вызывающим тоном девушка.

– Вы собрали такую коллекцию, которая не уступит моей?

– Да. Можете изучить ее! Виктория! Давай сюда альбомы и папку с документами. Из коридора появилась всюду сопровождавшая мисс Скотт ее домоправительница и наперсница Виктория, с трудом волочившая распухшую от документов папку и тяжеловесный альбом.

Минуту спустя жюри, члены которого вооружились лупами, словарями, трактатами по филателии, химическими реактивами и т. д., углубилось в изучение колоссальной коллекции мисс Скотт и предоставленных ей документов, относящихся к истории собрания этой коллекции. В этих документах были счета различных крупнейших торговцев мира, удостоверения аукционистов, снабдивших мисс Скотт потребными для пополнения коллекций редкими экземплярами, наконец аттестаты некоторых редчайших марок, подписанные выдающимися авторитетами по филателизму.

Чем дальше подвигалась экспертиза коллекции, тем серьезнее становились лица членов жюри и присутствовавших при изучении коллекции членов клуба, и тем спокойнее и веселее глядела на пораженных филателистов сама мисс Скотт, готовившаяся торжествовать свою победу.

– Но, Кэниц, – вполголоса произнес кто-то из членов жюри, ведь, действительно, это граничит с чудом! За полгода мисс Скотт ухитрилась собрать коллекцию, которая, насколько можно теперь судить, очень мало отстает от вашей!

Кэниц пожал плечами и буркнул:

– Надо досмотреть до конца!

Время от времени тот или иной член жюри обращался к мисс Скотт, прося объяснений, и тут девушка торжествовала: ее объяснения поражали старых филателистов своей точностью, обстоятельностью, изумительным знанием дела.

Экспертиза подходила к концу, и, собственно говоря, последние листы марок и последние пачки документов судьи проглядывали скоро, довольствуясь только тем, что по представленному Кэницем каталогу его собственной коллекции отмечали соответствующие марки коллекции мисс Скотт.

В это время ливрейный лакей клуба вошел в комнату и подал Кэницу только что пришедшее на его имя письмо, конверт которого был облеплен иностранными марками. Извинившись перед товарищами и попросив их закончить экспертизу коллекции мисс Скотт без него, Кэниц распечатать письмо, наскоро проглядел его содержание, потом спокойно положил это письмо в карман.

– Ну, как дела? – обратился он к одному из членов жюри.

– Заканчиваем! – ответил тот. Еще две-три марки… Готово!

– А каковы результаты?

Спрошенный, потирая в волнении руки, ответил громко:

– У мисс Скотт имеется ровно столько же марок, как и у вас, мой милый Кэниц! Ни одной меньше ни одной больше. Ее альбом – полный дубликат вашего альбома! Ваши коллекции абсолютно идентичны!

– Ну, что?! – вскочила со своего кресла, ликуя, мисс Скотт. – Сдержала ли я свое слово? Признаете ли вы себя побежденным, мистер Кэниц?

– Н-не совсем! – улыбнулся «король марок».

Взоры всех окружающих в недоумении обратились к нему.

Что это значит, мистер Кэниц? – нахмурившись гневно спросила противница, молодого человека.

Сейчас, мисс! – ответил он учтиво. – Я позволю себе напомнить одно условие нашего пари.

– То-есть?

– Мы оба, держащие пари, обязуемся не позже восьми часов вечера 27 апреля 1897 года предъявить нашему жюри собранные нами коллекции для сравнения. Не так ли, мисс Скотт?

– Ну, да, конечно! Сейчас уже восемь… и…

– Без трех минут восемь – поправил ее Кэниц.

– Это не важно! Сейчас пробьет восемь!

– Позвольте! До восьми часов секунда в секунду мы оба имеем право предъявлять на рассмотрение жюри наши марки.

– Хорошо! Что дальше?

– Я, в качестве председателя жюри, спрашиваю вас при свидетелях, мисс Скотт: Можете ли вы дополнить представленную вами коллекцию, во всем равную моей, еще каким-нибудь материалом? Нет ли у вас еще какой-либо марки, подлежащей включению в коллекцию?

– Нет! – ответила пылко мисс Скотт. – Но это и не нужно! Сейчас восемь…

– Без одной минуты! – снова с убийственной учтивостью поправил ее Кэниц. Потом, обращаясь к членам жюри, спросил их:

– Признают ли мои коллеги за мной право вплоть до истечения назначенного срока пополнять мою коллекцию?

– Разумеется! – без колебания ответили окружающие.

– А вы, мисс Скотт? – обратился Кэниц к кусавшей губы противнице.

– Разумеется! Но желала бы я знать, откуда вы возьмете хоть какую-нибудь дрянную марку для включения в ваш альбом! Сейчас часы начинают бить! Вы проиграли, мистер «король филателистов»!

– Едва ли! – ответил Кэниц, делая вид, что не замечает иронии противницы.

И, вынув из жилетного кармана что-то, протянул к ближайшему члену жюри со словами:

– Прошу присоединить к моей коллекции эту марку!

– Есть! – ответил тот, бережно взяв поданную марку.

В это время часы медленно, не торопясь, пробили. Было ровно восемь.

– Что это? Что за марка? – оправившись от неожиданности, заговорили, теснясь около стола, наэлектризованные филателисты.

– «Золото в лазури»! – ответил спокойно «король филателистов». – Марка, выпущенная три месяца назад магараджей брамапутрским. Название ее, как видите, происходит от ее окраски по лазоревому полю в рамке из золотых арабесок, золотом же выполненное изображение самого магараджи Брамапутры.

– Я протестую! – послышался дрожащий голос мисс Скотт. – Я… я не признаю…

– Чего вы не признаете, мисс? – с улыбкой обратился к побежденной сопернице Кэниц.

– Это… это не марка! Не почтовая марка! – еле вымолвила девушка.

– Разве? – удивился Кэниц.

– Ну, да! Ни в одном трактате о ней не упоминается!

– Потому что последний каталог вышел три с половиною месяца назад, мисс! Эта марка попросту не вошла еще в каталоги, но теперь войдет!

– О ее существовании никто не знает!

– Не знали раньше? Хотя и это неверно. Но теперь будуть знать!

– Но… но… настоящая ли она? – уже совсем упавшим голосом прошептала мисс Скотт, видевшая, что желанная победа выскользнула из ее рук.

Кэниц презрительно пожал плечами и потом вынул из того же кармана жилета полученное им несколько минут назад письмо.

– Я думаю, – сказал он, – мои уважаемые коллеги признают, что свидетельство парижского торговца почтовыми марками месье Лемуанье чего-нибудь да стоит?

– Конечно! Лемуанье – общепризнанный авторитет, третейский судья по всем вопросам, связанным с коллекционированием почтовых марок.

– Ну, так вот что пишет мне Лемуанье.

«Милостивый государь! Согласно нашему с вами контракту, я обязан посылать вам отыскиваемые мной редчайшие марки, которых нет еще в вашей великолепной коллекции. Теперь мне представился случай снабдить вас настоящей драгоценностью: в этом письме вы найдете великолепную голубую с золотом марку магараджи Брамапутры. По необъяснимому капризу, магараджа приказал уничтожить гравировальную доску с рисунком этой марки, как только было напечатано всего на всего два экземпляра, предназначенных для пробы».

– Для пробы? – послышалось несколько голосов сразу. Но, Кэниц, тогда ваша марка, с нашей точки зрения, гроша медного не стоит! По нашему уставу…

– Стоп, стоп, господа! – остановил оппонентов «король филателистов». Неужели же вы думаете, будто я не знаю, что наш устав признает только те марки, которые курсировали, как почтовые знаки?! Я был бы слишком наивным, господа! Лучше дослушайте письмо Лемуанье.

– Слушаем!

«Я знаю, – пишет Лемуанье, что вами признаются только бывшие в употреблении образцы марок. Ну, так вот марка, которую я предлагаю вам, вполне удовлетворяет этому условию: магараджа Брамапутры франкировал ею свое официальное письмо на имя вице-короля Индии, что удостоверяется прилагаемым аттестатом канцелярии вице-короля. Продажная стоимость марки под знаком «золото в лазури» двадцать тысяч франков. С почтением – Франсуа Лемуанье».

– Двадцать тысяч? – вскрикнула Бетти Скотт. – Я дам ему тридцать. Я дам пятьдесят тысяч!

– Ему? То-есть Лемуанье? – удивился Кэниц. – Но почему же ему, а не мне, мисс? Ведь вы же слышали, что Лемуанье прислал марку мне? Она моя собственность. И, конечно, извините меня, я продавать ее вовсе не намерен!

Лицо молодой девушки, допустившей грубую ошибку, покраснело.

– Я побеждена, мистер Кэниц! – сказала она глухим голосом. Но мы еще посчитаемся с вами! Вы гордитесь тем, что получили прозвище «короля филателистов». Но вам не долго придется занимать этот трон: я отниму его у вас, и гораздо скорее, чем вы этого ожидаете!

– Вот как? – засмеялся Кэниц. – Значит проигранное вами, мисс Скотт, пари вас ничуть не обескураживает?

– Ничуть! – гордо закинув голову, ответила Бетти. – Ведь вас, мистер Кэниц, спасла, собственно говоря, чистая случайность! Вы были бы побиты, если бы не пришло так вовремя это проклятое письмо Лемуанье!

– «Чуть-чуть» «едва не» в счет не ставятся, мисс.

– Хорошо. Но в другой раз я надеюсь быть удачливее, чем вы!

– Война не на жизнь, а насмерть? – улыбнулся Кэниц.

– Да, – ответила Бетти Скотт.

И, поклонившись общим поклоном всем, покинула помещение клуба филателистов.

– Ей Богу, вполголоса сказал кто-то из членов клуба вслед исчезнувшей «претендентки на трон филателистов», – эта девушка или добьется своей цели и побьет вас, Кэниц, или… Или сломит себе голову! И я подозреваю, что она уже сейчас делает шаги в этом направлении. Я думаю, она первым делом поторопится приобрести вторую марку магараджи брамапутрского, Кэниц, чтобы сравняться с вами, а потом начать погоню и за другими редчайшими марками, чтобы вас обогнать!

– Вздор! – ответил Кэниц. – Если бы вторую марку, о которой действительно упоминает в своем письме Лемуанье, было вообще возможно купить, Лемуанье не замедлил бы, вероятно, приобрести ее за мой счет. Но он об этом ничего не пишет. Значит, эта вторая марка попросту пропала. Бетти Скотт напрасно будет гоняться за ней. Но прекратим этот разговор, господа! Я проголодался и не прочь в честь одержанной победы выпить бокал вина…

Члены клуба покинули кабинет, где разыгралась вышеописанная дуэль на марках, и разбрелись по помещениям клуба, оживленно разговаривая на злобу дня, о крупном проигрыше Бетти Скотт и ее изумительной настойчивости.

Но что же делала в это время сама «побежденная», то есть Бетти Скотт?

Вернемся несколько назад.

В то время, как в кабинете клуба филателистов шли дебаты между Бетти Скотт и Кэницем, в прихожей за маленьким столиком, поставленным в углу, сидели рядышком Джон Кокбэрн, камердинер и фактотум Кэница и мисс Виктория, наперсница Бетти Скотт. Они проводили время в ожидании своих господ, играя в карты. Виктории не везло: она проигрывала одну игру за другой и, наконец, не без досады бросила на стол маленькую золотую монетку, которую Джон Кокбэрн флегматично сунул в свой жилетный карман. В эту минуту из внутренних помещений клуба донесся гул голосов и в прихожей показалась стройная фигура взволнованной своим поражением Бетти Скотт.

– Ваша мисс такая же простофиля, как и вы! – успел шепнуть Виктории ее партнер.

– Виктория! Домой! – скомандовала мисс Бетти.

Минуту спустя щегольской кэб мчался по еще оживленным улицам Нью-Йорка, везя в своих недрах двух женщин.

– Ты спишь, Виктория? – спросила Бетти, заметившая, что ее горничная клюет носом.

– Вот еще?! Ничуть не сплю! – сонным голосом отозвалась Виктория.

– Да, да. Не спи, потому что нам теперь не до сна! У нас так много дел…

– У нас много дел? – удивилась Виктория

– Ну, да. Но, кажется, мы уже приехали? Выходи, Виктория! И, пожалуйста, не мешай. Дорога каждая минута.

– Да в чем дело? Куда вы торопитесь, мисс? В театр, что ли?

– В… Париж! – ответила, поднимаясь по лестнице, мисс Скотт.

– В какой Париж? – широко раскрыла глаза, словно пораженная громовым ударом, Виктория. – Господи Боже мой!

– Пожалуйста, не кричи! Разве не знаешь, в какой Париж ездят люди? И разве много Парижей на земном шаре.

– Через океан? Во Францию? – лепетала Виктория, переводя дыхание.

– Ну, да, через океан. Может быть, ты знаешь другой путь? Так научи меня!

– Сегодня?

– Нет, завтра. Потому что сейчас… сейчас еще без десяти минут одиннадцать часов. Дай сюда газеты. Да пошевеливайся! А пока я буду справляться, с каким пароходом нам можно выехать, приведи в порядок мой и свой багаж. Да позаботься, чтобы и дома у нас все было в порядке во время нашего отсутствия…

– Которое продлится…

– Не знаю, сколько времени продлится! – нетерпеливо ответила мисс Скотт, разворачивая поданный ей лист газеты и углубляясь в расписание пароходных рейсов. – Пожалуйста, не болтай, а собирайся в дорогу! Времени у нас очень мало!

Пораженная услышанною новостью, Виктория побрела отдавать соответствующие распоряжения многочисленной прислуге дома мисс Скотт и укладывать вещи, а тем временем ее хозяйка рылась в ворохе газет, отмечая что-то на бумажке.

Дом моментально ожил: слуги суетились, готовя все к немедленному отъезду хозяйки.

– А как же быть с Джоном? – бормотала тем временем Виктория. – Ведь если я не добьюсь от него толка, то есть если он не даст мне слова, что женится на мне, дело пропало! Во время нашего отсутствия он может обручиться с какой-нибудь другой девушкой! Знаю я его! Нет, мне надо во что бы то ни стало повидаться с ним! Но как это сделать? Надо поехать к нему, поймать его… Была не была! Скажу, что ездила в город за необходимыми покупками!

И предприимчивая Виктория пошла одеваться.

– Торопись, торопись, Виктория! – крикнула ей вдогонку мисс Скотт. – Сейчас половина двенадцатого, а пароход отходит в три часа ночи!

– А затем мы едем, барышня? – спросила Виктория.

– Искать дубликат марки раджи брамапутрского!

– А, чтоб он лопнул, этот магараджа со всеми марками на свете! – пробормотала Виктория, ускользая из комнаты.

Минуту спустя она оказалась уже на улице, и, взяв первый попавшийся кэб, отправилась на квартиру мистера Кэница, чтобы изловить намеченного себе в мужья Джона Кокбэрна. Ей повезло: Кокбэрн оказался дома и еще не спал, потому что он ожидал возвращения засидевшегося где-то мистера Кэница.

– Что случилось, Виктория? – изумился он. У вас такой странный вид…

– Оставьте в покое мой вид! – оборвала его решительно Виктория. – Я пришла переговорить с вами окончательно, Кокбэрн! Мне надоела эта игра в прятки! Вы ходите кругом да около и не говорите ни да ни нет! Ну, так что же? Если у вас язык прилипает к гортани, так у меня – нет. Объяснимся начистоту: согласны ли вы выйти за меня, за… То есть, согласны ли вы жениться на мне?

– Я? На вас? Но, Виктория!

– Или да или нет! У меня нет времени болтать по-пустому! Вы обыгрываете меня в карты. Вы присылаете мне сладкие торты. Вы пишете мне письма с цитатами из поэтов. Значит, дело серьезное. У вас есть немного денег. Я тоже, слава тебе, Господи, не нищая. У вас нет ни одной родной души, я – круглая сирота. Почему же нам не повенчаться? Да, или нет? Ну, решайтесь!

– Но так неожиданно! – растерянно бормотал ошеломленный натиском Виктории робкий и застенчивый Джон. Мне надо подумать… собраться с мыслями… посоветоваться. – Ни единой минуты! – наскочила на него Виктория. Эта история тянулась слишком долго, и ее надо закончить сегодня же, сейчас же! Да или нет? Делаете ли вы мне предложение?

– Но почему вам так загорелось, Виктория? Что-то случилось, значит?

– Не увиливайте! Ну, да, «что-то случилось». Иначе говоря, я вам не доверяю, и хочу подстраховаться. Мы уезжаем!

– Куда? – встрепенулся Джон.

– В Париж. Черт нас несет туда за какой-то маркой, дубликатом той, которой ваш господин Кэниц сегодня так удружил мисс Бетти… И мне в Париже может представиться случай найти порядочного мужа. Значит, я должна знать, связана ли я с вами или свободна.

– Но, Виктория…

– Ужасно вы болтливы, Джон! Настоящий мужчина! Кажется, о чем тут говорить? Делаете ли вы мне предложение или нет? Если да, то я, значит, не буду обращать ни малейшего внимания ни на какие соблазны в Париже. Если нет….

– Делаю, делаю! – завопил наконец таки поборовший свою застенчивость Джон Кокбэрн.

– Давно бы так! – улыбнулась энергичная американка. – Ну, так до свиданья, мой милый Джон! Надеюсь, скоро увидимся!

– Могу я прийти проводить вас Ви?

– Боюсь, Джонни, милый, из этого ничего не выйдет! Ведь пароход-то скоро отходит. Да, да! Не делайте больших глаз, пожалуйста! Мы уезжаем в Европу сегодня в три часа ночи… Пароход «Гровэ» отчаливает от пристани Стовезэнт… Поняли? Ну, прощайте!

И Виктория исчезла.

Джон Кокбэрн опустился, мотая головой, на свое место.

– Наконец-то! – вымолвил он. – Наконец-то она решилась, и я сделал ей официальное предложение… Или нет, не так! Наконец-то я решился, и получил от нее официальное предложение. Кажется, так? Или нет! Наконец-то мы оба решились и сделали друг другу… А, черт. Тут сам дьявол не разберет, кто на что решился, но это не важно. Важно то, что наши капиталы повенчаются… Тьфу! Повенчаемся мы, а наши капиталы сольются в нежном брачном союзе…

Пока Джон Кокбэрн разбирался в своих мыслях, послышался звонок. Это вернулся мистер Вильям Кэниц.

Занятый своими мыслями, камердинер машинально помог господину раздеться и потом, пожелав ему доброй ночи, отправился в свою комнату, чтобы последовать примеру хозяина. Но сон не шел к взволнованному Джону, и он напрасно проворочался на своем ложе с добрый час. И вдруг молнией блеснула в голове мысль, что он, Джон, позабыл сказать мистеру Кэницу о предполагаемом отъезде мисс Бетти Скотт и Виктории в Европу, на поиски марки раджи брамапутрского Джон вскочил и побежал в спальню Кэница.

– Сударь! Проснитесь, сударь! – закричал он, Виктория едет с пароходом «Гровэ» в три часа ночи!

– Ты обалдел – вскочил Кэниц, разбуженный от сладкого сна.

– Никак нет! Ей Богу, она едет! То-есть, они обе едут. В Европу! В Париж! В три часа ночи!

– Ты пьян?

– Никак нет! За маркой! К радже брамапутрскому!!!

– Что такое?

Сон как рукою сняло, и Кэниц спрыгнул с постели.

Наскоро Джон рассказал своему господину все.

– О чем же ты думал раньше? – завопил Кэниц. Ведь, сейчас два часа! Только час до отхода парохода! Одеваться! Скорее!

– Едем и мы? – осведомился Джон.

– Конечно, едем!

– Какие вещи брать?

– Никаких! Все, что нужно, купим в Париже! Я должен переговорить с Бетти! Это, в самом деле, форменное…

– Предложение?

– Форменное безумие, не слушая Кокбэрна, бормотал Кэниц. – Положим, она богата, но… Но ей приходится производить безумные затраты, и я нахожу, что игра заходит слишком далеко. Все же, – она мне родственница, и самая симпатичная девушка, какую я только встречал в жизни. Я скажу ей… Но не возись ты, ради Аллаха, Джон! Мы опоздаем к отходу парохода.

Еще пять минут, и оба они, Кэниц и Кокбэрн, летели стремглав по залитым электрическим светом улицам Нью-Йорка к пристани Стовезэнт. Кучер взятого ими кэба неистово хлестал кнутом свою лошадь. И вот кэб долетел до пристани. Кэниц и Джон выскочили из экипажа.

– Проклятье! Пароход отчалил! – крикнул Кэниц, показывая на колоссальный, весь залитый огнями, корпус парохода, спускавшегося при помощи неистово пыхтевшего буксира вниз по течению Гудзона.

Это был «Гровэ». И на палубе его виднелись две женские фигуры, – фигура мисс Бетти Скотт и фигура мисс Виктории.

Виктория сильно запоздала и когда вернулась домой, все уже было готово к отъезду. Мисс Бетти ждала только свою горничную. На палубе парохода Бетти не без труда разыскала старшего стюарда, элегантно одетого джентльмена, к которому и обратилась с заявлением:

– Я вынуждена была по делам уехать с первым отходящим пароходом, получив ночью весьма важное известие, и потому я не успела запастись билетом. Мое имя мисс Элизабетта Скотт-Патерсон.

– Очень приятно, мисс Патерсон! Я знал вашего покойного батюшку. Но чем могу служить вам?

– Найдите мне каюту первого класса.

– Увы, мисс! Все каюты до последней заняты!

– Тогда хоть второго класса!

– Увы, мисс!

– Что? Неужели заняты и каюты второго класса?

– До последней!

– Но… но как же мне быть?

– Вам, мисс Скотт Патерсон, придется разместиться в каюте третьего класса. Имеется одна каюта, в которой из четырех мест занято только два…

В это время к разговаривавшим приблизился высокий благообразный средних лет джентльмен и обратился к «обер-стюарду» со словами:

– Если вы, мистер, представите меня уважаемой мисс Скотт Патерсон, то… то я, может быть, смогу оказаться полезным…

– Его светлость лорд Оскар Тильбюри – представил аристократа девушке «распорядитель», – Его светлость говорит…

– Мисс Скотт, кажется, осталась без каюты? – с изящным поклоном обратился лорд к Бетти.

– О, это ничего! Мы разместимся с Викторией в каюте третьего класса!

– Но не позволите ли вы, мисс, предложить вам мою каюту? Я – мужчина, я – солдат и охотник, и мне, собственно, безразлично, в какой каюте пробыть пару суток. Вам же, как даме…

Дело быстро уладилось, благодаря рыцарской любезности английского аристократа, и наши странницы расположились в каюте лорда Тильбюри, который перебрался в третий класс.

С этого началось знакомство между мисс Скотт и лордом Тильбюри. Англичанин все время пути оказывал исключительное внимание мисс Скотт. Он приглашал ее посетить Лондон в дни осеннего «сезона», обещая познакомить девушку со своей кузиной, герцогиней Кентерберийской, и со своей тетушкой, графиней Кантской, при помощи которых Бетти без всякого труда получит доступ ко Двору, будет представлена ее величеству, королеве Виктории.

– О, вы будете царицей Лондона! – распинался Тильбюри. – Вам стоит только захотеть, и весь Лондон будет у ваших ног, мисс Скотт!

Бетти выслушивала любезности английского аристократа без особого внимания: хотя она была очень молода, но она знала, что значат эти комплименты, и отлично понимала, что делаются они отнюдь не ей самой, а тем миллионам фунтов стерлингов, десяткам миллионов долларов или сотням миллионам франков, которые олицетворялись ею, одной из богатейших женщин мира, наследницей Джека Скотт-Патерсона, компаньона Эндрю Карнеги, «Стального короля».

Но, в общем, она не могла пожаловаться на милорда: Тильбюри держался очень корректно и не очень надоедал ей. Кстати, переезд оказался очень бурным, «Гровэ» целыми днями подвергался жесточайшей качке, а лорд Оскар Тильбюри сваливался даже при качке ничтожной, подвергаясь приступам морской болезни, так что, в сущности, ему удавалось ухаживать за мисс Скотт только урывками.

В общем, переход через океан оказался благополучным и прошел без особенных приключений. Только однажды Викторию чуть не смыла в воду огромная волна, прокатившаяся по палубе парохода, но какой-то матрос вовремя подхватил горничную Бетти и спас ее от гибели. Да, еще в пути, когда «Гровэ» находился уже вблизи от Азорских островов, вышла непредвиденная задержка, длившаяся больше трех суток: машины отказались работать, понеся повреждения во время пронесшейся над пароходом бури, едва не утопившей его, и потому пришлось заняться немедленным ремонтом. Почти четыре дня «Гровэ» плясал по волнам, словно пробка, тяжело переваливаясь с боку на бок, потеряв способность к управлению. В добавок откуда-то с дальнего севера ураганом пригнало огромный айсберг, который надвигался на беспомощный пароход, грозя разбить и потопить его.

Среди пассажиров поднялась паника, казалось, спасения нет: уйти от ледяной глыбы пароход не мог, так как его машины не работали, ветер гнал айсберг гораздо быстрее, чем, судно. Тогда капитан распорядился попробовать последнее средство спасения, – команда принялась обстреливать надвигавшийся айсберг из небольшой палубной пушки динамитными гранатами, случайно оказавшимися в грузе «Гровэ». Первый выстрел не дал никаких результатов. Но вторая граната, грянув о верхушку ледяного исполина, взорвалась с невероятным грохотом, лед не выдержал взрыва и рассыпался на куски.

Пароход был спасен.

Через несколько часов машины заработали и «Гровэ» двинулся в дальнейший путь. На двенадцатый день путешествия судно, несшее на своем борту мисс Бетти Скотт и ее верную Викторию, вошло благополучно в гавань Гавра. Сходя по мосткам на набережную, Бетти остановилась и вскрикнула удивленно:

– Вы здесь, мистер Кэниц?

– Позвольте поздравить вас с благополучным прибытием! – ответил, снимая шляпу, «король филателистов».

II

Трудно представить себе, как удивилась мисс Бетти Скотт, увидев Вильяма Кэница на набережной Гавра. Но еще больше, пожалуй, было удивление ее спутницы, Виктории, которая заметила, что за Вильямом Кэницем стоит меланхоличный Джон Кокбэрн. Смышленая горничная сразу же сообразила, что это все значит. Джон Кокбэрн нарушил данное ей обещание ничего не говорить своему господину, об отъезде Бетти, и Кэниц, значит, погнался за Бетти.

– Ну, подожди же! – скрипнула зубами Виктория, – Теперь я устрою тебе головомойку, но, конечно, небольшую, чтобы не очень испугать тебя. А вот, когда мы повенчаемся, я тебя научу держать язык за зубами, мой милый Джонни!

Там временем между Бетти и Вильямом шел оживленный разговор.

– Как вы ухитрились попасть сюда, мистер Кэниц? – подозрительно допытывалась Бетти.

