Елизавета Вейс

Спиритический сеанс графини Ельской

* * *

© Вейс Е., 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Прологъ

Записки честного сплетника

Новый и совершенно прелестный день раскрывает свои объятия для всех жителей города К., – хотелось бы сказать вашему покорному слуге. Но в таком случае я бы потворствовал чудовищному кощунству в отношении каждого из вас, господа, ведь нынешний день отнюдь не так прелестен, как об этом талдычат в других газетах.

Исчезновение людей для крупных населённых пунктов – событие обыденное. Кто-то ушёл из дома, не сказав родне. Кто-то напился до поросячьего визга и исчез. Таковых случаев – сплошь и рядом. Быть может, оттого этим вопросом до сих пор не занимались всерьёз. Однако проблема как никогда остра, и молчать боле – нет мочи. С прискорбием вынужден сообщить, что в нашем славном городе К. пропадают жители. Внезапно. И не оставляя следов.

Куда растворяются люди? Стоит ли кто-то за этими необъяснимыми исчезновениями? Мрачное дело, но в то же время ясное, как сегодняшнее небо. Не случайность и не совпадение – в этом ваш слуга убеждён твёрдо, и никто не способен меня переубедить.

Как долго это продлится? Будет ли пролит свет? Увы, всего мне знать не дано. Однако я настаиваю и продолжу настаивать, что в пропаже людей кроется что-то зловещее. Берегите себя.

На страже событий,

Ваш Бессонница-Шутник

Глава 1

Тревожные сны города К.

Григорий Алексеевич Одоевский обладал всеми необходимыми для хорошего следователя качествами. Мужчиной он был серьёзным и исполнительным, умел подмечать мелочи, сопоставлять факты, мыслить трезво и в меру отстранённо. И всё ж таки душа у него была не полицейского служителя, не офицерская. Краски и холст, которые отец Григория расценивал как юношескую глупость, не стали манить к себе меньше. И скольких бы преступников он ни переловил, руки всё равно тянулись к кистям. Вот и сейчас, при наблюдении за игрой света и блеском мелких снежинок, принесённых ветром с крыш, подушечки пальцев покалывало от желания запечатлеть сей миг.

– Григорий Алексеевич?

Бархатистый голосок отвлёк мужчину от созерцания. Опустив голову, он тут же уткнулся взглядом в огненные пряди, которые напоминали извилистые ручейки. Моргнув несколько раз, Григорий выдохнул облачко пара и улыбнулся.

– Ваше сиятельство! Рад вновь вас видеть. Кажется, будто мы не встречались целую вечность.

– Что ж, если парочку месяцев можно расценивать как вечность, то, полагаю, так и есть.

Графиня Ельская легонько улыбнулась, и ему хотелось бы поверить, что под порывом искренности, а не обыкновенной любезности, в которой Мария Фёдоровна, следует признать, была весьма искусна.

Вокруг тонкого прямого носика собрались забавные морщинки, когда графиня внезапно чихнула и поспешила прикрыть аккуратный рот ладонью в белой замшевой перчатке.

– Будьте здоровы, ваше сиятельство!

– Благодарю. Это всё из-за снега.

– Снега? – переспросил Григорий, невольно окинув взглядом сугробы, которые дворник, прикреплённый за этой частью города, отчего-то до сих пор не счистил.

– Не могу глядеть на него, когда он так искрится из-за солнца.

– Какой любопытный факт о вас.

Мария Фёдоровна покачала головой и, как ему показалось, несколько смущённо ответила:

– Бросьте, Григорий Алексеевич, уверена, ничего более скучного от женщины вам слышать не приходилось.

– Вы просто не беседовали с теми дамами, что сватали мне своих дочерей.

Смех графини был тихим и чистым, словно утренняя капель. В этот момент она не походила на саму себя, в её смехе не было ни капли притворства и ужимки, лишь подкупающая прямота.

– Направляетесь к дому? – Мария коротко кивнула, и он протянул ей свой локоть.

Хлопья продолжали скапливаться и постепенно таять на их одеждах. Скрип под ногами и негромкое дыхание делали наступившую между ними тишину уютной. Мысли барона блуждали, а взор цеплялся то за одну, то за иную постройку. Он рассматривал дома и переносил их на своё воображаемое полотно, думал о перспективе, которая помогла бы рисунку в его голове стать таким же объёмным и живым, как и оригинал перед глазами.

– Так вы выбрались на прогулку?

Голос спутницы прервал думы Григория, в которых он уже перешёл к теням и акцентам.

– Надо было уладить несколько рабочих дел.

– Приключилось что-то серьёзное? Вам даже пришлось покинуть участок, – обронила она замечание, будто бы невзначай.

Непринуждённость, с которой она задала вопрос, показалась ему подозрительной. Скосив взгляд на женщину, он позволил себе выждать несколько секунд. Ему было приятно общество графини, но с ней всё же следовало держать ухо востро.

«Ничего такого, что должно вас волновать», – хотел сказать он, но в последний миг передумал. Подобный выбор слов звучал излишне резко. К тому же Григорий считал, что срочное дело, которым он занимался последние дни, касалось графини ровно так же, как и других жителей города К.

Трость мужчины дрогнула в руке, ботинок проехался по прячущейся в снегу ледяной корочке, а сам Григорий упал бы, если бы не своевременная и решительная поддержка Марии Фёдоровны. Одно её движение вернуло тело мужчины в вертикальное положение. И заодно словно подбросило горячих углей на кончики его ушей. К счастью, уши, которые могли бы выдать смущение, были полностью скрыты от женского взора под шапкой на меху и чёрной, густой копной волос.

– Слишком безлюдно для нынешнего часа, не находите?

Неожиданное замечание заставило его оглядеться. Одна из самых длинных и оживлённых улиц, на которой при желании можно было отыскать что угодно, от заморских кушаний до редких фолиантов или антиквариата, пребывала в безмолвии. Застылость породила рой нехороших мыслей, которые он гнал от себя, дабы сохранить хладнокровность. И всё же истина была таковой: за короткий срок страх успел глубоко забраться в сердца людей. Картинка перед глазами печалила следователя, но в какой-то мере успокаивала. Ведь чем меньше людей на улице, тем ниже вероятность новой пропажи. Во всяком случае, пока он со всем не разобрался, такое положение вещей было вполне приемлемым.

– Постарайтесь не выходить из дома в тёмное время суток. – Подумав, он добавил: – Да и одна тоже не гуляйте.

Мария Фёдоровна настороженно нахмурилась. Она смотрела на него в ожидании пояснений, но, осознав, что их не предвидится, кивнула. Тем не менее обещаний, что станет придерживаться его предостережений, графиня не дала.

* * *

Сбив налипший к сапогам снежок, Мария бросила последний взгляд в сереющее небо и зашла в дом. Дверь закрылась, и все переживания, которые так или иначе обхватывали её со спины с тех пор, как они с Ильёй вернулись в город, растаяли под жаром нагретой квартиры.

Графиня накинула салоп[1] на вешалку и, ведомая запахом съестного, направилась в столовую. Аромат выпечки и горячего супа пробудили в ней аппетит, но переступать порог Мария не спешила. Прислонившись к дверному косяку, она с улыбкой наблюдала за ловкими движениями Анюты, занимавшейся сервировкой стола. Вероятно, Мария выдумывала, но за три недели их отсутствия девочка будто бы вытянулась, всё больше становясь похожей на юную барышню.

«Как быстро они взрослеют». – Мария ещё не успела определиться, как именно относиться к этому открытию. Вдруг её шлёпнули по плечу. Она повернула голову и недоумённо посмотрела на виновника.

– Какова красавица! Ни «здрасте», ни «до свидания». И крошки в рот не взяла, зато помчалась к своим чертям в салон!

На широком, добром лице няни алели краски гнева. Графиня почувствовала себя нашкодившим щенком, и это её развеселило. Уже второй раз за день, невзирая на все тревоги, на вернувшиеся заботы и обязательства, Мария искренне хохотала. Она захлёбывалась в лёгкости, переполняющей грудную клетку, и, будто позабыв об усталости, плавала в заботе людей, которые её любили. Как бы ни переубеждали Марию в обратном её собственные страхи.

– Если скажу, что проведу весь день дома, ты сменишь гнев на милость, няня?

Глаза женщины округлились, она даже приоткрыла рот от удивления, но тут же его захлопнула и кинулась на барышню с объятиями.

– Как же красиво ты смеёшься, Марьюшка. – Надежда Никифоровна крепче прижала воспитанницу к груди и, будто не веря, что Мария настоящая, задумчиво провела ладонью по её волосам. – Что же мы, в самом деле? Бегом обедать.

Няня подтолкнула графиню к столу, а сама скрылась из виду. Совсем скоро объявился Илья. Анюта принялась разливать золотистый бульон, но когда очередь дошла до тарелки племянника, Мария остановила девочку и вызвалась сама. Подобного прежде не происходило, дети попросту не знали, как реагировать на неожиданные порывы графини.

Впрочем, замешательство не продлилось долго. Расчувствовавшийся мальчик рассыпался в благодарностях: няне, приготовившей его любимое блюдо, Анюте, что так бережно несла эту кастрюлю от самой кухни, и, конечно же, Марии, которая сделала суп ещё вкуснее одним только незамысловатым движением руки.

Этот обед словно перестал быть данью природным потребностям или символичным поводом собраться за одним столом. Каждый из домочадцев графини без оглядки на этикет или привычное безмолвие делился рассказами о минувших днях.

Казалось, уют приобрёл материальную форму.

«И почему раньше мы этого не делали? Не общались? Не смеялись?» – Она вслушивалась в тихую, пока ещё робкую радость в голосах родных и понимала, что приложит максимум усилий, чтобы их сближение не заканчивалось только на этом.

* * *

Она то тонула в болотах, то вязла в снегах, отчаянно пытаясь выбраться. Батистовая сорочка пропиталась потом и страданиями, неприятно прилипнув к телу. Даже осознавая, что попала в мир грёз, Мария не видела из него выхода. Быть может, всё оттого, что она не спала – бредила? И этот бред никак не желал отступать.

Провалившись в сугроб по пояс, Мария вдруг замерла. Сбоку от неё что-то было. «Кукла?» – предположила графиня. Пальцы нырнули в холод и нащупали волосы. Не задумываясь, графиня потянула находку вверх, постаравшись освободить её из снежного плена.

Губы едва разомкнулись, изо рта вырвалось скомканное: «Что…» Взгляд скользил по чертам некогда румяного лица. Увиденное разъедало мысли и подталкивало за край безумия.

Голова замёрзшей Анюты стала последней ка плей.

Вздрогнув, Мария пробудилась с немым криком на устах. Понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя. Ещё столько же – чтобы осознать: она в своей комнате, по которой эхом прокатывались звуки завывающей за окном метели.

Сев в кровати, графиня обхватила себя руками. Глаза заторможенно прошлись по всем углам и только потом приклеились к окну: ветер распахнул его настежь. Вот почему спальня была такой студёной.

«Холод навеял кошмар? – Мысль показалась ей здравой и даже успокоила, пока она не вспомнила синюшную кожу Анюты. – Это тоже всего лишь часть дурного сновидения?»

Мария не верила в вещие сны, но когда-то она не верила и в призраков…

Рассудив, что для начала было бы неплохо устранить источник мороза, графиня опустилась босыми ногами на пол и поморщилась: казалось, деревянные доски были ничуть не теплее заледеневших пешеходных дорожек. Когда она почти вернула всё на свои места, ей почудилось, что кто-то копошился на улице, прямо у ступенек входа в дом. Облокотившись на подоконник, Мария чуть подалась вперёд, силясь разглядеть нарушителя ночного спокойствия, но так ничего и не обнаружила. Звуки больше не повторялись.

* * *

«Может ли статься, что предостережения барона Одоевского намного серьёзнее, чем мне показалось?» – Опустив подбородок на кулак, графиня раскачивала ногой и рассматривала непривычно пустынную набережную через окно своего кабинета. Вчера, дабы успокоить нянюшку, она согласилась побыть дома. Однако сегодня какими-то притянутыми за уши доводами её вновь уговорили остаться. В городе явно что-то происходило. Что-то из ряда вон выходящее. Складывалось впечатление, что скрюченные тревоги и зубастые страхи разогнали всех по углам и теперь свободно разгуливали по улочкам вместо людей.

Мария слишком радовалась встрече после долгой разлуки, чтобы это заметить, но в нынешний час ясно видела: нянюшка пребывала в состоянии нервозности, а Анюта выглядела встревоженной.

Говоря, что ей чудится, они юлили. Своим нелогичным поведением обе лишь доказывали истинность её подозрений. Раньше Анюта всегда приносила свежий выпуск газет и частенько выбиралась на прогулки, да и Надежда Никифоровна не реже двух раз за день навещала соседку – пожилую вдову с феноменальной памятью на лица, положения и пикантные истории. Но вот уже почти полдник, а они сидят дома. Либо жизненный уклад матери и дочери резко изменился за время отсутствия графини, либо они намеренно пытались что-то скрыть, пуская пыль в глаза. И чем дольше они молчали, тем сильнее графине хотелось докопаться до сути.

Трудно признавать, но, похоже, несмотря на всю опасность спиритического ремесла, за период спокойствия в гостях у тётушки Мария успела соскучиться по загадкам, расследованиям и даже призракам.

Чтобы хоть как-то разогнать скуку, графиня принялась разбирать скопившуюся почту и стопку с местными журналами да газетами. Среди писем нашлось несколько уведомлений о сборах с торговли и промысла, парочка пошлин местного назначения и как минимум три просьбы о проведении спиритического сеанса. Мария отбросила их в сторону после прочтения. Дела Праздных, а именно так она называла посетителей, обращавшихся к ней исключительно в целях развлечения, её не заинтересовали.

Куда больше графиню привлекли свежие выпуски газет. Сейчас она была подобна скромному наблюдателю, который стоял с краю и смотрел на бурное течение. Однако она надеялась, что заметки на газетных страницах помогут ей влиться в этот поток событий.

«Представители сыскного отдела просят не раздувать из мухи слона и призывают к спокойствию. Из десяти заявлений о случаях пропажи за последнюю неделю четыре были отозваны, а три – оказались неудачной шуткой. По оставшимся случаям ведутся проверки».

С улиц исчезали люди. Если верить сотрудникам полиции, ситуация под контролем и причин для беспокойств нет и быть не может. Однако в заметках со светскими новостями били тревогу: отменён уже третий бал и судьба предстоящего вечера у Машковых до сих пор неясна.

Купцы тоже делились своими историями:

«Закрыли мы лавку, значится. Подёргали за замок. Всё как полагается. Распрощались. До угла дойти не успел, слышу: Лёшка вопит. Ну я побежал на крик-то. Но Лёшки уже не было. Только шапка в снегу лежала».

В руках оставался последний конверт из плотной и, надо отметить, весьма дорогой веленевой бумаги. На нём не было ни подписи, ни марки, ни каких-либо других признаков, указывающих на отправителя. Лишь две буквы на печати: «В.Д.». Однако никто из тех, кто мог бы скрываться под инициалами, на ум не приходил.

«Любопытно», – мелькнула мысль, прежде чем графиня без колебаний сорвала печать.

Бумаги внутри не оказалось, зато было кое-что другое. Вытряхнув содержимое конверта, Мария насупилась. Засушенные чёрные лепестки заняли всё пространство стола. Определить, какому именно цветку они когда-то принадлежали, было проблематично, как и разгадать, что подразумевали под данным сообщением. Ей угрожали? Предостерегали? Или желали напугать?

Вреда от цветов не больше, чем от случайно брошенной бранной речи. А чёрный цвет мог внушить страх разве что…

– … кому-то очень мнительному, – пробормотала Мария окончание мысли и обратила взор к двери кабинета. Где-то за ней раздавался мерный топот нянюшки, занимавшейся уборкой.

Графиня покинула комнату и решительно подошла к няне в милом сером платье с кружевным воротником, над которым Надежда Никифоровна трудилась не одну ночь.

– Скажи, в эти три недели не присылали ли чего-нибудь необычного?

Женщина громко ойкнула и схватилась за сердце.

– Всё подкрадываешься. Как мышка, ей-богу! – Няня вцепилась в мокрую тряпку и, проигнорировав ожидающий взгляд Марии, вернулась к мытью окна.

– Напрасно вы это затеяли.

– Что затеяли, Марьюшка?

– Это, – с нажимом произнесла графиня, не желая тратить время на пустые объяснения. – Вы не удержите меня в четырёх стенах. Как и не сможете вечно что-то утаивать.

Надежда Никифоровна расстроенно вздохнула. Нехотя она оставила своё занятие и присела на старенький раскладной диван.

– Мы ничего дурного не помышляли. Только уберечь тебя.

– Знаю.

Она опустилась перед женщиной на корточки и мягко обхватила её колени.

– Но неприятностей гораздо проще избегать, когда знаешь, с чем имеешь дело.

– Права ты, голуба. Права, как всегда… – В круглых глазах нянюшки заблестели слёзы вины.

Мария подбадривающе гладила женщину, пока та изливала всё, что её так беспокоило. Начиная с внезапного исчезновения людей, заканчивая жуткими букетами чёрных фиалок в серебристом портбукете. Засушенные цветы прекратили появляться на ступенях их дома только после того, как графиня возвратилась из поездки.

– Не знаю, что пугает меня больше, Марьюшка. – Женщина приблизилась к лицу графини и низко прошептала: – Беда в городе или цветы эти проклятые. Смотреть на них не могу, честное слово! Веет от них могильным холодом. – Она несколько раз перекрестилась.

– Уверена: в полицейском управлении делают всё, чтобы отыскать пропавших. А что касается цветов, я разберусь.

Мария выпрямилась и расправила плечи.

– Обещаю тебе.

Вычислять отправителя графиня Ельская решила опытным путём: если неизвестный так упорно оставлял цветы в течение нескольких недель, то он сделает это вновь. Рассыльные приносили почту до обеда, а по словам Анюты и няни, букеты появлялись гораздо раньше. Когда Мария мучилась кошмарами, она ведь слышала шум ближе к рассвету. Обыкновенное совпадение или нет, покажут время и парочка бессонных часов.

* * *

Спиритический салонъ графини Ельской

Полное недовольства покашливание заставило графиню выпрямиться и показаться из-за прилавка. В городе царила такая обстановка, что Мария не рассчитывала на посетителей и намеревалась скоротать время за уборкой помещения, успевшего порядком запылиться. Однако похоже, что прибывшую гостью напряжённая ситуация на улицах мало заботила. Судя по уверенному выражению лица, необычайно высокая и худощавая женщина лет пятидесяти ничего и никого не боялась.

Первой в глаза бросилась вычурная шляпка с пышными розовыми бантами, затем взгляд Марии зацепился за не менее яркое платье с кринолином, кружевами, оборками и рюшами – дальнейшее перечисление могло затянуться: чего на ткани только не было.

Но всё же самым выдающимся во внешнем виде гостьи оказался вовсе не наряд, а выражение лица. Признаться, столько презрения Мария Фёдоровна не наблюдала даже у Власа Михайловича Ранцова, который, по его же словам, испытывал искреннюю и глубокую неприязнь ко всякого рода обманщикам, мошенникам и медиумам, то есть таким, как она.

Чёрная родинка у полного рта женщины всё время меняла положение, поскольку посетительница не прекращала кривить губы, цокать и бранить худое убранство заведения. Казалось, ей претило находиться в салоне, но из великого одолжения она продолжала приближаться к Марии.

– Так вот, значит, как выглядит старая дева, из-за которой столько слухов в городе. – Женщина бросила перчатки на стол и ещё раз придирчиво ощупала графиню взглядом. – Вы вовсе не дурнушка, – добавила она снисходительно.

– Да, я знаю.

Мария не стушевалась, чем вызвала новый приступ недовольства у собеседницы.

– Над манерами стоит поработать, – заключила гостья и, не дожидаясь приглашения, опустилась в кресло.

Постояв некоторое время за прилавком, графиня всё же вышла к женщине и села напротив неё.

– Чем могу быть полезна?

– «Можете» или «не можете» здесь совершенно неуместно, моя дорогая. Я проделала нелёгкий путь через весь город, поэтому будьте так любезны выполнить свою работу, за которую вам, разумеется, сполна заплатят.

Ельская невольно передёрнула плечом, впрочем, тут же взяла под контроль все реакции тела. У женщины не хватало такта, да и вела она себя так, словно Мария заведомо была ей чем-то обязана, однако похоже, что гостья была либо богата, либо занимала не последнее место в их обществе. Что ни говори, а в большинстве случаев именно такие люди позволяли себе подобное поведение. Кроме того, блеск увесистых украшений в ушах и на пальцах посетительницы кричал о наличии средств в кошеле, под подушкой или банке. Пожалуй, Мария склонялась всё же к первому варианту – не обязательно под подушкой, но определённо где-нибудь в укромном местечке да поближе к себе.

– Я хочу, чтобы вы прямо сейчас провели спиритический сеанс и сообщили благую весть, на которую я и вся наша семья очень надеемся.

– Прошу прощения? – То ли Мария так давно не работала, что подрастеряла сноровку, то ли просто голова отказывалась думать. Графиня никак не могла взять в толк связь между общением с мёртвыми и «благой» вестью.

– Я надеюсь… Нет-нет, мы с родственниками надеемся, – поправила себя женщина, словно так, по её мнению, высказывание приобретало больше веса, – что вы развеете сомнения и подтвердите смерть нашего Арсения.

– Ваше сиятельство? – После утвердительного кивка Мария осторожно продолжила: – Не могу не спросить: кем вам приходится упомянутый? И какой вред он нанёс, что новость о его кончине вас скорее обрадует, чем огорчит?

– Слышала, вы воспитываете племянника. Тогда ответьте: на что бы вы надеялись, графиня, если бы дитя, в которое вы вложили столько средств, нервов и времени, вдруг ударило вас ножом в спину? Наплевало бы на вас и ваше решение? Опозорило бы? И ради чего? – Последнее женщина едва ли не выплюнула. – Если он жив, значит, сбежал с безродной сироткой вопреки всем запретам старших. Нет уж, моя дорогая, в таком случае наследник семьи Кропоткиных может быть только мёртвым. Это я смогу принять.

Княгиня дрожала от злости, а вместе с ней дрожала и её родинка над правым уголком губ. Рассказ женщины застал Марию врасплох. «Столько противоречивых чувств и обиды. Столько гнева. Не хотелось бы столкнуться с ней в виде духа». Графиня всматривалась в карие очи напротив и невольно размышляла над брошенным риторическим вопросом.

Возненавидела бы она Илью, покинь он дом со швеёй или портнихой? И ведь не просто покинь, а сбеги, не оставив после себя ни единой записки или намёка на принятое решение. На мгновение Мария прислушалась к собственным ощущениям и в конце концов пришла к выводу, что очень огорчилась бы такому исходу. Не из-за происхождения избранницы, хоть в этом тоже не было ничего приятного. Она расстроилась бы потому, что допустила подобное. Насколько же ребёнок должен не доверять опекуну, чтобы даже не попытаться обсудить сложившиеся обстоятельства и вместе найти выход?

Мария Фёдоровна вновь взглянула на лицо княгини, понимая, что, скорее всего, даже если Арсений и попытался бы донести свои неприемлемые для его положения чувства, эта женщина едва ли бы стала слушать.

– Как поступите, если он всё же жив?

Гостья смерила графиню убийственным взглядом.

– Уж постарайтесь провести сеанс как надо.

– Я – медиум, а не ведьма, ваше сиятельство. Иголки в углы не втыкаю, порчи на смерть тоже не делаю. Однако сеанс проведу.

Мария погасила свет, оставив гореть только свечу на столе. Затем она выставила на стол блюдце и наполнила его водой. Взглянув на напряжённые мышцы собственного лица в отражении, графиня тихонько выдохнула, и по воде пробежала рябь. Оставалось сосредоточиться и произнести что-то вроде заговора-призыва, о котором она случайно разузнала, пока гостила у родственницы отчима.

Когда Мария окончательно удостоверилась в том, что призраки не плод разыгравшегося воображения, то принялась изучать пособия, коих стало появляться всё больше и больше. Она пробовала даже самые, казалось бы, нелепые методы.

Например, Мария пыталась ориентироваться на погоду, поскольку в советах для начинающих медиумов говорилось, что в метель или сумерки духи являли себя реже, нежели когда небо было чистым. Она занималась этим и в темноте, и при тусклом свете лампады, звала духов ранним утром и в ночи. Даже протыкала собственный палец иглой над чашей с водой и рассыпала по полу соль в виде круга.

Но все эти советы от «опытных» медиумов не сработали. Тогда она обратилась к народным трюкам, которые никто не записывал, о которых шептались в деревнях и передавали из уст в уста.

Увлечение спиритизмом и мистическими учениями добралось и в те дальние края, где она гостила. Хотя тётя Марии была ярой сторонницей науки и категорически отрицала существование потустороннего, слуги в её доме не отказывали себе в развлечении, вызывали призраков по ночам да заглядывали в зеркала в поисках лика своего суженого.

Во время одного из сеансов, которые проводила служанка в доме тёти, случилось необъяснимое. Комнатку наполнил знакомый Марии холод, а по воде в миске служанки прошла сильная рябь, и отнюдь не из-за дрожи её рук. После сеанса графиня тотчас же переписала этот заговор и выучила его наизусть.

Прежде чем погрузиться в полную тишину, Мария предупредила княгиню:

– Не обещаю, что ваш сын захочет говорить.

Глава 2

Дама с семью собачками

Людмила Никитична Кропоткина нервически тарабанила по ручке кресла, отвлекая Марию. Однако постепенно тяжёлое, гулкое дыхание, словно у болеющего человека, становилось тише. И тише. И тише…

«О жизни забываю, путь смерти открываю.

Тот, кто нем, обретает голос.

Тот, кто говорил, слушает.

Приди на зов, беспокойная душа.

Взываю к тебе, Арсений Кропоткин…»

С закрытыми глазами графиня произносила про себя одни и те же заученные слова в надежде, что именно они станут нужным острым предметом, который разрежет тонкую границу между миром живых и потусторонним.

Терпения хватило ровно на десять повторений, на одиннадцатое Мария поняла, что тратит время понапрасну. Разомкнув веки, графиня напряжённо выпрямилась. Вдоль позвоночника прокатилась ледяная волна, а в груди потяжелело. Она по-прежнему находилась в салоне: тот же прилавок, те же потолок и стены, гостья продолжала сидеть на том же месте, в том же кресле из красного дерева. Отнюдь, ощущение схожести с реальным миром было иллюзорным. У ног графини закручивались синеватые клубы тумана. Тени, доселе таящиеся по углам, повылезали из убежищ и теперь словно шлёпали подошвами и шуршали чёрными одеяниями за спиной Марии, сбоку от неё, над головой.

Окружающая действительность двоилась, расплывалась. Черты лица Людмилы Никитичны казались смазанными, будто бы Мария видела женщину сквозь запотевшее стекло. Однако, невзирая на явный успех сеанса, графиня Ельская ощущала, как беспокойство захватывало дыхание и комом подступало к горлу. Если заговор сработал, где же юноша, которого она призвала? Она могла поклясться, что была одна. Означало ли это, что Арсений жив?

Графиню отвлёк глухой стук лошадиного копыта. Мария задержала дыхание, и вскоре в наступившей тишине звук повторился: дробное перешагивание, за которым последовал тяжёлый скрежет колёс. Ещё полгода назад Мария не смогла бы объяснить, почему обращает внимание на столь обыденную вещь, как проезжающая карета. Сейчас же сомневаться не приходилось: в призрачном мороке сеанса не существовало ничего случайного.

Она встала и проследовала к окну и вгляделась в улицу, которая утопала в одеяниях подступающего вечера. Всё ещё доносились отзвуки перестука копыт, но самих животных или экипажа не было.

– Вы не закончили?

Ворчание женщины окатило графиню холодной удушливой волной. Голос гостьи вдруг зазвучал выше и пронзительнее, чем ей помнилось. Впрочем, сейчас из-за пульсации, которая набросилась на её виски и с каждой секундой становилась всё мучительнее, Мария сочла бы неприятным даже едва слышный шорох. Она не ведала, происходило ли так со всеми медиумами, но для неё общение с миром духов всегда имело последствия в виде недомогания.

В годы юности Мария зарабатывала царапины и ушибы, лазая по деревьям, кустам малины или падая с лошади. И когда подобное происходило, она стойко переносила боль и совсем не плакала. Терпела она и сейчас, хоть и чувствовала, как желание шипеть или стонать из-за слабосилия в ногах впервые так отчаянно рвалось с губ. Согнувшись от головной боли едва ли не пополам, Мария заставила себя вернуться к столу. Призрачный морок вокруг начал растекаться чернильными пятнами, и чем ярче становилась картинка вокруг, тем сильнее тело наливалось свинцом.

– Хочу знать, сколь долго мне ещё придётся здесь пробыть. И было бы неплохо вам проветрить помещение. Пахнет как на кладбище. – Людмила Никитична беспокойно заёрзала, наполнив салон нервирующим шуршанием бесчисленных бантов и рюш на её наряде.

Оставаться невозмутимой стоило Марии неимоверных усилий. Ей хотелось попросить женщину немедля покинуть салон и больше никогда не возвращаться. Однако в таком случае графиня Ельская перестала бы считать себя человеком, который гордится своей уравновешенностью.

Обуздав раздражение, она вкратце поведала о результатах сеанса, а также предложила обратиться в сыскную часть.

– Моя дорогая! – С выражением полнейшего ужаса на лице Людмила Никитична схватилась за сердце. – Дорогая! Об этом не может быть речи. Если бы мы хотели огласки, то уже давно разместили бы объявление в газету или обклеили все улицы в городе. Нет уж, не хватало только, чтобы о возможном позорном побеге узнали люди.

– Но что, если ваш сын вовсе не сбегал?

– Меня заверяли, что вы знаток своего дела. Так будьте им до конца.

Эти слова не вызвали у Марии охоты ввязаться в сомнительные поиски сломя голову. У неё по-прежнему не было желания разбираться в домашних дрязгах, но имелось материальное основание принять вызов.

– Вот что. – Все слои одежды пришли в движение, когда Кропоткина поднялась с кресла во весь свой внушительный рост. Она бросила на стол кожаный кошель и с важным видом произнесла: – Даю вам ровно неделю. Опровергните предположения о кончине или подтвердите. Иного мы не примем.

Женщина сухо кивнула в знак прощания.

Несмотря на явное упрямство, напыщенность и показательную снисходительность к кому-то вроде графини Ельской, Кропоткина обладала одним привлекательным качеством, которое могло не только сгладить все её недостатки, но и избавить Марию от денежных проблем на ближайшее время.

И если Мария верно истолковала для себя натуру Людмилы Никитичны, то ни она, ни семья женщины в покое не оставят и продолжат обивать порог салона. Поэтому, не тушуясь, графиня поместила кошелёк в ридикюль, подаренный тётей.

* * *

Она повалилась головой на стол. Громкий стук и вспышка боли вернули графиню Ельскую в реальность, в собственную спальню. Сама того не заметив, она задремала во время работы над призрачным пособием своего авторства. Дабы ничего не упустить и собрать разрозненные фрагменты, которые уже удалось изучить, Мария старалась вести каждодневные записи.

Потирая ушибленный лоб, графиня с грустью смотрела на лист. Она случайно опрокинула банку с чернилами и безнадёжно испортила исписанную страницу.

«Придётся начать всё сначала».

Убрав беспорядок, Мария взяла перо в руки. Она выводила букву за буквой и не замечала поведения свечного огня слева от неё. Пламя колебалось, в неспешном танце прогибаясь то в одну сторону, то в другую. Оно слегка тускнело, набирало силу, затем выравнивалось, пока вдруг не взбесилось.

Свеча потухла. Мария чиркнула спичкой, но не успела донести её до фитиля, как огонь с жаром взметнулся, озарив комнату так, будто на её рабочем столе стоял не подсвечник, а пара канделябров. Но как только она отпрянула, прижавшись к спинке стула, то вновь оказалась один на один с темнотой.

Это её не напугало. Мария перестала страшиться темноты, когда поняла, что не только в ночном мраке обитают монстры и злодеи, они прекрасно себя чувствуют и при свете дня.

– Попробуем ещё разок. – Спичка зашипела, и из её верхушки посыпались крошечные искорки.

Графиня занесла руку над подсвечником. Однако вместо того, чтобы продолжить работу над пособием, она обернулась через плечо и нашла глазами задёрнутое окно.

К этому было не подобрать ни разумных, ни даже неразумных объяснений. Появилось предощущение чего-то, что вот-вот случится.

Она подошла к окну, помешкала, но отодвинула шторы. За ними ждало лишь отражение подсвечника и её собственное. Взгляд соскользнул к брошке, которую она часто прикалывала на воротник, и морщинка на лбу исчезла. Этот подарок погружал Марию в утешительные объятия, когда казалось, что не хватает сил. Брошка напоминала экзотический цветок и, хоть не была выполнена из золота, на солнце лучилась благородным приятным блеском.

Мария с нежностью всматривалась в выгравированные завитки. Она смотрела, смотрела, смотрела…

Нежданно грохот обрушился на стекло! Графиня отпрянула, обронив подсвечник. Не раздумывая, она бросилась тушить выкатившуюся свечу. А когда вернулась к окну, обнаружила ничем не примечательное безмолвие. Фонари давно перестали гореть, улица подсвечивалась лишь тусклым лунным светом. На мгновение ей показалось, что она что-то заметила – силуэт, который растворился в дымчатых очертаниях ночи.

Ни через полчаса, ни через час, ни даже после рассвета под окнами дома Марии никто не объявился. В том числе и загадочный В. Д., которого графиня всё ещё надеялась застать врасплох и потребовать ответов.

* * *

Графиня столкнулась с князем Ранцовым на улице перед входом в судебное отделение. Некоторое время они стояли в неловком молчании, разглядывая друг друга, пытаясь подметить, что могло перемениться с их последней встречи.

У Марии перехватило дыхание, когда Влас Михайлович, позволив двери за его спиной захлопнуться, шагнул к ней. Неожиданная радость от случайной встречи нахлынула так внезапно, что графиня растерялась и не расслышала первую фразу князя.

– Мария Фёдоровна?

– Да-да, – сбивчиво ответила она, чувствуя себя непривычно рассеянной.

На лице мужчины отразилось беспокойство.

– Как давно у вас проблемы со сном?

Графиня изумлённо вскинула брови. У неё определённо имелись трудности всякого толка: поимка В. Д., поиск Кропоткина. Тем не менее Мария была твёрдо убеждена, что ни первое, ни последнее не сказалось на её внешнем облике существенным образом. Во всяком случае, сегодняшним утром отражение в трельяже ничем не отличалось от отражения в любой другой день из тех, в которые они с князем виделись лицом к лицу.

– Ко всему прочему у вас замедленная реакция.

Графиня прищурилась и отклонилась чуточку назад, чтобы присмотреться к мужчине под иным углом. Из-за снега его волосы намокли и казались на несколько тонов темнее обычного. Пряди ниспадали на лоб, прикрывая брови и словно приковывая внимание Марии к его серым глазам, которые мерцали на свету.

– Отчего вас так тревожит моё состояние?

– Я доктор. А вы тётя моего ученика, которая по ряду причин может переживать нервное расстройство и его последствия.

Полуулыбка сменилась непроницаемым выражением на лице. Входило ли в перечень причин то, что она едва не замёрзла? А случай во время соколиной охоты? Или, быть может, её поведение в ту ночь, когда они стояли до неприличного близко? Какими бы неловкими ни были те мгновения, Мария помнила всё, будто это только-только случилось.

– Я нахожусь в здравом уме и… – Она хотела добавить чего-нибудь ещё, но, приметив выходящего из участка барона, передумала. – Всего доброго, ваша светлость, – пробормотала она наспех и рванула вперёд, однако тотчас же была остановлена сильной рукой в белой перчатке.

Неслыханная дерзость – касаться её вот так, не будучи родственником или супругом. Однако Мария давно поняла, что князь не из тех, кто строго придерживался правил этикета.

– У вас правда всё хорошо? – Голос Власа Михайловича был наполнен искренним беспокойством, что в равной степени раздражало и смущало.

– Правда. И будет ещё лучше, если вы перестанете приписывать мне всякого рода хвори. А теперь позвольте мне наконец пойти и поговорить с бароном Одоевским.

Хватка на локте ослабла. Князь посмотрел в сторону Григория Алексеевича с недоумением, а затем наградил и графиню странным взглядом, который она не могла истолковать.

Она нагнала барона у поворота. Своим появлением Мария привела его в замешательство, но не настолько, чтобы Григорий Алексеевич охнул от неожиданности или испуганно вздрогнул.

– Ваше сиятельство, чем обязан?

– Разве нужен повод, чтобы поздороваться с добрым человеком?

– С добрым, может быть, и не нужен. – Улыбка проступила на лице барона, но тут же сменилась строгой маской. – Не сочтите за грубость, однако я не могу задерживаться. Дорога каждая секунда.

– Пропал ещё кто-то?

Разыскивать живых оказалось ничуть не проще разговоров с мёртвыми. И если для первого помощников ей не сыскать, то со вторым Мария могла воспользоваться опытом и методами барона Одоевского.

Графиня долго размышляла о своих дальнейших действиях. Пыталась найти причины не вмешиваться в происходящее, но в итоге она направилась к участку.

Григорий Алексеевич нахмурился, и сердце Марии забилось сильнее. Её предположение попало точно в яблочко. Она чувствовала это.

Полицейское управление старалось развеять панику, но газеты и людская молва, которая обрастала всё новыми и новыми страшными подробностями, сводили на нет все усилия.

– Могу я пойти с вами?

– Извольте, Мария Фёдоровна! – Барон поперхнулся от одной мысли об этом. – Не пристало сударыням бродить по переулкам, и уж тем более устраивать погоню за похитителем!

– Так, значит, люди пропадают не сами по себе… – Винтики в голове графини пришли в движение. Возможно, Кропоткин всё же не сбежал, а стал лишь очередной жертвой в списке исчезнувших.

– Вам не стоит переживать на сей счёт. У нас всё под контролем.

Его голос звучал убедительно. Возможно, именно так говорили и другие полицейские. Однако в данных обстоятельствах этого было мало.

– Моя няня, соседи и половина города, ставшие затворниками, не согласятся с вами. Есть и другая половина. Та, что не столь благоразумна и куда решительнее. Не думаете, что она способна выразить своё несогласие более радикальными способами?

И ведь действительно было немало обвиняющих полицейское чиновничество в бездействии. Находились и те, кто расклеивал листовки, в которых громогласно заявлялось, что виновника пропаж и вовсе покрывают.

Подобные распри отвлекали от главного – поимки настоящего преступника. И Григорий Алексеевич, конечно же, это понимал.

– Вы меня убиваете, дорогая.

Непреклонный взгляд Марии не оставил ему ничего иного, кроме как схватиться за переносицу и прикрыть глаза.

– Впрочем, – пробормотал он спустя несколько секунд, – если верить в слухи о ваших способностях, даже моя кончина не станет для вас проблемой.

Мария почти свыклась с тем, что к спиритическому поприщу относились с недоверием. До недавнего времени она и сама не была уверена в своих способностях. Однако в словах Григория Алексеевича не чувствовалось насмешки. Его шутка вышла совсем не обидной и напоминала скорее дружеское перебрасывание остротами, чем попытку задеть. Конечно же, Мария не знала наверняка, ведут ли себя подобным образом друзья, поскольку она не общалась с кем-то настолько близко.

– Вы ведь сами говорили: не гулять без компании. Вот и сопроводите меня.

С крыши соседнего здания упал большой ком снега, когда Одоевский с суровым видом покачал головой.

– Нам в разные стороны, ваше сиятельство.

– Уверена, что в одну, – не отступала графиня.

Ветер раскачивал выцветшую вывеску, криво прибитую над швейной мастерской, закручивал крупинки у их ног. Некоторые снежинки попадали на лица. Но ни звуки, ни холод не могли отвлечь её от игры в гляделки со следователем.

– Настолько безвыходным вам представляется положение? Раз уж полиция не справляется своими силами, то настал час для иных сил – сверхъестественных?

– Вы ничего не теряете, Григорий Алексеевич.

– Разве что своё достоинство следователя… – Он посмотрел наверх, взглянул в сторону, другую, вновь очертил взглядом пространство, словно предметы вокруг могли помочь ему принять решение.

Когда глаза Одоевского снова нашли её – та твёрдая убеждённость и принципы, которые диктовали ему ни в коем случае не позволять сторонним носам соваться в чужие дела, обратилась сомнениями.

Как сильно повредит её вмешательство?

Правда ли с ней говорят мёртвые?

И если она всё же слышит духов, готовы ли те сотрудничать в раскрытии преступления?

Она не ведала, что на самом деле происходило в мыслях следователя, и всё это звучало только в её голове, пусть и голосом барона.

– Идёмте, ваше сиятельство. Чем меньше времени прошло с момента преступления, тем больше шансов скорее выйти на след.

У неё была уйма вопросов, однако барон не тратил на разговор ни минуты, да и Мария боялась спугнуть его решимость.

Несмотря на травмированную ногу, он двигался пусть короткими, но быстрыми перебежками. Мария едва поспевала, изредка дивясь про себя кардинальным переменам в спутнике. Она впервые разглядела в этом добродушном и несколько неловком мужчине настоящего судебного следователя.

* * *

Барон невольно сбавил темп. Всё это время Мария Фёдоровна покорно и молчаливо следовала за ним, он успел позабыть о её присутствии. Возможно, то было к лучшему, ведь, вспомнив о спутнице, Григорий с трудом справлялся с сожалением.

Чем он думал, позволяя графине Ельской отправиться вместе с ним? Истаптывать тропинки парка, мотаться из одного конца города в другой, опрашивать местных завсегдатаев питейных заведений – это лишь малая часть проделанного и того, что только предстояло сделать. Сущее страдание для знатных дам. В общем-то, и для офицеров тоже. Розыск людей – работа долгая и даже заунывная. Он хорошо знал об этом, поскольку несколько лет прослужил в сыскной части. И вот теперь ответственность за сыск вновь легла на его плечи.

– Как бы всё не обернулось массовой истерией… – Мария точно выносила приговор. Безжалостный и мрачный, но, как барон надеялся в глубине души, который никогда не приведут в исполнение.

– Предпочитаете давить на больную мозоль, да? – Короткий неловкий смешок вырвался у него. – Какое удовольствие открывать новые грани вас, графиня, пускай и при таких обстоятельствах.

– Я не стараюсь раздуть проблему в ваших глазах. Я лишь озвучиваю то, что не даёт покоя многим… И вам тоже, барон. И вам тоже.

Глаза Марии Фёдоровны лучились таким пониманием, что на секунду он чуть не свернул на кривую тропинку: «А не способна ли она залезать в чужие головы и распоряжаться там мыслями как у себя дома?»

Григорий недоверчиво покосился на графиню. Он ведь следователь. «Человек логических суждений и фактов», – напомнил он себе, когда натура творческая, склонная к романтизму и мистицизму, решила проснуться в неподходящее время.

– С чего обычно начинают поиски?

Её решительный настрой ввязаться в дело выглядел как банальное любопытство или прихоть. Она не первый медиум, который предпринимает попытки разузнать подробности громких преступлений.

В прошлом году один из таких представителей спиритизма по воле случая или же по спланированному расчёту оказался в питейном заведении. В тот же вечер туда зашли полицейские. Медиум стал свидетелем их частного разговора, а затем, на своих сеансах, утверждал, что благодаря призраку убитой женщины смог раскрыть преступника, пока полиция оставалась в неведении.

Отправная точка расследования всегда была одна и та же: обыск места пропажи и места проживания потерпевших. Дальше, в зависимости от того, какие обнаружены вещественные доказательства на месте преступления или улики на трупе, если таковой найден, в ход шли допросы родных, близких и возможных свидетелей. С последним «несказанно повезло», ведь до сегодняшнего случая в обращениях о пропаже не упоминалось никого, кто видел бы преступление своими глазами.

– Куда мы направляемся сейчас? На место происшествия или к кому-то в дом? – деловито уточнила Мария Фёдоровна.

– Второе. В парке я был сегодня утром. Там же я и опросил главного очевидца.

Внутренний голос не переставал нашёптывать, что он поступал неверно – ни по закону, ни по собственным устоям. Хотя барон не мог не признать, что графиня вовсе не кисейная барышня.

– Станете понятой, – решил Григорий Алексеевич, прежде чем они завернули в переулок, дабы сократить путь. – Ничего не трогайте. Следите за моими действиями и запоминайте предметы, которые я буду показывать. Ясно?

– Вполне, – уверила графиня.

Лицо барона смягчилось. Мария Фёдоровна умна и, что самое важное, проницательна. Благодаря своей наблюдательности она пролила свет на смерть в институте благородных девиц и на тёмные секреты князя Измайлова. Эти качества делали Марию Фёдоровну ценным компаньоном. Если уж на то пошло, и ему надо объединиться с барышней… Он прислушался к своим ощущениям. Да, определённо, сейчас он был готов принять помощь даже от призраков. Только бы прервать череду пропаж да убить в зародыше панику и беспорядки, готовые вот-вот вспыхнуть.

Что ж, так тому и быть. Он поведает ей о свидетельнице.

* * *

Баронесса Зайцова всегда питала слабость к собачкам. Маленькие, пушистые, миленькие создания радовали глаз и возвращали жизнь в её загрубевшее после потери мужа, а затем и родителей сердце. Хотя супруга она едва ли сильно любила. Они поженились по решению родителей, когда обоим было по семнадцать, а в браке не прожили и пяти лет, когда супруг из-за частых похождений в дома терпимости стал жертвой «любострастной болезни»[2].

Баронесса не заразилась. Кто-то назвал бы это благословением свыше, но в действительности причиной везения послужило лишь отсутствие интереса. Сперва со стороны мужа, а спустя несколько ночей, проведённых вместе с венчания, равнодушие стало взаимным. В конце концов их встречи на одной кровати сошли на нет.

После многих лет бракоразводного процесса, после многих усилий по поиску очевидцев прелюбодеяния и доказательств неспособности мужа продолжать достойное брачное сожительство Александра Иннокентьевна наконец-то добилась своего.

Но это отбросило тень на её имя. Её персону исключили из списка «приличных» людей, за спиной шептались. Многие винили баронессу, хотя грешил супруг. Александра Иннокентьевна лишилась статуса, друзей и мужа, однако не жалела ни о чём. Даже повернись время вспять, она не изменила бы ни одного своего решения.

Невзирая на позор, отец и мать не бросили любимую дочь в беде и заботились о ней до конца. Они помогли ей с жильём, а потом приобщили к семейному ювелирному ремеслу, которое женщина продолжала и по сей день.

Недостаток общения баронесса Зайцова восполняла своими пушистыми чадами. Все семь разношёрстных, гладко вычесанных болонок являли собой воплощение преданности и всепоглощающей любви, которая, как считала сама баронесса, была недоступна людям.

Вчерашним вечером, когда она прогуливалась вместе с питомцами, Александра Иннокентьевна столкнулась с Дмитрием Петровичем Безруковым – пожилым цирюльником, который каждый день проходил через главный парк города, чтобы добраться до своей квартиры. Бывало, он посещал на дому некоторых достопочтенных господ, желавших навести марафет и провести несколько лечебных процедур. Хороший цирюльник ценился высоко, а Безруков, вне всяких сомнений, считался знатоком в своей сфере.

И подкован он был во многом: помимо бритья бороды Дмитрий Петрович занимался бородавками, умело управлялся с пиявками и банками, да к тому же ловко орудовал «козьей ножкой», крючком-лопаткой, предназначение которого заключалось в вырывании больного зуба.

Зайцова и Безруков побеседовали о погоде, изредка касались более серьёзных тем. В этот момент с болонками баронессы стали происходить странные вещи. Животные начали нервно лаять, натягивали поводки, порываясь вырваться из рук хозяйки.

Вскоре именно это и произошло. Собачки бросились вглубь парка, словно пытались от кого-то скрыться. Извинившись за подобное недоразумение, Александра Иннокентьевна настояла на том, чтобы цирюльник подождал её возле лавочки, пока она самостоятельно вернёт питомцев.

Разыскав всех семерых, женщина поспешила обратно, ломая голову над причинами поведения любимцев, ведь её собачки всегда были очень послушными. Возвратившись, баронесса обнаружила, что Безрукова нет на оговоренном месте. «Быть может, устал ждать или замёрз?» – подумала она тогда, однако всё же решилась обойти парк в надежде нагнать мужчину и ещё раз принести извинения.

Дмитрия Петровича и след простыл. Баронесса проверила все тропки, все закуточки, в которых мог бы притаиться мужчина, но безуспешно. В конце концов женщина пришла к выводу, что он просто ушёл по делам. Ей и самой давно пора было идти домой. Ветер крепчал, кружа в воздухе снежную крупу. Небо становилось всё угрюмее, и Александра Иннокентьевна неосознанно ускорилась. Поскорее к выходу. Поскорее в тёплые стены.

На подходе к центральным ажурным воротам собачки вновь заупрямились, отказываясь идти. Их жалобный скулёж пробирал до мурашек. Превозмогая холод, баронесса стянула перчатки, присела на корточки и ласково провела рукой по шёрстке каждой болонки.

– Ну что вы, что вы, милые? Отчего такие беспокойные?

Жоан, самая старенькая кудрявая собачка, прижимая уши к голове, лизнула пальцы хозяйки и несколько раз тявкнула, будто пыталась что-то рассказать, о чём-то предупредить.

На какой-то миг баронессе почудилось, что под ногами задрожала земля. Впереди раздался грохот, словно по улице пронеслись тысячи лошадей, запряжённых в тысячи повозок. А затем Анастасия Иннокентьевна услышала крик, от которого кровь застыла в жилах.

То был голос Безрукова.

И он молил о помощи.

* * *

В каморке Безрукова, которую он снимал за три рубля за месяц, было тесно и душно, однако, надо признать, достаточно чисто. Впрочем, могло ли быть грязно в крохотном помещеньице с одной только кроватью? По словам знакомых Дмитрия Петровича, все деньги цирюльник тратил исключительно на смысл всей его жизни и не вкладывал ни сил, ни средств в место, куда приходил лишь переночевать.

Как и было обещано, Мария придерживалась роли свидетеля и старалась на всё обращать внимание. Немногие предметы, что сыскались в каморке, барон показывал ей, а потом заносил в лист. То были: прохудившаяся пара сапог, тёмно-фиолетовый тюбик с помадой для ращения волос, пальто и шляпа.

Когда они закончили, графиня обвела взглядом унылую комнатку в последний раз и, едва заметно покачав головой, побрела к лестнице, ведущей из подвала наружу. Лицо, разгорячившееся от духоты и спёртого воздуха, обдало приятной прохладой. Хотелось остановиться ненадолго и насладиться спокойствием вечера, но вместо этого Мария прошествовала к своему спутнику, одиноко курящему возле фонаря.

– Почувствовали что-нибудь? – Григорий Алексеевич убрал сигарету ото рта и увёл в сторону, дабы дым не попал на графиню.

– Ничего, что говорит о похищении. В общем-то, как и показания свидетеля, – многозначительно закончила графиня.

– Вы крайне недоверчивы для медиума, ваше сиятельство.

– Даже призраки рассказывают больше, чем поведала вам баронесса.

«То ли крик о помощи, то ли завывание ветра?» – Этим туманным высказыванием Александра Иннокентьевна завершила заявление.

– Разве этих слов достаточно, чтобы взяться за расследование? Почему вы поверили ей?

– Показания Александры Иннокентьевны не единственное, что вызвало у меня беспокойство. Осматривая парк, я кое-что обнаружил. Согласитесь, трудно пропустить ящик длиной более одного аршина[3], доверху забитый ножницами, бритвами и прочим.

Мужчина изъяснялся туманно, направляя размышления графини в желаемое русло.

– А ведь для цирюльника этот ящик как вторая рука. Оставить его – всё равно что её лишиться. Зная это и помня о том немногом, что я уже успел поведать вам о личности Безрукова, ответьте: что могло заставить его бросить тот самый ящик?

Губы графини округлились в немом восклицании.

– Баронесса стала свидетельницей преступления, – настаивал Григорий Алексеевич. – Расценивайте мои убеждения как бред, если хотите, я предпочитаю называть это чутьём.

Что ж, это она понять могла. Особенно теперь, когда сама постоянно опиралась именно на эту способность.

Глава 3

Топот в темноте

Её переиграли.

Под носиком туфли графини Ельской на промокшей от снега бумаге расплывались знакомые инициалы. Закорючки смотрели на неё снизу вверх и словно глумились над всеми теми ночами, что Мария провела в ожидании. Случайно или, быть может, предугадав ход её мыслей, отправитель изменил привычку присылать послания в утренние часы. Голос в голове настаивал, чтобы она скорее вскрыла конверт, но Мария намеренно сдерживалась, ведь казалось, что её нетерпение В. Д. будто пытался взять под контроль. На счастье, имелись и другие события, которые требовали её внимания.

За ужином и перед сном мысли графини были заняты исчезновением цирюльника и обстоятельствами, при которых оно произошло. Всё выглядело так путано, так… мистично?

Не уходили и мысли о Кропоткине. Время, отведённое его матушкой, подходило к концу. Оставшиеся у неё часы сгорали словно сухие поленья в камине.

Однако утверждать, что она не сделала ни одного шага вперёд и ничего не узнала, было бы не совсем верно. Мария ещё раз обратилась к воспоминаниям о последних днях.

* * *

Следуя советам барона Одоевского, Мария побывала у юноши дома. Конечно, барон едва ли испытал бы гордость, узнай, что она исследовала место проживания предполагаемой жертвы без дозволения и без законных на то оснований. Но что сделано, то сделано.

Примерно с месяц назад, после ссоры с родительницей, Кропоткин из семейного гнезда перебрался в доходный дом, напоминавший большой слоёный пирог, каждый слой которого – это отдельный этаж со своей начинкой. Первый отводился под лавки, второй и третий сдавались людям обеспеченным. Чем выше по лестнице, тем беднее мог встретиться жилец за дверью.

Арсений разместился на четвёртом этаже, в чистой меблированной комнате, которая не считалась роскошеством для человека его уровня, но говорила о наличии каких-никаких сбережений: юношу обслуживали лакей и горничная, которой Марии и пришлось заплатить, чтобы та провела внутрь.

Ещё за несколько копеек горничная дала ей свою форму. Рукава платья скромного фасона заканчивались чуть ниже сгиба локтя, а подол почти не закрывал щиколоток. При долгом взгляде на графиню в этой одежде становилось очевидным, что она ей не принадлежит. Но Мария и не рассчитывала, что кто-то будет дотошно присматриваться к ней.

Так, прихватив с собой ведро и несколько тряпок, графиня очутилась во временной обители князя Кропоткина.

Оставив предметы у порога рядом с глиняным рукомойником, она прошлась по комнате. Потолки здесь были низкие, а обои такие пёстрые, что в глазах рябило. В правом углу комнаты нашлись диван и столик. Подойдя ближе, Мария отметила приличный слой пыли, а затем её внимание привлёк выдвижной ящик. Он был заперт, а у неё не имелось каких-либо подручных средств, чтобы открыть его. Тогда она решилась поискать ключ – на случай, если Арсений не взял его с собой.

В левой части комнаты громоздились платяной и книжный шкафы. Когда она открыла дверцы первого, то обнаружила: несколько рубашек, пальто из серого драпа, шапку из горностая, атласные платки, пиджак и даже зонтик. Что это – отказ от вещей, которые были связаны с семьёй? Но если он и в самом деле сбежал вместе с неугодной семье девицей, понимая, что лишится наследства, разве разумно оставлять столько дорогой одежды? Лучше уж выручить за неё рубли или взять с собой на худой конец. Как знать, когда удастся прикупить что-то такое же добротное?

В карманах одежды ключа не нашлось, и она перешла к шкафу. Помимо книг сверху донизу полки были заставлены посудой и всякой мелочью вроде цветных карандашей, чернильниц и ниток. Графиня изучающе огладила корешки некоторых потрёпанных томиков, силясь распознать, что из этого могло принадлежать Арсению.

Какой он человек? Чем интересовался? И что его занимало? Людмила Никитична ведь только раздражённо фыркала, когда её Мария расспрашивала.

«Разве всё это имеет значение? – Рот княгини Кропоткиной кривился в неприязненном выражении, даже родинка, казалось, излучала презрение. – Начните работать, графиня. Вы до сих пор не нашли моего сына».

Мария не считала эти вопросы пустыми. Ведь узнай она Арсения поближе, возможно, смогла бы представить ход его мыслей и предположить, что он сделал дальше.

Одна из книг выглядела не такой запылённой, как остальные: собрание коротких стихов. Некоторые слова в строках были подчёркнуты, рядом с другими красовались звёздочки или сердечки. Вероятно, так кто-то отмечал понравившиеся моменты.

Графиня перелистнула на последнюю страницу и обнаружила надпись:

«Моя милая пташечка, каждое слово, которое ты найдёшь здесь, идёт от сердца. Так говорят мои чувства и душа. Я пленён, восхищен и беззащитен перед тобой, моя дражайшая Ариночка. Навечно и только твой.

Арсений».

По крайней мере, Мария убедилась в том, что дама сердца у Арсения действительно была. Несколько минут спустя, отыскав ключик в одной из плетёных корзинок, она удостоверилась и в существовании планов о побеге.

В ящике Кропоткин хранил письма. Он вёл переписку со старым другом. В ней же делился желаниями бросить всё и переехать со своей Ариночкой туда, где их никто бы не знал. В недавнем письме его друг говорил, что может приютить их, помочь с жильём и даже работой. Казалось, на этом можно было поставить точку.

Графиня передала письмо Кропоткиной и полагала, что может забыть о страстях чужой семьи. Но непреклонная княгиня превратила точку в многоточие. Она заявилась к ней салон с ещё одним кошелём и потребовала определить точный маршрут своего сына. Вот только маршрут, изложенный самим Арсением в переписке, оборвался на четырёхместной карете…

* * *

На стоянке, куда она прибыла в поисках перевозившего Кропоткина извозчика, Марии пришлось столкнуться с неприглядной картиной: упитанный розовощёкий мужичок в добротной шубке в назидание другим прикладывался розгами к спине провинившегося работника.

Богатей прекратил издевательства, только когда Мария подошла ближе. В его взгляде прослеживалось раздражение, но грубить ей он не посмел. А когда она упомянула фамилию Одоевского и ненароком продемонстрировала несколько монет, вмиг стал доброжелательнее.

Вскоре она уже беседовала с нужным извозчиком – тощим мужичком с обветренным лицом. Именно он имел договорённость с Кропоткиным, но, как оказалось, в назначенный час юноша не пришёл. Извозчик долго его прождал, впустую потратив время.

«Передумал? Нашёл другого извозчика? Или пропал, подобно остальным, не оставив после себя и зацепки?» Графиня Ельская вот уже больше часа ворочалась в кровати. В голове выстроилось множество предположений, каждое из которых всё ещё не находило толковых объяснений.

От всего этого гудела голова, но в то же время графиня явственно ощущала, как внутри разгорался пыл интереса. Быть может, проклятие в лице азарта, настигающее всех членов её семьи, добралось и до неё? С другой стороны, трудно представить, что воодушевление до расследований смогло бы потягаться с той горячностью, с коей маменька и брат бросались до балов и карточных игр. Право, едва ли она станет гоняться за призраками денно и нощно.

Взгляд Марии случайно обратился ко всё ещё запечатанному конверту на прикроватной тумбе. Прикусив фалангу указательного пальца, графиня провела так несколько секунд, прежде чем сдалась и потянулась к посланию.

Содержимое нового конверта почти не отличалось от предыдущих – засушенные лепестки чёрного цвета. Разве что количество вновь уменьшилось. Она всегда считала их, предположив, что в этом крылось важное значение. Однако если это и несло в себе какой-то тайный смысл, пока он был для неё непостижим.

– Четыре дня назад шестьдесят девять, вчера было шестьдесят семь. – Мария занесла последний лепесток над остальными. – Сегодня шестьдесят шесть, – подвела итог она, не удивившись, что количество снова уменьшилось.

«Что же произойдёт, когда мы дойдём до нуля?»

* * *

– Что вы так старательно высматриваете?

Тело графини тревожно окаменело, но тут же расслабилось, когда в двух высоких фигурах, заслонивших вид на улицу, она признала барона Одоевского и князя Ранцова.

– Чудесный день, не правда ли?

Мария подняла глаза, будто бы желая удостовериться, что небо и правда оставалось ясным и приветливым.

– По совести сказать, он далёк от звания «чудесный», – высказал своё мнение Влас Михайлович плавным и приятным голосом.

– Смею ли надеяться, что не я являюсь причиной вашего дурного настроения, князь?

Влас сдержанно улыбнулся:

– Бесспорно, вы способны превратить любой мой день в ошеломляющий.

Ресницы графини затрепетали: их диалоги не теряли своих иголок, однако враждебности между ними с каждым разом становилось всё меньше.

– Кхм, так для чего же вы нас позвали?

И хоть Мария звала только Григория Алексеевича, возражать против присутствия князя не стала.

– Вы взяли то, о чём я просила?

Мужчина спохватился и принялся шарить руками по внутренним карманам. Немного погодя он протянул графине план города и остро очиненный карандаш.

Развернув сложенный пополам лист, Мария принялась его внимательно изучать. Обведя взглядом линии улиц и очертания домов, графиня сделала несколько пометок.

– Это только те места исчезновений, о которых я читала из газет или о которых слышала.

Григорий Алексеевич взял у неё лист и стал дополнять своими отметками.

– Возле табачной лавки пропал работник Алексей. А через день – постоянный покупатель, – продолжала Мария, наблюдая, как аккуратно барон выводил значки. – Вот здесь, на стоянке, оборвался след Кропоткина.

– И пропал кузнец. – Он дорисовал ещё один значок.

– Как видите, во всех точках, – графиня ткнула поочерёдно в каждую, – пропало как минимум по два человека.

– Сдаётся мне, не во всех, – пробормотал Григорий. Он прошёлся пальцем по чертежу, затем остановился у контура парка. – Здесь пропал только цирюльник.

Князь, который молча прислушивался к их рассуждениям, тоже принялся за изучение карты.

– Если предположить, что это всё же похищения, то в поведении виновника прослеживается закономерность, – сказал Влас Михайлович.

– Тогда… – барон глубоко вздохнул, и во вздохе этом было так много усталости, – в парке должен пропасть кто-то ещё.

Перед торговой площадью всегда гремели отъезжающие брички, коляски и дрожки. Здесь, как и на других стоянках, голоса извозчиков и их хозяев не смолкали ни на миг. Но сегодня было непривычно тихо. До слуха Марии не доносились наказы или обрывки ругательств. И топота копыт, теперь вызывающего у неё чувство тревоги, тоже слышно не было.

– Выставим там дозорных, – наконец решил барон. – Парк довольно большой, но если рассредоточиться, сможем обнаружить преступника.

– Прекрасная идея, ваше сиятельство! Когда приступим к патрулированию?

– Вы тоже собираетесь участвовать в этом? – Влас Михайлович недовольно скрестил руки на груди.

– Разумеется.

– С какой целью? В парке и так будут городовые, полиция, Гриша.

– Ещё одна пара глаз не может оказаться лишней в таком серьёзном деле, – возразила она.

Князь поймал взгляд друга и с полной серьёзностью спросил:

– Ты не шутил, когда говорил, что будешь сотрудничать с медиумом?

Григорий Алексеевич неловко покрутил набалдашник трости. Недовольство близкого человека, очевидно, сильно давило на него, но он всё же принялся убеждать Ранцова в разумности совместного расследования.

– Мы ведь тоже изучали карты. Выезжали на места. Но не зацепились за закономерность.

– Последнее, в чём я сомневаюсь, так это в незаурядном подходе графини. – Тон Власа Михайловича сделался колючим и несколько раздражительным. – Ты и впрямь собираешься допустить, чтобы Мария Фёдоровна ходила там, где с большой вероятностью орудует преступник?

Некоторое время мужчины провели в перепалке, решая, как было бы лучше поступить. У каждого находились железные доводы, и каждый был не согласен с другим.

– Твоё начальство едва ли допустит участие постороннего. – Князь с вызовом скрестил руки на груди.

На спокойном лице барона появилась редкая для него ухмылка.

– Начальство готово привлечь кого угодно – хоть танцовщицу с бубном, – лишь бы я преподнёс им преступника и положил конец всей этой шумихе.

Графиня выразительно кашлянула в ладошку. Когда две пары глаз устремились на неё, она заговорила:

– Насколько мне известно, в особых случаях полиция принимает помощь от… уличных добровольцев, так, скажем?

Григорий Алексеевич кивнул, подтверждая её слова:

– Совершенно верно. Постановление от 1845 года – о поощрениях для граждан, оказавших содействие следствию.

Князь замер, оценивая их обоих напряжённым взглядом.

– Ну что, Влас, будете добровольцами? И о безопасности графини беспокоиться не придётся.

«Откажется», – не сомневалась Мария. Однако князь неожиданно для всех, казалось, был более чем доволен таким решением.

* * *

Третий день кряду он стоял под окнами дома графини Ельской. Равно как и в первый день, приказывал ногам замереть на месте и неизменно отклонял приглашение подождать внутри, поскольку знал, чем это чревато.

В этих стенах Мария Фёдоровна переставала быть только хозяйкой спиритического салона, светской барышней или мошенницей. Для обитателей этого каменного строения графиня становилась тётей, другом, благодетелем и просто Марией, которой для Власа, очевидно, не существовало и не будет существовать. В последнем, однако ж, он начинал сомневаться.

Дверь распахнулась. Князя обдало теплом и запахом сладкой выпечки. Звонкие голоса обласкали слух, а образ Марии Фёдоровны – сияющей и улыбчивой – поселил в душе чувство острой тревоги.

Она ступала к нему, ступенька за ступенькой, под дробный ритм его разбушевавшегося в груди сердца.

– Вы рискуете быть накормленным против воли, ваша светлость.

– Простите? – сипло переспросил Влас и дважды проклял голос, что так не вовремя подвёл.

В окне прихожей появилась женская фигура и исчезла.

– Боюсь, если вы и завтра не зайдёте к нам, нянюшка затащит вас в дом и не выпустит, пока вы не отведаете её стряпню.

– Ваша няня необычайно добра.

Графиня тяжко вздохнула, одновременно подтверждая его слова и выражая озабоченность данным фактом.

Он помог ей подняться в повозку и дал знак извозчику. Как и вчера, в качестве средства передвижения Влас выбрал пролётку – экипаж лёгкий, с открытым верхом и, что немаловажно для их предприятия, поворотливый и быстрый. Пролётка бойко мчала их к парку, оставляя позади размытые картинки домов, фонарей и редких прохожих.

– Полагаете, сегодня нас тоже будет ждать неудача? – спросила Мария.

Князь повернулся к ней всем телом. Он поймал себя на том, что беззастенчиво обводил взглядом профиль графини. Если она и заметила, то виду не подала.

– Хоть мы и считаем, что похититель вернётся, как уже делал это, следующий шаг таких людей предугадать весьма непросто.

– Таких? – Мария Фёдоровна повернула к нему голову. В её глазах появился намёк на интерес.

– Умалишённых, – пояснил он. – Не могу говорить с уверенностью, но, судя по судебным и больничным записям, большинство громких преступлений совершалось людьми, которые страдали от душевных недугов. Когда я обучался в столице, один из профессоров настаивал, что некоторые потрясения или потери влияют на нас самым непредсказуемым образом. Он предполагал, и я склонен согласиться с ним, что они, подобно маленьким паразитам, в какой-то момент могут взять верх над своим хозяином.

– Больные и разбитые – из ваших слов выходит так, что судить душегуба нельзя? – Графиня добавила в голос силы, чтобы перекричать грохот и стук пролётки.

Он приблизился к ней, всё ещё оставаясь на расстоянии, которое считалось приличным.

– Отнюдь. Болезнь нужно лечить. Не можешь взять её под контроль самостоятельно, найди того, кто поможет. Пустить на самотёк – первое преступление в череде последующих.

Извозчик потянул вожжи на себя, лошадь недовольно всхрапнула, но всё же сбавила темп и остановилась. Стуча копытом, животное ждало, пока пассажиры покинут повозку и облегчат его ношу.

Дежурство начиналось с обхода северной части парка: широкая тропа вела через каштаны, молоденькие дубы, тополи и извивалась до изящного мостика, дугой нависающего над прудом. Летом сюда прилетали птицы, которые радовали глаза гуляющих. Они кормились зёрнами или хлебом.

Раскидистые ветви скрипели над головами, на некоторых липах покачивались заледеневшие листья. Со стороны пруда раздавалось карканье ворон, которое становилось громче по мере того, как князь и графиня подбирались ближе. Обойдя территорию, они выбрали незаснеженное место, скрытое от постороннего глаза кустами и деревьями, и стали ожидать.

– Вы планировали быть лекарем с самой юности?

Влас не удивился: она поступала так все дни, что они провели рука об руку. Сначала оба молчали, вслушиваясь в окружающие звуки и всматриваясь в пейзаж, в тени – во всё, что могло показаться подозрительным. Затем Мария Фёдоровна непременно спрашивала его о чём-нибудь. Темы были разными – от любимого блюда до любимых мест в семейной усадьбе. Влас отвечал скупо, не вдаваясь в подробности, но разговор поддерживал. Исключительно из вежливости, разумеется. По этой же причине он справлялся и об интересах самой графини.

Так, к примеру, Влас узнал, что Мария Фёдоровна много читала, владела ружьём, любила варенье из смородины, мочёные яблоки и холодец. «Диковинные вкусы диковинной женщины», – подумал он. Тем не менее никто из них не ступал на территорию чего-то более «личного». Уж слишком зыбким был грунт у такого рода вопросов.

– Отец хотел, чтобы я служил при дворе, – признался Влас, ощутив лёгкое покалывание в желудке. – В общем-то, до поры до времени я и сам желал того же.

– Отчего передумали?

– Не мог иначе.

«Совесть не позволила». – Часть правды осталась невысказанной, и Мария Фёдоровна будто бы поняла это.

– Что ж, во всяком случае, сейчас вы на своём месте.

– Я… – Он глубоко набрал воздух в лёгкие, намереваясь произнести то ли слова благодарности, то ли иную белиберду, но не успел. Ему закрыли рот. Буквально. Ладошка в перчатке крепко прижалась к его губам. Прищурившись, графиня оглядывалась по сторонам.

Одному богу известно, сколько они пробыли в подобном положении.

– Я точно что-то слышала, – твердила она.

Они побрели в сторону выхода из парка, оставляя за спиной пруд и карканье. Мария Фёдоровна выглядела собранной и настороженной. «И весьма бледной», – отметил он про себя. Тонкие женские пальцы то и дело тянулись к вискам, и всякий раз Мария Фёдоровна, будто бы спохватившись, одёргивала себя.

Когда они вышли на главную широкую дорогу с лавочками, кустами, статуями и даже небольшим бронзовым фонтанчиком, украшенным камнями, графиня вдруг замерла.

– Почему мы остановились именно здесь? – На самом деле это Власа мало волновало, но он всё равно спросил, чтобы как-то отвлечься от беспокойства о самочувствии барышни.

Графиня Ельская не была бы собой, если бы не совершила что-то неожиданное. Она толкнула его! Опешивший из-за грубого и сильного удара в грудь, Влас не успел подготовиться к стремительному падению. Перед глазами замелькали радужные огоньки. Грудную клетку сдавило. А из горла вырвался короткий стон, который тут же смешался с шумным вздохом свалившейся на него графини.

Похоже, теперь Мария Фёдоровна решила сбивать его не только с мысли, но и с ног.

* * *

Дыхание князя вальсировало по раковине её уха. Но уж лучше так, чем попасть под колёса экипажа, стремглав промчавшегося в нескольких аршинах. Страх кольцами обвивался вокруг колотящегося сердца. Кто бы ни управлял коляской, запряжённой парой лошадей, обычным извозчиком он точно не был.

Мария шевельнулась в попытке самостоятельно подняться. Руки и ноги плохо слушались. Одно неловкое движение – и тихое болезненное шипение обожгло её скулу. Она попыталась вновь, но, кажется, сделала только хуже.

– Ради всего святого, замрите! – Князь обнял Марию за предплечья и помог ей приподняться.

Влас Михайлович принял сидячее положение, но так и не выпустил её из поддерживающих объятий. Они оказались в позе, в высшей степени компрометирующей их обоих. Пройди кто-нибудь мимо – и репутация князя перестала бы быть незапятнанной. Впрочем, даже имя графини, которое временами связывали со скандалами в силу спиритической деятельности, нанесло бы ущерб.

Возможно, все эти мысли отразились на её лице, а может, князю просто-напросто опостылело сидеть с ней вот так. В одно очень ловкое действие Влас Михайлович помог им обоим встать на ноги.

Князь небрежно отряхивал себя от снега. Она последовала его примеру. Очистив платье и салоп, Мария вдруг поняла, что причёска распалась, а маленькая бесполая шляпка слетела с головы. Графиня задумалась: «Где бы она могла быть?»

– Начинайте говорить, Мария Фёдоровна. Жду от вас как минимум одно толковое объяснение моему отбитому копчику.

– Полагаю, спасение вашей жизни – достаточно веская причина?

Влас Михайлович вскинул подбородок и поймал её взгляд.

– От чего же вы меня спасали?

– Коляска. Непохоже, что извозчик намеревался останавливаться. Он непременно сшиб бы нас. – Она наконец обнаружила шляпку. Позади князя на снежном фоне искрились розовые бусины.

– Но я не заметил никакой коляски, – возразил он, когда Мария прошла мимо и нагнулась за пропажей.

Графиня оглянулась, напряжённо сжав мягкую ткань в руках.

– Грохота вы тоже не слышали?

– Удар головой затуманил слух на некоторое время. Но даже так – не припоминаю, чтобы так глубоко в парк хоть раз заезжал транспорт.

Мария спорить не стала. Мигрень, зеленоватое свечение вокруг коляски и лошадей, тот факт, что князь ничего не видел, – нужны ли ещё какие-либо свидетельства? Вне всяких сомнений: она вновь встретила призрака.

* * *

Оставалась последняя ступенька.

– Позволите зайти с вами?

Сколь в этом вопросе много неуверенности, столь же много надежды. Несвойственная князю робость не отразилась её собственной: со слабой улыбкой на устах она отступила в сторону и приглашающе махнула рукой. Сытный ужин – то немногое, чем она могла бы отплатить за парочку синяков.

Дом встретил их тяжёлой тишиной, которую нарушали разве что тиканье часов и далёкие стенания. Не позаботившись о том, чтобы сменить уличную обувь на домашнюю, Мария устремилась вглубь дома. Она ворвалась в гостиную. От представшей перед глазами картины её желудок болезненно сжался.

На узорчатом диванчике в самом углу распростёрлась нянюшка. Прижимая платок к губам, женщина душила в себе глубокие рыдания. Рядом серой тенью сидел притихший Илья. Мальчик теребил полы рубахи и смотрел себе под ноги.

Совладать с эмоциями графиня смогла только после появления князя.

– Что произошло? – пронзительный голос мужчины прогремел на всё маленькое пространство, заставив вздрогнуть всех троих.

– Влас Михайлович!

Племянник соскочил с дивана, уже через мгновение оказавшись подле князя. Илья спрятал лицо в шерстяном сукне мужского пальто и пустился в сбивчивые объяснения:

– Хотели порадовать… А потом я… Пошли обратно… Должны были сказать… Мне не следовало…

– Не следовало что? – Перестав быть неподвижной статуей, Мария приблизилась к ним и оборвала этот бессвязный поток фраз.

Оторвавшись от князя ненадолго, Илья тут же поник, спина его сгорбилась, глаза увлажнились.

– Не следовало оставлять её одну.

– Кого?

Племянник отчаянно замахал головой. Она собиралась требовать ответов, однако вовремя опомнилась, что перед ней всего лишь ребёнок, который был очень расстроен и напуган.

– Я так виноват… – всхлипнул он под усиливающийся плач нянюшки.

– Никто тебя не винит. – Мария едва ощутимо скользнула ладошкой по золотистым волосам Ильи. – Успокойся и расскажи обо всём по порядку.

Влас Михайлович похлопал мальчика по спине, и это ободрило его. Прерываясь на глубокие вдохи, Илья поведал им о том, как они с Анютой тайком от нянюшки отправились в булочную. Дети хотели удивить их, купив вкусности.

На пути домой Илья понял, что забыл в булочной перчатки. Он сказал, что быстро сбегает за ними, и оставил Анюту ждать у парка. Шагая обратно, он вдруг услышал крик. А когда добрался до места, где должна была быть Анюта, никого не обнаружил. Илья пытался найти её: звал из всех сил, оббегал соседние улицы. Но так и не нашёл.

Мария подошла к няне и с каждым словом племянника всё крепче сжимала её в объятиях, укачивая словно дитя.

Боль нянюшки резала Марию как остро заточенные ножницы цирюльника. Цепкая хватка женских рук оставляла следы, но Мария едва ли обращала на это внимание. Пустым взглядом она смотрела то на князя, утешавшего Илью, то на бледную гримасу мучения, в которой исказилось круглое лицо няни.

– Верни мне её, Марьюшка… Ради бога, верни…

– Даю тебе слово, – в бреду шептала графиня, осыпая женщину поцелуями.

С горем пополам её удалось усыпить. Оставив измотанную няню отдыхать, Мария отвела племянника и князя в столовую.

Руки дрожали, пока она дожидалась, когда закипит вода. Поставив чайник-заварник на ажурную корону самовара, Мария опустилась на табурет. В голове царила звенящая пустота. Перед глазами плыло. Её мутило. И в какой-то миг тошнота стала невыносимой. На ощупь она притянула к себе какую-то деревянную миску и поднесла ко рту.

Марию вырвало. Тяжко и болезненно. Хуже всего – у сего проявления слабости имелись свидетели.

Влас Михайлович молча протянул ей стакан воды и, лишь когда она опустошила его, заговорил:

– Совершенно нормально ощущать сейчас отчаяние.

Марию терзал страх, и князь это видел. Но испытывала она отнюдь не отчаяние. Мрачное чувство, которое разметало ледяные иголки по всему телу, было холодным бешенством.

– Я заеду за Гришей. Мы отправимся на поиски незамедлительно, – заверил князь на прощание.

Она печально усмехнулась: слова Власа Михайловича утешили бы, не знай она, что ускользающий ото всех похититель куда более недосягаем, чем можно вообразить.

Глава 4

Вези-вези меня, коляска

Как и всякой другой семье, им случалось сталкиваться с трудностями. Трудности бывали разномастные, но по большей части касались материального. Многое ломалось, чинилось и вновь приходило в негодность. Но даже в самое тяжкое время в доме не было так пусто и неуютно.

Они почти не разговаривали друг с другом: боялись ненароком обронить что-либо, что напоминало бы об Анюте. Собственная спальня уже вторые сутки казалась Марии клеткой. Потолок стал в разы ниже, а стены смыкались вокруг неё. Ни расправить плечи, ни вдохнуть полной грудью.

Пламя, заключённое в жестяные рамы фонаря, с которым обычно няня ходила проведывать хозяйство, отбрасывало на мебель тени, напоминавшие сгорбленные силуэты и пасти. Зловещие образы смешивались с картинами кошмара, что видела Мария незадолго до трагедии. Её Анюта. Её бедная девочка – напуганная и беззащитная. Но непременно живая. Иначе быть не могло.

Мария готова добраться до каждого духа в городе, чтобы поймать того самого, посягнувшего на счастье и безопасность её семьи.

Но, быть может, это и не понадобится.

В сжатой ладони захрустели лепестки, которые тут же осыпались крошкой на поверхность стола. Письма приходили неизменно. Однако на сей раз кроме цветов в конверте графиню ждало кое-что ещё. Конский волос и небрежно оборванный клочок бумаги с единственным словом: «Парк».

Послание, кажущееся одновременно значимой подсказкой и ловушкой. Для чего В. Д. отправил это? Как и откуда мог знать похитителя? Ведь конский волос очевидно указывал на преступника в деле об исчезновениях. Впрочем, это могло быть обыкновенным предположением. Барон и князь, к примеру, пускай и не остановились только на одном варианте, всё же склонялись к версии, что ищут они извозчика. Можно ли вообразить себе более убедительную кандидатуру?

Извозный промысел процветал. На улицах пруд пруди повозок и ещё больше тех, кто ими управлял. Едва ли кто-то заподозрит проезжающую карету. Едва ли кто-то станет колебаться, выходя на дорогу и ловя транспорт. К тому же украсть человека не такое простое дело. А извозчиками были, как правило, сильные мужчины, привыкшие таскать тяжести, с крепкой спиной, которая выдерживала долгие часы езды.

Однако всё ещё оставался листок с указанием на парк, да и повозка, под колёса которой Мария чуть не попала, была призрачной. Сколь же силён дух, учинивший столько преступлений? В её практике это не первый призрак, способный вмешиваться в мир живых. Утопленница Черноярского уезда долгие годы губила мужчин. Справиться с ней удалось только после того, как князь Ранцов сквозь толщу ненависти и злобы добрался до крупиц здравомыслия и человечности, которые в ней ещё остались. Призрак обрёл покой и ушёл. Вероятно, надлежало действовать подобным образом и сейчас. Раз так, то Марии ничего не оставалось, кроме как встретиться с извозчиком, который едва не сбил их в парке и который, возможно, причастен к похищениям.

* * *

Уличные фонари, которые тянулись вдоль всего парка, совсем не разгоняли тьму. Казалось, они пребывали в глубоком сне, который ничто не могло нарушить. Металлический фонарь Марии со скрипом раскачивался в руке. Огарок плохо освещал занесённую снегом тропинку, по которой она ступала осторожно, даже крадучись.

Мария бродила близ пустых резных скамей, голых крючковатых деревьев на пару с холодным ночным ветром и была близка к состоянию, в котором теряешь всякую собранность. Хотелось выть, ругаться или топать ногами.

«Доверилась незнакомцу», – корила она себя. Ей не следовало так слепо полагаться на человека, о чьих мотивах можно было сказать только: «Да чёрт его знает». Действительно ли В. Д. хотел помочь или же он подал ей гнилую верёвку, которая оборвётся при малейшем натяжении?

Покой парка нарушил оглушительный треск. Графиня зажала уши ладонями и широко раскрытыми глазами наблюдала, как мелкие осколки стекла из фонарей рассыпались у её ног, образуя неровную линию.

– Чем дальше в лес, тем больше дров. – Скрепя сердце Мария сделала шаг туда, куда указывали осколки.

Графиня шла мимо деревьев, лавочек и кустов и вот уже могла различить очертания входа – того самого, через который она попала в парк. Там её ждала коляска, окутанная зеленоватой дымкой, словно не из этого мира.

– Куда изволите-с ехать?

Голос духа скрипел, как петли старой двери, которые давно не смазывали. Вытянув руку с фонарём, Мария силилась рассмотреть Извозчика, но тот сидел не шелохнувшись, пряча лицо в высоком вороте тулупа, длинного и местами порванного. Из-под рукавов виднелись только пальцы, которые крепко удерживали поводья двух лошадей. Хоть она и прежде встречала призрачное животное – одну кошку с непростым характером, – удивляться меньше не стала. Гривы их мерцали едким зелёным цветом, а ещё были неухоженными: сплошные сбившиеся колтуны. Извозчик нарушал главные правила промысла: не имел жестяного номерного жетона и не следил за лошадьми. И это только те обязательные условия, о которых слышала графиня.

– Чтобы ехать, надо сначала с-с-сесть, судар-р-рыня, – прокаркал он, как показалось Марии, нетерпеливо и даже в несколько приказном порядке.

В том, что это не войдёт в список её самых обдуманных поступков, она не сомневалась. Однако мысли об Анюте и других пойманных в призрачную ловушку придавали ей сил. Как знать, вдруг это единственный шанс добраться до них и спасти?

Она замешкалась у подножки коляски, понимая, что может и не вернуться из этой поездки.

«Станут ли меня искать?»

В глубине души ей бы этого хотелось. Перчатки словно сами собой слетели с её рук. Одна упала прямиком под колёса, другая – чуть дальше.

Извозчик не обернулся, только ещё раз поторопил.

До последнего она думала, что нащупает лишь пустоту. Но поверхность стен, за которые она ухватилась, дабы сесть в коляску, оказалась твёрдой и реальной. Замерев на ступени, Мария вдруг обернулась и окинула взглядом округу. Обман чувств или игра воображения, но на долю секунды Марии почудилось, что рядом был кто-то ещё помимо неё и духа извозчика.

* * *

Давящая тяжесть в груди усилилась, когда графиня наконец устроилась на неудобном сиденье. Коляска тронулась с места. Перед взором Марии всё менялось с невероятной скоростью. Ветер хлестал по лицу, мороз крепчал, а руки немели от холода. Она почти пожалела, что в последний миг оставила перчатки в парке.

Вдруг Извозчик сбавил ход. Деревьев вокруг всё больше, а мрак становился более осязаемым. Коляска едва пробиралась через сугробы: копыта животных утопали в снегу и даже большие колёса не упрощали задачу. Сквозь свист метели и ржание до Марии долетало сердитое бормотание:

«Не заплатит, пиш-ш-ши пропало».

«Холод с-собачий. Но хуже с-с-собаки я».

– Ты уверен, что везёшь меня в верном направлении? – Графиня старалась определить местность, но было темно, хоть глаз выколи.

– Уверен-уверен, с-с-ударыня. Дураком считают. Но не дурак. Рублёвики[4] только не забудьте-с.

– И сколько же рублёвиков?

– Три.

«Призрак призраком, а цену назвал нешуточную», – подивилась она про себя. Учитывая состояние его транспорта и лошадей, он должен просить полтинник[5], не больше. Впрочем, поразительно уже то, что деньги интересовали его даже после смерти.

Мария пробралась рукой во внутренний карман. Сначала она ощутила мягкость ткани, и только потом тепло начало понемногу подбираться к её пальцам. Она не удержалась от улыбки, однако ж хорошее настроение мгновенно испарилось, когда графиня поняла, что карман пуст. Словно почувствовав её заминку, извозчик резко натянул поводья.

– Вы ведь заплатите-с? – Из-под ворота его тулупа раздалось почти змеиное шипение.

– Кажется, я забыла кошель дома.

Коляска резко остановилась. Шея Извозчика тоже оставалась неподвижной, но вот голова… Голова повернулась к ней с противным хрустом. Мария заглушила вскрик удивления ладонью, не отводя глаз от синюшного, распухшего лица. Его губы были плотно сжаты, а из-под покрытых инеем ресниц смотрели два чёрных глаза.

– Все дворяне жадюги. – Рот мужчины не открывался, но она слышала его так же ясно, как себя. – Лиш-ш-шь бы не платить. Скольких сгубила ваш-ш-ша алчность! Ваша распущ-щ-щенность!

Дух страшно разозлился. И чем злее становился извозчик, тем сильнее раскачивалась коляска. Вцепившись в кресло, Мария предприняла попытку утихомирить его:

– Я не говорила, что не хочу платить. Вот. – Ей не сразу удалось отцепить от шали украшение и протянуть его призраку. – Брошка ведь покроет поездку?

На мгновение голос Марии дрогнул, но она сумела вернуть самообладание: брошь была не столь дорогой, но ценнее многих предметов, коими она владела. Её Марии вручил отчим, и графиня ни за что бы не рассталась с подарком при иных обстоятельствах. Но между милым сердцу прошлым и будущим, в котором она спасла бы Анюту, выбор очевиден.

Тряска прекратилась, а сам Извозчик подозрительно притих. Не было ни слов, ни разъярённых жестов, лишь ресницы растерянно трепетали. Никто из похищенных не пытался ему заплатить? Такое вполне могло быть, ведь с городских улиц он крал кого ни попадя, у кого денег либо не было, либо каждая копейка на счету. Дети, цирюльник, любовники в бегах – много ли у таких монет и ассигнаций в кошеле?

Судя по его поведению, деньги для призрака – тема болезненная. Бедность, ограничения и ухищрения – у неё в жизни тоже было многое, она прибегала ко многому. К великому облегчению, собственные нравственные ориентиры всё же не сбились настолько, чтобы повести её по дороге, в конце которой становишься злым духом.

– Я сделала то, о чём просил, так почему же мы до сих пор стоим? – В интонации графини ясно угадывалось, что возражений она не потерпит.

– Так точно-с!

«Как и думала. – Мария уставилась в сгорбленную спину внимательным взглядом. – Полон затаённой обиды и гнева, но малодушен, если проявить напор».

Лошади прибавили шагу, вновь везя коляску в самую чащобу. Графиня поняла, что, пока успокаивала духа, тот завёз её в лес. Луна ненадолго покинула уютную колыбель облаков и подсветила очертания елей и сосен, которые могучими стенами отгораживали их от остального мира с двух сторон.

Пальцы графини отстукивали неровный ритм по коленке. Извозчик покинет мир живых, только если она заставит его отпустить обиду, что до сих пор тревожила и не давала упокоиться.

Она не знала, сколько ещё им предстояло ехать, но знала наверняка, что должна попытаться разговорить призрака. Они непредсказуемые и вспыльчивые, могут пугать и пускать пыль в глаза, однако у всех встреченных Марией духов имелось кое-что общее: желание рассказать свою историю.

«С чего начать? Как подступиться?» – Поразмыслив немного, она решила спросить о том, что лежало на поверхности.

– Должно быть, нанимать транспорт нынче недёшево?

Извозчик поёрзал на козлах и сильнее дёрнул за поводья.

– Так оно, с-сударыня. Как есть т-т-так.

Графиня вслушивалась в речь духа и вдруг поняла, что заикается он словно очень озяб. Судя по цвету и состоянию кожи, к гибели Извозчика привёл холод.

– За коляс-ску, за лошадей, испорченную уп-п-пряжь, ремонт. А в конце д-д-дня за каждого человека приход-д-дится платить.

Извозный промысел нелёгок, это правда. Особенно для тех, кому не довелось обзавестись собственной повозкой. Такие работали без выходных, с самого утра и даже ночью. Доставалось им и от недовольных пассажиров, и от полицейских чинов, но в первую очередь – от хозяев.

Коляска с грохотом замерла. Марию тряхнуло и придавило к спинке сиденья. Она неловко дёрнулась и ударилась затылком о ту часть коляски, которая должна раскрываться, чтобы спасать от дождя и палящего солнца.

Перед глазами плыло, и тем не менее она отчётливо слышала, как спрыгнул Извозчик, как заскрипел снег под подошвой его обуви.

– Приехали-с.

Не зная, что её ждало и сколько времени у неё осталось на разговоры, графиня стала действовать в лоб:

– Хозяин бил тебя, верно?

– П-п-прошу за мной, – низко пробубнил он рядом с ней.

Помутнение отступило, и она увидела протянутую ладонь, на которой не было нескольких пальцев. Вскользь её взгляд выхватил и странные пятна на запястьях.

От макушки до пяток Марию пробрала дрожь. От вида Извозчика её охватывала оторопь и переполняла жалость. Руку, которой она приняла помощь извозчика, тут же прошибло острой болью. Даже воды озера не были настолько ледяными, как прикосновения этого духа. У Марии сводило зубы и подгибались ноги, но она послушно ступала подле извозчика.

В лесу музыка ночи звучала куда более устрашающе, чем в городке. Шум игольчатых верхушек елей, шуршание падающего снега, кажется, даже волчий вой коснулся слуха графини.

– За что он избил тебя в последний раз? – попробовала она вновь.

Извозчик ссутулился, на застылом лице не появилось эмоций, но Мария и без того ощущала его отчаяние и злость.

То ли Извозчик уже давно хотел кому-нибудь пожаловаться, то ли проникся к единственной заплатившей барышне симпатией, но он начал говорить:

В тот день мела пурга, мороз стоял такой, что едва можно было встретить кого-нибудь на улице. Но для извозчика любой день рабочий, даже самый скверный на погоду. Единственный пассажир появился только под вечер и мог стать для извозчика настоящим спасением от гнева хозяина. Вместо этого принёс с собой злой рок.

Знатный господин не только отказался платить за поездку, заявляя, что «хворая кляча и та довезла бы его быстрее», но и выдал несколько тумаков напоследок.

Когда извозчик рассказал об этом хозяину, надеясь на сострадание, то, конечно же, его не п ол уч ил.

Боль. Кряхтение. Боль. Стоны. Боль. Вот и всё, что он помнил о последних часах своей жизни. Его били так крепко и жестоко, что в какой-то миг он впал в глубокое беспамятство. Хозяин же решил, что он умер, и, дабы не держать ответа перед полицейскими, отвёз в лес и бросил в снег, который стал его могилой.

С того дня для хозяина ничего не поменялось. Лошади извозчика продолжали тянуть на себе кареты и коляски, он продолжал выручать деньги. Так было до тех пор, пока они не подхватили сибирскую язву и не подохли. Однако некоторые извозчики шептались, что животные последовали за тем, кто их кормил, поил и был добр.

«Игрушка для битья». – Мария с собой никогда бы не позволила обращаться подобным образом. Графине стало жаль извозчика, слишком слабого и неспособного дать отпор. У него не было даже возможности научиться постоять за себя.

Однако честный рассказ Извозчика так и не добавил ясности мотиву похищений.

«Полнейшая бессмыслица». Она поняла бы, если дух вымещал ярость на тех, кто владел другими извозчиками. Как, затаив обиду на любимого, утопленница вымещала обиду на всех мужчинах, случайно забредших к её озеру.

* * *

Они остановились недалеко от трухлявой постройки. Её крыша сильно накренилась, брёвна явно прогнили, а дверь одним чудом держалась на петлях. Должно быть, это была хижина казённого лесничего, который сторожил земли в то время, когда эта часть города ещё принадлежала какому-нибудь помещику.

Мария посмотрела на духа с немым вопросом. Графиню непреодолимо тянуло внутрь, но призрак молчал, не объяснял, с какой целью привёл её сюда. Тогда она решила пойти и выяснить это сама.

Дверь подалась неохотно. Аккуратно переступив высокий порог, Мария оказалась в просторной единственной комнате. На входе были видны очертания печки, где-то в углу стояла лавка, на которой могли поместиться двое. Когда взгляд обратился к углу противоположному, она перестала дышать.

На полу, тесно прижатые друг к другу, лежали люди. Мария лихорадочно скользила взглядом по телам, выискивая пальто, длинные косички или шаль Анюты. Графиня сделала шаг, но хижину наполнил морозный воздух, пришлось с трудом повернуть голову к объявившемуся призраку.

– С-с-спят. А я в-в-вот не спал. С-с-скоро и они п-п-перестанут.

«Спят», – повторила она про себя, почувствовав огромное облегчение.

– Для чего похищать тех, кто никак не связан с твоей смертью?

– Иначе не п-п-получится. Он с-сказал, что ихние жизни п-п-помогут. Надоб-б-бно собрать только всех.

«Он? Помогут?»

– В чём тебе должны помочь эти люди?

– В-в одном деле, – уклончиво ответил Извозчик и, неожиданно встав перед ней, загородил вид на несчастных людей.

С трудом сглотнув, графиня задала ещё один вопрос:

– И сколь много тебе нужно жизней?

Из глаз Извозчика словно посыпались искры. Как будто кто-то пошевелил угли и дал им разгореться.

– Ваша будет последней, – впервые без запинки и дрожи в голосе ответил он.

Он бросился на неё и повалил. Из графини вышибло весь воздух. Невнятное мычание слетело с губ. Она успела сделать несколько коротких вдохов, прежде чем колено извозчика врезалось в её грудь, а руки обхватили шею. Он всем своим весом пригвоздил её к полу. В висках застучало, казалось, что она слышит, как скрипят её рёбра. Мария ни на мгновение не забывала, что Извозчик – призрак, но с каждой секундой помнить об этом становилось всё сложнее. Всё воспринималось так ярко.

Холод медленно растекался по всему её телу, руки немели, а пальцы на ногах охватывала судорога.

– Ты ведь не убийца! – Глупо, даже абсурдно: из-за него она медленно проваливалась в пугающую темноту, однако всё равно верила в то, что сказала. Извозчик показался ей простодушным, несколько трусливым, но отнюдь не жестоким.

Дух хватки не разжимал. Её преждевременное заявление не произвело на него никакого впечатления.

Сознание расплывалось. И всё же где-то ещё билась мысль: это неправильно. Она не могла сгинуть по вине безликого духа. Это не упокоило бы её после смерти.

– Хор-р-ошо… – Зубы стучали друг об друга всё отчётливее. Глаза закрывались. – Назови хотя б-б-бы своё имя.

«Закончилось?» – озадаченно спросила себя графиня, внезапно ощутив, что перестала дрожать и мучиться от озноба. Если это и есть смерть, то она оказалась не такой страшной, как представлялось.

– Меня д-д-давно не спрашивали об имени. Все п-п-росто кликали извозчиком.

Мария открыла глаза. В хижине стало светлее. Слабые оранжевые всполохи лениво пробирались внутрь через незаколоченные окна. Судя по всему, на их совместное приключение ушла целая ночь.

Присев, она принялась озираться: где-то среди спящих была Анюта. Графиня едва уговорила себя не сорваться с места, когда взгляд отыскал знакомые сапожки. Извозчик до сих пор был рядом. Она не могла предсказать, как скоро изменится его настроение и он вновь накинется на неё.

Он сгорбился, почти с головой прячась в свой огромный тулуп. Удивительно, но Мария не питала к призраку ненависти. Она всё ещё злилась за кражу Анюты, но похоже, что винить стоило кого-то другого. Безвольный при жизни, безвольный и после. Извозчик ни за что бы не решился на подобное, не уговори его кто-то со стороны.

Графиня покровительственно опустила руку на мужское плечо. Нужно и дальше упорно вытягивать из него имя. «Извозчик» – что-то безликое, бесчувственное и словно бесправное. Именно так призрак и вёл себя.

– Как же тебя зовут?

– Антип. – И вновь без запинки.

Антип отвечал, это было её шансом справиться с ним, а заодно подарить заслуженный покой.

– Послушай, Антип. Слишком долго другие решали за тебя. Не пора ли что-то поменять? Не знаю, чего ты добивался, но…

Он вдруг вынырнул из-под ворота с полными слёз глазами. Извозчик впервые показал истинного себя – ранимого и измождённого.

– Глупый. – Его губы дрожали, как у ребёнка, которого вот-вот захлестнут чувства. – Мамка била, батька и вовсе звал болваном, ни на что не годным. А я ведь умел. И печку топить, и поле вспахать. Неужто и вправду бестолочь? Поэтому и помер как собака…

Антип беспомощно затрясся и дёрнулся, когда она потянулась к нему – не чтобы оттолкнуть, а коснуться щеки.

– Ты вовсе не глупый, Антип. – Несмотря на хрипоту, её голос звучал твёрдо. – Чтобы быть извозчиком, надо приложить уйму сил. Помнить улицы, следить за лошадьми, угождать людям… Но ты ведь справлялся.

Он задышал как загнанный зверь, на мгновение сжал её руку, которая всё ещё была на его щеке, и, стыдливо опустив голову, затараторил:

– Р-р-ритуал. Он с-с-сказал, что энергия людей под-д-дпитывает духов. А смерть семерых над-д-делит меня силой. Я смогу делать всё что угодно. Отомстить кому угодно… Уб-б-бивать детей не хочу… Так устал. Очень ус-с-стал.

– Ты можешь отдохнуть, Антип. Никто не вправе лишать тебя этого выбора.

На лице Извозчика проступали эмоции. А затем Антип даже улыбнулся.

– Те пло.… – выдохнул он с выражением счастья и безмятежности на лице.

С каждой секундой он всё слабее ощущался под её рукой. Антип становился прозрачным. Кажется, он наконец был готов отправиться туда, где его уже давно ждали.

– Кулаков… Кулаков Потап… Он меня загубил, – шепнул он напоследок.

А потом исчез.

Совершенно опустошённая, морально и физически, графиня, воззвав к остаткам сил и упрямства, добралась до Анюты. Она сняла с себя шаль, укутав девочку, и взяла бледные маленькие ладошки в свои. Жертвы пробыли в хижине долго, но всё ещё были живыми. Чудо, которое будет весьма проблематично объяснить.

Когда первый шок и головокружение прошли, Мария стала думать, как же ей вывезти всех. Она могла бы выбраться из леса и позвать на помощь. Конечно, она не знала, куда её привезли, но найти путь сумела бы: в конце концов, ориентироваться в лесу – одно из многих умений, которым её научил отчим.