Улыбаясь, Вильям ответил:

– Но, мисс Скотт, что же тут особенного? Ведь ваш пароход опоздал почти на целую неделю. Я выехал вслед за вами, но «Кампания» была счастливее вашего «Гровэ» и почти без опоздания попала в Саутгемптон. Я побывал в Лондоне, там услышал о возможном крушении «Гровэ», и поехал сюда.

Как видите, я попал в Гавр как раз вовремя, чтобы первым приветствовать вас на чужбине!

– Подождите, Вильям! Но вы, значит, знали, что я отправилась в Европу на «Гровэ»?

Кэниц прикусил себе язык, но сейчас же нашелся, что ответить:

– Да конечно же знал! Но это чистая случайность! Видите ли, Бетти, в тот день, когда… Ну, когда вы были единодушно признаны членом нашего клуба… Вы, кажется, удалились, не дождавшись баллотировки? Да, да! Баллотировка шла без вас, конечно! Ну, так вот, вечером, вернувшись домой из клуба, я получил весьма важное известие, требовавшее моего немедленного приезда во Францию. Я решил отправиться ближайшим пароходом, то есть «Гровэ». Но когда мы с Джоном попали на пристань, – «Гровэ» уже отплыл. Ну, и тут мы увидели вашего кучера, собиравшегося уезжать домой. От него я и узнал о вашем отъезде, Бетти!

– Ах, вот как! – облегченно вздохнула Бетти. – А я думала, что вам кто-нибудь сказал о моем отъезде.

Вильям Кэниц продолжал рассказывать несложную историю своей поездки.

– Но, Бетти, – обратился он к девушке прочувствованным тоном, – я не могу скрыть от вас, что меня очень огорчает ваша поездка!

– Это почему? – опять насторожилась мисс Скотт.

– А зачем, Бетти, вы гонитесь за этой злополучной маркой раджи, которую невозможно достать?

Опять Бетти вспыхнула, как порох.

– Откуда вы знаете, что я гонюсь за этой маркой? – чуть не крикнула она.

– Но, Бетти, это же очевидно. Послушайте меня, прекратите эту нелепую борьбу!

– Что? Вы называете эту борьбу нелепой? – возмутилась девушка. – Нет, мистер Кэниц, вы напрасно уговариваете меня! Я не остановлюсь, пока не добьюсь своей цели!..

– И эта цель?

– Проучить вас за вашу гордость!

– Проучить меня? – вспыхнул в свою очередь Кэниц. Это не удастся вам, Бетти! Никогда и ни за что!

– Посмотрим! – высокомерно ответила мисс Скотт.

Наступило тягостное молчание. Потом Кэниц, тряхнув головой, сказал:

– Так, значит, поединок продолжается, Бетти?

– Да. И я добьюсь победы!

– Посмотрим! Но я все же считаю своим долгом, Бетти, держаться неподалеку от вас.

– Это почему?

– Вы пускаетесь в странствования миру. Вы – девушка.

– И что же?

– Вам могут встретиться на пути неприятности, даже опасности, Бетти.

– Вас это, надеюсь, не касается?

– Нет, касается, Бетти! Ведь, вспомните, наши отцы были друзьями. Мы с вами росли вместе, и тоже дружили. В сущности, мы ведь долго считали друг друга братом и сестрой, Бетти!

– Это было так давно, Вильям – значительно смягчаясь, вымолвила девушка.

– Да, я знаю. Жизнь бросала нас в разные стороны. У каждого из нас появились собственные друзья, собственные интересы. Судьбе было угодно, наконец, чтобы мы столкнулись на почве соперничества…

– Вас это тяготит? – насмешливо сказала Бетти. – Ну, так признайте себя побежденным, уступите мне пальму первенства!

– Ни за что! – стиснув зубы, отозвался Вильям. – Я не побежден, и совесть не позволяет мне признавать себя побежденным, когда этого нет.

– Так уйдите с моей дороги и не мешайте мне!

– Уйти? Нет! Я этого не сделаю! – энергично ответил Кэниц. – Пусть дуэль остается дуэлью, – но ведь только один пункт вызывает такой раздор между нами, Бетти! А ведь в остальном мы можем сойтись и быть друзьями, как были ими в годы детства! Будем же добрыми друзьями, Бетти!

Немного поколебавшись, мисс Скотт весело протянула руку Кэницу со словами: – Ну, ладно! Вы джентльмен Вилли, и я ценю это!

– И вы разрешите мне?…

– Выступать в роли моего покровителя? Нет Вилли! Я не нуждаюсь в чьем-либо покровительстве.

– Но вы не прогоните меня?

– Если вы не будете мешать мне в достижении моей цели – нет!

– Я буду, конечно, бороться с вами Бетти для того, чтобы выиграть наше пари, но только честными методами.

– Сколько угодно! Однако мы заболтались! Пора покидать набережную. Вы куда направляетесь, Вильям?

– В Париж. А вы?

– Тоже. Еду с первым отходящим поездом.

– Ну так поедем вместе! Вы согласны?

– Почему нет?

Через два часа, позавтракав вместе молодые люди уже ехали на экспрессе по направлению к Парижу. Глядя на них со стороны, никто не подумал бы, что они – соперники, тратящие безумные деньги, чтобы победить друг друга.

В соседнем купе Виктория тем временем устроила головомойку робко оправдывающемуся в предательстве Джону Кокбэрну.

Ни господа, ни слуги не замечали, как бежало время. Так незаметно их поезд домчался до Парижа.

В Париже американцы разместились в разных отелях. Все чувствовали себя настолько уставшими, что едва добравшись до отведенных им комнат сразу рухнули спать.

Но Вильям Кэниц не мог долго заснуть. Он бродил по своему номеру из угла в угол и невольно вспоминалось ему все пережитое им в последнее время.

Да, он утаил очень многое от Бетти. И главным образом, утаил то, что с ним приключилось в Лондоне.

В сущности, он, высадившись в Ливерпуле с борта «Кампании», намеревался, минуя Лондон, направиться в Париж к Лемуанье. Но, сидя в поезде и просматривая свежую английскую газету, он узнал новости, заставившие его изменить первоначальный план.

«Новые владения Англии в Индии! – гласил заголовок статьи, привлекший внимание Кэница.

«Магараджа Бадернабад брамапутрский потерял свой престол!» повествовала статья.

– Черт возьми! – воскликнул американец, вскакивая с дивана. Мой магараджа! Надо прочитать статью повнимательнее.

И он углубился в чтение.

История была сложная, запутанная. Но, в общем, статья передавала следующее: магараджа Бадернабад настроил против себя население своих земель. У него был двоюродный брат, такой же деспот, как и он. Этот милый родственничек путем разного рода махинаций ухитрился организовать мятеж против магараджи. Бунтовщики завладели столицей и дворцом магараджи, который, однако, успел сбежать, прихватив с собой казну и нескольких верных слуг. Погоня настигла беглецов. Тогда магараджа оставил на дороге сундуки со своими богатствами, и преследователи занялись грабежом сокровищ. Магараджа спасся, унеся с собой небольшую сумму денег и кое-какие драгоценности. Разумеется, он обратился за помощью к англичанам. Но английское правительство давно уже точило зуб на владения магараджи, и не замедлило воспользоваться удобным случаем: оно низвергло узурпатора, который, в свою очередь, бежал, теряя на ходу награбленные у Бадернабада сокровища. Но, захватив столицу маленького государства англичане и не подумали о предоставлении власти над страной магарадже: они объявили страну окончательно присоединенной к своим владениям в Индии и заняли резиденцию. Радже ничего не оставалось, как подчиниться и просить милости у англичан. Его отправили в Лондон, пообещав выплачивать ему пожизненный пенсион. Таково было содержание статьи, заинтересовавшей Вильяма Кэница по дороге из Ливерпуля в Лувр. Разумеется, молодой «король филателистов немедленно изменил свой маршрут, пересел на первой остановке в поезд, шедший не в Лувр, а в Лондон, и в Лондоне сейчас же разыскал резиденцию магараджи, рассчитывая приобрести у него единственный оставшийся экземпляр марки, известной под названием «Золото в лазури». Добраться до магараджи оказалось не так просто: его дворец сторожила целая свора странно одетых людей, которые прежде, чем допустить Кэница до магараджи, долго допытывались, не является ли он, Кэниц, одним из кредиторов магараджи, и твердили:

– Если вы, сэр, рассчитываете получить что-нибудь от магараджи, – пожалуйста, не теряйте даром времени! Ничего не получите! Он сам сидит на бобах!

Из этих разговоров скоро выяснилось истинное положение злополучного магараджи: англичане не торопились выполнить свое обещание выплачивать низвергнутому князьку обещанные деньги, придираясь к тому, что он, магараджа, еще до свержения с трона, под всякими предлогами выманил у английских властей в Индии огромные суммы.

Наконец стража пропустила Кэница внутрь дворца магараджи. Тут американец попал в комнату, в которой за столом, заставленным бутылками пива, резались в карты молодцы в узких кафтанах и с чалмами на бритых головах. Приведший Кэница лакей заявил ему:

– Это его превосходительство, великий визирь магараджи. Это – его высокопревосходительство министр финансов его светлости. А это – его высокопревосходительство, гофмаршал!

– А на каком языке я буду с ними объясняться? – осведомился в полном недоумении Кэниц.

– Валяйте по-английски – отозвался «великий визирь», к полному удивлению американца. – Ха-ха-ха! Вы, сэр, поди, приняли нас за индусов? Как бы не так?!

– Но ведь вы же… вы же… состоите…

– В том то и дело, сэр, что «состоим». Правильнее, нас попросту приставили к магарадже. По десяти шиллингов на рыло получаем, не считая помещения и продовольствия. За это обязуемся разыгрывать роли, я – главнокомандующего, Джонни-министра финансов и государственного казначея, а – Тедди гофмаршала. Но, сэр, если магараджа не заплатит нам жалование к концу этой недели, мы все трое устроим грандиозную забастовку! Баста! Я лучше в какой-нибудь зверинец устроюсь: там, по крайней мере, как представление закончилось, иди себе, куда хочешь. А тут сиди, сторожи этих полоумных… Да гляди, чтобы они друг друга не задушили!

– Кто это? – удивился Кэниц.

– Да кто же, как не сам магараджа со своим «великим жрецом» и с «личным секретарем»?! Дерутся, сэр, так, что пух и перья летят!

– Из-за чего?

– А черт их разберет, кто кого, извините, дерет! Они ведь по-английски почти ни слова. По-французски – туда-сюда. Да вы то, сэр, чего, собственно, пожаловали?

Кэниц кратко объяснил, что он пришел предложить магарадже одну сделку.

– Значит, – обрадовался «великий визирь», вы собираетесь не обдирать магараджу, а еще ему кое-что дать? Это было бы отлично! Эй, Тедди! Ты ведь гофмаршал! Пошевеливайся!

Тедди, красноносый ирландец, за десять шиллингов в день исполнявший обязанность его высокопревосходительства гофмаршала двора его светлости магараджи брамапутрского, провел американца в зал аудиенций.

– Посидите, сэр! – сказал он. – Я сейчас вытащу из берлоги всех трех черномазых.

– Мне бы одного раджу повидать! – отозвался Кэниц.

– Как бы не так! Они, сэр, так друг за дружку и цепляются! Друг за другом хвостом тянутся: каждый, видно, опасается, чтобы другие за его спиной какой-нибудь пакости не учинил!

Минуту спустя в зале появились три индуса. Без всякого труда Кэниц узнал магараджу: это был высокий старик со смуглым лицом, кривым носом и отвисшей челюстью..

Увидев американца и небрежно ответив на его поклон, магараджа захрипел:

– Но вы напрасно поторопились! Я еще не нашел бриллианта! Эти проклятые воры запрятали его так ловко, что мне никак не удается отыскать!

– Сам ты вор! – грубо отозвался «великий жрец».

– В кандалы закую! – завопил магараджа.

– Руки коротки! – злорадно откликнулся «первый секретарь».

– Голову оторву!

– Попробуй! Сдачи дадим! – в один голос ответили жрец и секретарь, засучивая рукава.

– Позвольте! О каком бриллианте идет речь? – удивился Кэниц.

– Стойте! Разве вы не приказчик ювелира с Реджент-стрит? – осведомился магараджа.

– Ничуть не бывало! Я по особому делу!

– Денег нет!

– Да, да! Денег нет! Ни гроша не получите! – в один голос прохрипели жрец и секретарь.

– Да на кой мне черт ваши деньги? – рассмеялся Кэниц. – Я сам явился предложить вам деньги!

– Значит вы богаты? – заинтересовался магараджа. – Ну, так купите у меня бриллианты! Пока не купите бриллиант, я ни о каких других сделках говорить не стану! Бриллиант отличный. Мне в старые годы за него семь тысяч фунтов давали.

– Покажите! Может быть, и куплю! – ответил Кэниц, который любил бриллианты и знал в них толк.

– Показать? Да как, если эти жулики украли и запрятали их так, что я найти не могу? – завопил магараджа.

– Сам жулик! Мою митру украл и продал – отозвался великий жрец.

– А у меня рубиновый пояс стащил и по кускам заложил ростовщикам! – поддержал его «секретарь».

– Вверх ногами повешу – неистовствовал магараджа.

– Руки коротки – огрызались его «верные подданные».

Немалого труда стоило Кэницу успокоить разбушевавшихся «друзей» и изложить свое желание найти дубликат пресловутой марки «Золото в лазури».

– Так вам эта дрянь нужна? – вымолвил пренебрежительно магараджа. – А я думал продать вам что-нибудь за порядочную сумму…

– Да я за деньгами не постою! – ответил Кэниц. – Видите ли, я собираю разные марки…

– Это у вас наследственное, верно? – покрутил пальцем у лба магараджа. – От пьянства что ли или от курения опиума?

Он явно считал Кэница за полоумного. Но американец не обиделся.

– Вас это не касается. Продайте мне марку – сказал он сухо.

– А сколько вы дадите? – заинтересовался магараджа.

И потом, не дав Кэницу времени ответить, добавил:

– За бриллиант пять тысяч фунтов стерлингов! За марку сто фунтов! Идет?

– Идет, если бриллиант не из бутылочного стекла.

– Так вы за этот клочок бумаги сто фунтов отдать готовы?

– Даже двести!

Неожиданно магараджа сорвался с трона и двинул в ухо великого жреца.

– Подлая тварь! – закричал он, задыхаясь от злобы. – Жулик, мазурик, грабитель! Ты надул, ты ограбил меня. Ты мне сказал, что лазурная марка один фунт стоит. И ты… ты продал ее, а деньги припрятал!

Удар была так силен, что бедный жрец свалился с ног. И, о чудо! Из его другого уха выскочил какой-то предмет, обернутый в шелковую бумажку, и шариком покатился по грязному паркету зала.

Секретарь ринулся схватить этот предмет, но магараджа пинком ноги в брюхо заставил распластаться и его.

– Бриллианты! Мой последний бриллиант! – вопил он, подбирая с пола драгоценность.

Жрец и секретарь одновременно кинулись на сверженного владыку. Завязалась драка.

Вырвавшись от своих верных и преданных слуг, магараджа сунул в руку Кэницу роскошный бриллиант чистейшей воды, крича:

– Спрячьте! Не давайте этим разбойникам!

И, в самом деле, жрец и секретарь были, кажется, готовы наброситься на американца.

– Цыц! Ни с места прикрикнул тот. Я покупаю этот бриллиант!

– Деньги – мне! – визжал магараджа.

– Деньги, нам, сэр! – хрипели и стонали жрец и секретарь.

– Замолчите! – приказал Кэниц, понявший, что добром с ними не сговоришься. Постыдитесь! Вы готовы друг другу горло перегрызть!

– Да, да! Эти ядовитые змеи готовы задавить меня! – хныкал магараджа.

– Да, да! – стонали жрец и секретарь, один держась за распухшее ухо, другой за живот. Этот шакал загрыз бы нас обоих, если бы только мог!

Восстановив спокойствие, Кэниц заявил:

– Я плачу пять тысяч за бриллиант. Сумма порядочная. Вы, очевидно, друг перед другом в долгу, и кто кому больше должен, не разберешься! Ну, так вот же вам мое решение: я плачу всем троим по равной доле. И ни звука! Или берите бриллиант обратно и грызитесь, сколько вам будет угодно!

Поворчав, индусы согласились. Кэниц выписал три чека и отдал им.

– Ну, а теперь-кому продана марка? – спросил он.

– Почем я знаю? – пожал плечами магараджа.

– Говорите вы! – предложил жрецу Кэниц. Даю десять фунтов стерлингов!

– Дайте мне двадцать, я скажу! – отозвался секретарь.

– Мне тридцать! Я скажу! – прохрипел магараджа.

Казалось, они снова подерутся.

Но Кэниц примирил их, предложив дать по десять фунтов на брата.

– Марка продана парижскому торговцу марками месье Лемуанье три дня назад! – наконец услышал он.

Естественно, что после этого он не оставался ни минуты во дворце раджи, а, швырнув на пол пригоршню золотых монет и не заботясь о том, как индусы поделят их, вышел на улицу и вздохнул свободно.

Утром следующего дня он покинул Лондон, чтобы направиться в Париж. Но, добравшись до Калэ – снова изменил свой маршрут.

Газеты на все лады твердили, что на море произошла грандиозная катастрофа, что океанская «гончая» великолепный пароход «Гровэ» потерпел крушение где-то возле Азорских островов. По крайней мере, так думают в Гавре. «Гровэ» еще двое суток назад должен был прийти в Гавр. В последний раз его видели вблизи Азорских островов. Пароход направлялся по обычному курсу, и ничто не указывало на какую либо грозящую ему опасность. Опоздание же на двое суток в связи с слухами о каком-то большом судне, затонувшем при столкновении с «Дженни Сакс», парусным бригом, заставляют думать, что погиб именно «Гровэ».

Не долго думая, взволнованный «король филателистов», позабыв о марке магараджи брамапутрского, помчался в Гавр.

Два или три часа спустя после его прибытия «Гровэ» благополучно добрался до гавани, и Кэниц, стоявший в толпе на набережной, имел удовольствие констатировать, что с мисс Бетти Скотт Патерсон в пути не случилось никакой беды. Девушка, спокойная, улыбающаяся, свежая и розовая, красивая, как никогда, стояла на палубе входившего в гавань при помощи буксира «Гровэ».

– Слава Богу! – невольно вырвалось со вздохом облегчения из уст Кэница. С сердца словно тяжесть свалилась. На душе стало так легко и светло…

Из Гавра наши странники поехали в Париж и вот… Мало-помалу усталость делала свое дело, и Вильям Кэниц, позабыв обо всем на свете думал только об отдыхе, расположившись на своем ложе. Глубокий и здоровый сон овладел им. Такой глубокий, что когда на другой день около двенадцати часов утра его камердинер и фактотум Джон попробовал его разбудить, Кэниц приказал принести в спальню завтрак, не вставая с постели, съел котлетку, и опять погрузился в сон.

Проснулся он уже тогда, когда на улицах были зажжены фонари, а все магазины оказались закрытыми.

Но посмотрим, что в это время делала мисс Бетти Скотт.

Молодая девушка сгорала от нетерпения поскорее ринуться на поиски голубой марки раджи брамапутрского или, может-быть, другого подобного редкого сокровища. Эта мысль не давала ей покоя и проснувшись рано утром Бетти разбудила свою верную спутницу Викторию. Завтракая, Бетти сказала, обращаясь к Виктории:

– Разложи, как следует, белье в комод. Да достань из сундука зеленый портфель с деньгами. У меня не осталось ни гроша.

– И у меня несколько сантимов всего! – ответила горничная, отпирая сундук. Минуту спустя Виктория произнесла не совсем уверенным голосом:

– Но, барышня, тут вашего портфеля нет!

– Посмотри хорошенько, и найдешь! Там же моя чековая книжка!

– Но, барышня, и чековой книжки нет!

– Что? – поднялась Бетти. Ты ослепла, что ли, Виктория? Поройся хорошенько, и найдешь и чековую книжку, и портфель!

– Ах! Господи! Но я уже все, решительно все перерыла – испуганно отозвалась горничная.

Встревоженная Бетти сама принялась осматривать сундук, но увы! – все ее поиски ни к чему не привели. Ни портфеля, в котором было на тридцать тысяч долларов банкнот, ни чековой книжки на двадцати пяти тысяч не оказалось.

– Что это значит? – испуганно бормотала Бетти.

– Украли, барышня – стиснув зубы, отозвалась горничная.

– Бог с тобой! Кто мог украсть? Ведь сундук стоял в нашей каюте на замке. Мы, выходя из каюты, всегда запирали ее. Поищи еще!

Минуту спустя Виктория вскрикнула:

– Ай! Укололась!

И вытащила руку из сундука. Из пальца капала кровь.

– Какая-нибудь шпилька. Сама же виновата! – упрекнула ее мисс Бетти. – Не разбрасывай!

– Но, барышня, я же никогда в жизни не бросала ни шпилек, ни иголок! Да это… Что это, барышня?

– Что такое? Покажи. Как это могло попасть к нам в сундук?

– А я откуда знаю? Ведь это же мужская булавка, барышня! Малахит, обвитый золотою змейкой.

Белая, как полотно, мисс Скотт вымолвила:

– Булавка сэра Оскара Тильбюри! Он два раза при мне ронял ее с галстука, и один раз я же подняла эту булавку и передала ему, при чем мне удалось отлично рассмотреть ее! Но как она могла попасть в мой сундук?

– Точно так же, как из этого сундука исчез ваш портфель вместе с чековой книжкой! – довольно грубо отозвалась Виктория. – Ваш сэр Оскар Тильбюри, или как там еще он себя называл, жулик, и больше ничего! То-то он постоянно попадался мне на дороге!

– Слушай, Виктория!

– Нечего мне слушать, барышня! Вы не забывайте, что ведь это он уступил нам свою каюту! Оказал любезную услугу, чтоб ему пусто было! Ну, и он заранее всю махинацию придумал!

Бетти, подумав, вынуждена была признать, что она довольно дорогой ценой заплатила за свое «аристократическое» знакомство с личностью, называвшей себя Оскаром Тильбюри. Портфеля и чековой книжки не было. И там, где они лежали, находилась булавка Оскара Тильбюри. Доказательства налицо.

Физиономия молодой девушки омрачилась.

– Нечего сказать, – проворчала она, стиснув зубы, – очень удачно начинаем мы погоню за голубой с золотом маркой! Сначала чуть не утонули, а теперь украдено пятьдесят пять тысяч долларов! Разумеется, по чекам этот негодяй уже успел получить деньги!

Подумав немного Бетти упрямо тряхнула головой.

– Не беда! – сказала она. – Надо послать телеграмму моему банкиру в Нью-Йорке. Он вышлет нам денег!

– Стойте, барышня! – остановила ее Виктория. Я сейчас сбегаю к мистеру Кэницу! – Это зачем? – удивилась Бетти.

– Да ведь на телеграфе придется заплатить?

– Ну, конечно! Так ты и заплатишь.

– Ах, Боже мой! Да я же вам вчера отдала последний наполеондор, барышня! У меня в кармане всего несколько су!

Личико Бетти побледнело.

– У нас обеих всего несколько су? – испуганно вымолвила она. – Слушай, Виктория! Но ведь это очень глупо!

– А я что же говорю, барышня? Конечно, очень глупо!

– Постой! Идти к Кэницу? Ни за что!

– Да ведь не вы пойдете, а я.

– Не смей! Я тебе запрещаю! Ни шагу, ни малейших одолжений у Кэница!

– А что мы будем делать, барышня?

– Я придумаю что-нибудь!

Виктория пожала плечами и проворчала:

– Вы уже придумали, спасибо вам!

Но ей, как горничной, приходилось подчиниться решению своей госпожи.

Бетти оделась и вышла на улицу. Париж жил своей жизнью. Над городом нависли густые тучи, стало темно, как ночью, вспыхнули фонари, загорелись огни в роскошных магазинах. Шел дождь.

И Бетти не могли не только взять фиакр, но даже сесть на трамвай: у нее не было в кармане ни гроша!

Но избалованная молодая девушка не отчаивалась. Ее состояние позволяло ей философски смотреть на потерю пятидесяти пяти тысяч, украденных мнимым Оскаром Тильбюри, ловким пароходным вором, который, вероятно, наметив в лице Бетти жертву, пробрался в каюту при помощи поддельных ключей или отмычек. То обстоятельство, что сейчас приходилось в Париже сидеть без гроша, ничуть не огорчало, а скорее забавляло миллионершу: ведь стоить только телеграфировать банкиру, и тот переведет немедленно столько, сколько Бетти затребует. У нее на текущем счету лежат миллионы… Значит нужно только лишь добыть деньги для отправки депеши. Для этого можно что-нибудь заложить. Или, нет, не так! Ведь надо сегодня же заняться поисками голубой брамапутрской марки. Значить нужно иметь деньги под рукой. Значить возиться с залогом чего-нибудь нет времени. Гораздо проще-что-нибудь продать.

Бетти в раздумье остановилась перед блестящею витриной какого-то крупного ювелира. Взор ее прояснился: она нашла решение вопроса.

Ювелир, увидев вошедшую в магазин Бетти, вежливо спросил ее о цели прихода. Едва он узнал, что привело молодую девушку, как тон его сразу изменился: повеяло холодком. И он поглядывал на Бетти подозрительным взглядом.

– Вы желаете продать мне эти серьги? – спросил он неприветливо – А, извините, откуда они у вас?

– Что за вопрос? – возмутилась Бетти. Из магазина, понятно! Меня обокрали на пароходе, я осталась без гроша, и вот…

– Гм, гм!

Внимательно осмотрев серьги, ювелир предложил Бетти смехотворно маленькую по сравнению с действительной стоимостью серег сумму.

Бетти возмутилась.

– Но ведь я же заплатила ровно в четыре раза дороже в Нью-Йорке!

– Может – быть, может быть! – с убийственной улыбкой ответил ювелир. – В Нью-Йорке умеют обманывать наивных людей! Во всяком случае, я больше назначенной суммы не дам!

Подумав немного, Бетти сказала:

– Пусть будет по-вашему! Давайте деньги!

– Та-та-та! – ответил ювелир, глядя на девушку испытующим взором. Вы слишком торопитесь, мадам! Если бы вы предъявили какой-нибудь документ, удостоверяющий происхождение этих серег… Ну, счет ювелира, у которого вы их купили…

– Откуда же я вам возьму счет? Не могу же я все счета на покупаемые мною безделушки таскать с собой?!

– Закон предписывает нам, ювелирам, в подобных случаях уплачивать продавцам у них на дому. Ваш адрес, мадам!

Пунцовая от волнения, готовая разрыдаться от обиды, Бетти дала ювелиру свой адрес и, не помня себя, вышла из магазина с таким же пустым карманом, с каким и пришла.

Вернувшись домой, она не удержалась и разрыдалась, как ребенок,

– Какое унижение! – стонала она. – Этого еще недоставало! Меня принимают за… за воровку, пытающуюся сбыть краденые драгоценности!

III

Утром следующего дня, приблизительно в один и тот же час, мисс Бетти и Вильям Кэниц покинули свои отели и с разных концов направились в сущности к одной и той же цели: к знаменитому во всем мире, или, по крайней мере, в мире филателистов, парижскому торговцу марками Лемуанье.

Бетти, как и вчера, была без гроша в кармане, так как ювелир обещал прислать ей деньги за серьги к обеду. Но, тем не менее, она торопилась отыскать Лемуанье и сговориться с ним, или, по крайней мере, получить от него указания, где искать пресловутую голубую марку магараджи брамапутрского.

Если бы Тильбюри не обокрал молодую миллионершу, разумеется, Бетти подъехала бы к конторе Лемуанье в коляске. Но деньги Бетти попали в бездонные карманы Тильбюри, поэтому девушке пришлось идти пешком. Но идти ей пришлось не по какой-нибудь обычной улице, а по улице Парижа, т. е. мимо магазинов, о которых мечтают все женщины цивилизованного мира. И как ни была озабочена поисками марки Бетти, соблазн оказывался слишком большим время от времени она замедляла шаги и останавливалась около какой-нибудь витрины, разглядывая выставленные там модели шляп или костюмов.

Вильям Кэниц, который решил пройтись пешком, чтобы несколько размяться, издали увидел стройную и изящную фигуру своей непримиримой соперницы.

– Эге! – пробормотал он, кусая губы. Бетти не теряет времени даром! Она идет к Лемуанье! Надо обогнать ее!

И, воспользовавшись тем, что девушка задержалась около какой-то витрины, он тенью проскользнул мимо не по другой стороне улицы.

Лемуанье, знаменитость в мире филателистов, почти семидесятилетний старик, начавший скромно свое дело в Париже, когда филателизм только зарождался, а именно в 1860 году, принял другую знаменитость, т. е. короля филателистов Вильяма Кэница, с распростертыми объятиями.

– Чем могу служить? – осведомился он.

– Я ищу голубую с золотом марку раджи брамапутрского! – ответил Кэниц, усаживаясь.

– Но, месье, я же послал вам в Нью-Йорк ту единственную марку, которая была в обращении!

– Получил. Благодарю, но мне нужна и вторая!

– Господи, Боже! – побледнев вздохнул старик.

– Я был у магараджи брамапутрского в Лондоне, – продолжал Кэниц, – и он сказал мне, что он, или, правильнее, один из его слуг, – продал эту марку вам!

– Но, месье!

– Я еще из Ливерпуля телеграфировал вам, чтобы вы эту марку оставили за мной!

– Но, месье…

Старик задыхался.

– Что с вами, месье Лемуанье? – увидев, в каком жалком состоянии находится торговец, спросил встревоженно Кэниц.

– Я ведь телеграфировал вам в Нью-Йорк, месье, спрашивая, желаете ли вы купить эту вторую марку!

– Когда?

– Неделю назад, месье!

– Ну, я тогда плыл на пароходе между Америкой и Европой, и потому не мог, естественно, получить вашей депеши! Может быть, когда-нибудь изобретут способ сообщаться на расстоянии, не прибегая к телеграфным проволокам, а пока… Но где же марка?

– Но, месье, – совсем жалобно прошептал старик, не получив от вас ответа, я продал ее.

– Вы продали ее?

– Да, месье! Я не мог иначе!

– Черт возьми, кому?

– Маркизу Альбранди, Неаполь, месье! Маркиз, мой старый клиент!

– Торгует?

– Со…собирает, месье!

– Богат?

– Ми… ми миллионер, месье! Но он вам не продаст!

– Лишь бы никому другому не продал! Но вот что, месье Лемуанье! У меня к вам претензия!

– О месье!

– Постойте! Дела, по-видимому, не поправишь! Но в виде компенсации я прошу у вас небольшое одолжение!

– Приказывайте, мосье!

– Вероятно, сейчас к вам придет одна особа… Ну, одна молодая дама…. Это моя двоюродная сестра, мисс Бетти Скотт. Мы соперничаем с ней в погоне за этой самой маркой. Покорнейше прошу вас не говорить ей, кому вы продали марку!

– Только это, месье? С величайшим удовольствием! Конечно, я виноват, месье, перед вами! Прямо не знаю что на меня нашло. Я думал раз мистера Кэниц обладает уже одной маркой, зачем ему дубли? И потом, ваш экземпляр с почтовым штемпелем, тогда как второй – чистый.

– Ну хватит об этом Лучше покажите мне вашу контору! Я читал, что это кажется, крупнейшее в мире учреждение по торговле марками?

– Говорят – оживился старик, который гордился своим, действительно огромным детищем, первым в мире по торговым оборотам и по репутации неподкупной честности.

И он повел короля филателистов из одного помещения в другое, торжественно показывал ему здесь химическую лабораторию для исследования состава бумаги, на которой напечатана данная марка, для анализа красок, тут – фотографию для снятия копий с дорогих марок, а дальше – сортировочную, упаковочную, экспедицию, и, наконец, святая святых – кладовые, где хранятся в бесчисленных нумерованных ящиках колоссальных стенных шкафов миллионы приготовленных на продажу марок. Там десятки людей были заняты работой.

– А это что? – заинтересовавшись, осведомился Кэниц, показав на чудовищной величины ящик, похожий на банковские кассы.

– Несгораемый бронированный шкаф! – с улыбкой ответил старик, – Как же, как же! Ведь в этом шкафу я храню на миллионы редчайшие марки! Если бы сгорела моя контора, это стало бы большим несчастьем. Но если бы сгорели те реликвии, которые я храню тут, – и он ласково погладил стенку несгораемого шкафа – это, месье… это было бы катастрофой! Мировой катастрофой, месье! Потому что тогда только у двух или трех лиц, конечно, в том числе и у вас, остались бы древнейшие марки, которым, извините, цены нет! Представьте себе, что сгорел Ватикан. Ведь это же было бы ужасно, месье!

Обойдя все помещения конторы Лемуанье, Кэниц вернулся вместе со стариком в его кабинет. Едва они успели перекинуться еще парой фраз, как вошедший лакей доложил Лемуанье о визите мисс Бетти Скотт.

Торговец заволновался.

– Может быт, месье, вам не удобно, чтобы мадемуазель видела вас у меня? – задал он вопрос Кэницу.

– Нет, отчего же? Принимайте, пожалуйста!

И лакей впустил Бетти в кабинет Лемуанье.

– Вы здесь? – вспыхнула девушка, увидев своего кузена. – Вы меня опередили?

– Что я здесь – этого отрицать не стану! – вежливо поклонившись девушке, ответил Кэниц. – Но опередить вас мне не удалось!

– К вашему сожалению? – язвительно улыбнулась Бетти.

– Разумеется, к моему сожалению! – опять ответил Кэниц, поднимаясь, чтобы уйти. – Марка продана и продана раньше, чем мы с вами догадались поймать ее! До свиданья! Распрощавшись, он вышел. Бетти приступила к переговорам с Лемуанье, который показал и ей свою контору, но Лемуанье сдержал свое слово Кэницу: не сказал, кому именно была им продана злополучная марка.

Некоторое время спустя раздосадованная Бетти покинула Лемуанье. Единственное, чего она добилась, Лемуанье дал ей фотографии брамапутры.

– Но я еще не сдаюсь! – бормотала она. – Я хочу попытаться купить эту марку. Где она? У кого? Как это узнать? Разумеется, Кэниц знает. Раз он знает, он попытается добыть марку. Если я прослежу за ним, я смогу узнать его секрет, и, быть может, перехватить марку! Конечно, мне самой следить за ним не очень удобно. Но ведь на то имеются честные детективы.

И не долго думая, Бетти завернула в первую подвернувшуюся на глаза контору частного парижского сыщика, Месье Пикокуазо. Там она сговорилась без всяких затруднений: за 500 франков Пикакуазо обязался предоставить в распоряжение девушки трех своих лучших сыщиков на несколько дней. Заплатить Бетти обещала вперед, а для получения денег директор должен был прислать одного из поступивших на службу Бетти детективов сегодня же в ее отель.

Назначая встречу с детективом, Бетти рассчитывала, что к этому времени уже получит деньги от ювелира за проданные ему серьги в сумме 20.000 франков. Для того чтобы облегчить задачу детективов, она задумала показать им Кэница, и потому, немедленно выйдя из конторы сыщика, отправила Кэницу экспрессом записку, прося Вильяма навестить ее в назначенный час.

– Только бы приглашенные гости не сговорились между собой! – озабоченно вымолвила девушка, опуская в почтовый ящик свое письмо к Кэницу.

Это приглашение немало удивило Кэница, но, ничего не подозревая, он в назначенное время явился к Бетти. Едва он успел перемолвиться с девушкой парой слов, как доложили о приходе еще одного посетителя. Бетти извинилась и вышла в приемную: там находился приказчик от ювелира, принесший двадцать тысяч франков. Разговаривая с ним и торопясь написать расписку в получении денег, Бетти опасливо оглядывалась на дверь салона, где, ничего не подозревая, сидел Кэниц.

Забрав деньги и сунув приказчику в руки расписку, Бетти упорхнула в спальню: там, под присмотром суровой Виктории, сидел странно одетый детектив с физиономией, которая не внушала ни малейшего доверия.

– Понимаю, понимаю, мадемуазель! – расшаркивался он перед Бетти. Молодой человек надувает вас и его надо поймать на месте преступления. Мы это быстренько организуем. Раз, два и готово!

– Да нет же! – протестовала возмущенно Бетти. Ничего подобного! Просто, мне надо узнать, с кем он встречается!

– Ну, да, ну, да! С кем он, милый человек, встречается! – глупо ухмыляясь, бормотал агент. Но мы его прихлопнем, голубчика! Мне только один раз на его физиономию посмотреть, а потом пускай он как угодно маскируется, я его среди тысячи людей узнаю и за шиворот схвачу в самый подходящий момент!

Бетти, кусая губы, вышла из спальни. Детектив, не ожидая ее возвращения, с таинственным видом заглянул в комнату, где сидел Вильям Кэниц, как будто по ошибке попав сюда и кого-то ища, он извинился перед Кэницом, ухмыльнулся, остановившись на пороге, еще раз оглядел Кэница с головы до ног. Все это не могло остаться незамеченным для Кэница, и тот с удивлением смотрел на глупое лицо детектива, недоумевая, каким образом в апартаменты Бетти мог попасть подобный подозрительный и непрезентабельный субъект.

Едва удалился детектив, как в дверь снова постучали, и показался растерянный приказчик ювелира.

– Ах, месье! – вымолвил он. – Но ведь эта расписка никуда не годится!

– Какая расписка? – удивился Кэниц.

– Которую ваша… ваша супруга дала мне! На расписке нет даты ее выдачи. А я ведь уже передал все двадцать тысяч франков!

– Постойте! Объясните толком, в чем дело!

Приказчик объяснил.

– Хорошо! – вымолвил Кэниц, вынимая свой бумажник и доставая из его недр двадцать тысяч франков. – Вот вам деньги обратно. Дайте мне расписку!

– Но, сударь – запротестовал приказчик. Ведь ваша… ваша супруга…продала свои серьги моему хозяину!

– Хорошо, хорошо! Серьги вы немедленно доставите сюда и отдадите мисс Скотт. Я заеду к вашему хозяину через час. Если он несет некоторый убыток от несостоявшейся сделки, то… вот моя визитная карточка. Я договорюсь с вашим хозяином! Идите!

И приказчик, не понимая, что случилось, но довольный хоть тем, что двадцать тысяч франков оказались снова в его портфеле, выскользнул из комнаты.

– Так вот как? – бормотал Кэниц, кусая губы. – Бетти уже поплатилась! Кто-то ее обокрал и, вероятно, на порядочную сумму. Видимо уже несколько дней она сидит без гроша в кармане, поэтому она вынуждена закладывать и продавать любимые вещи… О Бетти, Бетти! Тебе дорого обходится соперничество со мной!

В этот момент появилась Бетти, наконец-то отделавшаяся от тупоумного детектива.

– Вот ваша квитанция на серьги, Бетти! – сказал ей Кэниц.

– Что это значит? – покраснев до корней волос, вымолвила испуганно девушка.

– Ничего особенного! Я распорядился, чтобы серьги были возвращены вам. Как вам не стыдно, Бетти?

– Что за вопрос? – возмутилась мисс Скотт.

– Вопрос очень серьезный! Я ведь ваш родственник, Бетти. Почему вы, нуждаясь в деньгах, не обратились ко мне, а предпочли продавать свои серьги?

Мы с вами враги! – пылко ответила самолюбивая девушка.

– Не враги, а только соперники! – поправил ее Кэниц. – И вы забываете, что между нами состоялся уговор: вести борьбу честно. Я джентльмен, и вы не только могли, а даже должны были бы обратиться ко мне, а не к ювелиру, который нагрел бы вас на тридцать или сорок тысяч франков!

Бетти смущенно слушала выговор Кэница. В глубине души она понимала, что ее кузен прав. Но ее гордость не позволяла ей признать свою неправоту. Упорно мелькала мысль о том, что, прибегнувши к помощи детективов, она совершила грубую ошибку, применяя недостойный способ борьбы с противником, который держится с таким благородным достоинством.

«Но я добьюсь своей цели! – думала она. А в борьбе любые средства хороши, лишь бы они вели к цели!»

Поболтав еще немного с Бетти, Кэниц отправился домой. Едва, однако, он вышел на улицу, как ему бросились в глаза три подозрительные фигуры людей, как будто дожидавшихся его выхода.

«Но ведь это же шпики! – невольно подумал Кэниц. – Любопытно, кого это они тут выслеживают?»

Пройдя два-три квартала, Кэниц случайно оглянулся и увидел опять трех Шерлок-Холмсов: они шли по его пятам, делая, конечно, вид, что ничуть им не интересуются.

– Что за черт? – удивился Кэниц. – Но ведь это же бессмыслица! Я не анархист и не отельный вор, и им выслеживать меня нет никакой необходимости, если только… Посмотрим еще!

Кэниц подозвал проезжавший мимо фиакр и поехал в Булонский лес. Пробродив в парке добрый час, он вышел оттуда, и на первом же перекрестке увидел снова неразлучную троицу в гороховых пальто. Теперь не было уже ни малейших сомнений: шпики охотились именно за ним. И в этом была замешана Бетти Скотт: она при помощи детективов желает выведать адрес лица, в руках которого находится пресловутая лазурная с золотом марка магараджи брамапутрского!

– Хорошо же, Бетти! – проворчал Кэниц. – Я никогда не ожидал этого от тебя! Но этим путем ты ничего не добьешься!

С этого дня Кэниц старался обмануть и запутать приставленных к нему соглядатаев Бетти, прибегая к переодеваниям и доставляя себе маленькое удовольствие наблюдая как шпики, число которых тем временем возросло до шести, мечутся, словно угорелые, стараясь ни на минуту не выпустить его из-под наблюдения.

Разумеется, очень скоро и Джон Кокбэрн был посвящен в тайну существования гороховых пальто. Простодушный, но в то же время хитрый парень вознегодовал, и, если бы только Кэниц разрешил ему, Кокбэрн, любитель бокса, начал бы с того, что расквасил бы носы почтеннейшим соглядатаям.

Но Кэниц, которого больше забавляли уловки шпионов, чем злила их глупость, – категорически запретил Джону драться с Шерлоками. Подчинившись требованию своего патрона, Джон, однако, не отказался от планов мести.

«Мистер Вильям джентльмен! – думал лакей… Я же не джентльмен, и я вовсе не обязан действовать так как действуют джентльмены. Мисс Бетти позволяет себе так поступать с нами. Значить, и с ней церемониться нечего. Я думаю, я могу помочь моему хозяину одержать окончательную победу: пока он не раздобудет эту проклятую марку, нам надо устранить со своего пути мисс Бетти. Самое лучшее – отвлечь ее чем-нибудь и послать по ложному следу. Над этим стоит подумать! Если бы где-нибудь раздобыть, скажем, фальшивую брамапутрскую марку и всучить ее мисс Бетти? В конце концов, разумеется, подлог обнаружится. Но когда это случится, мы с мистером Вильямом найдем настоящую марку, и борьба будет закончена»!

Значит… Значит остается раздобыть фальшивую марку брамапутру. Но в продаже ее, конечно, не отыщешь. Значит… Значит, ее надо сделать.

Со временем Джон разработал весь план действий и в одно прекраснейшее утро, пользуясь отсутствием хозяина, отправился по заранее раздобытому адресу к частному граверу, искавшему работу по газетным объявлениям, и предложил ему заказ: изготовить в кратчайший срок точную копию брамапутрской марки по фотографии.

– Но ведь это же подделка! – протестовал гравер.

– Ну и что же. Марка ведь не денежный знак и не торговая этикетка! Вы не подделываете, а просто копируете произведение граверного искусства!

Лишний десяток франков избавил гравера от угрызений совести, и он взялся в сравнительно короткий срок сделать так называемые «пунцоны» для печати пресловутой марки.

Гравер оказался большим мастером своего дела, и когда в назначенный день Джон явился забирать заказанную им марку «золото в лазури», невольно крик восхищения вырвался из его груди: подделка была просто великолепна.

Гравер, как страстно преданный своему делу человек, был польщен комплиментами, которые расточал ему Джон Кокбэрн и тут же прочёл заказчику целую подробную лекцию о технических трудностях, встречающихся в тонком деле искусства гравировщиков. Кокбэрн ставил основным условием получение от гравера не только марки, но и самих «пунцонов», чтобы его хитрость на раскрылась раньше времени. Гравер предал, послужившие ему для изготовления марки «пунцоны», и Кокбэрн двумя ударами молотка уничтожить тонкий и изящный рисунок на стали, расплющив его. Затем пришла очередь расплачиваться за лежавшую на столе среди двух листков папиросной бумаги мастерски подделанную брамапутрскую марку.

Но именно в это мгновенье случилось то, чего никто не мог ни ожидать, ни предвидеть. Должно быть, где-то в коридоре кто-то открыл окно. Поток воздуха ринулся по коридору и, с силой распахнул двери в мастерскую гравера, вихрем пронесся по комнате, перевертывая все, попадавшееся ему на пути, обрывки и клочки бумаг, лежавшие на полу и на столе, замелькали в воздухе.

– Держи, держи! – завопил Джон Кокбэрн, видя, как драгоценные листки с брамапутрской маркой сорвались со стола и взвились к потолку.

Оттуда папиросная бумага упала на пол, а марка… А марка, словно голубая ласточка, вылетела в окно на улицу. Прежде чем гравер и его помощник успели опомниться, Джон Кокбэрн, словно внезапно помешавшийся, выскочил из мастерской, скатился по лестнице и помчался по улице вслед за мелькавшей в воздухе голубой маркой.

Во время погони он, естественно, не обращал никакого внимания на то, что происходило вокруг него: перепрыгивал через канавы, сбивал с ног прохожих, нырял под самым носом лошадей мчащихся экипажей. И не слышал он того, что сзади несутся голоса гравера и его помощника:

– Держите, держите вора! Убежал, не заплатив! Держите, держите!

Голубая марка, подхваченная вихрем, то взвивалась до высоты пятых и шестых этажей, то опускалась, падала, прыгала по земле, порхала голубой бабочкой на фоне зелени бульваров. Прохожие, видевшие, как прыгал лягушкой и извивался ужом, гнавшийся за улетавшей маркой Джон Кокбэрн, разумеется, не понимали причины этой странной скачки с препятствиями, этих отчаянных гримас, и, наконец, этих акробатических телодвижений американца. Многие принимали его попросту за сумасшедшего, случайно вырвавшегося на свободу, из больницы. Одни торопились уйти в сторону, другие, посмелее, гнались за «сумасшедшим». А когда подоспели гравер и его помощник, кричавшие «держи вора», в одно мгновенье образовалась целая пестрая толпа, пустившаяся преследовать Джона Кокбэрна.

И вот Джону удалось нагнать марку! Марка, упав, лежала спокойно около какого-то столбика.

– Ура! – крикнул он, прыгая в последний раз и протягивая к марке трепещущую руку.

– Стой, не уйдешь! – раздался одновременно крик гравера, и сильные руки схватили Джона за шиворот, а ветер опять подхватил марку и поволок ее.

– Держи, держи! – вопил, вырываясь из рук гравера, Джон…..

– Держим, держим! – отвечал гравер.

– Пусти!

– Как бы не так, жулик! Эй, городовой!

А тем временем вокруг «пойманного вора» и его преследователей уже образовалась целая толпа, и кто-то кричал, что ловят человека, обокравшего ювелира, другой уверял, что это не вор, а убийца, только что зарезавший целое семейство ростовщика из шести человек, третий видел в Джоне опасного анархиста, который только что пытался подбросить бомбу в многолюдное кафе. И все кричали, махали кулаками.

– Пусти! Она улетит! – извивался Джон.

– Как бы не так! Сам ты не улети! – отвечал взбешенный гравер. – Ах, ты, жулик!

– Я жулик? – вскипел Джон. – Вот же тебе.

И он метким ударом обратил в лепешку нос гравера.

Вероятно, разыгралось бы форменное побоище, если бы не подоспела пара строгих блюстителей порядка. Они, словно бульдоги, накинулись на храброго Джона и повисли на нем. Сцена закончилась в ближайшем полицейском участке, куда отвели всю компанию. Комиссару не представилось большого труда разобраться в этом деле, и он сразу понял, что тут простое недоразумение.

– Но, позвольте! Вы заплатите за работу или отказываетесь платить? – спросил он Джона.

– Разумеется, заплачу! – с гордостью оскорблённого в лучших своих чувствах гражданина ответил Джон, добывая из кармана портмоне.

– Но он мне нос расквасил! – хныкал гравер.

– А вы его жуликом обозвали! Штрафую обоих на десять франков! – закончил споры комиссар, и выставил спорщиков, посоветовав граверу впредь не выступать с легкомысленными обвинениями, а Джону – расплачиваться за заказ раньше, чем уходить из мастерской.

Ворча, ушел гравер, получив с Джона всю оговоренную при заказе сумму. Ворча и сетуя на потерю дорого обошедшейся марки побрел Джон Кокбэрн в свой отель.

А марка?

Голубая с золотом марка брамапутра исчезла в пространстве…

IV

Герои нашего повествования задержались в Париже гораздо дольше, чем рассчитывали.

Бетти Скотт, увлеченная мыслью во что бы то ни стало победить Вильяма Кэница и раздобыть такую же, как у него, брамапутрскую марку, задерживалась в Париже именно ради поисков желаемой марки. Одновременно она не упускала из вида и Кэница, рассчитывая при помощи слежки за ним выяснить, где именно надо искать злополучную брамапутру. Разумеется, следить лично за соперником она не могла: это лежало на обязанности нанятых ею детективов конторы месье Пикокуазо, которые бегали за Кэницом по улицам Парижа, не обращая внимания на все его уловки с переодеваниями. Кэница злило и вместе забавляло это преследование ищеек. И если детективы узнавали его, как бы он ни маскировался то, с другой стороны, и Кэниц научился безошибочно опознавать своих преследователей, в каком бы виде они ни гнались за ним. И благодаря этому, ему удавалось играть с детективами, заставляя их, гоняться за собой из одного конца Парижа в другой.

Ежедневно Бетти Скотт получала от них подробные доклады о странствованиях Кэница по Парижу. И в этих докладах, абсолютно достоверных содержались сведения, которые казались Бетти чисто фантастическими и ставили её в тупик: по донесениям ищеек Кэниц вел себя более чем странно, о чем-то шушукался то с уличным чистильщиком сапог, то прятался в какой-то грязный кабачок, и, выжидая кого-то, просиживал там целые часы, потом стремительно убегал оттуда, и ищейкам приходилось гнаться за ним сломя голову…

Кэниц попросту издевался над своими преследователями, сбивая их с толку своими маневрами. На самом деле он не наводил уже давно никаких справок о брамапутрской марке, потому что в его кармане лежала телеграмма, полученная им от неаполитанского аристократа и коллекционера, принца Альбранди, служившая ответом на запрос Кэница, не продаст ли принц попавшую ему в руки брамапутру. «Благодарю. Предпочитаю сохранить ее в своей коллекции. Альбранди».

Так прошло около недели.

Как помните, наши читатели, за это время Джон Кокбэрн успел заказать одному из парижских граверов поддельную марку. Марку эту постигла печальная участь: ее унес ветер, последствием чего было пережитое Джоном довольно неприятное приключение в виде столкновения с гравером и полицией.

К концу недели мисс Бетти Скотт, видя, что слежка за Вильямом Кэниц не приводит к серьезным результатам, решила дополнительно приставить детективов и к Джону Кокбэрну.

Помочь в этом деле было поручено верной наперснице мисс Бетти – Виктории. Виктория, захватив с собой парочку детективов, отправилась к отелю, где жил Кэниц со своим камердинером, и, выждав, когда Кокбэрн отправлялся в соседнюю табачную лавочку, указала его детективам. На беду, Джон в это мгновенье оглянулся, увидел Викторию и ее спутников, сразу опознал их и рассердился не на шутку.

Быстрыми и решительными шагами он направился к Виктории. Детективы было загородили ее, но Джон отшвырнул их в сторону.

– Скверно, скверно, мисс Виктория! – сказал с выражением горького упрека, обращаясь к сконфуженной Виктории. – Вы еще не женились на мне… То-есть, я еще не вышел за вас замуж… Тьфу! Все перепутал! Ну, словом, мы еще не стали счастливыми супругами, а вы уже нанимаете ищеек, чтобы те цеплялись за меня и кусали мои пятки! Скверно, очень скверно!

– Но, Джон, – запротестовала Виктория, – право же, я тут ни при чем. Это мисс Бетти!

– Мисс Бетти? Пускай она делает, что хочет, Виктория! Не она собирается жениться на мне… То есть, ну, словом, мне до нее нет никакого дела! А вот вы… Нет, скверно, скверно!

У Джона был такой раздраженный вид, что Виктория не на шутку перепугалась и принялась извиняться и умасливать обиженного жениха, что ей удалось не без труда. Однако Джон скоро сдался, и, хотя по-прежнему ворчал свое «скверно, скверно», все же, видимо, уже не так гневался на Викторию.

Прощаясь с ним, Виктория бормотала сквозь зубы:

– Ладно, ладно, голубчик! Пока я ничего с тобой поделать не могу! А то ты еще сбежишь! Но подожди! Вот когда мы повенчаемся, я тебе покажу! Да, я тебе покажу, как обижать слабую женщину!

Расставшись с Джоном, Виктория не заметила сама, как добрела, идя по Елисейским Полям, до угла авеню Мариньи.

Здесь ее внимание было привлечено шумом толпившихся около одной скамьи подростков. Виктория остановилась и стала прислушиваться.

Место это играет большую роль в жизни любителей собирать почтовые марки и имеет собственную историю. Хотя почтовые марки вошли в общее употребление, собственно говоря, только с 1840 года, но уже двадцать лет спустя, именно в 1860 году, в Париже имелся особый вольный базар, где собирались коллекционеры марок для купли, продажи и обмена своих сокровищ. Базар этот располагался в Тюильри, у подножья знаменитой статуи Дианы-охотницы. Сначала там собирались только мальчуганы-школяры, забавлявшиеся любительским коллекционированием марок, как собирают стальные перья, этикетки от сигарных коробок и прочее. Но уже в 1859 году в Париже имелись три полноценных магазина, торговавших коллекциями почтовых марок, а в известные дни у Дианы-охотницы собирались гимназисты, реалисты, кадеты, с шумом и гамом совершающие свои сделки по части обмена марками.