Однако судьба оказалась как никогда благосклонна. Их нашли. Мужские фигуры заполонили маленькую хижину в мгновение ока. Она терялась в лицах и голосах. Началась суета. Кто-то выносил людей. Кто-то осматривал комнату. Её о чём-то спрашивали. Смысл плохо доходил до неё сквозь весь этот гул и собственный шум в ушах. Графиня опомнилась, только тогда у неё попытались забрать Анюту.

Горячие руки коснулись её судорожно сжатых пальцев.

– Всё хорошо, вы можете отпустить. Вот так, – мягко убеждал он.

Наконец тяжесть, которая не давала ей покоя все эти дни, исчезла. На губах Марии появилась измученная улыбка.

– Вы уж позаботьтесь о ней, ваша светлость.

* * *

Она безразлично рассматривала решётки на окнах комнаты, куда её привели для опроса в больнице. Помещение казалось поистине угнетающим: душным, с грязно-жёлтыми стенами, массивным столом, на котором выделялись царапины то ли от лезвия ножа, то ли от ногтей.

– Зачем вы отправились в парк? Как встретились с преступником? Почему единственная были в сознании? При каких обстоятельствах извозчик сбежал? Вы должны рассказать всё с самого начала ещё раз.

Если бы не последствия ночи, проведённой с духом, скучающий вид начальника сыскной части наверняка довёл бы её до белого каления. Марию допрашивали вот уже два, быть может, три часа: задавали одни и те же вопросы, но в разной последовательности, искали неувязки, ждали, когда она начнёт путаться и нервничать, предпринимали различные попытки уличить её во лжи. Однако в полуправде правды всё же больше.

Не беря во внимание призрачную составляющую событий, Мария описала их в том виде, в каком они происходили. Разумеется, графиня не стала давать точное описание внешности Антипа и рассказала детали, которые подходили бы сразу многим и не указывали на кого-то конкретного.

– Мне больше нечего добавить. И единственное, что я должна в эти минуты, – это успокоить свою горничную. – Она всё же не выдержала и опустилась до язвительного тона.

Светлая ткань брюк мелькнула в разрезе тёмного мундира с аксельбантом[6]. Мужчина придвинулся и поставил локти на стол, за которым они сидели.

– Какая умилительная привязанность к слуге. Это, вероятно, должно было меня растрогать? – Ни с того ни с сего он грохнул кулаком по деревянной поверхности, заставив ту жалобно затрещать. – Вы, кажется, привыкли, что все идут у вас на поводу, Мария Фёдоровна. Вот только я не простодушный Одоевский и уж тем более не Ранцов. И я не намерен вилять хвостом и становиться на задние лапки из-за вашей красоты или особенных умений.

Откинувшись на спинку жёсткого и совершенно неудобного стула, графиня стала присматриваться ко Льву Николаевичу более внимательно. Впалые щёки, густые пушистые брови и изогнутый нос делали его похожим на хищную птицу. В тёмных волосах поблёскивали серебристые искры, но, несмотря на подступающий возраст, в широких плечах и массивных руках Льва Николаевича до сих пор чувствовалась сила.

Тем не менее надменность и угрожающий вызов в его словах ничуть её не смутили. Едва ли этот мужчина, безусловно, не самой добродушной наружности мог заставить пережить те же ужас и оторопь, в которые её вгоняли призраки.

Он раскрыл толстую папку с надписью «Дело № 66» и хмыкнул.

– Уверен, вам совсем ни к чему знакомиться с ещё одной стороной моего непростого характера.

– Хватило и той, что я уже имела честь наблюдать, – насмешливо согласилась она.

Во взгляде Льва Николаевича застыл укор. Он скривил губы и всем видом попытался донести, как ему опостылела подобная манера поведения.

– Хотите добавить что-нибудь ещё к рассказу?

– Скорее, хочу узнать, – графиня выдержала паузу, прежде чем встала, расправив плечи, – хватит ли вам духу повторить сказанное его светлости в лицо. Особенно ту часть, где вы называете князя и его дорогого друга псами.

Лев Николаевич резко повернул голову, уловив шорох за спиной, затем поднялся, развернулся всем корпусом и словно стена загородил её от двери.

Мария вытянула шею и за массивной фигурой начальника сыскной части увидела князя Ранцова.

Тот стоял в проёме, излучая властность и уверенность в себе.

– Никаких допросов, пока я не проверю состояние пострадавших. Кажется, я повторил это не менее двух раз, ваше высокоблагородие?

– Я отлично помню это, Влас Михайлович. Но, как видите, графиня не пострадала и вполне способна отвечать.

– Пострадала или нет – не вам судить. Или вы вдруг решили, что на врачебном поприще знаете больше меня?

Лев Николаевич сцепил зубы, но, как бы ему ни хотелось обратного, оставался перед светлым князем довольно любезным.

– Осмотр, значит, осмотр. – Начальник сыскной части отступил в сторону. Однако напоследок тихо предостерёг графиню: – Играя с огнём, можно обжечься.

Мария одарила мужчину снисходительным взглядом. Стоит ли воспринимать его всерьёз, когда вся его бравада рассыпалась, как только появился князь Ранцов? Резкие перемены в поведении обесценивали все его угрозы и слова. Впрочем, последняя фраза была красивой. Пожалуй, она её даже запомнит.

* * *

Если допрос не напугал её, то молчание впереди идущего мужчины всё же заставило чувствовать себя чуточку неуютно. Всё, чего ей удалось добиться, – так это выведать о стабильном состоянии Анюты и остальных.

Белая ткань халата Власа Михайловича покачивалась в такт, казалось бы, неторопливого шага. И всё же Мария ясно осознавала, насколько напускным было спокойствие князя.

Дверь в его кабинет захлопнулась. Графиня планировала оставаться на пороге как можно дольше, однако короткое и ёмкое «садитесь» потянуло её к указанному месту, словно за поводок.

«И кто из нас кроткий пёсик?» – предательски мелькнуло в мыслях графини.

– В вас напрочь отсутствует чувство самосохранения. – Влас Михайлович, не скрывая более раздражения, перебирал что-то на столе.

– Я…

Он вдруг эмоционально всплеснул руками.

– Ради бога, молчите!

Наконец отыскав маленькую деревянную трубку, которой, как знала Мария, выслушивали сердечный ритм и работу лёгких, он в короткий миг пересёк кабинет и оказался возле графини.

– Спустите верх платья и повернитесь спиной.

Мария не сопротивлялась. В конце концов, Влас Михайлович был врачом и в последнюю очередь преследовал дурные намерения. Разобравшись с пуговицами, графиня сделала как он просил.

– Мне нужно вас послушать, – вдруг объяснился он.

– Вы ведь велели мне молчать, – подразнила она, заслышав в его голосе едва уловимое смущение.

– Забавляетесь?

– Слегка.

Полуулыбка пропала с лица, когда князь приступил к делу. На секунду она ощутила дыхание в области лопаток, но возможно, ей просто показалось.

Князь попросил её глубоко вдохнуть. Хотя и не могла видеть его лицо, Мария чувствовала, что князь был мрачным и сосредоточенным. Она тоже старалась сконцентрироваться на дыхании, однако постоянно сбивалась из-за руки Власа Михайловича, которая невесомо покоилась на её талии.

Когда он закончил, а она вновь была одета, недовольство князя уже сменилось усталостью. Только сейчас Мария подумала о том, что он, должно быть, тоже не спал все эти дни.

– Вы целёхоньки, – задумчиво произнёс он, опустившись к ней на лавку. – Но ведь могло быть и иначе. Клянусь, вы безрассудная, сумасшедшая и самая… самая бесстрашная из женщин, которых я знаю.

– Думаю, стоит проверить и мой слух заодно, а то мне показалось, что вы только что сделали мне комплимент.

Влас Михайлович посмотрел на неё и несколько прищурился.

– Будто вы не вытягивали из меня комплиментов до этого.

Князь вновь стал серьёзным. Он вдруг что-то достал из кармана и протянул ей.

– Вы не представляете, сколько морщин подарили мне сегодня, Мария Фёдоровна. – Его голос звучал хрипло и почти беспомощно.

Эмоции подступили и к горлу графини, не позволяя ответить.

– Если бы не Илья и ваша няня, забившие тревогу…

Он заходил по комнате, будто это могло хоть немного успокоить его.

– Кто знает, чем бы всё окончилось? Салон. Набережная. Мы обошли все места, где вы обычно бывали. А потом я вдруг подумал про парк…

Князь остановился, повернулся к ней.

– Но я ведь мог и не вспомнить о нём! Не наткнуться на ваши перчатки. Не заметить следов коляски!

Слова становились всё резче, словно он вновь переживал те минуты неизвестности и отчаянного поиска на пустынных улицах. Минуты, в которые он, возможно, допускал самое страшное – её смерть.

– Я хотела, чтобы меня нашли.

Всё напряжение, весь его гнев вдруг испарились после её признания. Какое-то время князь изучал её, а потом просто усмехнулся. Не со злостью, с пониманием.

– Вам нужен отдых. Поезжайте домой. За Анютой я присмотрю, об этом не беспокойтесь. И уж постарайтесь больше не пропадать.

– Почему? – Она искренне удивилась.

– Не хочу, чтобы к морщинам добавилась и парочка седых волос, пока я вновь буду переворачивать весь город, чтобы вас отыскать.

Кровь с невыносимым жаром прилила к щекам. Мария удержалась от того, чтобы прикоснуться к ним и проверить, насколько они были горячими.

* * *

На следующий день её вновь вызвали на допрос.

В отделении её привели в более приятное помещение – чище, светлее, комнату заливали тёплые дневные лучи солнца, да и атмосфера была куда приветливее. Возможно, так казалось, потому что она сумела поспать, а возможно, всё дело в мужчине с немного усталым, но добрым взглядом.

Григорий Алексеевич Одоевский встретил её кивком, после чего выдвинул для неё стул.

– Располагайтесь, ваше сиятельство.

– Благодарю. – Оправив юбки платья, она с улыбкой пошутила: – С вами мне спокойнее.

Уголок его рта дрогнул.

– Лучше не привыкайте. – Он откинулся на спинку, и тень от решёток на окнах укрыла от графини его взгляд. – Не уверен, что в следующий раз смогу так легко отвести от вас подозрения.

– Как вам это удалось? – полюбопытствовала она.

– Постановление от 1845 года…

– … о поощрении за содействие следствию, – мягко перебила она, когда он начал вещать заученным тоном. – Я помню.

– Я поручился за вас. Сказал, что вы оказались в парке для специального ночного патрулирования, предварительно согласовав со мной, разумеется. Поэтому, будьте добры, поведайте, кто виновник.

– Я ведь дала показания.

Он постучал пальцем по папке.

– Что произошло на самом деле, Мария Фёдоровна?

– В версию, что всех похищал призрачный извозчик, с которым жестоко обошлись перед смертью, вы ведь не поверите, так?

– Давайте без шуток, графиня.

– Я могу назвать вам имя.

Одоевский выпрямился, его брови чуть приподнялись: он был заинтересован, ждал.

– Очень хорошо. Говорите.

– Потап… – Пальцы её сжали веер, но голос не дрогнул. – Потап Кулаков. У него есть несколько повозок и извозчики в найме.

Перо скрипнуло по бумаге, и Мария выдохнула с облегчением. Потап не был похитителем, но в его сердце жила лишь жестокость. Он был убийцей. И он понесёт наказание за страдания Антипа и, быть может, других извозчиков, о которых Мария не знала.

Глава 5

В самом сердце страстей

Младшая княжна Вишневская любила весеннюю пору. Таяние снегов, звонкий свист снегирей, пение иволг или скворцов, первое тепло, первые цветы и траву – перечислять Катерина могла с утра до вечера, затем, сделав перерыв на чай, вновь продолжить свой список.

Приятный ветерок колыхал белоснежную узорчатую салфетку столика, слегка раскачивая и тугие завитки волос княжны. Солнце игриво щекотало кожу рук и предплечий, пытаясь коснуться лица, но мягкие оборки домашнего чепца, завязанного на подбородке атласными лентами, надёжно защищали вздёрнутый носик и щёки Катерины от загара.

За её спиной из приоткрытой стеклянной двери, соединяющей гостиную и веранду, доносилась плавная мелодия. Барышня с удовольствием раскачивала ножкой в такт. Казалось, идиллию сегодняшнего дня ничто не испортит…

– Совершенно невозможно! – От избытка чувств Катерина более не могла усидеть на месте. Поднявшись неловко и резко, опрокинув при этом чашку на стол, княгиня вихрем влетела в голубую гостиную.

Один из старших братьев Катерины, который всё это время музицировал, оторвался от игры и стал наблюдать за всплеском сестры.

– Писательская косноязычность? Любительская попытка взять в руки перо? Ха! Видел ли он свои тексты? Скука смертная, да и только! Ни в один знойный день не бывает так душно, как при прочтении его заметок.

– Что, Евгений Павлович вновь осудил писанину Бессонницы? – лениво растягивая слова, поинтересовался Борис.

Катерина тут же остановилась, с вызовом заглянув брату в глаза.

– Писанину? Да знаешь ли ты, сколько сил уходит на писательство? Впрочем, откуда тебе знать? Ты за всю жизнь не сочинил ничего серьёзнее своих непристойных частушек.

Полные губы Бориса растянулись в плутоватой улыбке.

– И я до сих пор ими горжусь, душа моя. Однако ж, – изящный палец юноши соскользнул с чёрной клавиши, приземлившись на низкое предупреждающее «си» большой октавы, – твоя реакция излишне личная. Кто-то даже может подумать, что Бессонница – это ты.

Едва уловимая тень тревоги скользнула по её лицу и исчезла.

– Глупости, – отмахнулась она и прошла к диванчику с плюшевой обивкой её любимого голубого цвета. – Просто я очень уважаю заметки господина Бессонницы-шутника. Я нахожу их весьма остроумными и свежими и, что главное, полезными для нашего общества.

– Согласен, призраки и грязные секреты знатных семей – в самом деле полезные и острые темы для дискуссий.

Катерина лишь закатила глаза, а после вновь уткнулась в газету, не намереваясь и дальше слушать его болтовню. Потешившись над её реакцией, брат вернулся к игре, за что она была весьма благодарна.

Боря был старше её всего на два года, но иногда походил на заправского брюзгу, который мнил себя умнее всех. Но хоть взаимные перепалки и были неотъемлемой частью их будней, Катерина ни к кому не была так привязана, как к брату, с которым они были похожи словно две капли воды. Те же золотистые волосы, живой озорной взгляд, миловидные и немного детские черты лица и непоседливый характер.

– Вот вы где! – В гостиную впорхнула белокурая пухленькая женщина с сердитым взглядом.

Несмотря на возраст, Татьяна Максимовна Вишневская казалась юной и энергичной. Порой даже слишком энергичной, по мнению Катерины.

Плотно сжав тонкие алые губы, женщина схватила маленькую подушку и от души опустила её на макушку дочери.

– Мама!

– Ах, теперь ты вспомнила, что она у тебя есть?

Женщина замахнулась для нового удара, но Катерина ловко увернулась и, перепрыгнув через спинку дивана, заняла оборонительную позицию. Комичности ситуации добавляла весёлая мелодия, которую Борис и не думал прекращать наигрывать.

– Зачем, скажи на милость, ты обидела сына княгини Машковой на вчерашнем балу? Мальчик до сих пор хандрит.

– Мальчик? Ему двадцать семь! – возмутилась Катерина.

– Его мать говорит, что он отказывается от еды, даже от любимых пирожков, – продолжила женщина, сделав вид, что не слышала слов дочери. – Она всерьёз обеспокоена тем, что Кирюша не захочет взять тебя в жёны.

Катерина скрестила руки на груди и демонстративно отвернулась. Только от упоминания этого избалованного, донельзя обидчивого и двуличного человека у неё начинала дёргаться щека.

– Подумаешь, невелика потеря! Если он впадает в хандру после пяти минут разговора со мной, то что будет, когда мы ляжем в одну постель? Станет слабоумным? О нет! – Она драматично всхлипнула. – Откажется и от шампанского за завтраком?

Татьяна Максимовна изумлённо ахнула да так и застыла с широко открытым ртом. А затем разрыдалась, осев на диван.

– Ты никогда не выйдешь за-ам-у-уж, – причитала женщина в перерывах между всхлипами.

Воинственный настрой Катерины исчез, уступив место жалости к маменьке. Вынув носовой платок из кармана домашнего платья, Катерина опустилась рядом с плачущей родительницей.

– Что же в этом такого страшного? Останусь с вами и папенькой. Будем жить вместе, как и прежде.

Женщина завыла ещё пуще.

Отыскав взгляд брата, Катерина выразительно кивнула на матушку, но тот лишь пожал плечами, мол, «разбирайся сама».

– Все будут шептаться о тебе. Называть старой девой. Это же позор на мою седую голову!

– У вас нет седых волос, мама, – возразила Катерина.

Княгиня швырнула в её сторону платок.

– Хватит пререкаться с матерью! Хочешь быть похожей на свою Ельскую?! Хочешь прожить жизнь такой же несчастной женщины?

Светлые брови Катерины сошлись у переносицы: в последнее время маменька всё чаще упоминала графиню, и далеко не в приятных словах. А ведь Мария Фёдоровна совершенно не заслужила всего этого: косых взглядов, насмешек, слухов. И всё оттого, что она так ни с кем не обручилась, не взяла фамилию мужа и не стала образцовой женой.

Графиня воспитывала племянника, самостоятельно вела дело, пускай и немного предосудительное, и, безусловно, Мария Фёдоровна Ельская не выглядела несчастной. На кого равняться, если не на уверенную и стойкую женщину, которая вела себя одинаково смело перед всеми?

Однако Катерина молчала – маменьке было лучше не знать о тех мыслях, что витали в её голове.

– Значит, так, Екатерина. В эту субботу мы идём на бал к Машковым. И я ожидаю от тебя милого и приличного поведения. И не забудь извиниться перед Кирюшей.

Натянутая улыбка расцвела на её губах. Конечно же, она извинится. Да так, что у Кирюши навсегда отпадёт желание называть её по имени или даже смотреть в её сторону. Однако она поспешно закивала, дабы успокоить маму.

* * *

Вечер бала в поместье Машковых

Проверив, что карнэ закреплено на запястье, Катерина приподняла струящиеся полы юбки и поравнялась с братом, ожидающим её у кареты.

Боря с улыбкой рассматривал наряд, на который пал её выбор.

– Ты чудо как хороша!

В нежных вечерних сумерках она правда выглядела восхитительно. И, конечно же, об этом знала. Но слышать комплименты от других было тем не менее приятно.

– Уверен, многие сочтут тебя ангелом, сестричка… – В уголках глаз брата собрались небольшие насмешливые морщинки. – До тех пор, пока ты не разомкнёшь уста, разумеется. Тогда-то они и поймут, как глубоко ошибались.

Она легонько хлопнула его по плечу, а затем взяла под локоть. Не стоило надеяться, что Боря когда-нибудь обойдётся без своих шуток.

Поездка до дома Машковых не должна была продлиться долго, и всё же Катерина не смогла удержаться – сняла туфельки и потопталась босыми ногами по ворсистому ковру, постеленному в карете по её наказу.

Княжна Вишневская планировала протанцевать всю ночь, и эти планы приподняли её настроение до небес.

– Намерена ли ты и сегодня издеваться над нюней? – поинтересовался Боря с нескрываемым весельем в голосе.

Катерина прыснула со смеху и тут же нарочито строго покачала головой.

– Говорила же перестать. Из-за тебя я чуть не назвала его так при матушке, а я ведь обещала ей извиниться!

– Сгораю от нетерпения лицезреть это. Обязательно дай знать, когда соберёшься излечить хрупкое самомнение князя.

– Ты ведь и так будешь рядом.

– Боюсь, сестричка, в этот вечер моё внимание не будет принадлежать тебе одной.

Он весь светился. Глупая улыбка так и ползла от уха до уха.

Катерина приподняла бровь, требуя пояснений.

– Поля, – произнёс он точно молитву.

Княжна оживилась, разделяя его радость. Полина Хвецкая была необычайно доброй особой. С самого их детства семьи вместе проводили сезон, в каждый из которых Катерина непременно втягивала подругу в приключение, а Боря в последующем помогал избегать родительского гнева.

– И как только Полина терпит твоё несносное чувство юмора? – проворчала она для виду.

– Поля – мой самый близкий друг. У неё просто нет иного выбора, – подмигнул Боря как раз в тот момент, когда карета остановилась.

Так они перебрасывались безобидными шутками, пока не оказались внутри поместья.

Танцевальное помещение было в разы меньше залы дома Вишневских, однако благодаря золотому переливу на стенах и обилию зеркал создавалось ощущение простора. Катерина находила приятными и низко висящие канделябры, и горящую люстру, и рисунок паркета: ровные червонные круги, перетекающие друг в друга. Тем единственным, что омрачало нынешний вечер, конечно же, была необходимость завести беседу с князем Машковым.

Катерина предпочла бы не выходить из комнаты месяц, чем вновь слушать о любимых деликатесах Кирилла. Право, она не видела ничего дурного в любви к кушанью, ведь и сама нередко баловала себя закусками. Однако, когда речь заходила о чём-то другом, рано или поздно князь Машков, как козёл на выпасе, не видевший ничего, кроме травы, вновь возвращался к теме еды.

Но и это она, пожалуй, могла бы стерпеть: на балах и застольях заводили и куда более тоскливые беседы. Столь открыто и яро проявлять враждебность к Кириллу Машкову она начала, только своими глазами убедившись в его гнилой натуре.

В ту ночь на паркете в поместье Машковых не смолкала дробь каблуков. Музыка и шампанское лились бесконечной рекой, а столы ломились от закусок. Катерина охотно танцевала и смеялась часы напролёт. Когда у неё загудели ноги и закружилась голова, она попросила брата вывести её на свежий воздух. Тишину сада, где они прогуливались, заполонили голоса.

– Перестаньте. Пожалуйста… – Хныканье и страх молящего изрядно забавляли его спутников.

Стоило ему вновь попросить, как они засмеялись. Залаяли, точно злые собаки, подумалось ей тогда.

– Прекрасное окончание вечера, – с явным сарказмом пробубнил Борис.

Она приставила палец к губам, бросив на него предостерегающий взгляд, и качнула головой в сторону кустов и беседки, где разворачивалась пренеприятная сцена.

Каблуки скользили по мерзлой земле. Она даже чуть не упала, но Борис помог ей удержать равновесие. Крадучись они добрались до дуба, которым Машковы гордились и нахваливали при всяком удобном случае. Спрятавшись за его толстым стволом, Вишневские прислушались.

– Ты пролил шампанское на мои туфли, Дима.

Катерина выглянула из-за дерева и увидела, как Кирилл огромной скалой возвышался над своим младшим братом.

– Я не нарочно, – чуть слышно выдавил из себя высокий нескладный юноша, не поднимая головы.

– Как теперь прикажешь появляться перед княгиней Вишневской и просить её на танец?

Дыхание Катерины участилось. Она невольно сжала кору дерева, ощутив её жёсткую, шершавую поверхность.

Машков-старший тем временем показательно вздохнул и, скрестив руки на груди, обратился к своим друзьям.

– Вот что мне делать с неуклюжим братом? – Его голос сочился фальшивым сожалением. – Если я не преподам ему урок, он так и останется растяпой. Ведь так?

Приспешники его довольно заулюлюкали. Ободрённый поддержкой, Кирилл выставил ногу вперёд и ехидно произнёс:

– Начисти туфли своим языком, и я забуду об этой оплошности.

Её затрясло от гнева. Перед маменьками он представал робким созданием и являл собой образец старшего брата, который справлялся о самочувствии Дмитрия, подливал напитки, если его бокал пустел, да брал с собой на охоту. А в действительности же мучил и принижал его, ещё и на глазах сторонних людей.

– Это нас не касается, – произнёс Борис так, чтобы его услышала только она. Ему тоже не нравилось то, чему они стали свидетелями, но, в отличие от сестры, он предпочитал трижды подумать, прежде чем действовать.

– Очень даже касается. Прозвучала наша фамилия, – бросила она и, не колеблясь, покинула укрытие, направившись в самый эпицентр скандала.

Она хорошо помнила, как размахивала руками, называла Машкова и его окружение трусами и негодяями, а когда поток оскорблений иссяк, Борис, стоявший за её спиной с суровым видом, начал мягко подсказывать ей новые слова.

Женщина рядом громко икнула, вернув Катерину в танцевальную комнату. Она обвела взглядом пространство. У стен стояли аккуратные стулья, на одном из которых Катерина с братом сразу же заприметили подругу. В жёлтом пышном платье, Полина Хвецкая могла сравниться с солнцем, что устало светить в небе и решило спуститься к людям.

– Китти, Боря! – Улыбка чётко очерченных губ озарила залу ярче всех зажжённых свечей. – Как же я по вас скучала!

Их щёки соприкоснулись, Катерина почувствовала запах ванили, исходящий от подруги. Поля принялась рассказывать, как чудно провела время в загородном имении семьи и как счастлива была бы видеть их там этим летом.

За то время, что они простояли вместе, Боря подозрительно мало шутил.

«Не заболел ли?» Уши брата пылали, словно угли в костре. Шею Поли заливал очаровательный румянец. Между ними явно разгорались страсти куда серьёзнее обычной дружбы. Развить эти мысли помешало внезапное появление князя Машкова.

Катерина заинтересованно осмотрела мужчину, облачённого в чёрную фрачную пару, и осталась недовольна. Нет-нет, Кирилла Машкова нельзя было назвать непривлекательным. И его новый наряд прекрасно подчёркивал все достоинства фигуры: широкий размах плеч, крепкий торс и ровные ноги. Накрахмаленный воротник, белоснежные перчатки, идеально уложенные волосы цвета спелого жёлудя и тонкие усы – всё в нём выдавало аккуратиста. Но до чего же скучным и наигранным это выглядело после той, четвёртой встречи (вероятно, их было больше) с ним. За светским лоском Катерина не ощущала никакой своеобычности, которую так ценила в себе и других. Уже не говоря о том, что сердце этого человека наверняка было чёрным и сморщенным.

– Катерина Павловна… – Выпрямив спину после глубокого поклона, мужчина окинул её ответным изучающим взглядом. – Ваша матушка передала мне, сколь сильно вы сожалеете о тех грубых словах. Можете быть уверены, я нисколько вас не виню. Барышням случается говорить не подумав.

– И в самом деле! – живо подхватила она. – Не понимаю, как мне могло прийти в голову сравнить вас с телёнком и змеёй. Это жестоко и совершенно недопустимо по отношению к бедным животным.

Князь Машков в гневе стиснул челюсти.

– Вы жаждете скандала?

– А вы способны его затеять? – Ни на секунду вид Катерины не сделался испуганным.

Казалось, её беспечность пресекла на корню все его решительные потуги. Спорить с ней явно было сложнее, чем издеваться над братом.

– Приятного вечера, княгиня, – пожелал он сквозь зубы и поспешил ретироваться.

Катерина мысленно вздохнула. Она не любила ссоры, но в конфликтах люди нередко демонстрировали истинную суть, поэтому нарочно провоцировала Кирилла, зная, что родители, которые души не чаяли в сыночке, не поверят её словам. Княгиня хотела вывести его из себя, чтобы маска дала трещину и все вокруг увидели правду.

– Ой-ёй… – Катя прищёлкнула языком, когда среди пёстрой толпы разглядела собственную маменьку. В персиковом платье, которое казалось необъятным за счёт кринолина, женщина обмахивалась веером и с глубоким участием прислушивалась к беседе между княгиней Машковой и сыном.

– Не прошло и пяти минут, а он уже успел нажаловаться! – Катерину переполняло негодование, к которому примешивалась и капелька стыда: всё же ей не хотелось расстраивать маму.

Желание танцевать пропало. Да и лучше не попадаться родительнице на глаза некоторое время. Она могла бы попросить брата отвести её наружу подышать свежим воздухом, но, глядя на его идиллию с Полей, решила их не прерывать. Ничего ведь не случится, если она покинет паркет одна? В конце концов, всегда можно сослаться на плохое самочувствие.

* * *

Губы то и дело норовили расплыться в довольной улыбке. Катерина умела быть незаметной. И сейчас, крадучись в направлении знаменитой каменной оранжереи в саду Машковых, она чувствовала себя героиней одной из тех приключенческих историй, которые так обожала.

Остановившись у арочного входа, княгиня Вишневская постаралась успокоиться. Лихорадочный румянец горел на щеках и груди, не давая прохладе вечера заморозить её. Сердце билось в предвкушении, когда она несмело толкнула дверь.

Внутри оказалось темно и жарко, а ещё пахло так терпко, что у неё мгновенно закружилась голова. Семья Машковых гордилась своей коллекцией растительности. И по праву. В их оранжерее были собраны не только красивейшие цветы, но и ягоды и некоторые фрукты. Катерина чувствовала запах груш, медовые нотки инжира и чего-то кислого, дразнящего обоняние. Как жаль, что в темноте она не могла как следует осмотреться.

Шагнув наугад, Катерина протянула руку к ближайшему растению. Шершавые лепестки под пальцами привели её в детский восторг. Она не знала, что именно трогала, но тягучий аромат пришёлся ей по душе.

Любопытство полностью завладело Катериной: высунув кончик языка, она намеревалась слизать немного липкого сока растения.

– Вас не учили, что нельзя касаться неизвестных вещей и тянуть их в рот?

Княжна Вишневская отшатнулась и выпрямилась, с опаской взглянув в сторону, откуда донёсся вопрос.

– А вас не учили, что нельзя оставаться с незамужними барышнями наедине? – Она была растеряна, поскольку не ожидала, что её могли застичь в подобном месте.

Некоторое время неизвестный сохранял тишину, будто обдумывал услышанное. Но когда Катерина решилась спросить о причинах его нахождения в оранжерее, он заговорил:

– Вы весьма тонко сообщили мне, что находитесь в поисках мужа.

Она едва не задохнулась от возмущения.

– Никто не говорил вам, что вы жутко самоуверенны?

– Теперь перешли к комплиментам. Похоже, вы настроены решительно.

Первым порывом было произнести что-нибудь достаточно ёмкое, что помогло бы передать всю силу её негодования. Однако её тут же обожгла искра догадки.

«Немыслимо. Просто возмутительно!» – Раздражение взрывалось в разуме подобно пушечным залпам.

– Вы следили за мной?! – Катерина немедля двинулась навстречу к мужчине. Ей необходимо видеть его лицо, чтобы уличить в возможной лжи. – Конечно же, я права. Кому понадобится в оранжерею в такое время?

– Идея сбежать от шума в место поспокойнее – вовсе не оригинальна, княжна. Любой мог поступить так же, – нагло парировал он.

Неизвестный продолжал укрываться темнотой словно покрывалом. Она могла лишь различать очертания его силуэта. Однако, чтобы видеть его усмешку, глаза были не нужны.

– Вы только что назвали меня княжной. А значит, имеете полное представление, кто перед вами. Перестаньте дурачиться и немедленно объяснитесь. Хотите меня обокрасть? Убить? Или вовсе – скомпрометировать?

Мужчина вдруг схватился за платок на шее. В его голосе даже послышались нотки неловкости.

– Забавно, что позор – последнее в вашем списке.

– Нас учат этому с детства. Неудивительно, что бесчестие пугает больше всего.

– Обезоруживающая истина, ваше сиятельство.

Понимание этого странного человека растеклось щекочущим теплом в груди. Несмотря на скомканное знакомство, Катерина не могла игнорировать редкое обаяние мужчины, его острословие, которое она встречала, пожалуй, только у её дорогого Власа. И всё же оставаться в его компании и дальше было огромнейшим риском. Нельзя быть уверенной, что незнакомец не преследовал дурных мотивов, даже если та часть её, которая была полностью очарована сладкими звуками его голоса, твердила об обратном.

Катерина вдруг задрожала: боль охватила ладонь целиком.

– Ах!

– Что случилось?

– Рука… Она будто в огне, – жалобно сорвалось с её губ.

Шмыгнув носом несколько раз, Катерина постаралась отогнать слёзы, вмиг застелившие глаза. Невзирая на все громкие слова, прямо сейчас она испугалась смерти так, как ничего в жизни не боялась.

Вопреки всем усилиям сдержать эмоции, по щеке барышни скатилась слеза.

– Это что-то очень серьёзное, так? Я в опасности!

– Разумеется, это не так, – авторитетно заявил он. Это успокоило Катерину, пока мужчина вдруг не добавил: – Самое большее – вам удалят несколько пальцев. Быть может, кисть.

На мгновение Катерина позабыла о болезненных ощущениях.

– Как жестоко с вашей стороны! Издеваться надо мной.

– Простите, я плохо успокаиваю людей.

– Вы делаете это отвратительно.

– Идёмте, нам следует осмотреть вашу рану. – Он невозмутимо проигнорировал её колкость.

– Боюсь, что ноги совершенно меня не держат.

Мужчина тяжко вздохнул и, Катерина была готова спорить, закатил глаза.

– Не буду напоминать, что болит у вас далеко не нога. Но что уж поделать, можете опереться на меня.

– В самом деле?

– Вы подозрительно оживились.

– Нет-нет, мне всё ещё плохо. Поэтому не вздумайте бросать меня здесь.

– Разве можно? – съязвил он и всё же не сбежал, не оставил одну с бедой.

Незнакомец поравнялся с ней, и их значительная разница в росте стала очевидной.

Она страшно заволновалась. Одна мысль о том, чтобы пойти под руку с этим мужчиной, отчего-то вгоняла в краску.

Когда они наконец выбрались на улицу, на прохладном воздухе неприятная пульсация в ладони немного утихла. Однако вскоре Катерина осознала, насколько стало холоднее, пока она исследовала оранжерею. Её спутник дышал ровно и расслабленно, а из его приоткрытого рта, как и из её собственного, вылетали облачка пара.

Украдкой, словно преступница, Катерина рассматривала мужской профиль. Подбородок незнакомца скрывала густая, но аккуратная борода, которая придавала его виду щепотку дикости, но и определённого шарма. Уголки не слишком полных губ были вздёрнуты, отчего казалось, что он всё время улыбался. Он заметил её пристальное внимание, и на его щеках появились глубокие ямочки, от которых было сложно отвести взор.

– Какого цвета ваши глаза? – спросила она. Луна заливала белым сиянием весь сад, и всё же её света было недостаточно.

– Карие.

– А мои…

– Голубые.

Катерина часто заморгала.

– Но, на мой взгляд, «голубой» – излишне скудное описание. Цвет неба в ясную погоду передаёт их оттенок куда точнее, не находите?

– Совершенно верно, – не растерялась Катерина.

Её реакция на комплимент позабавила мужчину, и он не преминул это продемонстрировать тихим смешком.

Проводив её к дому, он осторожно опустил руку Катерины. Та поняла, что они оказались у балкона, из которого она вышла в сад.

– Думаю, вы согласитесь, что далее вам следует ступать одной. У Машковых есть домашний лекарь. Непременно покажите ему свою руку. Полагаю, у вас ожог. Не смертельно, однако может долго заживать.

– И это всё?

Разочарование накрыло её с головой, и от этого чувства стало тошно. Она не знала, чего именно ждала, но поистине благородный поступок со стороны спасителя просто не мог быть концом их знакомства. К тому же у неё всё ещё оставались вопросы. Настоящее раздолье вопросов, если быть точнее.

– Хотите, чтобы я зашёл вместе с вами? – Широкая бровь взметнулась вверх.

За спиной Катерины появились бледные всполохи. Похоже, кто-то из слуг услышал шум и решил проверить. Эмоции завладели её лицом одна за другой. Незнакомец с интересом наблюдал за каждой.

– Полагаю, что ответ «нет».

Незнакомец развернулся. У неё оставались какие-то крохи секунд.

– Нечестно, что вы знаете обо мне так много.

– Пожалуй.

– Пожалуй?

– «…Они сошлись. Волна и камень, Стихи и проза, лед и пламень…»[7]

– И что это значит?! – крикнула она уже ему в спину.

Он лишь махнул рукой на прощание.

Слова были ей знакомы, но из-за суматохи в голове она не могла вспомнить, где же встречала эти строки.

* * *

Загадочный мужчина оказался прав: нежную кожу украшал ожог. Кое-где пузырились волдыри. И, как постановил лекарь, могли образоваться язвочки, которые придётся сводить не одну неделю. Что ж, этот урок Катерина запомнит наверняка: «Не касаться того, чего не видишь и о чём не ведаешь».

И всё же, невзирая на неприятную пульсацию в руке, княжна Вишневская осталась довольна нынешним вечером. Конечно, её много журили. Брат ворчал из-за того, что она ушла, не оповестив никого. Маменька долго ругала её, потом жалела, затем вновь ругала, однако и словом не обмолвилась о князе Машкове.

Катерина подавила очередной зевок. Домой они прибыли почти под утро. Она валилась с ног от усталости, но забираться в постель не спешила. Первое, что она сделала, – пробралась в домашнюю библиотеку и отыскала шкаф, в котором отец откладывал свежие выпуски сборников. В каждом печаталась новая глава того или иного произведения.

Необходимое отыскалось быстро. Ей не почудилось, она действительно знала ту фразу, что незнакомец подарил ей напоследок. Он процитировал слова из романа Пушкина, писателя, которого любили все в империи. Катерина глубоко уважала его творчество, а некоторые из сказок знала наизусть. Но что именно мужчина хотел сказать? Сравнивал себя с Онегиным? После некоторого размышления Катерина пришла к выводу, что на Евгения он был совсем не похож.

Дверная ручка с щелчком опустилась, и дверь с тоненьким скрипом распахнулась. Приподняв подбородок, княжна устремила внимание к проёму. В свете множества канделябров Катерина видела, как в комнату неуверенно ступал Боря. На миг ей подумалось, что он избегал столкновения взглядов.

– Ты ведь собиралась навестить Акулину Андреевну на днях? – В оранжевом свете глаза брата окрасились в красный. Катерине вдруг показалось, будто Боря вот-вот разразится кровавыми слезами. От жуткого сравнения её бросило в холод.

– Да. – Она задумчиво склонила голову вбок и прищурилась. С чего бы ему задавать подобные вопросы в такое время? Да ещё и идти за ней в библиотеку.

Старших чад Татьяна Максимовна Вишневская с первых дней кормила и заботилась о них самостоятельно. С Катериной всё обстояло иначе. Тяжёлая беременность и роды отняли много сил, грудное молоко перестало идти уже на втором месяце, из-за чего было принято решение нанять кормилицу.

Однако Акулина стала не просто прислугой, а полноценным членом семьи. Как ещё одна родственница, которая проживала далеко и наконец вернулась в домашнее гнездо. Неудивительно, что даже после того, как Катерина стала взрослой, Вишневские заботились о женщине, подарили ей жильё и регулярно навещали.

Боря опустил ладони на её плечи и порывисто притянул к себе. В предрассветной тишине Катерина отчётливо ощущала беспокойное сердцебиение брата.

– Не пугай меня.

– Мне очень жаль…

– Жаль? – Катерина уперлась кулачками в его грудь, но Боря лишь сильнее стиснул её в объятиях. – Почему? Почему тебе жаль?

– Акулины Андреевны не стало. Говорят, сердце… Катя! – Борис взволнованно затряс её, когда она осела в его руках.

Голос брата становился всё тише, а тошнотворное чувство – невыносимее. Лицо Бори расплывалось страшной маской перед глазами. Пол и потолок поменялись местами. Она жадно вздохнула и замерла, впервые в жизни упав в обморок.

Глава 6

Смех часовой кукушки

Графиня Ельская слегка насупилась, шагнув в очередную лужу, которая выглядела обманчиво неглубокой. Сплошная слякоть. Мария не любила раннюю весну, и никакие доводы не могли переменить этого.

Путь графини лежал к салону. После того как стало известно, что Мария сыграла не последнюю роль в поисках пропавших, среди которых был и сын Кропоткиной, у графини прибавилось работы.

Невзирая на высокопарные и циничные заявления о смерти сына, женщина не смогла сдержать слёз, когда узнала, что Арсений жив. Всё вернулось на круги своя и в домашнем гнёздышке самой графини. Анюта стойко пережила произошедшее и теперь вновь согревала их своим присутствием. Временами Мария замечала, какой задумчивой стала девочка. Но она знала, что Анюта могла доверить ей любые страхи и переживания, поэтому Мария старалась просто быть рядом.

Остановившись, она слегка запрокинула голову и взглянула на небо. Ни тучки, лишь бездонная голубизна и простор. Невольно в мыслях Марии пронёсся образ Антипа. Прежде чем покинуть мир живых, извозчик шепнул ей имя, которым она поделилась с Одоевским.

Потапа задержали быстро. И город вздохнул с облегчением. И она ни о чём не жалела. Теперь никто не боялся гулять по набережной или навещать друзей. Весенний ветер больше не разносил слухи об ужасах, а только запах сирени, смех и оживлённые разговоры.

Витание в облаках нарушила знакомая пульсация в висках. Холод лизнул открытую шею, послав рой мурашек к пояснице. Графиня тут же осмотрелась, выискивая источник неприятных ощущений. Прохожие, казалось, совершенно не замечали неживого присутствия. Однако чем ближе она подбиралась к салону, тем сильнее откликалось её тело.

И вот наконец, когда до дверей её маленького рабочего пространства оставалось с десяток или два шагов, Мария увидела призрака. Да не одного, а троих разом.

Заприметив хозяйку салона, призраки зашумели. Низкие, шелестящие звуки голосов отдались вибрацией в её груди. Духи тянули иссиня-чёрные пальцы, цепляясь за одежды графини. Она вдруг почувствовала себя свежеиспечённым пирогом: каждый словно желал откусить от неё лакомый кусочек.

Двое – низенький мужчина в пенсне, которое явно излишне сдавливало крупный нос, и высокая барышня, окутанная аурой драматизма, – наперебой принялись что-то рассказывать. И лишь пожилая женщина, стоя чуть в стороне, задумчиво рассматривала землю у своих ног.

Графиня не выдержала и выставила ладони вперёд, призывая тем самым духов к спокойствию.

– По очереди, господа.

Она приглашающе распахнула двери и шагнула внутрь.

Первым за графиней последовал призрак мужчины. Его квадратный подбородок всё время так и норовил выступить вперёд. Однако, несмотря на кичливый вид, в его бледно-голубых глазах плескался страх.

– Итак… – Мария сцепила руки в замок и ещё раз внимательно оглядела гостя. – Кто вы такой?

– Не знаю…

– Как меня нашли?

– Указали…

– Кто?

– Не сказали…

– И что же вы хотите?

– Узнать…

«Бог ты мой». – Графиня едва сдержалась, чтобы не всплеснуть руками. Ответы призрака вгоняли в ступор. Как и его внешний вид. Разумеется, мужчина перед ней не выглядел живым. Если сравнивать его с другими, он казался не таким жутким и сильным. Все трое, оказавшиеся у её порога, были до ужаса потерянными. Но что больше всего её поразило – духи пришли именно в салон. По собственной воле они появились в месте, к которому не были привязаны. Подобного раньше не случалось.

Не добившись от первого призрачного гостя толковых разъяснений, Мария стала пытать удачу с другими. Однако все как один твердили одно и то же.

Кутаясь в длинную накидку, барышня то раскачивалась в кресле, бормоча намерения узнать, кто она такая, то вскакивала и кружила по салону, выкрикивая неизвестные Марии четверостишия.

Пожилая дама, последний призрак из очереди, теребила завязки ажурной накидки, надетой поверх сорочки.

– Должна что-то сделать…

Услышав нечто новое, Мария оживилась. Рюши ночного чепчика затряслись из-за резких покачиваний головы духа.

– Я должна что-то сделать… Не помню. – Бледно-серое морщинистое лицо исказилось от горя. – Не помню. Должна.

Женщина принялась молотить себя кулаками по макушке. Сохранять самообладание сделалось невозможным. Мария перегнулась через стол и крепко ухватилась за запястья духа. Да, эта старая женщина была мертва. Да, вероятнее всего, она не испытывала физической боли. Но смотреть с безразличием на то, как она причиняла себе вред, графиня более не могла.

– Вы обязательно вспомните.

Дух женщины впервые за сеанс поднял на Марию глаза.

– Он сказал, что вы поможете.

Лицо графини вытянулось и окаменело. И вновь некий «он». Какой из? Тот, кто шлёт ей письма? Тот, кто, как и она, способен видеть духов? Не только видеть, видимо, но и втягивать в собственные планы. Дёргать за ниточки. Подбивать на месть.

– Сможете описать человека, который сказал вам это? – Маленький лучик надежды загорелся внутри графини вместе со вспыхнувшим на щеке солнечным зайчиком. Однако зайчик остался, согревая кожу, а вот надежду затушили мгновенно.

– Должна. Должна сделать.

Откинувшись на спинку сиденья, Мария стала обводить взглядом трещинки на потолке. Нежданный сеанс принёс с собой лишь досадные вопросы. Никто из недавних посетителей не просил связаться с усопшими, хоть отдалённо схожими с призраками, которые предстали перед ней. Стало быть, если она решит гоняться за судьбами неизвестных ей духов, то о вознаграждении и думать нечего. Маловато проку для неё.

Но если рассудить не столь материалистично и поверхностно да копнуть глубже… Кто бы ни отправил духов в салон, совершенно очевидно, что «он» осведомлён о способностях Марии. Быть может, так он проверял правдивость слухов? Доберётся ли она до дирижёра этого потустороннего хаоса, если поможет троим, застрявшим в мире живых не по своей воле?

Во всяком случае прежде, чем протягивать руку помощи, нужно было понять, кто именно в ней нуждался.

* * *

В Российской империи встречались селения многочисленнее их уездного городка К. И всё ж таки здесь проживало достаточно людей, чтобы требовались не один и не два гробовщика. Как бы это зловеще ни звучало, но с каждым годом появлялось всё больше похоронных бюро. В подобных конторах изготавливались гробы, продавались кресты, венки и ельники, а ещё предоставлялись услуги факельщиков или могильщиков.

Мария Фёдоровна Ельская на тот свет отнюдь не торопилась, как могло показаться. Она обивала пороги уже пятого по счёту бюро не потому, что подыскивала себе посмертный ящик, а потому, что желала разузнать о загадочных духах.

Где-то её встречали с холодной настороженностью, уклоняясь от ответов. А где-то попадались люди, которые ничего предосудительного в интересе графини (наверняка не бедной) не находил. Обычно у таких были красные заплывшие лица и всклокоченный вид, будто они только-только возвратились с гульбы. Такие, завидев в её руках пузатенькую бутыль, с превеликой охотой рассказывали о людях, обращавшихся в бюро за последнее время.

Разумеется, столь бесстыдная откровенность была в высшей степени возмутительна, но вместе с тем неоценимо полезна для её изыскания.

– Господа, колотили ли вы нынче гроб для мужчины? Ростом он невелик, примерно два аршина да два вершка[8]. Вероятно, знатен. Полноват, лицо крупное, несколько квадратное. – Мария старалась припомнить все характерные черты гостей её салона.

Она описывала духов по нескольку раз. И вот наконец, с горем пополам разбираясь в путаных ответах, она будто бы нашла того, кто походил на призрака мужчины. Погибший нотариус.

* * *

Когда заканчивается сезон цветения, лепестки пышных бутонов медленно иссыхают. Желание любоваться не пропадает и дальше, потому что они по-прежнему красивы. И всё же сложно удержаться от сравнения: ведь в те дни, когда тюльпаны, георгины или бархатцы только-только начали распускаться, они сияли ярче всего. Княжна Вишневская казалась Марии одним из этих цветков. Всё ещё благоухающая, приковывающая взор, но будто бы проживающая последний миг своего цветения.

Куда подевались беззаботность и очаровательная дерзость? Катерина должна вырасти в ромашку, стойкую к любой погоде и восходящую год за годом, как бы ты ни старался её вывести.

Мария прокручивала в голове последние новости, но ни в одной из них не говорилось о несчастье, случившемся с кем-либо из семьи Вишневских. Отчего же тогда посетительница вела себя как Страдающая, которая пришла к ней на сеанс, потому что не могла переживать всю боль в одиночку?

– Прошу меня извинить, что явилась вот так. – Княжна говорила торопливо и едва ли не шёпотом, словно на паузы и громкие слова ей не хватало сил.

Большая стрелка напольных часов за спиной Катерины замерла на цифре шесть. В гостиной с коврами, которые, несмотря на немалый возраст, до сих пор отлично согревали ноги в зимнюю пору, царил мягкий голубоватый полумрак, какой бывает лишь поутру.

Переплетённые между собой пальцы выдавали волнение их юной обладательницы, а потому Мария ответила без тени недовольства:

– Мы рано встаём.

– И всё же прийти без предупреждения чересчур нагло. – Катерина продолжала настаивать на неуместности своего визита. Должно быть, это помогало ей собраться с мыслями.

– Ерунда. Я рада вам в любое время. А теперь поведайте о том, что с вами приключилось.

Катерина глубоко вдохнула. Графиня не перебивала, позволяя выплеснуть все скопившиеся за эти дни чувства. А их было немало. В конце своей речи о смерти кормилицы княжна горячо заявила, что не верит в то, что сердце женщины не выдержало и остановилось из-за простых приступов грудной жабы[9].

– Умоляю, только не говорите, что отрицание – мой способ справиться с горем. Я порядком наслушалась этого.

По чести сказать, Мария намеревалась произнести именно это, но что-то в возбуждённом лице Катерины заставило её передумать.

– Я не начала бы бороться за правду, не будь у меня веских причин.

– О каких причинах идёт речь?

– Вы верите мне, Мария Фёдоровна? – просияла княгиня.

Графиня тепло улыбнулась.

– Вы не давали повода сомневаться в себе.

Казалось, Катерина воспрянула духом, однако её решимость мгновенно угасла, вновь уступив место скорби.

– Я видела её.

Мария подобралась в кресле и замерла в ожидании.

– Прежде чем крышка гроба захлопнулась, я видела кормилицу. Я теряюсь в словах, чтобы передавать вам эту картину. Но её лицо… Даже после смерти оно выражало ужас. – Катерина ни на секунду не прекращала скрести кожу вокруг большого пальца.

Графиня Ельская набрала в грудь воздуха перед длинной фразой, однако Катерина не дала ей ни малейшей возможности заговорить.

– Я понимаю, что мои слова звучат неубедительно. Однако это не всё. Вот, возьмите, прошу.

Она покорно приняла газету, в которой сразу же признала ту самую, где печатался Бессонница-шутник.

Записки честного сплетника

Тук. Тук. Тук.