Полиция обратила внимание на эти сборища и принялась разгонять коллекционеров, запружавших аллеи. После многих препирательств коллекционеры обосновались на углу авеню Габриэль и авеню Мариньи. Но в 1880 году и тут их сборища действительно слишком шумные и многолюдные, подверглись притеснениям со стороны полиции. Полиция была вынуждена пойти на компромисс и отвести для коллекционеров свободное местечко возле театра Фоли-Мариньи.

Именно сюда и забрела сегодня Виктория, еще не совсем успокоившаяся после ссоры с Джоном Кокбэрном, и именно тут она увидела галдевшую о чем-то толпу мальчуганов, окружавшую какого-то подростка, который сидел на скамье.

Речь могла идти только о какой-нибудь марке, и Виктория заинтересовалась.

В самом деле, в распоряжении подростка была марка невиданной формы, с никем неведомыми надписями и роскошным рисунком. Лазурное поле, покрытое тончайшими золотыми арабесками… Словом, это была брамапутра.

Учитывая то, что в данном месть собирались только начинающие любители тимбрологии, почти сплошь юнцы, которые не имеют возможности вести научно свое коллекционирование и зачастую совершенно не знакомые с серьезными трактатами по тимбрологии, не было удивительным, что никто из собравшихся около счастливого обладателя странной марки не имел ни малейшего представления о ее ценности. Многие даже сомневались, марка ли это.

И брамапутра переходила из рук в руки, и каждый, посмотрев на нее, высказывал свои более или менее остроумные соображения! А мальчуган искоса с понятной тревогой следил за странствованиями своего сокровища, опасаясь, что оно как-нибудь бесследно исчезнет в чьем-нибудь кармане.

Виктория, проталкиваясь сквозь толпу, только мельком увидела брамапутру, и кровь хлынула ей в лицо.

– Даю пятьдесят франков! – крикнула она владельцу марки.

И в то же мгновенье кто-то положил свою руку на плечо взволнованной девушки, и голос Кэница произнес добродушно и насмешливо:

– А, Виктория! И вы тут? Какое сокровище собираетесь вы приобрести за пятьдесят франков?

Мальчуган, который прежде готов был отдать брамапутру за пару франков, услышав предложение Виктории, побагровел. Одним прыжком он добрался до того из любопытных, в руках которого была сейчас брамапутра, буквально вырвал ее и спрятал в карман.

– Ну, что же? – кричала Виктория, тревожно оглядываясь на стоившего за ее спиной Кэница. – Даю пятьдесят! Давайте мне марку!

– Нет! – ответил мальчуган. – За пятьдесят? Нет себе дороже стоит, мадам!

– Шестьдесят!

– Нет! Дудки!

– Семьдесят! Восемьдесят! Нет? Сто франков!

Мальчуган заколебался.

Для него сто франков было целым богатством, о котором он и не мечтал!

– Давай, давай! – советовал кое-кто из толпы.

– Не давай! Сто? Мало!

– Нет! – сказал мальчуган, весь покрываясь потом. Сто, это мало! За такую прекрасную голубую с золотом индийскую марку…

– Покажите ка мне, молодой человек! – выдвинулся сделавшийся внимательным Кэниц. – У вас имеется какая-то индийская марка?

И прежде чем Виктория успела ахнуть, мальчуган показал королю тимбрологов свое сокровище. Разумеется, Кэниц сразу же признал брамапутру. Его это очень удивило: он никак не мог понять, каким образом столь редкий экземпляр мог оказаться в руках уличного мальчугана, совершенно не знающего ценности брамапутры. Но размышлять долго было некогда.

– Даю полтораста франков, – сказал Кэниц.

– Двести! – взвизгнула вне себя Виктория.

Завязался форменный торг между двумя соперниками. Мальчугану оставалось только поглядывать исподлобья на конкурентов и ждать, когда они утомятся набавлять деньги.

Тем временем вокруг собралась целая толпа.

– Даю пятьсот! – заявила Виктория.

Кто-то из толпы крикнул мальчугану:

– Отдавай, отдавай, дубовая голова! Только смотри, чтобы не всучили фальшивые деньги!

– Даю тысячу! – отозвался Кэниц.

Виктория беспомощно оглянулась: у нее в кармане было только около трехсот франков.

– Даю тысячу двести! – закричала она. – Только вы пойдете со мной в мой отель, потому что у меня при себе мало денег!

– Ого! – зашумела толпа. Кто-то насмешливо захохотал.

– Надует! Непременно надует! Не ходи, мальчик! Кто покупает, деньги на бочку!

– Но, Боже мой! – бормотала сконфуженная и бледная Виктория. – Я же говорю, пойдемте в мой отель…

– Берите, молодой человек, тысячу наличными – наклонился к обладателю брамапутры какой-то старичок.

И минуту спустя брамапутра оказалась в бумажнике Кэница, а мальчуган, неожиданно получивший целую тысячу франков и опешивший от радости, удалялся от своеобразного базара, взволнованно повествуя какому-то товарищу:

– Понимаешь, Жан? Иду я это по улице, – руки в карманах. Свищу! И, вдруг, смотрю, в траве под тополем валяется этакий голубой клочок…. Посмотрел – должно-быть, почтовая марка! Но что за марка? Я туда, я сюда! Никто ничего не знает! Жак давал, мне за нее три швейцарские марки, и я, дурак, был готов согласиться!

– Остолоп!

– Ну, да! Но кто же знал? А потом мы с Жаком, разошлись, ну, и… Тысяча франков! Ты что-нибудь понимаешь, Жан?

– Понимаю только то, что ты страшно богат!

И мальчуганы исчезли.

Тем временем Вильям Кэниц добрался до своего отеля, достал увеличительное стекло, вынул полученные от Лемуанье фотографии брамапутры, долго внимательно разглядывал только что купленную марку и фотографии, а потом присвистнул и засмеялся.

– Джон! – крикнул он. – Иди сюда, Джон!

– Чего изволите? – приблизился Джон Кокбэрн.

– Слушай, Джон! Ведь ты тоже собираешь коллекцию марок?

– Точно так, сударь! Я только собираю особые марки: фальшивые! Поддельные!

– Ну, да! Так вот, я могу подарить тебе великолепнейший экземпляр артистически подделанной брамапутры. Дороговато заплатил я за эту дрянь. Виновата твоя Виктория… – Моя Виктория?

– Ну, да. Она торговалась как ненормальная. И счастье, что у нее в кармане было мало денег. А то она потеряла бы порядочную сумму! Но бери же, бери свое поддельное сокровище!

Джон Кокбэрн дрожащими руками взял голубую с золотом марку, и стон вырвался из его широкой груди.

– Что с тобой, Джон? – осведомился Кэниц.

– О сударь! – простонал Джон. – Проклятая марка Она мне обошлась слишком дорого!

– Что такое? – удивился Кэниц.

Но Джон бормотал что-то невнятное и потом исчез, унося с собой брамапутру, ту самую, которая была изготовлена по его специальному заказу парижским гравером… Вечером того же дня Джон Кокбэрн, отпросившись у Кэница, прошел до отеля, где обитала мисс Бетти Скотт, и постучался в комнату Виктории.

Девушка была очень удивлена появлением Джона. Но Джону было некогда терять время.

– Слушайте, Виктория! – заговорил он. Ваша мисс ведь только тогда успокоится, когда у нее будет эта проклятая брамапутра? Ну, так с этим надо покончить! Брамапутра у меня!

– Каким образом?

– Очень просто! Знаете ли вы, что обе брамапутры мистера Кэница – ничего больше, как грубая подделка.

– Подделка? – изумилась Виктория.

– Ну, да! Он ловко попался, мой господин! Но поделом ему! Пусть не тратит денег на пустяки! Но не в этом дело! Суть в том, что настоящая, единственная в мире брамапутра у меня! Моя собственность! Законная собственность! Вот она!

И Джон показал Виктории ту самую брамапутру, из-за которой утром этого дня Виктория так торговалась с мальчуганом на углу улицы Мариньи…

– Слушайте, Виктория! – продолжал он, – мне надоели эти скитанья, эта погоня за марками! Пусть дело будет покончено раз и навсегда! Я отдам вам мое сокровище, мою брамапутру. Вы ее подарите или продадите вашей госпоже. Ваша госпожа предъявит ее жюри клуба тимбрологов в Нью-Йорке и таким образом одержит победу над мистером Кэницом. С соперничеством будет покончено, всё мы вернемся по домам, займемся своими делами…

– И мы сможем обвенчаться, дорогой Джон? – расцвела Виктория.

– Разумеется – довольно угрюмо ответил Джон.

– И мы оба будем счастливы, ужасно счастливы, дорогой Джон!

– Ну, да! Ужасно счастливы! – поперхнувшись подтвердил Джон.

– Но… но как к вам попала эта драгоценность, дорогой Джон?

Кокбэрн успел уже сочинить целую историю, объяснявшую, как он стал обладателем единственной настоящей брамапутры.

– Значит, – вымолвила Виктория взволнованно, всем этим странствованиям, всем скитаниям по свету в поисках проклятой марки пришел конец? Господи! Как надоело мне все это! Но говорите, говорите, Джон!

На самом деле она едва ли слушала то, что рассказывал ей Кокбэрн. А это было как нельзя более на руку Джону, потому что придуманная им наскоро история для объяснений, как попала в его руки единственная подлинная брамапутра, не отличалась логичностью.

По его словам, Вильям Кэниц был попросту обманут торговцем марками и за бешеную сумму приобрел искусно сфабрикованную в Париже копию брамапутры, при чем, конечно, он сам и не подозревает обмана. Подлинная же марка имелась в распоряжении одного француза, служившего у раджи брамапутрского в качестве повара. Теперь этот француз возвратился вместе с раджей в Европу и находится в Париже. Именно сегодня, прогуливаясь по городу, Кокбэрн столкнулся с обладателем брамапутры при особых обстоятельствах: старик-повар раджи, перебегал улицу, поскользнулся и едва не попал под проезжавший трамвай. Кокбэрн, стоявший поблизости, успел выхватить упавшего из-под колес, то есть спас ему жизнь. Благодарный сверх меры спасенный повар раджи пожелал вознаградить своего спасителя и, узнав, что Джон является собирателем марок, в волнении воскликнул:

– Ну, так я вам подарю то, что нельзя нигде купить! Я отдам вам мое единственное сокровище, мою брамапутру!

– Так, так! – бормотала Виктория, сжигаемая нетерпением поскорее отнести своей госпоже полученную в подарок от Джона марку.

Едва Джон Кокбэрн удалился, как Виктория помчалась к своей госпоже с криком:

– Барышня! О милая барышня! Вот она! Вот, вот!

– Что случилось? – вскочила испуганно Бетти Скотт.

– Брамапутра! Единственная! Настоящая! Все остальные поддельные! Джон признался мне, что у мистера Кэница марка фальшивая, барышня!

Бетти Скотт выхватила из рук горничной брамапутру и принялась разглядывать ее. Минуту спустя весь гостиничный персонал был на ногах: мисс Бетти Скотт собралась внезапно покинуть Париж, чтобы уехать в Нью-Йорк.

А еще через полчаса Кокбэрн, хохоча, как безумный, докладывал своему господину:

– Они уехали! Они обе уехали!

– Уехали? Куда? Зачем?

– В Нью-Йорк, сэр! Ха-ха-ха! Показывать жюри подаренную вами мне фальшивую марку! Ха-ха-ха! Они думают, что это настоящая!

– Джон! – вскочил, покраснев до корней волос Кэниц. – Ты всучил им фальшивую марку?

– Ну, да! Я подарил ее Виктории. А она… Хо-хо-хо!

– Джон! Но ведь если Бетти. Если мисс Скотт предъявит марку жюри, подделка сейчас же обнаружится, и Бетти… Мисс Скотт окажется в глупом положении! Она станет предметом общих насмешек!

– Так ей и надо, сэр! Пусть не осмеливается соперничать с вами!

– Я убью тебя, идиот! – крикнул, бледнея, Кэниц. – Ты не понимаешь, что ты наделал! Бетти никогда не простит мне этого! А, дьявол!

И в отеле Кэница, как час назад в отеле Бетти Скотт, поднялась суматоха: король филателистов внезапно решил покинуть Париж.

Разумеется, когда Кэниц и перетрусивший до полусмерти от гнева своего господина Джон попали на вокзал, поезд, увозивший Бетти и Викторию, уже отошел. Но это не остановило Кэница:

– Плачу тысячу франков, – обратился он к начальнику станции, если через четверть часа вы дадите мне экстренный поезд на Гавр!

– Но это невозможно! – ответил тот, пожимая плечами. – Пути заняты! Могу через полчаса!

Кэниц согласился на эту комбинацию, и, действительно, приблизительно через полчаса паровоз с одним вагоном первого класса мчался с бешеной скоростью из Парижа в Гавр, а начальник станции стоял на перроне и, пожимая плечами, бормотал:

– Ей-Богу, только одни американцы способны на такие штуки! Три тысячи франков компании, пятьсот машинисту, триста кочегару, тысячу мне… У этого молодца с головой не все в порядке! Но… но, собственно, мне-то какое дело? Пускай забавляется, лишь бы он себе шею не свернул! До остального мне нет никакого дела!

И железнодорожный философ, ощупывая пачку банковских билетов, удалился в свой рабочий кабинет.

Пароход «Бретань» отходил от гавани Гавра. Мостки были уже сняты. Судно, выводимое в море двумя немилосердно пыхтевшими черными буксирами, медленно двигалось, идя почти параллельно молу. На моле было еще много зевак, обычно собирающихся к отходу каждого трансатлантического парохода. Из толпы провожающих еще неслись прощальные крики, когда на мол влетела мчавшаяся во весь опор коляска. В этой коляске сидело двое пассажиров: съежившийся и сконфуженный Джон Кокбэрн и бледный и взволнованный Джон Кэниц. Они не успели в Гавр до отхода «Бретани», потому что, их поезд почти у самого Гавра сошел-таки с рельс.

Зоркий Кэниц, однако, обнаружил на верхней палубе парохода стройную и изящную фигурку Бетти Скотт.

– Бетти – закричал Кэниц так громко, что его голос покрыл все звуки набережной. Бетти, однако, не слышала его. Она по-прежнему продолжала покачиваться в кресле-качалке.

Кэниц сообразил, что нужно сделать: он стрелой пробежал к голове мола, там, где мол загибался внутрь. По расчетам американца, «Бретань» должна была пройти почти касаясь бортом оконечности мола, и, кроме того, там, стоя на верхней площадке, он был на одном уровне с палубой парохода.

– Бетти! – снова зазвучал его голос.

Бетти Скотт приподнялась, растерянно оглядываясь вокруг.

– Мистер Кэниц! – ахнула она.

– Бетти – кричал, надрываясь, вслед уже проскользнувшему судну Вильям. – Ваша брамапутра подделка! Посмотрите, в правом углу искривлена веточка! Фальшивая.

Кричать больше было бесполезно: пароход уже ушел, и голос его не был слышен. Но то, что хотел сказать Кэниц своей кузине, было ею услышано.

Бетти Скотт засуетилась.

– Виктория! – позвала она свою наперсницу. – Ты слышала, Виктория? Что все это значит?

– А я почем знаю, мисс? – довольно грубо ответила Виктория. Может быть, мистер Кэниц испугался и хочет надуть нас!

– Замолчи! – вспыхнула Бетти.

Слова Виктории о том, что Кэниц мог прибегнуть к обману, подняли бурю в душе молодой девушки: она знала, она чувствовала всю неправоту подобного обвинения, она понимала, что Кэниц никогда не унизится до столь недостойного поступка, и негодовала на Викторию, осмелившуюся заподозрить чистоту побуждений Кэница.

– Принеси сюда альбом, увеличительное стекло и фотографии, полученные мною от торговца! – скомандовала Бетти.

Не так много времени понадобилось Бетти Скотт, чтобы при помощи увеличительного стекла обнаружить указанный Кэницом дефект на пресловутой брамапутре; в самом деле, фотографии, полученные от торговца марками, показывали рисунок поразительной точности, тогда как рисунок добытой Викторией брамапутры имел несколько неуверенный характер, а в правом углу прихотливо изгибавшаяся веточка золота оказывалась словно надломленной. Сомнений не было: у Бетти находилась не подлинная марка, а ее подделка, и притом подделка довольно грубая. Подделка была бы обнаружена членами жюри при первом взгляде, и тогда…

Кровь бросилась в лицо молодой девушки. Голова закружилась. Бетти не понимала, как она могла действовать так опрометчиво, как могла она сразу принять все сказанное Викторией на веру!

Но рассуждать об этом было поздно! Надо было действовать!

– Как именно?

– Прежде всего, надо было прервать путешествие в Америку: ведь переезд туда и обратно в самом лучшем случае мог отнять у Бетти почти три недели. В это время Кэниц, вне всяких сомнений, не будет сидеть без дела. А за три недели он мало ли что может сделать?

Нет, во что бы то ни стало, надо вернуться в Париж, и сейчас же!

– Капитан! – обратилась Бетти к командиру судна, проходившему в это время по палубе «Бретани».

– К вашим услугам, мадемуазель! Чем могу быть полезным?

– Я получила экстренное сообщение и должна вернуться сейчас же в Париж!

– В Париж? – улыбнулся моряк. – Ничего не имею против! Но теперь попасть в Париж можно только через Нью-Йорк, мадемуазель!

– У вас есть лодки! Спустите меня с лодкой в море, дайте пару матросов, я заплачу, сколько вы потребуете!

– Извините, мадемуазель! Этого я не сделаю! – довольно сухо ответил капитан.

– Но я же заплачу, сколько потребуется!

– Даже если вы заплатите сто тысяч, все равно! Из-за каприза одного человека я не могу останавливать судно, на котором плывет почти тысяча пассажиров!

– Но мне необходимо вернуться сегодня же в Париж!

– Ничем не могу помочь.

– Но если мы встретим в море судно, идущее к берегу, не можете ли вы переправить меня на это судно?

– Нет, мадемуазель! Из этого ничего не выйдет!

– Но мне нужно, понимаете ли вы это?! Во что бы то ни стало, мне нужно! Капитан пожал плечами.

– Если бы даже вы выписали специальное судно, которое, пыталось бы нагнать «Бретань»…

– А это возможно? – оживилась Бетти.

– Отчего же нет? – засмеялся капитан. Мы еще не далеко от берега, и я могу дать сигнал береговому семафору. Вы можете заплатить определенную сумму, и я сигнализирую, чтобы из Шербура, мимо которого мы будем проходить, к нам навстречу вышел какой-нибудь буксир. Вы сможете передать письмо или какие-либо распоряжения команде буксира, но, мадемуазель, я не задержу моего парохода, и я не дам вам ни одной лодки, потому что в противном случае я пойду под суд.

– Ничего не хочу слышать! Подайте сигнал, чтобы из Шербура выслали буксир. Счет предъявите моему банкиру в Нью-Йорке!

И Бетти подала капитану наскоро набросанную записку к одному из крупнейших нью-йоркских банкиров.

Пожимая плечами и всячески выражая свое недовольство, капитан «Бретани», однако, сейчас же приказал потребовать выхода в море возле Шербура какого-либо буксира за счет мисс Бетти Скотт.

Разговор Бетти с капитаном не остался секретом для команды и пассажиров, и все заволновались. Происходящее вызвало пересуды и общее недоумение. Никто не понимал, в чем дело, и потому все ломали головы, строя всевозможные предположения. А тем временем «Бретань», быстро подвигалась, приближаясь к Шербуру.

По мере того, как судно подходило к скрывшемуся в туманной мгле берегу Шербура, волнение среди пассажиров нарастало.

– Капитан – обратилась Бетти Скотт к командиру. Еще раз прошу вас спустите лодку!

Она по-прежнему продолжала покачиваться в кресле-качалке.

– Не могу, мисс – коротко и решительно ответил моряк. Из соображений безопасности я не могу исполнить вашу просьбу! Я вижу, нанятый вами буксир подходит. Вы можете передать ваше поручение его команде. Если у вас есть письма, вы можете перебросить их на палубу буксира. Это все, что и могу для вас сделать, и не требуйте большего!

Мисс Бетти на несколько минут удалилась в каюту, потом снова появилась на палубе, как будто совершенно примирившаяся с невозможностью вернуться в Париж.

Но буквально через несколько минут, когда вызванный Бетти Скотт буксир поравнялся с «Бретанью», что-то светлое мелькнуло и упало за борт трансатлантического парохода, погрузилось в воду, потом всплыло на поверхность.

– Человек за бортом! – пронесся зычный крик сторожевого матроса.

– Стоп, машина! Буйки в воду! Человек за бортом! – кричал с командного мостика капитан «Бретани». И сквозь зубы проворчал: – Уверен, это полоумная американка!

В самом деле, это была Бетти Скотт, которая, полагаясь на свое умение плавать, не задумываясь бросилась с палубы «Бретани» в воду, лишь бы иметь возможность во-время вернуться во Францию и не допустить, чтобы Кэниц перехватил злополучную брамапутру.

Во мгновенье ока вся палуба «Бретани» покрылась пассажирами, с волнением следившими за борьбой девушки с волнами. Буксир на всех парах мчался на помощь к Бетти Скотт.

«Бретань» заколыхалась на волнах, остановившись в нескольких сотнях метров от того места, где Бетти бросилась в море.

– Моя барышня! – послышался крик. То была верная Виктория, которая порывалась последовать примеру мисс Скотт и ринуться в волны.

– Ей Богу, и она спятила! – проворчал капитан.

– Пустите меня! Пустите! Я должна быть с моей барышней! – кричала Виктория, вырываясь из рук моряков, крепко державших ее.

Пассажиры заволновались. Мгновенно образовалась группа, которая отправилась к капитану просить отпустить и горничную, во избежание возможности попытки самоубийства.

Капитану ничего не оставалось сделать, как подчиниться общей просьбе.

Но в одном он не уступил: отказался дать Виктории одну из спасательных лодок «Бретани».

Буксир, уже принявший на свой борт Бетти Скотт, подошел вплотную к борту «Бретани», и Виктория скользнула по спущенному с парохода канату. Следом спустили весь немногочисленный багаж Бетти Скотт и ее неразлучной спутницы, и «Бретань» снова ринулась в путь, наверстывая потерянное время с усиленною скоростью.

А буксир, тяжело пыхтя и зарываясь носом в мутной зеленоватой воде пролива, пошел к Шербуру.

– Барышня, милая барышня! – изливала свои чувства Виктория, обнимая мисс Бетти Скотт,

– Ну, что тебе, Вики? – спросила та.

– Мы снова вместе, барышня!

А про себя Виктория подумала: «Ладно, ладно, мистер Джонни! Вы сыграли с нами хорошенькую шутку! Но тот смеется хорошо, кто смеется последним! Когда мы обвенчаемся, мы посмотрим, кто будет смеяться, а кто будет плакать, мой милый Джонни!

V

Разумеется, Вильям Кэниц не имел ни малейшего представления о том, какие испытания выпали на долю Бетти Скотт.

Зная морские порядки, он был уверен, что Бетти будет вынуждена добраться до Нью-Йорка, и, скорее всего там и останется. Во всяком случае, она уже осведомлена о том, что находящаяся в ее распоряжении марка – поддельная, и это избавит девушку от скандала. Что предпримет Бетти дальше? Об этом пока не стоило и думать…

С ближайшим курьерским поездом из Гавра Кэниц вернулся в Париж, где расположился в том же отеле «Терминюс».

В дороге он отлично выспался и по прибытии в Париж чувствовал себя совершенно свежим и отдохнувшим.

– Ты свободен на весь вечер! – сказать он Джону Кокбэрну. Можешь погулять или заняться еще чем-нибудь, но помни: завтра утром мы уезжаем!

– Мы уезжаем? – удивился Джон. – Куда, осмелюсь спросить?

– В Неаполь!

– В Неаполь?

– Ну, да! Теперь, раз твоей Виктории тут нет, и ты не можешь проболтаться, я могу тебе раскрыть маленький секрет: наша «Брамапутра» находится в коллекции одного неаполитанского аристократа, принца Альбранди.

– В Неаполь? – почесывая затылок, бормотал Джон Кокбэрн.

– Да. А что? Тебе, по-видимому, что-то не нравится?

– Нет, отчего же? – вздохнув, отозвался Джон и отправился укладывать багаж для путешествия в Италию.

Разрешением мистера Кэница использовать весь вечер он не злоупотребил: скромно посидел в каком-то кафе, почитывая газеты, потом вернулся в отель и залег спать.

Не так провел этот вечер его господин: Вильям Кэниц отправился в оперу послушать бессмертную музыку Гуно в «Фаусте». В вестибюле театра Кэниц наткнулся на какого-то элегантно одетого мужчину с воинственно закрученными усами.

Увидев Кэница усач вздрогнул, но сейчас же справился с волнением и стал следить за молодым американцем. Кэниц взял билет в партер, и когда, несколько промешкав еще в кулуарах театра, уселся на своем кресле, встреченный им в вестибюле усач уже сидел на соседнем кресле.

Во время выступления усач, громко и не стесняясь соседей, высказывал свое одобрение или порицание исполнителям оперы. Кэница забавляла эта экспансивность. К тому же, ему показалось, что у усача проглядывает какой-то южный акцент.

После первого же акта они стали обмениваться впечатлениями от исполнения оперы, и усач показал себя настоящим знатоком музыки.

– Мы, итальянцы, – мы музыкальный народ! – признался он скромно Кэницу. – Когда артистка поет чисто, мы готовы ей подол платья целовать. Но стоит ей сфальшивить, – мы можем и горло перерезать!

– Вы итальянец? – осведомился Кэниц.

– К вашим услугам! Полковник итальянских королевских войска Луиджи Спартивенто! – поспешил представиться американцу меломан с воинственными усами.

– Вильям Кэниц! – представился, в свою очередь, американец. – Кстати! Вы, вероятно, часто путешествуете? Не откажите мне в любезности, подсказать как удобнее всего добраться из Парижа до Италии?

– А вы планируете поездку в Италию? – живо заинтересовался полковник Спартивенто.

– Да. Хочу завтра поехать в Неаполь.

– Какое совпадение! – воскликнул Спартивенто, ведь и я собираюсь туда же завтра! – Тогда мы можем поехать вместе! Вы, как свой человек в Неаполе поможете мне сориентироваться там. Кстати! Вы не знакомы с князем Альбранди?

– Альбранди? Да мы с ним родственники! Правда, очень далекие, но, все же… А вы? Вы с князем знакомы?

– Нет. Но мне с ним придется познакомиться! – разоткровенничался было Кэниц, но потом решил, что не стоит каждому встречному рассказывать о цели своего путешествия и перевел разговор на другую тему.