Открыли бы вы дверь глубокой ночью? Ваш покорный слуга готов спорить, что большинство не стало бы. Не услышали. Не пожелали впускать наглеца, посмевшего нарушить сладкий сон. Обстоятельства разные: от претенциозных до самых банальных. Но главное объяснение, на мой скромный взгляд, заключается в страхе. Страх, господа, в большей степени влияет на выбор – отпереть засов или проверить щеколду, а потом задвинуть её понадёжнее.

Однако за прошедшие несколько дней ко мне пришло осознание, что опасности не всегда появляются извне. Некоторые из них обитают в домах, никакие замки и ставни не помогут отгородиться.

Сегодня мы вынуждены проститься с тремя. Вы, вероятно, не были знакомы с каждым из них, как и они не знали ни вас, ни друг друга. Тем не менее позвольте себе немного слёз в знак скорби и памяти о наших славных жителях города К.

Ваш слуга выражает глубокое недоверие ко всем заявлениям о «простом совпадении» в трагичной смерти этих людей. Трое умерли за такой короткий срок? Укажите пальцем или приведите мне того, кто согласен с этим вердиктом, не усомнившись ни на долю секунды. Я без труда скажу ему, что он набитый дурак.

Зло притаилось в темноте и теперь ожидает. Что-то охотится на жителей, застаёт в постели и заставляет сердца остановиться, а лица – застыть в испуганной гримасе.

На страже событий,

ваш Бессонница-шутник

– Разве это не странно? – не выдержала тишины Катерина.

– Любопытно. – Мария отложила газету в сторону. – Либо Бессонница приукрасил сплетни, либо в самом деле побывал на похоронах каждого, хорошенько рассмотрев лица.

– Всё, что написал Бессонница, правда!

– Пожалуй, – согласилась графиня, принявшись перебирать пальцами по подлокотнику кресла.

«Три смерти. Столько же духов явилось ко мне. Излишне меткое совпадение».

– Не публиковал ли господин Бессонница других статей, где упоминались бы усопшие? Или, быть может, вам самой известно что-то ещё?

Под её проницательным взором Катерина тихо, но не без гордости прошептала:

– Известно.

Княжна умолчала о том, откуда и как именно почерпнула сведения, но теперь Мария не сомневалась: те два духа, о которых ничего не удалось выяснить у гробовщиков, были не кто иные, как кормилица семейства Вишневских и заезжая актриса.

– Хотите, чтобы я помогла связаться с кормилицей? – осведомилась графиня.

Губы княгини Вишневской задрожали, но, пересилив себя, она слабо покачала головой из стороны в сторону.

– Хочу, чтобы вы помогли докопаться до истины и предотвратить возможные жертвы.

В маленькой княгине удивительным образом сочетались здоровый эгоизм и доброта. Смерть кормилицы – её первая потеря. Мария невольно вспомнила те дни, когда они попрощались с отчимом. Это было непросто, непонятно и горько. Она пережила это, хоть тоска и по сей час была повязана на её шее тугой удавкой. Готова ли Катерина нырнуть в озеро горя и суровой правды, а затем выплыть из него?

Как бы то ни было, дело может таить множество опасностей, в которые Катерина непременно ввяжется, вне зависимости от того, согласится Мария помочь или нет.

– Что ж, – Ельская поднялась и протянула Катерине руку, – раскроем эту тайну вместе, ваше сиятельство?

* * *

На второй этаж вела чистенькая лестница с узкими ступенями, об которые острый носок туфель Марии нет-нет да и спотыкался. В подъезде пахло выпечкой и немного сыростью. Последнее совсем не портило впечатления от скромного здания, построенного, по меркам многих домов города, недавно.

Катерина заверила, что попасть в квартиру Акулины Андреевны не составит труда: она часто навещала кормилицу и знала, где та хранила ключи. Тайник не был таким уж тайным. Многие из пожилых людей прятали ключи под ковриком у входа, на косяке дверного проёма или в цветочном горшке.

– Хотите я? – предложила Мария, заметив дрожь княжны.

Сбросив оцепенение, Катерина решительно вставила ключ в скважину и повернула его.

Узенький коридорчик вёл прямо к столовой, а слева от неё располагалась спальня. Хотя сама по себе квартира была небольшой, обставлена она была хорошо и казалась уютной. Окна выходили на солнечную сторону, пространство было залито ярким, тёплым светом.

– Не возражаете, если я проследую в спальню, ваше сиятельство?

Княжна издала короткий звук, выражающий согласие. Похоже, визит к не так давно почившей кормилице оказался куда более напряжённым событием, чем она предполагала. Сейчас Катерина едва ли могла быть хорошим помощником в поиске улик.

Затворив за собой дверь, графиня Ельская прислонилась к ней спиной и огляделась. Перед взором предстали одноместная кровать с иконой над изголовьем, прикроватная тумба, трельяж да крепкий шкаф, который наверняка не так легко сдвинуть с места.

Подойдя к трельяжу, Мария заметила, что на зеркалах висит множество рисунков. Одни, очевидно, создавались детскими руками. То были изображения непропорциональных людей, зелёных кошек и домов с куриными ногами да крышами в виде треугольника. Были и другие – изящные, повторяющие розовые рассветы и багряные закаты.

«Такими пейзажами не грех украсить гостиную или кабинет», – подумалось ей прежде, чем в отражении взгляд зацепился за настольные часы на тумбе.

Золотые ангелы, обнимающие циферблат и тянущие друг к другу ладошки, были точно живые. На мгновение Марии даже почудилось, что крылья фигурок вот-вот захлопают, а комнату наполнят нежные детские шепотки.

«Такое не каждый может себе позволить», – заключила графиня, аккуратно проведя пальцами по холодной неровной поверхности. В каждой детали чувствовались продуманность, высокое мастерство и любовь творца к своему изделию.

«Наверняка подарок Вишневских. Судя по всему, семейство относилось к кормилице со всей сердечностью».

Мария убрала руку от циферблата и приготовилась покинуть комнату, но передумала, возвратив взгляд к часам. Что-то смущало её, и спустя некоторое время она всё же отыскала источник этого чувства. Часы не ходили. Часовые механизмы нередко ломались, но отчего-то внимание графини было прочно приковано к витиеватым стрелкам, застывшим ровно напротив цифры двенадцать. Полдень или полночь.

Со стороны столовой до слуха Марии донеслись тихие звуки. Неужто плач Катерины? Закончив осмотр спальни, она вернулась к княжне и застала её за весьма любопытным действом.

Катерина сидела коленями на полу, едва ли не с головой нырнув в шкаф. Сквозь щёлочку графиня видела, что шкафчик был заставлен соленьями, быть может, и вареньем.

– Что вы делаете? – поинтересовалась графиня, подступив ближе.

Ойкнув, Катерина дёрнулась и ударилась головой. Схватившись за макушку, она с шипением выбралась наружу и поспешила подняться.

– Ищу следы убийцы, – с твёрдой убеждённостью в собственных словах отозвалась Катерина.

Опустившись на беленький стул с высокой резной спинкой, Мария неторопливо прошлась взглядом по кухонным предметам. Комната сразу служила и столовой, и кухней. Ситцевые голубенькие занавески слегка покачивались из-за ветерка, задувающего через открытую форточку. На аккуратной, небольшой печи стояли кастрюльки и медный чайник, узенький буфет был заставлен фарфоровым сервизом, среди которого сверкал и серебряный кофейник. Кроме того, как и в спальне, повсюду висели рисунки.

– Каким вам представляется убийца, Катя?

– Ну… – Смутившись то ли из-за того, что графиня впервые обратилась к ней по неполному имени, то ли из-за непростого вопроса, княжна отвела глаза в сторону.

– Вполне объяснимо, что полицейские не обнаружили следов взлома, – рассуждала Мария вслух. – Например, Акулина Андреевна могла знать убийцу и добровольно впустить его. К тому же в квартире имеются ценные вещи, и было бы совершенно разумно предположить, что именно они и привлекли преступника.

– Конечно же! – живо подхватила Катерина. – Наверняка всё так и было.

В груди расцветало ноющее чувство, и чтобы хоть как-то унять его, Мария прикусила губу. Ей не хотелось давать крохи надежды и тут же отнимать, но, возможно, только так Катерина смогла бы мыслить трезво, не руководствуясь страданием и не подтасовывая факты, что имелись, под желаемые.

– Боюсь, что нет.

– Н-не понимаю… – обескураженно пробормотала княжна.

– Взгляните на буфет. Или на часы на тумбе у кровати.

– Я имею удовольствие смотреть на них вот уже десять лет. И что с того?

– Именно. Полагаете, вор бы ничего из этого не взял? Что ж, такое тоже возможно. Тогда проверьте украшения Акулины, сбережения. Вы наверняка знаете, где она хранила их. Проверьте и скажите, пропало ли хоть что-то. – По побледневшему лицу Катерины она догадалась, что та давно всё осмотрела.

– Это не вор, ваше сиятельство, – упавшим голосом подтвердила княжна.

– Хорошо.

– И что же в этом хорошего? – взвилась Катерина.

Мария неопределённо пожала плечами.

– Можем продолжить приближаться к разгадке не отвлекаясь.

Княжна втянула воздух, словно набиралась сил перед тем, как выразить своё несогласие. Но в итоге сдалась и приняла доводы.

– Думаю, оставаться здесь более нет нужды. Ничего, что бы указывало на след преступника, я не обнаружила. Духа вашей кормилицы, к сожалению, тоже.

Катерина резко вскинула подбородок и прищурилась. На дне её глаз покачивались волны неверия. Княжна отрицала существование сверхъестественного, но, как и всякий горюющий, цеплялась за возможность с этим сверхъестественным столкнуться.

* * *

Лёжа в постели, Мария размышляла о дальнейших действиях. Чтобы составить полную картину ситуации, наилучшим вариантом было бы посетить дома и остальных погибших. Однако она понимала, что это не дастся им так же легко.

В памяти всплыло полное надежд лицо Катерины, когда Мария сообщила, что завтра они непременно увидятся вновь.

Устроившись на подушках удобнее, графиня широко зевнула.

«Актриса или нотариус?»

В конце концов она решила, что завтра они отправятся к актрисе. Её призрак казался самым разговорчивым среди остальных оставшихся без памяти духов.

Прикрыв глаза, Мария по обыкновению начала считать. Это помогало скорее заснуть, сработало и на сей раз. Она так глубоко провалилась в грёзы, что едва ли была способна здраво мыслить, когда настал час их покинуть.

Ку-ку. Ку-ку.

Повторяющийся звук прокатился по телу графини волной тревоги. Потребовалось время, чтобы сообразить, где она и что происходит.

От дребезжащего, раздражающего звука часов с кукушкой нельзя было отделаться, как бы крепко Мария ни зажимала уши ладонями. Удивительно, что нянюшка, чутко реагирующая на события в доме, до сих пор не выбралась из-под одеяла и не избавилась от источника шума.

Тут-то её словно молнией поразило. Да ведь у них же не было часов с кукушкой! Взяв со стола подсвечник, Мария покинула комнату. С каждым шагом трель кукушки становилась всё пронзительнее. Голос часовой птицы больше не напоминал привычное «ку-ку», а обратился хриплым кряхтением.

Графиня подняла свечу повыше, лишь немного заставив мрак отступить. Она обошла дом вдоль и поперёк, но так и не отыскала часов. Звук прекратился.

В спальне Марию поджидало ещё одно послание. Громкое стрекотание сверчка сразу же погнало её к распахнутому окну, где, словно ядовитая змея, лежал конверт. До сих пор подсказки В. Д. помогали ей, но она всё же не могла всецело им довериться. Она аккуратно разломила сургучную печать и заглянула внутрь.

– Стрелка? – удивилась графиня.

В её руках находилась, пожалуй, одна из самых причудливых и изящных часовых стрелок, что она встречала, хоть и ржавая. Но зачем он прислал её?

Глава 7

Антракт

Соседка и по совместительству подруга её нянюшки, по сплетням, была заядлой любительницей представлений. И хоть на оных Глафира Львовна побывала от силы раз пять, имела огромную коллекцию театральных афиш. Чтобы понять, насколько велика была её страсть, достаточно упомянуть случаи, когда она срывала белые огромные листы прямиком с главного подъезда театра. Однажды Мария видела, как она обменивала блестящие пуговицы или заколки на афиши у разносчиков.

Их соседка и вправду являла собой женщину удивительную. Хозяйство вела спустя рукава: то подпалит что во время готовки, то растеряет всё настиранное бельё, зато в театральных делах разбиралась лучше любого антрепренёра[10]. Глафира Львовна назубок помнила: когда, во сколько проходили постановки и о чём те были, кто ставил. Но на этом ещё не всё. Она знала артистов в лицо и даже по именам. В том числе и благодаря программкам, продающимся во время антрактов.

– Вы уверены, что это она? – в который раз уточнила графиня, несмотря на то что рост, цвет глаз и даже родинки совпадали.

– Говорю тебе, Марья, Женевьева это. Она это. Она! – От переполняющих эмоций старушка подпрыгнула, звучно ударившись коленями о стол. – Пусть язык отсохнет и глаза лопнут, если ошибаюсь!

«Против столь весомых аргументов сложно выстоять», – не без иронии подумала про себя графиня и стала выведывать дальше.

Расследование привело их с княжной Вишневской в провинциальный театр их городка. Ложа, в которой им предстояло провести более пяти часов, наслаждаясь спектаклями, находилась слева от сцены, на первом ярусе. И это говорило о многом.

Например, зритель, наблюдавший спектакль из этого положения, в уединении от остальных и не на последнем ряду партера, был достаточно богат и знатен. Он мог позволить себе выбрать более спокойный и комфортный туалет или опоздать, мог разглядывать гостей внизу, не нарушая этикета, запрещающего это, и мог покинуть ложу, не привлекая внимания. Что особенно хорошо подходило для осуществления задумки Марии.

Занавес поднялся. Хор шепотков оборвался. Собравшиеся устремили возбуждённые взоры к сцене.

Голоса актёров в пёстрых одеждах отражались от стен, вздымались ввысь и разбивались об высокий потолок. Казалось, действо увлекло каждого, однако недовольное сопение сбоку от графини избавляло от подобного заблуждения. В обрамлении голубых лент и прелестного кружева, словно прекрасное видение, княжна Вишневская недовольно ёрзала на сиденье, выпятив нижнюю губу.

Раскрыв веер, Мария поднесла его к лицу и склонилась к своей маленькой доброй приятельнице.

– Не наделайте глупостей, Катя. – Графиня поймала её обиженный взгляд и посерьёзнела. – Я знаю, как вам хочется пойти. Но прошу: воздержитесь от необдуманных порывов. Ради дела и ради самой себя.

– Но как же вы? Даже старым девам не надлежит появляться в театре в одиночку.

На лице Марии появилась полуулыбка. В их обществе существовали строгие и отчётливые рамки, за которые даже самым богатым и влиятельнейшим из женщин не следовало переступать. Пренебрежение правилами могло оказать губительное влияние на репутацию, и с её стороны было бы слишком безответственно втягивать Катерину в то, что она собиралась сделать.

– Мы прибыли без мужчин, и я не ваша родственница. Быть пойманной в фойе для старой девы не так уж страшно, как для девицы на выданье.

Доверьтесь мне, Катя. Оставайтесь здесь, пока я не вернусь.

– Пусть будет по-вашему. – Катерина покорно понурила голову.

* * *

Когда-то Женевьева была бродячей артисткой из Франции, но с недавнего времени присоединилась к труппе, которая приехала в город в нынешнем театральном сезоне. Её талант быстро отыскал путь в сердце зрителей. Женщина превосходно перевоплощалась и исполняла самые сложные роли. Поговаривали, что она даже не нуждалась в суфлёре, сама заучивала длинные реплики. Однако Мария и Катерина приехали не насладиться чужими талантами.

Из-за продолжительных и выматывающих репетиций артисты проводили в театре большую часть времени. И свой последний день Женевьева тоже провела здесь. Поэтому единственный способ увидеть место смерти талантливой актрисы – посетить представление.

От всё той же Глафиры Львовны Мария узнала, что у актёров имелась специальная комната – гардеробная, где они хранили реквизиты и костюмы. Но, если верить слухам и словам Катерины, Женевьеву обнаружили в её личной каморке. Актриса лежала на груде платьев и париков, глаза её были широко распахнуты, а на губах навсегда застыл ужас.

Вердикт врачей всё тот же – остановка сердца, несчастный случай. Однако другие артисты и сам руководитель театра публично заявляли, что проблем со здоровьем у Женевьевы не было.

Приподняв юбку выше, графиня Ельская преодолела последнюю ступень и выдохнула: путь в подвал был нелёгким. «Актёры и в самом деле необычайно выносливые люди», – мелькнуло в сознании, когда она стала присматриваться к пыльному и грязному коридору. Его освещал тот же газ, что и театральную сцену.

Внизу было холодно, пахло влажной землёй, возможно, потому что по весне погреба и подвалы домов нередко подтапливало. «Удивительно, что при такой сырости Женевьева не жаловалась на самочувствие». – Мария не пробыла в помещении и десяти минут, но уже успела порядком озябнуть. Учитывая, что спектаклей в день проводилось немало, порой и до самой глубокой ночи, надобно действительно гореть своей работой, дабы не замечать стольких неудобств.

– Какой же там был номер? – спросила она у самой себя, остановившись у одной из комнат, на двери которой чем-то острым была выцарапана цифра 9. Образ мальчишки-разносчика всплыл в памяти, будто она вновь стояла перед ним.

Она заметила его недалеко от кассирской будки. Мальчик размахивал газетой и во всё горло кричал: «Последние известия! Закроется ли театр навсегда? Слушайте все! Трагическая смерть актрисы в театре!»

Иногда кассир показывался из своего небольшого деревянного домика и, грозя кулаками, велел разносчику не распугивать людей и уходить. Но тот продолжал исполнять свои обязанности. Мальчонка в рваном сюртучишке, со следами свежей типографской краски на лице, зазывал прохожих купить не просто бумажный лист, а самый настоящий кладезь с происшествиями и будоражащими событиями.

Подозвав его, графиня вручила ему две копейки и притворилась, что читает, потом снова бросила взгляд на мальчишку-разносчика.

– Слышал о медиумах?

– А как же ж, – важно подтвердил он. – Столы ворочают, с тенями болтают. И всё такое…

– Ого, ты много знаешь! – Она постаралась как можно естественнее выразить восхищение и удивление.

Мальчишка зарделся, но небрежно пожал плечами, словно для него это сущий пустяк.

– Работа такая – всё слышать, обо всём знать-с.

– А хочешь себе вещицу настоящего медиума?

– Не обманываете? – Он нахмурился и недоверчиво осмотрел барышню с головы до пят.

Она выудила маленький предмет из ридикюля и дразняще покачала им перед его лицом.

– Расскажешь что-то полезное, и он твой.

Так Ельская и выяснила, что этот мальчик не только торговал газетами, но и приносил Женевьеве молоко по пятницам. В обмен на «призрачный» маятник он рассказал графине о каморке актрисы. Мария не удержалась от доброй усмешки, вспомнив, с каким воодушевлением он принимал из её рук заострённый камень на верёвке. Он всерьёз поверил, что самодельный маятник начинает качаться, когда поблизости есть духи.

Минув ещё несколько комнат, Мария наконец остановилась у правильной, дёрнула ручку на пробу, и та легко подалась: похоже, после гибели хозяйки никто и не подумал запереть помещение.

Графиня не торопилась распахивать дверь нараспашку. Она услышала сердитый бубнёж и, прежде чем войти, решила послушать, кто же посетил каморку почившей актрисы.

– Тряпьё… Безвкусица… Как моя бедная барыня отправится на бал? Нет-нет, нельзя. Не то, всё не то.

«Неужто чья-то служанка выбирает наряд хозяйке?» – Мария сильнее напрягла слух.

– Дура! Бестолковая! Хочешь выставить меня посмешищем? – Некто отчитывал женщину.

– Помилуйте, барыня. Я ведь всё для вас!

– Пропащая девка! – вторил рыданиям всё тот же холодный тон.

Наконец зайдя внутрь, графиня Ельская убедилась в безошибочности своих ощущений: несмотря на разные интонации, строгий и робкий голоса принадлежали одному и тому же человеку. Или, точнее, одному призраку.

Пред взором Марии предстал дух, которого она уже видела в салоне. Женщина возвышалась над горой одежды словно башня – высокая и худощавая, статная, с объёмной сложной причёской из чёрных волос и двумя родинками по обе стороны от широкого рта. На её лице читалось недовольство. Однако, заприметив стороннее присутствие, женщина разгладила все неровные линии на лице и расплылась в сладкой, несколько детской улыбке:

– Ах, мамуся! Мамуся, ты ли это?

Мария не нашлась, что сказать, вероятно тем самым сильно сглупив. Улыбка обратилась оскалом. Призрак широко распахнула очи, их бледно-голубой цвет стал ещё бледнее, ещё безумнее.

– Ты! – Она выставила палец и гневно им замахала.

Не успела Мария моргнуть, как дух актрисы возник прямо перед ней. Ледяными пальцами женщина стиснула её плечи, затрясла с нечеловеческой силой. Предметы в комнате закачались перед глазами, а потолок поменялся местами с полом.

– Ты погубила мою дочь. Мерзавка! Сволочь!

Оскорбления сыпались безустанно. В конце концов графиня не выдержала: накрыв чужие ладони своими, она попыталась отцепить духа от себя. Сжав губы в тонкую полоску, Мария изо всей мочи оттолкнула призрака.

Пошатнувшись, актриса принялась рыдать, на её лице отразился полнейший шок.

– Offense la pauvre malheureuse vieille…[11] – прошелестела она старческим голосом.

Из пышущей ненавистью и страстностью женщины призрак вдруг будто преобразился в старушку, сгорбленную, беззащитную и с десятками лет за спиной.

– Geneviève, je suis là pour t'aider[12]. – Графиня попробовала перейти на французский в надежде, что это поможет достучаться до воспоминаний Женевьевы.

– Какое вычурное имя для собаки. У вас, кстати, спаниель или, быть может, борзая? Мой муж, князь Ивовский, разводит борзых. Лучших собак в империи.

Кажется, утратив память о себе, дух стала примерять роли, которые когда-то играла, или выдумывать новые. Мария не знала, что делать дальше. Однако для начала можно постараться удержать хотя бы одно из проявлений Женевьевы. Именно поэтому графиня решила прибегнуть к лести.

– Мне по душе борзые. Я нахожу их милыми.

– Я тоже их люблю! – Женщина живо поддержала разговор.

«По-видимому, работает», – порадовалась про себя Мария.

– Борзые так славно лают. Тяф-тяв! Тяф-тяв! – Подхватив лоскуты ткани, Женевьева вприпрыжку стала кружить вокруг графини и раскидывать их в разные стороны. Причёска её растрепалась, платье спустилось с плеч, оголив слишком много, но актриса ничего не замечала.

«И что теперь? Из княгини в ребёнка?» – Мария наблюдала за безобразничавшей женщиной, её настрой медленно скатывался в удручённое состояние. Однако унывать не время.

Она оторвалась от призрака, проигнорировала усилившуюся в висках боль и стала ощупывать взглядом каждый вершок[13] каморки. То тут, то там лежали колёса, башмаки, стояли табуреты, нашлось место и для прялки, и даже для деревянной створки. Три трельяжа по центру были завалены самыми разнообразными предметами: париками, шляпами, тростями, веерами и прочим реквизитом. На ясеневых вешалках, коих, как успела бегло посчитать Мария, было по две в каждом углу, висели платья, панталоны, тулупы и всевозможные фраки.

«Полнейший хаос», – пришла к заключению графиня. Если здесь и существовало что-то, что вывело бы на след преступника, то в ворохе театральных и личных вещей Женевьевы Мария попросту могла пропустить улику.

Пронзительный звук заставил графиню резко моргнуть и прекратить изучение комнаты. Женевьева более не водила хороводы, а сидела на полу, обняв себя за плечи.

– Мы хотели сократить путь, а потому пошли по реке. – Ресницы духа были неподвижны. Расширенные зрачки смотрели в одну точку, тускло поблёскивая. – Мы почти добрались до другого берега, как вдруг… – Она испустила короткий изумлённый выдох, прежде чем продолжить: – Братишка… мой маленький братик провалился. Papa[14] запрещал нам ходить по льду в это время года. Но мы так спешили, так спешили…

Несчастный шёпот сомкнулся на сердце Марии тоскливыми объятиями. Женевьева произносила одну из заученных реплик или делилась воспоминаниями?

– Братик… – беззвучно повторяли её уста.

Графиня сжала подол юбки: не так важно, из-за подлинного таланта или из-за пережитого в действительности, в ту минуту потеря брата кромсала чувства Женевьевы как самые острые ножницы.

И всё же сопереживать ей столь глубоко было чревато. Забывшись, Мария потеряла бдительность, а ведь в голове духа теснилась целая вереница образов.

Из груди Женевьевы вырвался звериный рык. Женщина встала на четвереньки и, словно одичалый пёс, бросилась на графиню. Захватив зубами подол её платья, призрак стала мотать головой из стороны в сторону.

Во время охоты отчим учил графиню, как вести себя, если вдруг наткнёшься на зверя. Он давал множество советов, но главным, тем, что повторял не раз, был: «Запрети себе бояться, Марья. Учует страх – и пиши пропало». Разумеется, призрак не волк и не рысь, но отчего-то ей казалось, что всякий раз, сталкиваясь с духами, надлежало помнить именно об этом правиле.

Чуть склонившись, Мария пропустила пальцы через сухие, рассыпчатые на ощупь волосы и сжала руку в кулак. Женевьева заскулила, когда её насильно потянули вверх.

– Фу, – чётко и уверенно скомандовала графиня, не позволяя отодвинуться от себя до тех пор, пока в лице актрисы вновь не появилось что-то человеческое.

Теперь, когда Женевьева перестала изображать зверя, непременно должен был явиться новый образ. Станет ли она сварливой барыней, институткой с кокетливыми ужимками или причитающей деревенской плакальщицей? Уж не попытается ли она выколоть гостье глаза, словно разгневанная и оскорбленная до глубины души модистка? Как Марии привести её в чувство? Подыгрывание не сработало. Хлопнуть тряпкой? Она сомневалась, что и это сработает. Над их головами раздался шум: загрохотали сапоги, загудели голоса. «Верный признак антракта». Мария ухватилась за эту мысль, как за спасительную соломинку.

– Женевьева, слышите? – Графиня нащупала её холодную ладонь и обхватила так, будто пыталась отогреть. – Перерыв. Вы можете перестать играть, хоть ненадолго…

Изо рта призрака не вырвалось ни звука, но её бледные губы сложились в слово «антракт». Женевьева замерла. Потом принялась с тревогой озираться.

– Где он? Где тот мужчина? Глаз… У него не было глаза…

Актриса ринулась к трельяжу и что-то достала из верхнего ящика.

– Три минуты. Три минуты закончились? – Её руки трусились, она с щелчком отворила крышку и поднесла маленькие карманные часы едва ли не к переносице. Женевьева вскинула подбородок, во всей её позе виднелась мольба. – Раз разговариваю с вами, значит, угадала, да? Верно. Я угадала и поэтому жива. Вот только кто вы?

Мария сменила положение, внимательно следя за реакцией.

– Я медиум.

Пальцы Женевьевы разжались, и золотистые часы упали под ноги графини.

– Полагаю, вы знаете, чем я занимаюсь.

– К несчастью.

– Мне жаль, – искренне произнесла Мария.

– Мне тоже.

Для графини Женевьева стала первым призраком, который в полной мере уложил в сознании собственную смерть. И тогда же она впервые задумалась о том, что иногда и неведение может быть благом.

– Женевьева, что это за часы? – Графиня подняла предмет с пола и стала изучать.

– Подарок.

Актриса с отвращением повернула голову, лишь бы не смотреть на них.

– От поклонника, – добавила она немного погодя.

«Неужели поклонник и есть виновник трагедии?» Предположение показалось шатким. Зачем какому-то обожателю губить кормилицу Катерины, да ещё и нотариуса?

– Вы упоминали мужчину… – припомнила Мария.

Женевьева съёжилась, вонзилась пальцами в виски и с отчаянием замотала головой.

– У него… не было глаза…

– Вы были знакомы?

– Не спрашивайте… ради бога, не спрашивайте… – Её голос стал надтреснутым, словно кто-то бросил камень в зеркало и то, трещинка за трещинкой, рассыпалось на глазах Марии.

Графиня понимала, что расспросами давила на призрака и проявляла чёрствость. Но нельзя было ни на секунду забывать, как быстро истинный облик Женевьевы способен раствориться в чужих образах.

– Мужчина без глаза вручил вам часы?

Её напор возымел эффект, да вот только обратный. Рот актрисы растянулся в ужасной гримасе, глаза застыли. Пронзительный визг разрезал тишину – и в следующий миг растаял. Графиня осталась один на один с беспорядком и запахом театрального грима.

* * *

Мария Фёдоровна могла счесть её нетерпеливым и избалованным ребёнком. И была бы права. По крайней мере, покидая ложу, где ей приходилось смиренно ждать, пока время насмехалось и мучительно тянулось, Катерина чувствовала себя именно такой.

Княжна надеялась, что успеет найти графиню Ельскую до антракта, чтобы не нарушить их договорённости. Но ситуация повернулась стороной, с которой не ожидаешь столкнуться.

Катерина часто посещала театр вместе с семьёй, но, как оказалось, быть здесь одной не то же самое, что ходить по этим коридорам, опираясь на локоть брата. Не отыскав лестницы, ведущей к каморкам артистов, она не придумала ничего лучше, чем вернуться. Однако в фойе, через которое лежал её путь к ложе, уже собралась разношёрстная толпа.

Мужчины в красных, синих и чёрных фраках вели деловые беседы друг с другом, иногда к ним присоединялись пожилые дамы. Она прекрасно знала, что не все присутствующие молодые дамы кем-то сопровождались, как требовал того этикет. В конце концов, театр – место, куда приходили по самым разным причинам, многие из которых далеки от приличий. И всё же Мария Фёдоровна была права: ни она сама, ни её семья не нуждались в подобных пикантных слухах.

Спрятав лицо за веером графини, который та оставила на своём кресле, Катерина постаралась слиться с выпивающими или гуляющими гостями театра. Медленно она кочевала от одной группки людей к другой. Всё складывалось чудесно. Если бы не… если бы не широкая жёсткая спина.

– Камень и тот был бы мягче, – проронила она обидчиво и даже злобно.

Веер валялся где-то в ногах. Нос ломило от боли. Но более всего её расстраивало, что у неё почти получилось вернуться. А теперь… теперь предстояло столкнуться с тем, что бабушка и дедушка именовали «последствиями».

– Ваш лоб тоже твёрд как скала. Не удивлюсь, если останется синяк. – В низком баритоне мужчины гудели смешинки, которые, похоже, навсегда врезались в её память. Катерина нагнулась за веером.

– Вы!

– Полагаю, что так. Во всяком случае, с утра я ещё был собой.

Ей пришлось стиснуть зубы и промолчать, так как к их беседе, что не успела толком и начаться, присоединились посторонние.

– Вот вы где! – Дама, облачённая в серый шёлк, попыталась пикантно прильнуть к мужчине.

Красивая грудь, проглядывающая сквозь глубокое декольте, была теперь тесно прижата к его плечу, а ловкие пальцы в перчатках решительно удерживали чужой локоть.

– Вы оставили нас так внезапно. Я начала переживать. Но теперь вижу, что вы всего лишь хотели поздороваться с нашей княжной. Ах, дорогая, – из уст Ларисы Дмитриевны рекой полился компот притворства и лицемерной учтивости, – вы, как всегда, прелестны. Признаться, я немного завидую вашему невинному очарованию. Юноши помладше наверняка без ума от вас.

С самого первого выхода в свет графиня Ляпишева не могла оставить Катерину без внимания. Она обсуждала её наряды, духи и манеры. И не дай бог ей оступиться во время танца. Лариса Дмитриевна два бала подряд будет вспоминать об этом. «Мёдом, что ли, намазано?» – бесилась Катерина. Но, как оказалось, вела графиня Ляпишева себя так по отношению ко всем женщинам семьи Вишневских. Старшей сестре Катерины доставалось до тех пор, пока та не вышла замуж. Сама же графиня Ляпишева до сих пор оставалась девицей, которая уже несколько лет была на выданье.

– Благодарю вас, однако возраст здесь совершенно ни при чём. Даже моя бесспорная очаровательность, – Катерина позволила себе выдержать интригующую паузу, – не главное. Полагаю, весь секрет в умении не только изящно болтать, но и слушать. – Она резко хлопнула веером по ладони и с вызовом приподняла брови. – Ах, ну и конечно же, в моей искренности!

– Пылкие речи, дорогая, – проронила Лариса Дмитриевна, с неприязнью разглядывая кружева на наряде княгини. – Что скажете, Евгений Павлович? Способно ли подобное нарушить покой и завладеть неприступными мужскими сердцами?

– Не берусь говорить за каждое неприступное сердце, – Евгений Павлович слегка склонил голову, – но, как человек, ценящий прямоту, должен признать, что… – его взгляд отчего-то задержался на губах княгини, – одно искреннее слово и улыбка поражают вернее, чем ружьё в руках пехотинца.

Катерина просияла. На щеках появились ямочки, когда она, широко улыбнувшись, произнесла:

– Особенно если искусно целиться, не так ли?

– И правда! – вмешалась графиня Ляпишева, сконфуженно хихикнув. Затем она бегло осмотрелась, и от былой неловкости не осталось и следа. – Опустим ружья и пули. Дорогая, где же ваши родные? Честно говоря, не припоминаю, чтобы видела кого-нибудь.

Уголок рта дёрнулся, но Катерина стоически сдержала всю брань, которая считалась недостойной благородных девиц.

– Ох, не переживайте. – Тон Ляпишевой вдруг будто бы сделался понимающим. – Мы никому не расскажем. – Она не преминула обратить к своему спутнику ласковый взгляд: – Ведь так, Евгений Павлович?

– Я мог бы обещать, что не расскажу. Но это не имеет смысла, ведь я абсолютно не понимаю, каким страшным секретом вы пытаетесь стращать княжну.

Он не выразил поддержки, и Ларису Дмитриевну это явно огорчило. Однако, похоже, сдаваться женщина была не намерена. Соскользнув ладошкой с уютного местечка на мужском локте, она добралась до его пальцев и коротко их сжала.

– Должно быть, вы слишком благородны, потому и не допускаете мыслей, что юношам и молоденьким особам свойственно терять голову и идти на поводу желаний. Нет ничего удивительного в том, что Екатерина Павловна отважилась встретиться с кем-то в театре.

Княжна втянула носом весь воздух вокруг, но и этого было недостаточно, чтобы успокоиться. Катерина была в шаге от того, чтобы вцепиться в белый парик и провести его обладательницу по фойе. Как она смела упрекать её в непристойности, когда сама вела себя так вызывающе?

– Полагаю, в данный момент в глазах других мы выглядим ничуть не лучше упомянутых вами юношей и молоденьких особ. – С лица Евгения пропало всякое веселье. – Разве я разрешал вам касаться себя, Лариса Дмитриевна?

Катерина с удовлетворением проследила, как женщина, словно обжёгшись, отшатнулась от него. Быть может, Лариса Дмитриевна смогла бы побороть чувство глубокой уязвлённости и придумать новый способ очернить имя Катерины, если бы не появление графини Ельской. Мария возникла между ними внезапно, словно град, падающий с неба в разгар лета.

С невозмутимым видом графиня всех поприветствовала и сообщила, что Катерину ожидает Борис Вишневский. Мол, у него возникли срочные дела и он попросил Марию Фёдоровну вернуться в ложу за сестрой и сопроводить до экипажа. Разумеется, никакого Бориса и в помине не было, однако похоже, что в словах графини никто не сомневался.

Скомканно извинившись, Лариса Дмитриевна ушла. И прежде чем последовать за ней, Евгений обратился к Катерине:

– Берегите себя, княжна.

– Возвращаю вам пожелание, поскольку с такой компанией оно будет вам нужнее.

С тихим смешком он кивнул им обеим на прощание.

* * *

Катерина поглядывала на неё с опаской: должно быть, считала, что с минуты на минуту её начнут ругать. Однако Мария совсем не удивилась, когда первым, что выхватил взгляд в фойе, стала золотистая копна волос княжны Вишневской. Вероятность того, что Катерина усмирит любопытство, была ничтожно мала. Графиня её не винила.

Когда она увидела, как Лариса Дмитриевна, славившаяся любовью к колким замечаниям и скандалам, стала нападать на Катерину, то была готова вихрем пронестись через толпу и поддержать её. Ей казалось, что между ними возникла невидимая связь, быть может, она даже считала княжну родственной душой, только более открытой и смелой в своих чувствах.

Мария инстинктивно сделала шаг вперёд, но остановила себя, решив ещё немного понаблюдать. Она ринется в светский бой или любой другой, если потребуется. Но ведь она не всегда сможет быть рядом. Катерине надо оттачивать умение отражать удары. И разум подсказывал графине, что та справится. Непременно справится.

Катя справилась прекрасно. Она была сдержанна, но не настолько, чтобы у Ларисы Дмитриевны появилось неоправданное чувство власти. А её уверенная осанка, сияющий взгляд, в котором таилось главное оружие – необоримость? В тот миг Мария гордилась своей маленькой подругой. И не только из-за удачной словесной дуэли.

Доселе она всерьёз беспокоилась, что горе измучает и подчинит себе княжну. Но похоже, что Катерина – не прутик, а целая связка веток и надломом её не разрушить.

Карета полнилась запахами духов и шерсти пледов, которыми они укрывались от прохлады. Их юбки тихонько шуршали при каждом повороте, а снятые перчатки в беспорядке лежали на сиденье.

Снаружи доносились редкие голоса уличных торговцев, подготавливающих свои лавки к закрытию. Иногда сквозь штору попадал свет фонарей и освещал то лицо барышни, сгорающей от нетерпения, то яркие ленты её платья.

– Замечательные часы. Откуда они? – поинтересовалась Катерина.

– Я нашла их в каморке Женевьевы.

– Зачем же вы забрали их с собой? – Она вдруг насторожилась и заговорила тише, словно боясь, что вечерний воздух, пробирающийся к ним в карету через щели, подхватит её слова и разнесёт по округе: – Неужели они как-то связаны с преступником?

– Я не уверена, но когда рассмотрела их внимательнее, обнаружила монограмму… – Графиня невольно обвела пальцем крышку часов. – Кажется до боли знакомой, вот только запамятовала, где же её видела. Взгляните. Не попадалась ли она вам прежде?

Не прошло и минуты, как Катерина резко вскрикнула, прижав ладонь к губам.

– Боже правый! Та же монограмма на часах моей кормилицы…

Повисшая между ними тишина нарушалась лишь стуком колёс о дорогу.

– Как нам поступить дальше? – Справившись с шоком, Катерина была полна решимости действовать здесь и сейчас.

– В первую очередь убедимся, есть ли часы с подобной монограммой у нотариуса, и…

– Тогда отправляемся сейчас же. Извозчик! – Не дожидаясь окончания фразы, Катерина распахнула дверцу, высунулась наружу и назвала новый адрес.

Как только карета вновь тронулась, Катерина возвратилась на место с искрящимся предвкушением на лице.

– Мы непременно поймаем виновного, Мария Фёдоровна. Непременно.

Никто из них и не предполагал, какими богатыми на события будут их ночь и утро.

Глава 8

Монограмма

В перерывах между глубокими огорчёнными вздохами барон Одоевский останавливался и, постукивая тростью, высказывал им всё свое негодование. Григорий Алексеевич не кричал, но его злость напоминала приближающуюся грозу.

– Немыслимо. Недопустимо. Ладно – Катя, но вы…

Мрачный взор барона давил, графиня не знала, куда себя деть. Воротник становился петлёй. Пальцы сами собой тянулись перебирать манжеты на рукавах или поправлять перчатки, но, дабы не демонстрировать излишнюю суетливость и неожиданное чувство стеснения, она железной хваткой взялась за веер.

– А если бы поблизости был не я? Что бы вы тогда делали? Иной полицейский уже нашёл бы, за что вас упечь подальше!

– Григорий, – взмолилась Катерина, но, несмотря на её невинный взгляд, он оставался непреклонным.

– Вы посягали на порядок и спокойствие!

– Этим она занимается изо дня в день, мой друг. – Сбоку от диванчика, где расположились графиня и княжна, зашелестела ткань жилета Власа Михайловича Ранцова. Расстегнув ряд золотых пуговиц на двубортном коричневом жилете, князь отбросил его на подлокотник кресла, в котором восседал точно на троне.

– Влас… – В голоске княжны Вишневской послышалась надежда.

– О нет-нет, мой ангел. Я вовсе не одобряю вашу попытку хищения чужой собственности.

– Что тебя, право, сюда привело? Ты ведь собирался с братом в усадьбу на недельку.

– И пропустить становление столь необыкновенных преступниц? – Не то насмешливая, не то снисходительная улыбка тронула его губы. – Как только камердинер Гриши передал о происшествии – я немедленно приехал.

– Позвольте возразить, ваша светлость, но у нас не было дурных намерений, – произнесла Мария и немного отклонилась назад, придав взгляду твёрдости.

Всё это время Влас Михайлович избегал зрительного контакта с ней, будто бы её и вовсе здесь не было. Однако стоило Марии заговорить, как он тут же сосредоточился на ней одной.

– А вот Павлина Екимовна убеждена, что вы двое хотели вынести любимые часы её покойного мужа.

– И ты склонен полагать, что это правда? – сощурилась Катерина.

Они стали перепираться, пока громкое восклицание Григория Алексеевича их не перебило.

Добившись желаемого затишья, барон Одоевский прошествовал к рабочему столу и одним глотком осушил рюмку. После он вновь повернулся к гостям и, устало потирая лоб, негромко промолвил:

– Итак, можете продолжать.

– До меня успели дойти любопытные слухи. Сама княжна Вишневская на пару с графиней-медиумом неподобающе проводят вечера. Разъезжают по театрам, вступают в склоки с благодетельными дамами и флиртуют с мужчинами, – не без сарказма процитировал князь содержание сплетен.

– Лариса Дмитриевна несколько приукрасила свою благодетельность, – ворчливо отозвалась Катерина.

Несмотря на подкованность в светских интригах, которую Катерина, бывало, демонстрировала, в нынешний час, когда её помыслы были заняты иным, она отмахивалась от них, как от пустой глупости.

«Не следовало брать её с собой», – тоскливо подумалось Марии. Но сделанного не вернёшь. Оставалось лишь запастись терпением: настанет день, когда ветер задует в другую сторону и нечто более скандальное захватит умы людей.

– Мне захотелось приключений и новых знакомств, – сказала Мария. От неё ждали подобного поведения, а потому подыграть чужим представлениям не было проблемой. – Можете смело отвечать так каждому, кто заведёт разговор на эту тему в вашем присутствии.

– Мария Фёдоровна!

Непонимание и смущение живо отразилось на светлой коже Катерины розовыми пятнами. Графиня ободряюще коснулась её руки. В конце концов, если бы она не медлила с разгадкой над вопросом духа, они бы не задержались и не столкнулись с его женой, решившей нанести визит в контору поздним вечером. Мария считала должным взять на себя ответственность.

– Я скорее поверю, что вы и впрямь пытались умыкнуть стенные часы, чем что вы решили удариться в разгульный образ жизни. Да ещё и потянуть за собой на дно юную девицу. – Влас Михайлович чуть сердито тряхнул головой. – В самом деле, Мария Фёдоровна, мне сдаётся, порой вы забываете: не все вокруг дураки. Многие вполне способны сложить два и два.

Григорий согласно хмыкнул.

– Театр, контора нотариуса… – На каждое из названных мест барон загибал палец.

– … булочная, парк, набережная, – скороговоркой произнесла Катерина.

– Катя.

Та невинно хлопнула ресницами.

– Я думала, Григорий решил поиграть в места, разве нет?

– Во что вы ввязались? – Князь многозначительно скрестил руки на груди.

– Так и быть.

Оборки светлой юбки взметнулись вместе с Катериной, когда она вдруг резко поднялась с дивана. Пройдя в центр комнаты, она упёрла ладони в бока и огласила с торжественным видом:

– Поскольку вам можно доверять и вы оба – мои близкие друзья, я посвящу вас в наше тайное расследование.

Она поделилась, сколь нелепыми ей казались речи о естественной кончине кормилице, о том, как выражение ужаса, что застыло на лицах всех троих погибших, ржавым гвоздём врезалось ей в память, лишив покоя.

Рассказала, как они перебирали вещи на месте трагедии, выискивая хоть малейшие признаки болезни или чего-то, что могло бы привести к такому исходу. Катерина знала, что у её кормилицы, несмотря на возраст, не было проблем ни со зрением, ни с коленями, ни с сердцем. Женевьева тоже не жаловалась на самочувствие. Про нотариуса они всего не ведали, но Катерина была уверена, что и он чувствовал себя прекрасно. Так почему же скончались трое здоровых людей? Мария следила за изменчивой игрой эмоций у мужчин: скепсис и сочувствие. Они не верили княжне. Но им придётся, потому что чутьё не подвело ни Катерину, ни Бессонницу.

– Я знаю, вам кажется: услышанное – это не более чем голос чувств. На первый взгляд не самый надёжный помощник. Но совсем недавно я открыла для себя, что именно чувства толкают нас на путь поисков. – Графиня выудила из сумки кругленькие часы. – Чувства приводят наш разум к истине.

Влас Михайлович вопросительно изогнул бровь:

– Вы таки украли у кого-то часы?

– Позаимствовали. И это не просто часы – это доказательство.

– И чего же?

– Того, что помимо смерти у всех троих есть и ещё кое-что общее.

* * *

В конторе нотариуса, за несколько часов до последнего эпизода

– Первый раз пробираюсь к кому-то через окно. – Возбуждённый шёпот Катерины едва уловимо коснулся задней стороны шеи графини.

– Горячо надеюсь, что и последний, – обронила Мария и вернулась к наблюдению.

Вот уже несколько минут они выжидали на углу здания, когда погаснет весь свет в окнах соседних домов. И хоть удача одарила их своим благословением: контора нотариуса находилась на первом этаже, а форточки вполне подходили для двух дам их комплекции, – было разумно поберечься от свидетелей.

– Тот мужчина в театре, кажется, был на вашей стороне? – спросила Мария, чтобы скоротать время, однако от графини не укрылось, как взволнованно вздохнула её спутница.

– Полагаю, всякий порядочный мужчина поступил бы так же. А Евгений Павлович, несомненно, относится к таковым.

– Евгений Павлович? – задумчиво повторила Мария в попытке припомнить, где она могла слышать это имя. – Не тот ли, что служит главным редактором в «Добром вестнике»?

– О, нет-нет. Конечно же нет. – На устах княжны Вишневской появилась ироничная улыбка, а сама она вдруг перешла на небрежный тон: – Тот, о ком говорите вы, невозможный человек. Он надутый, лишённый чувства юмора зануда и гордец, который только и может, что поучать. А Евгений Павлович, с коим мы имели честь столкнуться, совсем не такой. Он находчив и приятен.

Для первой и единственной встречи замечания Катерины были довольно глубоки. И всё же Мария сочла, что характер их взаимоотношений не её ума дело.

– Пора, – наконец огласила она.

Проникновение выбранным ими способом казалось лёгким только на словах. На деле же понадобилось по меньшей мере полчаса, чтобы взобраться на деревянный уступ, совладать с собственным телом, платьем, дотянуться до форточки, просунуть между рамой и створкой тонкий нож, едва не сломав его, отодвинуть задвижку, отворить преграду и пролезть.

Княжна справилась быстрее, и вот они уже обе стояли посреди чужого рабочего пространства.

– Что надо искать? – И хоть кроме них в комнате никого не было, Катерина не позволяла себе говорить громко.

– Часы.

Графиня невесомо пробежалась подушечками пальцев по обивке кресла и склонилась над столом.

– Там! – забывшись, воскликнула Катерина. Но уже через секунду она указала в другом направлении: – И вон там, в коридоре.

В обители нотариуса нашлось место для многих часов: с кукушкой, настольных, нескольких карманных и даже напольных.

– Похоже, он их коллекционировал?

– Или был зациклен на времени, что, впрочем, не исключает вашей версии. – Мария сощурилась, подняв позаимствованный у былого хозяина подсвечник повыше. Часовые приборы выглядели недёшево, быть может, многие делались на заказ у одного мастера. Однако же те, что она надеялась и не надеялась обнаружить, должны были выделяться.

Графиня проследовала в коридорчик, соединяющий кабинет с выходом на улицу. Здесь было достаточно тесновато из-за мебели, которая по отдельности могла вписаться в любую иную комнату, а вместе представляла весьма чудной ансамбль.

Стенные ниши с различной посудой и книгами, комод, весы и конторка[15] – в мыслях Марии вырисовывался образ того, как посетители нотариуса пробирались через весь хлам, зарабатывая при этом несколько синяков. На стенах по обе стороны от графини висели и молотки, и клещи, и круглые зеркала в мрачных рамах, и картины, и, конечно же, часы – крошечные, но с громадными покачивающимися гирями. Они беспрерывно тикали, тикали и тикали.

Этот звук, нервирующий и расползающийся волнами в груди, словно погружал Марию в лёгкое беспамятство, которое случается, когда ты только-только начинаешь засыпать и в полудрёме ещё ясно ощущаешь происходящее вокруг.

Тик-так. Тик-так.

Прежде тиканье никогда не вызывало в ней столько отторжения, но сейчас оно резало слух, точно кто-то скоблил ножом по стеклу.

Тик-так. Тик-так.

Скрип стрелок методично и назойливо, словно деревянным молотком, вбивался ей лоб, виски и затылок. Графиня стиснула зубы, отгоняя от себя желание запустить чем-нибудь в циферблат ближайшего механизма. Но вот от язвительного высказывания в сторону часов удержать себя не сумела:

– Вы чудовищные создания. Хуже часов не встречала…

Ей почудилось, будто кто-то оказался за спиной. Шелест её юбки на миг заглушил хоровое пение стрелок. А потом и вовсе наступило вязкое беззвучие, в котором не существовало ни шорохов, ни дыхания, ни даже её собственного сердцебиения.

– Катя? – позвала она.

Место между лопатками обдало холодом. Графиня тяжело сглотнула и повернула голову.

«Никого», – подумала она, и к ней пришло облегчение. Потом последовало раздражение. Она испытала на себе так много призрачного влияния и всё же каждый раз, как в первый, страдала от пленяющей тело дрожи. Совладав с эмоциями, графиня снова обернулась, намереваясь всё же подобраться к часам и рассмотреть их ближе. Как вдруг свеча в её руке погасла, а сама Мария оказалась в кромешной тьме.