Иностранцы вообще сближаются на чужбине гораздо легче, чем у себя дома. Полковник Спартивенто показался Кэницу довольно чудаковатым, но добрым парнем. Несколько смешным казалась хладнокровному американцу экспансивность Спартивенто по отношению ко всему, что касалось музыки. Какой-то из исполнителей оперы, по мнению Спартивенто, сфальшивил, и итальянец шумно запротестовал против искажения замысла композитора. Публика зашикала на нарушителя порядка.

– Все закончится тем, что вас попросят уйти. Перестаньте! – уговаривал его Кэниц. – И пусть! – пылко отвечал полковник. – Но я не позволю петь так, как поет этот молокосос! Это неуважение к святому искусству!

Кончилось все так, как и предвидел Кэниц, – публика принялась шуметь, протестуя против комментариев Спартивенто, откуда-то появились дежурные полицейские и вывели продолжавшего громко возмущаться Спартивенто из театра.

Эпизод этот разыгрался перед самым концом спектакля. Когда занавес опустился, Кэниц вышел из зала и в вестибюле увидел дожидавшегося его полковника.

– Ну, как, обошлось? – улыбаясь, спросил он итальянца.

– Как видите! – ответил тот, в свою очередь, весело улыбаясь. – Но согласитесь сами, если мы, знатоки и ценители хорошей музыки, не будем высказывать своего мнения, то что же станет со святым бессмертным искусством!? Но я опять начинаю волноваться! Знаете, что? Не посидим ли мы с вами вместе в каком-нибудь кафе? Я, все равно, не могу скоро успокоиться и заснуть…

Кэниц согласился, и новые знакомые провели этот вечер в одном из элегантных кафе Парижа, болтая о тысяче пустяков. Расставаясь, они условились встретиться завтра утром на вокзале, чтобы вместе отправиться в Неаполь.

В выбранном ими поезде был вагон первого класса, шедший прямо до Неаполя. Кэниц, который любил путешествовать с комфортом, сейчас же взял целое купе в этом вагоне для себя и полковника Спартивенто. Джон Кокбэрн расположился с большей частью багажа в соседнем вагоне второго класса.

До отхода поезда оставалось достаточно времени, и Кэниц с Спартивенто отправились в буфет выпить по чашке кофе, предварительно убедившись, что вагон абсолютно пуст.

Полковник послушно выпил предложенный кофе. Но когда, перед отправлением друзья вошли в свой вагон, кондуктор сказал им:

– Второе купе тоже занято, господа!

Минуту спустя поезд тронулся и помчался на юго-восток. Час проходил за часом. Путешественники коротали время то читая газеты, то болтая. Несколько раз Спартивенто выказывал, удивление, что Кэниц не пользуется случаем и не спит в пути, но молодой американец не спешил последовать благому примеру несколько раз засыпавшего итальянца и бодрствовал.

И когда Спартивенто, укрывшись пледом, мирно похрапывал, Вильям Кэниц поглядывал, сквозь зеркальное окно на придорожный пейзаж, на маленькие станции, на суетившуюся толпу путешественников.

А в соседнем купе, занятом, как он знал, двумя путниками, севшими в Париже, царило глубокое молчание. Казалось, эти туристы с отхода поезда из Парижа предались глубокому сну. Или, быть-может, они скрывались от посторонних взглядов в укромном уголке своего уютного купе?

«Может быть, – подумал почему-то Кэниц, это молодожены, совершающие свадебное путешествие в страну красоты, в Италию? Счастливцы! Они, так поглощены друг другом, что готовы забыть весь мир».

И почему-то мысль его перескочила к Бетти Скотт, к этому нелепому соперничеству на почве коллекционирования марок, к перипетиям затянувшейся борьбы из-за первенства.

– Зачем все это? – глухо бормотал Кэниц. – Полно, нужно ли ей, нужно ли мне это первенство? Ну, редкие коллекции, ну, драгоценнейшие экземпляры марок, о которых говорит весь мир. Да мир ли? Кучка людей, увлекающихся коллекционированием, не мир! Шум распахнувшейся двери заставил Кэница очнуться от задумчивости. Он оглянулся и сквозь окно своего купе увидел проскользнувшую по коридору женскую фигуру.

– Виктория – сорвалось с его уст. Но, значит… значит, и Бетти Скотт здесь! И мы едем в одном поезде! И мы едем ради одной цели!

Он торопливо вышел в коридор и столкнулся лицом к лицу со своей непримиримой соперницей мисс Бетти Скотт.

Бетти не смогла сдержать смех, увидев удивление Кэница, но тут же призналась, что ничего случайного в их встрече нет.

– Просто-напросто, – сказала она, улыбаясь, – я успела вернуться из Шербура в Париж раньше, чем вы уехали оттуда.

– Значит ваши агенты, Бетти, – не без горечи заметил Кэниц, – не упускали меня из виду?

Девушка почувствовала укоры совести: да она продолжала пользоваться услугами наемных шпионов, которые оповещали ее о каждом шаге Вильяма Кэница…

Но отступать было поздно. Игра зашла слишком далеко, и самолюбие не позволяло гордой Бетти Скотт сдаться.

– Ах, Боже мой! – пожав плечами, возразила она. – Вы считаете, что мне не следовало прибегать к помощи детективов? Я же смотрю на это иначе! Ведь зла вам я не причиняю, к бесчестным методам борьбы не прибегаю, не обманываю вас. Так что…

– Еще чего недоставало! – тихо ответил Кэниц.

– Hy, так вот! – продолжала Бетти. По прибытии в Париж я без труда узнала, что вы утром собираетесь уезжать. Куда? Мои агенты проследили, как вы брали билеты в Неаполь. Я, разумеется, поторопилась приобрести билеты и для себя с Викторией. Вот и вся моя история!

– Но, Бетти – запротестовал Кэниц, – ей Богу, вы доводите игру до крайности!

– Чем же? – усмехнулась девушка.

– Я говорю о вашем морском приключении! Ведь вы могли утонуть, Бетти!

– Я хорошо плаваю! И, наконец, не все ли вам равно?

Кэниц вспыхнул. Ему хотелось сказать многое, очень многое…

Но в это мгновенье Бетти сделала порывистое движение. На ее лице появилось выражение удивления.

– Кто… кто это с вами? Кто ваш спутник, Вильям? – спросила она, мельком увидев выглянувшую в дверь коридора и сейчас же с молниеносной быстротой спрятавшуюся физиономию итальянца.

– Случайный знакомый. Добрый малый. Изрядный болтун! – небрежным тоном проговорил Кэниц, которому было не до разговоров о Луиджи Спартивенто.

– Откуда вы его знаете?

– Да говорю же, случайный знакомый. Это-поклонник театрального искусства, итальянский аристократ, полковник Луиджи Спартивенто… А, что?

Саркастическая загадочная улыбка появилась на устах Бетти Скотт.

– Ничего, ничего! – ответила она насмешливо. Полковник, так полковник! Почему ему не быть и полковником Спартивенто? Правду сказать, довольно странная фамилия, но… Но это ваше дело! Поговорим о чем-нибудь другом, мистер Кэниц!

И разговор, перескочил на другие темы.

Если бы Вильям Кэниц, не был столь занят собственными мыслями, он, несомненно, обратил бы внимание на этот загадочный эпизод. Но при нынешнем своем душевном состоянии он забыл о странном поведении Бетти через минуту.

Поболтав с четверть часа, молодые люди разошлись по своим купе.

Странная картина представилась взору Кэница: Спартивенто, забившись в угол вагона, бледный; как полотно укладывал свой багаж. По-видимому, его трясла лихорадка.

– Что с вами? – участливо осведомился Кэниц. – Вам нездоровится?

– Да-да-да! – стуча зубами, пробормотал итальянец.

– Лихорадит?

– Лили-лихо-хо-хорадить! – сквозь зубы ответил Луиджи, опасливо поглядывая на дверь купа. – Кто, кто, кто там? С кем вы разговаривали в коридоре?

– Это моя кузина, мисс Бетти Скотт! – ответил беззаботно Кэниц. – А что?

Лицо Луиджи Спартивенто посинело, глаза выкатились. Он был близок к обмороку.

– Да что с вами? – допытывался Кэниц. – Вам дурно?

– Ни-нинич-чего! – еле-еле вымолвил Спартивенто. Меня просто укачало! Быстрее бы какая-нибудь станция!

– А я думал познакомить вас с мисс Бетти – продолжал говорит Кэниц, усаживаясь возле Спартивенто. – Она, кажется, заинтересовалась вами. Должно быть, через минуту она зайдет сюда!

– К нам, в купе? О Мадонна – застонал Луиджи. И крупные капли пота выступили на его лбу, а лихо зачесанные вверх усы бессильно повисли, словно два пучка мочалки. – Мне так плохо, так плохо!

– У меня есть холодный чай с лимоном. Выпейте, вам будет лучше! – уговаривал его Кэниц.

Полковник послушно вышил предложенный чай и как будто ему несколько полегчало. Кэниц вышел в коридор и рассказал Бетти о внезапной болезни своего спутника.

Бетти выслушала со странной насмешливой улыбкой.

– Могу ли я навестить вашего бравого… компаньона? – осведомилась она у Кэница. – Почему же нет? Разумеется! – ответил тот равнодушно.

Но, подойдя к дверям купе, где оставался Луиджи Спартивенто, Бетти с легким криком попятилась.

– Да он… он совершенно раздет, и кривляется, как сумасшедший – пояснила она Кэницу.

В самом деле, моментально разоблачившийся Луиджи Спартивенто стоял посреди купе и гримасничал.

Разумеется, Бетти пришлось отказаться от удовольствия познакомиться со Спартивенто.

– Но вы должны присматривать за ним в оба! – сказала она многозначительно Кэницу.

– Хорошо, хорошо! – ответил тот рассеянно. – Бедняга! В самом деле, мне придется присматривать за ним, похоже головная боль сделала его почти невменяемым!

С этого момента Вильям Кэниц проявлял исключительную заботливость по отношению к злополучному итальянцу и на первой же станции, подозвав вышедшего из своего вагона на перрон Джона Кокбэрна, сказал ему:

– Этот господин прихворнул.

– Ладно! – ответил Джон флегматично.

– За ним надо присматривать. Посиди с ним в моем купе.

– Хорошо! – ответил Джон.

Оставив Кокбэрна с Луиджи Спартивенто, Вильям Кэниц перебрался в соседнее купе, где был радушно принят Бетти Скотт и Викторией.

На каждой остановке, однако, Бетти и Кэниц выходили на перрон и прогуливались мимо вагона.

– Ну, что? Как наш больной? – осведомлялся Кэниц у Джона

– Ничего! Успокоился! – докладывал Джон. – С ним только каждый раз припадок происходит, когда поезд к какой-нибудь станции приближается. Все, в окно поглядывает. Я его два раза чуть не за шиворот от окна оттаскивал!

– Смотри же, Джон! Вот доедем до Неаполя, там, наверное, его встретят его родные или знакомые…

– Ладно! – флегматично отвечал верный камердинер и усаживался рядом с забившимся в уголь Луиджи Спартивенто.

Когда поезд добрался до пограничной станции Моданы, пассажирам пришлось покинуть свои вагоны, чтобы предъявить таможне багаж для осмотра.

Кэниц, как джентльмен, принялся помогать дамам, то есть мисс Бетти и Виктории, предоставив улаживать таможенные дела опытному по этой части Джону Кокбэрну.

На следующей станций Кокбэрн доложил Кэницу о странном эпизоде.

Собрав украдкой свой багаж после осмотра таможенными чиновниками, полковник пытался ускользнуть.

– Но я его не пустил – добавил Джон самодовольно. Я зорко следил за ним, и как только он было собрался юркнуть в двери вокзала, цап-царап, за шиворот! И он опять сидит в нашем купе!

Бетти весело хохотала, выслушивая повествование Джона о безуспешной попытке Луиджи убежать и о регулярно повторяющихся с ним припадках.

Вечером Кэниц отпустил Джона Кокбэрна отдохнуть и взялся лично присматривать за больным спутником.

В соседнем купе тоже воцарилось полное спокойствие: Бетти и Виктория, запершись, расположились на ночлег.

Наблюдая за Луиджи Спартивенто, Кэниц скоро обнаружил, что состояние здоровья больного быстро улучшается. Луиджи уже не был так бледен, как раньше, отвечал толково и довольно спокойно на все вопросы и даже как будто развеселился. Кэниц осторожно завел разговор на тему болезни Луиджи, и полковник со вздохом признался, что это что-то вроде неизлечимой идиосинкразии. Своеобразная морская болезнь, но проявляющаяся именно не на море, а в поездах железной дороги.

– Но, теперь, вам лучше? – допытывался Кэниц участливо.

– О, я почти совершенно здоров! – отвечал Кэницу его спутник.

Путь до Неаполя прошел без всяких приключений, но Кэниц чувствовал себя достаточно утомленным: он все же опасался за состояние здоровья Спартивенто, и не спал всю ночь, наблюдая за итальянцем.

Едва тот начинал шевелиться, Кэниц спрашивал его:

– Ну, что? Ну, как? Вам плохо?

– Да нет же, нет – с досадой отвечал Луиджи. – Спите спокойно Кэниц, со мной все в порядке.

За каких-нибудь сто километров до Неаполя, когда уже светало, а поезд, везший наших героев к подножию Везувия, остановился на насколько минут на одной из узловых станций, Виктория, вышедшая из своего купе, чтобы выпить чашку кофе, столкнулась лицом к лицу с Джоном Кокбэрном, который, в свою очередь, пробирался к буфету, но не за кофе, а за рюмочкой коньячку.

– Может быть, присядем? – предложила Виктория.

– Отчего нет? – ответил Кокбэрн.

– Времени у нас достаточно: поезд стоит тут двадцать минут. Мы можем, мой милый Джон, спокойно поговорить о нашем будущем.

С довольно кислой миной Джон уселся рядом с Викторией.

Болтая, они совсем потеряли счет времени.

Как вдруг Джон спохватился и посмотрел, на висевшие над буфетом большие часы.

– Как бы не опоздать нам. – сказал он.

– Пустяки! Разве вы не видите, Джон, что до отправки поезда осталось еще десять минут – отозвалась Виктория.

– Смотрите! Наш поезд уезжает, – в испуге вскочил Джон.

– Вздор! Ну, может быть, это какие-то маневры! – попыталась успокоить его Виктория.

– Да нет же, нет! Он отходит!

Оба выскочили на перрон. Но увы – было поздно.

Их поезд, все ускоряя и ускоряя ход, уже уносился вдаль…

И когда обескураженные оставшиеся пассажиры вернулись к буфету, один из лакеев сообщил им, что буфетные часы стоят уже третью неделю…

– Это пустяки! – успокаивала взволнованного Джона Виктория. Я знаю, что через полчаса на Неаполь пойдет пассажирский поезд. Наши билеты действительны. Ну, мы с вами попадем туда на час позже, чем наши господа, но ведь это же не смертельно!

– Положим, – согласился Джон. – Но как мы их там отыщем?

– Нет ничего легче! Мисс Бетти заказала по телеграфу номер в отеле Роял. Значит…

И мы с вами, дорогой Джон, можем поболтать еще часок о нашем счастливом будущем!

Джон хотел послать это будущее в преисподнюю, но ему не оставалось ничего другого, как примириться с судьбой и сидеть вместе с Викторией, дожидаясь следующего поезда. А дальше все разыгралось по программе: они сели в вагон шедшего из Рима поезда, прибыли благополучно в Неаполь, отправились в отель Роял, где нашли не только мисс Бетти Скотт, но и мистера Вильяма Кэница. И, как и предсказывала Виктория, господа не сделали опростоволосившимся слугам ни малейшего упрека.

Кэниц и Бетти видели, как Джон и Виктория, стоя на перроне, безнадежно глядели вслед ушедшему поезду…

– Между ними, – шепнула Виктория своему жениху, что-то произошло в поезде! Смотрите, милый Джон! Ваш господин очень расстроен, а моя барышня порядочно сконфужена! Что-то пошло не так, говорю я вам.

– Мы скоро узнаем! Мистер Кэниц мне расскажет! Он от меня ничего не скрывает – важно отозвался Джон.

– Да? – живо заинтересовалась Виктория, – ну конечно! Держу пари, милый Джон, что мистер Кэниц при всем своем доверии к вам все же не поделился с вами одной тайной!

– Это какой?

– А сказал он вам, где находится «Брамапутра?

– «Брамапутра? Конечно, в Неаполе, у….

– У кого, вы сказали, милый Джон?

– Стойте, Виктория! Это нечестно! – возмутился во время спохватившийся Джон. Вы выпытываете у меня секрет моего хозяина! Да, да. Это гнусно, Виктория!

– И ничуть не гнусно, покраснев до ушей и заметно смешавшись, отвечала Виктория. – Если вы мне, своей невесте, не хотите сказать такого пустяка, хорошо же вы доказываете мне свою любовь, Джон!

– Это любви не касается! – сердито оборвал разговор Джон.

Виктория поняла, что таким способом далеко не уйдешь, и принялась успокаивать Джона, что ей удалось не без труда. Расставаясь, они еще раз заговорили о том, что с их господами случилось во время пути нечто, и это нечто было едва ли приятным для мистера Кэница. Но в чем состояло дорожное приключение, они узнали только некоторое время спустя.

Что же, в самом деле, случилось с нашими путешественниками?

А вот что!

Обнаружив, что Кокбэрн и Виктория остались на одной из промежуточных станций, молодые люди отнеслись к этому философски.

– Найдут нас в Неаполе – заметила мисс Скотт.

– Разумеется! – подтвердил Кэниц. – Кстати, моему спутнику уже гораздо лучше. Синьор Спартивенто окончательно пришел в себя.

– Да? Синьор Спартивенто совсем поправился? – загадочно улыбнулась. Бетти Скотт. – Поздравляю!

Подумав немного, она продолжила:

– Слушайте, Вильям! Исполните ли вы мой маленький каприз? О, не морщитесь, не хмурьтесь! Это совершенно не касается нашего с вами пари.

– Если так…

– Я хочу сделать вам один маленький подарок.

– Подарок?

– Да. Видите, ко мне случайно попала мужская булавка для галстука. Вещица, которая особой цены не имеет, конечно. Так, пустячок! Иначе, я не могла бы предложить вам эту вещь в подарок, зная вашу щепетильность; Вилли.

И она подала мистеру Кэницу золотую булавку с малахитовой головкой, украшенной золотой, змейкой.

– Откуда это у вас? – удивился Кэниц.

– Объясню после! Но я вас попрошу сделать вот что! Покажите эту булавку вашему соседу по купе, синьору Спартивенто, и попросите, чтобы он высказал об этой булавке свое мнение!

– Зачем вам это? – удивился Кэниц.

– Мой каприз, и больше ничего – с плутовской улыбкой ответила Бетти.

– Бетти! Вы, вероятно, знакомы с Спартивенто?

– Может-быть, да, может быть, нет! – шутя, пропела Бетти слова из популярного итальянского романса. – Но это вас не касается, Вилли! Прошу, сделайте, как я говорю!

– Хорошо! – неохотно согласился Вильям Кэниц.

Поезд тем временем подкатил к Неаполю и с грохотом и треском влетел под навес огромного обшарпанного и по-итальянски грязного вокзала.

– Я помогу вам собрать ваши вещи, – обратился к Бетти Кэниц.

Но Бетти отклонила его помощь.

– Я все сделаю сама! Лучше исполните мой каприз, и попросите синьора Спартивенто оценить булавку!

Ворча, Кэниц вошел в свое купе.

Там полковник уже по-видимому окончательно оправившийся от «морской болезни» возился с багажом, стаскивая его с полок.

Едва Спартивенто увидел украшавшую галстук Кэница малахитовую булавку, как с ним почему-то опять случился приступ слабости.

– Да что это с вами? – удивился Кэниц, забыв исполнить поручение Бетти.

– Ничего, ничего! Я сейчас, сейчас! – забормотал Луиджи.

– Если Вы уже оправились, – продолжал Кэниц, – я рискнул бы попросить вас о большом одолжении, полковник!

– Меня? О Мадонна! Я весь к вашим услугам!

– Я должен проводить в отель Роял мою кузину, мисс Бетти. Не будете ли вы любезны сдать мой багаж комиссионеру отеля Империал.

– О с удовольствием, – покраснев до корней волос, ответил Спартивенто и молнией выскочил из купе.

Минуту спустя Кэниц, усадив Бетти в карету гостиницы Роял, вернулся на вокзал, чтобы отыскать услужливого полковника и комиссионера отеля Империал. Но увы! Если комиссионер и находился на месте, то полковника и след простыл. Он улизнул. Вместе с ним исчез и весь багаж мистера Вильяма Кэница. Вдобавок ко всему, когда Кэниц хотел отблагодарить услужливого швейцара, помогавшего ему в поисках пропавшего багажа, то молодой американец, не нашел в своих карманах ни бумажника, содержавшего солидную сумму денег, ни чековой книжки, ничего. Его карманы были абсолютно пусты…

– Меня обокрали! – гневно вскрикнул Кэниц, сжимая кулаки. – Но… но не может быть, чтобы…. Проклятый Спартивенто!

Пешком Кэниц добрался до отеля «Роял» и вызвал в «парлуар» Бетти Скотт.

– Что с вами? – удивилась та.

– Дайте мне две, три сотни франков, Бетти! – не отвечая на вопрос сказал Кэниц.

– Но что случилось? Ведь у вас были деньги с собой?

– Спартивенто…

Ах? – удивленно воскликнула Бетти – Спартивенто? Но я же предупреждала вас, что за ним нужно смотреть в оба.

– Вы? Но ведь речь шла о его болезни и припадках?

Бетти расхохоталась, как безумная.

– Бедный мой Вилли! Нет, право, мне вас очень жаль! И, кажется, я таки очень, очень виновата перед вами! Ведь этот Спартивенто такой же полковник, как вы-китайский мандарин! Это он на пароходе обокрал меня, и тоже, как помните, обобрал, как говорится, до нитки.

– Лорд Тильбюри?

– Ну, да! Я сразу узнала его. Поэтому и предупредила вас, Вилли.

С уст Кэница едва не сорвались слова укора в адрес Бетти: вместо того, чтобы прямо сказать о присутствии в купе Кэница, опасного грабителя, легкомысленная девушка ограничилась неясным намеком, вела какую-то игру с мнимым Спартивенто, забавлялась, пугая вора своим появлением… А в результате из карманов Кэница вылетело несколько десятков тысяч долларов, и теперь он, один из богатейших людей мира, оказался в чужом городе буквально без гроша за душой, и даже без багажа! Ведь он сам, собственными руками отдал этот проклятый багаж этому… Спартивенто!

Молния гнева, блеснувшая в планах Кэница, не ускользнула от внимания Бетти. И девушка поняла, что ее забава обошлась слишком дорого для Кэница.

– Право же, Вилли, мне искренне жаль! – пристыженно оказала она, доверчиво кладя руку на плечо Кэница.

– Не будем говорить об этом! – ответил тот, смягчаясь. – Но, Бетти, если бы вы мне дали две, три сотни франков….

Бетти нахмурилась.

– Нет, я не дам вам ни единого гроша, Вилли! – ответила она сухо.

– Но, Бетти, почему же?

– Почему? Да потому, что вам эти двести или триста франков нужны ведь для того, чтобы добыть здесь пресловутую «Брамапутру». И вы хотите, чтобы я, ваша непримиримая соперница, помогла вам добыть эту марку?

– Но, Бетти, ведь когда вы в Париже, будучи обокраденной этим самым Спартивенто, или Тильбюри, сидели без гроша, я…

– Вы выкупили заложенные мной брильянты! Спасибо, Вилли! Я никогда не забуду этого! Это было как нельзя более благородно! Вы поступили, как джентльмен. Но, Вилли, деньги – то я добыла сама! Я у вас ничего не просила и ничего не брала!

– Да, вы правы – угрюмо согласился Кэниц. Придется и мне прибегнуть к вашему способу! К сожалению, этот Спартивенто так основательно очистил мои карманы, что у меня ничего не осталось даже для заклада! Заложу эту малахитовую булавку…

– Как? Вилли, вы заложите булавку, которую я, я подарила вам? Но это будет совсем не по-джентльменски! Так-то вы цените мои подарки?

– Но что же мне делать? – пожал плечами Кэниц. – Мне же нужны деньги!

– Затем? Искать «Брамапутру»?

– Ну мне же надо как-то оплачивать отели, поездки, различные мелкие расходы… Потребуется некоторое время, пока я спишусь со своими банкирами и получу необходимую сумму.

– Стойте, Вилли! Вы, кажется, готовы сейчас же с легким сердцем записать меня в разряд форменных нравственных чудовищ?! Но я не так зла, как вы думаете! Все ваши издержки я принимаю на свой счет! Я плачу по всем вашим счетам. Я дам вам все необходимые на ваши мелкие расходы деньги.

– Бетти!

– Стойте, стойте! Судьба сыграла с вами злую шутку, лишив вас на время самого главного оружия – возможности сорить деньгами. Упрекнете ли вы меня в жестокости, что я открыто хочу воспользоваться этим случайным по существу шансом выиграть пари? Нет, Вилли! Война, так война! И я думаю, что каждый на моем месте действовал бы точно так же, как я! Смиритесь, Вилли!

Подумав, Кэниц решил, что в сложившейся ситуации ему ничего не остается, как покориться решению своей соперницы. Ему оставалось положиться на помощь всемогущего случая в Неаполе, где так легко встретить какого-нибудь старого знакомого, который без труда одолжит небольшую сумму денег для отправки телеграммы в Нью-Йорк, банкиру. А пока… Пока пусть торжествует Бетти Скотт!

Кстати, – ведь, если он, Кэниц, согласится на предложенную комбинацию, у него будет предлог гораздо чаще встречаться с Бетти, по пять, по десять раз в день. В сущности, они будут почти неразлучны… И лицо Кэница просветлело.

– Пусть будет по-вашему, Бетти! – сказал он.

– Вот и прекрасно! Тогда мой кошелек целиком и полностью к вашим услугам – ответила Бетти.

Именно в это мгновение в вестибюль гостиницы пожаловали Виктория и Джон Кокбэрн, добравшиеся-таки с часовым опозданием в Неаполь и разыскавшие своих господ.

VI

Разумеется, в первую же свободную минуту по приезде в Неаполь Бетти Скотт и Вильям Кэниц отправились к главе местной полиции, то есть, к неаполитанскому квестору, с заявлением о подвигах лорда Тильбюри, он же полковник Спартивенто.

Квестор, синьор Петто, принял своих визитеров с изысканной вежливостью, выказал живейшее участие и заявил:

– Не беспокойтесь, не беспокойтесь, синьоры! Эта каналья если не сегодня, так завтра же попадет к нам в руки! Вы не знаете, как поставлено розыскное дело у нас, в Италии, особенно в Неаполе! Знаю, знаю! По всему свету ходят разные небылицы, будто Неаполь – рай для мошенников! Какой вздор! Может – быть, до меня здесь и пошаливали! Но с тех пор, как я взял это дело в свои руки… Ого! Хотел бы я посмотреть, где теперь полиция, работает лучше, чем в Неаполе! И так, можете отправляться домой и будьте уверены; вор от нас не уйдет! Даю вам мое честное слово! Адье, синьоры!