Воздух наполнился запахом гнилья и масла, которым смазывают механизмы. Её рука взметнулась к лицу, но так и не достигла носа, замерев.

– Чем больше меня, щёлк, – на последнем слове некто проворно прищёлкнул языком, – тем хуже ты видишь. Щёлк-щёлк-щёлк! – продолжал выдавать короткие, отрывистые звуки дух. – Кто же я? Кто? Щёлк-щёлк-щёлк.

Разглядеть его не удавалось. На нотариуса не похоже. Да и манера речи не казалась графине знакомой: среди поджидавших её под порогом салона никто не издавал ртом звуки, походившие на удар подкованного копыта.

С другой стороны, каждый из них лишился части воспоминаний. Часто после смерти будто бы случалась утрата одной черты, что приводило к доминированию другой. У несчастной княгини Измайловой терпимость к издевательствам мужа после смерти обернулась твёрдой волей и гневом. Привязанность к любимому вспыльчивой Утопленницы – полнейшим безумием. А у Извозчика природная робость стала океаном с горько-солёной обидой и жаждой мести.

– Кто я? Кто? Щёлк-щёлк-щёлк, – словно заведённая фигурка в музыкальной шкатулке, произносил он вновь и вновь.

«Хотела бы я знать…»

Мария оборвала свои же ворчливые мысли и сосредоточилась на его словах.

– Разгадай, – раздалось с одного боку.

– Разгадай, – прозвучало слева.

– Разгадай! – высокий голос всколыхнул воздух сзади.

– Щёлк-щёлк-щёлк.

Настойчивость в дребезжащем голосе становилась всё злее. Призрак кружил вокруг неё. Обступал, ткал кокон, словно призванный обездвижить её, стиснуть, лишить воздуха. Это сбивало, и всё же Мария пыталась вникнуть в суть загадки.

«Чем больше меня, тем хуже ты видишь», – повторила она про себя.

Первое, что пришло в голову, – некая болячка. Однажды в детстве у Анюты выскочил чирей прямо на веке. Нарыв страшно болел, девочка не могла открыть глаз и всё время держала его закрытым до тех пор, пока нянюшкины отвары и заговоры не помогли чирью прорваться. Но какова вероятность, что подобная хворь появилась сразу на обоих глазах?

«Нет, здесь что-то иное».

– Мало времени осталось, щёлк-щёлк-щёлк.

Кожу Марии стало пощипывать от холода. Силы духа крепли.

– Хуже видишь, щёлк-щёлк-щёлк. Хуже видишь.

– Хуже? – возмутилась графиня. – Да я ведь совсем тебя не вижу. Ты погасил свечу. Темно, как в гробу.

От пронзившей и столь простой разгадки её губы распахнулись в немом восклицании.

– Темнота! Ты темнота! – спешно произнесла Мария.

Тишина, поглощавшая все естественные шумы, кроме голоса призрака, треснула, а ход часовых стрелок, вой собак где-то на улице и перешагивание каблуков оглушительно разнеслись по конторе, словно звон стеклянных осколков, рассыпавшихся на металлической поверхности.

Мария покачнулась, но всё же смогла сохранить равновесие. Она сомкнула веки на крошечное мгновение, но когда распахнула их – свеча невозмутимо горела в её руке, в коридоре вновь сделалось тепло, и перед взором графини был не дух, без передышки щёлкающий языком, а обеспокоенное круглое личико Катерины Вишневской.

– Всё хорошо? – Княжна неуверенно шагнула к ней навстречу.

Поморщившись от пульсации в висках, Мария коротко кивнула. В голове ещё царила лёгкая дымка.

– Я звала вас, но безуспешно. Вы будто не замечали меня. Стояли не шелохнувшись.

– Иногда со мной это случается, – хрипло и очень тихо призналась графиня. Говорить громче попросту не получалось.

– Но что, что с вами случается?

– Не время и не место, но если вы захотите вернуться к этой теме, то я обязательно расскажу вам, – пообещала Мария. – А сейчас давайте-ка осмотрим часы. Кажется, остались только эти три.

* * *

– Вот как всё было. – Катерина развела руками в стороны. – Мы всего-навсего пытались найти на циферблате монограмму. И именно за сим нас и застала жена нотариуса.

– Выходит, вы не успели?

– Лучше спроси, для чего им вообще это сдалось, – деловито сказал князь Ранцов, стоило Григорию только-только закончить говорить.

– Разумеется, нам всё удалось. И да, – княжна обратила взор на Власа, – от этого замысла, невзирая на твоё явное предубеждение, толку получилось много. Мария Фёдоровна, объясните же им наконец.

Когда настал её черёд вступить в беседу, графиня Ельская была готова. Она долго и скрупулёзно обдумывала все детали, чтобы собрать если и не готовый механизм, то хотя бы его каркас.

Итак, что же они имели? У троих погибших людей были разные жизни, разный достаток, разное положение в обществе, и единственное общее, что у них было, – это рок, связавший их судьбы одинаковой причиной смерти. Затем появились часы.

Сперва Марии казалось, что её внимание коснулось этого предмета лишь оттого, что накануне она получила послание: конверт со ржавой, искусно выполненной стрелкой. Те часы, за которые зацепился её взор на местах убийства, хоть и отличались друг от друга по размерам, были в идеальном состоянии. Как и присланная стрелка, они напоминали скорее произведение искусства, чем прибор, по которому просто сверяли время.

– У каждого обнаружились часы, которые вышли из строя. И время, и монограммы совпадают, – тараторила Катерина. – Это что-то да значит. Правда, совершенно не возьму в толк: зачем виновному так подставляться?

Григорий озадаченно огладил острый подбородок. В монограмме прятались инициалы. Мастера всегда пытались создать из этого нечто запутанное, интересное, ведь как только монограмма разгадана, она должна запоминаться.

– Возможно, таким образом он или она хотят заявить о себе, – произнёс Одоевский после некоторого раздумья. – Подобные случаи уже бывали в нашей практике.

Барон поместил часы актрисы во внутренний карман.

– На этом заканчивайте. Не продолжайте расследование. Не потому, что вы не можете. – Предвосхищая реакцию Катерины, Григорий старался говорить как можно искреннее и убедительнее. – А потому, что я вас прошу об этом.

– Мы не вправе отступить на полпути! – Вишневская вспыхнула, в голосе зазвучали стальные нотки. – А если будет четвёртая жертва? Пятая? Сможешь ли ты спать спокойно, господин судебный следователь?

Григорий поморщился, но ответил сдержанно, взвешивая каждое слово:

– Если ваши домыслы подтвердятся и это необыкновенное совпадение, то мы имеем дело с опасным человеком. Он уже совершил многое и готов пойти на большее. Не испытывайте судьбу. Пусть лучше это проверит кто-то более опытный.

– Ты ведь очень опытный, Гриша. И умный. И добрый!

– Не подлизывайся, – проворчал барон.

– Так ты возьмёшься? Возьмёшься же? – Она смотрела на него с такой наивной надеждой, что даже самые строгие мужчины на портретах не выдержали бы и смягчили свои нарисованные черты.

– Возьмётся, – ответил за него князь. – Должен же у него появиться веский резон отпустить вас после содеянного.

Катерина подмигнула Марии и стремительно бросилась обнимать следователя, который окончательно растаял под лучами её обаяния.

– Плутовка, – прошептал князь, глядя на них.

Графиня его услышала, а ещё распознала нежность на лице Ранцова. Он очень дорожил этими двумя. И кажется, Мария начинала разделять его чувства.

– Вас тревожит наша безопасность, но кто позаботится о вашей? – мягко, с едва ощутимым укором произнесла она.

– Мы готовы рисковать десятки раз, чтобы вам не приходилось. – Князь поднялся с кресла, подхватил с собой жилет и, перекинув его через локоть, многозначительно добавил: – Идёмте. Я собираюсь убедиться, что каждую из вас ждёт спокойная ночь.

* * *

«Не только слова обладают великой силой, но порой и их отсутствие». – Именно над этим удивительным открытием размышляла графиня Ельская, деля карету с Власом Михайловичем. Молчание с ним каждый раз ощущалось по-разному. Иногда это было похоже на удар грома после вспышки молнии: ты знаешь, что грохот последует, однако он всё равно может напугать. Но сейчас князь будто бы впервые позволил себе полностью расслабиться в её присутствии. От него веяло покоем, и оттого молчать с ним было уютно.

– Вы в самом деле не собираетесь и дальше забираться в чужие дома?

Мария не сдержала полуулыбки. Перед тем как расстаться с Катериной, она убедила её позволить князю и барону самим разобраться с монограммой и поисками часовщика. Мария была уверена, что с поимкой кого-то из плоти и крови мужчины справятся куда лучше. В то время как она сама могла бы подойти к решению вопроса с призрачной стороны.

– Гриша не шутил насчёт риска. – Лицо князя потемнело, когда он заметил её излишне беспечное выражение. – А вы на редкость лихо притягиваете опасности.

Возможно, Мария была куда более эгоистичной, чем думала. Несмотря на неподходящий момент, на их общую усталость и непростой день, она хотела вновь услышать, как этот вредный, но вместе с тем добросердечный мужчина повторит то, что говорил в кабинете. Скажет, что проберётся через сугробы, переплывёт через реку или прыгнет с обрыва, но…

Словно прочитав её мысли, Влас оторвался от созерцания мелькающих фонарей и наградил Марию долгим испытующим взглядом.

– И не думайте быть похищенной, пропадать или даже просто теряться, Мария Фёдоровна. Я непременно отыщу вас. И до скончания веков буду напоминать о том, как неразумно вы поступили.

Несколько секунд ушло на то, чтобы осмыслить услышанное, а потом графиня приглушённо рассмеялась.

– Разве я сказал что-то смешное?

– Что вы! Просто, кажется, вы только что пообещали, что до самого последнего дня продолжите общение со мной.

Скулы князя подёрнулись слабым румянцем.

– Пожалуй, именно так я и поступил, – только и смог пробормотать он, прежде чем они вновь погрузились в тишину.

Наконец карета прекратила свой ход.

– Доброй ночи, ваша светлость.

– Спите спокойно, Мария… Фёдоровна, – на выдохе добавил Влас Михайлович после небольшой заминки.

* * *

Григорий повернул часы к свету, и выгравированные буквы «Ч. Г.» сию же секунду насмешливо блеснули. Совместно со своим письмоводителем барон разослал запросы во все часовые мастерские. Он также велел городовому проверить, не было ли у них дел о часовщике, замеченном в буйном поведении.

«Чайников? Чумаков? Читайкин?» – Барон перебирал фамилии, подходящие под инициалы, словно действительно мог удачно ткнуть пальцем и угадать.

Принимаясь за это расследование, Григорий отдавал себе отчёт в том, что Катей двигали личные мотивы. А личные мотивы – не то, на что обязан опираться следователь. Но это была их Катя – та самая девочка, что росла у них на глазах, упрямая и своевольная, но родная.

Согласись он или нет, Влас всё равно бросился бы ей на выручку. И хоть его друг являл собой образец здравого смысла, когда дело касалось Кати, Григорий боялся, что они оба могли наломать дров.

Не остался он равнодушным и к участию графини Ельской. Он не забыл, что она оказала помощь, когда их город охватила паника из-за пропаж жителей. Их знакомство было недолгим, но Григорий не считал, что Мария Фёдоровна стала бы поддерживать подозрения Кати исключительно из соображений корысти.

Влас относился к процветающему спиритическому промыслу как к шарлатанству, а раскрытие графиней преступлений приписывал удаче и фокусничеству чистой воды. Барон хоть и не верил, что призраки в самом деле являлись к ней, не был столь категоричен и допускал, что графиня от природы могла обладать той самой чувствительностью, которая позволяла остро ощущать плохое, невидимое для большинства людей, в том числе и для него.

– Ваше высокоблагородие, разрешите доложить! – Подчинённый, не обращая внимания на одышку, вытянулся по струнке в дверях кабинета.

Григорий кивнул, и городовой, держа фуражку под мышкой, промаршировал на середину комнаты.

– По указанным инициалам обнаружились две персоны. Чижов Геннадий и Чагин Гаврила. Первый перебрался в соседнюю губернию год назад. Гаврила, по нашим сведениям, снимает угол на Фонарной. – Городовой разгладил успевший помяться лист и передал его начальству. – Прикажете направить телеграмму насчёт Чижова? Или сперва наведаться к Чагину?

На его молодом лице, ещё не обветренном годами службы, читалась готовность броситься выполнять любое поручение: хоть сию же секунду бежать на другой конец города, хоть с голыми руками на преступника.

Когда барон подмечал, что кто-то пылает страстью к своему делу, в его сердце закрадывалась не то горечь, не то зависть. Ещё до рождения ему было уготовано стать судебным следователем. Прадед, дед, отец – все они несли это звание. Григорий искренне гордился тем, что охраняет покой родного города, и в самом деле отдавал этому все силы.

Но лишь в усадьбе Ранцовых, перед холстом, он ощущал себя по-настоящему свободным.

В далёкой юности, когда отец в очередной раз потерял самообладание, вышвырнул все его картины и запретил заниматься глупым малеваньем, Влас – тогда ещё беззаботный и не отягощённый потерей сестры – попросил родителей выделить другу комнату. Комнату, в которой воздух никогда не давил и не существовало никаких рамок, а мольберты, краски и кисти и по сей день ожидали Григория.

Взгляд упал на лист перед ним на столе. Кривоватые строчки отчёта о часовщиках осуждающе смотрели на него снизу вверх. Григорий провёл ладонью по лицу и стёр все ненужные мысли, налипшие точно паутина из архива в подвале.

– Займись-ка телеграммой. – Григорий наконец выдавил себя поручение. – Уточни, не выезжал ли Чижов из города в последние недели. Чагина проверю сам.

– Так точно, ваше высокоблагородие! – Щёлкнув каблуками, городовой со рвением покинул кабинет.

* * *

Влас был наслышан о домах на Фонарной улице, а потому не мог позволить Грише в одиночку отправиться на непритязательную сторону города, туда, где чуть ли не на каждом шагу поджидали бедность и отчаяние.

– Начальство не в восторге от твоих прогулок со мной, – напомнил Гриша, поправив слегка съехавшую перчатку.

Влас лишь равнодушно пожал плечами. Его образование и опыт давали ему право выступать судебным врачом, осматривать места преступления. И если он видел, что покойный не просто неудачно упал, а явно получил удар тупым предметом, то оспаривал выводы полиции и настаивал на изменениях в протоколе. Это особенно их раздражало. Находились те, кто нередко твердил, что врачи усложняют простое и мешают следствию.

Но все жалобы больше походили на личную неприязнь и задетую профессиональную гордость, поэтому Влас предпочитал не придавать этому значения.

Они остановились перед одним из домов на улице. Это было деревянное здание с односкатной крышей, похожее на большой старый курятник. Курятник пришёл ему на ум не случайно: здесь в каждой из комнат снимали угол такое количество людей, что сложно вообразить.

– Разве подгадаешь, когда понадобится врач для освидетельствования? Да и ты ведь сейчас без мундира и предписаний. Значит, я имею полное право сопровождать тебя, как своего друга.

Подгнившие доски крыльца выглядели ненадёжно, а из дома доносился неприятный запах перегара и пота. Заходить не хотелось, но дабы удостовериться в том, что ни Чагин, ни кто другой не замешан в гибели кормилицы Катерины и остальных, они это сделают.

Чтобы попасть внутрь, требовалось перебраться через огромную лужу, у которой, казалось, не было ни конца ни края. Даже высокие сапоги не уберегли – ноги мгновенно промокли, а до слуха долетело громкое хлюпанье.

Внутри зловонный запах только усилился. Отовсюду слышались крики и брань. Что-то билось, ломалось, переворачивалось. Соседи по комнате грызлись между собой точно собаки. Приходилось двигаться в темноте, останавливаться возле каждой двери, зажигать спичку и всматриваться в фамилии, криво накорябанные чем-то острым прямо на дощечке.

«Ещё ни одного человека не красила нищета», – несколько философски заметил про себя князь. Несмотря на разлившийся в воздухе алкогольный смрад, тоненький, развратный смех и бесконечную грязь, Влас знал, что не все живущие в этих стенах безвозвратно погрязли в пороках. Просто здесь собрались люди, которые не могли жить лучше. Или, быть может, перестали бороться. Во всяком случае, сейчас собственное дворянское происхождение больше не воспринималось бременем.

Отворив нужную дверь, оба помедлили, но, оправившись от приступа тошноты, шагнули внутрь. Квадратная, едва освещённая комнатушка была полностью набита людьми. Влас скользил взглядом по мужским, женским и детским грязным лицам в попытке отыскать кого-либо, кто мог бы сойти за талантливого часовщика, но безуспешно. За всё время, что они простояли в этой душной, да не побоится он этого слова, «камере», никто так и не обратил на них внимания.

– Чагин. Гаврила Чагин. Есть ли среди вас такой? – спросил Гриша, пристально наблюдая за реакцией.

Не все голоса смолкли: двое в углу, распивающие что-то из стаканов, продолжили своё бормотание, тело, ютившееся на полу, лишь всхрапнуло и перевернулось с бока на бок, однако ж нашлась женщина, наконец заметившая чужаков. К ней-то они и направились.

– А кто спрашивает? – низко пробасила она. Несмотря на сутулость и растущий горб за спиной, женщина восседала на горе из фуфаек, шуб да прочей верхней одежды словно важная барыня.

В одной руке она держала жестяную чашку, а другой поигрывала рюшами на пёстрой юбке. Глаза её были тёмными, навыкате и до боли пронырливыми. Ими женщина оценивала каждый вершок на его пальто.

– Старые друзья, – ответил барон немного погодя.

Её рот растянулся в беззубой улыбке. Она отбросила чашку и, разведя колени в стороны, упёрлась в них ладонями.

– Ой, брешешь, барин. Ой, брешешь. Нет у этого одноглазого безумца никого.

– Неужто никого? – засомневался он.

В то время князь плавно придвинулся к спиртовой горелке, балансирующей на самом краю табурета по правую сторону от него. Теперь собеседница наверняка могла как можно лучше разглядеть золотой трёхрублёвик, который он показательно перекатывал с пальца на палец.

Женщина заинтересованно подалась вперёд.

– Жена померла.

Незамедлительный ответ и хищный блеск в её глазах заставили Власа хмыкнуть.

– А дети? – уточнил Одоевский.

– Оба сына на войне сгинули.

– А…

– Не-а, и не думайте, барины, – она затрясла головой, – о своих не болтаем. Больше рта не раскрою. Вот вам крест. – Произнося это, женщина неуклюже перекрестилась.

Князь подбросил монету в воздух и тут же спрятал на дне кармана.

– У меня несколько таких, – скучающе признался князь. – Но, кажется, стоит сыскать кого-нибудь посговорчивее тебя.

Она резко подскочила и в два счёта пересекла разделявшее их пространство.

– Что ты, что ты, окаянный, – горячо зашептала она, поглядывая на всех в комнате, – белены объелся? Кто ж горланит о деньгах в таком месте? Айда за мной, айда-айда, – не прекращала приговаривать женщина, маня их в сторону выхода.

Гриша резко остановил его за локоть и шепнул:

– Гляди в оба.

Князь хлопнул друга по плечу.

– Не извольте беспокоиться, ваше благородие. И не в таких передрягах бывали.

Подгнившие ступени прогибались под сапогами и скрипели, то ли пытаясь напугать, то ли предупреждая, что дом вот-вот развалится.

«Я ещё долго не смогу смотреть на щи», – думал князь, цепляясь за любые окружающие детали, только бы не замечать запаха блюда как минимум недельной давности.

Было темно, но по звуку трости он знал, что Гриша не отстаёт. Старуха замерла, пропуская их вперёд. Отряхнув с лица паутину, князь Ранцов принялся озираться с нескрываемой подозрительностью.

– Где мы? – спросил он, когда Христина затворила за ними дверь.

Женщина подкрутила вентиль на лампе так, чтобы фитиль приподнялся. В комнате стало светлее.

– А на что похоже, барин?

Вдоль стен чердачного помещения растянулись столы, на некоторых лежали ящики и какие-то предметы. Забрав лампу у Христины, Гриша подошёл к одному и склонился: на поверхности были разложены разного рода инструменты – от циркуля и лобзиков до тонких металлических отвёрток и винтиков. Присмотревшись, он обнаружил другие неотъемлемые приборы часового ремесла, например часовой станок да маслёнку.

– Не думал, что обитель искусного мастера выглядит так…

– … убого? – насмешливо закончила Христина.

– Ветхо, – поправил Влас.

Казалось, его слова позабавили женщину.

– Мастер, как же. С трясущимися ручонками да одним глазом? Болтать о своей гениальности он любил. Болтал, что дворяне-то для него в очереди становятся и рубли мешками дарят. Когда-то, может, и было такое. Но теперича, кроме как кидаться на всех, кто его на смех поднимал, ворчать и бредить, ничем он не занимался.

Закурив папиросу, Христина кинула спичку куда-то в угол и опустилась на хлипенький табурет.

– Сколько просила его продать инструменты и заплатить мне за угол. Шиш! Ничего от него не дождалась. – Она сделала глубокую затяжку и на выдохе произнесла: – А выгнать жалко. Здесь, как ты понял, барин, всем податься некуда. Вот и терпели его заскоки.

Из рассказов Христины выходило, что Гаврила представлял собой человека глубоко несчастного, озлобленного и хворого. Критику в свой адрес не принимал и зачастую в приступах белой горячки сыпал угрозами, что всякий, кто не способен по достоинству оценить его часы, отправится в ад, где для презирающих искусство кипел отдельный котёл.

Князь с бароном переглянулись и, казалось, поняли друг друга без слов.

Нотариус, актриса или кормилица могли случайно недобро обмолвиться о часах. Часовщик услыхал и со злости решил отомстить. Теория невероятная, но достаточно жизнеспособная. Они могли бы попытаться проверить её, если бы не одно «но», исключающее Гаврилу из списка подозреваемых по любому из недавних преступлений.

Гаврила погиб две или три недели назад. Точнее Христина сказать не могла, попросту не помнила.

Любуясь монетами, которые они дали, Христина сетовала, что даже после смерти от Гаврилы не было толку. Уверяла, что он проклял этот чердак, ведь никто теперь не хочет сюда заселяться.

– От чего он умер?

– Подрался. Один молодец с нижнего этажа пробрался в мастерскую и попытался украсть его часы. Ой и шуму было! – Она закатила глаза.

Разузнав всё, что могли, князь и барон поспешили покинуть это место. На улице барон ещё некоторое время отряхивал пальто, словно старался стряхнуть с себя неприятные запахи и тяжёлые прикосновения смерти.

В комнате Власа они просидели почти до полуночи, обсуждая детали поездки. Казалось бы, всё сошлось, подтвердилось очевидное: Катя и графиня ошиблись, а земский врач, который осматривал погибших в полночь, прав. Но Влас никак не мог отделаться от сосущего тяжёлого чувства беспокойства.

– Совпадение. Такое бывает, – сказал Гриша, разливая напиток.

– Знаю. Осталось лишь донести это до Кати. – Влас вздохнул и поднял бокал в молчаливом тосте.

В глубине дома раздался бой часов. Наступила полночь.

Глава 9

Всезнайка? Разгадай-ка

Весна всё увереннее вступала в свои права. Прогретый за день воздух холодел только к глубоким сумеркам. Да и вечерело уже гораздо позже, нежели несколько недель назад. Так, несмотря на то что стрелка часов перешагнула за цифру семь, когда Мария добралась до салона, улицы по-прежнему освещались лишь солнцем. Казалось, солнечный свет до последнего не желал оставлять графиню, ласково подбадривая своим теплом её и задумку, которую она намеревалась воплотить.

Сегодня ночью Мария проведёт спиритический сеанс, на котором она надеялась вызвать сразу несколько духов.

Притворив за собой дверь, она ненадолго замерла, окидывая взглядом пространство, которое знала как свои пять пальцев. Прилавок, стол, два кресла из красного дерева – всё на своих местах. И пускай предметов мебели в салоне немного, каждый хранил воспоминания об однажды побывавших здесь гостях.

Пальцы сами отыскали необходимые предметы. Она взяла восковые свечи, достала коробку спичек и, проверив карманные часы, направилась к столу. Теперь оставалось лишь дождаться темноты.

Когда за окном начали появляться звёзды, Мария зажгла свечу. Пламя полыхало, отклоняясь то в одну, то в другую сторону. Его жёлто-красные отблески скользили по векам, щекам и губам графини. Закрыв глаза, она полностью сосредоточилась на тишине салона и собственном дыхании. Когда оно стало ровным, Мария прошептала первые строчки заговора, который помог ей переступить призрачную завесу в деле с Извозчиком:

«О жизни забываю, путь смерти открываю.

Тот, кто нем, обретает голос.

Тот, кто говорил, слушает.

Приди на зов, беспокойная душа.

Взываю к вам…»

Спустя десяток повторений на Марию обрушился град чужих эмоций. Ей хотелось коснуться груди и начать водить по ней в успокаивающих движениях: настолько тяжёлыми ощущались страх, боль и смятение духов.

Когда графиня разомкнула веки, привычная ей обстановка переменилась. Бледно-зелёные клубы заставляли предметы мерцать и дрожать. И всё же среди этого морока Мария без труда могла найти серые лица троих духов, что стояли у порога и будто не решались подойти ближе. А ведь в прошлый раз духи спокойно сидели напротив неё.

– Прошу, располагайтесь. – Графиня кивнула на места рядом с собой. Духи не сдвинулись и не прекратили напряжённого безмолвия.

На лбу Марии проступила небольшая морщинка. Не таким она представляла себе сеанс. Вместо чехарды, в которой Мария перепрыгивала бы то через одного, то через другого призрака, они играли в жмурки. Притом с повязкой на глазах была она, предстояло поймать хоть кого-то из них.

Актриса не сменяла роли как перчатки. Нотариус не важничал. А кормилица не пыталась вспомнить что-то, что было чрезвычайно важным для неё при жизни. Они выглядели так, будто им грозит страшная опасность. Графиня сама ощущала тягостное предчувствие надвигающейся беды.

– Двое из вас ведь вспомнили, кто они?

Нотариус и актриса по очереди кивнули.

– Тогда что же вам мешает уйти?

– Он… – шепнула Женевьева.

– Который? Тот, что отправил вас ко мне, или, – продолжила она, скрестив руки на груди и опустив взгляд на свечу, – тот, кто сделал это с вами?

По их лицам Мария догадалась, что речь шла об убийце.

– Вы знаете, кто он?

– Я узнал его, – признался нотариус и поведал о том, как год назад он обратился к часовщику, подарившему ему одни из самых прекрасных часов в его жизни. Вот только на сей раз нотариуса постигло разочарование. Часы, которые сделал мастер, показались ему абсолютной безвкусицей. Их словно сотворил шарлатан, выдающий себя за умельца. Разумеется, нотариус разозлился и, сыпля бранью, прогнал проходимца.

«Кажется, в доме у нотариуса я тоже что-то сказала про часы».

Тиканье тогда и впрямь донимало нестерпимо, Мария не выдержала, сорвалась, позволив словам вырваться.

– А вы, – графиня обратилась к женщинам, – высказывались ли нелестно о часах этого мастера?

Обе отрицательно покачали головами, но Мария не исключала, что они могли обронить что-нибудь и забыть.

Перебирая пальцами по столу, она размышляла, как поступить. Имени часовщика нотариус назвать не сумел. Прочитать призыв не удастся. Но Мария вспомнила, как часовщик явился к ней сразу после того, как она неосторожного высказалась о часах. Может, и сейчас попытаться вызвать его гнев?

Прочистив горло, Мария сложила ладони на колени, выпрямилась и стала как можно громче выставлять в неблаговидном свете творения часовщика.

– Вы заметили, какой кривой получилась монограмма? – обратилась она к духам. – У деревенского кузнеца и то изящнее бы вышло.

Актриса прикрыла рот платком. Нотариус затеребил ворот рубахи. И лишь кормилица повторяла отрывистое: «Передать… рисунок».

– Бьют невпопад. Стрелки ходят криво, время показывают неточное.

Её собственные часы в кармане стали напоминать кусок льда. Достав их, она увидела, что стрелки на циферблате закружились в сумасшедшем темпе.

Однако часовщик по-прежнему не объявился.

– Я бы не поставила эти часы даже рядом с ночным горшком. – Графиня остановилась, чтобы перевести дыхание, однако начать новое оскорбление так и не успела.

Оконные рамы заскрипели, и на стёклах появились трещины, напоминающие маленькие кривые молнии. Заворожённая этим зрелищем, Мария не сразу заметила, что свеча на столе погасла. Она потянулась к ней, и когда пальцы почти коснулись фитиля, шею опалило ледяным дыханием.

– Несчастная глупышка, щёлк-щёлк-щёлк.

Голос донёсся сбоку – высокий, хриплый, как давно не смазанные шестерёнки. Скосив взгляд, графиня наткнулась на гниющее лицо, на котором кровавым огнём полыхал единственный целый глаз.

Она немного отодвинулась от стола, развернулась.

От часовщика исходил запах масла, алкоголя и немытого тела. Его пальцы вдруг потянулись к ней. Дрожащей рукой он лёгким касанием, будто передвигая стрелки, заправил её прядь волос за ухо, после чего нетвёрдой походкой прошествовал к креслу напротив. Когда он опускался, свеча вспыхнула и засветилась ярче обычного.

Графиня рассмотрела, каким потрёпанным и отталкивающим был этот призрак. На макушке часовщика отсутствовали волосы, его пальцы дрожали, как часто бывает у некоторых пожилых людей, а из одежды мешком висела одна только рубаха, которая едва прикрывала голые, острые колени. К счастью, Марии не пришлось ломать голову над тем, куда подевались штаны призрака.

– Тяжкий груз – быть невежественным, щёлк-щёлк-щёлк. Видеть истинное творение часового искусства, но не понимать и не чувствовать. – Он обернулся к другим духам и злобно оскалился. – Ты такая же, как они.

Она прислушивалась к его торопливой речи, стараясь не выказывать беспокойства, которое с каждой секундой усиливалось из-за притихших и беспомощных призраков.

Опустив подбородки, трое жались друг к другу, пытались слиться со стенами, сделать что угодно, лишь бы избавиться от особого внимания Часовщика.

– На твоём месте, глупышка, я перестал бы трепыхаться. Зачем существовать, будучи оторванной от искусства?

На столе появились маленькие песочные часы в бронзовой резной оправе. Верхняя часть стеклянной колбы была заполнена серебристым песком, который напоминал пепельный свет полумесяца в ясную ночь.

– Но у них был выбор, будет и у тебя, щёлк-щёлк-щёлк. Одна загадка. Три минуты. Ответ верный – и ты свободна. Ошибёшься – навсегда останешься со мной. Это большая честь, щёлк-щёлк-щёлк, избавлять наш город от посредственных людей.

Часовщик взялся за песочные часы и уже был готов перевернуть их.

– Не спеши. – Приказной тон в её голосе остановил руку призрака. – Разве я уже не дала верный ответ? Тогда, в конторе нотариуса.

Глаз Часовщика прищурился: похоже, подобный поворот событий не входил в его планы. Его смятение было её шансом.

– У меня есть справедливое предложение. Три загадки – три пленника, – обозначила условия Мария.

Часовщик нервничал, не зная, как поступить. Он сопел, пожёвывал губу. Ковыряя под ногтем указательного пальца, придумывал отговорки, казавшиеся совершенно неубедительными.

– Нельзя, – кряхтел он.

– Отчего же?

– Не должно быть так, щёлк-щёлк-щёлк. Загадываю. Проигрываешь. Всё как он говорил.

«Не сам дошёл до загадок. Но кто? Кто направил?» – Мысленно задаваясь этими вопросами, она продолжала давить на его гордость, на жажду признания.

– Я всегда полагала, – Мария заговорила более ласково, сбивая его с толку, – что подлинное искусство не терпит правил. Такой творец, как ты, достоин только громких и драматичных побед, а не триумфа по чьей-то указке.

Его единственный глаз завращался по всему салону.

– Да будет так, щёлк-щёлк-щёлк, – объявил часовщик и взмахнул рукой.

Песчинка за песчинкой часы начали свой ход.

* * *

Всё тело графини покрылось испариной, однако она совсем не ощущала жара. В подушечки пальцев и вдоль всего позвоночника словно вонзили ледяные шипы: Мария не могла ни двинуться, ни расслабить кисти. Загадка была действительно трудной, из тех, для которых, кажется, подойдёт несколько ответов.

Но у Марии была надежда справиться, ведь в детстве она часто упражнялась в таких играх. Несмотря на репутацию особы легкомысленной, мать графини была страстной обожательницей словесных забав, шарад и ребусов.

После балов Анфиса Борисовна, прежде чем отправиться в постель, заглядывала в комнату дочери и с искрящейся радостью делилась с ней самыми интересными из тех, что ей удалось разгадать. И хоть сонная Мария не всё могла разобрать, её глаза слипались, а лицо болело из-за постоянных зеваний, она всегда старалась слушать до конца, ведь эта сторона матери была ей по-настоящему дорога.

«Когда меня слишком много, люди начинают скучать. Когда становится мало, они начинают бояться».

Богатство первым пришло на ум. Она знавала многих богачей, которые рано или поздно теряли вкус к жизни, поскольку могли купить всё: еду, красивые платья и мебель, даже людей. Что ж, быть состоятельным и в самом деле неплохо.

Мария сама всегда стремилась улучшить своё материальное положение. Без денег она чувствовала себя недостаточно умной, недостаточно полезной. В то же время за баснословными суммами она не гналась. Только бы обеспечить комфорт своей семье. И всё же интуиция подсказывала, что тяготеющий к искусству и всему высокому Часовщик имел в виду вовсе не это.

Шла ли речь об эмоции? Веселье? Радости? Быть может, о свете? Когда день слишком долог, начинаешь ждать наступления вечера. С ним приходят балы, душевные разговоры и вместе с тем темнота, которая пугает многих. Ведь не зная, что прячется во мраке, начинаешь додумывать.

Как можно тише Мария выдохнула сквозь стиснутые зубы. Даже когда графиня разговаривала с одним духом, к ней подступала ужаснейшая мигрень. Теперь их четверо. Она была истощена и разбита, но запрещала себе концентрироваться на боли.

Песок из верхней части часов стремительно исчезал. На долю секунды графине показалось, что он ссыпался неестественно быстро. Каким бы великим мастером этот человек ни был в прошлом, духом он стал нечестным. И чем пристальнее она следила за песчинками, тем сильнее убеждалась, что он в самом деле крал её время на раздумья.

Мария облизнула кончиком языка пересохшие губы.

«Тянуть дольше нельзя. У меня осталось слишком мало секунд в запасе». Она вдруг ахнула про себя.

– Время! – громко и отчётливо произнесла графиня.

Часовщик икнул и уставился на неё с изумлением.

– Мы мучаемся, если его становится слишком много, – уверенно продолжала она, – потому что не знаем, чем его заполнить. И безусловно, любого страшит, что его время подходит к концу.

– Правильно, щёлк-щёлк-щёлк…

В который раз Мария стала украдкой изучать духа. Внезапно она заметила то, что почему-то доселе обходило её внимание стороной. На костлявых узеньких запястьях было что-то нанесено. Какие-то пятна? Или символы?

– Уговор дороже всего, щёлк-щёлк-щёлк, – вымолвил он странным голосом.

За спиной Часовщика появилось мерцание. Мария вытянула шею и увидела, что с Женевьевой начали происходить уже знакомые графине изменения. Её тело тускнело, становилось всё более прозрачным.

Она свободна. Ничто больше не тревожило её и никто не мешал уйти.

Они ничего не сказали друг другу на прощание, но Мария и без слов чувствовала признательность актрисы.

– Следующая! Следующая загадка, щёлк-щёлк-щёлк!

Графиня хмыкнула. Короткой передышки давать ей не собирались.

Тем временем ломота в руках и ногах только усиливалась. Но собственные неудобства доставляли меньше проблем, чем вызывающее поведение Часовщика.

Произнеся вторую загадку, призрак ни на мгновение не прекращал цокать языком, дёргать ногами в такт своей же свистящей мелодии и пугать остальных духов тем, что песка оставалось всё меньше. Мария понимала, чего он добивается, и направляла все силы на решение нового задания.

«Ты не можешь потрогать или попробовать меня на вкус.

Меня не видно, и всё же я есть. Назови меня по имени, и я исчезну».

Как и прежде, текст загадки явно относился не к чему-то осязаемому. Марии казалось, что она знала, к чему именно, но ответ словно вилял и вилял перед ней хвостом, никак не замирая.

Шум досаждал всё сильнее. Слух вдруг сделался чувствительнее, чем когда-либо. Раздражали и болтовня Часовщика, и шуршание песчинок, и собственное дыхание, которое то становилось слишком размеренным, то чересчур быстрым и тяжёлым.

Мария попросту не выдержала и импульсивно поднялась. Со звонким хлопком упёрлась обеими ладонями в стол и, испепеляя взглядом громкоголосого духа, отчеканила:

– Мне. Не помешала бы тишина. Тишина. Знакомо ли тебе это слово?

Она смотрела на него сверху вниз, с удивлением осознавая, что её вспышка злости возымела успех.

Песок остановил ход. Полная нижняя губа Часовщика задрожала. Вся его поза выражала крайнюю степень ошеломления, смысл которого достиг Марии вместе с радостным возгласом нотариуса.

Дух мужчины вдруг закрутился, вскидывая руки вверх и приговаривая: «Свободен. Я свободен!» С каждым новым поворотом его тело становилось всё более прозрачным, пока не исчезло окончательно, слившись с витавшей в комнате дымкой.

«Никакой благодарности», – хмыкнула Мария про себя, после чего на её устах мелькнула лёгкая улыбка. Однако ж улыбнулась графиня вовсе не потому, что нотариус обрёл покой, а потому, что она смогла ощутить довольство от работы, за которую не получила ни рубля. Такое случалось с ней нечасто и, конечно, привычкой не станет. Она не филантроп, готовый помогать всем без исключения, но, возможно, в исключительных случаях Мария могла бы притвориться?

Оправившись от очередной неудачи, Часовщик вернулся к прежнему надменному виду.

– Выходит, ответом была «тишина», – невозмутимо произнесла графиня, вновь удобно устроившись в кресле. – В таком случае, полагаю, мы готовы перейти к последнему этапу?

– Я могу быть кем-то, если смотреть мне в лицо. Я становлюсь никем, если…

– Вы ведь уже загадывали её? – несмело шепнула кормилица и тут же осеклась.

Разгневанный Часовщик метнул в неё острый взгляд и процедил:

– Замолчи, щёлк-щёлк-щёлк! Замолчи! Только попробуй помочь, худо будет!

«Из заготовленных была одна. Та, что предназначалась для меня. – И вот она мысленно вновь вернулась к вопросу: – Кто надиктовал ему эти загадки и зачем?»

А Часовщик уже произносил последнюю:

– «Я могу быть кем-то, если смотреть мне в лицо. Я становлюсь никем, если взглянуть на мою спину. Я кто-то и никто одновременно. Так кто же? Кто же я?»

Нечто похожее Мария уже слышала. Она опустила голову и прижала пальцы ко лбу, силясь припомнить формулировку. Припомнить красивый голос маменьки, напевающий ей загадку, сквозь пелену дремоты.

«Только послушай, дорогая, – говорила та, обнимая со спины. – Кто бы ни посмотрел, увидит себя. Но только обернуться, и не углядеть никого. Подумай. Не сомневаюсь, что она тебе по силам».

– Сдаёшься? – не скрывая злорадства, поинтересовался Часовщик.

Графиня тут же отняла руку от лица и посмотрела на духа. Похоже, он неверно истолковал её заминку.

– Напротив. Я готова отвечать. Зеркало! Вот что ты загадал.

– Обманщица, щёлк-щёлк-щёлк! Эта старуха и другие рассказали тебе, да? Ты знала! Знала все ответы!

– Смеешь упрекать меня во лжи? Сам заставлял песок сыпаться быстрее. – Мария сардонически усмехнулась.

Предыдущие жертвы были так напуганы, что и не замечали подлой уловки, и это не говоря о том, что все трое никогда не сталкивались с потусторонним. Графиня не сомневалась, что, дай он больше времени на раздумья, они бы тоже справились.

– Я же солгала лишь тогда, когда назвала твои часы бездарными. Все твои творения восхитительны.

Но никто и никогда больше не вспомнит о тебе как о великом мастере.

Отвратительное лицо корчилось в злобных гримасах, словно каждое слово жалило его пуще пчелиного укуса. Часовщик вдруг затрясся, как если бы хозяин марионетки дёрнул за все ниточки разом. Его руки изгибались под неестественным углом, ноги бились о пол, будто он пытался сбросить с них кандалы. Кресло не выдержало напора, и призрак повалился вместе с ним на пол.

– Тебе не понять, каково быть великим, создавать нечто великолепное, а потом лишиться всего, щёлк-щёлк-щёлк, – тихо заговорил он.

Графиня поравнялась с мужчиной.

– Когда жена и сыновья оставили меня, я запил. По-страшному. Но всё равно творил. А пот ом…

Мастерскую всегда наполняло тиканье десятков часов – симфония, сочинённая только для него одного.

Он склонился над тисками, где были зажаты будущие часы для офицера – массивные, с крупной крепкой пружиной.

Часовщик не успел толком понять, что именно случилось. Пружина дрогнула. Раздался оглушительный ЩЁЛК. Осколок острее бритвы попал в глаз, и кровь хлынула на испорченные часы.

Возвышаясь над ним, Мария не чувствовала ни намёка на жалость, какими бы ни были обстоятельства, по которым Часовщик не мог заниматься любимым делом. Вместо того чтобы отыскать новый путь, чтобы вновь вскарабкаться к успеху, он предпочёл опуститься в яму, да ещё потащил за собой невинных.

– Ты стал убийцей. И даже прекраснейшие из твоих часов не оправдают этих преступлений.

Его подбородок мелко подрагивал. Казалось, стыд за себя взял над ним верх. Он тёр свой глаз, будто вытирал слёзы. Рубаха сползла вниз до локтей, и теперь Мария видела, что вокруг запястий духа вились буквы на ином языке.

– Не хотел. Я не хотел убивать, щёлк-щёлк-щёлк, – неожиданно разоткровенничался Часовщик.

– Продолжай, – сказала Мария, когда дух запнулся и погрузился в молчание.

Слушая его, она не оставляла попыток прочитать слова на его коже, но разглядела только слоги: «vin…» и «vio». Будто почуяв интерес к надписям, Часовщик растянул руки вдоль тела, тем самым спрятав буквы от её глаз.

– Он уверил, что иного выхода не существует. Он обещал, что я смогу вновь создавать часы, если… если соберу для него души семерых. Ни больше ни меньше.

Оправданием сего служило весьма циничное убеждение: «Это вовсе не убийство». Убитым может быть исключительно тот, кто этого не заслужил. Часовщик же действовал благородно и очищал город от мрака, глупости и высокомерия.

Мария силилась выяснить о личности кукловода чуть больше, но Часовщик замкнулся в себе. Алый глаз смотрел неподвижно в одну точку, а костлявое тело, которое до этого излучало силу, ослабло. От враждебного духа осталась лишь тень, которая так и не обрела покой.

И хоть сейчас он уже не казался способным на злодеяния, графиня не знала, что будет дальше. Это незнание приводило в замешательство. Она не чувствовала себя спокойно. Ведь в мире сверхъестественного она до сих пор была слепым котёнком, который шёл наугад, доверяя слуху, обонянию, чутью.

В голове царил кавардак. Не зная, как поступить, графиня потянулась к неподвижному Часовщику. Быть может, разобравшись с толкованием слов на его руках, она наконец-таки подберётся к таинственному незнакомцу ближе?

Только графиня коснулась ледяного духа, как тот страшно заверещал. Краешком глаза она уловила, как оконная рама с грохотом разбилась на несколько осколков. Безотчётно Мария отшатнулась, но гнилые когти вонзились в тонкую кожу.

На её запястьях проступила кровь. Прикусив язык, она предприняла попытки вырваться, и когда это ей наконец удалось, призрака в салоне как и не бывало. Ноги подкосились, но она успела шагнуть вперёд и ухватиться за стол.

Клубы дыма слабели. Пульсация в висках утихала, однако не исчезала до конца. И вот, когда, казалось, Мария стала приходить в себя, она выпрямилась до хруста в шее, услышав молящее:

– Ваше сиятельство…

– Почему вы не ушли? – спросила вымотанная графиня.

– Я должна кое-что сделать. Прошу, помогите мне, ваше сиятельство.

На какое-либо сопротивление сил не осталось.

* * *

Горничная проводила графиню Ельскую прямиком в комнату Катерины. Переступив порог, Мария первым делом огляделась. Интерьер обители княжны полностью соответствовал ожиданиям: просторная, светлая, наполненная тёплыми бежево-золотистыми тонами. На высокой кровати напротив огромного незашторенного окна лежали с десяток подушек, обшитых кружевом. Комод, столик и прочая мебель были расписаны цветами. Помимо обилия картин, графиня также отметила наличие книг и плюшевых игрушек на полках.

Катерина, как всегда, выглядела прекрасно, хотя на её лице были заметны следы переживаний. Попросив горничную подать чай, хозяйка разместилась на стуле с овальной спинкой, обитом голубым с белым штофом[16].

– Знали бы вы, как мучительно тянулся день. Присаживайтесь и скорее рассказывайте. – Катерина кивнула в сторону кресла.

Мария прошла в указанном направлении, но остановилась и взяла в руки пяльцы, на которые чуть не села. Небрежный рисунок в круглой раме бросили на середине. Катерине недоставало усидчивости для рукоделия, а быть может, и желания.

Отложив пяльцы на кровать, Мария вернулась и наконец заняла место с собеседницей, оказавшись с ней лицом к лицу. Графиня заметила, как Катерина то тянула пальцы к шее, то возвращала их на колени, сцепляя в замок. Казалось, сама она совсем не замечала этого.

– В последние дни я чувствую себя неважно, – призналась княжна, поймав взгляд Ельской, и выдавила улыбку.

– Что именно вас мучает?

– Я стала такой рассеянной. В желудке постоянно бурлит. Бросает то в жар, то в холод. Хоть Влас и заверил, что я в полном порядке, подозреваю, что могла подхватить какую-нибудь вредную хворь.

– Он навещал вас?

Катерина кивнула. Отвела взгляд.

– Прямо перед вами. Приходил, чтобы сообщить, что Чагин, этот часовщик, давно мёртв. Но это ведь ничего не доказывает, так? Влас утверждает, что у других просто нет мотивов убивать кормилицу. Как будто он знаком с мотивами всех жителей в городе.

Последнее она произнесла с плохо скрываемой обидой и язвительностью.

– Влас Михайлович не ошибся.

Рассказывать, что кроме Часовщика за преступлением стоит ещё одна фигура, Мария не намеревалась. Катерине и без того хватало тревог.

– И вы уверовали в то, что это проблемы с сердцем? – Княжна побледнела и стала выглядеть так, словно её собственное сердце ухнуло в пятки и перестало биться.

– Вовсе нет, – успокаивающе отозвалась графиня. – Акулину Андреевну сгубил Часовщик. Вернее, его дух.

Несколько секунд Катя только открывала и закрывала рот, её голубые глаза полыхали негодованием, а руки сжались в кулачки и разжимались.

– Я ведь доверяла вам. А вы… вы решили, что раз я убиваюсь своим горем, то проглочу что угодно?

На Марию будто вылили ушат ледяной воды.

Её не раз называли обманщицей, и вне зависимости от того, помогла ли она найти похищенных Извозчиком, обличила ли семейного тирана или поймала убийцу, – за спиной Марии шептались, где бы она ни появилась. Признаться, графиня и сама не спешила переубеждать людей относительно правдивости своего ремесла. Она не требовала от них веры. В конце концов, люди всё равно приходили в её салон. Но жгучая досада Катерины Вишневской ранила её.

«Подпустила её слишком близко и не заметила». – В груди Марии разлилось тепло, а рот наполнился неприятной горечью.

Язык тела Катерины говорил громче любых слов. Восхищение, которое Мария ловила на себе, сменилось непониманием. Нежеланием понимать.

Мария достала из ридикюля лист и развернула, провела по нему ладонью, разглаживая все сгибы, и пододвинула на центр столика.

– Сначала я отдам кое-что, а уже потом можете злиться, обвинять или проклинать меня. Как будет угодно.

Сильная обида вынуждала княжну кривить губы презрительно и высокомерно. Она нарочно не торопилась притрагиваться и смотреть на рисунок, но в итоге выиграло любопытство.

Катерина отдёрнула руку, будто обжёгшись.

– Что это? Немедленно объяснитесь! – потребовала княгиня со слезами на глазах.

На графиню навалилась страшная усталость. Она не желала ни ссор, ни выяснений. Только бы поскорее добраться до дома.

– Вы ведь и сами понимаете, что это.

– Я никогда не видела его прежде.

Память Марии невольно вернула её к разговору, который состоялся несколькими часами ранее.

Графиня Ельская могла бы испытывать неловкость оттого, что вновь пробралась в чужую квартиру, не будь с ней мёртвой хозяйки этой самой квартиры.

Акулина Андреевна давно потеряла мужа, а когда потеряла и дочь, думала, что сгинет вслед за ней. Но волей судьбы женщина обрела новую семью. Все эти годы она держалась только благодаря их любви. Благодаря белокурому ангелку, который не давал ей грустить ни дня.

Печаль кормилицы была непохожей на печаль других духов, в ней не было злобы и ядовитых сожалений. Её тоска была светлой. Акулина Андреевна скорбела из-за того, чего лишилась, но радовалась, что когда-то у неё это было.

Женщина отвела Марию в свою спальню и попросила заглянуть под кровать. В самом углу стоял сундук, где хранились кисти, краски и рисунки. Среди них и был тот самый.

Когда Катя прочитала о разноцветных бликах в небе, она стала мечтать их увидеть. До переезда в город К. кормилица жила в краях, где северное сияние было частым гостем. Она решила изобразить чарующее явление, но, к сожалению…

– Он должен был стать подарком тебе. Однако кормилица не успела его закончить. Это очень расстраивало её. Настолько, что её дух не мог найти покоя, Катя. Она согласилась уйти, если я передам её последнюю просьбу.