Раскланявшись с любезным квестором, молодые люди принялись осуществлять совместно выработанную подробную программу ознакомления с Неаполем и его дивными окрестностями, для чего, понятно, им приходилось с самого утра покидать приютивший их отель и возвращаться назад уже ближе к вечеру.

Таким образом Виктория и Джон целыми днями оставались предоставленными самим себе и в свою очередь могли делать все, что им заблагорассудится, но с условием не уезжать за пределы самого Неаполя.

На третий день пребывания в Неаполе Джон и Виктория, уже успевшие осмотреть все достопримечательности, забрели на окраину города… Было невыносимо жарко, южное солнце слепило глаза, и уставших во время скитаний по пыльным и шумным улицам тянуло куда-нибудь в тень, на отдых.

Джона давно уже терзала жажда, но, будучи очень брезгливым, он не решался прикоснуться к неимоверно грязным стаканам с подозрительно мутной жидкостью, продаваемой неаполитанскими торговцами на улицах под видом оршадов и лимонадов. Но вот на пути подвернулась живописная народная остерия, из дверей которой так вкусно пахло виноградным вином.

Джон не выдержал.

– Я зайду сюда на минутку – сказал он. Мне смертельно хочется промочить горло! Хотите, Виктория?

– Не будет ли это выглядеть неприличным? – зажеманилась Виктория, оглядывая испытующим взглядом улицу и двери остерии. – Что могут обо мне, подумать, хотя бы эти люди, которые проходят мимо?

– Подумают, что и вам хочется хлопнуть стаканчик вина! Больше ничего, уверяю вас! Ну вы как хотите, а я пошел!

И он решительно перешагнул порог остерии. Виктория с кислой миной последовала за ним. Они уселись в уютном уголке за довольно опрятным столиком. Словно из-под земли вырос хозяин, и засыпал пришедших предложениями разных сортов вина.

– Что вы будете пить, Виктория? – осведомился Джон у своей спутницы.

– Не знаю, право! – заколебалась та. – Право, Джон, боюсь, что моя репутация может сильно пострадать!

– Вздор! – оборвал ее Джон. – Попробуйте Лакрима Кристи. Это самое добродетельное название! Лакрима Кристи… Христовы слезы! Ну?

– Разве только один стаканчик!

Минуту спустя на столе стоял уже весьма объемистый кувшин с прославленным неаполитанским вином.

Джон залпом, выпил один стакан, потом другой и прищелкнул языком:

– Вот вино так вино! – сказал он. Это я понимаю! А вы что же, Виктория? Да пейте же, пейте!

Но Викторию было не так легко соблазнить. Правда, выпила и она, но далеко не в таком количестве, как Джон, который успел уже прийти в самое благодушное настроение. Он сразу стал болтливым, развязным, сдвинул котелок на затылок, громко хохотал, швырял мелкие медные монетки проходившим мимо дверей остерии мальчуганам и даже пел песни:

– Тра-ла-ла, ти-ри-ри, тра-ла-ла!

На Викторию выпитое вино подействовало по-другому: Она припомнила Джону старую и, казалось, давно уже преданную забвению историю с заведомо фальшивой «брамапутрой», которую Джон всучил ей в Париже и из-за которой мисс Бетти Скотт чуть не утонула.

– Так ей и надо! – захохотал во все горло непочтительный Джон. Подумаешь, выкупалась в холодной воде! Нечего гоняться за всякою дрянью! Брамапутра?! Эка невидаль, брамапутра или крамахутра! Клочок испачканной красками бумажки, которая никуда не годится, вот что такое ваша лахудра, или как вы ее там называете! К черту! Тра-ла-ла!

Джон смеясь сделал неосторожное движение, и бутылка с розовым пряным вином грохнулась на пол. Испуганный хозяин прибежал к своим гостям и что-то забормотал, но Джон швырнул ему пару франков и потребовал еще вина.

– Лучше бы ваша мисс Скотт занялась каким-нибудь путным делом! – продолжал смеяться весело Джон. – Право же! Ну, какого ей черта понадобилось гоняться за этой брамапутрой? Вышла бы себе замуж за кого-нибудь. Ну, хотя бы за моего патрона. Были бы у них дети, и начхали бы они оба на свои пресловутые коллекции, на свои трактаты по тимбрологии!

– Что вы говорите, Джон?! – ужаснулась Виктория. Опомнитесь!

– Что? Затем мне опоминаться? – вопил Джон. Разве я пьян? Нет, я не пьян, моя душечка Виктория! Это вы, может быть, клюкнули лишнего…

– Я?! – взвилась, словно распрямившаяся пружина, оскорбленная наперсница мисс Скотт. – Я? Стыдитесь, Джон! Идемте домой! Сейчас же идемте домой!

И, несмотря на энергичные протесты бедного Джона, она вытащила его из остерии. Но идти с Джоном было не просто: он был в слишком хорошем для этого настроении. И он так громко хохотал, так размахивал руками и выписывал ногами такие вензеля, что скоро стал центром общего внимания.

Итальянцы, которые пьют огромное количество вина, на самом деле почти не знают, что такое пьянство. Им вино только развязывает языки, но не доводит до такого состояния, до которого так легко доходят, выпив, северяне.

Увидеть на улицах, особенно на юге Италии, какого-нибудь шатающегося субъекта, это большая редкость.

– Убриако! Убриаконэ! – кричали вслед весело смеявшемуся Джону уличные мальчишки.

Кто-то из них схватил валявшийся на мостовой лист, скомкал его и кинул в иностранцев, не целясь. Комок попал в затылок Виктории, которая чуть не упала.

На счастье, в это время показался свободный экипаж, и Виктория втащила внутрь упиравшегося и хохочущего во все горло Джона.

– Куда вы меня везете? – протестовал Джон. – Тра, три, тра-ла-ла.

– Молчите вы, пьяница! – кричала сердито на него Виктория. – Постыдились бы!

– Ха-ха-ха! Это чего мне стыдиться? Я шпионов не нанимал! Я благородный человек. И я этим собиранием марок ничуть не увлекаюсь, как вы с вашею барышнею! Плевать я хотел на все марки в мире!. Тир-лир-ли, тир-лир-ли!

– Даже на брамапутру? – не удержалась, чтобы не поддразнить его ехидная Виктория.

– А что мне ваша брамапутра? – обиделся Джон. Это вы, высунув язык, гоняетесь за ней по всему свету! А я знаю, где она! Да! И мне надоело это! К дьяволу все марки! Долой все коллекции!

Джон, кричал так громко, что в какой-то момент около медленно продвигающегося по направлению к отелю Роял экипажа собралась привлеченная любопытством толпа.

– Правильно я говорю? – обращался Джон к кучеру на ломаном французском языке. – Эй, вы, господа! Я верно говорю?

– Да, да – смеясь, отвечали окружившие экипаж люди, не зная, в чем собственно дело, но сбегаясь на зычный крик окончательно закусившего удила Джона Кокбэрна.

– Вот, – обращаясь к толпе и хитро подмигивая, говорил Джон, – вот она, эта самая дама… Ну, Виктория… Ну, она меня все выпытывает, где, значить эта самая драхмапудра или в этом роде… Хитрая, шельма! А вы знаете, где лакмамудра? А? Эй, кучер! Кричи виват в честь князя, маркиза, герцога и графа Альбранди! Пять франков даю на чай!

– Вива Альбранди! – заорал, как ужаленный, кучер, которому и не снилось получить так легко пять франков.

– Она у Альбранди! – орал, в свою очередь Джон, едва не вываливаясь из экипажа. Благо еще, Виктория вовремя оттянула его за фалду, и он упал на ее колени.

– Кто у Альбранди? Что случилось с Альбранди? – послышались голоса из толпы.

– Вива Альбранди! Брахмапутра в его лапках! Тра-ла-ла!

– Альбранди… Виват, Альбранди! – подхватила толпа крик, не зная, в чем дело, но радуясь удобному случаю покричать и погалдеть на улице, благо что какой-то чудак кинул ей, южной толпе, популярное имя неаполитанского аристократа богача…

– Вива Альбранди!

– Она у Альбранди, королева марок!

– Королева у Альбранди? Да что вы? Виват, королева!

Из соседних улиц и переулков уже валом валила толпа, привлеченная к месту происшествия видом других бегущих. И крик «виват, Альбранди!» гудел над целым десятком кварталов. Переполошившиеся полисмены, решительно ничего не понимая, тщетно пытались проникнуть к остановившемуся у подъезда отеля Роял экипажу. А Джон, стоя во весь рост, орал:

– Валяйте к Альбранди! К Альбранди!

– К Альбранди! – ревела толпа. – Манифестация в честь князя Альбранди и его семьи! Ура!

Неизвестно, чем бы закончилась эта импровизированная манифестация, но встревоженная полиция успела вызвать отряд бравых усачей конных карабинеров, которые, дав сигнал трубой «к атаке», ринулись вскачь по улице.

Знакомый пылким неаполитанцам, даже чересчур хорошо знакомый сигнал карабинеров произвел свое действие: толпа шарахнулась во все стороны, торопясь унести ноги.

В то же мгновенье из подъехавшего к отелю экипажа выскочил Вильям Кэниц. Он издали увидел, что центром внимания толпы является почему-то его камердинер, и понял, что Джону грозит опасность познакомиться с кулаками карабинеров.

– Она у Альбранди! – в очередной раз заорал Джон, но тут крепкая рука Кэница буквально вырвала его из экипажа. Очутившись на тротуаре, Джон завертелся как волчок. Но сильный пинок Кэница направил его на надлежащий путь, и Джон пулей влетел в вестибюль отеля, попав в объятия важного швейцара.

Пока Кэниц расправлялся с Джоном, между Бетти Скотт и Викторией тоже происходила сцена.

Перепуганная почти до полусмерти, забившаяся в угол экипажа Виктория сама не знала, как очутилась на тротуаре перед гневно смотревшей на нее Бетти.

– Что это значит, Виктория? – спросила мисс Скотт.

– Она у Альбранди! – задыхаясь лепетала Виктория. Она у Альбранди! О мисс! Она у Альбранди! Валяйте туда!

– Виктория?! Что за выражения?!

– Начхать на выражения! – всхлипнула Виктория, чувствуя, что лишается последних сил. Это все христовы слезки… И как эта брамапутра пьянствует вместе с князем Альбранди…

Виктория залилась слезами.

– Уберите ее… куда-нибудь! – распорядилась мисс Скотт, столпившимся уже вокруг горничным из отеля.

И Викторию поволокли в глубь темных коридоров.

Часа через полтора Бетти вызвала Кэница.

– Что вам, Бетти? – осведомился тот.

– Прежде всего я думаю извиниться перед вами, Вилли! – сказала несколько сконфуженно Бетти. – Я теперь, хорошо обдумав все, пришла к выводу, что все почти время действовала не так, как должна была! Я говорю сейчас про детективов, которых я наняла для слежки за вами. Про то, что я отказала дать вам денег… И так, я решила покончить с этим раз и навсегда! Пусть наше соперничество из-за брамапутры продолжается, но пусть теперь оно будет именно на тех условиях, которые были предложены вами, Вилли!

– То-есть? – удивился Кэниц.

– Я знаю, где и у кого находится брамапутра! – продолжала Бетти, не давая прямого ответа на вопрос. – Ваш Джон проболтался моей Виктории… Виктория только что сообщила мне, что брамапутра у местного аристократа Альбранди! Вы не обращались к Альбранди, надо полагать, только потому, что у вас не было денег. Ведь вы не могли телеграфировать вашему банкиру… Но этому надо положить конец. Я вчера получила по телеграфу извещение, что в местном банке Фортуни мне открыт неограниченный кредит. Помните, Вилли, что, пока вы не уладите все ваши денежные дела, мои деньги – ваши деньги. В любой момент вы можете получить в банке Фортуни столько, сколько вам понадобится, и я снимаю с вас все обязательства по отношению ко мне, и аннулирую все ваши ранее данные мне обещания. Довольны ли вы, Вилли?

– Бетти! – ответил охваченный волнением Кэниц, протягивая руки к девушке.

Бог знает, до чего договорились бы молодые люди, но кое-что помешало их объяснению.

Это кое-что появилось в образе господина лет пятидесяти, тучного, элегантного, с гордой, даже чванной осанкой, громким голосом и повелительными манерами. Этот человек появился в вестибюле отеля Роял и накинулся на согнувшегося в три погибели при его появлении директора отеля. Разобрать, что именно выкрикивал толстяк, было довольно трудно, но по долетавшим отрывкам фраз Вильям Кэниц понял, что дело имеет отношение к недавнему происшествию, устроенному пьяным Джоном.

– Я – Альбранди! – кричал пришедший. И я пришел требовать ответа! На каком основании мое имя полощется в грязи? Кто виноват в этом?

– О синьор! – расшаркивался перед разгневанным Альбранди директор отеля. – Ваша светлость! Ваше сиятельство! Мы ваши покорные слуги. Мы совсем не при чем.

– А кто же тогда орал: «Она у Альбранди! Идите к Альбранди!»

– Но, господин! При чем же тут персонал гостиницы? Если какой-нибудь полоумный форестьер…

– А! Так это форестьер? – еще больше надулся разгневанный принц-маркиз-герцог, обладатель бесчисленного количества титулов.

– Это сам Альбранди! – шепнул Бетти Вильям Кэниц. – Я поговорю с ним!

И с этими словами молодой американец подошел к напыщенному словно индюк, Альбранди.

Но едва он успел обратиться к нему с обычным приветствием, как тот покраснел до корней волос и набросился на Кэница.

– А, так это вы? Так это от вас я имею право требовать сатисфакции? К барьеру, милостивый государь!

– К барьеру? То-есть, на дуэль? – хладнокровно ответил Кэниц – С огромным удовольствием, но, к сожалению, вам придется драться не со мной, а с моим лакеем. Ведь это он имел неосторожность устроить эту некрасивую сцену у стен отеля. Я сейчас же вызову его. Он любитель подраться, и я думаю, будет в восторге от вашего вызова.

– Синьор! – залепетал опешивший забияка.

– Стоп, стоп! – и Кэниц доверительно наклонился к уху Альбранди. – Конечно, мой Джон, имеет право выбора оружия! Ну, так он выберет или кулаки, или… оглоблю!

– Синьор!!! – завопил Альбранди.

– Да позвольте же! – не дал ему раскрыть рта Кэниц. – Ну, так вот видите… Когда вы будете мутузить друг друга кулаками, имейте в виду: Джон, каналья, имеет привычку применять такой фокус. Он, знаете, тычет левой рукой вам в брюхо, вы, конечно, складываетесь пополам, а он в это мгновенье расквашивает вам ваш нос!

А-а-а! – задыхался пятясь, Альбранди. – А-а-а!

– Да куда же вы? – схватил его за рукав Кэниц. – Я еще не договорил! Ну, если он, Джон, выберет в качестве орудия для поединка оглоблю, то берегите темечко! Берегите, говорю, темечко! Он, мерзавец, всегда хлопает противников по темечку!

Но силы уже оставили неаполитанского аристократа, и Альбранди, обливаясь холодным потом, опустился на услужливо поданное директором отеля кресло.

Минуту спустя он весело расхохотался, поняв, что, по своей горячности, сам же попал в смешное положение.

– О синьор! – обратился он к спокойно стоявшему около него Кэницу. Как неловко получилось. Но я был так взволнован…

– Пустяки! – ответил, в свою очередь, улыбаясь, американец.

И, пользуясь случаем, чтобы не терять драгоценного времени, сейчас же заговорил о деле, то есть о брамапутре. Альбранди, гордившийся своей коллекцией, как каждый заядлый филателист немедленно растаял. Подошла мисс Бетти Скотт, и трое коллекционеров оживленно заговорили на знакомую им тему.

– Так это вы по телеграфу из Парижа запрашивали меня о брамапутре? – припомнил Альбранди.

– Да, я – отозвался Кэниц. Мы, собственно, вместе с мисс Скотт охотимся за этой редкой маркой!

– Вы хотите купить ее у меня?

– Да. Назначайте какую угодно цену, и мы купим у вас брамапутру!

Альбранди заколебался. Его лицо потемнело. Потом, подавив вздох, он спросил делано-небрежным тоном:

– И. вы дали бы за нее…

– Сто тысяч франков – сказал Кэниц.

– Двести тысяч – отозвалась Бетти.

– Двести тысяч? – охнул Альбранди.

Его тучное лицо покрылось пятнами. Но моментально он совладал с собой.

– Нет, мои друзья! – произнес он, поднимаясь. – Я охотно, очень охотно уступил бы вам брамапутру. Если бы… если бы мог, конечно! Но это… это невозможно!

– Но почему, князь?

– Я не могу вам объяснить. Это – фамильная тайна! – дрожащим голосом продолжал Альбранди. И потом доверчиво добавил: – Вы, мистер Кэниц, считаетесь ведь королем филателистов? Ну, что бы сказал мир, если бы вдруг вы продали две-три редчайшие марки из вашей коллекция? Не всю коллекцию! Вся коллекция – это означало бы ликвидацию увлечения филателизмом. Например, герцог Йоркский так продал почти за два миллиона франков свою коллекцию марок барону Альфреду Ротшильду. Но если бы он продал только две-три марки… Нет, господа, об этом заговорил бы сейчас же весь мир. Поползли бы слухи. Стали бы говорить, что вы на грани банкротства! Нет, нет! Я не могу продать брамапутру!

Тон Альбранди был так серьезен, что американцы сочли необходимым прервать разговор на очевидно щекотливую тему. Альбранди как бы вознаграждая за любезность, пригласил их на семейное торжество, в честь своего дня рождения, которое должно было состоятся в роскошном палаццо сегодня вечером.

Приглашение было принято, и неаполитанский аристократ, уже совершенно успокоившийся, торжественно покинул отель Роял.

Вечером того же дня Кэниц и Бетти Скотт в подобающих случаю вечерних туалетах посетили палаццо Альбранди и были приняты как желаннейшие гости. Альбранди сиял; человек, славившийся роскошью своей жизни, он тщеславился тем, что ни у кого в Неаполе не собиралось такое знатное общество, как у него. И, в самом деле, в этот вечер в огромных залах его дворца собрался цвет итальянской аристократии. Присутствовало немало иностранцев. В то время как Альбранди с галантностью придворного кавалера добрых старых времен осыпал комплиментами мисс Бетти Скотт, лакей торжественно провозгласил на весь зал:

– Его превосходительство господин русский консул синьор Ар… Артемов!

И секунду спустя добавил еще более торжественным тоном:

– И его высокопревосходительство, господин генеральный консул его сиятельства граф Орликов!

Громкие имена двух дипломатов произвели известное впечатление на собравшееся в залах дворца Альбранди общество.

Взоры всех присутствовавших обратились на двух только что появившихся в дверях господ. Один был известным всему Неаполю русским консулом, тайным советником Артемовым. Второго никто не знал. Это был статный мужчина с военной выправкой, седыми усами и грудью, которая буквально утопала в бесчисленных орденах. Альбранди поспешил к новым гостям навстречу.

Как раз в то мгновенье, когда он склонился перед величественным дипломатом графом Орликовым, – подошедший к Кэницу синьор Пето, неаполитанский квестор, прошептал ему на ухо:

– Мы, синьор, уже напали на след преступника. Я думаю, что сейчас обокравший вас мнимый Спартивенто, или Тильбюри, уже сидит за решеткой в тюрьме! Как видите, неаполитанская полиция умеет-таки работать!

Но Кэниц плохо слушал любезного квестора: он, не отрываясь, пристально смотрел на графа Орликова, пожимавшего руку Альбранди.

– Бетти! Вы только посмотрите на этого… дипломата! – беззвучно прошептал Кэниц.

– Что такое? – забеспокоилась мисс Скотт.

– Вы не находите… вы не видите никакого сходства между графом Орликовым, и… – Глупости! – решительно ответила девушка. Ей Богу, Вилли, мы с вами теперь сходим с ума! Я уже видела тут, в зале, по крайней мере, пять или шесть человек, схожих с бароном Тильбюри или Луиджи Спартивенто! Нет, это обман зрения. Наконец мистера Артемова, который привел сюда графа, я знаю давно, он быль русским консулом в Бостон…Нет, тут никаких подозрений быть не может! Присмотритесь лучше, и вы увидите, что Орликов выше Спартивенто…

– Так-то так! – задумчиво ответил Кэниц. – Но сходство есть! А, впрочем, конечно, это не Спартивенто! Вон, Орликов явно прихрамывает на левую ногу, а на виске у него шрам, должно быть, от сабельного удара… Нет, это не наш приятель…

– Граф Орликов, – тем временем обращаясь к Альбранди, говорил русский консул, – только случайно задержался в Неаполе: он едет в Египет. Я позволил взять на себя смелость привести его к вам, князь, зная ваши симпатии к России!

– Милости просим! Милости просим! – отвечал, расцветая улыбкой, Альбранди. – Граф Орликов в моем доме найдет самый радушный прием. Добро пожаловать, граф!

И граф смешался с пестро разряженной толпой гостей Альбранди.

Возникшее в душе Кэница подозрение, все никак не успокаивалось.

– Побудьте тут, Бетти, – сказал он, я хочу пробраться поближе к этому русскому графу!

Но когда он протолкнулся к тому месту, где за минуту до этого видна была фигура Орликова, он нашел там лишь Артемова, оживленно беседовавшего с высоким, костлявым джентльменом который сейчас же обратился к Кэницу с радушным приветствием:

– И вы здесь, Кэниц? Вот никак не ожидал!

– Да и я не мог ожидать встретиться с вами, мистер Скансен!

– Да, да! Но ведь я здесь совсем недавно! Зимой перевели сюда.

– Консулом?

– Да! Кстати: кажется, вы тут вместе с Бетти Скотт? Боже, как она выросла, эта милая Бетти! Мой привет ей, господин Кэниц!

И американский консул опять углубился в беседу со своим русским коллегой.

Кэниц, чтобы не мешать дипломатам, отошел в сторону. Орликова нигде не было видно.

Празднество, устроенное принцем Альбранди, удалось на славу. Сотни гостей бродили по палаццо, по огромному старинному парку, любовались с террасы дворца поразительным видом на несравненный неаполитанский залив, на Везувий. Кстати в эти дни Везувий шалил: по его склонам медленно сползала вниз огненно-красная масса лавы, в темную ночь зрелище это производило и величественное и вместе с тем какое-то жуткое впечатление.

Перед ужином был запущен великолепный фейерверк, стоивший, надо полагать, не в один десяток тысяч франков расточительному неаполитанскому аристократу.

Потом гости осматривали картинную галерею Альбранди, библиотеку, полную редчайших изданий. И, наконец, Альбранди привел своих гостей в комнату, которая казалась настоящим святилищем. Комната эта была убрана с какой-то величавой простотой. Посредине комнаты стоял круглый стол, а на столе – огромный альбом с вычеканенным из серебра переплетом.

– Это – мое сокровище – торжественным тоном заявил Альбранди. – Это моя коллекция редчайших почтовых марок, господа. Я очень рад случаю, приведшему в мой скромный дом знаменитого короля собирателей марок мистера Вильяма Кэница, коллекция которого является крупнейшей в мире, господа! Но и мне нечего стыдиться, показывая мою, конечно, скромную коллекцию самому королю филателистов!

И Альбранди начал показывать свои сокровища живо заинтересовавшимся гостям. При чем, демонстрируя каждую редкую марку, он обязательно сообщал ее рыночную стоимость.

– Однако, синьор Альбранди, ваша коллекция должна стоить уйму денег! – заметил подошедший к столу Артемов.

– О, чистейшие пустяки! – чванно ответил Альбранди. – Какой-нибудь миллион, франков… Ну, не более полутора миллиона!

– Хороши «пустяки»! – засмеялся русский дипломат.

– Собственно, – продолжал тщеславно Альбранди, – главную стоимость моей коллекции составляет какая-нибудь сотня действительно редких марок. Но настоящей жемчужиной в этом собрании является, действительно, мировая редкость. Я говорю, господа, о марке раджи брамапутрского. Вот это сокровище!

Взоры всех устремились на марку, которая лежала на отдельной странице роскошного альбома, при чем не была прикреплена к картону, а просто прикрыта тончайшим листиком абсолютно прозрачного стекла.

– Эта марка, синьоры, продолжал Альбранди, не имеет равных себе в мире! Правда, у присутствующего здесь мистера Кэница, короля филателистов, имеется подобный же экземпляр. Их, этих марок, всего две на свете… Но я, не в обиду моему уважаемому гостю, осмелюсь сказать, что моя марка, стоит больше его. Почему? – спросите вы. Потому, отвечу я, что марка мистера Кэница была в обращении, на ней стоит почтовый штемпель. Ее рисунок, этот идеальный рисунок, сделанный золотом в лазури, до известной степени поврежден печатью. Моя же марка, как вы видите, чиста как стеклышко! Присутствовавшие долго созерцали пресловутую брамапутру.

– Добавлю, продолжал Альбранди, – что только сегодня, да, синьоры, только сегодня лица, имена которых называть я не уполномочен, предлагали мне за брамапутру четверть миллиона франков. Но я конечно же отказался!

Трудно описать эффект, произведенный словами Альбранди на присутствующих! Словно волна прокатилась по залу:

– Четверть миллиона. Четверть миллиона. Четверть миллиона! – шептали вокруг.

– Но довольно, господа! – закончил князь Альбранди. – Начинается концерт: Прошу пожаловать в зал…

И он, предложив руку Бетти Скотт, повел гостей в концертный зал своего палаццо. Кэниц последовал за хозяином. Уже когда он проходил к двери, ему бросилось в глаза, что в комнате, где хранилась великолепная коллекция марок Альбранди, оставалось теперь несколько человек. Среди них был высокий, благообразный старик-лакей в ливрее дома Альбранди, очевидно, поставленный здесь охранять коллекцию. За его спиной, так, по крайней мере, показалось Кэницу, возвышалась фигура русского дипломата графа Орликова, который с напряженным вниманием глядел на чеканный серебряный переплет бесценного альбома.

Прошло еще четверть часа, может быть, полчаса. Концерт был в полном разгаре. На эстраде подвизалась какая-то исполнительница мелодичных, страстных и томных неаполитанских романсов. Глубокая тишина царила в концертном зале.

И вдруг…. Все смешалось, все заговорило, зашумело. Дамы и кавалеры вскакивали со своих мест, кричали, куда-то бежали.

В зал ворвался тот самый сторож драгоценной коллекции Альбранди, старик-лакей и, всхлипывая, кричал, простирая руки к Альбранди:

– Он украл брамапутру! Он чуть не задушил меня! Вот, вот! И он… он удрал!

– Кто? – вскрикнул Альбранди.

– Этот… русский! Граф Орликов! – рыдая, отвечал старик. – Он схватил меня за горло, так что я не мог даже кричать, потом повалил меня на пол, схватил альбом, и…

– Держите вора!

Бледный, как полотно, господин Артемов стоял перед разгневанным Альбранди.

– Что это значит, синьор консул? – наступал князь на дипломата.

– Ничего не понимаю! – лепетал тот.

– Позвольте! Но ведь это вы ввели в мой дом этого… этого вора! Вы отвечаете за него!

– Но, позвольте! – пытался защищаться консул. Я с ним познакомился только сегодня. Он явился ко мне в консульство прямо с поезда… У него было собственноручное письмо нашего посланника в Риме…

– Которое он украл у кого-нибудь! – не выдержал Кэниц. – Насколько я знаю, это опаснейший международный преступник, который ранее обокрал мисс Бетти Скотт, а потом меня на пути в Неаполь!

И потом, обращаясь к стоявшему тут же синьору Петто, неаполитанскому квестору, Кэниц язвительно добавил:

– Как видите, синьор квестор, ваши уверения, будто мошенник уже сидит за решеткой, оказались несколько преувеличенными!

Петто, заметно сконфуженный, поспешил ретироваться, что-то сердито ворча себе под нос. Гости обворованного князя Альбранди расходились. Слуги бестолково суетились по быстро пустеющим роскошным залам…

– Нам тут нечего больше делать, Бетти! – обратился к мисс Скотт Вильям Кэниц.

И они покинули палаццо Альбранди.

VII

На следующий день, по ранее согласованному плану Бетти Скотт и Вильямом Кэниц, отправились на прогулку за город, потом проехали на один из ближайших к Неаполю островков, и домой вернулись только часам к четырем вечера.

Кэниц обратил внимание на странное обстоятельство: всегда расшаркивавшиеся перед ним и Бетти лакеи гостиницы Роял в этот раз смотрели на обоих наглыми взорами, шушукались, фыркали. Синьор директор бесцеремонно повернулся спиной, когда Кэниц проходил мимо. Горничная не ответила на вопрос Бетти.

– О, мистер Кэниц! – встретил в коридоре своего господина бледный Джон. – Здесь была полиция! Нас хотят арестовать!

– Ты с ума сошел!? Или не выспался после вчерашнего? – накинулся на него Кэниц.

– Да, если бы так! – всхлипнул Джон. – Нет, мистер Кэниц, я отлично выспался после вчерашнего! Но тут был синьор квестор, который ворвался в ваш номер и все перерыл там!

– Что? Квестор, устроил обыск в моем номере?

– Да, да! И у нас тоже! – отозвалась откуда-то вынырнувшая Виктория. – Все, решительно все перевернул вверх дном! Ах, мисс Бетти, как я испугалась! И сейчас еще руки, ноги трясутся!

– И этот, квестор, оставил здесь пару переодетых полицейских, которые очень похожи на жуликов!

В это время в вестибюле появились два действительно довольно подозрительного вида субъекта с колючими глазами.

– Квестор оставил вам записку, сэр – продолжал Джон, подавая Кэницу какую-то бумажку.

– Черт знает что такое! – гневно вымолвил Кэниц.

– Что случилось? – тревожно осведомилась Бетти.

– Эта балда, этот итальянский осел, эта дубина стоеросовая, он, кажется, на самом деле, хочет нас задержать. Иначе нельзя понять его «приглашения» немедленно пожаловать к квестору с угрозой, что в случае нашего отказа появиться там, могут последовать принудительные меры!

Едем сейчас же к этому сумасшедшему, Бетти! Я ему покажу, как разговаривать с нами в подобном тоне. Но раньше вот что! Джон! Мигом к нашему консулу! Тащи его к квестору!

– Слушаю! – ответил Джон.

Кэниц с Бетти вышли на улицу и взяли стоявший, словно в ожидании их, экипаж. Оставленные квестором в гостиница сыщики, в свою очередь, взяли карету, и два экипажа один за другим покатили в неаполитанскую квестуру.

Синьор Петто, который был так любезен при предшествующих встречах с американцами, теперь был совершенно неузнаваем. И он поразительно напоминал принца Альбранди в тот момент, когда он вызывал на дуэль… Джона Кокбэрна.

– Ну что! Пожаловали-таки! – сказал он, не приглашая посетителей садиться.

– Да, – холодно ответил Вильям Кэниц – мы «пожаловали» сюда подать вам, господин полицейский, жалобу.

– Жалобу? – удивился квестор.

– Да. Мы требуем составления официального протокола.

– По какому поводу? – не веря своим ушам, откликнулся квестор.

– По поводу того, что какой-то наглец, какой-то осел, какой-то самозванец осмелился ворваться в наше частное жилище.

– К вам кто-то ворвался?

– Да. И притом эта каналья перерыла все наши вещи, и, очень может быть, обворовала нас! – продолжал хладнокровно Кэниц. – Кстати, – может-быть, вы присядете, синьор квестор? Пожалуйста, не стесняйтесь! Эта дама, и он показал на высокомерно смотревшую на квестора Бетти Скотт, эта дама позволяет вам сидеть в ее присутствии.

– О-о – побагровел квестор. – Вы говорите, что…

– Я говорю, что какой-то невежественный негодяй сегодня осмелился произвести обыск в наших вещах и, мало того, имел наглость оставить вместо своей визитной карточки вот эту грязную бумажонку!

И Кэниц протянул под нос квестору его собственную повестку, содержавшую грозный приказ обоим молодым людям явиться в отделение полиции.

– Что… что…. то… лепетал квестор, – Но ведь это же настоящий, официальный документ!

– Не верю! – отвечал с убийственным хладнокровием Кэниц. Не верю! Иначе я дал бы сейчас телеграмму нашему посланнику при Квиринале, моему дяде, мистеру Понсу, чтобы он объяснился с премьер министром Депритисом, и потребовал немедленного увольнения того невежественного чинуши, который осмеливается…

– Но, синьор, этот чинуша это я!

– Вы? Тем хуже для вас! Значит, это вы рылись в моем грязном белье и осмеливались заглядывать в мои письма? Так это не какой-нибудь безграмотный городовой, а вы, квестор, опозоривший себя неумением поймать бывшего практически в ваших руках мошенника, ведете себя так нагло по отношению к порядочным людям?!

Кэниц говорил все громче и громче.

Как раз в этот момент дверь приемной квестора, где происходила такая бурная сцена, широко распахнулась, и в приемную вошел американский консул, за которым следовал злорадно ухмылявшийся Джон Кокбэрн.

– Что тут происходит, сэр? – обратился холодно к квестору консул, крепко пожимая руку Кэницу и почтительно кланяясь Бетти Скотт.

– Господин консул! – завопил квестор – По какому праву…

– По какому праву я тут? По праву консула, когда интересы его соотечественников требуют защиты, являться ко всем властям Италии. Если вам не нравится мой визит, я могу отправиться прямо к вашему начальнику, господину префекту Неаполя.

– Но, позвольте! Должен же я…

– Что вы должны?

– Ну, когда появляются серьезные подозрения…

– Не будете ли так любезны, изложить их?

Видя, что он опростоволосился, квестор все же пытался вывернуться.

– У нас появились сведения, что пропажа брамапутры из коллекции принца Альбранди связана с этими молодыми людьми, у которых, кстати, нет с собой никаких документов, удостоверяющих их личность!

– Разве? – удивился консул. – Но я, если не ошибаюсь, слышал, что именно эти самые молодые люди своевременно заявили и никому другому, а именно вам, господин квестор, что они были обворованы – моя троюродная сестра Бетти Скотт на пути из Америки в Европу, на пароходе, а сын моего школьного товарища и друга, мистер Кэниц, в поезде железной дороги!

– В любом случае, я захватил с собой два официальных сертификата с печатями, удостоверяющие личности этих молодых людей. Кстати, не разрешите ли мне осведомиться, на основании какой статьи закона ваши агенты ворвались в жилище этих молодых людей и без понятых, без свидетелей, перерыли их чемоданы, а потом, не составив описи и не сдав изъятых вещей, ушли восвояси?

Если молодые люди заявят о пропаже, скажем, нескольких десятков тысяч долларов из их чемоданов, боюсь, что…

– Но, синьор консул, ведь это я, я самолично производил обыск! – завопил окончательно растерявшийся квестор.

– Так что же?

– Не можете же вы подозревать меня в…

– В краже денег из чемоданов моих соотечественников? Я не подозреваю никого. Я только говорю, – если моим соотечественникам вздумается заявить о пропаже денег, то… особенно принимая во внимание, что мистер Кэниц является обладателем полумиллиарда франков, а мисс Бетти не очень сильно уступает ему в размерах богатства, то… гм…Словом, боюсь, что дело будет весьма щекотливым.

Уничтоженный жестоким отпором квестор сел и долго не мог прийти в себя.

Да, в самом деле, он позволил себе непростительную оплошность. Он заподозрил, что Бетти и Вильям – сообщники мнимого графа Орликова, что их визит к Альбранди был ни больше и ни меньше, как ловким стратегическим маневром.

Ну, и он, думая, что с жуликами церемониться и соблюдать законные формальности совершенно излишне, нарушил все правила. И в самом деле, что стоит этим американцам поднять шум? Одного заявления, что после проведенного самолично квестором Неаполя без понятых, без свидетелей, обыска в комнатах американцев, последние не досчитались такой-то суммы и наличных денег, совершенно достаточно, чтобы навеки загубить служебную карьеру синьора Петто.

– Но, право же, господа взмолился он.

Бетти стало жалко его.

– Успокойтесь, синьор квестор – сказала она презрительно. Я могу заявить, что все мои вещи, несмотря на ваш визит, целы!

– Пожалуй, и я готов заявить тоже самое! – в свою очередь, отозвался Кэниц. – Несмотря на визит, полиции, у меня ничего не пропало!

Полицейский молча проглотил это новое оскорбление: благо ему теперь представлялось возможным выскользнуть из ловушки, в которую он сам попал.

– Мы можем быть свободны? – поднялась со своего кресла Бетти Скотт. – Или синьор квестор отправит нас в тюрьму?

Квестор с заискивающей улыбочкой, семеня ногами, засуетился возле девушки.

– О синьорина! Зачем вы так жестоки? Ведь я же действовал по долгу службы! Я только исполнял свои обязанности! Да, вы, я это теперь вижу ясно, имели законное право почувствовать себя оскорбленной из-за моих неосторожных действий…

– И даже очень! – кивнула головой Бетти. – В первый раз в жизни мне пришлось побывать в положении арестованной!

– Но ведь в конечном итоге вас не арестовали?! – запротестовал квестор. – Ради бога, господа, оставим это злополучное дело между нами! Ведь если пронюхает эта проклятая бульварная пресса, мне житья не будет! Ведь каждый человек может ошибиться!

Бетти не выдержала и весело рассмеялась.

– Ну, Бог с вами, синьор Петто! – сказала она.

– А вы, мистер Кэниц? – обратился глава неаполитанской полиции к Вильяму.

Тот в свою очередь тоже засмеялся.

– Ладно! Забудем все это, синьор Петто! Но вот что: князь Альбранди назначил какую-нибудь премию за поимку вора?

– Десять тысяч франков, синьор!

Я от своего имени и мисс Бетти вношу двадцать тысяч! Вот чек в банк Фортуни. Но, синьор квестор, я вас очень прошу найти барона Тильбюри, полковника Спартивенто, графа Орликовым, и так далее! Извините, я знаю, что в Неаполе более, чем где бы то ни было, сухая ложка рот дерет…

– Что вы, что вы?! – запротестовал неподкупный служитель закона.

Но Кэниц, не обращая внимания на его протесты, продолжал:

– Вот еще один чек на десять тысяч франков, лично на ваше имя, синьор Петто! Но вы сможете получить эти деньги только тогда, когда ваши агенты найдут брамапутру! А теперь адье!

У дверей Кэниц обернулся.

– Да, кстати, – сказал он, – может быть, вы найдете нужным что-нибудь передать администрации отеля Роял? Я никогда не думал, что там может быть такая недисциплинированная прислуга!

Едва американцы удалились, как квестор кинулся к телефону, вызвал владельца отеля Роял и долго кричал и топал ногами.

Когда Кэниц и Бетти Скотт подъехали к отелю, – там был форменный переполох. Элегантный синьор директор изгибался змеей, толстый обер-кельнер распластывался на земле, лакеи и горничные с перепуганными лицами кланялись чуть не в пояс, а сам владелец отеля, шарообразный неаполитанец, готов был упасть на колени. Вся эта челядь получила от свирепого квестора такую головомойку, что теперь искренно считала Кэница и Бетти за каких-нибудь царственных персон, странствующих инкогнито.

Утром следующего дня Кэниц предложил Бетти съездить к Альбранди и осведомиться о том, как идут поиски пропавшей брамапутры.

– Я думаю, нам нужно провернуть одну комбинацию. Предоставьте это мне Бетти!

– Конечно, поступайте, как вы считаете нужным, – поторопилась согласиться девушка.

Но проникнуть к князю Альбранди оказалось не так-то просто. В палаццо его дворца собрались целая толпа, которая ожесточенно переругивалась с прислугой. Прислуга в ответ огрызалась. Везде мелькали какие-то странные субъекты, которые опечатывали великолепные предметы обстановки неаполитанского аристократа.

Какой-то смуглый толстяк кричал во все горло:

– Голоштанники! Бедному ремесленнику за подметки к сапогам не платят, а на фейерверки по десять тысяч тратят! Аристократия, нечего сказать!

Камердинер едва согласился проводить американцев к князю Альбранди. Визитеры нашли аристократа в его кабинете. Альбранди был тенью самого себя.

– Что с вами, синьор, – спросил его Кэниц.

– Ряд несчастий обрушился на мою голову! – ответил уныло Альбранди. – Но это ничего, ничего! Вы пришли узнать о брамапутре? Никаких новостей, господа! Полиция опять упустила вора! По слухам, он отправился в Ливорно, за ним следят, но…

– Но его не поймают! – засмеялся Кэниц. – Но мы этим сейчас не интересуемся! Мы пришли совсем по другому поводу!

– А именно?

– Мы желаем купить у вас брамапутру!

– Вы шутите, господа?! – вскочил Альбранди. Купить брамапутру, которой у меня нет?!

– Да. Но ведь она у вас украдена, и за вами остается законное право, Брамапутра величайшая редкость. Она не может пропасть. Ведь не для собственного же удовольствия похитил ее Тильбюри – Спартивенто – Орликов? Очень может быть, что в ближайшее время он предложит ее нам за приличную сумму. Но мы, как честные люди, не можем купить краденое. Мы сначала хотим пробрести право на эту марку от ее законного хозяина, то есть от вас!

– Позвольте! – изумился Альбранди – Я ничего не понимаю! Вы рассказывали мне историю вашего соперничества. Вы оба порознь гоняетесь за этой маркой. Как же я могу продать право на мою марку вам обоим?

– Это пустяки! Вы можете продать марку каждому из нас по-отдельности, а мы уже сами решим кому владеть маркой!

– Но, господа!

– Никаких но, князь. Мы люди дела. Просто скажите согласны вы или нет? Мы платим столько, сколько предлагали вам раньше, то есть по сто тысяч франков с каждого! – Двести тысяч? – не веря своим ушам, закричал Альбранди. – Но это, но это безумие, господа! Вы даете мне двести тысяч за то, чего вы не получите!

– Это наше дело – гордо ответил Кэниц. – Но мы от своего слова не отступаем! Итак, согласны вы или нет?

– Согласен, конечно же, согласен! – закричал оживший Альбранди. И потом доверчиво обратился к обоим молодым людям:

– Слушайте, синьоры! Я хотел бы открыть вам мою семейную тайну! Берите не только брамапутру, но и весь мой альбом

– Как? – удивленно спросил Кэниц. – Ваш альбом, который вы оцениваете в полтора миллиона?

– Вздор! От того альбома давно уже и следа не осталось! – поник головой Альбранди. Видите ли, я страшно запутался. Ну, и уже года полтора втихаря распродавал лучшие марки, заменив оригиналы дубликатами. Там кое-что, конечно, еще осталось, но… По оценке Лемуанье, все, что там есть, можно продать за полтораста, максимум за двести тысяч. Брамапутру я не мог не купить; иначе стали бы говорить, что я банкрот. И я не мог ее продать! Теперь, когда брамапутра исчезла, у меня есть отличный предлог окончательно ликвидировать мою коллекцию. Я смогу распространить слух, что с горя от потери брамапутры я отказываюсь собирать марки. Берите мой альбом, только позвольте мне говорить всем, что вы заплатили мне за него миллион франков!

– Это зачем? – насторожился Кэниц.

– Очень просто! С вашими двумястами тысячами я заткну рты всем надоедающим мне кредиторам. Затем, когда пройдет слух, что я продал альбом за миллион, моя кредитная история укрепится, а мне надо продержаться всего несколько месяцев: ведь в ближайшем будущем в мою пользу заканчивается процесс с правительством из-за секвестра в 1865 году принадлежавших моему отцу владений. Я получил негласное уверение премьер-министра, что этот вопрос решенный… Повторяю, если бы мне удалось продержаться до того времени, я был бы спасен! Помогите мне, господа! Тем более, вам ведь это ничего не будет стоить.

Подумав, Бетти и Кэниц решили, что могут принять предложение Альбранди. В их прекрасных коллекциях все же были некоторые пробелы, тогда как из альбома Альбранди можно было найти немало марок для их заполнения. Приобретая альбом, оба ничего не теряли, и цена за него получалась достаточно умеренной.

Вторая часть предложения, то есть просьба разрешить ему заявлять, что за альбом уплачено не двести тысяч, а в пять раз больше, не очень правилась молодыми людям. Но, в конце концов, ничего бесчестного тут ведь не было…

Три часа спустя Бетти и Вильям покидали палаццо Альбранди. У каждого в кармане было по идентичной расписке за подписью Альбранди с удостоверением о покупке брамапутры и прав на нее. Кроме того, они несли с собой неожиданно приобретенный альбом Альбранди.

А в это время мажордом Альбранди прогонял уже вон слуг палаццо, расплачиваясь принесенными из банка Фортуни деньгами, и по городу поползли слухи:

– Альбранди продал за миллион… Нет, за полтора… Нет, за два или три миллиона свою коллекцию марок! Альбранди расплачивается со всеми долгами Кредиторы осаждают Альбранди: ведь если он расплатится, то кредиторы будут разорены! Они давали ему деньги из расчета двадцать пять процентов годовых! Ну, и им нет никакой выгоды, если он расплатится так скоро!

Всё эти слухи и толки неаполитанского общества не доходили до ушей Кэница и Бетти Скотт: молодые люди были заняты сборами в путь. Они покидали Неаполь, чтобы вернуться на родину.

– Но что мы будем делать с брамапутрой? – задала Вильяму Кэницу, лукаво улыбаясь, вопрос Бетти Скотт.

– Будем ждать, когда она где-нибудь появится!

– А если полиция арестует вора?

– Вряд ли! Вы же читали записку синьора Петто? Он с сокрушением сообщает, что по приходе в Ливорно того поезда, в котором был замечен Тильбюри-Спартивенто-Орликов, полиция не обнаружила там нашего приятеля! Он – удивительный мастер по части переодевания и грима. Улизнет непременно! Да, и даже если бы его удалось схватить, вряд ли марка будет при нем. Для этого он достаточно умен. Будьте уверены, он давным-давно уже сплавил брамапутру к какому-нибудь своему сообщнику на хранение.

– Но если марка отыщется, как мы вступим в наши права на нее? Как мы ее поделим? Не рвать же ее пополам?

– Разумеется, нет! Мы просто разыграем ее между собой!

– Как это?

– Да очень просто! Например, бросим монетку. Знаете, как дети играют в «орел или решка».

– Браво! – развеселилась Бетти. А альбом?

– С альбомом проделаем то же самое. Но не теперь, конечно, а когда будет покопчено дело с брамапутрой. Я только сразу уберу из альбома все фальшивые марки.

– Выбросите их?

– Зачем же? Я отдам их Джону Кокбэрну! Вы знаете, ведь и он собирает марки, но исключительно только поддельные! И если я подарю ему все фальшивые марки из коллекции Альбранди, то, я уверен, мой бравый Джон получит полное право тоже называться королем филателистов… у него будет первая в мире коллекция поддельных марок! Это, право же, чего-нибудь да стоит!

Утром следующего дня все четверо покинули Неаполь: они мчались с курьерским поездом в Гавр, чтобы там занять места на трансатлантическом пароходе северогерманского Ллойда «Бисмарке», который через три дня должен был пойти прямым рейсом в Нью-Йорк.

Путь до Гавра прошел без особых приключений, если не считать того, что где-то по дороге нашим путникам пришлось задержаться на три или четыре часа; из-за того, что шедший впереди их товарный поезд столкнулся со служебным, и обломки разбитых вагонов испортили полотно. Однако эта непредвиденная пауза не воспрепятствовала вовремя добраться до Гавра и успеть занять места на борту гиганта «Бисмарка».

На борту «Бисмарка» Кэниц и Бетти отыскали массу знакомых: весенний сезон в Париже кончился, и многие американцы на лето возвращались по домам. Бетти сразу же стала центром всеобщего внимания. Оказалось, что ее пари с королем филателистов Вильямом Кэницем успело стать притчей во языцех; газеты и журналы Америки за это время, не имея других сенсаций, деятельно занялись описанием похождений наших героев, при чем вездесущие всезнающие репортеры сумели проявить неизмеримо большую ловкость, чем детективы месье Пикокуазо или агенты неаполитанского синьора Петто: газеты знали почти всё подробности приключений Кэница и Бетти. Не знали только, пожалуй, одного секрета – действительной стоимости альбома, приобретённого нашими героями у Альбранди.

Знакомые сейчас же предъявили Бетти специальный иллюстрированный номер «Нью-Йорк Джеральда», посвященный исключительно погоне филателистов за брамапутрою. И среди иллюстраций этого номера Бетти и Кэниц наткнулись на изображение их приятеля Тильбюри-Спартивенто-Орликова.

Глядя на них Бетти и Кэниц хохотали до истерики: из-за отсутствия точных сведений о мошеннике, журнал изобразил многоликого Януса в самом невероятном виде.

– Похоже, душечка Бетти? – приставала к девушке одна из ее знакомых по Нью-Йорку миссис Дуглас.

– Ни на йоту! – ответила Бетти.

– Да? А представьте, адмирал Буэнавентура-Лос-Кампаньос говорит, что сходство имеется! Он имел несчастье быть обворованным этим самым… ну, этим международным жуликом в Вене! Как же, как же! Такой милый старичок, хотя ворчун первостепенный! Вы его не видели?

– Кого?

– Да этого бразильца!

– Нет! Не приходилось встречаться!

– Ну, вы с ним познакомитесь! – щебетала миссис Дуглас. – Право же, он такой интересный собеседник и такой услужливый…

– Он на пароходе?

– А разве я не сказала, что он плывет в Нью-Йорк? Он был послан своим правительством в Германию для заказа каких-то броненосцев или миноносцев, не знаю точно, и теперь едет в Филадельфию, чтобы подписать договор с заводами Крампа! Да, он сейчас был тут, на палубе странно, что его нет! Как раз, когда вы по трапу поднимались сюда, он стоял возле меня. Должно быть, в курительной комнате! Но за обедом вы его увидите, душечка! Но чур, не отбивать его у меня: по секрету вам скажу, он флиртует со мной, а меня это развлекает! Ведь за десять суток в океане, можно от скуки помереть, душечка Бетти!

Бетти, смеясь, поклялась, что не станет отбивать морского волка у миссис Дуглас. Но предсказание миссис Дуглас о том, что Бетти познакомится с бравым бразильским адмиралом, носителем громкого исторического имени, – увы, не оправдалось: когда пассажиры первого класса «Бисмарка» собрались за ужином место адмирала оказалось пустым.

Миссис Дуглас осведомилась у стюарда, и тот заявил, что старик адмирал почувствовал недомогание и остался в своей каюте.

– А что с ним? – допытывалась миссис Дуглас.

– Морская болезнь, сударыня! – ответил серьезно лакей.

– Но ведь адмирал – моряк.

– Это ничего не значит, сударыня! Моряки тоже подвержены этой болезни!

– Да ведь нет ни малейшей качки! – стояла на своем американка.

– И это ничего не значит, сударыня! – невозмутимо отвечал стюард. У некоторых персон, особенно женского пола, морская болезнь начинается при одном виде моря!

– Ха-ха-ха – не выдержала миссис Дуглас, если поверить вам, то придется причислить бравого адмирала к прекрасному полу?!

Лакей сконфузился и, пробормотав что-то в свое извинение, поторопился удалиться.

Морская болезнь бразильского адмирала вызвала, немало шуток среди пассажиров, море, в самом деле, было тихо и спокойно, гигант «Бисмарк» не испытывал ни малейшей качки, ни единый пассажир судна не подвергался приступам морской болезни; дети и женщины, даже самые нервные и слабые, чувствовали себя отлично, только один старый «морской волк», главнокомандующий морских сил всей Бразилии, валялся в душной каюте, сраженный морскою болезнью.

На другой день адмирал не подавал признаков жизни: и завтраки, и обед, и ужин доставляли ему в каюту.

Потом разыгралась маленькая буря, большинство пассажиров отдало дань той же неумолимой болезни, и об адмирале как будто позабыли, но неугомонная миссис Дуглас не успокоилась: хотя на «Бисмарке» было множество молодых людей, которые охотно принялись бы развлекать интересную молодую вдовушку, она почему-то упрямилась и заявляла, что вся пароходная молодежь не стоит одного бразильского адмирала. Путешествие становилось монотонным и скучным. Как водится, общество быстро разбилось на группы, и каждая из них искала для себя развлечений.

В группе, где царила мисс Бетти Скотт, главным развлечением с легкой руки миссис Дуглас, было – болтать об адмирале Лос-Кампаньос и сочинять всевозможные небылицы на его счет. Кто-то поддразнивал вдовушку миссис Дуглас, будто адмирал, обладающий слабым сердцем, боится быть взятым в плен ею, миссис Дуглас, или быть расстрелянным артиллерийским огнем ее красивых глав, а потому попросту прячется в своей каюте.

История имела успех и на несколько часов позабавила все общество. На другой день форменную сенсацию произвело заявление одного из молодых пассажиров, что ночью, выйдя на палубу, он наткнулся на адмирала, который, несмотря на препорядочную качку, преспокойно прогуливался по палубе, держась, твердо на ногах, как и подобает адмиралу.

Сначала этот рассказ сочли за простую выдумку, но молодой человек настаивал на достоверности принесенной им новости; поднялись споры, и в тот же вечер компания бесшабашной скучающей молодежи решила организовать охоту на «белого морского медведя», то есть на адмирала, странствующего только по ночам, словно прячущегося от остального общества, а днем упорно скрывающегося от всех в своей неприступной крепости – каюте.

В самом деле, охотники с шуточными предосторожностями заблаговременно выбрались на просторную палубу «Бисмарка» и спрятались там. В числе заговорщиков была не только мисс Дуглас, но и Бетти Скотт.

И вот, как только большинство пассажиров предалось сладкому сну, на палубе появилась таинственная закутанная мужская фигура. Спустя мгновение ночному страннику загородили со смехом дорогу два молодца под предводительством миссис Дуглас.

– Добрый вечер, адмирал, – прозвучал голос вдовушки.