Мария и не думала, что барышня вот так легко поверит ей. Но Катерина прислушивалась к её словам.

– Когда придёт день, она хотела бы, чтобы ты своими глазами увидела северное сияние и завершила рисунок.

Княжна, не сдержав слёз, уткнулась лицом в ладони, словно желая отгородиться от Марии и всего мира. Графине так хотелось утешить эту девочку, но сейчас она бы этого не позволила. Единственным верным решением было дать Катерине время успокоиться и прийти в себя.

* * *

Ночь Марии прошла без сновидений. Тревожные мысли о призраках, таинственном кукловоде и знаках на другом языке оставили её в покое. Она намеревалась не возвращаться к призракам в ближайшее время. Однако у судьбы всегда имеются свои планы.

Утром графиня заглянула в кабинет, чтобы забрать кое-что. Она уже уходила, когда необъяснимое чувство точно толкнуло её между лопаток и заставило развернуться.

Взгляд её опустился на одну из полок стеллажа. Между книг лежал серебристый портбукет[17] чёрных фиалок. Похоже, что лепестки именно этих цветов В. Д. вкладывал в конверты.

Взяв букет в руки, графиня осмотрела его со всех сторон. Но никакого иного послания не обнаружила. Марии не нравилось, как свободно В. Д. появлялся в её доме и вмешивался в её повседневную жизнь, продолжая при этом оставаться в безопасной тени. Однако больше всего графиню беспокоило то, что она так и не смогла понять, какие мотивы движут её загадочным собеседником.

Глава 10

Нежной юности пора

Детский смех, словно дверной маленький колокольчик, который дёргала чья-то незримая рука, то затихал, то вспыхивал вновь. Хор голосов пробирался в гостиную сквозь распахнутое окно вместе с тёплым ветром. Стояли погожие деньки, и местная детвора проводила всё время на свежем воздухе. Среди толпы Мария нередко замечала и отпрысков дворян: в простых рубахах, юбках или штанах они бегали по двору, пускали корабли по ручьям, ничем не отличаясь от крестьянских детей.

Когда веселье на улице ненадолго смолкало, до Марии долетали иные звуки: тихое трение пера по бумаге и перестук спиц. На диванчике, напевая под нос мелодию, няня вязала летние ажурные чулки для неё и Анюты. За высоким столиком, принесённым в комнату специально для Ильи, племянник переписывал конспекты последней лекции. С каждым разом объёмы заданий становились всё больше. Илья мог часами учить сложные термины на латыни, вникать в тонкости анатомии и многого другого, с чем Мария не всегда была способна помочь.

У графини щемило сердце. И чувство это, неприятное и мрачное, только усиливалось, когда взгляд цеплялся за мальчишек, которые гонялись друг за другом, фехтовали палками, падали, но упорно вставали и продолжали бег. Илья прилежно занимался, не выказывая ни усталости, ни скуки. Мария восхищалась его трудолюбием и решимостью стать доктором. Он мечтал спасать людей от гриппа и иных хворей, и ей оставалось лишь всемерно поддерживать племянника на выбранном пути. Однако, несмотря на взрослые стремления, как нередко повторяла нянюшка, Илья продолжал быть ребёнком. И Мария чувствовала бы себя чуточку спокойней, вспоминай он об этом хотя бы иногда.

– Не желаешь прогуляться? – Вопрос, словно бабочка-капустница с цветка, спорхнул с уст легко и стремительно.

Мария не знала, куда именно приглашала племянника, однако ни секунды не сомневалась в том, что ему непременно стоило переменить обстановку. Их квартира, возможно, и была самым уютным местом на белом свете, но даже в ней изредка становилось душно, а воздух мог давить.

Илья смущённо улыбнулся. Ему заметно хотелось уткнуться в тетрадку из-за робости или, быть может, слишком прямого взгляда Марии, но он продолжал поддерживать их немую беседу глазами.

– Так ты составишь мне компанию?

– О, – его губы округлились в поспешном восклицании, – конечно, я с радостью!

От крыш и козырьков разносилась звонкая капель, ей вторили возбуждённые голоса прохожих, выбравшихся на улицы города К. Вокруг кипела жизнь, однако отдаваться этому бурному потоку без остатка ни Мария, ни Илья не торопились. Оба напоминали отстранённых зрителей, которые впитывали чужие эмоции, но своих не отдавали.

– Никогда не видел такой огромной очереди.

Мария остановилась позади племянника и окинула взглядом широкую прозрачную витрину, заставленную игрушками из тканей, дерева и даже фарфора. Она точно помнила, что прогуливалась по этой улице две недели назад, но тогда здесь не было никакой лавки.

Куча народу толпилась у входа, и примерно столько же тянулось до самого перекрёстка, откуда пришли графиня с племянником. Похоже, это место пользовалось необычайным спросом.

– Хочешь зайти?

– Очень, – признался Илья, но отчего-то вдруг сделался грустным.

– Что такое?

– Слишком долго ждать. Разве у вас нет дел на сегодня?

– Ты тоже моё дело, – напомнила Мария и легонько подтолкнула его ладонью в сторону лавки. – Идём, оглядимся и купим что-нибудь.

– Я уже не маленький, чтобы играть в игрушки, – проворчал Илья, прежде чем послушно зашагать к концу очереди.

– Тогда выберем игрушку мне.

Он недоверчиво прищурился.

– Вряд ли вы станете нянчить куклу.

С куклами Мария и впрямь казалась себе несуразной. В детстве маменька подарила ей одну, надеясь, что дочь будет заплетать ей косы, подбирать наряды для пикника или прогулки и заодно сама полюбит эти занятия. Однако куда сильнее Марию влекли лошадки-качалки и солдатики брата. Она брала их тайком, изучала по ним военные чины, разыгрывала сражения и придумывала собственные стратегии ведения боя.

Внутри людей было не меньше, чем снаружи. Звук дверного колокольчика потонул во всеобщем гаме. Кто-то с полными руками покупок ожидал своего череда у прилавка, кто-то бродил вдоль стеллажей, которые снизу доверху были заполнены игрушками. Всех охватил восторг от простых или диковинных вещичек. И даже графиня, уже давно равнодушная к такого рода забавам, ощутила проснувшееся детское восхищение. Свистки, подзорные трубки, гармошки, солдатики и куклы – чего только не попадалось им с Ильей на глаза.

Иронично, но отчего-то именно куклы занимали Марию больше всего. Белокурые и черноволосые, румяные и по-аристократичному бледные, в шляпках, модных нарядах и с маленькими сумочками в руках – разнообразие поражало. Хотелось забрать с собой как минимум половину этих чудесных куколок. У некоторых вместо глаз были пуговки, но ждали новых хозяек на полках и те, чьи глаза было невозможно отличить от настоящих.

Так, одна кукла в нежно-розовом платье полностью приковала внимание графини к себе. Мария присела, чтобы оказаться на одном уровне с жительницей нижней полки. Плотные завитушки цвета грецкого ореха обрамляли кругленькое личико со светлыми бровями и розовыми, плотно сомкнутыми губами. Этот взгляд… Он казался Марии гневным и пронзительным, но в то же время и одиноким. Разве могла так смотреть обыкновенная игрушка?

Совсем легонько графиня дотронулась кончиком пальца до щеки куклы-девочки и тут же отдёрнула руку, будто ошпарившись. Фарфор совершенно точно не должен на ощупь настолько походить на кожу человека. Она хотела потрогать куклу ещё раз, дабы убедиться, что ей не почудилось…

– Мария Фёдоровна!

В оклике Ильи звучала обеспокоенность, и Мария, услышав его, мгновенно оторвалась от игрушки и резко поднялась, отчего перед глазами заплясали белёсые пятна. Когда недолгое помутнение прошло, она принялась искать племянника в толпе. Пока они прогуливались по лавке, количество посетителей нисколько не уменьшилось.

Графиня, вежливо извиняясь, протиснулась сквозь толпу и наконец воссоединилась с племянником. Хватило пары секунд, чтобы отметить его нездоровый вид. В тесном пространстве спёртый воздух и духи, коими некоторые посетители напрыскали себя особенно тщательно, смешались в один резкий запах. Немудрено, что ему стало дурно.

Мария решила, что будет лучше отправиться домой. В лавку она вернётся позже и купит тех солдатиков, возле которых Илья стоял дольше всего.

О кукле графиня больше не вспоминала.

* * *

Не кривя душой, Илья Ельский мог отнести себя к числу старательных учеников. Но сегодня он был будто сам не свой: допускал ошибки, подолгу читал одно и то же предложение и через раз улавливал смысл сказанного Власом Михайловичем.

«Быть может, это просто всё слишком для тебя? Ты просто устал, Илья», – с немалой долей снисхождения наверняка предположил бы кто-нибудь из его более взрослых однокашников. Но Илья-то знал, что это не так. Он исправно ел и спал, а в последние дни и вовсе чаще бывал на воздухе, много ходил пешком.

«В чём же тогда дело?» – спрашивал он у себя, перебирая в карманах два тонких оловянных солдатика в зелёных мундирах. Мария Фёдоровна подарила ему небольшую коробку таких, навсегда застывших в одной позе. Они нравились ему, очень-очень. Однако ж настойчивый голосок в голове не переставал напоминать Илье, что солдатики стоили как банка чернил или десять листов писчей бумаги. Отец не высылал на него денег, от кого-либо другого поддержки тёте ждать тоже не приходилось, и всё же она никогда не жалела на него средств, а требовалось их немало. Он считал.

Илья старался быть аккуратным. Пытался не рвать одежду и обувки, стачивал карандаши до маленьких кусочков, делал всё, что в его силах, чтобы не доставлять хлопот. Оттого-то поведение родственницы, в котором происходили пускай незначительные, но перемены, ставило в тупик. Она всегда была сама себе на уме, да, исправно заботилась о семье, но никогда не делилась тем, что тяготило.

Правда, после того случая в усадьбе Ранцовых Мария Фёдоровна не только стала впускать их через каменную оградку вокруг сердца, но и сама всё чаще выходила из неё, чему Илья был бесконечно рад. Ведь ему так много хотелось узнать о тёте, которой втайне восхищался.

С тех самых пор, как тётя научила его пускать «блинчики», он думал, что было бы здорово стать похожим на неё. Ему хотелось, чтобы всякий, кто глядел на него, испытывал то же, что и он, когда смотрел на свою тётю: ощущение безопасности и желание довериться.

В самые страшные ночи Мария Фёдоровна была единственной свечой в море мрака. И ничто и никогда не могло убедить его в обратном. Даже кривотолки о ней, которые время от времени доносились из-за спины Ильи.

Он стремился стать как она. Не медиумом, конечно. Это загадочное слово до сих пор оставалось ему неясным, хоть и манящим. И всё-таки каково это – видеть призраков, говорить с ними, помогать? Илья скрывал это ото всех, однако порой ему будто тоже чудилось всякое.

Однажды, когда они ещё жили в усадьбе, у него появился новый питомец – щенок с блестящей чёрной шерстью. Щенок был худеньким и прихрамывал на переднюю лапку, но, казалось, чем больше Илья проводил с ним времени, тем быстрее он шёл на поправку. Илья обучил пушистого друга нескольким командам и уже собирался отправиться с ним на свою первую охоту, когда услышал от Надежды Никифоровны, что после смерти графа в их хозяйстве никаких собак не водилось. Илья настаивал на своём, обещая привести щенка и показать, однако после этого разговора так и не смог его отыскать.

Но эти странности быстро забывались под влиянием новых впечатлений и знакомств. Его мысли вечно были заняты чем-то другим, а самым сокровенным желанием было поскорее стать взрослым. Вот только похоже, что взрослые, окружавшие его, хотели, чтобы он как можно дольше оставался ребёнком. И Илья искренне этого не понимал. Что хорошего в том, чтобы быть маленьким и беззащитным?

* * *

– В этот раз двадцать семь. – Окончив счёт, графиня тихонько хмыкнула. Чем дольше длилась эта своеобразная переписка, тем меньше становилось число лепестков.

Она вывела цифру в правой колонке. Половина листа была отведена для «В. Д.», а другая половина – для «Кукловода», как она окрестила того, кто манипулировал призраками.

Итак, чем же она располагала?

«Кукловод»:

Направляет духов.

Ритуал.

Семь смертей взамен желания духа.

«Vin…» и «vio»?

«В. Д.»:

Направляет по следу Кукловода.

Шлёт цветы и подсказки.

(Количество лепестков уменьшается. Ныне их 27.)

Можно ли ему доверять?

Объявились примерно в одно время, знали о ней, знали друг о друге. А ещё обоих Мария никак не могла поймать. Следов было предостаточно, вот только они словно никуда не вели, были ложными или то появлялись, то обрывались.

Перечитав написанное ещё раз, кое в чём графиня удостоверилась наверняка: Кукловод и В. Д. имели связь с миром духов. Отчего её не покидала мысль: «Что, если для раскрытия их личностей не нужно искать далеко?» Вместо этого она могла присмотреться к медиумам города. Побывать на их сеансах, понаблюдать, осторожно расспросить.

Мария решила, что приступит к выполнению плана незамедлительно. Тем более, если верить свежей статье Бессонницы-шутника, нынешним вечером как раз должен состояться спиритический сеанс, который уже вызвал интерес обывателей.

Записки честного сплетника

Вооружитесь всем своим скептицизмом, господа!

Сегодня мы столкнёмся с настоящим мистическим чудом, как уверяет пани Иренка Колодко – образцовая ясновидящая из Польши.

Призраки не просто явятся нам, но и навсегда рассеют все сомнения. Весьма многообещающе, не правда ли? Не каждый праздник ждёшь так, как спиритический сеанс в доме пани Иренки.

Если вам почудилась ирония в моих словах, то знайте: ваш покорный слуга и не думал шутить.

Цели мои благи – предупредить. Не дайте себя обольстить и не позволяйте умильным речам проникнуть в ваш разум, сердце и душу.

На страже событий,

Ваш Бессонница-Шутник

Имя женщины всё чаще звучало в беседах местных любителей всякой мистической прелести. В этот вечер дом Иренки точно посетят все самые видные представители Праздных – людей, которые мечтают столкнуться с духами, не понимая, каким опасным может статься это знакомство.

А понимала ли сама Иренка и поможет ли она продвинуться в спиритическом деле?

Глава 11

Спирит

Отчаянный женский крик не только не прекратил перешёптываний, но и породил новую, более мощную волну возбуждённых разговоров. Удивлённые охи и ахи тонули в стенаниях, напоминающих звуки расстроенного пианино: низкие, гудящие и пронзительные, они заставляли содрогаться в такт чужому горю. Поразительно, что столь небывалый переполох мог вызвать всего один лишь человек – Иренка Колодко.

Всё начиналось довольно мирно. Марию и других гостей пригласили пройти в просторную гостиную, где для них уже подготовили ряды стульев из жёлтого дерева. Ожидание было томительным, и гости справлялись с ним как могли.

Многие пришли сюда целыми группками, а некоторые присоединялись к уже сформировавшимся кружкам, с лёгкостью вступая в обсуждения. Меж собравшимися ловко и незаметно перемещались слуги, держа в руках наполированные до блеска серебряные подносы с рюмками игристого вина. Разумеется, главной темой вечера служили «медиумические явления», известные миру, и «невероятные способности» самой пани Иренки.

Как и предполагалось, среди собравшихся было много известных в городе господ: меценаты, почётные чиновники и их жёны, сам столоначальник[18]. Отыскались и те, кого Мария совсем не знала.

– Госпожа медиум готова начинать, – объявил слуга в богатой голубой ливрее[19].

Настроение в комнате переменилось молниеносно. Разговоры стихли, а люди вытянули шеи в стремлении как следует разглядеть хозяйку дома. Мария расположилась на последнем ряду, поскольку не хотела, чтобы её узнали. Впрочем, местоположение не мешало ей изучать женщину с таким же живым интересом, какой был у других.

Для сеанса Иренка предпочла закрытый наряд синего, почти чёрного оттенка. Грубая на вид ткань будто бы вытягивала силуэт, делая женщину не просто высокой, а самой высокой в гостиной. Половину длинного и заострённого к подбородку лица скрывала белая вуаль-паутина. Плечи Иренки обнимала меховая накидка, белоснежная и холодная, точно первый выпавший снег. Женщина выглядела необычно и несколько безумно. Но сколь много в том безумстве было притягательного для чужого глаза!

– Милостивые государи и государыни, – произнесла Иренка вкрадчиво, с едва заметной ноткой силы в голосе. – Разрешите поприветствовать вас и духов, что стоят за вашими спинами…

Крошечная пауза заставила некоторых из дам обеспокоенно встрепенуться, а мужчин отвлечься от бокалов и прислушаться.

– Увы, сегодня здесь собралось больше неупокоенных, чем обычно.

Мария с недоумением оглядела пространство. Казалось, с тех пор, как она переступила порог комнаты, ничего не изменилось: призраков по-прежнему как не было, так и нет.

– Меня очень расстраивает, что я не смогу передать все наставления и тревоги ваших покойных близких.

Она театрально прижала руки к груди, затем, словно плывя, сошла с небольшого ступенчатого подиума и направилась из затемнённого угла к зрителям, которые сидели в первом ряду, освещённом пламенем свечей. Её ладонь мягко легла на предплечье грузного серьёзного мужчины, едва заметно сжав его.

– Бедный-бедный Егорка… – Иренка опустилась до надрывного шёпота. – В воздухе запах гари. Это была его первая охота? Роковое стечение.

Она печально покачала головой.

Мужчина не проронил ни звука, однако по тому, как задеревенели черты его лица, все решили, что медиум попал точно в цель. На Иренку тут же посыпались просьбы, вопросы, кто-то даже отмечал, будто в комнате и впрямь запахло порохом.

Дальше стали твориться вещи, которые смело можно отнести к чему-то из ряда вон выходящему. Стуки в окна, гаснущие и самовозгорающиеся свечи, скрипы, плохо различимые стоны – призрачный и довольно слаженный оркестр во главе с умелым дирижёром.

Пока все внимали Иренке, Мария незаметно следила за её слугами, которые с самого начала и по сию минуту находились в комнате. Пожалуй, если постоянно сталкиваться с чем-то пугающим, то рано или поздно перестанешь реагировать остро. Но вот чтобы быть полностью отчуждённым? В их глазах читалась скука, словно они занимались обыденными рабочими поручениями, а не находились посреди разгара спиритического сеанса.

Хоть Мария и не разбиралась в духах достаточно полно, в одном была убеждена: в минуты соприкосновения с призраками невозможно не чувствовать ничего. Притупляя твои страхи и переживания, духи открывают собственные, те, что заставляют их бродить, страдать и вредить живым.

Приглушённое освещение скрывало осторожные, выверенные манёвры. И всё же Мария видела, как служанка двигала носком башмачка и как за этим непременно следовало колыхание штор в помещении с наглухо закрытыми окнами.

Факты, что приводила Иренка, на самом деле не были уж слишком ошеломительными, при желании их можно раздобыть, поболтав с людьми, вхожими в дом нужного зрителя, с теми же слугами или недоброжелателями. Да и у всего остального наверняка нашлись бы объяснения, поразмышляй она об этом дольше.

Откровенно говоря, Мария допустила промах. Пани Иренка Колодко и разворачивающееся перед глазами представление не приблизят её к ни в В. Д., ни к Кукловоду.

«Кажется, только зря потратила время», – подумала она. Никто не обращал на графиню Ельскую внимания, и она намеревалась воспользоваться этим, чтобы ускользнуть. Но как только Мария поднялась, оглушающий плач, словно камень, закреплённый к лодыжкам, утянул её обратно.

На сей раз Иренка обращалась к женщине, потерявшей сына две недели назад.

– Какой красивый мальчик. Чистый взгляд. Как у ангела.

В размытых описаниях медиума она узнала своего ребёнка.

– Он! Он! Лёшенька… Сыночек мой…

Иренка долго глядела в одну точку, словно видела кого-то, а после поведала всем трагичную судьбу ребёнка:

– Сгинул под копытами. Извозчик не заметил.

Мать тут же впала в настоящий истерический припадок.

Шурша тканью платья, медиум опустилась на колени и прижала несчастную к себе.

– Тш-ш, полно-полно, – приговаривала Иренка. – Он тонет в ваших слезах. Вам следует уговорить его оставить вашу семью. Однако недостаточно просто бросить слова в воздух.

– Что… что мне сделать?

– Господа, – произнесла она и несколько горделиво приподняла подбородок, не забывая при этом нежно гладить по волосам рыдающую женщину. – С рождения я наделена удивительными способностями. Я не только чувствую духов, но и могу на короткое время делить с ними одно тело. Мёртвые внимают живым моими ушами и говорят с ними моими устами. То, что осталось невысказанным, то, что терзало вас после их ухода, – я помогу передать всё.

По правую руку от Марии раздался ехидный смешок, и она решила повнимательнее рассмотреть гостью, которая пришла позже других. Графиня не сомневалась, что рядом с ней находится женщина. Даже под низко надвинутым капюшоном и свободным кроем плаща это было очевидно. Гостья хоть и постаралась утаить лицо и очертания хрупкой фигурки, её выдавал аромат парфюма – сладко-горький, словно сотканный из противоположных запахов, как и её характер.

– За каждое такое «общение» она требует меха и украшения. Якобы они помогают восстановить силы спирита. – Говорящая не потрудилась звучать тихо или так, будто верила в способности Иренки.

Последнее слово заинтересовало графиню.

– Спирита?

– Так называют себя те, чьё тело могут занимать духи. – Из-под капюшона показался её пристальный взгляд. – Вы, судя по всему, к спиритам себя не относите, – добавила она то ли с вопросом, то ли с утверждением.

Иренка могла выдумать историю о даре, однако его суть напомнила Марии о дне, когда призрак Утопленницы взял над ней контроль.

– Впервые сталкиваюсь с этим термином. Вы хорошо разбираетесь в спиритических делах, Катерина Павловна. – Она назвала имя и отчество подчёркнуто отстранённо, как было бы логичнее всего после их разлада.

– Всё же узнали, – выдохнула она. Капюшон медленно соскользнул с головы, открывая высокую, многослойную причёску, над которой искусные мастерицы наверняка трудились не один час.

Тем временем сеанс, или его предисловие, набирал обороты. Иренка сообщила, что сможет отобрать только пятерых. Именно столько понадобится для того, чтобы призвать нужного духа и впустить его в себя. Люди наперебой принялись предлагать свою кандидатуру.

С несвойственной для неё застенчивостью княжна кусала губы и будто перебирала в голове то, что следовало сказать. Наконец она решилась:

– Настоящая или нет, но вы не такая, как она.

Это прозвучало столь по-детски, столь мило, что у Марии не было и шанса сдержать улыбку, которая сама по себе расцвела на лице.

– Я могу быть ещё хуже.

– Можете, – не стала возражать она, а после с чувством продолжила: – Но пока вы ничего не сделали для этого. И до тех пор я на вашей стороне, Мария Фёдоровна.

Миг замешательства сменился иным, не менее сбивающим с толка чувством – смущением. Жар лёг на скулы и щекоткой, горячей и быстрой, стал спускаться к шее, к груди. Графине показалось, что Катерина тоже почувствовала себя неловко из-за её длительного молчания.

– Такими словами не разбрасываются, – добавила княжна.

– И они дорогого стоят, не сомневайтесь, – подтвердила Мария и, сняв перчатку с руки, по-приятельски похлопала её по коленке. – Именно поэтому я и собираюсь помочь в вашем дерзком предприятии.

Катерина ахнула, тут же прикрыв рот ладошкой.

– Как вы догадались?

Мария лукаво посмотрела на Вишневскую.

– С трудом верится, что после стольких статей Бессонницы вы бы сдержались и не примчались сюда.

К тому же я склонна полагать, что вы не только знакомы с автором, но и помогаете ему, не так ли?

Катерина выждала некоторое время, взвешивая собственные перспективы.

– Не только ему, но и людям, – с непоколебимым выражением на лице она доверила, возможно, самую скандальную и важную тайну своей жизни.

И как только она это сделала, Мария тут же взметнула ладонь в воздух, воскликнув:

– Призраки!

Силы её голоса было достаточно, чтобы привлечь пару-тройку человек, сидящих впереди, и дать ход реакции, на которую рассчитывала графиня. Как деревянные костяшки домино одна за другой выкладываются, чтобы образовать линию, так и внимание людей извилистой цепочкой выстроилось и замкнулась на ней.

– Призраки хотят, чтобы это были мы. Как только медиум сообщила, что должна выбрать кого-то, мы ощутили холод. А потом я обнаружила следы на наших юбках. Прошу, пани Иренка, взгляните… – Она знала, что со стороны звучала настойчиво и в то же время убедительно.

Головы всех до единого повернулись к ним. Гости затаили дыхание в ожидании, когда медиум подтвердит или опровергнет заявление Марии.

– Но у нас ведь нет никаких следов, – обеспокоенно прошептала Катерина на ухо графине, пока Иренка всё ближе и ближе подбиралась к ним.

– Полагаю, что это не так, дорогая.

Княгиня Вишневская обратила взор к коленям и не сдержала восхищённого вздоха: на чёрной ткани её платья вырисовывался нечёткий белёсый след, напоминающий очертания руки.

* * *

Иренка, в сопровождении слуг, провела отобранных гостей в уединённую небольшую комнатку. Их рассадили за круглым столом, покрытым скатертью с диковинными рисунками. Вышитые глаза, загадочные треугольники, звёзды – символы выглядели жутко и, конечно, заранее настраивали на предстоящее мистическое таинство.

Сквозь ажурное плетение перчаток Мария отчётливо ощущала влажные пальчики графини Сусловой, жены судебного писца, и жёсткую мозолистую ладонь молодого, но многообещающего подпоручика, совсем недавно вышедшего из кадетского корпуса. Признаться, выбор участников её слегка обескуражил. В толпе нашлись бы более влиятельные личности, которые могли бы приумножить успех Иренки как медиума.

Как и полагалось, во время спиритического сеанса рабочее пространство окружала таинственная полутьма, а руки всех шестерых участников, включая самого медиума, были соединены в неразрывный круг.

После маленького трюка с белилами, которые Мария носила с собой из-за сентиментальности (нечасто мама высылала ей что-то, да ещё и в качестве примирительного жеста), у Иренки не было иного выбора, кроме как пригласить их с княгиней Вишневской. Женщина делала это с нескрываемой неохотой, поскольку их кандидатуры явно не вписывались в её намеченный и наверняка отработанный план.

Вряд ли Иренка была осведомлена об общности их профессии. Тем не менее, словно ощущая угрозу для своей репутации, она вела себя крайне осторожно: бросала наводящие вопросы и подмечала каждую реакцию.

Мария занималась тем же и, кажется, начинала догадываться, почему по обе стороны от неё сидели именно эти люди. Подпоручик и графиня Суслова не столько горевали о ком-то, сколько любопытничали. Они надеялись, что заманчиво пугающая обёртка нынешнего вечера, раскрывшись, заставит их лица вытянуться, а сердце замереть от событий неизъяснимых и волнующих, а прочувствовав на себе влияние потустороннего, потом они могли бы вещать об этом с загадочными интонациями на балах или встречах, становясь главной фигурой до конца мероприятия.

Да, графиня Суслова и подпоручик были Праздными и, надо признать, довольно пугливыми. Невзирая на сильное неравнодушие к такого рода забавам, в спиритический бой эти господа не рвались.

– Уверена, в душе каждый лелеет желание поговорить с кем-то, кто покинул вас.

Огненный кончик свечного пламени отражался в зелени глаз Иренки, мерцал в их глубине, создавая завораживающий эффект. Вкупе с вуалью, смазывающей черты лица, медиум казалась гостем, навестившим их из иного мира.

– Я – ваш мост на пути к этому стремлению. Прошу, не стесняйтесь, – добавила она, обращаясь к соседям Марии.

«Избегает меня и Кати», – заключила графиня без изумления, поскольку ожидала подобного: Иренка была особой исключительно хитрого и ловкого ума.

– Со всеобщего позволения, я могла бы стать первой.

Медиум была вынуждена посмотреть на неё.

– С кем же вы хотели бы пообщаться?

– Со старшим братом. – Дабы не спугнуть, Мария намеренно выдала подсказку.

Иренка участливо вздохнула, как бы показывая, что всецело сопереживает её утрате.

– Его зовут Сергей. Это станет настоящим чудом, если у вас выйдет дозваться его.

«Мне этого так и не удалось», – с щепоткой иронии добавила про себя Мария.

С величественным изяществом медиум склонила голову в знак обещания. Она предупредила их ни в коем случае не разъединять рук и не оборачиваться, что бы ни происходило. Взяв с них клятву следовать этим двум правилам, женщина сомкнула веки и принялась что-то бормотать.

Её тело стало раскачиваться. Взад-вперёд. Взад-вперёд. И за каждым таким движением следовали звуки, похожие не то на скрежет когтей, не то на скольжение чего-то острого по тарелке. Складывалось впечатление, что в комнате присутствовал кто-то ещё помимо участников за столом, и этот кто-то сверлил их взглядом необычайно пристальным и тяжёлым, а потом и вовсе, выбравшись из своего укрытия, стал подползать к столу, кряхтя и клацая челюстями.

Б амс!

Графиня Суслова взвизгнула и подскочила на стуле. Подпоручик хотел было обернуться, но Мария строго одёрнула его. Для разоблачения ещё было слишком рано, а значит, надо было играть по правилам Иренки.

Наконец медиум замерла. Когда её глаза широко распахнулись, нельзя было не заметить, как переменился взгляд Иренки. Он словно опустел. Не осталось ни сомнений, ни переживаний, ни единой мысли.

Она медленно разомкнула уста и низко пророкотала:

– Сест-р-ра…

Соседку Марии охватил приступ икоты. Даже ладонь подпоручика, красивое лицо которого доселе лучилось смелостью, стала влажной. Катерина же, сидящая напротив, закатила глаза: игра Иренки не произвела на неё должного впечатления. Казалось, княжна была в шаге от того, чтобы прервать сеанс.

– Моя любимая сестра, – с бесконечной нежностью произнесла медиум, старательно подражая мужскому баритону.

Кто знает, может быть, после смерти Сергей действительно сделался бы столь ласков? Думать так было постыдно, но, чего греха таить, абсурдность ситуации, в коей они все оказались, начинала забавлять Марию.

– Ах, слышите? Слышите, каким голосом она это сказала? Невероятно. В неё и правда кто-то вселился, – произнесла Суслова убеждённо и с почти детским восторгом.

– Сестра…

Набор слов Сергея, изображаемого Иренкой, не отличался разнообразием. И в этом её брат, несомненно, выигрывал у своей спиритической версии. Настоящий Сергей был способен заболтать кого угодно, для этого ему даже не нужно было разбираться в теме.

Дух в теле Иренки без конца называл её «сестрой», твердил, что «любит», и молил не ронять слёз напрасно, ведь ему хорошо там, где он находится сейчас. Сплошное пустословие. Но Мария допускала, что Страдающим хватило бы и этих крох, хотя ничего из этого не доказывало, что в Иренку действительно кто-то вселился.

Иренка первой разомкнула круг, тем самым обозначив конец сеанса. Плечи женщины тяжело опустились, она демонстративно оттянула ворот платья, словно тот душил её, и даже утёрла тыльной стороной ладошки несуществующие капли пота со лба, а затем обратилась к Марии со всей участливостью, которую только смогла изобразить:

– Как всё прошло, дорогая?

– Неплохо, благодарю за славную беседу.

Она говорила чрезмерно беспечно для человека, которому выпал столь невероятный шанс. Удивление чёрным по белому было написано на лицах других участников сеанса, всех, за исключением Катерины.

– Думается мне… нет, я твёрдо убеждена, что моему брату следовало бы поучиться у вас, как разговаривать с сёстрами.

– Прошу прощения?

– О, просите его не у меня. А у всех тех, кого вы завели в заблуждения.

Убедившись, что все участники внимательно слушают, она продолжила изобличать Иренку:

– Невзирая на все пагубные пристрастия, у моего брата отменное здоровье. Он жив, ест, пьёт и предаётся веселью. А вы, моя дорогая, лжёте.

– Возмутительно! – От переполняющего негодования графиня Суслова перешла на пискливый фальцет. – Неужели и в гостиной всё было надувательством?

– Перед нами разыграли умелый спектакль, – холодно заверила Мария.

Тут уже и подпоручик не выдержал:

– Столь дерзкой низости мне ещё не доводилось встречать! Я немедля расскажу всем о случившемся!

Он помог подняться взволнованной графине Сусловой и вместе с ней величественно покинул комнату, хлопнув дверью.

Внизу поднялся шум. Некоторые из особенно громких недовольств долетали и до кабинета, где до сих пор пребывали графиня Ельская, княжна и пани Иренка.

– Арх! – прорычала медиум, сорвав с лица вуаль и зашвырнув её куда-то в сторону. – Чёрт бы вас побрал и этих идиотов заодно!

Вместе с вуалью с Иренки будто бы слетел и тонкий флёр изысканности и мистичности.

– Выходи уже, Павлина, да поживее! – гаркнула Иренка.

И из-под плотных занавесок в углу комнаты показалась низенькая тоненькая фигурка.

Вот и ещё одна разгадка всех этих шумов.

Служанка подошла к хозяйке и, опустив голову, покорно выслушивала поручения.

– Поди и спровадь всех. Но перед этим зажги свечи. Мне до смерти надоела эта темнота.

Так же быстро, как появилась, Павлина исчезла, оставив после себя едва уловимый запах шампанского.

«Не того ли, что подавался гостям?»

Мария не успела приметить, откуда именно Иренка достала прямоугольную коробочку, но уже через мгновение одна из папирос была зажата между тонких, ярко накрашенных губ.

Иренка склонилась над свечой и, когда красный уголёк вспыхнул на самом кончике папиросины, отодвинула от себя пачку дорогой марки «Дессертъ», а затем, привалившись к спинке стула, стала рассматривать своих посетительниц из-под полуприкрытых ресниц. Одной рукой она то отнимала дымящуюся скрутку ото рта, то вновь подносила.

– Не понимаю, как вы можете оставаться такой спокойной? – вознегодовала Катерина.

– Что же прикажете, начать биться головой о стол или рвать на себе волосы?

– Невиданная негодяйка… – Княжна, будто камень, швырнула в неё оскорбление и показательно отвернула голову.

Женщина хрипло рассмеялась, и даже после того, как смех стих, на её устах оставались намёки на подразнивающую улыбку.

– С этой прелестницей всё ясно. Но вот от вас, графиня, я ожидала проявления хотя бы толики солидарности.

– Значит, вы с самого начала знали, кто я.

– Конечно. Я справляюсь о тех, кто переступает мой порог.

– Поэтому вы пришли гораздо позже назначенного вами же времени, – догадалась графиня.

– Когда я узнала, что ко мне заявился ещё один медиум, то надеялась на поддержку. Разве мы выполняем не одну и ту же работу?

В целом так оно и было: Мария проводила сеансы и получала оплату. Не каждый сеанс сопровождался реальными встречами с духами. Случалось, что, прибегая к внимательности и сопоставляя детали, она развлекала Праздных, переубеждала Неверующих и успокаивала Страдающих. Однако Мария никогда не просила больше, чем нужно, чтобы обеспечить достойную жизнь себе и семье, и никогда сверх того, что мог дать гость её салона.

– К счастью, различий между нами больше, – произнесла Мария.

Иренка затушила недокуренную папиросину прямиком о поверхность стола. Её поведение, её действия – всё свидетельствовало о том, что она не задумывалась ни о ценности окружавших её предметов, ни о ценности судеб доверившихся ей людей.

– Чего же вы обе добились своим выпадом?

– Даже не знаю… – С усмешкой Катя встала из-за стола. – Вероятно, мы всего лишь открыли людям глаза на ваше истинное лицо? Большинство ваших гостей не вернётся к вам.

– Да что вы? – В притворном ужасе Иренка приложила ладонь к щеке и покачала головой.

– Вот же сквернавка[20]! – прошипела Катерина.

Было видно, что у неё чесался язык, чтобы подобрать ещё парочку ласковых слов для Иренки, но Катерина не пошла на поводу у чувств и с достоинством и непоколебимой верой в собственные слова пообещала:

– Вам в нашем городе делать нечего. Если продолжите обманывать всех, то мы с Марией Фёдоровной будем приходить на все сеансы и станем разоблачать вас вновь и вновь.

* * *

Ночной воздух ещё хранил в себе тёплые мгновения солнечного дня. Мария дышала глубоко, наслаждаясь свежестью и прохладой воздуха. Мысли, которые последние несколько часов напоминали терпкую смесь из сумбурных событий, голосов и запахов, наконец прояснились.

– Думаете, она перестанет устраивать сеансы? – Княжна Вишневская в последний раз взглянула на приметное крыльцо, украшенное шёлковыми лентами и цветами.

– В мире всегда существовали и будут существовать города, где живут люди, которые, сами того не осознавая, притягивают к себе таких, как Иренка.

Возможно, следовало добавить: «Таких, как Иренка и я», но минувший вечер прояснил многое не только для жителей города К., но и для Марии. С этой ночи, с этой самой минуты она больше не станет считать себя мошенницей. Она медиум, просила она того или нет. Проводить сеансы, разговаривать с духами – её дело. Дело, которое она будет вести с чистой совестью.

– Во всяком случае, Иренка не сможет действовать так нагло в нашем городе. Будьте уверены, о её лжи станет известно всем читателям Бессонницы, – с гордостью и даже неким злорадством сообщила Катерина.

Однако победный блеск в её глазах быстро исчез, и перед Марией вновь предстало совершенно безобидное, очаровательное создание. Воплощение невинности во плоти.

Княжна поднырнула ручкой под локоть графини и скромно обратилась к ней с просьбой сопроводить на приём, который организовала подруга детства и с которого Катерина благополучно сбежала, дабы попасть на спиритическое представление.

Мария не хотела поучать её и всё же не могла не заметить:

– Вы ставите себя под удар, гуляя так поздно в одиночку.

– Но я ведь не одна, а с вами. И, должна признать, чувствую себя в полной безопасности, ваше сиятельство.

Глава 12

Маевский воспитательный дом

Среди них попадались как экземпляры, страницы которых порвались, испачкались или измялись из-за постоянного, быть может, не всегда бережного чтения, так и те, которых, казалось, никогда не касались человеческие руки.

Все они были подарком княжны Вишневской. По её словам, всецело поверить в духов для неё представлялось трудным, тем не менее она вознамерилась всячески помогать Марии. Для этого она даже перебрала библиотеку отца, чтобы отыскать всё, что касалось потустороннего мира. Графиня догадывалась, что таким способом Катерина пыталась загладить вину за грубые слова. И хоть Мария не держала на неё зла, отказываться от помощи не стала.

Так она провела несколько дней, корпя над листами, исписанными вручную или же напечатанными. Среди вороха текста, местами замысловатого или слишком размытого, удавалось отыскать и что-то в самом деле любопытное.

Мария убедилась, что слово «спирит» Иренка не взяла из головы. Многие исследователи медиумических явлений активно использовали данный термин, причисляя к спиритам тех медиумов, которые могут не только вступать в контакт с духами и заставлять их проявиться, но и использовать для этого собственное тело. В их понимании каждого человека можно представить в виде наполненной чаши, когда как спирит, обладающий особенной чувствительностью к потустороннему, – это чаша, способная становиться пустой. И в те моменты, когда чаша пуста, её временно заполняет собой душа умершего.

Доказательств или другого, более научного объяснения графиня, увы, не отыскала. Но всё лучше, чем ничего. К тому же всегда спокойнее, если знаешь, что кто-то уже сталкивался с тем же, что и ты: тогда неизвестность перестаёт быть невесть какой, а обретает плоть и не пугает.

Книги Вишневских, без сомнений, дали Марии множество пищи для размышлений, а ведь она ещё не закончила их изучать. Однако погружение в мир духов пришлось отложить. Часы подсказывали, что Марии было пора сопровождать племянника на лекцию.

Миновав гостиную, смежную с кабинетом и её спальней, графиня добралась до комнаты Ильи и постучалась. За приглушённым «иду» раздались лёгкие и быстрые шажки. Когда дверь распахнулась, пред ней предстал Илья, на котором по-прежнему была рубаха, свободная и на несколько тонов светлее его домашних штанов.

В голове тут же зароились возможные причины несобранности мальчика. «Недомогание? Протест? Приступ лени?» – последнее Мария сразу же исключила: она не замечала за Ильёй привычки ни лениться, ни опаздывать на уроки к своему наставнику, которого он обожал так сильно, что был бы готов идти к нему пешком, даже если бы это означало натереть мозоли, пробираться сквозь пургу или брести под палящим солнцем.

Объяснение пришло от самого Ильи. Оказалось, он запамятовал сообщить, что Влас Михайлович отменил сегодняшние занятия по причинам, не терпящим отлагательства.

* * *

Неделю спустя

Возле кабинета на втором этаже Елисеевского института столпилась небольшая группка юношей в форменных сюртуках из тёмно-зелёного сукна. Их носили все студенты и слушатели подготовительного курса медицинского отделения. Поскольку Илья присутствовал на лекциях по протекции Власа Михайловича, то бишь неофициально, форма ему не полагалась. Мария нередко ловила тоскливые взгляды племянника на алых выпушках[21] или посеребрённых пуговицах, которых было ровно по шесть на каждом борте.

Любая лёгкая зависть непременно исчезала, когда на пороге аудитории объявлялся сам князь Ранцов. На лекциях его нельзя было увидеть в форменных брюках или в мундире с обязательными отличительными знаками. Вероятно, это сильно подбадривало Илью и даже влияло на его вкусы в нарядах. Мальчик всё чаще отдавал предпочтения простым чёрным сюртукам и жилетам. Подобное сочетание довольно очевидно напоминало повседневный облик Власа Михайловича.

Прислушавшись к мальчишечьему щебету, Мария слегка нахмурилась. Похоже, что дела князя Ранцова оказались куда серьёзнее, чем она думала. Юноши делились предположениями о том, что именно могло приключиться с их наставником, который до сих пор не объявился в институте и не предупредил об ещё одной отмене лекций.

Догадки выдвигались самые разные: от довольно сдержанных, болезни например, до пикантных, вроде свидания с одной давней помолвленной подругой князя, которая как-то приходила к нему в институт. От последнего Илья, подпирающий стену, скривился так, будто отведал горькой микстуры.

– Болтают чепуху, – проворчал племянник, старательно выглядывая лектора за окном.

Графиня оставила попытки подслушать и подошла к подоконнику рядом с Ильёй.

– Ты что-то знаешь об этом, да?

– Влас Михайлович не стал бы встречаться с чужими невестами! – Его лицо покраснело от праведного возмущения.

– Наверняка так оно и есть, – произнесла Мария. Влас Михайлович совершенно не походил на человека, который крутил бы бесстыдные романы.

– И всё же, делился ли с тобой князь, почему должен пропустить занятия?

Илья был посвящён в секрет и не без гордости говорил об этом. Как выяснилось, князь Ранцов отбывал в Маевский воспитательный дом, чтобы разобраться с таинственным недугом, поразившим детей.

В конце концов собравшихся перед аудиторией распустили.

На обратном пути в покачивающейся повозке стояла тишина. Мария видела, как тревога завладела её племянником. Мрачное состояние считывалось во всём его теле: в том, как низко он свёл к переносице брови, как то сжимал край пиджака, то теребил пуговицу сюртука, как разглаживал несуществующие складки на штанах.

Не зная, чем именно болели дети, было трудно полно судить о ситуации. Однако длительное отсутствие Власа Михайловича говорило само за себя. Мария чувствовала неладное. То самое неладное.

Быть может, у неё начинала развиваться паранойя, и она всюду выискивала следы чего-нибудь мистического. Но, справедливости ради, зачастую у её подозрений имелась почва.

В последнем послании В. Д. к цветам прилагалась тряпичная куколка, сшитая небрежно, будто наспех или неумелой рукой. Графиня решила, что подобным образом ей намекали на возможную беду с Ильёй или Анютой – никаких других детей в её окружении не было. Но что, если В. Д. имел в виду Маевский воспитательный дом?

– Как считаешь, должны ли мы предложить Власу Михайловичу помощь?

Графиня встретилась с его сияющим взглядом, и уголки её губ слегка приподнялись в тёплой улыбке.

– Он бы не оставил нас в беде, – сказал Илья, свято веря в свои слова.

От былой тоски ничего не осталось. Но на её смену пришло что-то совсем новое.

– Но вы ведь не возьмёте меня с собой, так?

Она вздохнула.

– Мне бы очень этого хотелось, но…

– Не объясняйте. Болеют дети. – Илья неловко прошелся ладонью по волосам и невесело усмехнулся. – А я ребёнок.

«Замечательный ребёнок», – пронеслось в её голове.

Мария смотрела на племянника и не верила, что её глупый брат не дал себе и шанса узнать Илью получше. Проведи он с ним чуточку больше времени, понял бы, каким чудесным человеком рос его сын.

– Ты ещё юн, – Мария подалась вперёд и мягко взяла мальчика за подбородок, призывая взглянуть на неё, – но ты ошибаешься, считая это слабостью.

Он поджал губы, не веря её словам.

– Иногда мне кажется, что я так и останусь для вас бесполезным.

На какое-то время его признание лишило Марию способности дышать. Графиня слышала, как гулко билось собственное сердце и как маленькое сердце Ильи вторило этому рваному быстрому ритму.

Она хорошо понимала его переживания, поскольку схожие страхи взрастали и в ней, точно сорняк. Понадобилось много времени, чтобы наконец вырвать их с корнем. Но её племянник не будет так же страдать.

Не заботясь об усилившейся тряске, она переместилась на сиденье к мальчику и крепко обняла его.

– Ты больше чем польза, Илья.

Пускай это звучало нелепо, но для Марии только эти слова могли выразить все её чувства.

Илья спрятал лицо в изгибе её шеи и тихонько выдохнул:

– Насколько?

Она не сдержала доброго смешка.

– Я серьёзно. Насколько больше? Больше, чем пряжи у Надежды Никифоровны? Или, скажем, крупы на кухне? О, или монет у меня в копилке?

– Гораздо больше. Настолько, что и за всю жизнь сосчитать нельзя.

* * *

Маевский воспитательный дом

Робкий стук вынудил его оторваться от записей и поднять голову.

В кабинет местного лекаря, который он временно занял, вошла одна из классных дам.

«Дарья Проскурьевна, кажется». – Имя и отчество вспомнились неохотно. Впрочем, в последние часы любые его мысли то слипались друг с другом, словно кусочки теста, то утекали, будто вода из дырявого таза.

– Мне не хотелось беспокоить вас, ваша светлость. Простите!

Это была не первая их беседа, но что тогда, что сейчас классная дама говорила торопливо и часто извинялась за вещи, которые того не требовали.

Из её же слов Власу стало известно, что она приступила к работе недавно. Дарья Проскурьевна только начинала постигать тонкости учительской работы, коих с любыми детьми было немало. С детьми же, что оказывались в воспитательном доме, их было ещё больше. Здесь жили внебрачные детки, те, кого нашли полицейские, или те, кого подкинули родители, не сумев прокормить.

– Кому-то стало плохо? – спросил он, с трудом узнав собственный голос. Эти хриплые, насквозь пропитанные бессилием звуки претили ему.

– О, нет-нет! Я по делу совершенно иному.

«Нет? – подумал Влас и испытал небольшое облегчение, которое тут же сменилось недовольством собственной забывчивостью. – Конечно же нет. Состояние ухудшается только после проб уждения».

Влас невольно задержал взгляд на часах на столе. Семь вечера.

– Тогда что вас привело?

– Эммм, ваша ассистентка. Просила сопроводить к вам. – От неловкости она заговорила в два раза быстрее. – Но я рассудила, что сперва стоит узнать у вас.

– Моя кто? – переспросил он на случай, если устал не только его разум, но и слух.

Классная дама переступила с ноги на ногу и несмело повторила:

– Ассистентка?

– Но у меня нет… – Влас вдруг замолчал, словно что-то осознал. – Опишите-ка её.

– Утончённая, со спокойным лицом и красивыми медными волосами.

Влас прекратил шаг, чувствуя, как от непрошеного волнения у него вспотели ладони.

«Она описала её как нельзя точно», – усмехнулся князь, прежде чем выйти из-за поворота и громко произнести:

– В чём же, по вашему мнению, вы могли бы мне ассистировать?

Мария Фёдоровна Ельская оторвалась от созерцания медленно темнеющего пейзажа за окном и повернулась к нему. Он готов был поклясться, что её губы дёрнулись в полуулыбке, которая показалась ему кокетливой.

– Во всём, – заявила она.

Графиня быстро окинула его фигуру взглядом и слегка покачала головой, словно выражая недовольство увиденным.

– Но с моей стороны было бы нескромно ответить подобным образом, не правда ли? Поэтому скажу, что буду помогать вам тогда, когда увижу в этом необходимость.

– В таком случае вам следовало бы оставаться дома. Если, конечно, вы не обладаете способностью исцелять болезни одним прикосновением, – произнёс он беззлобно.

Сейчас в нём не было ни капли желания возмущаться или негодовать на эту женщину или на её призрачный промысел. Последние дни в этих стенах истощили его. Влас чувствовал, что готов опустить руки, но знал, что не имел на это права.

– Ужасно выглядите. – И прежде чем дать вставить ему хоть слово, наскоро добавила: – Я не про красоту, только про ваш уставший вид. Вы привлекательны, как и всегда, ваша светлость.

– А вы убийственно милы. Как и всегда.

– Благодарю.

«Невозможная женщина!»

Влас не мог не улыбнуться собственным мыслям, как и не мог отрицать, что её появление отвлекло от всех невесёлых размышлений, которые донимали его с утра до вечера, с ночи до утра и так по кругу. Даже твидовый жакет наконец перестал ощущаться на два размера меньше, дышать как-то стало легче.

Вдруг его внимание привлёк старенький на вид чемоданчик, который стоял подле графини. Мария Фёдоровна не собиралась покидать это место. И, к собственному изумлению, обнаружил, что не намеревался её отговаривать.

* * *

Ни для кого не секрет, что от имени жены глава семейства Ранцовых много лет активно финансировал Маевский воспитательный дом. И вот сейчас Мария лично убедилась, насколько щедрыми были эти пожертвования.

К такому выводу графиню подтолкнули не только скорая сговорчивость директора относительно её пребывания здесь, но и общее состояние здания. И в её временном пристанище, и в коридорах пахло извёсткой. Оконные рамы выглядели прочными, а вокруг царила чистота.

Пройдясь по комнате, размеры которой составляли не больше четырёх-пяти шагов в длину и столько же в ширину, Мария опустилась на койку. Та была железной, с высокими ножками, неудобной, но зато крепкой. На миг графине даже захотелось снять с себя туфли и попрыгать, дабы убедиться в этом.

Пролежав на спине с раскинутыми руками и глядя в потолок несколько минут, Мария поднялась. Пора было заняться напастями, которые изводили Власа Михайловича.

Правое крыло, к которому ближе всего находилась её комната, отводилось под учебные классы, поэтому задерживаться в этой части трёхэтажного здания графиня не стала. Время было позднее, и воспитанники давно разбрелись по спальням. Она как раз подоспела к обходу, который, как уверяла классная дама, князь поначалу проводил с утра и вечером, а теперь чуть ли не каждые три часа.

Женщина была на редкость изящна и мила, с мягкими чертами лица. Её слегка вздёрнутый носик и несколько круглые тёмные глаза притягивали не меньше, чем её искренняя обеспокоенность всем, что происходит с воспитанниками дома.

Влас Михайлович подходил к кроватям, с улыбкой расспрашивал детей о самочувствии, проверял пульс, осматривал горла – и всё это с перерывами на какие-то пометки в дневнике.

«Отличная возможность понаблюдать за детьми», – порадовалась Мария и обратилась тенью, всюду следующей за мужчиной.

Однако с каждой новой покинутой спальней замешательство Марии только усиливалось. Она не обладала глубокими познаниями в медицине и не могла судить наверняка, но всё же на первый взгляд воспитанники казались здоровыми.

Некоторые из них, возможно, были несколько худоваты, а на лицах других она заметила синяки или следы плохого сна. Но ничто из этого не указывало на какую-либо болезнь. В подобных учебных заведениях нередко недоедали, а ссадины и отметины могли появиться из-за случайных падений во время подвижных игр или даже от жёстких кроватей.

К концу обхода Мария окончательно запуталась и решила просто дождаться момента, когда они останутся с князем наедине.

– Попросить кухарку заварить нам чай? Для бодрствования.

– Пожалуй, – согласился Влас Михайлович и занял место за рабочим столом. – Вы сослужите всем нам хорошую службу.

Дарья Проскурьевна перевела сияющий взгляд на графиню. Настороженность классной дамы исчезла в ту секунду, когда она прознала, кто Мария такая.

– А вам принести чего-нибудь, Мария Фёдоровна?

«Кто бы мог подумать, что здесь отыщется ярый почитатель всего мистического. Вернее, мой почитатель», – поправила она себя, вспомнив, с каким торжественным видом Дарья Проскурьевна сообщала ей, что хранит все выпуски Бессонницы, в которых как-либо упоминалась фамилия Ельской.

– Ничего не нужно, спасибо.

Женщина кивнула и, шурша юбками, удалилась.

– Итак, ожидается, что мы не будем спать сегодня? – полюбопытствовала Мария, приближаясь к столу.

Мария определилась, где ей сесть. Выбирая между стулом в углу кабинета и стулом у противоположного края стола князя, она, конечно же, выбрала второе.

– Сегодня, завтра, вчера… Я уже почти и не помню, каково это – спать ночью, – кривовато улыбнулся он. – Но вы вольны отправиться в постель когда пожелаете. Более того, я был бы счастлив, если бы вы поступили именно так.

Не мигая, Мария следила за тем, как быстро порхала рука князя, пока он в очередной раз что-то старательно выводил на листе.

– Моё общество столь тягостно для вас?

Она заметила, с каким напряжением его пальцы сжимали стальное перо.

– Нет.

– Тогда не гоните меня, словно только и ждёте минуты, когда я исчезну с ваших глаз.

– Не выдумывайте.

Он произнёс это строго, будто отчитал провинившегося ученика. Однако за всем этим суровым видом она сумела уловить что-то, что заставило её ощутить приятную лёгкость во всём теле.

– Ясно, я неверно все истолковала. Это так на вас похоже: заботиться обо всех. Вы острый на язык, ваша светлость, но вы необычайно добрый человек.

– Я не беспокоюсь обо всех. Я беспокоился о вас, Мария Фёдоровна.

Её губы округлились в удивлении. Мария не ожидала, что он признает это вслух. С другой стороны, могло ли быть иначе? Он не раз подтверждал свою тягу к прямоте. Так почему бы и ей не прибегнуть к предельной честности?

– Я здесь по той же причине, Влас Михайлович. Позвольте помочь вам и детям. Отплатить за то хорошее, что вы уже совершили и непременно совершите вновь.

Ладошка Марии легла в обжигающей близости от его – всё ещё сжимающей перо. Она не решилась взять его за руку в знак поддержки, но он вдруг сделал это за неё.

– Смогу ли я хоть когда-нибудь понять вас? – едва ли не с отчаянием прошептал он, почти переплетая их пальцы.

Перезвон посуды заставил их обоих вздрогнуть и отпрянуть друг от друга.

– А вот и чай. – Толкнув бедром дверь, Дарья Проскурьевна со смущённой улыбкой прошла через дверной проём, держа в руках поднос.

Чувства, которые, казалось, вот-вот нахлынут и захлестнут их с головой, постепенно улеглись. Отгоняя все тревоги на задний план, Мария напомнила себе о главной цели своего визита сюда.

– Расскажите же, что приключилось с детьми? – попросила графиня, когда перед ней возникла простенькая белая чашка. – Все выглядели довольно обычно, на мой взгляд.

– Вам когда-нибудь доводилось наблюдать, как кто-то ходит или занимается обыденными вещами, будучи спящим?

– Нет. Никогда. Значит, какой-то воспитанник бродит ночью по коридорам?

– Если бы только один, – печально вздохнула Дарья Проскурьевна, прижав к себе пустой поднос.

Мария воззрилась на классную даму с ещё большим непониманием.

– Двое?

Женщина покачала головой из стороны в сторону.

– Трое?

И вновь тот же ответ.

– Сколько же их?

Так Мария узнала, что каждую ночь в Маевском воспитательном доме могло пустовать от двух до пяти постелей одновременно.

Глава 13

Хромой Клим

Лунатизм, или хождение во сне, был явлением малоизученным с точки зрения медицины, а в кругах заядлых почитателей всякого мистического считался феноменом самого что ни на есть сверхъестественного происхождения.

Влас Михайлович, разумеется, подобную связь отрицал. «Сильное потрясение» – вот что он называл ключевым в этой лунатической цепочке. Однако на вопрос, что именно могло так потрясать детей из ночи в ночь, ответов у него не нашлось. И что самое странное – каждый раз это были разные воспитанники.

– Вне всяких сомнений, это призрак, ваше сиятельство, – украдкой шепнула Дарья Проскурьевна, склонившись поближе к графине.

Классная дама ёрзала на табурете, изо всех сил сдерживая желание поведать о чём-то. Дабы подарить ей такую возможность, Марии пришлось выдумать предлог вернуться в свою комнату. Сославшись на то, что плохо помнит путь, она попросила классную даму пойти с ней.

– Какое же облегчение, что теперь с нами медиум. Уж вы-то точно справитесь с хромым Климом.

«Хромой Клим?» – Мария недоверчиво прокрутила имя в голове. Как выяснилось, таким прозвищем называли Климентия Пантелеймоновича, давно почившего учителя математики. Считалось, его дух то тут, то там являлся жителям Маевского дома.

Правда, как именно мужчина ушёл из жизни, точно сказать Дарья не смогла. Кто-то утверждал, что причина крылась в слабом сердце, кто-то – что виной всему стала другая неизлечимая болезнь. Однако, по наиболее распространённой версии, Клим якобы возненавидел всё, связанное с Маевским домом, так сильно, что однажды покончил собой – испил яд, чтобы насолить тогдашнему директору дурной славой.

В подобное графине Ельской верилось с трудом. Вероятно, «хромой Клим» – это лишь местная страшная байка, которой дети развлекали друг друга перед сном. В институте благородных девиц, где училась Мария, тоже существовала похожая история, правда, их призраком была «несчастная плакса Долли». Кто-то украл у девочки куклу, и она так сильно плакала, что задохнулась от слёз. С тех пор по ночам в комнате, где всё произошло, слышался плач. К слову, Мария жила в той комнате, и единственные слёзы, которые она слышала и видела, были слёзы её соседок, обрабатывающих ссадины от ударов указки.

Но, пожалуй, проверить, не бродит ли по этим коридорам призрак хромого Клима или кого-то ещё, всё же не помешает.

* * *

В Маевском воспитательном доме стояла тревожная тишина, но отовсюду нет-нет да и слышались непонятные звуки. Половица проскрипит, кто-то пробурчит, что-то упадёт – всё это словно хлыст разрезало воздух, затем растворялось без следа, заставляя гадать: а не показалось ли?

Лунный свет проникал сквозь длинные окна и наполнял коридоры таинственным белым свечением. Графиня наблюдала за игрой теней, пока дверь в нескольких метрах от того места, где они стояли с классной дамой, не открылась.

– Не понимаю… Все… – Князь поворачивался то к графине, то ко второй даме, говоря отрывисто, будто ему было трудно подобрать подходящие слова.

– В этот раз исчезли все? – пискнула Дарья Проскурьевна, не в силах совладать с эмоциями.

Князь закачал головой.

– В том-то и дело, что все в кроватях. Мирно спят. – Последнее, очевидно, радовало его в той же степени, что и беспокоило.

– Может быть, ещё рано?

– Нет. – Классная дама тут же опровергла предположение Марии. – Каждый раз исчезали новые дети, и мы никак не могли поймать тот самый миг, когда они уходили из комнат. Однако к этому времени уже неизменно кто-то пропадал.

– Но не сегодня, – рассеянно добавил Влас.

Учителя пытались запирать комнаты на ключ, но двери неведомым образом оказывались распахнутыми. После полуночи дети неизменно покидали кровати. Потом, как бы тщательно взрослые ни рыскали в поиске, воспитанников находили только под утро. В разных местах, с открытыми глазами, но определённо пребывающими в мире грёз. Они продолжали спать, даже когда их возвращали в кровати.

А затем детям становилось плохо: жар, рвота и болезненная сонливость. Симптомы проходили через день или два, но появлялись снова, только уже у других детей.

Но вот непрерывный недуг вдруг отступил, хотя всё было ровно так же, как и на протяжении двух недель.

Марии не приходилось мнить себя центром всеобщего внимания. Однако сейчас нельзя было не признавать того, что так явно просилось сорваться с языков Власа Михайловича и классной дамы. Никаких изменений в распорядке детей не было, никаких новых лекарств, ничего нового, только её появление здесь. Они прождали у спален ещё час, быть может, два. За это время сделалось совсем темно: луна изменила положение и перестала заглядывать в окна. Поняв, что сегодня, вероятно, они уже не станут свидетелями лунатизма, Мария предприняла попытку убедить князя отправиться в постель. Она пообещала, что пробудет на страже до подъёма и не покинет поста до тех пор, пока он не вернётся для планового обхода. И то ли он в самом деле доверился её слову, то ли настолько измотался, что не стал возражать.

– Ты тоже ступай, Дарья, – сказала графиня немного погодя. – Если бы кого-то одолел сонный приступ, он бы уже покинул кровать. Согласна?

– А что, если… – она вдруг обернулась через плечо, выискивая, нет ли поблизости непрошеных ушей, – призрак объявится?

Мария приобняла её за предплечья и развернула к себе спиной.

– В таком случае тебе точно следует быть подальше.

Призраки непредсказуемы, в этом графине посчастливилось убедиться не раз.

Она мягко подтолкнула классную даму в сторону учительских спален, заверив, что справится со всем сама.

* * *

Отяжелевшая голова устремилась вперёд, и Ельская вздрогнула. Мария крепко зажмурилась и распахнула глаза. Её чуть не сморил сон.

Дабы сбросить с плеч сонливую монотонность дозора, она слегка оттолкнулась от стены, с которой едва ли не срослась, и двинулась в конец коридора.

– Дойду, а затем обратно, – проговорила она себе под нос.

Раз, два, три… Это была её четвёртая проходка туда-сюда.

Мария чувствовала, что уже и это утомляло, а не бодрило. Она замерла напротив одной из комнат, несильно ущипнула себя за щёку, за другую и уже собиралась ступать дальше, но сбоку раздалось шуршание. Негромкое и в то же время достаточно резкое, чтобы она услышала.

Краем глаза Мария заметила движение, а когда повернулась к звуку лицом, то в узкой полоске приоткрытой двери увидела две пары огромных испуганных глаз и слабые отблески свечного огарка.

Она почти мгновенно оказалась в спальне. С прон зительным визгом девочки разлетелись по кроватям и, забравшись под одеяло с головой, наперебой принялись выкрикивать жуткие и вместе с тем нелепые вещи:

– Он отлупит нас палкой.

– Мне страшно!

– Оторвёт ногу.

– Он слопает нас!

Подойдя к ближайшей кровати, она ухватилась за край одеяла и потянула его на себя.

– Вы совсем не похожи на сладкие булочки, чтобы я вас ела, – с тенью озорства произнесла Мария. Когда из-под одеяла наконец показалась взлохмаченная голова, графиня добавила с полуулыбкой: – И едва ли я смогла бы оторвать ногу кому-либо из вас.

Постепенно из укрытий стали выбираться и остальные девочки.

– Вы не хромой Клим, – прозвучало за её спиной.

– Пожалуй, – согласилась она, пожав плечами.

Было нетрудно подобрать подход к маленьким воспитанницам, но после нескольких бесхитростных трюков, вроде исчезновения монетки и появления за ухом, графиня из ночного бабайки преобразилась для них в добрую колдунью. Благодаря этому она сумела выведать немного больше о хромом Климе, за которого её приняли.

Стало ясно, что призрак – всего лишь метод устрашения, которым пользовались некоторые воспитатели, чтобы дети не безобразничали и не шумели по ночам. Только для этого и придумали злого, страшного Клима, который ходит по ночам и выискивает тех, кто не спит. Со временем история обросла всё новыми подробностями и превратилась в предмет разговоров даже среди взрослых.

– Не волнуйтесь, я заберу дух Клима с собой. Однако, – графиня предупреждающе прищурилась, – если будете себя плохо вести, верну его обратно.

Мария хотела расспросить у них и про лунатизм, но решила отложить разговор на потом. Разум подсказывал, что при свете дня дети окажутся более словоохотливы.

Аккуратно затворив за собой дверь, она случайно заметила табличку, которую не увидела, когда вошла.

На табличке были указаны номер спальни и десять имён.

Перемещаясь от комнаты к комнате, она то и дело вздыхала.

«Пятнадцать имён. Восемь. Тринадцать», – повторяла она, с тоской подсчитывая эти числа в уме.

Существование сирот и внебрачных детей, которые не знали настоящих родственников, не было для неё новостью. Однако Ельская даже не подозревала, что их так много. Только в городе К. построено два подобных учреждения. А ведь её Илья тоже мог оказаться в воспитательном доме. На счастье, у Сергея хватило совести привести мальчика к ней. А у неё – принять племянника и полюбить его всем сердцем.

* * *

Остаток ночи прошёл спокойно. Мария не ощутила ничего необычного, даже когда для верности попыталась призвать дух Клима с помощью заговора. Либо сонное расстройство всё-таки не связано с чем-то потусторонним, либо это потустороннее просто не явило себя.

«Затаилось, чтобы отвести подозрения, к примеру». Мария совершенно бы не удивилась, что призрак мог прибегнуть к подобной уловке.

– Думал, что не сомкну глаз из-за переживаний. Но провалился в сон, как только голова коснулась подушки, – признался Влас Михайлович, когда они покидали последнюю спальню.

Осмотр завершился на весёлой ноте. Дети чувствовали себя хорошо, да и сам князь в сравнении с началом минувшей ночи лучился бодростью.

– Вы ведь все эти часы провели на ногах. Ступайте к себе, отдохните. А я принесу вам завтрак.

Марии в самом деле хотелось бы прилечь, однако множество загадок требовали своих ответов. Так что отдых вполне мог подождать ещё немного.

– Я надеялась отзавтракать вместе со всеми. Вы не возражаете?

Князь остановился.

– С первой же секунды нашей встречи я понял, что возражать вам – дело заведомо пропащее.

– Тогда почему продолжаете?

Простой по своей сути вопрос неожиданно взволновал Власа Михайловича. От неё не укрылось ни то, как расширились его зрачки, ни то, как он нервно и быстро облизнул губы.

– Должно быть, потому, что мне это нравится? – Тон его был тихим, наполненным принятием открывшейся для него истины.

Князь, стараясь скрыть смущение, притворно закашлялся. Он пробормотал что-то про остывшую еду, и они возобновили шаг.

Позавтракав, Мария оглядела столовую и заметила стол, за которым сидели её ночные новые знакомые, Мария сказала классной даме, что скоро вернётся, и поспешила к ним.

– Здра-а-а-авствуйте! – хором пропели девочки в одинаковых серых платьицах и с похожими причёсками.

– Доброе утро. Уже не боитесь, что съем кого-нибудь из вас?

– Мы видели, как вы съели кашу, значит, вы не голодная, – бойко ответила самая младшая на вид. Её звали Милой, и имя ей очень подходило, особенно когда та улыбалась, а на её щёчках проклёвывались задорные ямочки.

– А вы с доктором муж и жена? – заговорщически спросила воспитанница, которая ночью стояла возле двери, надеясь увидеть Клима. Она назвалась Фаей.

Девочки с интересом и ожиданием взирали на графиню, перехихикиваясь между собой.

– Нет, мы не супруги.

– Тогда кто вы друг другу?

– Мы…

Невольно она обернулась через плечо, сразу же отыскав князя среди остальных за преподавательским столом. Как следовало назвать то, что между ними происходило? Приятельство? Дружба? Пожалуй, что-то посередине.

– Не хотите сыграть в «Признания»? – неожиданно предложила Мария.

Они тут же позабыли о Власе Михайловиче.

Мария не раз выступала зрителем этой забавы брата и его приятелей. Ведущий задавал вопросы, которые начинались с «Кто никогда не…» – и если участники отказывались говорить или уличались во лжи, то отдавали фанты. Ими могли быть любые предметы: от платка и бусинки до рублей.

Конечно же, Мария не собиралась задавать вопросы, хоть отдалённо похожие на те, что слышала от компании брата. Но почему бы не использовать суть игры в благих целях?

Графиня предложила детям выпивать по глотку чая, если они делали то, что она называла. А если они не хотят отвечать, то будут должны простоять на одной ноге или изобразить забавного зверя.

«Кто никогда не дразнил однокашника».

«Кто никогда не обманывал учителя».

«Кто никогда не…».

Кто-то с энтузиазмом отпивал из своих кружек сладкий чай, ничуть не краснея от проказливых признаний. Кто-то, напротив, нарочно не отвечал, чтобы показать мартышку или зайца. Однако все без исключений принимали участие и даже предлагали свои варианты.

Завтрак подходил к концу. Некоторые из учителей уже строили группы, поэтому тянуть и дальше Мария не могла и наконец перешла к тому, ради чего всё затеяла:

– Кто никогда не ходил во сне.

Веселье за столом исчезло, словно его смахнули веником. Происходящее в этих стенах волновало воспитанников ничуть не меньше, чем Власа Михайловича и педагогов. Однако Мария также знала, что порой дети оказывались куда храбрее самых бесстрашных взрослых. И, несмотря на напряжение, нахмуренные лица и нервное перебирание пальцев, три девочки сделали глоток.

– Помните что-нибудь о той ночи?

Слова работников и Власа Михайловича нарисовали в её голове общую картину, но они ведь судили со стороны.

Когда выяснилось, что у них не было ни единого крошечного воспоминания о приступах лунатизма, Мария не расстроилась, поскольку благодаря краткой лекции от князя Ранцова была готова к этому. Она просто должна была попытаться, прежде чем задавать свой главный вопрос.

– Знаете, с кого всё началось?

Возможно, какое-то время взрослые не обращали внимания на симптомы простуды у детей или не замечали, что воспитанники пропадают ночью. Поэтому и тревогу начали бить не сразу. Но вот сами дети – другое дело.

После гляделок с подругами Фая быстро указала куда-то за спину Марии, а потом так же быстро спрятала руки под стол.

– Говорят, что первой была Лиля. Моя подружка из её комнаты видела, как она вышагивала из одного угла в другой, а потом взяла и спряталась под кровать. Пробыла там до утра, пока всех не разбудили.

Речь шла о девочке, которой на вид было восемь-девять лет. Определить точнее было сложно, потому что она была миниатюрной и хрупкой.

Лиля, так звали девочку с двумя высокими каштановыми хвостиками, не замечала соседок и, казалось, была погружена в свой мир. Она зачерпывала ложкой кашу, подносила её к старенькой потрёпанной игрушке, напоминающей зайца, а затем съедала сама.

– Она тоже ничего не помнит?

Фая сморщила нос.

– Да кто её разберёт? Она ведь немая.

– Она не немая, – возмущённо засопела Мила. – Она просто не говорит, – пояснила девочка. – Перестала, когда её родители сгорели, а Лиля оказалась здесь.

– Врёшь, – буркнула другая воспитанница, по левую сторону от Фаи, и показала Миле язык.

– Не вру! Классная дама так сказала.

Они продолжили пререкания, которые графиня собиралась остановить. Вот только открывшиеся сведения никак не хотели отпускать её из раздумий.

Лиля что-то нашёптывала себе под нос.

Жаль, что Мария не умела читать по губам.

Глава 14

Лиля

Около полудня того же дня

Не всех в Маевском воспитательном доме вдохновляло спиритическое ремесло. Куда справедливее было бы сказать, что оно не вдохновляло никого, кроме Дарьи Проскурьевны. Поэтому, невзирая на доброе расположение к князю Ранцову, к его ассистентке-медиуму относились с подозрением.

К сожалению, Мария так и не убедила преподавателей позволить ей поприсутствовать на уроках, где была бы Лиля. Пришлось вернуться в комнату и после небольшого отдыха попытать удачу вновь.

– Хотите последить за девочкой, потому что?.. – Влас Михайлович прервал мысль, позволяя закончить ей самой.

Час был не поздний, однако из-за пасмурной погоды их с князем окружала полутьма, близкая к вечерней. Лишь иногда солнце выглядывало и сквозь маленькие окна на мебель падали блёклые редкие пятна света.

Какое-то время Мария наблюдала за тем, как одно из таких пятен играет на тетради, лежащей перед мужчиной. Затем её взгляд остановился на его глазах, и она начала объяснять:

– Если Лиля действительно была первой, кто пострадал от лунатизма, то, возможно, если бы мы выяснили, почему это началось с ней, мы бы смогли понять и природу всех остальных случаев?

Что-то запустило эту череду. И вовсе не Клим. Но чтобы разобраться, не выйдет действовать в одиночку. Её руки связаны недоверием, а у князя была свобода, которую можно использовать.

Влас достал несколько тетрадей с записями, которые вёл местный фельдшер, и, отыскав что-то, изрёк:

– Она ведь не говорит. Это накладывает определённые трудности на нашу задачу.

Нашу. Краткое и ёмкое свидетельство того, что теперь они действительно заодно.

– Может, и говорит, только с окружающими не желает.

Он покивал головой в знак согласия.

– Несколько раз я замечал, как она будто вела беседу с куклой. Дети нередко доверяют игрушкам свои тревоги. Можем попробовать наладить с ней контакт через какого-нибудь диковинного медведя.

Хорошая идея ободрила их настолько, что Влас Михайлович решил немедленно отправиться в город.

* * *

По удивительному стечению обстоятельств большинство игрушечных лавок к их приезду были закрыты. Близился вечер, и казалось, придётся вернуться ни с чем. Но в последний момент Мария припомнила о той самой лавке, где они бывали с Ильёй. Так они и очутились в сердце игрушечного рая для детей.

Графиня приготовилась к шуму и толкучке, но на сей раз внутри витало размеренное спокойствие. Их встретили запах чего-то сладкого и высокий продавец, который ко всему прочему оказался хозяином лавки. Мария не обратила на него внимания в свой прошлый визит, однако сейчас будто не могла заставить себя отвести от мужчины взор.

Стоя за прилавком, он с энтузиазмом рассказывал о товаре одной семейной паре. Сквозь накладную бороду иссиня-чёрного оттенка проклёвывалась улыбка.

«Наверное, хороший продавец игрушек и должен обладать подобным очарованием», – заключила она, всё же оторвавшись от яркой мантии с россыпью звёзд и остроконечного колпака. Шутливая манера речи и активная театральная жестикуляция наверняка неоднократно заманивали в свои сети не только маленьких посетителей, но и взрослых.

Пока она скользила меж стеллажами, в мысли забрели воспоминания о необычной, точно живой кукле. Графиня вернулась к тому месту, где она хранилась, но, не обнаружив её, испытала неясное смятение, природу которого едва ли могла объяснить.

– Так это вы подарили ему тех солдатиков! – Влас указал на несколько деревянных фигурок, когда она подошла ближе. – Илья не расстаётся с ними даже на лекциях.

– А сам отговаривал меня. Уверял, что не нуждается в игрушках.

Уголки его губ приподнялись.

– Знаете, а я ведь немного завидую вам.

– Завидуете?

– Не важно, каким делом вы занимаетесь. Оно не лишает вас возможности быть хорошей сестрой для брата или тётей для своего племянника.

Казалось, что, уже как только они сели в карету, что-то глубокого внутри князя стало разрушать его, хоть он и умело маскировал свои терзания. И только в магазине она начала догадываться, какие думы могли его занимать.

– Вашей сестре нравились игрушки?

– Она их обожала. И вытягивала из меня новые при каждой возможности. – В произнесённом не прозвучало и толики злости. Напротив, Влас Михайлович говорил так, словно, представься ему шанс, он сейчас же бы бросил к ногам Анастасии Ранцовой все игрушки этого мира. – В нашу последнюю встречу я даже пообещал ей… – Он вдруг покачал головой. – Простите, Мария Фёдоровна, мы здесь совсем не для того. Как вам эта лошадка?

Несколько секунд она изучала князя, пытаясь определиться: настоять ли на продолжении рассказа или переключиться на иную тему, как он сам того желал. Так и не придя к решению, она отступила и похвалила его выбор.

Поначалу чувство недоказанности незаметно следовало за ними, не причиняя неудобств. Однако в маленькой карете это ощущение усилилось многократно. С князем творилось неладное: под слоями одежды его плечи застыли в неестественном положении, между бровей залегла тонкая морщина. Он что-то обдумывал, и делал это так громко, что казалось невозможным отвлечься на собственные мысли.

– По моей вине сестра заболела. Но мне требовалось ехать в столицу: готовиться к службе при дворе.

Огромный стеклянный стакан, в который он сам же себя заключил, лопнул. И Мария вздохнула с облегчением, вслушиваясь в хриплое дрожащее признание.

– Чтобы хоть как-то успокоить совесть, я пообещал ей привезти лучшую куклу. Из-за бумажной волокиты, условностей и… А в общем-то, это не имеет значения. Так уж вышло, что пришлось задержаться. Но я не переживал, ведь получал письма, в которых меня заверяли, что всё хорошо: Насте по-прежнему нездоровится, но она идёт на поправку. Они молчали до последнего! – Влас Михайлович сорвался на обвиняющий тон. Его вдруг затрясло. – Когда я узнал правду, когда возвратился домой…

– Вы не успели? – Её бросило в холод.

– Не успел, – подтвердил князь, – похороны уже состоялись. Смерть может настигнуть каждого. Как врач, я хорошо это понимаю. Но я должен был быть рядом. Я должен был сделать хоть что-то. Должен был попрощаться.

Он обнажил перед ней своё разбитое сердце, но Мария не знала слов, которые могли бы его собрать. Ей оставалось только податься немного вперёд и опустить ладонь на его кулаки в надежде выказать поддержку через прикосновение.

– Ложь неизбежно ведёт к бесконечным сожалениям, Мария Фёдоровна. Даже если эта ложь во благо.

Стремление к абсолюту – черта, объединяющая многих. Добрые поступки, злые – величины незыблемые, а на то, что посередине, легче закрыть глаза. Да и зачем, если уже решил, что есть только две стороны. Но если бы всё было так просто…

Для Власа Михайловича ложь – это зло. Однако эта же ложь в тот момент могла быть добром для его семьи. Родители князя и его сестра сочли подобный обман единственным верным решением, при котором Влас утвердился бы при дворе и обрёл счастье. И кто же виноват, а кто прав? Мария не знала. Никто не знал.

– Злость более чем понятна. Вам пришлось нелегко. Как и вашей семье. Но вся та боль, живущая в поместье Ранцовых, ведь не принадлежит только вам, вашей матушке, брату или отцу. Она общая. А значит, и бороться надо вместе.

– Полагаете, я не старался говорить с ними об этом?

– Очевидно, что пытались.

– Сотни раз я заводил эту тему. Сотни. В конце концов я сдался.

– Ваша светлость, настаивать на ответах, винить себя и других – это не то же, что разделить общее горе.

Первым его порывом было возразить. Это читалось в том, как целеустремлённо князь разомкнул уста и набрал в грудь побольше воздуха.

– Вы правы, Мария Фёдоровна. Чертовски правы, – добавил он, но уже тише.

«Чертовски». Удивительно слышать подобный выбор слов от самого князя, но ещё более удивительно получать от него согласие, в который раз за последние сутки.

Когда душевная буря Власа хоть и не нашла выхода, но всё же затихла, Мария отняла руку и полностью облокотилась на своё сиденье.

– Что насчёт вас? У вас ведь в семье тоже были потери. Удалось ли вам пережить их совместно? – поинтересовался он.

Влас Михайлович неохотно открывался и редко спрашивал что-либо о ней. Разумеется, это были только её догадки, но складывалось впечатление, что он опасался отыскать меж ними что-то схожее, что-то, что, быть может, могло ему понравиться. Однако сегодня в их взаимоотношениях всё будто перевернулось с ног на голову.

– Видите ли, я бы не назвала эти потери общими. Мама и брат тосковали по отцу, но, к сожалению, я его совсем не помнила. Оттого и не могла поддерживать их так, как им бы хотелось. С отчимом всё наоборот. Он был прекрасным человеком, но ни брат, ни мама не испытывали к нему той же привязанности. Поэтому-то у нас и не вышло. У вас же совсем иная ситуация.

Длинные пальцы князя прошлись по волосам, слегка спутав пряди и взъерошив их. По губам загуляла растерянная, но полная какой-то искренней теплоты улыбка. В эти секунды князь напоминал ей юного мальчишку, который только что получил радостные вести или услышал долгожданную похвалу.

– Годами друзья толковали мне о том же, но я не прислушивался. Вам же хватило одного похода в игрушечную лавку и поездки в карете, чтобы вдохнуть в меня надежду.

Ей стоило немалых усилий, чтобы не опустить глаза и не выдать смущения. Слышал ли он, как громыхало её сердце?

* * *

Ночь.

Маевский воспитательный дом

Завершив обход, князь и графиня направлялись в его кабинет, чтобы немного отдохнуть. После они вновь сменят педагогов, которые остались сторожить спальни.

Всё было спокойно, пока в дверях не появилась встревоженная классная дама. Сквозь одышку Дарья Проскурьевна сообщила, что сегодняшней ночью чуда не случилось: кровати двоих детей пусты.

Сложив руки на груди для лучшей концентрации, Мария вслушивалась в торопливую речь классной дамы, понимая, что как минимум одно имя было ей знакомо. Фая. Та бойкая девочка, рассказавшая о Лиле.

– Но как они выбираются незамеченными? Не сквозь стены же проходят.

Классная дама призналась, что постоянно думает об этом.

– Может, есть потаённый выход? Что здесь было до воспитательного дома? – предположила Мария, изучив взглядом стены и потолок.

– Насколько мне известно, его строили как раз под место для детей. Да и когда обыскивали спальни, ничего подобного не обнаружили, – неуверенно отозвалась Дарья.

– Не забывайте про отворённую дверь, – мрачно напомнил Влас Михайлович.

– Отвлекающий трюк, – тут же отозвалась графиня.

– От спящих детей?

– Ну хорошо, – не стала спорить Мария. – Как решили поступить?

Кто-то остаётся у спален, пока другие прочёсывают здание. По сей час никто из лунатиков, как называли их между собой работники, во время приступов не пострадал, но оставлять их без присмотра было очень рискованно.

– Людей уже распределили. Вам достался коридор, где расположена столовая, – сказала Дарья Проскурьевна. Классная дама покинула графиню только после того, как убедилась, что та помнит, как туда добраться.

Не теряя времени, Мария отправилась в определённую для неё зону поисков на первом этаже. Помимо столовой здесь находилось несколько складских помещений и угловой кабинет, отведённый под занятия музыкой. Он был заперт. Мария убедилась в этом, дёрнув ручку несколько раз, а затем двинулась дальше.

Перемещаясь от двери к двери, она мысленно повторяла указания Власа Михайловича: «Не будить. Следовать рядом и мягко направлять обратно в кровать». Так продолжалось, пока она не достигла столовой, дверь которой вопреки ожиданиям легко подалась её напору.

Выставив руку с подсвечником, графиня вошла внутрь и сквозь прищур окинула пространство. Привыкнув к тьме, она смогла различать длинные ряды скамей и столов. Ночью вместительный зал с высокими потолками и резными колоннами производил совсем иное впечатление. Без детей пространство было пустынным и каким-то искажённым. Даже воздух ощущался в разы холоднее и тяжелее, чем утром.

Она долго и пристально всматривалась в бесформенную черноту в конце зала, которая вбирала в себя всё внимание. В голову вдруг пришёл вопрос, который нередко задавался медиумами: «Здесь кто-нибудь есть?»

Раньше он казался ей забавным. Сейчас же она даже находила в нем щепотку издевательского подтекста над своим ремеслом. Неплохо, если бы призраки и впрямь сразу же отзывались. Но, как правило, они молчали, то ли не слыша, то ли потешаясь над глупостью медиумов, решившихся произнести подобное вслух.

Не подходил вопрос и под нынешние обстоятельства: лунатики не слышали, что происходило наяву, и не разговаривали. Оттого Мария и чувствовала себя нелепо, когда вопрос всё же слетел с губ:

– Здесь кто-нибудь есть?

Собственный голос, словно камень, попавший в колодец, взорвался гулом и быстро исчез. Мария задержала дыхание, чтобы не пропустить ни единого шороха.

«Раз, два, три, четыре.

Ничего».

С тихим смешком она накрыла ладошкой глаза и покачала головой.

– В самом деле, Мария? «Здесь кто-нибудь есть?» – передразнила графиня саму себя.

Вместо того чтобы исследовать каждый вершок столовой, она занималась ерунд…

За спиной скрипнула лавка, словно кто-то встал из-за стола.

Ноги сами понесли её к источнику шума. Она слегка склонилась и опустила подсвечник, но лавка была пуста. Мария не заметила движения позади, и лишь когда полоска света из коридора исчезла, осознала, что её провели.

Графиня бросилась к выходу из столовой, но обнаружила, что дверь заперта. И как бы сильно Мария ни дёргала за ручку, та оставалась равнодушной. На несколько мгновений ей почудилось, что кто-то топтался по ту сторону. Однако вскоре звук пропал.

«Персонал? Кто-то из воспитанников?»

Поджав губы, она отбросила старания выбраться и отвернулась. Взрослый проверил бы столовую. Можно было списать на детскую шалость, случись это днём. Однако в такой час только лунатики бродили по заведению, но едва ли спящие дети стали бы запирать её, а потом сбегать. Быть может, так дух пытался напугать её?

При себе у графини не было ничего, что могло бы помочь с замком.

«Ждать, пока не хватятся?»

Не хотелось терять время, которое можно было провести в поисках. Однако Мария не всесильна и не могла открывать двери одной только силой мысли.

* * *

В окне виднелись признаки подступающего утра. Первые лучики – от глубоких красных в обрамлении фиолетовых облаков до бледно-розовых – понемногу отогревали столовую. Если учесть, что в их городе светало примерно с четырёх, то она прозябала здесь уже как минимум полтора часа.

Отсутствие сна и разочарование отзывались немалым раздражением во всём теле.

– Больше не могу, – пробормотала Мария и, переполненная решимостью наконец выбраться, поднялась со скамьи.

Она призвала все силы, упёрлась ладонями в деревянную поверхность и навалилась на неё. Дверь сразу же подчинилась и открылась, оглушительно столкнувшись со стеной коридора. Слегка покачнувшись, Мария вернула себе равновесие и с немым шоком воззрилась перед собой.

Графиня моргнула.

Не прошло и мгновения, как из дальнего угла столовой хлынул пронзительный детский крик. Мария ошеломлённо замерла, не веря собственным ушам.

* * *

Никто в здравом уме не станет подозревать ребёнка в нехорошем деле.

Никто в здравом уме не подумает, что кто-то станет намеренно насылать расстройства сна.

Никто в здравом уме не предположит, что ребёнок решит запереть его в столовой воспитательного дома.

Что ж, выходит, она не в своём уме.

Графиня не спускала с Лили глаз. Как липкая смола, Мария прочно уцепилась за неё, ступая след в след. Несмотря на все протесты сотрудников, ей удалось добиться разрешения присутствовать на занятиях девочки.

Обнаружив ночью Фаю под одной из лавок, она отвела воспитанницу к князю. Второго лунатика нашли примерно в тот же час: девочка забилась между стеллажами библиотеки. Обе жаловались на головную боль и жуткий озноб, обе ничего не помнили – повторение тех же деталей.

Затем Мария отправилась к себе, но пролежала несколько часов без отдыха, ворочаясь с одного бока на другой.

«Для чего кто-то запер меня там, где пряталась девочка?»

Утром они с князем дождались, пока остальные воспитанницы покинут спальню. Мария расположилась у стены и стала наблюдать. Влас Михайлович же, спросив разрешения, опустился на самый край кровати.

Девочка смотрела на него с робким ожиданием. Но, заметив в его руках причудливую лошадь, вся озарилась. Она была в восторге и в то мгновение казалась обыкновенным ребёнком, пускай и немного замкнутым.

Невзирая на их старания, Лиля молчала, только яро качая головой вверх-вниз на заверения князя, что она может поделиться с ним чем угодно. Он пообещал выслушать её в любое время и непременно помочь.

– Наивно было полагать, что она сразу же откроется нам. Лиля молчала так долго. Надо ждать.

– Мы подождём. – Мария ободряюще улыбнулась.

Мысленные метания от одного вопроса к другому не давали покоя, однако она всё ещё не воспринимала Лилю как подозреваемую. Ход мыслей переменился после несостоявшегося разговора.

Князь покинул её, дабы разобраться с делами. Она же, бесцельно побродив по коридорам здания, решила навестить девочек в больничной палате. Они обрадовались ей, хоть и с трудом могли поддерживать беседу.

Мария рассказала им несколько забавных историй. Сердце тревожно ёкало, когда на изнеможённых лицах появлялись намёки на улыбку. Пробыв у больничных кроватей ещё какое-то время, Мария пожелала девочкам скорейшего выздоровления и собралась уходить.

– Мария Фёдоровна! – окликнула её Фаина почти у самого выхода.

– Да?

– Вы ведь поклялись, что заберёте Клима с собой.

– Верно.

Фаина привстала на локтях и протараторила:

– Можете и Лилю забрать?

– Заберите её с собой! – так же взволнованно произнесла другая девочка.

Мария считала Лилю жертвой в лунатической цепочке, но, похоже, дети были иного мнения. Лилю не принимали, потому что она отличалась от других. Вечно молчала, ни с кем не дружила – этого достаточно, чтобы счесть её странноватой.

Однако стало очевидно, что Лилю не недолюбливали, её боялись.

Глава 15

Раз, два, три, четыре, пять

Лиля была младше, гораздо мельче и болезненнее большинства детей, которых опросила Мария. И всё же некоторые воспитанники повторяли слова Фаи.

– Один раз она долго смотрела на солдатика Пети, – с запалом делился мальчишка из соседней с Лилей комнаты. – Но он не дал ей поиграться. А потом солдатик пропал.

Его речи тут же подхватили остальные. Из их рассказов выходило, что, если как-либо насолить девочке или не поделиться с ней игрушкой, быть беде: споткнёшься на ровном месте, подавишься за обедом или начнёшь ходить во сне.

«Дети просто надумали?» – рассуждала графиня, а потом вспоминала, как Фая впервые рассказала ей о Лиле и той же ночью оказалась в числе ходящих во сне.

Могла ли Лиля в самом деле быть причиной сонного расстройства?

– «Servio luci, bona cogito, bonum facio». – Цитата на латыни была произнесена с чувством и благоговением перед её смыслом.

Взгляд графини Ельской переместился с узенькой детской спины на женщину возле классной доски. Дарья Проскурьевна по-настоящему светилась, зачитывая фразы и слушая, как ученики повторяли следом.

Мария расспросила классную даму, но та заверила, что Лиля совершенно безобидна и никогда не была уличена в плохом поведении.

– «Служу свету, помышляю о хорошем, творю добро». Красиво, не правда ли? А теперь произнесём все вместе ещё раз, – щебетала Дарья.

«Servio» – слово её заинтересовало, но если и казалось важным, в эту секунду было кое-что важнее.

Когда крошечная рука взметнулась вверх, Мария непроизвольно подалась вперёд, словно со своего места могла рассмотреть, что девочка показала подошедшей к ней Дарье. Классная дама кивнула написанному. Деревянные ножки скрипнули по полу, и Лиля встала из-за парты, дабы покинуть класс.

Графиня, не привлекая внимания других учеников, выскользнула следом за девочкой.

Она держалась на расстоянии, чтобы не выдать себя. Но куда же они шли? В больничную палату? Спустя поворот и спуск по лестнице стало понятно, что это не так.

«Может, что-то забыла?»

Лиля скрылась в спальне, но ни через минуту, ни через пять так и не показалась обратно. Тогда графиня почти бесшумно подошла к двери. Хотя та и была слегка приоткрыта, Мария не увидела, чем именно занимается девочка.

Изнутри доносились странные звуки, похожие не то на шуршание, не то на скрежет, словно кто-то передвигал тяжёлый ящик. Графиня сглотнула и осторожно толкнула дверь, приоткрыв её ещё немного.

«Услышала?»

Мария затаилась. Даже если Лиля и уловила что-то, то не придала этому значения и продолжила свои дела. Спустя некоторое время графине стало понятно, что Лиля разговаривает! Её голос был тоненьким и тихим, и казалось, для каждого звука девочка прикладывала невероятные усилия.

Мария обратилась в слух.

– «Бегал зайка по дороге, да устали сильно ноги».

Это был какой-то детский стишок?

– «Захотелось зайке спать. Раз, два, три, четыре, пять…»

«Считалочка», – догадалась она.

– «Выходи, тебе искать».

Графиня встрепенулась. Голос прозвучал иначе, чем несколько секунд назад. Лиля была не одна? Может быть, кто-то ещё ушёл с урока и ждал её?

Вдох. Короткий стук. Выдох. Мария зашла.

Лиля сидела на полу в окружении игрушек, никого больше в комнате не оказалось. Девочка была сама не своя. Черты лица словно стали жёстче, а в глазах появилось совсем не детское выражение.

– Ты покинула класс, и я посчитала, что тебе стало плохо. Как ты себя чувствуешь?

Лиля склонила голову набок и, наставив на неё указательный палец, оскалилась:

– «Будить или не будить, а вам с князем всё равно водить».

Не успела она ничего предпринять, как глаза Лили закатились, а сама девочка повалилась на спину.

* * *

После нескольких попыток привести Лилю в чувство стало ясно, что самой Марии не справиться. От напряжения на лбу проступил холодный пот. Прижав к себе девочку, она бросилась к выходу, мысленно взывая к князю.

Графиня вошла в его кабинет без стука. Влас мыл руки в небольшом тазике, но, заметив их, наспех стряхнул капли воды.

– Сядьте. – Кивком головы он указал на свой стул и, не тратя более времени, забрал Лилю и бережно перенёс её в кресло.

Мария ничего не понимала. Совершенно. За последние дни в Маевском перед ней открывались всё новые факты, которые, вместо того чтобы распутать узел, затягивали его сильнее.

– Мне кажется, она потеряла в весе с нашей последней встречи. – Влас Михайлович смахнул волосы с её лица.

Мария кивнула, припомнив, как легко было нести девочку.

– К счастью, она просто спит. Похоже на истощение. Небольшой отдых и питательная еда должны улучшить состояние. Пусть побудет здесь, позже отнесём её в больничную палату.

* * *

Графиня чувствовала на себе взор Власа с тех пор, как попросила положить Лилю подальше от других воспитанников и натянуть белую плотную шторку, отгородив её кровать. Помня о том, как настороженно дети относятся к девочке, Мария подумала, что так будет лучше для всех, включая саму Лилю.

– Когда вы появляетесь, лунатизм впервые за две недели прекращается. А затем вы дважды переступаете порог моего кабинета с разными детьми на руках, и каждый из них шепчет ваше имя.

Влас Михайлович шёл позади, и его слова, словно удар в спину, заставили её остановиться.

«Шепчут моё имя?» – Этого она не знала.

– В чём вы меня подозреваете?

– А вы? В чём вы подозреваете эту девочку? Вы же не думаете, что Лиля виновна во всём?

По правде говоря, она так не думала. Лиля ведь тоже подвергалась лунатизму, а значит, зачинщиком был кто-то иной. Однако этот иной вполне мог использовать девочку в своих целях.

– Уверяю, вызвать сонное расстройство такого масштаба ей не под силу. Это просто невозможно. Ни ребёнку, ни зайчонку, ни бабке, ни тем более гадалке.

– Я медиум, ваша светлость, – вспыхнула Мария, по-своему расценив его последнее обращение.

При упоминании спиритического ремесла князя передёрнуло.

– Хорошо. Может, тогда как медиум вы просветите меня о том, что здесь творится?

– Увы, пока мне нечего вам сказать. Однако поверьте… – Она сделала небольшую паузу и с нажимом в голосе продолжила: – Мы с вами не враги. У нас общая цель – разобраться и помочь этим детям.

Мышцы на его лице расслабились, а взгляд стал мягче.

– Простите меня, Мария Фёдоровна. Я явно взвинчен всей этой ситуацией. Я знаю, что вы не навредите воспитанникам.

«Во всяком случае, умышленно», – добавила она про себя.

* * *

На позднем ужине кроме графини присутствовало лишь несколько кухонных работников. Мария механически вращала в руках стакан с горячим чаем и вглядывалась в напиток, словно где-то на дне скрывались ответы.

«Дети не бродят». Когда графиню заперли в столовой, воспитанница ведь находилась вместе с ней. Ни шороха, ни голоса, ни случайного стука. Она до последнего ничем себя не выдала, словно нарочно… затаилась?

В памяти всплыл Лилин голосок, которым она напевала:

«Будить или не будить, а вам с князем всё равно водить…»

Мысленно проживая эпизод раз за разом, вспоминая то озлобленное выражение, искажающее лицо Лили, то собственные ощущения, Мария видела чёткий призрачный след.

Но почему за всё её пребывание здесь дух показал себя всего лишь однажды? Для чего пленил сознание Лили? Как влиял на других детей?

Голова пухла от предположений.

Вдруг на неё накинулись с объятиями. Чуть не подавившись чаем, Мария прокашлялась и обернулась к улыбающейся Фае.

– А мне уже лучше. Доктор даже разрешил вернуться к себе!

Две её косички забавно колыхнулись, когда девочка быстро осмотрелась и, прикрыв ребром ладони рот, наклонилась к графине.

– Это всё потому, что вы заколдовали Лилю.

Мария едва удержалась, чтобы не возвести глаза к потолку. «Вот только этого мне и не хватало». В намерения графини не входило выставлять Лилю главной злодейкой. Если в итоге выяснится, что Мария ошиблась и вина всецело лежит на этой девочке, она всё равно не будет лелеять неприязнь к ней. Ни один ребёнок не рождается злым и не обращается к злу беспричинно.

Она вновь подумала о считалочке и тех укромных местах, где находили детей: в узеньком пространстве между стеной и шкафом, под партой, под кроватями, один раз даже в сундуке, как рассказывала Дарья Проскурьевна.

«Призрак что, играет с детьми?»

Как ни странно, события в Маевском действительно напоминали игру. Дети выбирались из кроватей, как по сигналу разбегались по разным местам, а потом словно ждали водящего.

– Послушай, Фая, а во что вы обычно играете? Ну знаешь, чехарда, догонялки?..

Губки воспитанницы забавно надулись, а на лбу появилась лёгкая морщинка.

– Во всякие. Бывает, и в четыре уголка, и в птичку. Ну а если летом, когда на прогулки отпускают, то и в прятки можем.

– Вот как. Хм… – Жилка на виске графини забилась сильнее. – А Лиле тоже нравятся прятки?

Фая пренебрежительно повела плечом. Однако уже через мгновение проговорила с опаской в голосе:

– Да кто ж её поймёт? Просить не просится, да и мы её звать не зовём. Стоит иногда, поглядывает, когда водящего выбираем.

Мария продолжила болтать с Фаей на отвлечённые темы, то и дело возвращаясь к играм. Девочка отвечала охотно, даже поделилась любимой считалочкой, которую они использовали и которую графине уже доводилось слышать.

Ни о каком совпадении речи быть не могло.

Могли ли Лиля и другие дети во время своих лунатических путешествий не блуждать бесцельно, а играть в прятки? Пожалуй, могли. Но вот высок ли шанс, что к этой версии удастся склонить и Власа Михайловича? Ведь похоже, что ответственный за лунатизм хотел, чтобы они с князем тоже приняли участие в этой игре.

* * *

Мария собиралась переодеться, а потом спуститься и проверить, не проснулась ли Лиля.

«Надо бы всё аккуратно сложить и прибрать».

Поправив воротник платья, графиня подошла к кровати, куда в порыве задумчивости бросила предыдущий наряд. И как только она подняла ткань, увидела посторонний предмет.

«Следит за мной», – с холодом заметила Мария. Он (или она) знал о каждом её шаге, беспрепятственно проникал в её квартиру, в её голову, а теперь и в воспитательный дом.

В конверте от В. Д. почти не осталось чёрных лепестков, а ещё на самом дне вновь лежала тряпичная куколка.

– Хм… – Пальцы Марии легко пробежались по нитям орехового оттенка, которые использовали вместо волос, и остановились на кресте, вышитом там, где должен быть рот.

Намекал ли В. Д. оным образом на безмолвную Лилю? Намекал ли он на неё с самого начала?

Выкинув куклу, она уверенно направилась к двери.

Влас Михайлович расценил состояние девочки как некритичное, но казалось, Лиле будто бы совсем не полегчало. Мария отодвинула белую ткань занавески в сторону, и в глаза бросились пылающие щёки девочки. Когда подушечки пальцев коснулись горячей кожи, предположение подтвердилось.

Лиля тяжело дышала и металась по узенькой постели, натягивала шерстяное одеяло на подбородок, оголяя босые ноги. Все мысли о прятках и лунатизме покинули графиню, оставив только беспокойство.

Эта девочка играла ключевую роль во всём этом. Но не напрямую. Мария ни за что не поверит, что происходящее здесь – дело рук девятилетнего ребёнка. Только если девятилетнего духа, например? Отсюда и тяга к играм. Но почему дух из всех выделяет Лилю?

– Если бы ты только рассказала мне всё… – С комом в горле Мария склонилась над кроватью, чтобы поправить одеяло, и в тот же миг почувствовала, как что-то ударилось о её туфлю.

Выпрямившись и опустив взгляд, она обнаружила небольшого размера мячик, сделанный из цветных, смотанных между собой тряпок. Его точно не было, когда она заходила.

Немного поколебавшись, Мария присела и упёрлась ладонями о дощатый пол. Секунды, ушедшие на то, чтобы заглянуть под кровать, показались бесконечными. Когда она всё же опустила голову, то ничего, кроме пыли, не обнаружила.

Звук катящегося предмета повторился, но уже из противоположной части палаты. Молниеносно приняв сидячее положение, она с недоумением покосилась на ещё один мяч возле другой кровати. Такой же выкатился сбоку, потом с ещё одного. Вдруг мячики взмыли в воздух и полетели вниз, словно их раз за разом подкидывали невидимые руки.

Голова страшно заболела. К этому добавлялись беспрерывные стуки и чей-то голос, который она слышала будто через толщу воды.

– Скажите.

Говорил ребёнок. Девочка. Взгляд метнулся к Лиле, но её губы оставались неподвижными.

– Скажите.

Перед глазами замелькали цветные мушки.

– Пока не скажете, игра не начнётся! – Голос говорящей звенел от напряжения.

– Ч-что сказать?

– Она хочет, чтобы вы сыграли, – подсказала всё та же – другая – девочка.

Мария облизнула губы, ощутив слабый привкус крови. Небольшая трещинка защипала и привела её в чувство:

– «Бегал зайка по дороге, да устали сильно ноги. Захотелось зайке спать. Раз, два, три, четыре, пять… Выходи, иду искать».

Всё прекратилось. В одночасье больничная комната стала самым обычным местом.

Графиня огляделась в поисках той, что помогла ей, однако быстро поняла, что девочка ушла. Мария не ощущала стороннего присутствия, лишь слабые отголоски чего-то призрачного.

* * *

Ни одной догадки. Ни логика, ни безумие – ничего не помогало Власу объяснить этот массовый и длительный лунатизм. Который, впрочем, вновь прекратился. В эту ночь ни одна постель не стыла без своего хозяина. Разве что его собственная.

Три часа ночи. Коридоры и стены давно погрузились в глубокую дремоту, князю даже чудилось, что редкие картины, нарисованные воспитанниками, и канделябры взирали с осуждением и непониманием подобного бодрствования.

Они шли довольно далеко друг от друга, но эти медовые нотки, будь они неладны, не переставали щекотать обоняние, то раздражая, то заставляя делать жадные вдохи. Что за духи она использовала и почему он всегда слышал их запах, даже когда графиня покидала его кабинет?

– Если бы вы были ребёнком, куда бы спрятались в первую очередь?

Влас тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения.

«О чём был вопрос? Погодите-ка, она сказала „спрятались“?»

– Такова цель этой прогулки? Вы вызвали меня ночью, чтобы поиграть в прятки?

– Просто оставайтесь рядом, ваша светлость. Если всё пройдёт хорошо, то я наконец смогу дать ответы, которых мы все так ждём.

– В данный момент я хочу только понять, что значит это ваше «хорошо».

– Наверное, ребёнок выберет какой-нибудь шкаф, – продолжила она как ни в чём не бывало, будто не слышала его последней фразы.

Спустя некоторое время, осознав, что уже оказался втянутым в эти рассуждения, он всё же ответил:

– Не всякий ребёнок решится забраться в шкаф ночью. Куда охотнее, на мой взгляд, он вскарабкается на подоконник и спрячется за плотной шторой.

– Может быть.

Они осмотрели весь первый этаж, заглянули во все открытые помещения и проверили места, которые показались им подходящими для укрытия. Разумеется, поиски ни к чему не привели. Интересно, кого графиня так надеялась отыскать сегодня?

На втором этаже комнат было больше. Влас старался не обращать внимания на нарастающее раздражение. Их занятие с каждой секундой становилось для него всё более бессмысленным.

– Вы часто играли с сестрой?

Влас напрягся. Доверить ей свои переживания оказалось куда проще, чем он предполагал, и в этом таилась серьёзная опасность. Он был уязвим перед ней, ждал, когда Мария Фёдоровна направит против него его же слабости, но с наивной мечтательностью хотел, чтобы этого никогда не случилось.

– Вы нашли письмо? – выпалил он, прежде чем осознать, на какую неловкую тропу сам себя толкнул, лишь бы избежать разговоров о сестре.

Даже в темноте он различил крайнее удивление в её глазах.

– Вы занесли его ко мне?

«Мне незачем оправдываться», – заверило подсознание, и он набрал в грудь побольше воздуха.

– Не истолкуйте превратно… я случайно встретился с почтальоном. Он рассказал, что некий мужчина настоятельно просил передать его вам. – «Почему всё это подозрительно напоминает оправдание?» – Письмо от вашего брата?

– Не от него.

– Тогда от другого вашего родственника?

«Замолчи!» – шипел он сам на себя в голове. Но язык всё молол и молол чепуху, невзирая ни на что.

– Должно быть, это кто-то, кто вам близок, раз вы сообщили о своём местонахождении.

– Тут вы тоже не угадали. По правде говоря, я не знакома с отправителем и даже не представляю, кто мог бы им быть.

Безумный хоровод мыслей заставил его выпрямиться и отступить от учительского стола, под который он только что заглядывал.

– Вы ведёте анонимную переписку? Слышал, подобный вид общения набирает популярность среди тех, кто ищет себе друга.

Мысли о том, как какой-то незнакомец льёт чернила на листы бумаги и посвящает Марии Фёдоровне витиеватые строки, вызвали у него приступ тошноты.

– В самом деле? И от кого же вы слышали о таком необычном развлечении?

Уловив в её голосе веселье, Влас ещё больше помрачнел.

– А вы переписывались с кем-то? – не унималась графиня.

– Нет, но меня и Гришу пытались в это втянуть.

– Дайте угадаю: Катерина?

Влас одобрительно усмехнулся.

– Она сущий дьявол в вопросах сводничества.

Они обменялись понимающими смешками, и жжение в груди пропало. Непохоже, чтобы графиня испытывала романтические чувства к отправителю загадочных писем.

* * *

Три часа расхаживаний ни к чему не привели. Так зачем продолжать? Тем более истинного замысла она до сих пор не раскрыла.

– Ну хватит, Мария Фёдоровна. Очевидно, что мы всё проверили.

– Вероятно, я не до конца уловила суть. Непроверенных мест действительно не осталось. Разве что… – Губы графини вдруг выстроились в одну тонкую ровную линию. – Давайте вернёмся к Лиле.

«Лиля. Лиля. Почему графиня неравнодушна именно к ней?»

В сравнении с минувшим годом нынешние весенние ночи выдавались безморозными, и в воспитательном доме было достаточно тепло. Однако сейчас в больничной палате Влас явственно ощущал прохладу, окутавшую комнату тонким слоем стылости. Он остановился и внимательно огляделся, опасаясь, не пришло ли в негодность какое-нибудь из окон, но, кажется, всё было в полном порядке.

Тогда он медленно, чтобы не разбудить, подошёл к койке Лили и склонился над ней – по спине пробежала лёгкая дрожь. Картина, открывшаяся ему, совсем не обрадовала. И без специальных приборов можно было определить сильный жар и затруднённое дыхание. Влас аккуратно оттянул нижнее веко девочки: как он и ожидал, глаза были красными, слезились. В носу тоже скопилась мутная слизь. Ничего общего с недомоганием лунатиков. Признаки простуды налицо. Но ведь в их последний раз он не заметил ничего серьёзного. Как же так?

– Когда вы заходили к ней, Лиля уже чувствовала себя хуже?

Он понимал, что графиня не доктор и не обязана знать всех тонкостей, однако с её острой наблюдательностью она не пропустила бы столь явных симптомов.

– Да, я… – Её голос дрогнул, но уже через секунду приобрёл характерную невозмутимость. – Полагаю, у неё начинал подниматься жар.

– Почему ни разу не обмолвились об этом?

Ему будто засыпали ведро колотого льда в желудок. Он надеялся, что ответ Марии хоть немного поможет ему справиться с этим холодом.

– Я предполагала, что после завершения игры всё наладится.

– То есть вы сознательно скрыли состояние Лили и отправились ловить кого? Очередного призрака?

Князя трясло. Каждый брошенный взгляд на девочку вызывал в нём страх. Страх обращался ядом, которым он с удовольствием опоил бы любого, кто оказался рядом. Но он сдерживался, осознавая, что злость и боязнь, ставшие одним целым, – его защитная реакция на возможный печальный исход.

– Мне следовало сказать вам. Но вы можете отругать меня за это позже. После того как мы поможем Лиле.

Влас с трудом сдержал рвущуюся наружу язвительную реплику.

– Оставайтесь здесь. Я принесу спирт, чтобы сбить жар.

* * *

Мария смотрела на уходящего князя, а на языке замерли невысказанные слова сожаления. Она не хотела подвергать здоровье девочки испытаниям, однако у неё были причины полагать, что состояние Лили связано с прятками. Именно поэтому она последовала подсказке незнакомого духа. Марии думалось, что к концу ночи, если они с князем смогут найти кого-нибудь, то выиграют игру, и тогда лунатизм прекратится вместе с недомоганием Лили.

Графиня отвернулась от двери и ещё раз сосредоточилась на пространстве вокруг. Справа и слева от неё стояло по шесть железных кроватей, которые можно было разделить между собой неплотной тканью, создавая впечатление небольших комнат. Два прямоугольных окна выходили во внутренний двор, сейчас в их стёклах отражались пламенные хвостики свечей в канделябре и в подсвечнике, который держала Мария.

Она не проверяла больничное крыло, но здесь и негде было спрятаться. Разве что под кроватью? Она не сразу заметила, что одно спальное место было задёрнуто шторкой. Мария вгляделась, пытаясь понять, не прячется ли кто-то за тканью.

Подойдя ближе, она схватилась за край шторы и резко отодвинула её в сторону. Постельное бельё было аккуратно застелено, и не было похоже, что на кровати сегодня вообще кто-либо сидел или лежал.

– Те пло, – раздалось сбоку.

Она повернулась на зов и увидела её.

По нарастающей пульсации в висках графиня догадалась, что наконец-то перед ней предстал призрак.

– Это ведь ты закрыла меня и велела произнести считалку.

Девочка довольно закивала.

– Горячо, Мария Фёдоровна. Очень горячо.

Ни серой кожи, ни увечий, ни безумного стеклянного взгляда – в ней не было ничего пугающего, она выглядела почти живой. В светлом платьице и с цветочным венком на голове, в сравнении с другими призраками девочка была более прозрачной и бледной, словно сотканной из утреннего тумана.

Была и ещё одна немаловажная деталь – очевидное сходство с Ярославом и Власом Ранцовыми.

– Настя, – сорвалось с её губ.

– Ой, горячо-горячо, Мария Фёдоровна. Я сгорела в огне вашей прозорливости! – Младшая Ранцова покачала пальцем в притворно назидательном жесте.

– Почему ты здесь? Ты не можешь уйти?

Девочка отвела взгляд.

– Могу. Я и сейчас вижу, куда идти. Просто…

Мария догадывалась, что за причина так и осталась не озвученной. Ранцовы и по сей день не обрели душевного равновесия и, как знать, может даже не веря в призраков, ощущали присутствие дочери и сестры.

– Нехорошо оставаться рядом с живыми так долго.

У графини не было ни уверенности, ни гарантий, что столь длительное пребывание в виде духа безвредно для девочки.

– Я им нужна.

– Конечно, но…

– Не надо. Вам меня не переубедить, госпожа медиум. – Она скорчила забавную рожицу.

Она не была похожа на человека, который живёт обидой или мечтает о мести. Мария и сама чувствовала, что Настя другая. И всё же сестре князя необходимо обрести покой. Так будет лучше для всех. Мария обязательно займётся этим, после того как прояснит ситуацию с лунатизмом.

– Лиля заставляет всех ходить во сне?

– Нет.

– Замешан призрак?

Она выжидающе посмотрела на Настю, и та эмоционально всплеснула руками.

– Это не я, правда. Я старалась помочь вам, но у меня не всегда получается вмешиваться. Даже на то, чтобы сдвинуть листок бумаги, уходит куча силы.

Мария задумалась. Представители Ранцовых воистину обладали мягким сердцем, что при жизни, что и после неё. Но если Настя стремилась помочь, а в лунатизме, как она и предполагала, виноваты потусторонние силы, то какие? Под крышей Маевского дома обитало сразу несколько духов?

Когда Лиля впервые заговорила, графиня почувствовала слабый отголосок чего-то призрачного. Возможно, девочка обладала способностями к спиритизму и кто-то завладел её телом? Однако когда это ощущение повторилось, а по комнате залетали игрушечные мячи, Лиля спала.

Мария ни разу не замечала около неё другого призрака, кроме Насти Ранцовой. Надо признать, что и людей возле неё она видела не так часто. Лиля была постоянно одна и играла только со своими игрушками.

«Возможно ли, что…»

В тишине стали отчётливо слышны шаги.

– У меня есть просьба.

Мария не успела сделать и двух взмахов ресницами, как самая младшая из Ранцовых оказалась подле неё. Пухленькими пальчиками Настя обвила её запястье и притянула руку графини к своему лицу.

– Он так часто грустит в последнее время. Не люблю видеть его таким. Но я знаю, как всё исправить. Я вас научу.

Графиня попыталась отстраниться.

– Не думаю, что это удачная затея, Настя.

– Точно-точно сработает. Клянусь! Вам всего-то надо потереться щекой о ладошку. Вот так, – с энтузиазмом произнесла она, показывая, как это сделать. – А затем волшебные слова: «Если долго предаваться грусти, можно превратиться в кустик».

– Прости, но я не могу.

– Пожалуйста…

Мария покачала головой. Как она объяснит это князю?

Влас Михайлович вернулся с кожаным портфелем, из которого выглядывал кончик стеклянной бутылки. Мужчина наградил Марию коротким взглядом и, не обращая внимания на сестру, прошел сквозь неё и направился к кровати Лили.

Через плечо, слегка повернув голову, Мария наблюдала как он, откинув одеяло в сторону, растирал воспитанницу. У его ног лежала игрушка. Должно быть, упала, когда он переворачивал Лилю на бок, дабы добраться и до спины.

– Пожалуйста. Пожалуйста.

Настя продолжала упрямиться и упрашивать.

– Нет. – Мария произнесла это так тихо, как только могла. Но Влас всё равно услышал.

– Вы что-то сказали?

– Я не отстану от вас. Буду преследовать. Стану вашим хвостиком, – пригрозила девочка.

Проигнорировав её, Мария полностью повернулась к князю и ответила:

– Нет, ничего.

Мужчина закончил процедуру и уже заботливо кутал Лилю в одеяла. Затем приметил игрушку, которую сразу же поднял. Крепко держа находку в руках, князь прошёл к соседней кровати и устало опустился на неё, откинул голову назад и закрыл глаза. Постоянное эмоциональное напряжение и недосып брали своё.

– Сделайте как я сказала. Это поможет. – Теперь Настя стояла возле князя.

Всё её естество предчувствовало неприятности. Они были точно потолок, весь покрытый трещинами и готовый обрушиться на неё в любой момент.

– Пожалуйста. Я… Обещаю. Если сделаете это, то я уйду.

Мария зажмурилась.

– Честно-честно.

Она мечтала провалиться сквозь землю сейчас, чтобы избавиться от нужды выбирать.

Ноги будто налились свинцом и не желали отрываться от пола. Так и не открыв глаза, она заставила себя совершить первый шажок, крошечный и изнурительный. Мария уговаривала себя идти, превозмогая глас разума, который твердил, что она вот-вот ошибётся.

Когда она коснулась его коленей, князь вздрогнул и выпрямился. Мышцы под её руками обратились камнем. Она сидела перед ним на корточках, а он, хоть и возвышался над ней, всё равно смотрел с опаской, с едва уловимой беспомощностью в глазах.

Медленно, чтобы не спугнуть, Мария взяла его за руку, поднесла к лицу и замешкалась. Стук сердца звучал в ушах. У неё пересохло в горле. Хотелось пить, а ещё убежать.

На мгновение она перевела взгляд на Настю. Та ободрительно улыбнулась, её губы едва заметно шевельнулись, как бы произнося: «Давайте».

Тогда графиня несмело прижалась щекой к прохладным пальцам. Язык онемел.

– Мария…

Князь ласково, словно пёрышком, погладил её кожу большим пальцем.

– Если долго предаваться грусти, можно превратиться в кустик, – задыхаясь, выговорила она.

Расширившиеся зрачки утопили в своей черноте цвет глаз Власа. Его лицо оставалось неподвижным, когда он меланхолично отнял руку и отпрянул от неё.

А потом он коротко и мрачно засмеялся.

– Ясно. Значит, вот как вы решили действовать?

В его голосе трещали осколки льда.

– Позвольте угадать. Моя покойная сестра явилась вам и поведала об этом?

– Она всегда была рядом с вами. Ей тягостно наблюдать за душевными страданиями семьи. Особенно за вашими.

– Да перестаньте вы, Мария Фёдоровна!

Заметив, как её рот приоткрылся для новой фразы, он сжал кулаки и с очевидным разочарованием произнёс:

– Не думал, что в собственную ошибку меня так скоро ткнут носом.

Она попыталась ответить, но рёбра будто сдавило, лишив возможности сделать вдох. Неясно, прошла ли минута, две или полчаса, когда у неё наконец получилось вернуть самообладание.

– И в чём же заключается эта ошибка?

– В вас.

Какой бы страшной ни оказалась реакция, она считала, что сумеет сохранить лицо и выдержать любое обидное слово. Ради Анастасии Ранцовой. Ради её старшего брата.

Она давно познала, что чудеса так редки в реальной жизни, однако надеялась, что скептицизм Власа Михайловича пошатнётся, что хотя бы на мгновение князь перестанет видеть в ней обманщицу.

– Вы вторая большая ошибка в моей жизни, графиня.

Она отстранённо кивнула, после чего, шелестя юбками, поднялась.

– Что ж, ошибаться и в самом деле неприятно. Желаю вам больше никогда не допускать подобных оплошностей, ваша светлость.

Лишь в коридоре Мария перестала держать гордую осанку. Слабость в ногах мешала идти. Привалившись к стене, она попыталась собрать себя, каждый разбитый кусочек.

Графиня чувствовала присутствие Насти и вину, что исходила от неё горячими волнами.

– Я не хотела, чтобы всё вышло вот так.

Мария знала, на что шла, поэтому было бы неправильно перекладывать вину на девочку. Кроме того, произошедшее напомнило об истинном положении вещей, которое Мария предпочла не замечать из-за мирного общения с князем.

Она приняла свои способности и учится с ними жить. Однако не столь важно, считает она себя настоящим медиумом или нет, для Власа Михайловича она была, есть и будет лгуньей, расчётливой мошенницей и самым чёрствым человеком на всём белом свете.

– Ты дала слово, не забывай.

Настя неохотно кивнула, и вместе с этим движением качнулись и её светлые волосы. Словно мягкий платок, они обняли её круглое личико, подчёркивая невинность, беззлобность и, безусловно, благородство. Настя сдержит слово, здоровье Лили и других детей улучшится, а князь вздохнёт свободнее. Оставалось только закончить эту игру и забрать с собой призрачного водящего.

Глава 16 «В.Д.»

Извозчик, похищающий людей. Часовщик, загадывающий загадки, а теперь и какой-нибудь деревянный солдатик, заставляющий играть в прятки? Всё становилось чуднее и чуднее.

Однако, каким бы невероятным это ни казалось, Мария полагала, что по сей час толковала подсказки неверно и В. Д. на самом деле указывал не на Лилю, а на то, что у неё всегда находилось в руках.

Когда она тихонько вошла в детскую спальню, ночь закончилась, но за окном по-прежнему стояла темень. Не ровён час, пойдёт настоящий ливень.

Графиня внимательно перебирала игрушки Лили. Их было много, и все они казались ей совершенно безопасными. Она взяла в руки последнюю – ту, что они с князем подарили девочке. Стараясь не обращать внимания на печальную мелодию, которая звучала в её сердце, она изучила игрушку со всех сторон. Однако и эта игрушка оказалась самой обычной.

Мария, не вставая с пола, задумчиво посмотрела на тумбочку и кровать, которые принадлежали Лиле.

Из-под подушки, сложенной треугольником, едва виднелся локон. Когда она коснулась его, пальцы ощутили прохладу.

– Да это же та самая! – Старая знакомая в розовом платьице.

Казалось, кукла смотрела на неё в ответ и изучала с такой же щепетильностью. А ещё она будто насмехалась, как над кем-то, кого ненавидела. Были ли это проделки фантазии графини или же в игрушке действительно таилась сверхъестественная сила, которая по какой-то причине невзлюбила всех местных обитателей и её заодно?

– Следует посетить лавку и спросить у хозяина, не помнит ли он, кому продал эту игрушку.

Она могла бы попытаться выяснить подробности о человеке, вручившем опасный предмет, у самой девочки. Однако князь вряд ли подпустит её к Лиле в ближайшее время, да ещё и с подобными расспросами. Кроме того, какое-то внутреннее, зародившееся в ней чутьё на всякое потустороннее подсказывало как можно скорее оградить воспитанников и Лилю от куклы.

* * *

К ступеням воспитательного дома проводить её вышла только Дарья Проскурьевна. С преданной симпатией в глазах молодая классная дама расцеловала графиню в обе щеки и пожелала успехов на нелёгком спиритическом пути. А ещё она передала Марии добрые вести о здоровье Лили: жар спал и им с князем даже удалось скормить девочке тарелку горячего бульона.

– Что это? – Графиня с любопытством взглянула на листы, которые вручила ей Дарья Проскурьевна.

Это были несколько нарисованных картинок от девочек из спальни, где жили Фая, Мила и другие воспитанницы. Они считали Ельскую доброй волшебницей. Мария бережно свернула листы и спрятала их в чемодан.

Уже садясь в дрожки – единственный в это время транспорт, который оказался доступным, – Мария вдруг опомнилась и окликнула Дарью.

– На уроке вы произносили одну очень красивую фразу на латыни. Не могли бы вы записать её? Вот здесь. – Она отыскала свою записную книжку и протянула классной даме.

Потом с чувством поблагодарила Дарью, когда та закончила выводить красивые завитки букв.

Извозчик наконец тронулся с места, почти сразу же набрав приличную скорость. Мария держалась одной рукой, чтобы, не дай бог, не перемахнуть через край, а второй пыталась удержать книжку и куклу на коленях. Из-за сильной тряски всё вокруг качалось и прыгало. Когда дорога стала более-менее ровной, Мария смогла спокойно выдохнуть и взглянуть на записи.

«Servio». Окончание этого слова похоже на надпись на руках Часовщика. Что-то в этом было. Что-то важное. Мария точно знала.

«Решу вопрос с куклой и займусь изучением латинских словарей». Мария убрала дневник в чемодан и снова сосредоточилась на игрушке. Из её глаз исчез тот безумный калейдоскоп эмоций. Какая бы злая сила в ней ни пряталась, сейчас она словно уснула.

* * *

Стекло протестующе дребезжало под силой её ударов. Мария прекрасно видела большой висячий замок на двери, однако не прекращала настойчиво стучать по окнам. Теперь лавка предстала в ещё более подозрительном свете. Открылась незадолго до начала детского лунатизма, хранила в своём ассортименте куклу, которая таинственным образом попала в руки Лили – девочки, у которой не осталось родственников, ни близких, ни далёких. Призадумавшись, Мария сочла подозрительным и самого хозяина. Память рисовала его образ достаточно ярким и в то же время каким-то расплывчатым. Если бы её попросили точно описать его внешность, она бы не смогла этого сделать.

Ей хотелось бы задать вопрос кому-нибудь: «А что теперь?» – но здесь были только она, кукла и чемодан. В такую погоду люди сидели по домам. Пили горячий чай, читали, слушали музыку. Каков же был соблазн присоединиться к любому из этих занятий! Увидеть Илью, поболтать с Анютой, послушать ворчание няни. Но как бы сильно её душа ни стремилась к семье, Мария не могла вернуться домой и принести с собой опасную вещь.

На кончик носа упала первая крошечная капля. Графиня постояла некоторое время, смотря в небо, но новых капель не почувствовала. Не дожидаясь дождя, она двинулась в знакомом направлении. У неё ещё оставалось место, куда она всегда могла пойти.

Спиритический салон.

* * *

Жёлтый воск падал на дерево и застывал на нём плотной коркой: подсвечников не хватало, ведь она зажгла все свечи в салоне. Трепет огня отражался на фарфоровой коже куклы, которую она усадила на противоположный край стола.

Несмотря на все старания и три часа, проведённых в попытках вызвать отклик у чего-то, заключённого в кукле, ничего толкового не выходило. Кукла хранила молчание, и если бы не явные сигналы, которые подавало собственное тело, Мария могла бы усомниться, что внутри игрушки вообще жил дух или что похуже. Однако ломота в висках становилась всё сильнее, а в воздухе разливался злой холод. Несколько раз графиня ощущала, как трясётся стол под её ладонями, но потусторонняя сила так и не показала своей истинной формы.

Глаза слезились из-за свечной гари, дышать было всё сложнее. С каждым мгновением, проведённым один на один с игрушкой, графине казалось, что она заболевает. В горле першило, по телу прокатывались волны усталости. Кукла словно тянула из неё жизненные соки. Это напоминало происходящее с Лилей – то, как быстро она теряла в весе, какой изнеможенной становилась. Даже сидеть прямо казалось невыносимо: руки сами сложились на столе, а голова тяжело опустилась на них.

Графиня утратила ощущение времени. Трудно объяснить, но Мария понимала, что кукла неистовствовала. И это крайнее исступление давило на грудь тяжёлым камнем, не позволяя пошевелиться.

Неожиданно всё переменилось. Исходящая от куклы враждебность, будто обратившись в маленького беспомощного котёнка, свернулась безобидным клубком. Помрачение Марии отступило, каждая частичка её тела запела от восторга и перестала болезненно гудеть.

Ей почудился смешок. Короткий, сухой, словно щелчок в коленке. Она оторвала лоб от поверхности стола и медленно подняла голову. Свечи погасли с тихим шипением, по комнате поплыл густой дым. Подняв взгляд на дверной проём, Мария поняла, что то был не смех – скрип двери, а у её порога объявился гость.

– Кто вы?

За спиной незнакомца свирепствовала погода. Тучи, чёрные и тяжёлые, висели над зданиями, деревьями и фонарными столбами. Ветер раскачивал вывески и ставни некоторых домов, подхватывал веточки, песчинки, всё, что попадалось на пути, поднимал ввысь и закручивал в танце. Первая гроза уходящей весны.

За очередным рассекающим воздух раскатом грома последовала молния. Яркая вспышка подсветила незнакомца. Создала вокруг него театр уродливых теней, расползающихся от высокой фигуры по всему салону.

Мария задушила желание дёрнуться или вскрикнуть от удивления, когда в протянутой в её сторону руке она распознала букет чёрных фиалок.

Небо вновь содрогнулось и озарилось. И именно в эту секунду на губах мужчины появилась ласковая улыбка, от которой Марии сделалось не по себе.

Он был высок, должно быть, даже мог достать до потолка рукой, если бы захотел. Лицо его выдавало молодость – он был её ровесником или даже младше.

Когда он пошевелился, бесчисленные карманы на чёрном плаще пришли в движение. Они были разных размеров и форм: крупные, маленькие, прямоугольные, овальные. Одни выглядели плоскими, другие топорщились, из третьих и вовсе раздавалось подозрительное позвякивание.

– Кто вы? – настойчиво повторила графиня, вкладывая в вопрос гораздо более глубокий смысл, чем могло показаться. Здесь и сейчас она желала узнать, кто же скрывался за безликими буквами, кто оказывал ей помощь на протяжении всего этого времени, посылая подсказки.

– Ваш…

Если бы голос мог обретать форму, то его – стал пушистым мягким бархатным ковром. Но не скрывались ли в ворсинках железные иглы?

– … друг.

«Вот оно что. То были не инициалы имени и отчества. В. Д. – Ваш Друг».

– Я в самом деле ваш друг, Мария Фёдоровна.

– Это решать не вам.

Она пристально следила за его реакцией и ожидала чего угодно, только не одобрения. Мужчина казался не просто довольным, а даже сытым, словно ему очень нравилось её недоверие и то, как именно развивалась их беседа.

В широкой улыбке мелькнули острые зубы, которые при нынешнем освещении напомнили клыки. Мужчина вдруг опустил руку на макушку куклы.

– Теперь я убеждён, что именно вы – тот медиум, который сможет дать отпор.

Мария с усилием отвела взгляд от изящных пальцев и вновь сосредоточилась на его лице. У В. Д. не было усов, бороды и прочей растительности. Глаза его были слегка раскосы, а острые уголки тянулись вверх, к вискам. Над ними нависали тонкие, но чётко очерченные брови. Однако самым примечательным в его внешности были далеко не ровные красивые черты, а два изогнутых рубца на скулах.

– Должно быть, вы заметили, что в городе несколько неспокойно в последнее время?

– Мне не оставили выбора.

– Боюсь, скоро обстановка ухудшится. Странные, плохие, страшные – самые разные вещи станут случаться чаще. Вы должны быть готовы.

Мария испытала облегчение, когда незнакомец перестал касаться куклы. Возможно, ощущение и вовсе не принадлежало ей?

«Это предупреждение или объявление войны?»

– Откуда вам об этом известно? И почему вы слали мне все эти письма? Кто управляет призраками? В каких ритуалах вынуждает их участвовать?

– К сожалению, я не дам ответов на эти вопросы. Разве что на один. Я на вашей стороне.

Мужчина сел, соединил кончики пальцев, образуя треугольник, и уместил на этом домике подбородок.

Духи тоже отказывались говорить о своём кукловоде. Несмотря на разочарование, разум Марии лихорадочно работал. Она пыталась собрать все детали: что слышала, что помечала, о чём узнавала за эти месяцы.

– Вы призрак, господин В. Д.?

Его острый интерес к её персоне нервировал. Всякое слово, звук и даже малейшее изменение в её мимике он хватал своим жадным чёрным взглядом.

– Что меня выдало? Я знаю, меня легко спутать с живым.

«Это действительно так», – мысленно согласилась с ним Мария. Даже у Насти Ранцовой, которая на первый взгляд не походила на мёртвую, имелась призрачная дымка, которая окружала её и выделяла на фоне живых. С этим же мужчиной всё иначе. Встреть она его где-нибудь на улице, то прошла бы мимо.

Всё это лишь подчёркивало, насколько разнообразными могут быть призраки. Даже после смерти люди с разными характерами и привычками продолжают оставаться такими же многогранными. И всё же… С ним у Марии нисколько не болела голова, как это случалось при общении с духами, её не бил озноб, а чужие эмоции не становились туго сидящим корсетом. Признаться, дух выглядел куда живее и здоровее её самой.

Он дал ей очередную подсказку, сам того не зная. Впрочем, Мария не исключала, что это могло быть сделано и намеренно. Рукава его пальто сползли к локтям, обнажая несколько букв, которые раскинулись вдоль запястий. К её досаде, разглядеть слова полностью так и не получилось. Но сейчас этого и не требовалось.

– Буквы на латыни и нежелание выдавать главного злодея. Надписи были у всех духов, на которых вы указывали. А второй довод я бы даже нежеланием не назвала. Мне кажется, вы просто не можете о нём говорить. Каким-то образом он препятствует тому, чтобы призраки делились информацией.

– Замечательно, Мария Фёдоровна! Очень хорошо, – едва ли не промурлыкал гость. – И так как вы обо всём сами догадались, то можете наконец задать правильные вопросы.

Бровь графини слегка вздёрнулась. Ей казалось, что он не был намерен отвечать. Что ж, тогда…

– А у куколки ведь была хозяйка, – произнёс он вдруг ни с того ни сего. – Как сейчас помню. Румяной голубоглазой девочке её подарил дядя Герман. Да-да, именно так.

Он едва уловимо скривился на последних словах, будто имя «Герман» – не набор букв, а кислая лимонная долька во рту.

Но Мария не знала никакого Германа.

– Внутри куклы… дух той девочки? – осторожно спросила она.

В. Д. медленно погладил куколку по голове, и это движение вышло неестественно нежным, как показалось графине.

– О, нет-нет. Другого ребёнка. Совершенно одинокой и озлобленной девочки.

– Почему она не говорит со мной?

– Чтобы услышать, не всегда нужны уши, Мария Фёдоровна. – Он приложил палец к нижнему веку, немного оттягивая его вниз. – Нужны гла-а-аза-а.

Она подавила вздох. Каждое его слово казалось новой загадкой, которую в придачу завернули в тайну.

– Дети в Маевском теперь в безопасности?

– В полной, – подтвердил он, и его губы растянулись в настолько широкой улыбке, что закрадывались сомнения в её искренности. – Чего не скажешь о вас.

Его взгляд вспыхнул. Мужчина наклонился вперёд и с преувеличенным беспокойством пробормотал:

– Пу-пу-пу…

Он совершенно не пытался скрыть, как его забавляло то положение, в которое она сама себя загнала.

– Дух заперт в кукле. А кукла теперь у вас. И подъедать тоже будут вас, госпожа медиум. – В. Д. сделал паузу, наслаждаясь возникшим напряжением.

Его рука вдруг взметнулась, и когда палец замер меньше чем в пяди от её лба, весело произнёс:

– Фигурально, конечно же.

Мария нахмурилась, и он тут же отодвинулся, расправил плечи и выдвинул на центр стола деревянную доску с выжженными на ней символами. Она, казалось, возникла из ниоткуда.

– Я даю вам это. В знак нашей дружбы.

В этот момент из глубины одного из многочисленных карманов на его пальто донёсся шорох. В. Д. недовольно прищелкнул языком.

– Время заканчивается. Спросите что-нибудь ещё напоследок.

Графиня с силой прикусила губу. Мысли пустились вскачь. Наконец она задала, пожалуй, главный вопрос, который её волновал:

– Как мне узнать больше о… духах и своих способностях?

– Медиума сможет понять только медиум. – Голос его стал глуше: – В городе был один…

Мария затаила дыхание: ни единым сторонним звуком нельзя было спугнуть имя, которое она вот-вот узнает. Но вместо слов тело В. Д. охватила мерцающая дымка. Она пульсировала, будто живая, и издавала пронзительный свист. Графине пришлось вжаться в кресло и приложить ладони к ушам.

Веки сомкнулись сами собой, а когда она решилась их открыть, перед ней была лишь пустота. Только деревянная дощечка на столе напоминала о недавнем визите.

* * *

Глядя на «подарок», графиня Ельская боролась со скепсисом. Трудно поверить, что доска с буквами, цифрами от нуля до девяти, словами «да» и «нет» способна помочь наладить связь с куклой. Точнее, призраком, которого, похоже, насильно привязали к игрушке.

Она перебирала в руке деревянный указатель, как следует обдумывая полученные от В. Д. факты. Пожалуй, самым радостным из всего, что он сказал, была весть о разрешении сонной проблемы в Маевском воспитательном доме. Хотя Мария и до него предполагала, что, когда заберёт с собой злого духа, у воспитанников всё наладится. Она обязательно пошлёт письмо, чтобы убедиться в этом.

Но вот что делать с куклой дальше? Таинственный В. Д. не сообщил, лишь туманно намекнул.

Конечно же, она не расценивала его участие в делах как благотворительность. Один использует духов и натравляет на их город, второй хочет, чтобы она противостояла первому. Похоже, что, как и дух в кукле, В. Д. – заложник, желающий сбросить хозяйские оковы за её счёт. Мария предпочла бы не взаимодействовать ни с тем ни с другим. Однако в этой извращённой спиритической игре выбор уже пал на неё.

Если верить гостю, в городе имелся как минимум ещё один медиум. И, похоже, куда более опытный и сильный. Почему бы В. Д. сразу не обратиться к нему? Для чего он вообще завёл разговор о мужчине по имени Герман, упомянув, что куколка когда-то принадлежала его племяннице?

От тяжести ноги слегка занемели. Казалось, что на колени Мария положила вовсе не деревянную досочку, а чугунный утюг или гирю. Прищёлкнув языком, графиня всё же опустила маленький треугольник в центр доски. Ей нужно задавать вопрос и позволить духу, обитающему под слоями тканей и фарфора, направить указатель.

– Ты слышишь меня?

Она не верила своим глазам, но треугольник задрожал! Невидимая сила заставила Марию передвинуть его к слову «да». Она словно за один большой глоток осушила бокал с игристым – голова шла кругом.

– Сколько тебе лет?

«1», «2», «3»… «6».

На шестёрке указатель замер окончательно. Странный перебор цифр немного озадачил её. Дух играл с ней или будто загибал пальцы, чтобы назвать нужное число? Ведь многие дети считали именно так.

– Почему ты здесь?

Она хотела знать, что заставило духа пойти на сделку. Как помнила Мария, кукловод всегда обещал желание взамен на исполнение своих условий.

Девочка молчала. Должно быть, следовало спросить иначе.

– Твои родители живы?

Через некоторое время треугольник снова пришёл в движение и остановился возле слова «нет». Спустя длинную череду уточнений Мария собрала более-менее целостный портрет.

Девочку-призрака ещё при жизни бросили совсем маленькой. У неё не было ни братьев, ни сестёр. Она умерла от голода. На улице. В одиночестве. Она ненавидела одиночество. Потом девочка наткнулась на лавку с удивительными игрушками. Внутри было тепло, а добрый дядя в яркой мантии пообещал, что позаботится о ней и отведёт в место, где она сможет завести друзей. Но для этого надо сделать так, чтобы все дети были от неё без ума.

С ней будут играть, а она обожала игры. Её будут любить, и именно любви ей не хватало. Чтобы всё это осуществить, нужно было просто оставаться внутри куклы. Сейчас она не могла покинуть эту игрушку, словно оказалась в клетке, которую невозможно отпереть изнутри. Марии придётся найти способ открыть её снаружи. Но пока она не узнает, как именно это сделать, кукла останется у неё.

Сначала Мария размышляла, в какое надёжное место её спрятать, куда никто не смог бы проникнуть. Однако трудно было представить более безопасное убежище для призрака, чем спиритический салон. К тому же держать девочку-призрака в тёмном сыром чулане или на дне чемодана показалось Марии жестоким по отношению к ребёнку, который больше всего на свете боялся одиночества. Поэтому графиня решила оставить призрака в салоне, но только если та согласится соблюдать правила: не причинять вреда посетителям и подпитываться жизненной силой исключительно от самой графини. Взамен Мария пообещала время от времени играть с ней.

Девочка с готовностью согласилась, что, конечно же, было подозрительно. Тем не менее графиня сдержала обещание. Она поместила игрушку за прилавком, на чистой полочке рядом с вязаной шалью, тем самым скрыв её от посторонних глаз.

* * *

Как бы судьба и обстоятельства ни старались подставить ей подножку, графиня Ельская знала, что, даже упав, всегда можно подняться. Пускай призрачные злодеи-пауки плели вокруг неё свои тонкие уловки, словно сети, она извернётся, избежит опасности и, если придётся, – расставит свои капканы. Ведь ей есть ради чего постараться, и это была отнюдь не жажда выгоды, как было раньше. Пускай потребовались многие годы, чтобы осознать это, но в её жизни всегда существовало нечто гораздо более важное и ценное, чем материальное благополучие.

У неё были люди, которые встречали её на пороге, помогая снять промокшее пальто. Те, кто заключал её в объятия и произносил её имя с теплотой. Те, кто пытался накормить её и заботливо поругать за то, что она вновь вернулась так поздно. И ещё были те, кто сомневался в ней, но всё равно оказывал поддержку в трудных ситуациях. Вот почему она ни за что не уступит и не отдаст город, где живут её люди, на растерзание сверхъестественным силам.

Кровать прогнулась, когда Мария, сменив позу, забралась на неё с ногами. На покрывале были разбросаны вырезки, статьи и оставшиеся книги, от изучения которых Марию оторвали события в приюте. Однако в последнюю неделю ей ничто не мешало, и она с головой погрузилась в чернильные строки.

Среди прочих она обнаружила записную книгу в чёрном переплёте. Покрутив находку в руках, графиня заметила, что на коже была вырезана пятиконечная звезда. Первые жёлтые страницы были пусты, и графиня уже подумала, что наткнулась на очередную бессмысленную вещицу, как примерно в середине начались рисунки и текст.

Если это оказалось в ваших руках, поздравляю.

Скорее всего, вас ненавидят, боятся или обожают.

В лучшем случае вас просто считают сумасшедшим.

И они правы. Быть медиумом – значит быть наполовину психом.

Но если вы знать не знаете, что такое «медиум» и как выглядят настоящие призраки, то выбросьте к чертям этот дневник.

Мария перелистнула страницу и в самом низу увидела крошечную надпись: «Не будьте болваном, не лезьте в это болото из праздного любопытства». Она хмыкнула и продолжила читать.

Автор описывал некоторые ощущения, которые могут возникнуть, когда рядом с вами находится призрак. Среди них – недомогание, озноб и чувство, будто из вас высасывают силы. Всё это совпадало с её собственными наблюдениями. Возможно, ей повезло найти записи настоящего медиума.

После общения с духом мужчина советовал съесть сладкого или… кхм, сделать то, что в приличном обществе могло происходить только между супругами. Как бы то ни было, она собиралась проверить один из способов и на следующий сеанс запастись плиткой шоколада.

Спустя ещё несколько страниц Мария окончательно убедилась, что этот несколько грубый на язык мужчина понимал, о чём писал. Добравшись до самой последней страницы, она наконец узнала имя автора.

Герман. Потомственный медиум и спирит.

Вот кто станет её первым шагом на пути к разгадке.

Эпилогъ

Полтора месяца спустя

Каждое утро в окружном сумасшедшем доме начиналось одинаково. Приставник, страдающий сильным похмельем, поочерёдно открывал оконце в каждую камеру и справлялся о состоянии пациентов. Кого надо отвязывал – ремни были обыкновенной мерой борьбы с буйными и страдающими истерией – и давал кушанье.

Его не связывали, поскольку он не вёл себя истерично, из его рта не текли слюни, он не пел по утрам, не скрёб стены и не плакал, да и признаться, хоть и не был выучен или знатен, считал себя умнее многих тутошних докторов.

Тогда что же он здесь забыл? О, этот вопрос Герман задавал себе как минимум раз в сутки, перед тем как открыть глаза и упереться взглядом в белый потолок. Но потом сон уходил, и он обо всём вспоминал.

Как бы чудно это ни звучало, но сумасшедший дом был самым безопасным местом для человека его положения. «Каково же положение?» – спросил бы невидимый собеседник, если Герман всё же был полоумным. И Герман бы ответил кратко, по делу: «Незавидное».

Как и его дед, как и дед этого упомянутого деда, Герман видел призраков. Именно с духом он впервые подрался, напился и освоил навыки обольщения женщин. Без ложной скромности в молодости Герман считал себя великим медиумом, у которого есть чему поучиться. Он думал так и нынче, хоть где-то в глубине души и понимал, что эта беззастенчивая убеждённость в собственной исключительности и сыграла с ним злую шутку.

Герман с резким хлопком раздавил комара, их перед летом развелось тьма-тьмущая. По загрубевшим ладоням с мозолями растеклась кровь.

– Успел попировать, кровопийца. – Здесь особо не с кем было поговорить, поэтому после длительного молчания собственный голос, скорее, напомнил ему козье блеяние.

Вытерев руки прямо о постельное бельё, Герман с хрустом потянулся и слез с кровати. Как только ноги оказались на полу, он начал активно размахивать руками, приседать, а потом и отжиматься. Крепкое здоровье и сильное тело – вот те ключевые факторы, которые позволят надолго задержаться в спиритическом деле. Духи черпают энергию из живых. Особенно из тех, кто чувствителен к потустороннему.

Солнце только взошло, но сквозь деревянные оконные решётки было видно обильную росу на траве и листьях.

«Жарким выдастся денёк», – подумал Герман и клацнул зубами: он терпеть не мог духоту, ведь всё самое поганое, что с ним случалось, всегда сопровождалось жарой.

Когда с утренней зарядкой было покончено, Герман принялся за завтрак. Сегодня подавали его любимый подгоревший хлеб, кусок масла и кашу. Уже столько лет прошло, но он так и не разгадал, из чего именно её варили.

Он съел всё без остатка, не задумываясь ни о чём.

– Пора, – сказал он себе.

Из-под матраса Герман достал свечи и нож, у которого вместо рукояти была бальзамированная куриная лапка. Всё это, а также капля его крови были нужны для скрывающего ритуала. От живых он прятался за жёлтыми стенами сумасшедшего дома, а от мёртвых – за навыками и знаниями, которыми когда-то так безрассудно поделился с ним.

Перепрыгивая за потустороннюю стену и обратно, Герман всегда отдавал себе отчёт в том, что грань стирать нельзя. Это противоестественно. Настоящее безумие, которым теперь управляет он. Неупокоенные, мстительные, да всякие – ни один дух не представлял такой опасности. Герман собственноручно вылепил чудовище, с которым этот мир ещё не сталкивался.

И это чудовище искало своего учителя.

Хоть Герман и не до конца понимал, что именно задумал Демьян, он не сомневался, что им не следовало встречаться. Герман был готов провести здесь остаток своей жизни и даже после смерти обитать в этих стенах. Он сделает всё возможное, чтобы стереть имя «Герман» из памяти города К.

Стук по металлу вырвал его из тумана мыслей. Наспех мужчина задвинул предметы под кровать. Окошко в дверном проёме опустилось, и в нём показалось красное опухшее лицо. Тот самый приставник, с которым они иногда опрокидывали стопку-другую. Втайне, разумеется.

– Эй, старина, у тебя гости.

У него всё оборвалось внутри. Никто не мог знать, что он здесь. Даже призраки не могли почувствовать его точного местонахождения.

– Кто? – хрипло пробасил Герман, хватаясь за край дверцы окна.

– Говорит, что старая знакомая. Явно брешет. С твоей-то мордой, откуда взяться хорошенькой барышне? Но правила есть правила. Она явилась в часы посещения. Велено сопроводить к ней.

Его пальцы разжались, и их тут же начало покалывать. Он никого не ждал. Ни баринов, ни барынь, ни тем более «хорошеньких» барышень.

Он велел себе успокоиться. Кем бы ни оказалась, гостья уйдёт ни с чем. Если не убежит, когда столкнётся с его мастерским притворством.

Герман не был сумасшедшим, но он мог идеально справиться с этой ролью.

Приставник помог надеть специальный камзол, который был скроен так, чтобы сковывать излишне активные движения. В них наряжали буйных, когда водили на лечебные процедуры или встречи с родственниками. Теперь по голым скучным коридорам в подобном наряде разгуливал он сам.

– Хоть назвалась? – спросил Герман, когда они спустились со второго этажа и миновали главный холл.

– А как же. Марией величать. По батюшке – Фёдоровна.

Мужчина открыл перед ним дверь и затолкнул Германа внутрь. Застоявшийся воздух маленькой комнаты хранил в себе кислый запах сырости и плесени. Так пахло и в его палате, наверняка и в других тоже. Однако среди этого тяжёлого аромата слышался один, что совершенно выбивался из общей массы: мёд, лимон и что-то, что он давно оставил позади.

Как только он встретился с ней взглядом, то сразу осознал, что прошлое настигло его в лице этой женщины. И он также осознал, что город К. вскоре станет центром притяжения сверхъестественных сил.

Примечания

1

Салоп – женская тёплая накидка с прорезями для рук.

2

«Любострастная болезнь» или «французская болезнь» – названия сифилиса.

3

Длина одного аршина равна расстоянию вытянутой руки, примерно семидесяти сантиметрам.

4

Разговорное название рубля.

5

Название 50 копеек.

6

Знак различия в виде золотого, серебряного или цветного нитяного плетёного шнура.

7

Цитата из романа «Евгений Онегин» А. С. Пушкина.

8

Примерно 150 см.

9

Устаревшее название болезненных ощущений в области сердца.

10

Тот, кто содержал частное предприятие, предназначенное для зрелищ. Например, театр или цирк.

11

Обижает бедную несчастную старушку (фр.).

12

Женевьева, я здесь, чтобы помочь вам (фр.).

13

Длина одного вершка около 4 сантиметров.

14

Отец (фр.).

15

Письменный стол с наклонной доской, за которым можно работать стоя.

16

Штоф – одноцветная ткань из шёлка или шерсти с крупным узором. Ею обивали мебель, могли использовать и для штор.

17

Аксессуар в виде небольшого футляра для цветов, который крепится к платью или носится в руках. Классические портбукеты были популярны преимущественно в XIX веке.

18

Название должности для лица, возглавлявшего «стол» – низшую структурную часть центральных или местных государственных учреждений.

19

Форменная парадная одежда лакеев или швейцаров.

20

Так называли людей скверных и подлых.

21

Цветные вставки на погонах.

Content

Елизавета Вейс
Спиритический сеанс графини Ельской

Прологъ

Глава 1 Тревожные сны города К.

Глава 2 Дама с семью собачками

Глава 3 Топот в темноте

Глава 4 Вези-вези меня, коляска

Глава 5 В самом сердце страстей

Глава 6 Смех часовой кукушки

Глава 7 Антракт

Глава 8 Монограмма

Глава 9 Всезнайка? Разгадай-ка

Глава 10 Нежной юности пора

Глава 11 Спирит

Глава 12 Маевский воспитательный дом

Глава 13 Хромой Клим

Глава 14 Лиля

Глава 15 Раз, два, три, четыре, пять

Глава 16 «В.Д.»

Эпилогъ

Примечания