Адмирал, а это был он, юркнул, проворчав что-то, в сторону, убегая от предприимчивой миссис Дуглас.

– Добрый вечер, адмирал – прозвучало из темноты, где он искал своего, спасения. И из-за каких-то ящиков появились фигуры любопытных пассажиров.

Словно ужаленный ядовитой змеей, бразилец метнулся за грот-мачту, чтобы там наткнуться еще на одну часть компании, которой руководила союзница миссис Дуглас, наша старая приятельница Бетти Скотт.

На мгновенье Бетти увидела его.

Да, это был старик, вне всяких сомнений. С изрезанным глубокими морщинами лицом, с красноватым носом, седыми лохматыми бровями и длинными, роскошными, английского образца, бакенбардами.

Наткнувшись на Бетти, он опустил голову, так что девушке был виден только его затылок, после чего с поразительною легкостью, обличавшей в нем неплохого гимнаста, перескочил через какой-то ящик и скатился вниз по лестнице. Охота оказалась неудачной. Участники ее, стоя на палубе, хохотали во все горло.

– В чем дело, господа? – обратился к собравшимся пришедший на шум капитан парохода.

Смеясь и перебивая друг друга, пассажиры объяснили, в чем дело.

– Но, господа, так дело не пойдет! – ответил им капитан. – Я очень и очень прошу вас не повторять таких шуток! Ми жаль, но, господа, я не могу позволить ничего подобного на моем судне! Ведь каждый пассажир «Бисмарка» может в пределах своих законных прав делать что ему заблагорассудится, и каждый пассажир находится под моим покровительством. Адмирал уклоняется от общества? Это его право. Вы не можете настаивать на том, чтобы он общался с вами. Миссис Дуглас! Я, право, не ожидал от вас такого!

Тон капитана был настолько серьезен, что молодежь поневоле притихла и, пристыженная, разошлась по своим каютам. Никому и в голову не приходило ослушаться распоряжений капитана…

Но на другое утро, встретившись с не принимавшим участия в «охоте на белого медведя» Кэницем, Бетти Скотт нерешительно заметила вполголоса:

– Слушайте, Вилли, право, этот наш приятель, Тильбюри-Спартивенто-Орликов, начинает мерещиться мне повсюду! Я готова была бы поклясться, что под видом адмирала Лос-Кампаньос скрывается именно он.

– Не может быть! – воскликнул живо Кэниц. И через секунду добавил: – Хотя почему нет? От него всего можно ожидать. Тогда так легко объясняется, почему он не показывается на людях! Он заметил нас, не мог удрать с судна, остался и теперь прячется от нас. Я обращусь к капитану!

– Стойте! Подумайте, что из этого выйдет! Какие доказательства имеются у нас? Наконец, я хоть и говорю, что готова поклясться, что это он, но быть уверенной на все сто – не могу.

– Тогда мы сделаем вот что: проследим за ним при высадке! Кстати, мы можем посвятить в наш секрет еще кое-кого.

– Только не миссис Дуглас! – засмеялась Бетти.

– Ну, разумеется! – со смехом ответил Кэниц.

С этого дня каюта таинственного бразильского адмирала оказалась под пристальным наблюдением. С утра и до глубокой ночи кто-нибудь из молодежи торчал около нее. Добровольные сторожа не делали ничего противозаконного. Никто не мог им запретить быть там, где они считали для себя удобным. Адмирал не мог протестовать, и он не протестовал, хотя через лакеев знал, что Кэниц и Бетти выслеживают его.

А тем временем «Бисмарк», совершая положенное число миль в час, быстро приближался к гостеприимной гавани Нью-Йорка.

И вот настал долгожданный день: буксиры втащили «Бисмарка» вдоль по течению Гудзон-Ривьера к огромным пристаням Северогерманского Ллойда в Гобокене. «Бисмарк» пристал к гавани и принял сходни. Первым сошедшим на землю был Кэниц, за ним – Бетти Скотт. Они остановились у конца трапа, и внимательно рассматривали каждого спускавшегося пассажира.

Джон Кокбэрн и Виктория благополучно справились со сравнительно небольшим багажом, проделали все таможенные формальности, отправили багаж на квартиры своих господ, и сами присоединились к все еще стоявшим у «Бисмарка» Бетти и Кэницу.

Закутанная, как кокон человеческая фигура время от времени выглядывала из-за ящиков, стоявших на палубе, осторожно оглядывала набережную и заметив в толпе фигуры наших друзей, снова исчезала в недрах парохода.

– Капитан! – доложил командиру судна старший помощник.

– В чем дело? – откликнулся капитан.

– С одним из пассажиров неладно!

– Заболел, что ли? Поморщился капитан.

– По-видимому, сошел с ума! Не хочет покинуть каюту. Это бразильский адмирал!

– Адмирал? – нахмурился капитан. Почему? Чем он объясняет свой отказ покинуть судно?

– Да ничем! Ворчит что-то, просит не выгонять!

– Очень странно! Пойдите-ка вы, Филипс, поговорите с ним еще раз! Может быть, он не понял, что мы прибыли? Наконец, в случае необходимости, хитростью выманите его на палубу.

– Слушаю, капитан.

Через пять минут бразильский адмирал в самом деле показался на палубе. Ловкие и шустрые матросы, воспользовавшиеся удобным случаем, напирали на него, толкая его чемоданами и тюками. Мгновение и Лос-Кампаньос был оттиснут к трапу. Кучка матросов увлекла его с собой вниз. Еще секунда, и он очутился бы лицом к лицу с Бетти Скотт, вперившей в его лицо свой испытующий взор.

Адмирал сделал судорожное движение, чтобы отвернуться, и увидел Вильяма Кэница. И в это мгновенье чья-то пуговица зацепила за развивавшиеся по ветру роскошные седые бакенбарды адмирала. Словно что-то щелкнуло, и одна половинка бакенбард повисла на пуговице.

– Держите вора! – в один голос закричали Бетти и Кэниц. – Это он, мошенник, Тильбюри! Луиджи Спартивенто! Граф Орликов! Адмирал Лос-Жуликос!

Мошенник извивался как змея, но сильные руки матросов уже подхватили его. Приблизилась пара рослых полисменов.

– Фальшивые бакенбарды! – пробормотал один из них.

– Наклеенные брови! – поддержал другой.

– Да и на голове парик! Что значит этот маскарад, сэр?

Пойманный вор все еще порывался вырваться, но, когда подошедший к полицейским Вильям Кэниц объяснил, с кем они имеют дело, вор перестал сопротивляться. На него надели наручники; подъехал экипаж, и полисмены сдали преступника в руки подоспевшему инспектору.

VIII

Разумеется, сразу после ареста многоликого похитителя брамапутры Вильям Кэниц пустил в ход все свои связи с администрацией Нью-Йорка: судьба арестованного его ничуть не интересовала, он даже не возражал бы если бы того попросту отпустили на свободу. Но важно было разыскать брамапутру.

Не без труда королю филателистов удалось добиться встречи со следователем, которому было поручено дело арестованного.

Узнав, что Кэниц уже потратил из-за украденной преступником почтовой марки раджи брамапутра несколько сот тысяч долларов, следователь не удержался и сказал молодому человеку:

– Я признаю, что каждый сходит с ума по-своему. Но сотни тысяч долларов из-за ничего не значащего клочка бумажки? Только ради того, в сущности, что ни у кого другого в мире нет такого клочка? Знаете, мистера Кэниц! Вы меня извините: я человек старый! И я когда-то был одноклассником вашего покойного отца. Ну, тогда, в те годы, мы, школьники, случалось, иной раз расквашивали друг другу носы из-за коллекций пуговиц от штанов или ржавых стальных петель. И это понятно: ведь мы были детьми! Ведь мы забавлялись, и собирание перышек или пуговичек нам казалось в самом деле серьезным делом. Но потом… Потом грянул гром: началась великая борьба между северными и южными штатами. И мы, школьники, позабыв свои перышки и пуговички надели солдатские ранцы и пошли умирать за дело свободы. Повторю, простите меня, но я никогда не думал, чтобы сын моего школьного друга Джимми Кэница, будучи уже не младенцем, а взрослым человеком, имея миллионы, не им заработанные, имея положение в обществе, опять-таки, не им достигнутое, а созданное его отцом, не мог бы найти для себя иного дела, как гоняться по белому свету за почтовой маркой, швыряя пригоршнями золото, которое могло бы послужить на что-либо нужное, рискуя сломать себе шею не в борьбе за свою или чужую свободу, а в поисках того же никчемного клочка бумаги! Кэниц, обыкновенно столь находчивый и умеющий дать отпор кому угодно, молча выслушал суровый выговор старика Картера.

– Теперь не время рассуждать о том, разумно ли я употребил свои силы, увлекшись до такой степени филателизмом! – сказал он тихо. – Вы сами знаете, мистер Картер, что значить держать пари, бояться быть побежденным, гнаться за призраком победы. Признаюсь, именно за эти последние недели я на многое стал смотреть иными глазами, чем раньше. Но это не меняет сути дела: взявшись за что-нибудь, надо довести это до конца! И я доведу это до конца, хотя бы мне пришлось потерять половину моего состояния! Потом… Потом можно будет на досуге заняться и критическим разбором дела. А покуда я все же настаиваю на своей просьбе, позвольте мне поговорить с вашим арестантом!

– Пусть будет по-вашему! – ворчливо ответил старик. Приходите завтра в десять. Я как раз буду допрашивать задержанного.

Кэниц оказался пунктуальным и в назначенный час находился в комнате для допросов у следователя Картера, куда при нем доставили из тюрьмы Тильбюри – Спартивенто – Орликова – Лос-Кампаньос, лорда, полковника, дипломата и адмирала в одновременно.

– Ваше имя? – спросил его Картер.

– Джон… Молльвей! – ответил, запинаясь, арестант.

– Это ваше настоящее имя? – язвительно спросил следователь. – Слушайте, вы, сухопутный адмирал! Перестаньте играть в прятки! Вы попались, и вы не выкрутитесь! Пока я не записал ваших показаний. Пока вы – мистер Икс. Но если потом я уличу вас в том, что вы мне, судебному следователю, назвали ложное имя, это вам будет стоить дополнительных полутора лет тюрьмы!

Арестованный побледнел, потом заколебался, потом, стиснув зубы, ответил:

– Джон Молльвей. Родителей не помню. Где родился – не знаю.

– Ваша профессия?

– Занимаюсь разными делами!

– То есть? Очищаете карманы и чемоданы простаков?

– Каждый крутится как может, господин следователь! У меня хорошо получается очищать чужие карманы, у вас – быть судьей.

– Ладно! Значит, вы признаетесь, что вы – профессиональный вор?

– Что вы? – с деланым негодованием отозвался арестант. – Я просто применяю к делу таланты, данные мне Богом! Пишите, что я деловой человек и занимаюсь спекуляциями. Ну, и еще запишите, что я имею склонность к биржевым аферам…

– Не болтайте попусту! – оборвал его следователь. – Признаетесь ли вы в кражах вещей и денег у мисс Бетти Скотт и у мистера Кэница?

– Дурак я, что ли, чтобы признаться? – нагло засмеялся вор. – Может быть, они сами друг друга обокрали, а на меня сваливают!

– Молчите, вы, негодяй! – прикрикнул на него следователь, багровея. – Если бы не мистер Кэниц, я бы с вами сейчас не любезничал!

– Интересно, и при чем же тут мистер Кэниц? – проговорил он, скаля зубы.

– Мистер Кэниц хочет предложить вам десять тысяч долларов за брамапутру, которую вы украли у Альбранди!

– Вот уж никак не ожидал, чтобы вы, мистер Кэниц, пошли на такое дело! – отозвался хладнокровно вор.

– То есть?! – возмущенно воскликнул Кэниц.

– Как не стыдно объегоривать честных людей – отвечал вор. – Вы этому неаполитанскому индюку сто, либо полтораста тысяч франков готовы были за вашу брамапутру заплатить, а бедному человеку – десять тысяч долларов… Где ваша совесть? Кровь бросилась в лицо Кэницу. Но он сдержался и ответил, оставаясь хладнокровным:

– Альбранди был законным обладателем марки, а вы украли ее! И, кроме того, я уже заплатил Альбранди за эту марку! Берите десять тысяч и отдайте марку!

– Нет ее у меня! – угрюмо ответил мошенник.

– Скажите, где ее можно найти!

– А я почем знаю?

– Врете – знаете! Вы припрятали ее!

– Ну, и припрятал! Ищите! Найдете, так ваше счастье!

– Найду! – самоуверенно ответил Кэниц. – Потрачу, если понадобится полмиллиона, миллион, но найду! И вы тогда получите шиш с маслом! А если скажете, где марка находится, то десять тысяч – ваши!

– He упрямьтесь, Молльвей! – вступился Картер. – В самом деле, ведь ваши деньги все конфискованы! Вам в тюрьме придется туго! А если за вами будет записана сумма, данная мистером Кэницем, то ведь деньги, ой-ой, как смогут пригодиться! Наконец, отсидите вы положенный срок, выйдете из тюрьмы, эти деньги могут оказаться вашим спасением.

Вор долго колебался, потом угрюмо ответил:

– Ничего из этого, боюсь, не выйдет! Я ведь не мог держать марку при себе!

– Кому вы ее передали?

– Одному… компаньону!

– Такому же деловому человеку, как и вы?

Вор кивнул утвердительно головой.

– Ну, так дайте нам его адрес! – продолжал следователь.

– Как бы не так! – злобно засмеялся вор. – Еще чего захотели? По-нашему это называется фискалить, выдавать подельников!

– Слушайте, Молльвей! – набросился на него Картер. – Вы с этим не шутите! Я вижу, что вы новичок в вашем деле, и с законом вам еще не приходилось сталкиваться как следует! У меня имеются все данные о том, что вы являлись членом шайки, специально организованной для совершения различных преступлений. Ваше молчание вам обойдется очень дорого! Лет пять, шесть сверх обычного срока.

Вор побледнел и тоскливо оглянулся вокруг.

– Вы правду говорите? – обратился он минуту спустя к следователю. – Не морочите мне голову?

Подумав еще немного, вор сказал:

– Ну, пусть будет по-вашему! Я из Неаполя отправил брамапутру, заказным письмом сюда, в Нью-Йорк, на имя мистера Арнольда Арнольдсона, ювелира, живущего на Нокс-Стрит 145. Только вряд ли он станет дожидаться вашего визита, господа!

– Посмотрим! – ответил Картер. – На сегодня достаточно. Уведите заключенного.

– До свиданья, господин следователь! – ответил мошенник, выходя из камеры вслед за двумя сопровождавшими его тюремными сторожами.

Час спустя полицейские агенты нагрянули в жилище компаньона Джона Молльвея, мнимого ювелира, а на самом деле скупщика краденого, тоже, конечно, жившего под чужим именем.

Но полиция опоздала. Птичка уже улетела, ее гнездо было пустым.

Квартирная хозяйка мнимого Арнольда Арнольдсона сообщила следующее:

– Арнольд ожидал приезда какого-то друга из Парижа. Сегодня утром прибежал мальчуган, который раньше у Арнольда никогда не показывался, и заявил: Джонни Молльвей, бедняга, по приезде в Нью-Йорк заболел. Болезнь очень заразная. Уход за ним отличный, но увидится с ним пока нельзя.

После этого Арнольд торопливо собрал все свои вещи и улетучился.

Полиция осмотрела комнату, которую занимал сбежавший сообщник Джона Молльвея, но там, кроме мусора да пары открытых писем с видами Неаполя и Гавра, по-видимому, присланных странствовавшим Джоном Молльвеем, ничего не было. Пресловутая голубая с золотом марка раджи брамапутрского снова исчезла! Вильям Кэниц поторопился сообщить это печальное известие Бетти.

Но девушка приняла сообщение очень равнодушно.

– Что с вами, Бетти? – спросил ее Кэниц.

– Ничего! Почему вы меня об этом спрашиваете? – удивилась девушка.

– У меня сложилось впечатление, как будто бы, брамапутра, за которой мы столько гонялись, перестала интересовать вас.

Бетти немного смутилась, а потом, оправившись, ответила вопросом на вопрос:

– А вас, Вилли? Неужели все это интересует точно так же как раньше? Ну, тогда, когда между нами только началось соперничество из-за первенства в мире филателистов? Кэниц хотел было ответить, что он по-прежнему увлечен филателизмом, как главным делом своей жизни.

Но на первых же словах споткнулся, покраснел, а потом довольно бессвязно пробормотал, что собственно, просто не хочет показаться смешным в глазах остальных членов клуба филателистов, а так, если сказать по совести, охотно уступил бы пальму первенства…

– Кому угодно? – лукаво улыбаясь, сказала Бетти.

Только вам, Бетти! – со странным для него самого пылом ответил, Кэниц. – Если бы вы стали королевой филателистов, я был бы только рад!

Кэниц еще больше покраснел. Ему хотелось сказать Бетти, что-то важное, от чего зависела вся его дальнейшая жизнь. Но он не решался.

Бетти заметила и его волнение, и его колебания, и ей самой стало как-то неловко. Быть может, в первый раз в жизни она стояла лицом к лицу с чем-то, что должно было перевернуть ее жизнь, направить ее совсем по другому руслу…

И Бетти, испугавшись, поторопилась перевести разговор на другую тему:

– Что, ваш Джон уже объяснился с вами?

– Джон Кокбэрн? По какому поводу? – удивился молодой человек.

– Так он хитрец, вам ничего не сказал? – весело засмеялась Бетти. – Он очень удачно продал какому-то оригиналу свой первый в мире альбом поддельных почтовых марок. Обручился с моей Викторией и хочет оставить свой пост камердинера и заняться собственным делом.

– Он женится? Он хочет открыть собственное дело? Но какое же?

– Кажется они оба намерены заняться сельским хозяйством. Виктория так любит животных.

Удивленный Вильям Кэниц был вынужден признаться, что ничего не знал о таких далеко идущих планах своего недавнего слуги!

Досадно, однако! – продолжал он, – ведь я привык к Джону. Собственно говоря, он был незаменимым помощником для меня, хранителем моих коллекций! Теперь придется искать нового надежного человека, а это не так легко и просто.

– Да и мне, – откликнулась Бетти, придется искать новую горничную взамен покидающей меня Викторин! И в ней я тоже теряю человека, который уже умел отлично разбираться в марках, помогал приобретать редкие экземпляры! Единственный раз мы с ней опростоволосились, когда ваш Джон подсунул Викторин фальшивую брамапутру! Ho боюсь, что за этот фокус Джон еще долго будет расплачиваться: Виктория ему этого просто так не простит.

– А может быть, для него это и лучше! – задумчиво отозвался Кэниц, как будто охваченный собственными мыслями.

– Это почему? – заинтересовалась Бетти.

– Да так! – уклончиво ответил Вильям. Видите ли, ведь у них, у вашей Виктории и моего Джона, теперь появится смысл жизни…

– Вилли! Вилли! – насмешливо хмыкнула Бетти. – Кажется, холостая жизнь вам надоела? Уж не собираетесь ли вы осчастливить предложением руки и сердца безутешную вдовушку миссис Дуглас?

– Миссис Дуглас, – запротестовал Кэниц. – Нет, конечно! Но если уж на то пошло, Бетти, то я вынужден признаться…

В чем хотел признаться Кэниц и почему в ожидании его слов так тревожно забилось сердце мисс Скотт, осталось неизвестным, потому что в этот момент, в комнату вихрем ворвались Виктория и Джон.

– Я ее нашел – кричал Кокбэрн.

– Я ее нашла! – визжала Виктория.

– Мы ее нашли! – слились в унисон голоса Виктории и Джона.

– Кого? Что вы нашли? – вскочили Бетти и Кэниц.

– Брамапутру!

– Где? Как?

– Тут, тут! В табачной лавке! Два пенни! Один пенни заплатил Джон, другой я! Вот она!

И прибежавшие слуги предъявили своим господам грязный конверт, в котором лежала во всей своей девственной красоте, действительно великолепная марка раджи брамапутрского, эта чудесная марка, известная под названием «золото в лазури».

Разумеется, Бетти и Кэниц произвели тщательный осмотр марки при помощи увеличительного стекла, и сейчас же убедились, что в их руках находится отнюдь не какая-нибудь подделка, а именно подлинная брамапутра.

И за эту драгоценность Джон Кокбэрн и Виктория заплатили всего два пенни! Как за коробочку спичек, как за номер газеты или дюжину шпилек! И эту драгоценность, которую тщетно искали детективы всего мира, они нашли в доме, соседнем с домом Бетти Скотт, в какой-то грязной табачной лавчонке!

Это граничило с чудом.

– Нам придется расследовать это! – сказал Кэниц, выслушав все объяснения Джона Кокбэрна и Виктории. – Во всяком случае, сомнений нет: это настоящая брамапутра. Помните наш уговор, Бетти? Ведь теперь нам предстоит решить при помощи монеты, кто из нас станет обладателем брамапутры!

– Ну, так что же? Приступим! – с шутливой торжественностью ответила мисс Скотт. Минуту спустя монета, брошенная Бетти, мелькнула в воздухе, упала на пол, звякнула и легла в углу.

– Орел! – сказал Кэниц.

– Решка! – выбрала Бетти.

Оба одновременно подошли к монете.

– Вы выиграли! – сказал не без волнения Вильям Кэниц, показывая на монетку, лежавшую вверх так называемой решкой. – Поздравляю вас, Бетти! Ваша коллекция теперь абсолютно равна моей! Сегодня же я сделаю доклад в обществе филателистов!

– Подождите, не торопитесь! – остановила его Бетти.

– В чем дело? – остановился Кэниц.

– Сначала я хочу услышать от вас то, что вы, очевидно, собирались сказать мне перед тем, как сюда ворвались эти… умники со своей глупой маркой! Говорите же, Вилли! Признавайтесь! Мне надоело играть в прятки! Будем играть в открытую. Говорите же прямо.

– Вы хотите, чтобы и признался вам, Бетти…

– В том, что вы любите меня! – смеясь, прошептала мисс Скотт.

И секунду спустя добавила:

– Какие мы с тобой еще глупые, Вилли.

– Это почему? – поинтересовался тот, целуя руки Бетти.

– На что мы с тобой тратили столько времени! На какие мелочи, на какие пустяки расходовали мы деньги, время, и силы!

– Ты права, Бетти! Но… но ведь у нас все еще впереди!

И он привлек девушку, в свои объятия.

Через несколько дней в Нью-Йоркском клубе филателистов состоялось экстренное заседание всех членов клуба: чествовали «королеву» и «короля» собирателей марок.

В особом помещении, где царила благоговейная тишина и куда одновременно могли войти не более десяти человек, лежали представленные на экспертизу знатоков и любителей роскошные альбомы марок Бетти Скотт и Вильяма Кэница. На переплетах этих альбомов красовались надписи: «Принесено в дар музею клуба филателистов мисс Бетти Скотт». «Принесено в дар музею филателистов мистером Вильямом Кэницем».

В стороне, на отдельном столе, лежал еще один огромный альбом. И на нем красовалась какая-то надпись.

Но большинство не обращало на этот альбом, ни малейшего внимания. И только какой-то иностранец, случайный гость клуба, заинтересовавшись альбомом, с огромным вниманием терпеливо просмотрел его с начала и до конца.

– Какое поразительное собрание удивительных, превосходных, несравненных почтовых марок. Какое сокровище! Клуб должен гордиться им! – сказал этот иностранец, закончив просмотр альбома и обращаясь к стоявшему рядом с ним старейшему филателисту Нью-Йорка, знаменитому профессору Эллингтону.

Профессор чуть не упал в обморок.

– Это? – завопил он в негодовании. – Ведь это же собрание поддельных, фальшивых марок!!! Это коллекция, которая, собственно, гроша медного не стоит! Какой-то чудак подарил ее музею, и мы даже не знаем, что, собственно, с этою дрянью делать!

Сконфуженный иностранец, извиняясь, бормотал:

– Скажите, пожалуйста?! А я самым искренним образом думал, что вон те марки, и он показал в сторону коллекций Бетти и Вильяма, я думал, что это подделка, а тут настоящие. И, собственно говоря, никак не пойму, почему за одни марки вы все готовы заплатить сотни тысяч…

– Миллионы, сэр! – задыхаясь, стонал старейший филателист.

– А за эти гроши! – продолжал, торопясь ретироваться, злополучный иностранец.

– Невежда! – с уничтожающим презрением крикнул вслед ему ярый филателист.

… А в столовой клуба в это время шел импровизированный банкет. Виднейшие члены клуба сидели за столом, где на почетных местах находились герои сегодняшнего торжества, мисс Бетти Скотт и Вильям Кэниц. Они только что объявили о своей помолвке и принимали общие поздравления.

Неделю спустя состоялась их свадьба. Молодожены отправились снова в Европу. Но на этот раз не в погоню за какой-нибудь редкой маркой, сводящей с ума ярых филателистов-коллекционеров, а просто побродить по живописным местам, посмотреть на жизнь глазами не знаменитостей из мира собирателей марок, а простых смертных, отделавшихся от своего увлечения раз и навсегда.

Перед отходом парохода на набережную прибежал запыхавшийся Джон Кокбэрн.

– Мистер Кэниц! – кричал он… Слушайте, мистер Кэниц! – кричал он. – Я все разузнал!

– О чем это ты, Джон? – осведомился Кэниц.

– Ну, о брамапутре!

– Опять брамапутра! – с легкой гримасой вымолвил Кэниц, мысли которого были бесконечно далеки от всего, что касается филателии.

– Да, да, сэр! Я думал, что это все-таки будет вам интересно! Я о том, как именно брамапутра попала в табачную лавку!

– Нельзя ли покороче, Джон! – довольно сухо заметил Кэниц.

– Оказывается… – торопливо сказал Джон, – этот самый Арнольд Арнольдсон, которому Молльвей прислал брамапутру, хранил ее у себя, не имея ни малейшего представления о ее ценности. Ну, и когда какой-то третий сообщник оповестил Арнольдсона, что у Молльвея «заразная болезнь» то есть что Молльвей арестован и идет поиск его сообщников, Арнольд сбежал!

– Удивительные новости ты мне сообщаешь! – с досадой вымолвил Кэниц. – Ведь я это знал много времени назад!

– Подождите, сэр! Ну, потом выяснилось, что Арнольд, убегая, обронил в коридоре меблированных комнат, где он жил, конверт с брамапутрою. И там был мальчишка, чистильщик сапог…

– В конверте или в коридоре? – улыбнулся Кэниц.

– Да нет же! В меблированных комнатах, сэр! И он поднял этот конверт и нашел марку!

А потом продал марку за одно пенни в табачную лавку, и на это пенни купил себе пару леденцов! – закончил Кэниц. – Знаю, знаю, Джон! Не трудись рассказывать! Теперь все это меня так же интересует, как…

– Как прошлогодний снег – в тон мужу сказала подошедшая к перилам парохода Бетти. – Прощайте, Джон! Будьте счастливы!

– Прощайте, миссис Кэниц! – откликнулся Джон. – Будьте и вы счастливы!

Пароход медленно отходил от пристани…

Content

Жерар Борегар
Золото в лазури

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII