Патриция Хайсмит

Тот, кто следовал за мистером Рипли

1

Неслышно ступая по гладкому паркету, Том крадучись достиг двери ванной, замер на месте и прислушался. «Вз-з-з… з-з… з-з-з». «Вот настырные паразиты, опять взялись за свое», — с досадой подумал он. И это несмотря на резкий запах «Рентокилла» — суперэффективного аэрозоля, которым Том всего несколько часов назад тщательно обработал все «выходные отверстия», или как там они еще называются! Все его старания, как видно, ни к чему не привели: судя по звуку, жучки-древоточцы продолжали свое черное дело как ни в чем не бывало. Он взглянул на розовое полотенце для рук, сложенное на одной из полок шкафчика: на ткани уже образовалась небольшая горка мельчайшего желтовато-коричневого древесного порошка.

— Прекратить! — крикнул Том и ударил ладонью по шкафчику. Они и вправду смолкли. Тишина. Том представил, как крошечные головастые существа замерли с пилами на изготовку, они тревожно переглядываются, но потом с облегчением кивают, словно говоря друг другу: «Это мы уже проходили! Видно, опять „сам“ заявился. Ничего, еще пару минут — и он исчезнет». То́му это тоже было не в новинку. Случалось иногда, что, начисто забыв про древоточцев, он подходил к двери ванной нормальным шагом и еще успевал уловить прилежное жужжание крошечных пил, но стоило ему сделать еще один шаг вперед или отвернуть кран, как они тут же на короткое время замолкали.

Элоиза полагала, что он изводит себя понапрасну. «Пройдет еще лет сто, прежде чем им удастся доконать этот туалетный шкафчик», — говорила она, но Тома это не успокаивало. Его возмущало, что какие-то мерзкие букашки взяли над ним верх; что, доставая с полки аккуратно сложенную чистую пижаму, он всякий раз вынужден сдувать с нее тончайшую древесную пыль; что промазывание шкафчика хваленым французским средством со звучным названием «Ксилофен» (а проще говоря, керосин), а также изучение им двух (!) энциклопедических словарей не дало никаких результатов. «Кампонотус, — прочел Том, — прогрызает ходы в древесине и там обитает. См. также Камподея». В другой статье говорилось: «Бескрылые, слепые, червеобразные; избегают света, живут под камнями». «Червеобразные»? Том отчего-то сомневался, что его маленькие бестии соответствуют данному описанию, к тому же обитали они вовсе не под камнями.

Накануне он даже съездил в Фонтенбло, специально для того, чтобы купить верное, испытанное средство — «Рентокилл», и вчера же устроил этим гаденышам «блицкриг» — сегодняшняя его атака была уже второй по счету, — и снова полное фиаско. К тому же распрыскивать «Рентокилл» оказалось довольно сложным делом, потому что дырочки располагались на полках снизу…

Звуки возобновились, и в тот же самый момент доносившийся снизу, из гостиной, быстрый пассаж из «Лебединого озера» сменился другой музыкальной темой: теперь это был медленный вальс, по темпу вполне соответствовавший «тиканью» древоточцев.

«Отступись, — сказал себе Том, — хотя бы на сегодня, но отступись!» А ему так хотелось, чтобы эти два дня — вчерашний и сегодняшний — прошли с максимальной пользой! Он привел в порядок письменный стол, выкинул все ненужные бумаги, подмел в оранжерее, написал несколько деловых писем. Среди прочих — одно важное, которое он просил по прочтении уничтожить, — в Лондон, на домашний адрес Джеффа. Том давно собирался ему написать, да все откладывал и вот наконец-то заставил себя это сделать. В письме он настоятельно советовал Джеффу прекратить продажу «случайно обнаруженных» картин и набросков, якобы принадлежащих кисти покойного Дерватта. «Неужто вам мало доходов от процветающей фирмы художественных принадлежностей и от школы искусств в Перудже?» — риторически вопрошал он Джеффа. В прошлом профессиональный фотограф, а ныне — вместе с бывшим журналистом Эдмундом Банбери — совладелец Бакмастерской художественной галереи, Джефф Констант, в частности, вынашивал идею наладить постоянный сбыт бракованной продукции Бернарда Тафтса, то есть неудавшихся имитаций Дерватта. До сей поры все шло гладко, но Том из соображений безопасности категорически потребовал прекращения подобной практики.

Он решил немного пройтись, выпить кофейку в заведении Жоржа и отвлечься от неприятных мыслей. Часы показывали всего половину десятого. Элоиза в гостиной болтала по-французски со своей подругой Ноэль. Та жила с мужем в Париже, но сегодня приехала одна и собиралась остаться на ночь.

— Ну как, милый? Можно поздравить с победой? — прощебетала Элоиза.

— Какое там! Полный провал! — невесело рассмеялся Том. — Древоточцы меня доконали.

— О-о-о! — сочувственно простонала Ноэль, но тут же не удержалась и звонко расхохоталась. Ее мысли явно были заняты чем-то другим, и ей не терпелось вернуться к разговору с Элоизой, прерванному его приходом. Том знал, что в конце сентября — начале октября они собираются совершить какой-нибудь круиз, предвещавший максимум острых ощущений, — возможно, в Антарктику — и хотят, чтобы он к ним присоединился. Муж Ноэль категорически отказался сопровождать их под предлогом множества дел.

— Я собираюсь пройтись. Вернусь минут через тридцать. Сигареты купить? — спросил он, обращаясь к обеим.

— Да, пожалуйста! — отозвалась Элоиза. Она курила «Мальборо».

— А я бросила, — сказала Ноэль.

«Уже в третий раз, если не ошибаюсь», — отметил про себя Том. Он кивнул и направился к парадной двери.

Мадам Аннет еще не успела запереть ворота. «Надо будет не забыть это сделать на обратном пути», — подумал Том и зашагал по направлению к центру Вильперса. Для середины августа было довольно прохладно. В палисадниках соседних домов за проволочными оградами пышно цвели розы.

Благодаря лампам дневного света на улицах казалось светлее обычного, но Том вдруг отчего-то пожалел, что не взял с собой фонарик, — пешеходных дорожек в Вильперсе практически не было. Том вздохнул полной грудью и вместо древоточцев попытался занять свои мысли чем-нибудь более приятным. Он стал думать о концерте для клавесина Скарлатти,[1] который ему предстояло играть на уроке завтра утром, а также о том, что, вероятно, в октябре можно будет свозить Элоизу в Америку. Это будет ее второй визит. Ей очень понравился Нью-Йорк, а от Сан-Франциско она пришла в полный восторг.

Там и тут в деревенских домиках замерцали желтые огоньки. Прямо перед ним, над входом в заведение «У Жоржа», косая неоновая вывеска со словом «Tabac» бросала вниз розовый отсвет.

— Привет, Мари, — входя, бросил Том хозяйке, которая как раз в этот момент со стуком пододвинула кружку с пивом очередному жаждущему. Завсегдатаями этого бара были обычные работяги, он находился в двух шагах от Бель-Омбр, к тому же здесь всегда было занятнее, чем в других, более респектабельных заведениях такого рода.

— А, месье Тома! Как жизнь? — откликнулась Мари, не без кокетства встряхивая гривой черных кудрей. Ей было никак не меньше пятидесяти пяти. — Вот и я про то же! — выкрикнула она, видимо возвращаясь к разговору с двумя мужчинами, которые, ссутулившись за стойкой, потягивали дешевый пастис. — Вот жопа! Вот паршивец! Расстилается перед каждым, как шлюха, которая работает до потери пульса! — продолжала Мари. Она вопила что было мочи, видно, ей очень хотелось, чтобы хоть кто-нибудь прислушался к ее ругани. Похоже, она напрочь забыла о том, что в ее заведении подобная ругань висит в воздухе с утра до ночи. Никто из двоих теперь уже громко оравших друг на друга мужчин не обратил на ее слова ни малейшего внимания.

«Любопытно, кого Мари поносит на этот раз, — подумал Том. — Жискар д’Эстена или кого-нибудь из местных воротил?»

— Кофе, — попросил он, улучив момент, — и пачку «Мальборо».

Том знал, что Жорж и Мари были сторонниками Жака Ширака, которого многие почему-то считали фашистом.

— Эй, Мари, ты там потише! — прогудел Жорж. Круглый, как бочонок, маленький и коротконогий, с большими пухлыми руками, он стоял за стойкой слева от Тома, протирая запотевшие стаканы и ловко выстраивая их на полке возле кассового аппарата. За спиной Тома в самом разгаре была шумная игра в настольный футбол: четверо парней яростно дергали за рычаги, маленькие свинцовые человечки в свинцовых шортах раскачивались взад-вперед и били по шарику-мячу.

Краем глаза Том вдруг заметил слева от себя паренька, опирающегося спиной о стойку. Несколько дней назад он уже видел этого подростка на дороге возле своего дома. Да, точно, это был он — каштановые волосы и одежда, какую здесь носят все работяги: синяя джинсовая куртка, синие джинсы. В тот раз, когда Том увидел его впервые, — это было после полудня, когда он открывал ворота знакомому, — паренек стоял под большим платаном напротив дома, но при виде Тома оставил свой пост и быстро зашагал по дороге в противоположном от Вильперса направлении. Уж не следил ли он за домом, изучая привычки его обитателей с целью ограбления? Этого еще недоставало, как будто мало ему на сегодня жуков-древоточцев! Чепуха какая-то! Надо выбросить все это из головы.

Том помешал кофе, сделал глоток, снова посмотрел на паренька и поймал устремленный на него взгляд. Тот мгновенно опустил глаза и подвинул к себе бокал с пивом.

— Только послушайте, месье Тома! — перегнувшись через стойку, проговорила Мари громким шепотом, едва различимым среди какофонии звуков, производимой только что включенным музыкальным автоматом. — Видите американца? — продолжала она, указывая большим пальцем на юношу. — Говорит, будто приехал сюда на летние заработки. Ха-хч! — Она хрипло расхохоталась. То ли ее страшно позабавила сама идея, будто американец способен заниматься физическим трудом, то ли она хотела таким образом дать понять, что во Франции работы не найти — сплошная безработица. — Хотите с ним познакомиться?

— Нет, спасибо, — ответил Том. — У кого он работает?

Мари недоуменно пожала плечами и переключила внимание на очередного посетителя.

— А пошел ты сам знаешь куда! — бросила она другому алчущему и отвернула кран пивного бочонка, чтобы наполнить бокал.

Том стал думать об Элоизе и о запланированном ими путешествии в Америку. На этот раз надо обязательно повезти ее в Новую Англию, в Бостон с его знаменитым рыбным рынком, Залом независимости, Молочной и Хлебной улицами. Это был его родной город, хотя теперь Том едва ли сможет его узнать. Доброе старое время. Жалкий ежегодный подарок от тетушки Дотти в виде чека всегда на одну и ту же сумму — 11 долларов 79 центов… Тетка умерла, завещав ему десять тысяч, но не свой чопорный, захламленный домишко, что было бы То́му гораздо приятнее. Во всяком случае, он сможет показать Элоизе дом, в котором вырос, — хотя бы только снаружи. Скорее всего, он достался в наследство детям теткиной сестры, потому что своих детей у Дотти не было. Том положил на стойку семь франков за кофе и сигареты и, подняв глаза, заметил, что парень в синей куртке тоже расплачивается. Он достал из пачки сигарету, пожелал всем вместе и никому в отдельности доброго вечера и вышел.

Уже совсем стемнело. Том пересек главную улицу и свернул на другую, более темную, на которой в каких-нибудь трехстах ярдах находился его дом. Улица была почти прямая, широкая и мощеная, Том изучил ее достаточно хорошо и тем не менее обрадовался проезжавшей мимо машине, фарами осветившей левую сторону дороги — как раз ту, по которой он двигался к дому. Машина скрылась, и Том услышал позади себя быстрые, легкие шаги. Он обернулся.

В свете фонарика, который был в руках незнакомца, Том увидел синие джинсы и теннисные туфли. Мальчишка из бара.

— Мистер Рипли!

— Что вам нужно? — настороженно отозвался Том.

— Добрый вечер.

Парень остановился, и Том услышал запинающийся голос:

— Меня зовут Б-билли Роллинс. Раз уж у меня есть фонарь, можно я провожу вас до дома?

Сквозь темноту Том смутно разглядел широкоскулое лицо, темные глаза. Ростом паренек был чуть пониже его и держался почтительно.

Попытка ограбления? Или у него сегодня просто нервы разгулялись? В кармане — всего-то две-три десятифранковые купюры, но схватка в темноте не вызывала у Тома ни малейшего энтузиазма.

— Спасибо, но это ни к чему, — ответил он. — Мой дом совсем рядом.

— Я знаю. Мне все равно в вашу сторону.

Том с опаской поглядел в темноту и двинулся вперед.

— Вы американец? — спросил он.

— Так точно, сэр, — ответил паренек. Он старался держать фонарик так, чтобы было удобно им обоим, но при этом больше смотрел на Тома, чем на дорогу. Том держался от него на некотором расстоянии и вынул руки из карманов, чтобы защитить себя в случае нападения.

— На каникулах?

— Что-то вроде того. И немного подрабатываю. Садовником.

— Да? И где же?

— В Море́, в частном доме.

Том пожалел, что в это время на дороге не было ни одной машины, — в свете фар он смог бы по выражению лица определить, что на уме у его спутника. Голос его звучал напряженно, а это был тревожный знак.

— Чей именно дом вы имеете в виду?

— Мадам Жанны Бутен, Рю-де-Пари, восемьдесят семь, — быстро ответил юноша. — У нее довольно обширный сад. Много плодовых деревьев, но я-то в основном занимаюсь прополкой и стрижкой газонов.

Том нервничал. Пальцы его невольно сжались в кулаки.

— Ночуете в Море́?

— Да. У хозяйки маленький домик в саду. Там есть и кровать, и водопровод. Правда, горячей воды нет, но летом это не так уж важно.

— Парижу вы предпочли провинцию? Как это непохоже на американца! — с искренним удивлением заметил Том. — А где вы живете в Штатах?

— В Нью-Йорке.

— Сколько вам лет?

— Скоро девятнадцать.

Том дал бы ему меньше.

— А у вас есть разрешение на работу?

Впервые с момента встречи паренек улыбнулся:

— Нет. У нас устная договоренность. Я получаю пятьдесят франков в день. Знаю, это меньше, чем полагается, зато мадам Бутен предоставляет мне жилье. Однажды она даже пригласила меня на ланч. Всегда можно купить хлеб, сыр и перекусить в коттеджике или же пойти в кафе.

Судя по выговору, паренек явно получил хорошее воспитание, более того — правильно произнесенная фамилия владелицы дома указывала на то, что и французский ему знаком.

— И давно вы так живете? — по-французски спросил Том.

— Шесть дней, — на том же языке ответил юноша.

Том увидел впереди склонившийся над дорогой старый вяз и облегченно вздохнул: это означало, что до ворот его дома осталось всего каких-нибудь пятьдесят шагов.

— Что вас привело в эти края?

— Ну, может быть, то, что здесь, в окрестностях Фонтенбло, много зелени. Я люблю бродить по лесу. И от Парижа недалеко. Я пожил в Париже неделю, походил, посмотрел.

Том замедлил шаг. Любопытно, отчего паренек заинтересовался им настолько, что даже выяснил, где он живет.

— Давайте-ка перейдем на другую сторону, — сказал он.

До бежевой полоски гравия, освещенной лампой над парадной дверью особняка, было теперь несколько ярдов.

— Как получилось, что вы даже знаете, где я живу? — спросил Том.

По тому, как юноша опустил голову, по тому, как дрогнул свет фонарика, Том понял, что его вопрос привел того в замешательство.

— Это вас я видел вот тут у дороги дня два-три назад, верно?

— Верно, — тихо ответил паренек. — Я встречал ваше имя в газетах — еще в Америке и, раз уж оказался рядом с Вильперсом, решил посмотреть на ваш дом.

«Так-так, в газетах, значит. Только зачем ему это понадобилось?» — подумал Том. Он, разумеется, знал, что в Штатах на него заведено досье.

— Велосипед в деревне оставили?

— Нет.

— А как же вы сегодня собираетесь добраться до Море́?

— Автостопом. Или пешком.

Семь километров?! С чего бы это пускаться в столь долгий путь после девяти вечера, если тебе не на чем добраться домой?

Слева от парадных дверей слабо светилось окно: значит, экономка мадам Аннет уже у себя в комнате, но еще не легла.

— Можете, если хотите, зайти и выпить еще кружечку пива, — предложил Том, берясь за неплотно прикрытую створку кованых ворот.

Юноша сдвинул темные брови, прикусил нижнюю губу и опасливо взглянул на парные башенки, украшавшие фронтон Бель-Омбр, будто ему предстояло принять решение чрезвычайной важности.

— Я… — начал он и запнулся.

Недоумение Тома возросло.

— У меня машина. Я потом сам отвезу вас в Море́, — сказал он.

Паренек молчал. В чем дело? Может, на самом деле он вовсе и не живет в Море́?

— Благодарю вас, хорошо, я зайду на минутку, — наконец ответил юноша.

Они прошли через ворота. Том их прикрыл, но не стал запирать, оставив большой ключ в замке с внутренней стороны. Ночью его обычно прятали под кустом рододендрона рядом с оградой.

— К жене приехала подруга, — сказал Том, — но мы можем выпить пива на кухне.

Парадные двери оказались тоже незапертыми. В гостиной горел свет, но Элоиза и Ноэль, очевидно, уже поднялись наверх. Обычно Ноэль с Элоизой болтали до глубокой ночи либо в комнате для гостей, либо у Элоизы в спальне.

— Что будете пить — кофе или пиво?

— Как тут мило! — сказал юноша, оглядывая гостиную. — Вы умеете играть на клавесине?

— Беру уроки два раза в неделю, — с улыбкой ответил Том. — Пойдемте же на кухню.

Том свернул налево, и через холл оба они прошли в кухню. Том зажег свет и достал из холодильника упаковку «Хейнекена».

— Есть хотите? — спросил Том, заметив на полке холодильника остатки ростбифа, завернутые в фольгу.

— Спасибо, нет, сэр.

Там, в гостиной, взгляд юноши задержался на двух картинах: одна — «Мужчина в кресле» — висела над камином, другая, чуть поменьше, кисти Дерватта под названием «Красные стулья», — на стене возле большого, до пола, окна. Паренек почти сразу отвел взгляд от картин, однако же это не ускользнуло от внимания Тома. Странно — почему он заинтересовался именно Дерваттом, а не большей по размеру, выполненной в ярких сине-красных тонах картиной кисти Соутена, которая висела над клавесином?

Том жестом пригласил гостя присесть на диван.

— В этих рабочих штанах? Нет-нет, они слишком грязные, — отозвался подросток. Диван был обит желтым шелком. Кроме него в кухне стояло еще несколько простых деревянных стульев, но Том предложил пройти прямо к нему в комнату. С упаковкой пива и открывалкой в руках он стал подниматься по витой лестнице. Паренек послушно следовал за ним. Дверь в комнату Ноэль была открыта, там горел свет, но никого не было, зато из-за неплотно прикрытой двери, ведущей на половину Элоизы, доносились смех и веселые голоса. Том повернул налево, к себе, и включил свет.

— Вот мой стул, он деревянный, — предложил Том. Он выдвинул на середину комнаты стул с подлокотниками, стоявший у письменного стола, и стал открывать бутылки с пивом.

Юноша задержался взглядом на квадратном комоде времен Веллингтона.[2] Крышка и окованные медью углы комода, шишечки его выдвижных ящиков сияли, как зеркало, начищенные неутомимой мадам Аннет.

Паренек с одобрением покачал головой. У него было красивое, правда, чуть-чуть угрюмое лицо и решительный, хорошо очерченный подбородок.

— Да, неплохо вы тут устроились! — протянул он то ли с насмешкой, то ли с легкой завистью.

Уж не собрал ли мальчишка о нем подробные сведения, после чего решил, что он аферист?

— Собственно, отчего бы и нет? — отозвался Том и, передавая ему бутылку, добавил: — Извините, про стаканы я забыл.

— Вы не против, если я сначала вымою руки? — спросил подросток с чопорной учтивостью.

— Разумеется, нет. Сюда, пожалуйста, — ответил Том и включил свет в ванной комнате.

Его юный гость склонился над раковиной и целую минуту оттирал и отмывал руки. Дверь он оставил открытой и вернулся, довольно улыбаясь.

— Так-то лучше! Горячая вода — это вещь! — сказал он.

У него были хорошие, крепкие зубы, по-детски свежие губы, прямые каштановые волосы.

— Чем это там пахнет? — спросил он, берясь за бутылку. — Это грунтовка? Вы что — занимаетесь живописью?

— Временами, — со смешком ответил Том. — Только сегодня я просто морил древоточцев, которые завелись в полках. (Ну уж нет — он ни за что не будет развивать эту тему!)

Когда паренек опустился на стул, Том спросил:

— Как долго вы собираетесь оставаться во Франции?

— Приблизительно месяц, — после некоторого раздумья ответил паренек.

— А потом что? Вернетесь в колледж? Вы ведь учитесь в колледже?

— Пока нет. И не уверен, что мне этого хочется. Я должен еще подумать.

Он запустил пальцы в волосы и попытался зачесать их на левый висок, но отдельные волоски на макушке упрямо топорщились. Изучающий взгляд Тома его явно смутил, и он поспешно сделал глоток пива. Том заметил крошечное пятнышко, вернее, родинку на правой щеке паренька.

— Хотите принять горячий душ? Пожалуйста! — сказал Том.

— О нет, спасибо. Я, наверное, выгляжу не очень-то опрятно, но я прекрасно отмываюсь холодной водой.

Подросток наклонился, чтобы поставить на пол пустую пивную бутылку, и его внимание привлекло что-то в корзинке для мусора.

— «Фонд приюта для четвероногих», — прочел он вслух надпись на выброшенном конверте. — Интересно! Вы сами бывали в этом фонде?

— Нет. Время от времени они присылают нам ксерокопированные письма с просьбой о пожертвованиях. А что?

— Видите ли, на этой неделе я как-то прогуливался по лесной проселочной дороге к востоку от Море́ и встретил пару — мужчину и женщину, которые интересовались, не знаю ли я, где именно находится этот приют, поскольку, как им кто-то сказал, он должен располагаться именно в этих местах — где-то возле Вену-Ле-Саблона. Уже несколько часов эта пара блуждала в поисках. Им хотелось взглянуть на приют, потому что они несколько раз посылали туда деньги.

— В своих посланиях организаторы сообщают, что просят жертвователей воздержаться от посещений, так как появление посторонних нервирует животных, — стал объяснять Том. — Они стараются найти новых хозяев для своих питомцев через почту, а затем расписывают, какое счастье обрела кошечка или собачка на новом месте. — Том иронически улыбнулся, вспомнив о том, какой дешевой сентиментальностью веяло от всех этих историй.

— Вы тоже посылали им деньги?

— Да, несколько раз — франков по тридцать.

— По какому адресу?

— Кажется, в Париж на номер почтового ящика.

Теперь улыбнулся Билли.

— Вот было бы забавно, если бы оказалось, что этого приюта на самом деле вовсе не существует! — воскликнул он.

— А что? Вполне может быть, что сбор пожертвований — просто афера. Как мне это самому не пришло в голову? — весело произнес Том и откупорил еще две бутылки.

— Можно взглянуть? — спросил Билли, имея в виду конверт.

— Отчего же нет? Пожалуйста.

Билли вытащил из конверта несколько страниц размноженного текста, пробежал их глазами и громко прочел:

— «Прелестное маленькое создание вполне заслужило рай… райское местечко, ниспосланное ему провидением с нашей помощью». Это про котенка. А вот еще: «Сегодня у порога приюта был подобран терьер… фокстерьер, каштановый с белыми пятнышками… в крайней степени истощения. Чтобы спасти его, срочно требуются инъекции пенициллина, а также других поддерживающих препаратов…» Интересно все-таки, где же именно находится этот замечательный «порог»? — протянул паренек. — Что, если все это — чистое надувательство? — Последнее слово он произнес, словно бы смакуя. — Я бы, пожалуй, потратил время на то, чтобы отыскать этот приют — если, конечно, он существует. Мне любопытно!

Том посмотрел на него с удивлением: впервые с момента их встречи Билли… как его там? — Роллинс проявил к чему-то искренний живой интерес.

— Париж, восемнадцатый округ, до востребования, почтовый ящик номер двести восемьдесят семь, — прочел Билли адрес на конверте. — Вот бы узнать, в каком именно почтовом отделении восемнадцатого округа есть ящик под этим номером, — продолжал он размышлять вслух. — Можно мне взять конверт, вы все равно его выбросили?

Тома поразило столь неожиданное рвение. Откуда у этого юнца такая тяга к разоблачению мошенничества?

— Вам что — самому случалось стать жертвой обмана?

У Билли вырвался короткий смешок. По выражению его лица можно было предположить, будто он пытается вспомнить, бывало с ним такое или нет.

— Пожалуй, нет, — наконец ответил он. — Во всяком случае, не в чистом виде.

«Возможно, его просто когда-то обманули», — подумал Том, но не стал допытываться, а вместо этого сказал:

— Было бы занятно послать этим людям письмо, дескать, мы вас раскусили — вы наживаетесь за счет несуществующего приюта, так что не удивляйтесь, если у почтового ящика вас будет поджидать полиция, — и подписаться вымышленными именами.

— Лучше их не предупреждать, — с энтузиазмом подхватил паренек, — а выследить и нагрянуть неожиданно! Представляете — вдруг окажется, что это парочка бандитов, которые снимают шикарную квартиру! Их можно вычислить — по номеру почтового ящика!

В этот момент в дверь постучали. Том поднялся и подошел к дверям. В холле стояла Элоиза. Поверх пижамы на ней была легкая индийская шаль.

— Ах, оказывается, ты не один! — сказала она. — Я слышала голоса, но думала, что это радио!

Том взял ее за руку и потянул за собой в комнату.

— Знакомьтесь — Элоиза, моя жена, — сказал он.

— Билли Роллинс, к вашим услугам, мадам. Счастлив познакомиться, — вскочив на ноги, по-французски отозвался паренек с учтивым поклоном.

— Билли трудится в Море́ в качестве садовника, — переходя на родной язык Элоизы, пояснил Том. — Он из Нью-Йорка. А ты хороший садовник, Билли? — полушутя спросил он.

— Во всяком случае, я стараюсь, — потупясь, ответил Билли и аккуратно поставил пустую бутылку на пол, рядом с письменным столом.

— Надеюсь, ваше пребывание во Франции будет приятным, — весело отозвалась Элоиза, но при этом успела окинуть незнакомца внимательным взглядом. — Я только хотела пожелать спокойной ночи, Тома. Завтра с утра мы с Ноэль собираемся сначала заглянуть в антикварный магазин на Паве-де-Руа и потом пообедать в Фонтенбло в «Черном орле». Хочешь к нам туда подъехать?

— Спасибо, милая, но навряд ли. Развлекайтесь без меня. Я ведь еще успею увидеться с вами обеими утром, не так ли? Спокойной ночи и приятных сновидений. — Том поцеловал Элоизу в щеку и добавил: — Я отвезу Билли домой, так что не тревожься, если вернусь за полночь. Я запру двери и ворота, когда буду уезжать.

Билли долго отказывался, уверяя, что его обязательно кто-нибудь подбросит, но Том настоял на своем: ему хотелось убедиться воочию, что дом на Рю-де-Пари действительно существует.

— Значит, твоя семья живет в Нью-Йорке, — сказал Том, когда они сели в машину. — Можно полюбопытствовать, чем занимается твой отец?

— Он? Электроникой. Я хочу сказать, они там делают измерительные приборы. Чтобы все измерять с помощью электроники. Он один из менеджеров компании.

Том сразу понял, что мальчишка лжет.

— У тебя хорошие отношения с родителями?

— Да-да. Они…

— Вы переписываетесь?

— Ну да. Они знают, где я.

— А куда собираешься после Франции? Домой?

После непродолжительной паузы Билли ответил:

— Может, поеду в Италию. Еще не решил.

— Мы правильно едем? Куда теперь — сюда?

— Нет, в противоположную сторону, — поспешно сказал паренек, — но улица та самая.

Вскоре они остановились у довольно скромного, средних размеров дома, погруженного в полную темноту.

За низкой белой стеной, ограждавшей его от тротуара, смутно виднелся сад, сбоку — запертые на ночь ворота.

— Это мой личный ключ, — сказал Билли, доставая его из кармана куртки. — Главное — не шуметь. Большое вам спасибо, господин Рипли.

Когда он уже открывал дверцу машины, Том произнес:

— И не забудь рассказать мне все, что раскопаешь насчет приюта для бедненьких животных.

— Непременно, сэр, — ответил с улыбкой паренек.

Том наблюдал, как он подошел к темным воротам, светя себе фонариком, повернул ключ в замке, затем обернулся и помахал на прощанье. Когда Том развернул машину назад, то явственно различил над парадной дверью дома синюю металлическую табличку с номером 78.

«Странно, — подумал он. — Зачем парню понадобилась такая скучная работа, пускай даже ненадолго? Разве что… разве что он от кого-то или от чего-то прячется?» Однако Билли не был похож на хулигана «Скорее всего, — решил про себя Том, — мальчишка просто поскандалил с родителями, или же его бросила девушка, и он решил уехать подальше, чтобы позабыть обо всем».

Том был уверен, что у этого Билли есть на что жить и ему вовсе не обязательно гнуть спину за пятьдесят франков в день.

2

Тремя днями позже Том и Элоиза сидели за завтраком в гостиной и просматривали корреспонденцию — письма и газеты, которые доставили с утренней почтой в девять тридцать. Для Тома это была уже вторая чашка кофе, первую мадам Аннет подала ему еще около восьми вместе с чаем для Элоизы. Всю ночь небо хмурилось, видимо, надвигалась буря. Предгрозовое состояние атмосферы заставило Тома проснуться еще до восьми, то есть до появления мадам Аннет. Теперь же, около десяти, за окном зловеще потемнело и уже слышались отдаленные раскаты грома.

— Открытка от Клеггов! — воскликнула Элоиза. — Из Норвегии — подумать только! Они совершают северный круиз — помнишь? Взгляни, Том, ну разве это не прелесть?

Том поднял глаза от «Интернейшнл геральд трибьюн» и взял из рук Элоизы открытку. На ней был изображен белый пароход, плывущий по фьорду. Холмистые берега покрывала ярко-зеленая травка. На переднем плане, в излучине фьорда, виднелось несколько уютных коттеджей.

— Похоже, там глубоко, — заметил Том, которому непонятно отчего вдруг пришла в голову мысль о том, как мучительно тонуть. Он боялся глубины, терпеть не мог плавать и часто думал о том, что его конец каким-то образом будет связан с водной стихией.

— Прочти-ка, что они пишут.

Текст был на английском, и в конце стояли подписи обоих супругов — Ховарда и Розмэри. Англичане Клегги были их соседями и жили всего в пяти километрах от Бель-Омбр.

— «Здесь просто божественно — такая тишина! — стал читать вслух Том. — Для соответствующего настроя все время ставим пластинки с музыкой Сибелиуса.[3] Сейчас полночь, но солнце светит, как днем, так „жаль, что вы не здесь, рядом с нами!“».

Том перестал читать, и тут же раздался оглушительный треск электрических разрядов. Гром гремел и урчал, как потревоженный сторожевой пес.

— Ну и достанется нам сегодня, — заметил Том. — Надеюсь, что георгины устоят. — На всякий случай он их все-таки заранее привязал к палочкам.

— Что ты так нервничаешь? — спросила Элоиза, забирая у него открытку. — Можно подумать, у нас до этого не бывало гроз. Я, наоборот, даже рада, что она грянет сейчас, а не вечером. Сам знаешь, сегодня я должна быть у папы в Шантильи.

Разумеется, Том это знал. Еженедельно по пятницам родители Элоизы ожидали их к ужину, и Элоиза старалась не нарушать этой договоренности. Том сопровождал ее далеко не каждый раз. Он предпочитал не ездить. Они были людьми чопорными и скучными — не говоря уже о том, что относились к нему довольно прохладно. Том находил забавным то, как Элоиза всегда говорила, что отправляется к папе, а не к родителям. Разумеется, ведь денежками распоряжается именно папенька! Из двоих супругов мамаша была более щедрой и мягкой по натуре. Том, однако, очень сомневался, что в критической ситуации — если Том почему-либо переступит границы дозволенного (что едва не произошло во время истории с Бернардом и американцем Мёрчисоном из-за картин Дерватта) — у мамочки хватит духу не позволить папаше Плиссону лишить их финансовой дотации. Именно эта дотация позволяла им должным образом содержать Бель-Омбр…

Том закурил и со страхом и радостным волнением стал ждать очередной яростной вспышки молнии. Ему снова вспомнился папаша Жак Плиссон — пухлый напыщенный человечек, который благодаря тугому кошельку мог управлять судьбами, словно новоявленный колесничий упряжкой коней. Жаль, конечно, что деньги обладают такой силой, но тут уж ничего не поделаешь.

— Еще чашечку кофе, месье Тома?

Возле его кресла стояла мадам Аннет. Серебряный кофейник едва заметно подрагивал в ее руках.

— Спасибо, пока достаточно, мадам Аннет, но кофейник оставьте, может быть, я выпью через некоторое время.

— Пойду проверю окна, — сказала экономка, опуская кофейник на подставку посредине стола. — Как темно! Наверное, гроза будет сильная.

Она взглянула на него из-под тяжелых полуопущенных век своими синими глазами, на мгновение их взгляды встретились, но она тут же торопливо направилась к лестнице. Том подозревал, что она уже проверяла окна — может быть, даже не один, а два раза. Сделать это лишний раз ей было приятно, и Том оценил ее внимательность. Ему не сиделось на месте, он встал, подошел к окну, где было чуть больше света, и развернул «Дейли трибьюн» на странице с объявлениями о всякого рода новостях. Так-так… Фрэнк Синатра очередной раз заявляет о намерении окончательно распрощаться со сценой — теперь, после выхода на экраны фильма с его участием.

А вот еще:

«Фрэнк Пирсон, горячо любимый сын покойного магната пищевой промышленности (производство деликатесов), исчез из родного дома (в штате Мэн). Его семья крайне обеспокоена.

В течение трех недель от него нет никаких вестей. После смерти отца (в июле) Фрэнк находился в глубокой депрессии».

Том припомнил сообщения об этом событии. Даже лондонская «Санди таймс» уделила Пирсону несколько десятков строк: подобно сенатору от Алабамы Джорджу Уоллесу,[4] Джон Пирсон не мог передвигаться без инвалидного кресла, поскольку некто — и, вероятно, по сходным причинам — пытался его убить. Он был сказочно богат — не так, как Говард Хьюз, но тем не менее его состояние исчислялось сотнями миллионов долларов. Его фирма производила диетические продукты, экологически чистую пищу, еду для гурманов. То́му запомнился этот некролог, особенно в связи с тем, что соответствующие власти так и не пришли к единому заключению об обстоятельствах смерти: то ли он сам решил свести счеты с жизнью, направив кресло со скалы прямо под откос, то ли это был несчастный случай. С этой скалы Джону Пирсону нравилось наблюдать закат, и он категорически отказывался поставить там ограду — она испортила бы вид на море.

Кррэ-кк. Трах-та-рарах!

Том отпрянул от оконного стекла и расширенными глазами посмотрел в сторону оранжереи — уж не разбились ли там стекла?!

От внезапного порыва что-то забренчало-загрохотало по крыше. «Наверное, просто ветка», — с опаской подумал Том. Равнодушная к буйству стихий, Элоиза просматривала в это время новый журнал.

— Мне пора одеваться, — проговорил Том. — Надеюсь, ты сегодня ни с кем не договаривалась встречаться за ланчем?

— Нет, милый. До пяти я никуда не выйду. Да не волнуйся ты по пустякам. Дом вполне надежен и не собирается разваливаться.

Том согласно кивнул, но, когда вспышки молнии озаряли все вокруг, ему становилось не по себе. Он поднялся наверх, принял душ и стал бриться. «Прибрал бы поскорее Господь папашу Плиссона», — подумалось ему. Не то чтобы им с Элоизой требовалось больше денег — совсем нет! Просто он донельзя раздражал Тома (то есть выступал в классическом амплуа стервы-тещи), да еще к тому же был сторонником этого Ширака…

Уже одетый, Том чуть приоткрыл боковое окно. Ему в лицо ударил влажный ветер. Он с наслаждением вдохнул полной грудью, но тут же захлопнул окно. Какой упоительный воздух! Пахло дождем и сухой землей. Том прошел в комнату Элоизы. Там окна были плотно закрыты, и по ним со свистящим звуком струилась вода. Мадам Аннет поправляла покрывало на их широкой супружеской постели.

— Теперь все в полном порядке, месье Тома, — проговорила она, заботливо поправила подушки и выпрямилась. Ей было далеко за шестьдесят, но выглядела она значительно моложе. Глядя на энергичные движения ее невысокого ловкого тела, Том от всей души надеялся, что впереди у нее еще много лет активной жизни.

— Хочу быстренько проверить, как там в саду, — сказал Том.

Он сбежал вниз, открыл входную дверь и поспешил к цветнику за домом. Воткнутые им возле георгинов палочки стояли крепко, веревочки не развязались. Правда, головки «Алых лучей» отчаянно мотало ветром, но ни им, ни любимцам Тома, игольчатым оранжевым георгинам, ничего не грозило.

Свинцовое небо на юго-западе озарила вспышка молнии, и Том замер под дождем, ожидая очередного громового раската. Наконец он грянул — зловещий, скрежещущий и глухой.

Что, если мальчишка, встретившийся ему недавно, и есть тот самый Фрэнк Пирсон? И возраст подходит, он выглядел скорее на шестнадцать, чем на девятнадцать. Правда, мальчишка говорил, что он из Нью-Йорка, а не из Мэна. А впрочем, не публиковала ли «Геральд» фотографию всего семейства в связи со смертью старика? Фотография самого Джона Пирсона, разумеется, была, но Том абсолютно не помнил, как он выглядел. Или Том видел ее в «Санди таймс»? Зато мальчишку, который увязался за ним три дня назад, Том запомнил лучше, чем обычно запоминал незнакомых людей. У него было неулыбчивое, даже, пожалуй, мрачноватое выражение лица, решительный, плотно сжатый рот, прямые темные брови. Ах да! — еще родинка на правой щеке — не настолько крупная, чтобы быть заметной на фотографии, и все же — примета. Парнишка держался не просто вежливо, но был все время настороже.

— Тома! Иди же скорей в дом! — крикнула из окна Элоиза. — Или ты хочешь, чтобы в тебя ударила молния?

— Я совсем не промок, — отозвался Том, вытирая о коврик ноги в высоких ботинках со шнуровкой. — Просто задумался.

— О чем? Вытри волосы, — сказала она, подавая ему полотенце.

— Сегодня у меня урок. Роже придет в три. Надо разучить сонатину Скарлатти. Буду заниматься сейчас и после ланча — тоже.

Элоиза улыбнулась. В отблесках дождя зрачки ее серо-голубых глаз, казалось, излучали фиалковое сияние, которое Том просто обожал. Может быть, именно для усиления эффекта она и надела сегодня лавандового цвета платье? Вряд ли. Просто удачное совпадение.

— Я как раз собиралась позаниматься, — продолжала Элоиза по-английски, ученически тщательно выговаривая слова, — когда увидела, как ты, словно идиот, стоишь под дождем посреди лужайки.

Она села на стульчик перед клавесином, выпрямила спину и потрясла кистями рук. «Прямо как настоящий профессионал», — подумал Том. Он прошел на кухню. Стоя на деревянном трехногом табурете, мадам Аннет наводила порядок в верхней части кухонного буфета. Одну за другой она методично перетирала баночки и бутылочки со специями. Для приготовлений к ланчу было еще слишком рано, а поход за покупками в деревенскую лавку она отложила из-за дождя.

— Я хочу найти кое-что в старых газетах, — сказал Том, наклоняясь к корзине с ручкой и крышкой, где хранились газеты. Она стояла в углу коридорчика, который вел в комнаты мадам Аннет.

— Вы ищете что-то определенное, месье? Вам помочь?

— Спасибо, я справлюсь. Одну минуту. Похоже, мне нужны американские газеты, — рассеянно говорил он, перебирая июльские номера «Геральд трибьюн». Весь вопрос в том, где было опубликовано это сообщение — в отделе некрологов или в новостях. У Тома осталось смутное воспоминание, что текст с фотографией располагался наверху первой страницы, в левой колонке. В корзине нашлось всего десять номеров за июль, остальные отсутствовали. Том поднялся к себе и нашел там еще несколько номеров, но ни в одном из них не обнаружил упоминания о Джоне Пирсоне.

До слуха Тома донеслись звуки инвенции Баха. Элоиза играла прекрасно. Уж не завидует ли он? То́му стало смешно. Можно не волноваться: наверняка сонатина Скарлатти в его исполнении заслужит у их общего учителя, месье Роже Лепти, не меньше похвал, чем инвенция Баха в исполнении Элоизы! Том и в самом деле рассмеялся вслух. Уперев руки в бока, он с разочарованием посмотрел на кучку газет на полу. Он решил попытать счастья со справочником «Who is who» и через коридор прошел в комнату под башенкой, которая служила им библиотекой. Он снял с полки английский справочник, но там не было упоминания о Джоне Пирсоне.

Тогда он достал том, опубликованный несколькими годами раньше в Штатах. Снова неудача. Правда, оба справочника были более чем пятилетней давности, к тому же Джон Пирсон вполне мог оказаться одним из тех типов, которые отказываются сообщить какие-либо данные о себе.

Умеренно громкий финальный аккорд инвенции прозвучал в третий раз.

Любопытно, заглянет ли к нему снова тот паренек… Том думал, что да, заглянет.

После ланча Том разучивал сонатину Скарлатти. Теперь ему хватало усидчивости на полчаса и более — не то что несколько месяцев назад, когда каждые пятнадцать минут приходилось делать перерыв и гулять по саду. Роже Лепти,[5] фамилия которого находилась в полном противоречии с его внешностью — это был высокий, полный мужчина с кудрями и в очках, за что Том окрестил его французским Шубертом, — однажды заметил, что садовые работы губительны для рук музыканта. Том не пожелал бросать любимое занятие, но пошел на компромисс: сложные работы вроде удаления мучнистой росы он целиком возложил на приходящего садовника Анри. К тому же он вовсе не собирался становиться музыкантом-профессионалом и давать концерты. Хочешь ты этого или не хочешь, но вся жизнь состоит из компромиссов.

Четверть пятого.

— Здесь легато![6] — произнес Роже Лепти. — Легато на клавесине требует особой тщательности и чистоты…

Том сосредоточил все внимание на том, чтобы, не напрягаясь, чисто, но достаточно бегло исполнить трудный пассаж.

Зазвонил телефон. Со вздохом облегчения Том извинился и встал. Элоиза уже закончила играть и теперь одевалась у себя наверху для визита к папа́.

Том не стал подниматься, он снял трубку внизу и услышал голос Билли: тот говорил с Элоизой, которая подошла к телефону раньше Тома.

— Добрый день, мистер Рипли, — робко произнес Билли. — Я тут съездил в Париж. Насчет этого приюта — помните? Получилось… любопытно.

— Ты что-нибудь выяснил?

— Немного… Я подумал, раз это вам интересно, может, я заеду к вам ненадолго сегодня где-то около семи?

— Сегодня? Хорошо, приезжай.

Их разъединили прежде, чем Том успел спросить, как он собирается добраться до Бель-Омбр. Впрочем, он же находил способы добираться до их дома прежде. Том повел плечами, сел за клавесин, выпрямил спину и начал играть. Ему показалось, что на сей раз соната-пикколо Скарлатти у него звучала гораздо лучше.

— Исполнено бегло, — сказал Роже Лепти. В его устах эта похвала дорогого стоила.

После полудня ярость стихий улеглась, и теперь промытый дождем сад сиял в лучах вечернего солнца. Элоиза уехала, пообещав вернуться не позже полуночи. До Шантильи было около полутора часов езды, к тому же, пользуясь тем, что отец уже в десять тридцать отправлялся ко сну, они с матерью обычно после ужина проводили какое-то время за разговорами.

— В семь я жду Билли Роллинса — паренька-американца, — предупредил жену Том.

— Ах да, того, которого ты приводил недавно?

— Я его чем-нибудь покормлю. Возможно, когда ты вернешься, он еще будет здесь.

Элоизе это было неинтересно.

— До скорого, Тома! — прощебетала она, беря в руки букетик махровых, с длинными стеблями маргариток. В центре букета красовался пион — один из последних в этом сезоне.

Поверх юбки с блузкой она предусмотрительно накинула дождевик.

Том начал слушать семичасовые новости, когда у ворот позвонили. Он заранее известил мадам Аннет о том, что в семь к нему придут, но теперь опередил ее, сказав, что встретит гостя сам.

Билли Роллинс уже миновал распахнутые ворота и по гравиевой дорожке приближался к парадным дверям. На этот раз на нем были шерстяные брюки, рубашка и пиджак. Под мышкой он держал плоский пластиковый пакет.

— Добрый вечер, мистер Рипли, — улыбаясь, поздоровался он.

— Здравствуй. Каким образом ты умудрился так точно рассчитать время?

— Взял такси. Я сегодня шикую, — отозвался подросток, тщательно вытирая ноги. — А это вам.

Том развернул пакет и вынул пластинку. Это оказались «Песни» Шуберта в исполнении Фишера-Дискау[7] — новая запись, которую Том недавно слышал.

— Большое спасибо, Билли. Это, как говорится, именно то, что нужно. Я вполне серьезно.

В отличие от прошлого раза, Билли был одет безупречно. Вошла мадам Аннет, чтобы узнать, не нужно ли что-нибудь принести. Том представил ей Билли и, предложив ему сесть, осведомился, желает ли он пива или предпочитает что-нибудь другое. Мадам Аннет вышла, чтобы к обычным аперитивам добавить пиво, и Том объяснил, что жена, как обычно по пятницам, ужинает нынче у родителей.

На сей раз мадам Аннет решила приготовить для Тома джин с тоником и кусочком лимона. Домашнее хозяйство было истинным призванием мадам, и у Тома никогда не было причин жаловаться на ее эксперименты с напитками.

— У вас сегодня был урок музыки? — спросил Билли, заметив на раскрытом клавесине нотный альбом.

— Да. Я играл Скарлатти, а жена — инвенцию Баха. Это гораздо интереснее, чем послеобеденный бридж, — отозвался Том. Он был рад, что Билли не попросил его что-нибудь сыграть. — Ну а теперь рассказывай про свой парижский вояж. Как там поживают наши четвероногие друзья?

— Значит, так. — Билли закинул голову назад, как бы собираясь с мыслями. — Все утро среды я потратил на то, чтобы убедиться, что этот приют на самом деле не существует. Я порасспрашивал в кафе и в гараже. Там сказали, что несколько человек до меня уже интересовались этим приютом, но им про него ничего не известно. Я даже был в местном полицейском участке в Вену. Там тоже ничего о нем не слышали, и на местной карте ничего подобного не обозначено. Даже в гостинице узнавал — все впустую.

Наверное, он имел в виду отель «Гранд Вену» — «Большая охота». Почему-то это название ассоциировалось у Тома с большим капканом. «Придет же такое в голову!» — подумал он с кривой усмешкой.

— Да, похоже, у тебя была напряженная среда, — вслух сказал он.

— Еще бы! Во второй половине дня я, как обычно, еще работал часов пять-шесть в саду мадам Бутен, — ответил Билли и отхлебнул пива. — В четверг, то есть вчера, я поехал в Париж и посетил восемнадцатый округ. Начал со станции метро «Лез Абесс» и добрался до площади Пигаль. Там в почтовых отделениях стал спрашивать, не у них ли зарегистрирован ящик за номером двести восемьдесят семь. Все отвечали одно и то же: подобную информацию они не дают. Тогда я попросил, чтобы мне сообщили хотя бы имя получателя корреспонденции. На мне была обычная рабочая одежда, и я объяснял, что хочу отдать несколько франков в фонд помощи животным — если фонд пользуется этим номером. Они на меня так смотрели, как будто это я был жуликом!

— Ты думаешь, что нашел ту самую почту, где есть именно этот номер?

— Наверняка сказать не берусь. Ни в одном из четырех отделений восемнадцатого округа не признались, что ящик у них имеется, и тогда я сделал, по-моему, верный шаг — он сам собой напрашивался…

Билли выжидательно посмотрел на Тома, словно надеясь, что тот догадается, но То́му не пришло в голову ничего вразумительного, и он спросил:

— Ну и что же именно ты сделал?

— Купил бумагу, марку, зашел в ближайшее кафе и написал: «Милые защитники животных, ваш приют существует только на бумаге. Я — один из тех, кого вы одурачили. Мне удалось отыскать еще нескольких добросердечных жертв вашего жульничества, так что приготовьтесь — скоро вас навестит полиция».

Билли наклонился вперед, по выражению его лица можно было догадаться, что возмущение нечестностью борется в его душе с радостным азартом. Щеки его порозовели, он старался выглядеть серьезным, но не мог сдержать улыбки.

— И еще я написал, что за их ящиком будет установлено наблюдение.

— Великолепно, — произнес Том. — Будем надеяться, что они струсят.

— Одно почтовое отделение показалось мне наиболее подходящим. Я там покрутился некоторое время, а потом спросил девушку в окошке, часто ли к ним приходят забирать корреспонденцию. Она не пожелала сказать. Не то чтобы она кого-то укрывала, просто они тут во Франции все так себя ведут. Да вы и сами знаете.

Мальчик был прав, Том думал точно так же.

— Когда ты сумел так хорошо их изучить? — спросил он. — Ты и французский знаешь совсем неплохо.

— У нас в школе был французский. И потом года два назад я… то есть мы всей семьей провели лето на юге Франции.

У Тома сложилось другое впечатление: он подозревал, что Билли бывал во Франции часто, возможно, начиная лет с пяти. В обычной американской школе невозможно научиться прилично говорить по-французски.

Он взял с сервировочного столика еще одну банку «Хейнекена», поставил на стол перед Билли и, решив, что пришло время выяснить, где правда, а где ложь, спросил:

— Ты читал заметку о смерти некоего американца — Джона Пирсона? Это произошло около месяца назад.

В глазах подростка мелькнуло изумление, затем он сделал вид, что старается вспомнить.

— Вроде бы я где-то об этом слышал, — пробормотал он.

Том немного подождал, потом сказал:

— Один из его сыновей, тот, которого зовут Фрэнк, исчез. Семья очень встревожена.

— Вот как? Про это я не знал.

Мальчик чуть-чуть побледнел — или То́му это показалось?

— Мне сейчас пришло в голову: а что, если этот беглец — ты?

— Почему я?! — Билли опустил глаза и, держа в руках стакан, чуть подался вперед. — Если бы это было так, то вряд ли я стал бы работать садовником.

Больше он ничего не сказал. Том решил сменить тему.

— Может, поставим новую пластинку? — предложил он. — Кстати, как ты догадался, что я люблю Фишера-Дискау? Из-за моего увлечения клавесином? — проговорил он со смехом и включил проигрыватель с полифоническими колонками, стоявшими на полке над камином.

После небольшого фортепианного вступления комнату наполнил лирически-проникновенный баритон: Фишер-Дискау пел на немецком.

Том моментально встрепенулся. Он улыбнулся, вспомнив, что не далее как накануне вечером по приемнику случайно поймал ту же песню Шуберта. Ее исполнял густым стонущим баритоном какой-то англичанин. При этом То́му представился барахтающийся в грязи вверх тормашками и готовый захлебнуться гиппопотам. Ирония заключалась в том, что сюжетом этой песни была любовь героя к прелестной корнуэльской деве, любимой и покинутой им много, даже очень много лет тому назад, судя по тому, что голос исполнителя явно принадлежал человеку, распрощавшемуся с юностью давным-давно.

Том громко рассмеялся.

— Над чем вы смеетесь? — спросил подросток.

— Вспомнил о названии, которое я сам придумал для этой песни, — «Душа моя не знает покоя с той поры, как, открыв томик стихов, я узрел там старый счет из прачечной». На немецком мой экспромт звучит еще лучше.

— Я плохо знаю немецкий, но могу себе представить! — Билли тоже рассмеялся, но чувствовалось, что он, как и Том, весь напряжен. Завораживающая музыка продолжалась, Том закурил сигарету и стал беспокойно прохаживаться по комнате, размышляя о том, стоит ли продолжать расспросы. Может быть, обострить ситуацию и прямо потребовать у него предъявить паспорт, адресованное ему письмо — словом, любой документ, подтверждающий его личность? Первая песня кончилась, и подросток сказал:

— Вы не против, может, мы не будем слушать пластинку до конца?

— Конечно, я не против.

Том выключил проигрыватель и вложил пластинку обратно в конверт.

— Вы спрашивали меня о человеке по фамилии Пирсон…

— Да.

— Что бы вы сказали… — начал Билли полушепотом, словно опасался, что кто-то другой в этой комнате или мадам Анкет, находившаяся в кухне, может его подслушать, — что я и есть его сбежавший сын?

— Я бы сказал, что это твое личное дело, — спокойно отозвался Том. — Решил попутешествовать по Европе один и под чужим именем? Ради бога — не ты первый, не ты последний.

Лицо подростка выразило облегчение, уголки его рта чуть дрогнули, но он продолжал молчать, вертя в руках недопитый стакан.

— Вот только семья почему-то обеспокоена, — добавил Том.

— Прошу прощения, месье Тома, я хотела узнать… — произнесла мадам Анкет, заглядывая в комнату.

— Да-да, накрывайте на двоих, — нетерпеливо отозвался Том, он знал заранее, что она хотела выяснить, останется ли гость на ужин. — Надеюсь, ты не откажешься перекусить? — обратился он к Билли.

— Благодарю, я с удовольствием!

Мадам Аннет с улыбкой взглянула на подростка: она любила гостей и радовалась, что им нравится бывать в этом доме.

— Тогда минут через пятнадцать буду подавать, ладно, месье Тома?

Она вышла. Билли поерзал на краешке дивана и робко спросил:

— Можно взглянуть на ваш сад сейчас, пока еще не стемнело?

Через итальянское окно до самого пола они по ступеням спустились в сад. Лучи клонившегося к закату солнца пробивались сквозь сосны и озаряли все вокруг золотисто-розовым светом. Том понял, что мальчику просто хотелось очутиться там, где их не сможет услышать никто — даже мадам Аннет, но открывшийся вид заставил его позабыть обо всем, даже о своих страхах.

— Планировка сада мне нравится, — сказал он. — Красиво и не слишком приглаженно.

— Моей заслуги тут нет. Я просто стараюсь поддерживать его в том же виде, в котором он был, когда мы купили дом.

Подросток наклонился, чтобы полюбоваться чайными розами — к удивлению Тома, он даже знал их название — «Краса Лондона», — но затем его внимание привлекла оранжерея. Здесь было настоящее царство зелени — цветы в бутонах, кустики с разноцветными листьями, специально отсаженные цветущие растения для подарков друзьям. Билли с видимым наслаждением вдыхал запах хорошо политой, богатой минералами земли.

Возможно ли, чтобы такой паренек оказался воспитанным в роскоши сыном Джона Пирсона, наследником, которому предстояло — если только у него нет старшего брата — взять в свои руки бразды правления всем бизнесом? И почему он не воспользуется тем, что здесь они совсем одни, и не заговорит?

Между тем Билли упорно молчал. Он разглядывал растения, а одно даже слегка потрогал кончиками пальцев.

— Давай-ка вернемся в дом, — сдерживая нетерпение, проговорил Том.

— Слушаюсь, сэр! — отозвался Билли и тотчас виновато выпрямился.

«Интересно, в какого рода школах в наши дни приучают так отвечать — в военных, что ли?» — подумал Том.

Ужинали там же, в гостиной. Аннет подала цыпленка с яблоками в тесте — последнее по просьбе Тома Аннет добавила к меню после телефонного звонка Билли. Паренек ел с аппетитом и даже отдал должное великолепному сухому монтраше. Он расспрашивал об Элоизе, ее родителях, интересовался, где они живут и какие они.

То́му пришлось сделать над собой большое усилие, чтобы не высказать своего истинного мнения о них — в особенности о папаше Плиссоне.

— Ваша… мадам Аннет говорит по-английски?

— По-английски она даже не умеет пожелать доброго утра, — ответил Том с улыбкой. — Она не любит ничего английского. А почему ты спросил?

Паренек нервно облизал губы и наклонился к нему. Теперь их разделял лишь стол.

— Что, если бы я признался, что я и есть тот самый, о ком вы давеча упомянули, — Фрэнк?

— Ты уже об этом спрашивал, — отозвался Том, он понимал, что выпитое вино оказало действие на его гостя. — Тем лучше. Значит, ты здесь потому, что хотел некоторое время побыть один, вдали от дома?

— Вот именно, — полушепотом сказал паренек. Он старался, чтобы его голос не дрожал, но по глазам было видно, что он слегка опьянел. — Вы меня не выдадите, правда?

— Разумеется, нет, можешь на меня положиться. У тебя, вероятно, есть на то свои причины.

— Да, да. Мне бы хотелось пожить под чужим именем. Мне неловко, что я вот так сбежал, но…

Том терпеливо ждал. Он чувствовал, что паренек собирается наконец сказать ему правду, хотя, возможно, и не всю. «Вот уж воистину справедлива поговорка о том, что истина — в вине», — подумал он. Пьяный не способен держать язык за зубами — во всяком случае, если он в таком юном возрасте, как этот парнишка.

— Расскажи-ка мне о семье. У тебя же есть еще брат — Джон Пирсон-младший, так, кажется?

— Ну да, Джонни, — отозвался Фрэнк, вертя в руках бокал и устремив взгляд в центр стола. — Я взял его паспорт. Выкрал его. Джонни скоро девятнадцать, а подпись его я умею подделывать… довольно хорошо. Вы только не подумайте, что я делал это когда-нибудь раньше. — Фрэнк замолчал и мотнул головой, будто пытаясь сосредоточиться.

— Что ты сделал после того, как ушел из дома?

— Сел в самолет, полетел в Лондон, пробыл там дней пять, потом — в Париж.

— Ясно. Деньги у тебя были? Надеюсь, ты не подделывал чеков на имя брата?

— Что вы, нет, конечно. У меня были с собой наличные — тысячи две-три. Это не проблема, взял дома, я же умею открывать сейф.

В это время появилась мадам Аннет, чтобы сменить приборы и подать десерт — клубнику со взбитыми сливками в тарталетках.

Как только она ушла, Том поторопился возобновить разговор, пока Фрэнк снова не замкнулся в себе:

— А чем Джонни занимается?

— Учится в Гарварде. Но сейчас у него каникулы.

— А где у вас дом?

В глазах Фрэнка мелькнула растерянность, словно он не совсем понял, о чем его спрашивают.

— Штат Мэн, городок Кеннебанкпорт, — ответил он неуверенно.

— Насколько я припоминаю, вроде и похороны проходили в Мэне. Оттуда ты и дал деру? — полушутя спросил Том и был поражен испугом, мелькнувшим в глазах Фрэнка.

— Да, это время года мы всегда проводим в Кеннебанкпорте. Там и хоронили. После кремации.

Том хотел спросить, считает ли Фрэнк, что его отец действительно покончил с собой, но вовремя спохватился: вопрос прозвучал бы бестактно, ведь им двигало простое любопытство.

— А как мама? — вместо этого спросил он таким тоном, как будто справляется о самочувствии хорошо знакомого человека.

— Ну… она очень хорошенькая, хотя ей уже сорок с чем-то. Светловолосая.

— Ты с ней ладишь?

— Вполне. Она веселая — совсем не такая… не такая, каким был мой отец. Любит общество, политикой интересуется.

— Да? А за кого она голосует?

— За республиканцев, — отозвался мальчик и улыбнулся То́му.

— У твоего отца, кажется, она — вторая жена?

— Верно, вторая.

— Ты дал знать матери, где находишься?

— Н-нет… Оставил, правда, записку, что уехал в Новый Орлеан, потому что они знают, как мне нравится этот город. Я несколько раз ездил туда один и жил в отеле «Монтелеоне». Мне пришлось идти до автобусной остановки пешком. Если бы я попросил Юджина — это наш шофер — отвезти меня на станцию, то они бы скоро выяснили, что я уехал не в Новый Орлеан, так что я дошел до остановки, добрался до Бангора на автобусе, оттуда — в Нью-Йорк и на самолет. Можно я закурю? — спросил Фрэнк и взял сигарету из серебряной чаши. — Наверняка родные позвонили в отель, обнаружили, что меня там нет, ну и… подняли шум. Я знаю из «Трибьюн», я здесь иногда покупаю эту газету.

— И через сколько дней после похорон ты уехал?

— Кажется, через неделю или чуть больше, — неуверенно ответил Фрэнк.

— Отчего бы тебе не послать матери телеграмму, чтобы она знала, где ты? По-моему, все время прятаться довольно скучно, разве я не прав?

«Может, и не прав, — подумал Том. — Может, ему такая игра интересней».

— В настоящий момент у меня нет… нет желания общаться с родными. Хочу пожить сам по себе. Быть свободным, — произнес Фрэнк.

Том задумчиво кивнул:

— По крайней мере, теперь мне понятно, почему у тебя волосы топорщатся — ты привык делать пробор слева, а теперь причесываешься как Джонни.

— Ну да.

Прошла мадам Аннет с подносом — кофе был сервирован в соседней комнате. Мужчины встали. Том взглянул на часы, еще не было десяти… «С чего это Фрэнк Пирсон решил, будто Том Рипли отнесется к нему с пониманием? — подумал Том. — Не потому ли, что парнишка вычитал в старых газетах, что у мистера Рипли довольно сомнительная репутация? Может быть, на совести Фрэнка тоже какой-то неприглядный поступок? Может, это он убил своего отца? Столкнул его кресло со скалы, например?»

Том неловко прокашлялся и направился к кофейному столику. Неприятная мысль, что и говорить. Если честно, то, пожалуй, она уже приходила ему в голову. В любом случае не следует ничего вытягивать из паренька, пускай сам расскажет — если захочет и когда захочет.

— Ну, давай пить кофе, — бодро сказал он вслух.

— Может, вы считаете, что мне пора уходить? — спросил Фрэнк — он, видимо, заметил, как Том посмотрел на часы.

— Вовсе нет, я думал об Элоизе. Она обещала вернуться к полуночи, но до полуночи еще далеко. Присаживайся.

Том достал из бара бутылку бренди: чем больше у Фрэнка развяжется язык, тем лучше, а обратно его можно будет отвезти на машине.

— Я уйду до прихода вашей жены, — сказал Фрэнк.

Том про себя подумал, что это будет правильно, ведь не исключено, что Элоиза тоже сможет догадаться, кто такой этот мальчик!

— Как это ни печально, Фрэнк, но зону поисков обязательно расширят. Может быть, им уже известно, что ты во Франции? — спросил он вслух.

— Откуда мне знать?!

— Сиди спокойно. Наверняка так оно и есть. Возможно, как только обшарят Париж, доберутся и до Море́.

— На мне же рабочая одежда, да и имя другое.

«Похищение! — подумал Том. — Точно: не сегодня завтра кто-нибудь может его схватить и потребовать у семьи выкуп!» Том не собирался напоминать Фрэнку о похищении сына миллионера Гетти — и о поисках, которые, несмотря на интенсивную работу всех спецслужб, до сих пор не дали никаких результатов. Чтобы доказать, что мальчик действительно в их руках, похитители прислали мочку его уха, и им уже заплатили три миллиона. Фрэнк Пирсон был для таких, как они, не менее лакомым кусочком. Если бандиты его опознают первыми — а они наверняка будут искать его с бо́льшим рвением, чем кто-либо, — то непременно его схватят. Они прекрасно знают, что смогут получить за него гораздо большую сумму, чем вознаграждение от семьи, на которое можно рассчитывать в случае передачи его в руки полиции.

— Зачем ты взял паспорт брата? — спросил Том. — У тебя разве нет своего?

— Есть. Только что получил. Не знаю зачем. Может, оттого, что Джонни старше и мне так спокойнее. Мы с ним похожи. Только у него волосы светлее, — ответил Фрэнк и, словно стыдясь содеянного, скривил рот.

— Вы с братом дружны? Он тебе нравится?

— Ну да, а как же иначе?

Фрэнк поднял глаза, и Том понял, что паренек говорит правду.

— Ну а с отцом? Какие у тебя были отношения с ним?

— Мне трудно сейчас говорить об этом — после… после того, как… — проговорил Фрэнк, отворачиваясь.

Том выжидательно молчал.

— Сначала отец хотел заинтересовать делами своей компании Джонни, а потом… потом взялся и за меня. В школу бизнеса при Гарварде Джонни не прошел, наверное, потому, что не хотел. Знаете, чем он по-настоящему интересуется? Фотографией!

Последнее слово Фрэнк произнес, округлив глаза, будто это занятие было чем-то из ряда вон выходящим.

— Тогда отец принялся за меня. Это началось больше года тому назад. Я все время отнекивался, говорил, что не уверен в себе, что это слишком ответственное дело… Ну вот скажите, зачем мне это? Ради чего я должен отдавать этому всю жизнь?! — Карие глаза Фрэнка гневно блеснули.

Том продолжал молчать.

— Так что… откровенно говоря, не ладили мы с ним.

Фрэнк взял чашку с кофе. Он не стал для храбрости пить бренди, первые минуты робости прошли, и он говорил почти не запинаясь.

Однако время шло, а Фрэнк все молчал. Том догадывался, что для мальчика этот разговор мучителен, и из жалости к нему решил переменить тему:

— Я заметил, что ты смотрел на Дерватта, — проговорил он, кивая в сторону картины «Мужчина в кресле». — Нравится? Это мое любимое полотно.

— Оно мне незнакомо. А вот ту я видел — в каталоге, — сказал Фрэнк, смотря через плечо на другую картину — «Красные стулья». Ее действительно писал Дерватт, и Том тотчас догадался, какой именно каталог имеет в виду Фрэнк — последнее издание, выпущенное Бакмастерской галереей. С недавних пор они приняли решение не включать в каталоги подделки. — А что, Дерватта действительно подделывали?

— Не знаю, — отозвался Том, стараясь, чтобы его голос звучал как можно естественнее. — По-моему, так ничего и не удалось доказать. И потом, помнится, сам Дерватт приезжал из Мадрида, чтобы подтвердить подлинность некоторых полотен.

— Я подумал, может, вы при этом присутствовали? Ведь владельцы галереи — ваши хорошие знакомые, не так ли? — Фрэнк, судя по всему, постепенно приходил в себя. — У отца тоже есть один Дерватт.

— Который?

— Картина называется «Радуга». Вы ее знаете? Внизу — все в бежево-сероватой гамме, наверху — радуга в ярко-красных тонах, а сквозь нее просвечивают контуры зданий — неясные и угловатые, так что не понять, какой это город — Нью-Йорк или Мехико.

Том вспомнил этот пейзаж. Картина Бернарда Тафтса.

— Конечно знаю, — произнес он так, словно ему напомнили о любимой им вещи. — Твоему отцу нравится Дерватт?

— Да он всем нравится. Его картины… Они какие-то очень теплые, человечные, что ли. У современных, модерновых художников такое не часто видишь. Но это, конечно, если тебя тянет именно к подобным вещам. Возьмите Фрэнсиса Бэкона — вот он и правдивый, и ничего не приглаживает, но ведь и здесь то же самое можно увидеть, хотя на картине всего лишь две маленькие девчушки.

Фрэнк кивком указал на полотно, где на фоне пылающего очага были изображены две малышки, сидящие на красных стульчиках. Если исходить из сюжета, то об этой картине можно было сказать, что она проникнута теплом, но Том понимал: мальчик имеет в виду совсем иное, а именно — отношение к своим персонажам самого художника. Технически это было выражено через двойные контуры фигур и лиц.

Странное дело — Том почувствовал себя чуть ли не лично обиженным тем, что Фрэнк остановил свой выбор не на «Мужчине в кресле», в котором было ничуть не меньше тепла, хотя ни мужчина, ни кресло не пылали ярким пламенем. Это полотно было фальшивкой, но именно из-за этого оно и нравилось То́му. Хорошо еще, что Фрэнк не стал спрашивать, не подделка ли это, потому что, если бы спросил, это означало бы, что он слышал или читал об этом.

— Вижу, ты серьезно увлекаешься живописью.

— Может, это покажется вам смешным, но больше всего я люблю Рембрандта, — чуть смущенно проговорил Фрэнк. — У отца есть одна его картина. Он держит ее в сейфе, но я видел ее несколько раз. Совсем небольшая… — Мальчик смущенно кашлянул, расправил плечи и добавил: — Но глядеть на нее — такая радость!

«Как верно: дарить радость — в этом и есть главное предназначение живописи, — подумал про себя Том. — Что бы там ни болтал Пикассо о том, что живопись провоцирует нации к военным действиям».

— Виллара и Боннара я тоже люблю, — между тем говорил Фрэнк. — Они такие домашние, такие уютные. Не то что современное искусство, всякий там абстракционизм… Может, когда-нибудь я их тоже научусь понимать?

— Вот видишь, значит, хоть в одном вы с отцом сходились — оба любили живопись. Он брал тебя на выставки?

— Я полюбил ходить на выставки, наверное, лет с двенадцати, но ходил туда один. Мне было всего пять, когда в него стреляли, — представляете? И с тех пор он передвигался в инвалидном кресле.

Том кивнул и подумал при этом о матери Фрэнка, о том, каково ей жилось последние одиннадцать лет.

— А все из-за этого его распрекрасного бизнеса! — с горькой иронией воскликнул Фрэнк. — Отец знал, кто стоит за покушением, — конкурирующая с ним компания по изготовлению пищевых продуктов. Это они наняли киллера. И все же он даже и не подумал их преследовать, то есть расследовать все это, потому что понимал, к чему это приведет: они повторят свою попытку убрать его. Именно так делаются дела в нашей замечательной стране — понимаете?!

Что-что, а это Том и сам понимал прекрасно.

— Попробуй-ка коньяк.

Фрэнк поднес к губам рюмку, пригубил и смешно сморщился.

— Где сейчас твоя мать?

— Скорее всего, в Мэне. А может, в нью-йоркской квартире — откуда мне знать?

— Позвони ей, ты же помнишь оба номера? Вот телефон, я поднимусь наверх, чтобы тебе не мешать, — предложил Том. Ему хотелось выудить из Фрэнка как можно больше сведений.

— Я не желаю, чтобы кто-нибудь из них узнал, где я нахожусь, — твердо проговорил Фрэнк. — Уж если бы я кому и позвонил, так это своей девушке, но не могу допустить, чтобы даже она знала.

— Какой еще девушке?

— Терезе.

— Она живет в Нью-Йорке?

— Да.

— Так почему бы тебе и не позвонить ей? Ведь она наверняка волнуется. Тебе совсем необязательно сообщать, где ты. Я буду наверху…

— Она может догадаться, что я звоню из Франции. Нет, я не стану рисковать, — медленно проговорил Фрэнк.

«Может, он пустился в бега из-за нее?» — подумал Том и вслух спросил:

— Ты предупредил Терезу о том, что собираешься уехать?

— Сказал, что хочу немного попутешествовать.

— Ты с ней, случайно, не ссорился?

— Что вы! Нет, конечно!

Лицо Фрэнка мгновенно просветлело, а на губах заиграла счастливая, слегка ироническая улыбка, словно само это предположение показалось ему немыслимым. Том еще ни разу не видел его таким. Фрэнк бросил взгляд на часы и поднялся, собираясь попрощаться. Было всего около одиннадцати, но Том понимал: мальчик не хочет, чтобы его видела Элоиза.

— У тебя есть с собой фотография Терезы?

— Ну конечно! — Фрэнк снова радостно заулыбался и вынул из внутреннего кармана пиджака бумажник. — Вот, глядите. Это моя самая любимая, хотя и любительская. — С этими словами он протянул То́му маленький квадратик в плексигласе.

Том увидел шатенку с живым взглядом чуть прищуренных глаз и задорной улыбкой на сомкнутых губах. У нее были короткие блестящие прямые волосы. Судя по выражению лица, она любила посмеяться, но не была задирой. У Тома было впечатление, что снимок был сделан во время танца.

— Обаятельная, — сказал Том.

Фрэнк лишь кивнул. Видно было, что его переполняют гордость и счастье.

— Может, вы не откажетесь меня подвезти? — спросил он. — Мои туфли, конечно, очень удобные, но не для такой дороги…

Том рассмеялся. Действительно, Фрэнк был обут в начищенные до блеска туфли от Гуччи из морщеной кожи типа мокасин. На нем был также шикарный твидовый пиджак коричневых тонов с легкой блестящей нитью — такой Том с удовольствием выбрал бы и для себя.

— Пойду проверю, не легла ли еще мадам Аннет, и, если не спит, предупрежу, что уеду и скоро вернусь. Иногда она пугается, когда слышит звук подъезжающих машин, но сегодня она будет ждать Элоизу. Посети пока что туалет, — проговорил Том и указал на узкую дверь в холле у парадного входа. Подросток последовал его совету, а Том прошел через кухню и подошел к дверям комнаты мадам Аннет. Щель под дверью была темной, значит экономка уже легла. На столике возле телефона Том оставил коротенькую записку: «Отвожу домой приятеля, буду дома, наверное, к полуночи. Т.». Записку он положил на третью ступеньку лестницы — там Элоиза наверняка ее заметит.

3

То́му хотелось непременно побывать в доме, где жил Фрэнк, и, уже ведя машину, он как бы между прочим спросил:

— Можно заглянуть к тебе? Или это не понравится мадам Бутен?

— Конечно можно. Ее это ничуть не потревожит — она ложится спать около десяти.

В этот момент они уже въезжали в Море́. Дорогу Том помнил и, сделав левый поворот с Рю-де-Пари, стал тормозить у номера 78. Возле дома мадам Бутен стояла машина. Поскольку другого транспорта на улице не было, Том повернул чуть влево. Свет фар скользнул по номерному знаку припаркованной машины — тот заканчивался на семерку и пятерку. Парижский номер. В тот же миг фары машины вспыхнули слепящим светом, и она дала задний ход. То́му показалось, что в машине были двое.

— Это что еще за новости? — с тревогой в голосе воскликнул Фрэнк.

— Хотел бы и я знать, что здесь делает парижская машина, — пробормотал Том, наблюдая за тем, как она развернулась, юркнув в переулок слева, а затем на большой скорости умчалась по главной улице.

Том остановил свою машину, но не стал выключать фары, заметив вслух, что, пожалуй, лучше припарковаться в темном переулке, куда сворачивал неизвестный автомобиль. Только там он выключил фары и, когда они оба вышли, запер три дверцы.

— Возможно, ничего серьезного, — бодро сказал Том, хотя ему было не по себе, — но вдруг в саду мадам Бутен кто-то есть? Тут требуется свет, — шепнул он, доставая из машины фонарик и запирая дверцу.

Они направились к дому. Фрэнк отпер своим ключом ворота. На случай засады Том сжал руку в кулак.

Ворота были невысокие — всего футов девять, — и перелезть через них не составляло большого труда, несмотря на заостренные концы решетки.

— Запри снова, — шепнул Том. Фрэнк подчинился и с фонариком в руках двинулся вперед. Том шел за ним меж шпалер винограда и деревьев — вероятно, яблонь. Свернули налево — к маленькому коттеджу. Направо темнел господский дом. Тишина была полная, не было слышно даже звуков телевизоров по соседству. Такое безмолвие для французских городков и селений — дело обычное.

— Осторожнее! — прошептал Фрэнк, освещая три ведра, стоящих на дорожке. Он достал небольшой ключ, отпер дверь коттеджа, включил свет и отдал То́му его фонарик. — Какой-никакой, а все же мой дом! — весело произнес он, закрывая за Томом дверь.

Собственно, весь дом состоял из одной небольшой комнаты с узкой кроватью и окрашенным белой краской столом, на котором лежало несколько книжек в мягких переплетах, французская газета, дешевая авторучка и стояла кружка с недопитым кофе. На спинке единственного стула висела синяя рабочая рубаха; в углу — умывальник, маленькая дровяная печурка, мусорный бачок и вешалка для полотенец. На полке под самым потолком лежал довольно потрепанный кожаный чемодан коричневого цвета, под ним — палка примерно в ярд длиною, как видно давно приспособленная для того, чтобы вешать верхнюю одежду. На ней Том увидел несколько пар брюк, джинсы и плащ.

— Садитесь на кровать — она удобнее, чем стул, — сказал Фрэнк. — Могу предложить вам «Нескафе», только на холодной воде.

— Не беспокойся, мне ничего не нужно, — улыбнулся Том. — Вижу, жилье у тебя вполне сносное.

Стены были свежеокрашены — вероятно, самим Фрэнком.

— О, вот это очень мило! — воскликнул Том, заметив акварельный рисунок на куске белого картона от пакета писчей бумаги. Рисунок был прислонен к стакану с небольшим букетиком полевых цветов и одной розой, который стоял на деревянном ящике, заменявшем ночной столик. На рисунке были изображены полуотворенные старые ворота; он был выполнен уверенной, отнюдь не ученической рукой.

— Ах это! — пробормотал Фрэнк. — Нашел тут в ящике старые краски, ну и… — Было видно, что подросток устал и хочет спать.

— Пожалуй, я поеду, — сказал Том, берясь за ручку двери. — Когда захочешь, звони.

Он приоткрыл было дверь и тут же заметил, как прямо перед ним, не далее чем в двадцати ярдах, в доме мадам Бутен зажегся свет.

— Этого только не хватало! — пробурчал Фрэнк. — Мы же вроде бы не шумели!

Том хотел было убежать, но тут в полной тишине совсем рядом, на гравиевой дорожке, послышались шаги.

— Спрячусь в кустах, — шепнул он и метнулся влево. Он знал, что там тени от стены и деревьев скроют его надежнее всего.

Старушка шла медленно, светя себе под ноги слабым фонариком-карандашом.

— Это ты, Билли? — спросила она, подойдя ближе.

— Ну конечно, мадам! — отозвался паренек.

Одной рукой упершись в землю, Том замер в полусогнутом положении всего в каких-нибудь шести ярдах от говоривших. Мадам Бутен сообщила между тем, что в десять вечера к ней явились двое и сказали, что хотят повидаться с ее садовником.

— То есть со мной? А кто они?

— Своих имен они не назвали. Я до этого их и в глаза не видела. Какая наглость! Заявиться в гости к садовнику в десять вечера! — с раздражением воскликнула мадам, подозрительно поглядывая на Фрэнка.

— Я тут совсем ни при чем. Как они выглядели?

— Я разглядела только одного. Он спросил, когда вы вернетесь. Как будто я должна это знать!

— Очень сожалею, что вас побеспокоили, мадам Бутен. Уверяю, что я и не думаю искать другую работу.

— Хотелось бы надеяться, что это правда. А то какие-то люди звонят в мою дверь ночью — безобразие какое!

Ее маленькая, сгорбленная фигурка стала потихоньку удаляться.

— Свои двери я всегда запираю. Но мне пришлось их открыть и дойти до ворот, чтобы с ними поговорить, — прозвучал ворчливый голос.

— Давайте забудем про все это, мадам Бутен. И еще раз — извините.

— Ладно уж. Спокойной тебе ночи, Билли, и приятных снов.

— И вам тоже, мадам.

Том дождался, пока она подойдет к своему дому. Он услышал, как притворил дверь Фрэнк, как повернулся ключ в замке господского дома, потом — слабый щелчок второго замка, наконец, громкий стук задвигаемого засова. Может, там еще не все заперто? Но нет: больше никаких шумов не раздалось. Том решил выждать еще. Сквозь матовое стекло бельэтажа мелькнул слабый свет, но и он вскоре потух.

Что касается Фрэнка, то он явно ждал, когда Том сам выйдет из укрытия, что было весьма мудрым решением для подростка.

Он осторожно проскользнул в приоткрытую дверь коттеджа.

— Я все слышал. Тебе лучше убраться отсюда немедленно, прямо сейчас, — шепнул он.

— Вы так считаете? — испуганно спросил Фрэнк. — Да, да, я и сам понимаю. Вы правы, конечно.

— Тогда давай быстро собирать вещи. Сегодня переночуешь у меня, а про завтра будем думать завтра. У тебя только один этот чемодан?

Он снял чемодан с полки и положил на кровать. Том передавал Фрэнку одну вещь за другой: брюки, рубашки, обувь, книги, зубную пасту, щетку. Фрэнк укладывал все в чемодан. Голова его была низко опущена; было видно, что он готов расплакаться в любую минуту.

— Тебе незачем так нервничать, — тихо проговорил Том. — Сейчас самое главное — улизнуть от этих пройдох. Завтра утром мы отправим твоей милой почтенной хозяйке записочку с объяснением — вроде того, что, мол, тебе позвонили из дома и просили срочно вернуться в Штаты… Но это завтра. Сейчас нам нельзя терять ни минуты.

Фрэнк придавил ладонью плащ и захлопнул чемодан.

— Подожди секунду, — сказал ему Том. — Я хочу убедиться, что они не вернулись.

С фонариком в руках он выскользнул в сад и стал бесшумно красться к воротам. Без света он мог видеть на расстоянии не более трех ярдов, но включать фонарик побоялся. Во всяком случае, никакой машины у ворот не было. А вдруг они затаились в переулке возле его собственного автомобиля? — мелькнула тревожная мысль. Ворота были заперты, он не мог выйти и удостовериться, что это не так. Он вернулся в дом. Фрэнк стоял наготове с чемоданом в руках. Он вышел, запер дверь, оставив ключ в замке, и вместе они двинулись к воротам. Когда Фрэнк их открыл, Том попросил его задержаться, а сам решил заглянуть за угол. Фрэнк пошел было за ним, но Том оттолкнул его и двинулся к повороту. Он чувствовал себя довольно уверенно: в конце концов, те двое охотились не за ним.

В переулке, кроме его собственной, других машин не было видно. Это успокоило его, потому что у всех местных жителей были гаражи и никто не парковал машины на ночь у тротуара. Надо надеяться, что те двое не запомнили его регистрационные номера, потому что по номеру машины они под предлогом дорожного столкновения вполне могли выяснить через полицию его имя и адрес.

Том сделал знак Фрэнку, что путь свободен, но тот колебался.

— Я не знаю, что делать с ключом, — шепнул он.

— Перекинь его в сад на дорожку. Мы сообщим в записке, где его искать.

Фрэнк с чемоданом и Том с легкой спортивной сумкой без происшествий добрались до машины. Когда дверцы захлопнулись, Том наконец-то позволил себе расслабиться. Теперь он думал лишь о том, как бы поскорее очутиться дома. Он решил вести машину кружным путем, но, насколько мог судить, их никто не преследовал. Они переехали старинный, с четырьмя башенками мост в самом центре городка, очутились в районе, где уличные фонари встречались редко, миновали закрывавшийся бар. От него отъехало несколько машин. Никто не обратил на них ни малейшего внимания.

Том вырулил на магистраль номер пять и с нее свернул направо, на дорогу к городку Обелик, по которой можно было доехать до самого Вильперса.

— Не дергайся. Я хорошо знаю дорогу, и нас никто не преследует, — сказал он Фрэнку, но тот, казалось, не слышал его, целиком поглощенный собственными мыслями.

Том понимал его состояние: маленький мир у мадам Бутен перестал существовать, и паренек был в полной растерянности.

— Мне придется известить Элоизу, что ты ночуешь у нас, но для нее ты останешься Билли Роллинсом, — предупредил Том. — Скажу, что ты согласился поработать у нас в саду, пока не подыщешь другого почасового заработка. Перестань волноваться.

Он посмотрел в зеркало: шоссе оставалось пустым. Закусив нижнюю губу, Фрэнк молча смотрел перед собой.

А вот и дом. Подъезд был освещен — об этом позаботилась Элоиза, — и ворота не заперты, так что Том проехал прямо в гараж. Красный «мерседес» Элоизы занимал пространство справа от входа. Том вышел из машины, попросил Фрэнка чуть-чуть подождать, а сам достал из-под рододендрона большой старинный ключ и запер ворота. Фрэнк с вещами все это время стоял возле гаража.

Том вошел в холл, зажег свет на лестнице, выключил лампы в гостиной и, выглянув, поманил к себе Фрэнка. Вместе они поднялись по лестнице.

— Располагайся поудобнее, — сказал Том. — Тут гардеробная, а там ящики для белья. Сегодня вымойся в моей ванной. Той, что рядом, пользуется Элоиза, а я все равно лягу не раньше чем через час.

— Спасибо, — отозвался Фрэнк, опуская чемодан на дубовый табурет у одной из двух широких кроватей.

Том прошел к себе. Включив свет в комнате и ванной, он не смог удержаться — подошел к одному из окон и сквозь щелку в задернутых шторах попытался разглядеть, нет ли рядом припаркованной машины. За окном было пусто и темно — за исключением слабого пятна света от уличного фонаря. Разумеется, машину с выключенными фарами в такой темноте можно было и не заметить, но Том предпочел об этом не думать.

В дверь постучали. На пороге стоял Фрэнк — босой, в пижаме, с пастой и зубной щеткой в руках.

— Проходи. Она полностью в твоем распоряжении, — сказал Том, указывая на ванную комнату. — И можешь мыться сколько душа пожелает.

Он ласково улыбнулся: вид у парнишки был измученный, и под глазами залегли глубокие тени.

Том переоделся в пижаму. «Интересно, что будут писать в ближайшее время в „Трибьюн“ об исчезновении Фрэнка Пирсона, — подумал он. — Наверняка поиски теперь приобретут более интенсивный характер». Через коридор он дошел до комнаты Элоизы и заглянул в замочную скважину. Хотя Элоиза оставляла ключ снаружи, всегда было видно, когда в ее спальне горел свет. На сей раз света не было.

Том вернулся к себе, лег и стал лениво просматривать учебник французской грамматики. Фрэнк вышел из ванной с влажными волосами и с блаженной улыбкой воскликнул:

— Горячая вода — это здорово!

Принимая душ, Том думал о машине возле дома мадам Бутен. Кто бы ни были эти двое, им явно хотелось избежать какого бы то ни было шума, похоже, они даже не хотели встречаться с Фрэнком и с ним самим лицом к лицу. Тем не менее визит не сулил ничего хорошего. С другой стороны, это могло быть всего лишь невинное любопытство: возможно, кто-либо из жителей Море́, имевший приятеля-парижанина, упомянул в разговоре с ним о появлении у них в городке молоденького американца, и они решили выяснить, уж не он ли тот самый Фрэнк Пирсон, о котором пишут газеты. Ведь человек, говоривший с мадам Бутен, не назвал Фрэнка по имени, а просто спросил про садовника. «Надо будет завтра как можно раньше отправить мадам Бутен записку с объяснением отъезда», — подумал Том, засыпая.

4

Его разбудила коротенькая одинокая трель какой-то пичуги — явно не жаворонка. Она прозвучала чуть вопросительно, немного робко и очень жизнеутверждающе. Эта птаха или кто-то из ее семейства частенько будили Тома на рассвете. Сквозь полуопущенные веки он видел серые в утреннем сумраке стены и на их фоне — более темные, словно нарисованные размытой гуашью очертания мебели: комода с коваными углами и еще более темной глыбы письменного стола. Он вздохнул и зарылся в подушку, готовый насладиться последним часом сна.

«Фрэнк!» — внезапно вспомнил он и мгновенно проснулся. На часах было 7:45. Фрэнк — в доме, а он еще не предупредил Элоизу о том, что Фрэнк, то бишь Билли Роллинс, ночевал у них. Накинув халат и сунув ноги в шлепанцы, Том стал спускаться вниз. Хорошо бы сначала успеть переговорить с мадам Аннет — тем более что у него для этого есть еще целых пятнадцать минут, кофе она готовит ему к восьми. Для мадам Аннет гости никогда не были в тягость, ее не интересовало, сколько они пробудут, лишь бы ее предупреждали заранее о количестве персон. Том вошел в кухню, когда чайник только начинал посвистывать.

— Доброе утро, мадам! — бодро приветствовал он Аннет по-французски.

— Месье Тома! Как спали — хорошо? — отозвалась она.

— Спасибо, прекрасно. А у нас сегодня гость — тот самый юный американец, которого вы видели вчера вечером, Билли Роллинс его зовут. Я его поместил в гостевую комнату, и, возможно, он у нас немного поживет. Ему хочется поработать в саду.

— Да? Вот это мило, какой молодец! А когда он желает позавтракать? Вот и ваш кофе, месье Тома.

Том наблюдал, как мадам наливает дымящийся кофе в белую чашечку. Элоиза предпочитала по утрам чай.

— Об этом не беспокойтесь, — отозвался он. — Я велел ему хорошенько выспаться. Когда спустится, я сам о нем позабочусь.

Мадам Аннет поставила на поднос чай, грейпфрут и тосты, и Том сказал, что поднимется в спальню жены вместе с нею. Элоиза только что проснулась.

— Входи, Тома, — прощебетала она, — знаешь, я вчера так утомилась…

— Но ведь ты приехала не поздно. Я сам вернулся только к полуночи. Послушай, милая, я пригласил к нам пожить юношу-американца. Он согласился поработать у нас в саду. Его зовут Билли Роллинс, ты его уже видела.

— Да? — протянула Элоиза. Она поднесла ко рту ложечку с кусочком грейпфрута. Сообщение Тома ее нисколько не удивило, но она все же поинтересовалась: — Ему разве негде жить? У него нет денег?

Они говорили по-английски, но Том отвечал осторожно, взвешивая каждое слово:

— Уверен, что деньги на гостиницу у него есть, но ему не понравилось место, где он вчера остановился, и тогда я предложил ему переночевать у нас. Мы забрали его вещи и приехали. Он хорошо воспитан. — Том сделал паузу и добавил: — Ему восемнадцать, он любит работать в саду и довольно хорошо разбирается в садоводстве. Совсем неплохо, если он немного займется нашим садом, — тем более что у Джекобсов есть свободные недорогие комнаты.

Чета Джекобсов, кроме бара-ресторана, действительно приспособила третий этаж под «гостиницу».

Элоиза, к тому времени окончательно проснувшаяся, откусила тост и настороженно сказала:

— Как легко тебя разжалобить, Том! Надо же — взял и пригласил в дом незнакомого мальчишку! А вдруг он вор? Оставил его на ночь, а может, его давно и след простыл?

— Ты права, как всегда, — проговорил Том, согласно кивая, — только этот паренек — совсем не из тех, кто шляется по дорогам и путешествует автостопом.

В этот момент до него донеслось тихое жужжание, напомнившее звук его дорожного будильника. Элоиза ничего не услышала, ее кровать стояла в противоположном от холла углу комнаты.

— Кажется, звонит его будильник, — сказал он. — Подожди-ка секундочку.

С чашкой кофе в руках он вышел в коридор и постучал в дверь Фрэнка.

— Да? Входите, пожалуйста, — послышался юношеский голос.

Том вошел, и Фрэнк приподнялся на локте. На столике у кровати стоял будильник — точно такой же, как у него самого.

— С добрым утром.

— И вас также, сэр, — отозвался Фрэнк. Он торопливо откинул со лба волосы и спустил ноги на пол.

— Может, еще поспишь? — спросил его Том.

— Нет, сэр. Самое время вставать.

— Кофе будешь?

— Да, спасибо. Я сейчас спущусь.

Том ответил, что в этом нет необходимости: он сам принесет кофе. Он отправился на кухню, подождал, пока мадам Аннет наполнит кофейник свежим горячим напитком, и, отклонив ее предложение обслужить молодого человека, принес завтрак Фрэнку.

Фрэнк с видимым удовольствием стал пить кофе, и Том последовал его примеру.

— Составь-ка письмецо для мадам Бутен, и чем быстрее, тем лучше, а я сразу доставлю его по назначению.

— Будет сделано, — бодро отозвался Фрэнк. Волосы у него на макушке упрямо не желали ложиться по-новому и ерошились, словно на ветру.

— Не забудь сообщить, где лежит ключ: прямо у ворот, с внутренней стороны.

Уплетая тост с мармеладом, паренек молча кивнул.

— Помнишь, какого числа ты сбежал из дома?

— Двадцать седьмого июля.

— Сегодня суббота, девятнадцатое августа. Ты сказал, что несколько дней пробыл в Лондоне, а затем приехал в Париж. Где ты там останавливался?

— В «Англетере», на Рю-Жакоб.

Том знал этот отель только понаслышке — он находился в фешенебельном районе Сен-Жермен-де-Пре.

— Покажи-ка мне свой паспорт, вернее, не свой, а брата.

Фрэнк встал, достал из чемодана паспорт и послушно вручил его То́му.

Том открыл документ на странице, где была фотография. У изображенного на ней молодого человека волосы были гораздо светлее, пробор слева и более худощавое лицо. В разрезе глаз, в рисунке бровей и рта можно было отыскать некоторое сходство, и тем не менее оставалось лишь удивляться тому, что Фрэнка не задержали. Ему просто повезло, ведь Фрэнк явно не выглядел на девятнадцать лет, да и ростом был пониже своего брата. В отелях Франции нынче, правда, не обязательно при заселении предъявлять паспорт или иной документ, удостоверяющий личность, однако служба иммиграционного контроля в Англии и Франции наверняка уже была предупреждена об исчезновении Фрэнка Пирсона, и к настоящему времени и там и тут имелось его фото. И потом — его брат, должно быть, давно обнаружил, что паспорта нет на месте.

— Знаешь, тебе лучше всего самому объявиться властям, — мягко сказал Том. — Во Франции тебе долго скрываться не удастся, а на любой границе тебя задержат, и в первую очередь на выезде в любом направлении из Франции.

Фрэнк ошеломленно уставился на него.

— Я вообще не очень понимаю, зачем тебе скрываться.

Фрэнк отвел взгляд. Это не означало нежелания отвечать. Он словно решал для себя, как ему лучше поступить.

— Мне бы хотелось, чтобы меня все оставили в покое хотя бы ненадолго, — наконец тихо проговорил он.

Том заметил, что у мальчика дрожат руки: он начал было складывать салфетку, затем, так и не сложив, растерянно уронил ее на поднос.

— Твоя мама уже наверняка знает, что ты воспользовался паспортом Джонни, раз твой дома. Теперь найти тебя во Франции совсем просто. Знаешь ли, лучше объявиться самому — это гораздо менее неприятно, чем если тебя задержит полиция. — Том поставил свою чашку на поднос и закончил: — Сейчас я тебя оставлю, чтобы ты мог написать мадам Бутен. Элоиза уже знает о том, что ты здесь. У тебя есть на чем писать?

— Да, сэр.

«Ну и славно», — подумал Том, который уже приготовился было принести ему дешевый конверт и листок бумаги, потому что на писчей бумаге в гостевой комнате имелся полный адрес его поместья. Он пошел к себе, побрился и облачился в старые вельветовые штаны, в которых обычно работал в саду. День выдался на редкость хороший — было солнечно и довольно прохладно. Он полил растения в оранжерее, прикинул в уме план работ, которыми они с Фрэнком займутся чуть позже, и отложил в сторону вилы и секаторы. Ему было важно первому просмотреть утреннюю почту, ее могли подвезти в любую минуту, и, услышав знакомый скрип ручного тормоза почтового фургончика, он поспешил к воротам. Хотя он заметил письмо из Лондона от Джеффа Константа, Том сначала пробежал глазами «Геральд трибьюн». Как ни странно, зарабатывающий на жизнь фотографией Джефф был гораздо более надежным корреспондентом, чем Эдмунд Банбери, который, кроме галереи, вообще ничем не занимался и проводил там все дни напролет.

В «Геральд» имя Фрэнка не упоминалось, и тогда Том вспомнил про старую сплетницу «Франс диманш», которая выходила по уик-эндам. Сегодня как раз суббота, так что свежий номер должен уже быть в продаже. Как правило, эту газетенку интересовали различные скандальные происшествия сексуального характера, но второе по важности место в ней занимали скандалы вокруг больших денег.

Письмо от Джеффа он распечатал уже в гостиной. Проглядев текст, он сразу отметил, что осторожный Джефф вообще не упоминает имени Дерватта. Он просто писал, что вполне согласен с Томом — «это следует прекратить» — и, обсудив вопрос с Эдом, уже известил об этом решении «заинтересованных лиц». Том прекрасно знал, кого он имеет в виду: молодого лондонского художника Стейермана, который подделывал для них Дерватта. Таких подделок было уже штук пять, но Бернарду Тафтсу он и в подметки не годился. Там, где дело касалось Дерватта, тот был настоящим фанатиком. Хотя считалось, что Дерватт давно уже тихо спит в могиле в какой-то мексиканской деревушке, названия которой он им так и не открыл, Джефф с Эдом последние годы только тем и занимались, что сбывали якобы случайно обнаруженные старые наброски его полотен. «Это приведет к существенному сокращению доходов, — писал далее Джефф, — но, как Вам должно быть известно, мы привыкли прислушиваться к Вашим советам». Послание заканчивалось просьбой уничтожить письмо, что Том немедленно и сделал, изорвав его на мелкие клочки.

Одетый в синие джинсы, с конвертом в руках в комнату вошел Фрэнк.

— Написал. Просмотрите, пожалуйста. По-моему, все как надо.

То́му он напомнил ученика, отдающего учителю контрольную работу. Фрэнк написал, что звонил домой, узнал, что один из членов его семьи болен, и поэтому он должен выехать немедленно. Он благодарил мадам Бутен за доброе к себе отношение и сообщал, куда бросил ключ от ворот.

— Все правильно, — сказал Том. — Я сейчас же отвезу твою записку. Вернусь минут через тридцать. Можешь пока просмотреть газеты или прогуляться по саду.

— Ах да, газету, — тихо отозвался Фрэнк с досадливой гримасой.

— В этой ничего нет, я смотрел, — успокоил его Том, указывая на «Геральд».

— Тогда я пройдусь по саду.

— Только не перед домом, ладно?

Фрэнк послушно кивнул.

На этот раз Том поехал на «мерседесе». Топлива в баке оставалось совсем немного, но на заправочную станцию можно будет заехать на обратном пути. Том спешил и гнал машину на предельной скорости. Возможно, было бы лучше напечатать письмо на машинке, но, во-первых, это выглядело бы довольно странно, а во-вторых, Том от всей души надеялся, что почерком Фрэнка пока никто не интересуется — разве что парнишку выследили и в двери мадам Бутен уже стучится полиция.

В Море́ он остановил машину метрах в ста от дома мадам. Остальной путь проделал пешком и с сожалением увидел у ворот молодую женщину, которая беседовала с мадам Бутен — во всяком случае, Том думал, что это она. Вторая собеседница была ему не видна. Возможно, они как раз обсуждали исчезновение садовника. Том повернулся и не спеша двинулся в обратном направлении. Когда он оглянулся, то увидел, что молодая женщина идет в его сторону. Том пошел ей навстречу и, не останавливаясь, прошел мимо. Он бросил конверт в ящик на уже закрытых воротах, обогнув квартал, вернулся к машине и поехал к центру, где у моста через реку Луэн находился газетный киоск. Он купил «Франс диманш» и сразу же обратил внимание на набранные крупным красным шрифтом заголовки. Однако одна из статей была посвящена подружке принца Чарльза, а другая — скандальному браку богатой наследницы из Греции. Том переехал через мост и остановился на заправочной станции. Пока наполняли бак, он развернул газету и невольно вздрогнул: на него смотрел Фрэнк — пробор слева, на правой щеке — едва заметная родинка. Текст занимал две короткие полосы. Под броским названием «Сын американского миллионера скрывается во Франции» была помещена фотография, ниже шел следующий текст:

«После смерти американского магната и мультимиллионера Джона Пирсона не прошло и недели, как из роскошного поместья семьи в штате Мэн исчез, похитив паспорт старшего брата, его шестнадцатилетний сын Фрэнк.

Отличающийся большой впечатлительностью и независимым нравом Фрэнк, по словам его красавицы-матери Лили, был глубоко травмирован смертью своего отца. Он оставил записку, что едет на несколько дней в Новый Орлеан (штат Луизиана). Однако родные и полиция там его не обнаружили.

Благодаря начавшимся поискам удалось выяснить, что Фрэнк направился в Лондон, а оттуда — во Францию. Все сказочно богатое семейство пребывает в полном отчаянии. Возможно, старший из братьев, Джон, скоро прибудет во Францию в сопровождении частного детектива, чтобы помочь в поисках брата. „Я его знаю лучше других и смогу отыскать быстрее, чем кто-либо другой“, — заявил Джон Пирсон-младший. Глава семьи, Джон Пирсон-старший, одиннадцать лет назад после покушения на его жизнь лишился возможности передвигаться самостоятельно и был прикован к инвалидному креслу. Он умер 22 июля в результате падения со скалы (в штате Мэн). Спрашивается: самоубийство это или несчастный случай? Из заключения американских экспертов следует, что смерть произошла в результате трагической случайности. Однако остается вопрос: чем вызван таинственный побег мальчика из собственного дома?»

Том расплатился за горючее, не забыв добавить щедрые чаевые. Он решил сразу же показать Фрэнку газету — это должно вывести парня из состояния бездействия, заставить его на что-то решиться. Только бы не забыть вслед за тем избавиться от газеты, чтобы она не попалась на глаза Элоизе или мадам Аннет. В половине одиннадцатого, поставив машину в гараж, Том уже шагал по садовой дорожке, по обеим сторонам которой выстроились горшочки с цветущей красной геранью: мадам Аннет очень гордилась ими, потому что покупала их на собственные деньги. Он еще издали увидел Фрэнка, занятого прополкой в конце сада. Через открытые окна до него донеслись звуки клавесина — это Элоиза прилежно трудилась над Бахом. Ее усердия обычно хватало минут на тридцать, после чего она ставила пластинку либо с той же самой вещью, либо с чем-нибудь абсолютно противоположным по настроению — вроде рок-н-ролла.

— Билли! — тихонько окликнул Том, вовремя вспомнив, что Фрэнком его называть не следует.

Подросток разогнулся и, улыбаясь, спросил:

— Уже отвезли? А ее видели?

Он тоже говорил полушепотом, словно опасаясь, что кто-то в лесной чаще сразу за оградой может их услышать.

Том и сам, оказываясь рядом с оградой, всегда держался настороженно — за колючим невысоким кустарником начиналась настоящая чаща. Сорняки выше пояса, длинные плети колючей дикой ежевики мешали видеть — не говоря уже о том, что чуть подальше плотной стеной стояли лимонные деревья: за их толстыми стволами при желании мог спрятаться кто угодно.

Том кивнул в сторону оранжереи, и вскоре они оба оказались под ее сводами, полностью укрытые от посторонних глаз.

— В этой газетенке есть кое-что о тебе, — сказал Том, протягивая Фрэнку газету. Он стоял спиной к дому, откуда все еще доносились музыкальные пассажи. — Думаю, тебе будет полезно это прочесть.

Фрэнк схватил газету, и по тому, как сжались его пальцы, Том понял, что парнишка смертельно испуган.

— Черт! — вырвалось у него. Он читал и все сильнее стискивал зубы.

— Как думаешь — твой брат действительно может решиться приехать сюда?

— Да. Хотя насчет того, что «семья в отчаянии», они, конечно, перехватили.

— Что, если бы Джонни сейчас появился на пороге со словами: «Ага, вот ты где, оказывается!»?

— С чего бы это ему сюда являться?

— Ты когда-нибудь говорил обо мне с кем-либо из родных? Может, упоминал мое имя в разговоре с Джонни?

— Нет, что вы!

— А о работах Дерватта примерно год назад разве у вас не говорили? Припомни, пожалуйста, — переходя на шепот, допытывался Том.

— Вспомнил. Отец как-то упомянул, об этом писали газеты. Правда, там писали вообще, а не о вас лично.

— Но ты же сам сказал давеча, что вычитал про меня в газетах.

— Так это я читал в городской библиотеке в Нью-Йорке несколько недель назад.

Видимо, он имел в виду архивный отдел прессы.

— И ты ни с кем из близких не поделился сведениями?

— Нет, конечно, — ответил Фрэнк. Он поднял глаза на Тома, но затем уставился на что-то за его спиной, и лицо его приняло испуганное выражение.

Том оглянулся — и увидел приближавшегося вразвалочку человека: это был не кто иной, как сам старина Анри, или, как его чаще называли, Медведь Анри, — высоченный и широченный, как великан из детской сказки.

— Это наш приходящий садовник, — шепнул он Фрэнку. — Не убегай и не дергайся. Только волосы немножко взъерошь, и пускай они отрастают, это тебе вскоре пригодится. Не говори с ним, только скажи «бонжур». В полдень он кончает работать.

Тем временем великан-француз подошел совсем близко, и они услышали его густой бас:

— Здрасьте вам, месье Рипли!

— Здорово, — отозвался Том. — Это Франсуа. Будет сорняки выдергивать.

Фрэнк буркнул свое «бонжур». Он успел взъерошить волосы и как бы с ленцой направился туда, где уже начал прополку, — к дальнему концу лужайки. Том остался доволен тем, как ловко Фрэнк сумел разыграть этот маленький спектакль. В своей заскорузлой синей куртке он вполне мог сойти за местного паренька, которого наняли на пару часов, — тем более что на Анри никак нельзя было положиться, о чем он и сам прекрасно знал. Для него что вторник, что четверг — все было едино, он никогда не являлся в обещанный срок. Анри не проявил ни малейшего удивления при виде паренька, на его губах, едва заметных из-за пышных каштановых усов и буйной бороды, застыла рассеянная улыбка. Одет он был в мешковатые синие брюки, синюю с белым клетчатую рубаху, какие обычно носят лесорубы, и голубенькую полосатую шапку с помпоном, похожую на форменную кепку американских железнодорожных рабочих. Глаза у него тоже были голубые. Он производил впечатление человека, который всегда под хмельком, но Том никогда не видел его пьяным в стельку и думал, что это просто последствия неумеренного потребления алкоголя в прошлом. Теперь Анри было около сорока. Том платил ему по пятнадцать франков в час — независимо от того, что тот делал; платил даже в том случае, если они с Анри просто стояли и обсуждали, какую землю и с какими добавками класть в тот или иной цветочный горшок, или же говорили о способах сохранения клубней георгинов в зимнее время.

Сейчас Том предложил Анри обработать стометровую полосу лужайки, примыкающей к лесу, — ту самую, где трудился и Фрэнк; правда, Фрэнк был на ее противоположном конце, возле дорожки, ведущей в чащу. Том вручил Анри секаторы, а сам взял прочные металлические грабли.

— Поставили бы здесь невысокую каменную ограду и горя бы не знали! — жизнерадостно пробасил Анри, берясь за лопату.

Эту фразу Том слышал от него много раз и не стал утруждать себя ответом, что они с женой предпочитают, чтобы казалось, будто сад незаметно переходит в лес, потому что на это услышал бы давно надоевшие слова о том, что тогда лес вскоре поглотит сад.

Через четверть часа Том прервал работу и, оглянувшись, увидел, что Фрэнка нет. «Ну и ладно, — подумал он. — Это даже к лучшему. Если Анри о нем спросит, можно будет сказать, что парню, видимо, стало лень работать и он ушел». Анри, по счастью, ни о чем не спросил. Через заднюю дверь для прислуги Том прошел на кухню. Мадам Аннет что-то мыла под краном.

— У меня к вам небольшая просьба, мадам.

— Да, месье? Какая?

— Видите ли… Этот молодой человек… ну, который сейчас у нас, очень тяжело переживает свою первую размолвку с любимой девушкой-американкой. Они путешествовали по Франции небольшой группой. Сейчас он не хочет ни с кем из них общаться, и я предложил ему пожить у нас несколько дней, чтобы успокоиться. Я был бы вам очень признателен, если бы вы не говорили в деревне о том, что он здесь, понимаете?

— О, разумеется!

По ее лицу было видно, что мадам Аннет считает сердечные дела предметом сугубо личным, мучительным и полным драматизма — особенно когда речь идет о таком юном существе, как Билли.

— Надеюсь, вы никому о нем не говорили? — спросил Том. Он знал, что мадам Аннет, как и другие слуги, часто посещает кафе-бар Жоржа. Она обычно садится за маленький столик и заказывает себе чай.

— Что вы, месье!

— Ну и хорошо.

Наступил полдень, Анри пробормотал что-то насчет того, что стало жарковато, и хотя То́му так не казалось, он ничего не имел против того, чтобы закончить работу. Они отправились в оранжерею, где в углублении цементного пола для слива излишков воды Том устроил нечто вроде холодильника и всегда держал про запас полдюжины бутылок «Хейнекена». Он достал две бутылки и откупорил их.

Том не помнил точно, что отвечал на бормотанье Анри по поводу урожая малины, его мысли были заняты тем, куда исчез Фрэнк. Анри меж тем неторопливо расхаживал, потягивая пиво из маленькой бутылки и время от времени наклоняясь то над одним, то над другим растением. На нем были башмаки на шнуровке до середины икры с толстой гибкой подошвой. Шика в них не было, зато чувствовалось, что они на редкость удобны. Судя по размеру обуви, у Анри были самые большие ноги, какие То́му когда-либо приходилось видеть. И ручищи у него были такие же огромные.

— Нет уж, давайте тридцатку, — заявил Анри, когда Том протянул ему пятнадцать франков. — Неужто не помните? Прошлый раз вы мне пятнадцать недодали.

Том не стал спорить, и Анри отчалил, пообещав появиться на следующей неделе. Анри получал пособие по инвалидности, которую заработал на некоем вредном производстве несколько лет назад. «Существованию Анри, лишенному забот о хлебе насущном, можно, наверное, позавидовать», — подумал Том, глядя вслед могучей фигуре, скрывающейся за украшенным башенкой углом особняка. Том ополоснул руки и вошел в дом через парадный вход. Из гостиной доносились звуки квартета Брамса, но на сей раз это была пластинка. Скорее всего, в той же комнате находилась и Элоиза. Том поднялся наверх. Дверь в комнату Фрэнка была прикрыта, но, когда Том постучал, ему ответили, и он вошел. Оказалось, что Фрэнк уже упаковал чемодан и переоделся. В ногах кровати виднелось аккуратно сложенное постельное белье. Мальчик был на грани нервного срыва, он едва сдерживал слезы, но старался держаться бодро.

— В чем дело? — тихо спросил Том, затворяя за собой дверь. — Ты что, испугался Анри?

Он знал, что дело совсем не в Анри, но ему было важно, чтобы Фрэнк начал говорить. Газета все еще торчала из заднего кармана его брюк.

— Если не Анри, то кто-нибудь другой меня обязательно узнает, — проговорил Фрэнк низким дрожащим голосом.

— Что тебя тревожит? Ведь ничего плохого не случилось, — сказал Том и добавил: — Пока не случилось.

«Джонни с детективом скоро будут во Франции, и тогда игре придет конец, — подумал Том. — Только что это за игра, хотелось бы знать?»

— Почему бы тебе не вернуться домой? — спросил он вслух.

— Это я убил отца, — послышался шепот. — Да, да! Это я сбросил его с… — Фрэнк не смог продолжить. Углы его рта бессильно поползли вниз, он опустил голову и стал похож на маленького старичка.

«Надо же — убийца! — промелькнуло в голове Тома. — Но почему он убил?» Том никогда не встречал человека, столь мало соответствовавшего расхожему представлению о злодее.

— Джонни знает? — спросил он.

— Нет. Никто меня не видел. — Глаза Фрэнка были полны слез, но он не плакал.

Том начинал догадываться, что именно угрызения совести заставили Фрэнка бежать. Или, быть может, чье-то замечание?

— Может быть, мать тебе что-нибудь сказала?

— Нет, не она. Наша экономка, Сьюзи. Но она не видела, она просто не могла ничего видеть. Она была в доме. И потом, она близорукая, а скала из дома даже не видна.

— Она что-нибудь сказала? Тебе или кому-то еще?

— И то и другое. В полиции ей не поверили. Она… она старая, и у нее не все дома. — Фрэнк покрутил головой, словно его пытали, и нагнулся за чемоданом. — Ладно. Я вам признался. Никому другому я бы это не рассказал, и мне все равно, что вы будете делать. Все равно, кому об этом скажете. В любом случае мне отсюда нужно убраться.

— Брось, куда ты пойдешь?

— Не знаю.

Но Том-то знал: с паспортом Джонни из Франции Фрэнку не уехать, и даже внутри страны он может скрываться лишь где-нибудь в полях, и то очень недолго. Том сказал ему об этом и предложил обсудить ситуацию после ланча.

— После ланча? — ошеломленным тоном переспросил Фрэнк, словно его оскорбило само упоминание о еде.

— Теперь приказывать буду я, — произнес Том и приблизился к нему вплотную. — Сейчас время ланча, и, если ты вдруг исчезнешь, это будет выглядеть странно. Возьми себя в руки, поешь поплотнее, а говорить будем потом.

Он собрался пожать руку Фрэнка, но тот отпрянул со сдавленным криком:

— Я уйду, пока меня еще не задержали!

Тогда левой рукой Том стиснул его плечо, правой горло и сказал тихо:

— А я тебе говорю — ты этого не сделаешь! Ты никуда не уйдешь!

Он сразу же отпустил Фрэнка, но и этого оказалось достаточно: Фрэнк смотрел на него широко раскрытыми от испуга глазами.

— Идем. Спускайся со мной, — сказал Том, и юноша безропотно пошел впереди него.

Перед тем как войти в столовую, Том забежал к себе, чтобы избавиться от газеты. На всякий случай он спрятал ее подальше, под обувью, так как не хотел, чтобы мадам Аннет наткнулась на нее даже в корзине для мусора.

5

Внизу в столовой Элоиза поставила высокую вазу с букетом из фиолетовых и белых гладиолусов на кофейный столик. Том знал, что их наверняка срезала мадам Аннет, потому что Элоиза гладиолусы не любила. Она приветливо улыбнулась вошедшим, и Том передернул плечами, словно расправляя пиджак: он намеревался сохранять полное хладнокровие.

— Хорошо провела утро? — спросил он Элоизу по-английски.

— Да. Я видела, что Анри изволил явиться.

— И, как всегда, толку от него — ноль. Билли куда лучше.

Том поманил Фрэнка на кухню, откуда аппетитно пахло жареными бараньими отбивными.

— Извините, мадам Аннет, — сказал он, — нам бы хотелось выпить по небольшому аперитиву перед ланчем.

— Разумеется, месье! Надо было мне сказать, я бы принесла, — отозвалась она и поздоровалась с Фрэнком.

Том подошел к переносному бару, плеснул в стакан немного виски, добавил воды и передал его Фрэнку, шепнув:

— Пусть это тебя немного расслабит, только язык держи за зубами.

Себе он приготовил джин с тоником безо льда, что не встретило понимания у мадам Аннет.

С напитками они вернулись в столовую, где в качестве первого блюда мадам Аннет подала консоме в желе домашнего приготовления. Элоиза принялась увлеченно щебетать о запланированном на конец сентября круизе в Антарктику — утром Ноэль говорила с нею по телефону и сообщила массу «важных подробностей».

— Это ведь не что-нибудь, а Антарктика! — восторженно восклицала Элоиза. — Только подумать, какая одежда нам может понадобиться! Надо будет надевать по две пары перчаток!

«И рейтузы», — добавил про себя Том.

— Может, за такую-то цену они там включают местное центральное отопление? — пошутил он.

— Да ну тебя! — весело отмахнулась Элоиза.

Она знала, что ее мужа абсолютно не волнует стоимость круиза: папаша Плиссон наверняка сделает ей подарок: оплатит все, зная, что Том не едет.

Фрэнк поддержал разговор и на вполне сносном французском стал расспрашивать о продолжительности путешествия и о том, сколько человек будет на борту судна. Тома приятно поразило полученное мальчиком воспитание, которое предписывает в трехдневный срок отсылать благодарственное письмо за полученный подарок, независимо от того, понравился он тебе или нет, равно как и от твоего отношения к пославшему его родственнику. У среднего американского паренька вряд ли хватило бы выдержки оставаться спокойным в подобной ситуации. Мадам Аннет во второй раз стала обносить всех отбивными — на блюде оставалось целых четыре, Элоиза съела всего одну, и Том подложил Фрэнку третью порцию.

И тут раздался телефонный звонок.

— Я возьму трубку, — сказал Том. Странно — кто мог звонить им в это священное для всякого француза время приема пищи?! — Слушаю! — произнес он.

— Здравствуй, Том, это Ривз.

— Я сейчас, — отозвался Том. Он положил трубку на столик и сказал: — Это междугородный звонок, Элоиза. Я поговорю наверху, чтобы не мешать вам.

Он взбежал по лестнице, попросил Ривза подождать еще немного, спустился, положил трубку в столовой на рычаг и, поднимаясь снова, подумал о том, что звонок Ривза — большая удача. Для Фрэнка, вероятно, понадобится новый паспорт, а Ривз — как раз тот человек, который может в этом помочь.

— Какие новости, дружище? — проговорил он в трубку.

— Да, почитай, никаких, — ответил Ривз Мино хрипловатым голосом на примитивном английском. — Есть одно дельце, поэтому я и звоню. Ты можешь приютить человечка — всего на одну ночь, а?

— Когда? — спросил Том, которого эта идея отнюдь не обрадовала.

— Завтра. До Море́ он доберется сам, тебе не придется тащиться в аэропорт, но… в гостинице лучше ему не останавливаться.

Том нервно стиснул телефонную трубку. «Человечек» наверняка провозил что-нибудь незаконное, так как главным занятием Ривза была скупка и перепродажа краденого.

— Да, разумеется, — вслух произнес Том. Он понимал, что, если откажется, Ривз, в свою очередь, тоже может заупрямиться и не выполнить его просьбы. — Говоришь, всего на одну ночь?

— Да, только на ночь. Потом он поедет в Париж. Это все, что я могу сказать по телефону.

— Значит, я должен встретить его в Море́? Опиши мне его.

— Он к тебе сам подойдет. Невысокий, около сорока, волосы темные. Погоди, у меня тут расписание рядом. Эрик успевает на поезд, который будет в Море́ в восемь пятнадцать.

— Очень хорошо.

— Похоже, ты не в восторге. Но это важно для меня, Том, и я буду тебе очень…

— Пустяки, старина! Конечно, я все устрою. Кстати, уж коли ты сам позвонил, мне нужен американский паспорт. Фото я тебе вышлю экспресс-почтой в понедельник, так что ты получишь его самое позднее в среду. Ты ведь по-прежнему в Гамбурге?

— Да, все на том же месте, — безмятежно отозвался Ривз, как будто речь шла о его кондитерской, хотя его апартаменты в районе Альстера уже один раз взрывали. — Паспорт для тебя?

— Нет, для того, кто значительно моложе, то есть никак не старше двадцати одного, так что документ не должен выглядеть потрепанным. Сделаешь? Ну, пока.

Том повесил трубку. Когда он спустился вниз, уже было подано малиновое мороженое.

— Извините, ничего важного, — сказал Том. Он с удовольствием заметил, что Фрэнк выглядит пободрее и уже не так бледен.

— Кто звонил? — спросила Элоиза.

Она очень редко задавала подобные вопросы. Том знал, что она подозрительно относится к Ривзу, недолюбливает его, но не стал лгать.

— Собирается приехать?

— Нет, просто хотел поболтать. Кофе будешь, Билли?

— Нет, спасибо.

Элоиза почти никогда не пила кофе днем, не стала и теперь. Том сказал, что Билли хотел посмотреть его книги, посвященные истории боевых кораблей, и вместе с юношей поднялся к себе.

— Чертовски не ко времени этот звонок, — заметил Том. — Мой гамбургский приятель просит приютить своего друга. Правда, всего на одну ночь, но отказать я не смог, этот приятель — человек очень полезный.

— Хотите, чтобы я переехал в гостиницу или куда-нибудь рядом с вами? Или лучше мне просто исчезнуть? — спросил Фрэнк.

Том отрицательно покачал головой. Опершись на локоть, он лежал на постели.

— Ни то ни другое. Я помещу его в твою комнату, ты переберешься в мою, а я переночую у Элоизы. Ты посидишь взаперти, а гостю я скажу, что мы проводим здесь дезинфекцию от жучков-древоточцев и потому дверь открывать нельзя. Не волнуйся. Я абсолютно уверен, что утром он уедет, этих друзей Ривза я уже принимал не раз.

Фрэнк присел на деревянный стул возле письменного стола.

— Тип, который приедет, — он что, один из ваших друзей… по интересам?

— Нет. Типа, который приедет, я не знаю вовсе, — с улыбкой отозвался Том. «Другом по интересам», как выразился Фрэнк, был Ривз Мино. Возможно, это имя тоже попадалось Фрэнку в газетах, но Том эту тему развивать не стал. — Поговорим-ка лучше о твоих делах, — сказал Том. Он заметил, как Фрэнк сразу помрачнел, ему и самому было не по себе. Чтобы как-то разрядить обстановку, Том снял ботинки и устроился поудобнее, подложив под голову подушку. — Кстати, за ланчем ты вел себя молодцом.

Фрэнк внимательно посмотрел на него, но выражение его лица не изменилось.

— Вы спросили — я рассказал, — выговорил он. — Кроме вас, про это не знает никто.

— Пускай так оно и остается. Не признавайся ни под каким видом, никогда. Теперь скажи-ка: в котором часу это случилось?

— Часов в семь-восемь, — дрогнувшим голосом ответил юноша. — Отец любовался закатом. Летом он делал это почти каждый вечер. Я не хотел… — Его голос прервался. — Я совершенно не собирался этого делать, — проговорил он спустя минуту-другую. — Даже не скажу, чтобы я был очень зол на него, ни чуточки. Позднее… на другой день я сам не мог поверить, что это сделал. Не мог — и все тут!

— Я тебе верю.

— Обычно я в это время не сопровождал отца, мне казалось, ему нравится быть одному, но в тот день он настоял, чтобы я пошел с ним. Он сел на своего конька — завел речь о моих успехах в школе, о том, что уже скоро мне предстоит поступить в Гарвардскую школу бизнеса и как мне там будет просто учиться. Он даже пытался сказать что-то хорошее о Терезе, потому что знал, что я… что она мне нравится. До того дня ни одного доброго слова о ней он не сказал. Не одобрял ее приездов, хотя она и была-то у нас в поместье всего два раза, бубнил, что глупо влюбляться и жениться в шестнадцать лет. Да я и слова-то «женитьба» никогда не произносил, я даже Терезе ничего такого не предлагал, она бы подняла меня на смех!..

Короче, в какой-то миг я больше не мог всего этого слышать, не мог вынести этой фальши во всем — с начала до конца!

Том собирался его прервать, но Фрэнка было не остановить.

— Оба раза, когда Тереза приезжала, — горячо говорил он, — отец был с ней не очень-то вежлив, косился на нее неодобрительно, может, оттого, что видит… видел, что она очень хорошенькая и многим нравится. Глядя на него, можно было подумать, что я ее на улице подобрал! А Тереза — очень вежливая, очень воспитанная, и ей это сразу не понравилось, и ясно, она не собиралась снова появляться у нас, она этого прямо не сказала, но я понял.

— По отношению к тебе это было жестоко с его стороны.

— Да уж, — отозвался Фрэнк. Судя по всему, он не знал, как продолжить свой рассказ.

Том, конечно, мог бы спросить, почему ему не пришло в голову встречаться у Терезы или прокатиться разок-другой в Нью-Йорк, но То́му не хотелось, чтобы Фрэнк отвлекся от основной темы.

— Кто в тот день находился в доме, кроме экономки Сьюзи? — спросил он.

— Мама и брат. Мы играли в крокет, потом Джонни прекратил игру, у него было свидание с девушкой, ее семья живет… Ну, это неважно. Когда Джонни садился в машину, отец был на террасе перед домом, и они попрощались. Помню у Джонни в руках был огромный букет роз из нашего сада, и я еще подумал, что если бы не отношение отца к Терезе, то и мы с ней вот так же могли поехать куда-нибудь вместе. Правда, мне отец еще не разрешает водить машину, но я умею, Джонни научил меня, мы тренировались в дюнах на побережье. Отец вечно брюзжал, что я попаду в катастрофу и разобьюсь, но в Техасе и Луизиане парням и в пятнадцать уже спокойно позволяют сидеть за рулем.

— Ну хорошо. Что же было после того, как Джонни уехал? Как я понял, вы с отцом разговаривали?

— Нет. Он говорил, я только слушал. Это было в библиотеке, и мне все время хотелось как можно скорее сбежать от него, а он вдруг говорит: «Идем со мной, посмотришь, как солнце садится, это тебе пойдет на пользу». На душе у меня было скверно, и я изо всех сил старался это скрыть. Наверное, мне следовало отказаться и уйти к себе, но я этого не сделал. А потом пришла Сьюзи, она не злая, но уже начала впадать в детство, и мне с ней не по себе. Она пришла и стала следить за тем, чтобы отец благополучно съехал с задней террасы в сад — там вместо ступенек специальный пандус устроен. Она могла бы и не трудиться, отец прекрасно справлялся с этим сам. Потом она ушла в дом, а мы двинулись по широкой, мощенной камнем аллее к лесу и скале. Едва мы там оказались, отец принялся за меня снова. Это продолжалось, наверное, минут пять, а потом я просто больше не в состоянии был все это слушать.

Фрэнк низко опустил голову, и его правая рука сжалась в кулак.

Том нервно сморгнул, он не мог выдержать взгляда устремленных прямо на него мальчишеских глаз.

— Там какая скала — отвесная?

— Довольно крутая, но не до самой воды. Достаточно крутая, чтобы разбиться, если… если упадешь. Там повсюду камни внизу.

— Деревьев много? — спросил Том. Ему важно было выяснить, мог ли кто-нибудь быть свидетелем происшествия. — Лодки, суда какие-то видел?

— Лодок не было, там и пристать негде, а деревья — их полно. Все больше сосны. Это все наша земля, мы специально оставили этот угол лесистым, только дорогу прорубили от дома до скалы.

— Уверен, что из дома тебя нельзя было разглядеть — предположим, в бинокль?

— Уверен. Даже зимой, когда отец там, его из дома не видно, — ответил Фрэнк, тяжело вздохнул и добавил: — Спасибо, что выслушали меня. Может, мне лучше высказать все это в письменном виде, чтобы хоть как-то облегчить душу. Это ужасно. Я даже не могу понять, как я мог… Странно…

Он внезапно перевел взгляд на дверь, словно лишь в эту минуту подумал о том, что его мог слышать кто-то еще, но из-за двери не доносилось ни звука.

— И правда: возьми и опиши все как было, — ответил Том с легкой улыбкой. — Можешь показать мне, а потом мы уничтожим текст.

— Хорошо, — тихо произнес Фрэнк. — Помню только, что у меня возникло чувство, что я просто не в состоянии больше видеть перед собой эту голову и эти плечи. И я подумал… Нет, не знаю, что там я подумал, только бросился вперед, сорвал тормоз, нажал кнопку и подтолкнул кресло вперед. Оно перевернулось и полетело вниз. Дальше я не смотрел. Слышал только грохот.

В своем воображении Том увидел все это так ясно, что ему стало нехорошо. Он подумал об отпечатках пальцев на кресле, но потом решил, что полиция наверняка сочла это вполне естественным, раз Фрэнк сопровождал отца.

— Про отпечатки пальцев никто не говорил при тебе?

— Нет.

Значит, подозрений не возникло, отпечатки пальцев — первое, чем занимается полиция, если у них есть сомнения относительно причин смерти.

— А на кнопке движения?

— Кажется, я ударил по ней ребром ладони.

— Вероятно, мотор еще работал, когда добрались до коляски.

— Да, что-то про это они говорили.

— Ну и что ты сделал — я имею в виду, потом?

— Я не смотрел вниз. Просто повернулся и пошел к дому. Я вдруг почувствовал, что дико устал. Это было так странно… Потом побежал — словно очнулся после сна. На лужайке перед домом никого не было, но в столовой я увидел Юджина — он у нас и шофер, и дворецкий — и сказал, что отец только что свалился со скалы. Он велел мне сообщить маме и сказать, чтобы звонила в больницу, а сам побежал к скале. Мама была наверху, смотрела телевизор вместе с Тэлом. Я ей сказал, и Тэл стал звонить в больницу.

— Кто такой Тэл?

— Мамин приятель из Нью-Йорка, полное имя — Тэлмедж Стивенс. Он юрист, но к делам отца отношения не имеет. Спортсмен. Он… — Фрэнк внезапно замолчал, и у Тома мелькнула мысль, что, быть может, этот Тэл — любовник его матери.

— Тэл тебе что-нибудь сказал? Спрашивал тебя о чем-нибудь?

— Нет. Это я сказал… сказал, что отец сам столкнул кресло вниз.

— Потом, наверное, приехала «скорая», а затем полиция — верно?

— Да. Пока его и коляску доставали, прошло не меньше часа. Им пришлось работать при прожекторах. Ну а потом набежали журналисты. Правда, мама и Тэл быстро от них избавились, это у них хорошо получается. Маму они просто до бешенства довели, но все они местные.

— А после были и другие?

— Ну да. С двумя пришлось поговорить матери, с одним — мне.

— Что ты сказал? Только повтори слово в слово.

— Сказал, что отец находился у самого края. Сказал, что считаю, будто он на самом деле хотел скатиться вниз. — Последние слова дались Фрэнку с трудом. Он встал со стула, подошел к полуоткрытому окну, потом обернулся и произнес: — Я соврал. Об этом я вам уже говорил.

— А у матери не возникло никаких подозрений на твой счет?

— Я бы сразу понял, если бы это случилось. Нет, никаких. В семье меня считают разумным, что ли. И правдивым. — Фрэнк нервно усмехнулся. — Джонни в мои годы был куда менее послушным. Ему приходилось нанимать репетиторов, он все время сбегал из школы в Гротоне домой в Нью-Йорк. Потом стал спокойнее. Я не говорю, что он много пил, но травку покуривал, кокаином баловался. Теперь вроде бросил. По сравнению с ним я — паинька. Потому-то отец так и жал на меня — понимаете? Хотел, чтобы я продолжил его дело. Как же, как же — империя Пирсонов!

Фрэнк взмахнул руками и усмехнулся. Было видно, что он очень устал. Он сел на прежнее место, откинул назад голову и полузакрыл глаза.

— Знаете, о чем я иногда думаю? О том, что мой отец был живым только наполовину и все равно стоял одной ногой в могиле. Может, я так думаю для того, чтобы хоть немного оправдать себя? Ужасная мысль!

— Давай-ка вернемся к Сьюзи. Она считает, что это ты спустил под откос отцовское кресло? Она сама тебе об этом сказала?

— Да. Утверждала даже, будто видела это из дома, поэтому ей никто и не верит, — скалу из дома не видно. Вид у нее был как у помешанной, когда она это сказала.

— Она и с твоей мамой говорила?

— Уверен, что говорила, только мама ей не поверила. Сьюзи ей не очень-то нравится. Это отец ее любил — за ее надежность. Она с нами уже давно — с самого нашего с Джонни детства.

— Она у вас была гувернанткой?

— Нет, скорее домоправительницей. Гувернанток нам нанимали отдельно, в основном англичанок, — в помощь маме. От последней мы избавились, когда мне было почти двенадцать.

— А Юджин? Он что-нибудь сказал?

— Про меня? Нет, ничего такого.

— Он тебе нравится?

— Он хороший парень, — отозвался Фрэнк и повеселел на глазах. — Он лондонец, и с чувством юмора у него все в порядке. Правда, когда отец слышал, что мы с ним шутим, то каждый раз выговаривал мне, что с шоферами и прислугой заигрывать не полагается.

— Кто еще из прислуги был в доме?

— В это лето — никого из постоянных, только приходящие. Садовник Вик на весь июль взял отпуск, так что кого-то там нанимали. Отец предпочитал, чтобы, когда семья приезжала из Нью-Йорка, в поместье находилось как можно меньше посторонних — слуг и секретарей.

«Вполне вероятно, — подумал Том, — что Лили и Тэл не особенно опечалены кончиной Джона Пирсона. Что же там происходило в эти летние дни и вечера́?» Том достал из ящика около двух десятков листков бумаги, отдал их Фрэнку и, указывая на стол с пишущей машинкой, сказал:

— Это тебе на тот случай, если будет желание все это изложить. Печатай или пиши — как тебе больше нравится.

— Спасибо, — сказал Фрэнк, задумчиво глядя на чистые листы.

— Тебе, вероятно, хочется куда-нибудь пойти, но боюсь, что пока не стоит.

— А я как раз об этом думал.

— Можешь, правда, пройтись по лесной дороге позади дома, ею редко пользуются, разве что какой-нибудь фермер пройдет. Дорога начинается за тем местом, где мы сегодня утром работали, — помнишь?

Паренек сразу устремился к двери.

— И не убегай, — добавил Том, заметив состояние Фрэнка. — Через полчаса возвращайся, иначе я начну нервничать. Часы с собой?

— Да. Сейчас на моих два сорок две.

Том сверился со своими, убедился, что они отстают всего на одну минуту, и сказал, что если Фрэнк предпочтет затем отпечатать признание на машинке, то пусть возьмет ее и перенесет к себе.

Паренек вышел. Он оставил бумагу в комнате и сразу стал спускаться. Через боковое окно Том проследил, как Фрэнк пересек лужайку и затем стал пробираться сквозь кустарник. Один раз он упал, но в целом ловко преодолевал препятствия, подпрыгивая, словно настоящий акробат. Вскоре дорога повернула вправо, и деревья скрыли его.

Отчасти для того, чтобы послушать трехчасовые новости, отчасти чтобы перебить тягостное впечатление от рассказа Фрэнка, Том включил приемник.

Его поразило самообладание Фрэнка. Другой на его месте вряд ли смог бы без истерики рассказать все до конца. Может быть, свой первый шок он уже пережил раньше — либо еще дома, в Мэне, либо в Лондоне, либо, может, в домике у мадам Бутен, где, лежа в одиночестве и без сна, дрожал от ужаса перед неминуемым разоблачением? Или несколько слезинок, которые он обронил перед ланчем, — это все, что потребовалось, чтобы пережить содеянное? В Нью-Йорке найдется немало мальчишек и девчонок не старше десяти, которые либо бывали свидетелями убийств, либо сами принимали участие в бандитских схватках со смертельным исходом, — и все это не вызывало у них никаких всплесков эмоций, но Фрэнк явно не из их числа.

«Чувство вины, испытываемое им, обязательно должно как-то проявиться, — думал Том, — и не обязательно это проявление должно стать зеркальным отражением, иллюстрацией прожитого. Оно может принять самую странную форму, иногда неожиданную не только для окружающих, но и для самого человека».

То́му почему-то расхотелось слушать радио, и он спустился на кухню, к мадам Аннет, которая была занята довольно неприятным делом: опускала живого лангуста в огромный кипящий котел. Том увидел, как она поднесла шевелящего ножками лангуста к струе пара, и замер на пороге, жестом показав, что предпочитает переждать этот процесс вне кухни.

Мадам Анкет понимающе улыбнулась: с подобной реакцией Тома она сталкивалась не впервые. Неужто лангуст действительно протестующе зашипел или это лишь показалось То́му? И не последний ли его предсмертный яростный писк ударил сейчас по чутким слуховым рецепторам его нервной системы?! И где этому обреченному существу привелось проводить свою последнюю ночь, потому что мадам Аннет наверняка купила его у владельца рыбного фургона еще вчера? Лангуст был большой — не чета маленьким своим собратьям, которые тщеславно извивались, подвешенные вниз головой в холодильном шкафу…

Услышав, что крышка кастрюли захлопнулась, он, чуть склонив голову, снова вошел в кухню.

— У меня ничего особо важного, мадам Аннет, я лишь хотел…

— Ах, месье Тома, — воскликнула мадам, — вы всегда так переживаете из-за этих лангустов, да и не только из-за них — даже из-за людей, а? — И она прыснула со смеху. — Я рассказываю об этом своим подружкам — Женевьеве и Мари-Луизе.

Так звали ее товарок, которые служили в домах местной знати. Мадам Аннет встречалась с ними, когда производила закупки. Иногда они собирались вместе — особенно когда по телевизору показывали что-нибудь интересное, — телевизоры были у всех.

— Видно, я желтопеченочник. — Том сказал это по-французски и понял, что его вольный перевод неудачен. По-английски идиома, обозначающая человека чересчур чувствительного, слабовольного, буквально переводится как «желтобрюшник» или «бледнопеченочник». Ай, ладно — сойдет и так. — У нас ожидается еще один гость, правда только на один день — воскресенье, в понедельник утром он уедет. Я привезу его около восьми тридцати, прямо к ужину, и помещу в комнату, где сейчас живет молодой человек. Сам проведу ночь у жены, а Билли займет мою комнату. Утром я вам еще об этом напомню.

Про себя он знал, что в напоминании мадам Аннет не нуждается.

— Хорошо, месье. Он тоже американец?

— Нет, европеец, — сказал Том. Он почувствовал запах вареного лангуста и поспешил ретироваться. Он поднялся к себе и послушал новости. О Фрэнке Пирсоне не было сказано ни слова. Передача кончилась. Том взглянул на часы. После ухода Фрэнка прошло ровно тридцать минут. Он выглянул в окно, однако в лесной чаще за садом никакого движения не наблюдалось. Он закурил сигарету, снова подошел к окну — никого. Часы показывали семнадцать минут четвертого. «Для беспокойства нет никаких оснований, — успокаивал себя Том. — Что такое десять минут, в конце концов? Да и много ли людей пользуется этой дорогой? Разве что какой-нибудь полусонный фермер верхом или на тележке или старик на тракторе, сокращающий путь до своего поля на противоположной стороне шоссе». И все же Том тревожился. А ну как кто-нибудь проследил парнишку от Море́ до Бель-Омбр? Том недавно посетил шумное кафе Жоржа и выпил там кофе специально для того, чтобы узнать, не появлялся ли там какой-нибудь незнакомец, проявлявший особый интерес к его персоне. Он не увидел ни одного нового лица, и, что более важно, общительная Мари не стала его расспрашивать о том, что за мальчик живет в его доме. Тома это тогда слегка обнадежило.

В три двадцать Том спустился вниз. Куда подевалась Элоиза? Через итальянское окно он вышел в сад, пересек лужайку и двинулся к лесной дороге. Он шел, глядя себе под ноги и каждую минуту ожидая, что мальчик его окликнет. Да полно — ждал ли на самом деле? Он подобрал камешек и неловко запустил его левой рукой в подлесок, отбросил ногой плеть ежевики и оказался на лесной дороге. Теперь он мог видеть перед собой по крайней мере ярдов на тридцать, поскольку дорога была прямой. Том шел, прислушиваясь к каждому шороху, но до его слуха доносились лишь невинно-рассеянные вскрики ласточек и воркование лесной голубки.

Естественно, он не стал звать вслух паренька ни одним из его имен — ни настоящим, ни вымышленным. Пройдя немного, он остановился и прислушался. Ни звука. Не слышно даже машин на главной дороге. Том побежал трусцой. Он решил поскорее выяснить, где кончается лесная дорога. По его предположениям, где-то через километр она должна была соединиться с большой, но тоже не заасфальтированной, с более оживленным движением. По обеим ее сторонам шли поля, засеянные либо кормовым зерном, либо капустой, реже — горчицей. Он внимательно оглядывал придорожные кусты: свежесломанные ветки могли означать, что в этом месте боролись, однако с таким же успехом они могли быть обломаны телегой или фургоном, к тому же никаких посторонних предметов он в листьях не углядел. Наконец он достиг перекрестка. Как он и предполагал, более широкая дорога шла дальше уже по открытому пространству среди полей. Где-то поблизости, очевидно, стояли дома фермеров, но То́му они были не видны. Он вздохнул и повернул назад. Может быть, Фрэнк давно в доме, у себя в комнате? Он снова побежал.

— Том! — послышался оклик справа.

Том заскользил по траве и замер, вглядываясь в чащу. Он так ничего и не увидел. Фрэнк возник перед ним словно ниоткуда — его серые брюки и бежевый свитер были неотличимы от зеленой массы с солнечными бликами на ней. Том испытал такое облегчение, что ему стало больно дышать.

— С тобой ничего не случилось?

— Нет, конечно, — ответил Фрэнк. Опустив голову, он зашагал рядом с Томом.

И Том догадался: паренек спрятался намеренно, спрятался для того, чтобы выяснить, действительно ли его будут искать, проверить, можно ли доверять То́му.

Фрэнк исподтишка посмотрел на него, и Том сказал:

— Ты запоздал и не вернулся в обещанное время.

Фрэнк не ответил, только глубже засунул руки в карманы — совсем как это обычно делал Том.

6

В тот же субботний день, ближе к вечеру, Том сказал Элоизе, что ему не очень хочется ехать на ужин к Грацам, куда они были приглашены к восьми.

— Поезжай одна, — предложил он.

— Ну почему, Том? Мы можем попросить их пригласить и Билли. Они наверняка не откажут.

Элоиза в голубых джинсах в этот момент стояла на коленях и протирала воском только что купленный ею на аукционе треугольный столик.

— Дело не в Билли, — сказал Том (хотя дело было именно в Билли). — У них всегда бывает и еще кто-то, ты не будешь скучать. Хочешь, я сам позвоню и извинюсь?

— Прошлый раз Антуан тебя обидел — в этом все дело, ведь так? — сказала Элоиза, откидывая со лба пряди белокурых волос.

Том рассмеялся:

— Разве? Не помню. Он не в состоянии меня обидеть, может лишь рассмешить.

Антуан Грац, сорока лет от роду, был трудягой-архитектором и прилежным садоводом-любителем. Он с легким презрением относился к праздной жизни, которую вел Том, чего даже и не пытался скрывать.

Его обидные замечания никак не задевали Тома, он пропускал их мимо ушей, и Элоиза слышала далеко не все, что было сказано Антуаном в его адрес.

— Замшелый пуританин — вот кто такой твой Антуан, — добавил он. — В Америке такие водились лет триста назад. Нет, просто сегодня мне хочется посидеть дома. Мне вполне хватает того, что я слышу о Шираке от местных патриотов.

Антуан придерживался крайне правых убеждений и скорее дал бы себя застрелить, чем быть застигнутым с «Франс диманш» в руках. Однако он был как раз из тех, кто вполне мог заглянуть в эту газетку через чье-то плечо в кафе-баре. То́му только этого и не хватало, чтобы Антуан опознал в Билли Фрэнка Пирсона! Ни Антуан, ни его жена Аньес, которая ненамного уступала по части лицемерия своему супругу, ни за что не стали бы молчать, если бы это случилось.

— Хочешь, чтобы я им позвонил, дорогая? — спросил Том.

— Нет. Просто приеду сама по себе — и все.

— Скажи, что у меня гостит один из моих непрезентабельных приятелей, — сказал Том. Он знал, что всех его знакомых Антуан тоже числит чуть ли не в паразитах. Постой-ка — с кем же из них Антуану как-то случилось встретиться? Ах да — с «гениальным» Бернардом Тафтсом, который частенько выглядел неопрятным и временами витал в облаках, пренебрегая правилами вежливости.

— Я нахожу Билли вполне презентабельным, — сказала Элоиза, — и знаю, что тебя смущает не его поведение. Просто ты не любишь Грацев.

То́му надоел этот разговор, к тому же он так нервничал из-за присутствия в доме Фрэнка, что с трудом удержался от резкого замечания, что Грацы и вправду зануды, каких поискать.

— Что ж, таких, как они, немало, — уклончиво отвечал он. Том решил отказаться от прежнего намерения немедля сообщить Элоизе о том, что завтра к ним приедет Эрик Ланц.

— Лучше скажи, тебе действительно нравится столик? Я его поставлю к себе в спальню, в уголок, с той стороны, где ты спишь, а тот, который у меня сейчас, будет выглядеть прекрасно в гостевой комнате, между двумя кроватями.

— Он действительно хорош. Я запамятовал — сколько ты за него заплатила?

— Всего четыреста франков. Изделие Шэна а-ля Людовик Пятнадцатый, самой этой копии не менее ста лет. Знал бы ты, как я торговалась!

— Молодец, выгодно купила, — заверил ее Том.

Он не кривил душой — столик был красив и в хорошем состоянии, на нем даже можно было сидеть, чего, конечно, никто делать не собирался. К тому же Элоизе нравилось думать, что она умеет покупать задешево, что, мягко говоря, не всегда соответствовало действительности.

Том отправился к себе, где ему предстояло провести час за скучнейшим занятием — приведением в порядок счетов за очередной месяц, чтобы затем вручить их своему бухгалтеру, вернее, не своему, а тому самому Пьеру Сольвею, который занимался финансами папаши Плиссона. Разумеется, счета обоих — августейшей особы Плиссона и Тома — велись отдельно, однако Том был доволен уже тем, что не ему, а Плиссону приходилось оплачивать услуги бухгалтера, а также тем, что старикан относился к финансовой политике Тома с одобрением: уж конечно, этот пройдоха уделял часок-другой, чтобы проглядывать его отчеты!

Суммы, которые Плиссон выделял своей дочери, налогами не облагались, так как передавались наличными. Те десять тысяч франков, то есть при хорошем курсе около двух тысяч долларов, которые поступали То́му от компании Дерватта, тоже проходили мимо носа налоговой инспекции — они поступали из Швейцарии в виде чеков, поскольку до того «отмывались» через Перуджу, где находилась художественная школа имени Дерватта, хотя кое-что поступало прямо от продаж Бакмастерской галереи. Кроме того, Том имел десять процентов прибыли от продаж продукции магазинов сети «Дерватт»: подрамников, шпателей, мольбертов и прочего; но в любом случае переправлять деньги из Италии в Швейцарию было гораздо безопаснее, чем из Лондона прямо в Вильперс. Помимо всего этого, были еще отчисления от дарственной на имя Тома от Дикки Гринлифа — в виде ценных бумаг. Первоначально эта сумма составляла около четырехсот, но теперь возросла до восемнадцати сотен долларов ежемесячно. Как это ни странно, с этих денег Том честно выплачивал довольно кругленькую сумму, взимаемую в США. В этом была своя ироническая справедливость, поскольку дарственная была поддельной: Том сам «завещал» себе эти ценные бумаги, и подпись, которую он поставил в Венеции под документом после смерти Дикки, была им тоже подделана. Если все это подсчитать, то выходило, что содержание Бель-Омбр обходится ему просто в копейки.

Через четверть часа прилежных усилий у Тома голова пошла кругом. Он встал и закурил сигарету.

«Вообще-то, мне грех жаловаться», — думал Том, глядя в окно. Доход от компании «Дерватт» он задекларировал во Франции, но только частично, указав в качестве источника дохода «Дерватт Лимитед». Он вложил деньги во французские акции, кроме того, приобрел несколько ценных бумаг американского казначейства и каждый раз, как законопослушный член общества, указывал процент прибыли. Во французской декларации он должен был приводить лишь доход, полученный в пределах Франции, тогда как для налоговой службы Штатов полагалось указывать все доходы, независимо от месторасположения их источника. Том получил французское гражданство, хотя свой американский паспорт хранил до сих пор. Все ежемесячные отчеты То́му приходилось дублировать на английском, так как Сольвей занимался и его расчетами с налоговой инспекцией Штатов.

«От всего этого и одуреть недолго», — подумал Том. Бумаги — истинное проклятие для всех граждан Франции. Для того чтобы оформить, к примеру, простую страховку на медицинское обслуживание, каждому надлежит заполнить неимоверное количество всяческих анкет — даже если у него нет ни гроша за душой.

Несмотря на природную склонность к математике, бледно-зеленые, аккуратно разграфленные листы, где наверху колонки следовало вписать полученную сумму, а внизу зафиксировать остаток, наводили на Тома невероятную скуку, и он не удержался от проклятия. Ничего — еще одно усилие, назначенные им самим шестьдесят минут истекут — и делу конец. Правда, это финансовый отчет за июль, а сейчас уже август кончается.

Том вспомнил о Фрэнке, который, вероятно, именно теперь трудился над описанием последнего дня своего отца. Время от времени до Тома доносился стук пишущей машинки, а один раз его слух уловил что-то похожее на стон. Мучается, наверное, парень. Звуки машинки иногда надолго стихали, похоже, какую-то часть признания Фрэнк писал от руки. Том взялся за последнюю, самую маленькую пачку — счета за телефон, воду, электричество, ремонт автомобилей. Наконец с ними было покончено, и все они, за исключением погашенных чеков, которые по закону должны были храниться в банке, были вложены в отдельный конверт, а тот вместе с другими такими же отчетами за месяц — в большой конверт, адресованный Пьеру Сольвею. Том запихнул запечатанный конверт в левый нижний ящик стола, поднялся с чувством исполненного долга и с наслаждением потянулся.

В этот момент снизу до него донеслись звуки рок-н-ролла. Элоиза поставила одну из своих любимых пластинок — Лу Рида. Том прошел в ванную, ополоснул лицо и взглянул на часы. Бог мой — без десяти семь! Пора поставить Элоизу в известность о прибытии гостя.

В холле он встретил выходящего из своей комнаты Фрэнка.

— Я услышал музыку, — объяснил он. — Это радио? Ой, нет, пластинка!

— Элоиза поставила. Давай спустимся к ней.

Вместо свитера на Фрэнке была рубашка, видимо, он так спешил, что даже не успел заправить ее в брюки. На лице его блуждала неопределенная улыбка, и он, словно в трансе, съехал вниз по перилам лестницы. Видимо, он очень любил музыку. Элоиза включила проигрыватель на полную громкость и с увлечением танцевала одна, азартно двигая плечами и локтями. Когда мужчины вошли, она смущенно остановилась и убавила звук.

— Пожалуйста, не приглушайте из-за меня! — воскликнул Фрэнк. — Мне и так очень нравится.

«На почве музыки у них с Элоизой намечается полное взаимопонимание», — подумал Том.

— С проклятыми счетами покончено! — сообщил он. — Ты уже переоделась? Прелестно выглядишь!

На Элоизе было голубое платье с черным кожаным пояском и черные туфли на высоченном каблуке.

— Я позвонила Аньес. Она просила приехать пораньше, чтобы мы успели поболтать.

— Вам нравится эта пластинка? — спросил Фрэнк, взирая на Элоизу с нескрываемым восхищением.

— Очень.

— У меня дома тоже она есть.

— Давай потанцуй, — весело предложил Том, хотя видел, что Фрэнк пока что держится довольно скованно.

«Нелегко ему, бедняге, — подумал Том. — Только что сочинял признание в убийстве, а тут — танцы!»

— Успешно поработалось? — спросил он тихо.

— Семь с половиной страниц. Часть на машинке, часть от руки.

Элоиза стояла у проигрывателя и не слышала их.

— Дорогая, — обратился к ней Том, — завтра я должен встретить приятеля Ривза. Он у нас переночует всего одну ночь. Билли побудет в моей комнате, а я — у тебя.

— А кто это? — спросила Элоиза, поворачивая к нему свое хорошенькое подкрашенное личико.

— Ривз сказал, что его зовут Эрик. Я его подхвачу в Море́. У нас ведь на завтрашний вечер ничего не планируется?

Элоиза отрицательно покачала головой.

— Пожалуй, мне пора, — произнесла она и взяла с телефонного столика сумочку, а из гардероба — прозрачный плащ, потому что небо хмурилось.

Том пошел проводить ее до машины.

— Да, между прочим: будь так добра, не говори Грацам, что у нас кто-то живет, не упоминай про мальчика из Штатов. Скажи просто, что я остался, потому что жду важного звонка.

Элоизу вдруг осенила идея.

— Слушай, уж не прячешь ли ты Билли по просьбе Ривза? — спросила она, уже сидя в машине.

— Нет, солнышко. Ривз о Билли и слыхом не слыхивал. Билли просто паренек из Штатов, которому нравится работать в саду. Но ты же сама знаешь, какой сноб этот Антуан: ах, ах, как можно селить у себя в доме какого-то садовника! — вот что он скажет. Ну, приятного тебе вечера. Обещаешь? — проговорил он, целуя ее в щеку. Он имел в виду ее обещание ничего не говорить в гостях о Билли.

По ее кивку и спокойной, чуть ироничной улыбке он знал, что она его поняла и не проговорится. Она была в курсе того, что муж временами оказывал Ривзу кое-какие услуги, — иногда она догадывалась об их характере, иногда — нет. Знала только, что они каким-то образом приносили деньги, а это она одобряла. Том отворил ворота, помахал ей вслед и вернулся в дом. В четверть десятого он, лежа на постели, читал то, что изложил на бумаге Фрэнк. Начиналось его повествование так:

«Суббота, 22 июля, началась для меня как всегда — ничего необычного. Солнце светило вовсю, и день — в смысле погоды — обещал быть прекрасным. Сейчас мне это кажется странным вдвойне, потому что утром я и представить не мог, чем он закончится. Никаких особых планов у меня не было. Помню, около трех Юджин спросил, не хочу ли я сыграть в теннис, поскольку гостей в доме не было и у него оказалось свободное время. Я отказался — сам не знаю почему. Потом пытался дозвониться до Терезы, но ее мать сказала, что ее нет и вечером тоже не будет, что она вернется не раньше полуночи. Меня грызла ревность — мне было все равно, с кем она — с кем-то одним или с друзьями, я все равно ужасно ревновал. Я решил на следующий же день поехать в Нью-Йорк — несмотря ни на что, даже если мне будет не попасть в дом, — его закрыли на лето, и мебель в чехлах, и шторы на окнах опущены. Я бы позвонил Терезе, упросил бы ее поехать со мной. Мы могли бы пожить несколько дней у нас в доме или снять номер в гостинице. Мне хотелось объясниться с ней начистоту, а поездка в Нью-Йорк могла бы показаться ей заманчивой. Я бы и раньше уехал, только отец настоял, чтобы я обязательно „переговорил“ с каким-то парнем по фамилии Бампстед, который проводил отпуск по соседству с нами и должен был заехать. Отец сказал, что он бизнесмен, что ему всего тридцать. Думаю, отец решил, что поскольку этот Бампстед такой молодой (!), то ему будет легче обратить меня в свою веру, в смысле — убедить и меня посвятить себя, всю свою жизнь бизнесу. Он должен был приехать к нам на следующий день, но, конечно, не приехал — из-за того, что случилось».

Дальше шел текст, написанный от руки:

«А я в тот день думал о более значительных вещах. Хотел „подвести итоги“, как выразился Моэм в одной из своих книжек, которую я прочитал. Правда, у меня из этого мало что получилось. Я читал рассказы Моэма (очень хорошие!). Там на протяжении всего нескольких страниц героям открывается, можно сказать, весь смысл существования. Вот и я пытался понять, в чем состоит смысл моей жизни — если вообще он есть, что вовсе не обязательно. Я пытался решить для себя, чего я хочу от этой жизни, но выходило, что я хочу только Терезу, потому что, когда я с ней, я счастлив, да и она, кажется, тоже, и я подумал, что если мы будем вместе, то сумеем понять, в чем смысл жизни, что такое счастье и что это значит — совершенствовать себя. Знаю лишь, что я хочу быть счастливым, и считаю, что каждый должен иметь на это право и не обязан подчинять себя кому-либо или чему-либо, если это ему навязывают. Это, по-моему, касается прежде всего права строить жизнь по собственному разумению, но…»

«Но» было перечеркнуто, и дальше снова шел печатный текст.

«Помню, после ланча, на котором, кроме нас, присутствовал мамин приятель Тэл, отец завел разговор о том, что необходимо починить семейную реликвию — старинные часы в нижнем холле. Он говорил об этом постоянно, но так ничего и не предпринимал. Местным мастерам он не доверял, а отправлять часы в Нью-Йорк тоже не хотел. Все эти разговоры мне давно надоели. Матери и Тэлу было весело, они перемывали косточки своим общим знакомым.

После ланча я слышал по спаренному телефону, как отец в библиотеке орет на кого-то в Токио. Я положил трубку и решил дождаться его в холле — отец предупредил, что у него ко мне разговор. Оказалось, он просто хотел сказать, что в шесть часов ждет меня в библиотеке, как будто не мог сообщить мне об этом за ланчем! Я разозлился и ушел к себе, а мать и Тэл пошли играть в крокет.

Чего там скрывать — я презирал отца, но я слышал от многих, что они относятся к своим отцам точно так же. Это же не означает, что человек должен обязательно совершить отцеубийство. Мне кажется, до меня еще не доходит, что я сделал, только поэтому я продолжаю вести себя как все нормальные люди — как будто ничего не случилось, но в глубине души я чувствую, что стал другим, и, может, мне никогда так и не удастся смириться с происшедшим. Наверное, именно поэтому я вслед за этим стал выяснять все, что касалось Т. Р., который меня почему-то очень занимал, — отчасти это было связано с тайной вокруг картин Дерватта. У нас есть одно его полотно, и пару лет назад, когда прошел слух, будто часть его картин — подделки, отец очень этим интересовался. Мне тогда было четырнадцать, и я зачитывался детективами, поэтому я стал просматривать газеты и там выискал несколько имен. Почти все упомянутые там люди жили в Лондоне, а сам Дерватт — в Мексике. Тогда я, как настоящий сыщик, сам пошел в библиотеку и разыскал в подшивках газет все, что касалось этого дела. Т. Р. заинтересовал меня больше других. Я узнал, что он американец по происхождению, живет в Европе, во Франции, а до этого жил в Италии. Сообщалось еще, что друг перед смертью завещал ему свое состояние, — так что, наверное, он очень был привязан к этому Т. Р. Еще в связи с Дерваттом писали о таинственном исчезновении какого-то американца Мёрчисона. Он пропал куда-то после того, как побывал в гостях у Т. Р. „А вдруг этот Т. Р. тоже кого-то убил?“ — подумал я тогда, хотя, судя по двум фотографиям, которые я отыскал, он не был похож на бандита. Лицо у него было добродушное, очень симпатичное и совсем не злое, а то, что он был замешан в убийстве, так и не смогли доказать».

После этого Фрэнк снова взялся за перо.

«В тот день — уже не в первый раз — я подумал о том, с чего это я должен во что бы то ни стало принимать участие в этих крысиных бегах на выживание, поддерживать устаревшую систему, которая уже убила и продолжает убивать тех, кто ей служит, а если и не убивает, то доводит до самоубийства, до нервных срывов, до помешательства? Джонни, например, уже отказался наотрез, а ведь он старше меня и, значит, лучше разбирается в жизни. Почему бы мне не поступить как он, вместо того чтобы следовать по отцовским стопам?!

Это — признание в убийстве, но я его пишу только для Т. Р. Да, я убил своего отца, я столкнул его кресло с обрыва. Иногда мне самому не верится, что это сделал я, но это так. Я много читал о тру́сах, которые не в состоянии признаться в содеянном. Я не хочу быть таким, как они. Иногда меня посещает жестокая мысль, что отец и без того зажился на этом свете. К Джонни и ко мне он относился безо всякой теплоты и часто обходился с нами жестоко. Правда, иногда бывал и другим. Но все равно: он постоянно стремился нас сломать, сделать такими, как он сам. Он прожил свое — два раза женился, а до того — менял девиц; у него была куча денег, он купался в роскоши, а последние одиннадцать лет не мог даже ходить, и все оттого, что его пытался уничтожить „конкурент по бизнесу“. Вот теперь я и думаю — так ли уж плохо то, что я сделал?

Все, что я пишу, предназначено только для Т. Р., он один в целом мире, кому мне хочется это все рассказать. Я знаю — он меня не презирает, потому что приютил у себя в доме.

Хочу быть свободным, хочу знать, что на меня никто не давит. Хочу быть самим собой — вот и все. Мне кажется, что Т. Р. полностью свободен от кого бы то ни было в своих мыслях и поступках, а еще я считаю его человеком отзывчивым и мягким. На этом я, пожалуй, и закончу.

Музыка — любая музыка — это здорово. Здорово не быть заключенным в тюрьму — как бы она ни называлась. Здорово, когда ты не пытаешься управлять чужими судьбами.

Фрэнк Пирсон».

Подпись получилась четкая, решительная, даже с попыткой росчерка. Том подумал, что этот вызывающий росчерк Фрэнк, вероятно, позволил себе впервые в жизни.

Том был растроган, однако он рассчитывал, что Фрэнк даст точное, поминутное описание всех обстоятельств, связанных с убийством отца. Может быть, на это не стоило и надеяться? Может быть, юноша бессознательно стер из своей памяти детали, а возможно, просто не сумел облечь в слова совершенный им акт насилия, ведь наряду с описанием действий как таковых это подразумевает способность к анализу мотивов. Очевидно, это здоровый инстинкт самосохранения удержал Фрэнка от того, чтобы переживать заново момент убийства.

Том вынужден был признаться себе, что у него нет ни малейшей охоты восстанавливать в памяти и снова переживать те семь или восемь убийств, которые совершил он сам. Самым страшным, разумеется, было первое — когда он до смерти забил веслом молодого Дикки Гринлифа. Отнять у другого человека жизнь? Это ужасно, и это не может быть осмыслено до конца. Тут есть какая-то тайна. Может, люди оттого и стараются забыть о том, что совершили, потому что не понимают сути своего поступка. «Убивать легко, — думал Том, — если тебя наняли — мафия или политики — и ты не знаешь того, кого нужно устранить». Однако Том ведь знал Дикки, а Фрэнк — отца, возможно, отсюда и этот полный провал в памяти. В любом случае Том не намеревался вытягивать у Фрэнка подробности.

Правда, Том был уверен, что Фрэнку не терпится узнать его мнение по поводу изложенного письменно; возможно, он ждет, что его похвалят за честность, а Том видел, что мальчик действительно старался не лукавить.

Фрэнк был в гостиной. После обеда Том включил для него телевизор, но пареньку явно стало скучно (что не удивило Тома — субботние передачи были малоинтересны), и он предпочел поставить пластинку, хотя и не на полную громкость, как Элоиза.

С листками в руках Том спустился вниз. Фрэнк лежал на желтом диване, заложив руки за голову и аккуратно перекинув ноги через подлокотник — чтобы не испачкать обивку. Глаза у него были закрыты.

— Билли! — окликнул его Том, лишний раз напоминая себе, что пока называть его следует только этим именем. «Интересно, — подумал он, — сколько еще времени продлится это „пока“?»

— Я здесь, сэр! — тотчас отозвался мальчик и вскочил.

— Полагаю, ты очень хорошо все изложил — правда, до определенного момента.

— Что вы имеете в виду?

— Я надеялся… — начал Том, но прервал себя и взглянул в сторону кухни. Через полуоткрытую дверь он увидел, что свет там уже погашен, однако он не спешил продолжать: стоит ли, право, навязывать собственные размышления шестнадцатилетнему мальчику? — До того момента, когда ты кинулся к обрыву.

Фрэнк тряхнул головой:

— Я до сих пор не понимаю, как не свалился. Я часто об этом думаю.

Фрэнк явно ждал, что Том будет расспрашивать его еще, но Том молчал, и тогда юноша спросил:

— Вы когда-нибудь убивали?

Том сделал несколько шагов к дивану — с тем, чтобы выиграть время, а также для того, чтобы быть подальше от кухни и мадам Аннет, и ответил:

— Да.

— И не один раз?

— Если честно — нет, не один.

Должно быть, Фрэнк действительно перешерстил всю прессу, а остальное дорисовал в своем воображении. Том знал, что слухов и подозрений по поводу него было много, но прямого обвинения ему так и не предъявили. Как это ни смешно, наиболее близок к аресту он оказался в связи со смертью в горах возле Зальцбурга Бернарда Тафтса, хотя Бернард — да упокоит Господь его мятущуюся душу — и вправду покончил жизнь самоубийством.

— Мне кажется, я еще не понял до конца того, что сделал, — сдавленным шепотом произнес Фрэнк. Локтем он оперся на подушку дивана, но в нем по-прежнему ощущалось сильное нервное напряжение. — Как вы считаете, можно ли это когда-нибудь осознать?

— Вероятно, мы просто боимся это сделать, — ответил ему Том, пожимая плечами.

В данном случае он не случайно употребил местоимение «мы»: он понимал, что перед ним не убийца-профи, каких он тоже повидал в свое время немало.

— Вы не сердитесь, что я снова поставил эту пластинку? Мы слушали ее с Терезой, она есть у нас обоих, вот я и…

Фрэнк смущенно замолчал, но Том его понял. Он с облегчением увидел, что Фрэнк постепенно успокаивается.

Том хотел было предложить ему включить музыку на полную мощность, позвонить Терезе и сообщить, что у него все о’кей, но вовремя вспомнил, что уже предлагал ему сделать это, но не достиг результата. Вместо этого он присел на стул и сказал:

— Послушай, если никто тебя не подозревает, тебе больше незачем прятаться. Ты высказался, описал все как было — ну и покончи с этим, возвращайся домой, а?

— Мне просто необходимо побыть еще какое-то время рядом с вами, — сказал Фрэнк, поднимая глаза на Тома. — Я буду работать, я не собираюсь сидеть у вас на шее. Или вы считаете, что из-за меня у вас могут быть неприятности?

— Нет, что ты, — ответил Том, хотя мальчик был прав. Том, правда, плохо себе представлял, какого рода неприятности его поджидают, за исключением одной: особа Фрэнка Пирсона могла заинтересовать тех, кто занимается похищением людей. — На следующей неделе у тебя будет новый паспорт на другую фамилию, — сказал он.

— Правда? Каким образом? — Фрэнк радостно улыбнулся, словно ему неожиданно сделали подарок.

— В понедельник прокатимся в Париж, — продолжал Том и снова с опаской оглянулся на дверь в кухню, хотя в этом не было никакой необходимости. — Там сфотографируешься. Паспорт сделают… — Том обычно избегал упоминать имя Ривза Мино, — в Гамбурге. Я заказал его сегодня. Помнишь звонок во время ланча? У тебя будет другое имя.

— Вот здорово!

Прежнюю мелодию сменила другая, более лирическая. Лицо Фрэнка приняло мечтательное выражение. «О чем он думает? — спросил себя Том. — О своей жизни под новым именем или о хорошенькой девчонке, которую зовут Тереза?»

— Тереза тоже тебя любит? — спросил он вслух.

Фрэнк улыбнулся уголком рта, и улыбка получилась не очень веселая.

— Она про это не говорит. Нет, один раз все же сказала, но это было несколько недель назад. У нее есть и другие, кроме меня. Не то чтобы они ей особенно нравились, но они все время крутятся возле нее. Я это знаю, потому что, как я уже вам говорил, ее семья проводит лето в Бар-Харборе, недалеко от нас, и у них тоже дом в Нью-Йорке. Так что я точно знаю. Мне лучше всего воздерживаться от громких слов о своих чувствах, лучше не говорить про них ни ей, ни другим. Она и сама знает.

— Она — твоя единственная девушка?

— Конечно единственная. Не представляю, как можно любить одновременно двоих. Нравится — дело другое, и то так, чуть-чуть.

Том оставил его слушать музыку и поднялся к себе. Уже лежа в постели с книгой Шервуда «Кристофер и ему подобные», он услышал шум въезжающей в ворота Бель-Омбр машины. На часах было без пяти двенадцать, значит это Элоиза. Фрэнк был по-прежнему внизу, весь во власти музыки и, как хотелось надеяться То́му, приятных снов наяву. По шуму мотора Том определил, что это машина не Элоизы. Он вскочил с кровати и, на ходу натягивая халат, сбежал вниз. Приоткрыв входную дверь, он увидел у самых ступеней кремовый «ситроен» Антуана и сидевшую в нем Элоизу. Он бесшумно повернул ключ в дверях. Фрэнк стоял посреди комнаты, и вид у него был встревоженный.

— Быстро наверх! — негромко скомандовал Том. — Это Элоиза, но она не одна. Запри за собой дверь.

Фрэнк убежал, а Том вернулся ко входной двери как раз в тот момент, когда Элоиза стала поворачивать ручку. Он распахнул перед ней двери, и Элоиза, а за ней широко улыбающийся Антуан вошли в дом. Том заметил, как взгляд Антуана скользнул по лестнице. Может, он слышал шаги?

— Как поживаешь, Антуан? — спросил он.

— Том, случилось нечто непостижимое! — по-французски воскликнула Элоиза. — Моя машина не пожелала завестись — представляешь? Так что пришлось милому Антуану доставлять меня домой. Проходи же, Антуан! Он считает, что это всего лишь…

— Слабый контакт, — прогудел Антуан вальяжным баритоном. — Я посмотрел. Всего-то и нужно — большой гаечный ключ и напильник для зачистки. Все просто, только вот большого гаечного ключа у меня нету! Ха и еще раз ха! А ты как живешь-можешь, Том?

— Спасибо, хорошо, — ответил Том. К тому времени все трое были уже в гостиной, где все еще звучала музыка. — Что тебе предложить — виски, кофе? Присаживайся.

— Так, так, так — значит, клавесином больше не балуемся? — протянул Антуан, кивая на проигрыватель. Казалось, он принюхивается в надежде уловить запах духов. У него были черные, с сильной проседью волосы и коренастая фигура. Он стоял посреди комнаты и слегка раскачивался, приподымаясь с пятки на носок.

— А чем тебе не нравится рок? — отпарировал Том. — Полагаю, мои вкусы не расходятся с католическими принципами?

Антуан продолжал обшаривать глазами все помещение, очевидно пытаясь угадать, что за особа скрылась бегством перед их появлением, а То́му пришел на память глупейший спор, который возник у него с Антуаном по поводу напоминающей переплетение резиновых шлангов конструкции нежно-голубых тонов, именуемой Центром Помпиду или Бобуром. То́му она внушала отвращение, Антуан же с пеной у рта защищал это сооружение, утверждая, что оно «слишком современно» для того, чтобы его мог оценить по достоинству такой человек (подразумевалось: человек с таким примитивным вкусом), как Том.

— У тебя гость? Извини, что помешал, — произнес Антуан. — Это мужчина или женщина?

Спроси об этом кто-нибудь другой, Том воспринял бы это как шутку, но в словах Антуана он усмотрел лишь одно — подленькое, жадное любопытство.

Том с удовольствием дал бы ему оплеуху, но лишь натянуто улыбнулся и произнес:

— Сам угадай.

Все это время Элоиза была на кухне и теперь появилась с крошечной чашечкой кофе:

— Это тебе, Антуан. Для бодрости, когда поедешь обратно.

Антуан, яростный противник алкоголя, позволял себе лишь немного вина за обедом.

— Да присядь же!

— Нет-нет, милочка, мне и так хорошо, — ответил Антуан, манерно отпивая кофе маленькими глотками. — Мы увидели свет наверху в твоей комнате и здесь, в гостиной, тоже, вот я и решился заглянуть… без приглашения, так сказать.

Том вежливо склонил голову. Кивок получился механический, как у заводной игрушечной птички. Неужто Антуан воображает, будто в спальне Тома скрывается девушка или юноша и что все это происходит с ведома Элоизы?! Еле сдерживая себя, Том скрестил на груди руки, и тут как раз кончилась пластинка.

— Завтра Тома отвезет меня в Море́, — защебетала Элоиза. — У нас там в гараже есть знакомый механик. Мы его захватим и привезем к вам, Антуан. Его зовут Марсель, знаете такого?

— Ну и чудненько, — сказал Антуан, деловито ставя на столик кофейную чашку. — А теперь мне пора. Пока, Тома.

В дверях Элоиза и Антуан обменялись поцелуями на французский манер — чмок в одну щечку, потом в другую. Том терпеть этого не мог. Конечно, это совсем не то, что под французским поцелуем подразумевают в США, — ни намека на чувственность, глупее не придумаешь… Может, Антуан успел углядеть ноги Фрэнка, когда тот мчался наверх? Навряд ли.

— А Антуан, оказывается, думает, что я обзавелся подружкой! — со смешком сказал Том после того, как Элоиза закрыла за гостем дверь.

— Да брось ты! Лучше скажи, почему ты прячешь ото всех Билли?

— Это не я его прячу. Он сам прячется. Представь — он даже с Анри не хочет встречаться! Что касается твоего «мерседеса», то я займусь им во вторник.

Раньше все равно не получалось: следующий день — воскресенье, а по понедельникам гараж, где работает «их» механик, тоже закрыт, поскольку суббота у них рабочий день.

Элоиза скинула туфли на каблуках и осталась босиком.

— Хорошо провела время? Был еще кто-нибудь? — спросил Том, вкладывая в конверт очередную пластинку.

— Да, супружеская пара из Фонтенбло, он тоже архитектор, но моложе, чем Антуан.

Том ее почти не слушал. Он вспомнил о листках на столе, на том самом месте, где обычно стояла пишущая машинка. Элоиза уже поднималась по лестнице. С тех пор как гостевая комната была занята Фрэнком, она большей частью пользовалась ванной комнатой Тома. Ему оставалось засунуть в конверт всего одну пластинку, что он и сделал. Волноваться не стоило — Элоиза едва ли станет задерживаться у его стола и читать какие-либо бумаги. Он погасил свет, запер парадные двери и только после этого поднялся. Элоиза была у себя и раздевалась. Он взял страницы с признанием, скрепил их, сунул сначала в правый верхний ящик, затем передумал и положил в папку с надписью «личное». Следует избавиться от этого текста как можно скорее. Какими бы литературными достоинствами он ни обладал, завтра утром его придется сжечь — с согласия автора, разумеется.

7

На следующий день, в воскресенье, Том повез Фрэнка на экскурсию в парк Фонтенбло, в восточную часть, где Фрэнк еще не бывал и где с меньшей вероятностью они могли попасться на глаза туристам. Элоиза отказалась ехать с ними, ей хотелось позагорать, тем более что Аньес Грац дала ей новый роман. Она не злоупотребляла солнечными ваннами, но иногда загорала так, что кожа становилась темнее, чем ее волосы. Возможно, способностью быстро загорать она была обязана смеси генов — ее мать была блондинкой, а отец, очевидно, брюнетом. В настоящий момент его волосы — вернее, то, что от них уцелело, — представляли собой некую тонзуру, темно-каштановую по окружности и грязно-серую внутри. Тонзура, по представлениям Тома, предполагала ореол праведности, что в данном случае отнюдь не соответствовало действительности.

Полдень застал Тома и Фрэнка возле тихой деревушки Ларшан в нескольких километрах западнее Вильперса. С десятого века, когда был возведен Ларшанский собор, он дважды наполовину сгорал. Вдоль узеньких, мощенных булыжником улочек располагались коттеджи — настолько крошечные, что казалось, будто там не может хватить места даже для одной супружеской пары. При виде их То́му вдруг пришла в голову мысль, что было бы совсем неплохо снова пожить одному в таком вот уютном домике. Впрочем, что значит «снова»? Разве когда-нибудь ему случалось жить одному? Сначала с чертовой тетушкой Дотти — старушенцией с большими странностями во всем, что не касалось денег. Затем — после того как он подростком удрал из Бостона — перенаселенные меблирашки в Манхэттене, до тех пор пока он не научился навязываться в компаньоны своим более состоятельным приятелям, у которых были свободные спальни или хотя бы незанятый диван; наконец, уже в двадцать шесть — Монджибелло и жизнь у Дикки Гринлифа. Отчего-то все это вдруг вспомнилось То́му, когда он стоял в Ларшанском соборе, разглядывая его тускло-кремовые стены.

В соборе они оказались единственными посетителями. Туристы сюда заглядывали нечасто, и можно было не опасаться, что Фрэнка кто-нибудь узнает. Совсем иное дело — замок в центре парка, туда обычно приезжали со всего света, к тому же Фрэнк наверняка его уже видел.

У входа в киоске, покинутом продавцом, Фрэнк выбрал несколько открыток с видами собора. Он бросил в деревянный ящичек положенное количество монет, а затем, недолго думая, высыпал туда же всю оставшуюся мелочь.

— У вас в семье принято посещать церковь? — спросил его Том, пока они по крутому булыжному спуску шли к машине.

— Не-ет, — протянул Фрэнк. — Отец всегда говорил, что религия — это признак культурной отсталости, а на мать она нагоняет тоску. Она терпеть не может, когда нужно что-то делать из-под палки, что-то такое, в чем она не видит смысла.

— У твоей матери роман с Тэлом?

Фрэнк удивленно взглянул на Тома и, усмехнувшись, повторил:

— Роман? Не знаю, может быть, но по ней не скажешь. Она никогда не наделает глупостей, она же в прошлом была актрисой и, по-моему, может хорошо сыграть не только на сцене, но и в жизни.

— Тэл тебе нравится?

Фрэнк пожал плечами:

— Он ничего, видал я и похуже. Спортивного типа, очень сильный, даже непохоже, что у него такая профессия — адвокат. Я к ним не лезу.

То́му подумалось, что, возможно, мать Фрэнка и Тэлмедж теперь поженятся, хотя ему-то, собственно, какое до этого дело? Его занимал только Фрэнк, а он, судя по всему, абсолютно равнодушен к деньгам, и его абсолютно не заденет, если мать и Тэл по какой-либо причине (может быть, как соучастника преступления?) лишат его доли наследства.

— Послушай, — сказал Том, — твои записки следует уничтожить. Не считаешь, что их опасно хранить?

Юноша смотрел себе под ноги. После недолгого колебания он ответил решительно:

— Да, вы правы.

— Если твои записки попадут в чьи-то руки, то вряд ли тебе удастся сослаться на то, что ты это все сочинил, там же есть все имена и подробности.

Том подумал про себя, что, в принципе, такое возможно, только для этого надо быть просто сумасшедшим.

— Или ты собираешься признаться? — спросил он таким тоном, что мальчику стало ясно — он считает такой шаг полным идиотизмом.

— Нет, нет, что вы!

Горячность, с которой это было произнесено, несколько успокоила Тома.

— Хорошо. Тогда, с твоего разрешения, сегодня к вечеру я этим займусь. Может, желаешь перечитать свое творение? — сказал Том, открывая дверцу машины.

— Нет, пожалуй. Я это уже сделал.

После ланча, пока Элоиза упражнялась на клавесине в гостиной, где был камин, Том с рукописью Фрэнка вышел в сад. Фрэнк в это время затачивал лопату возле оранжереи. Он был в джинсах, которые заботливая Аннет прокрутила в машине и выгладила. В дальнем углу сада, где начинался лес, Том сжег признание Фрэнка.

Незадолго до восьми Том отправился в Море́, чтобы встретить на станции приятеля Ривза по имени Эрик Ланц. Фрэнк упросил взять его с собой прокатиться, он уверял, что ему не составит большого труда вернуться обратно пешком. Том с неохотой согласился на такой вариант. Перед тем как уехать, Том объяснил Элоизе, что Билли будет ужинать в своей комнате, потому что не хочет встречаться с незнакомыми людьми, и он сам тоже предпочитает, чтобы мальчик не встречался с приятелем Ривза.

— Да? А почему? — спросила Элоиза, и Том ответил:

— Потому что не хочу, чтобы он впутывал Билли в свои делишки. Не хочу подставлять паренька, даже если ему за маленькую услугу предложат большие деньги. Ты же знаешь Ривза и его приятелей.

Элоиза имела об этом смутное представление. То́му довольно часто приходилось говорить ей, что Ривз иногда бывает очень полезен. Имелось в виду, что он мог оказывать услуги, за которые вряд ли взялся кто-либо другой: достать новый паспорт, быть посредником при сложных переговорах, обеспечить в Гамбурге безопасное проживание для человека с сомнительной репутацией…

Иногда Элоиза догадывалась о том, что происходит, но по большей части — нет, что было к лучшему: таким образом папаша Плиссон не мог вытянуть из нее ничего предосудительного.

В том месте, где кончался лес, Том остановил машину и сказал:

— Давай пойдем на компромисс, Билли. Отсюда до Бель-Омбр километров пять-шесть. Этого достаточно, чтобы размять ноги. В Море́ я тебя везти не хочу.

— Ладно, — бросил юноша и стал выбираться из машины.

— Подожди секунду. Возьми-ка это, — и Том протянул ему тональную крем-пудру, которую он взял из комнаты Элоизы. — Не надо, чтобы кто-то заметил эту твою родинку.

С этими словами он взял на палец немного пасты и втер ее в щеку Фрэнка.

— Глупость какая, — пробормотал Фрэнк.

— Оставь себе. Элоиза не хватится, у нее этого добра полные ящики. Я передумал, сейчас сделаем петлю и проедем немного в обратном направлении.

Он легко развернул машину, поскольку на дороге было пусто, и снова остановился всего в километре от дома.

— Нужно, чтобы до моего возвращения ты уже был в своей комнате. Не хочу, чтобы мой гость видел, как ты входишь. Из комнаты не высовывайся. Мадам Аннет, наверное, уже принесла тебе ужин наверх, я объяснил, что ты собираешься лечь пораньше. Ты все понял, Билли?

— Да, сэр.

— Ну, приятной тебе прогулки.

Фрэнк вышел из машины, помахал вслед То́му и зашагал в направлении Бель-Омбр.

Том подъехал к станции как раз в тот момент, когда из прибывшего поезда стали появляться первые пассажиры. Он чувствовал себя немного глупо из-за того, что не имел ни малейшего представления, как выглядит Эрик Ланц, в то время как этот приятель Ривза его, должно быть, где-то уже видел, раз собирается узнать. Том не торопясь двинулся к выходу с платформы, где неопрятный маленький человечек в форменной фуражке скрупулезно разглядывал каждый билет, чтобы удостовериться, действителен ли он на данный день, хотя студенты, пенсионеры, государственные служащие, инвалиды — словом, три четверти населения — все равно имели льготы и платили за проезд пятьдесят процентов от стоимости. Не удивительно, что французская железная дорога постоянно находилась на грани банкротства. Том закурил сигарету и устремил взгляд на небо.

— Мис-стер… — донеслось до него.

Том оторвался от созерцания голубых небес и встретился взглядом с коротышкой в жутком клетчатом пиджаке и не менее вульгарном галстуке в яркую полоску. У него были сочные губы, черные усы, и он носил круглые очки в черной оправе. Том выжидающе молчал. Человек совсем не походил на немца, но кто их там разберет…

— Вы — Том?

— Угадали. Меня зовут Том.

— Я — Эрик Ланц, — отозвался незнакомец с коротким поклоном. — Рад вас приветствовать, и спасибо, что встретили.

В обеих руках Эрик держал два фибровых чемоданчика. Они были совсем небольшие и в самолете легко сошли бы за ручную кладь.

— Привет вам от Ривза, — расплываясь в улыбке, добавил он, когда Том уже вел его к машине.

Эрик Ланц говорил с едва заметным акцентом.

— Хорошо доехали?

— О да! Обожаю Францию! — восторженно воскликнул тот, словно они находились на Лазурном Берегу или, по крайней мере, бродили по одному из великолепных музеев.

Настроение у Тома внезапно испортилось, хотя какое это имело значение? Он будет вежлив, как всегда, накормит Эрика обедом и завтраком, предоставит ему постель, а Эрику ничего другого и не нужно.

Ланц отклонил предложение Тома положить чемоданы на заднее сиденье и поставил их в ногах.

Том завел машину, и они поехали.

— Уф! — с облегчением крякнул Эрик, сдирая усы. — Вот так-то лучше!

Взглянув через плечо, Том увидел, что очки тоже уже исчезли.

— А все этот Ривз! «Это уж слишком!» — как любят говорить англичане. Плюс ко всему — еще вот эти два паспорта.

В подтверждение своих слов он достал из внутреннего кармана один паспорт и заменил его на другой, который вытащил из потайного отделения футляра для бритвы, извлеченного из одного фибрового уродца.

«Видимо, новый документ более соответствует его теперешней внешности, — подумал Том. — Интересно, как его зовут на самом деле? А черные волосы — натуральные или покрашены? И чем именно он занимается помимо того, что выполняет мелкие поручения Ривза: вскрывает сейфы или промышляет кражей драгоценностей на Лазурном Берегу?» Пожалуй, лучше То́му этого не знать.

— Вы живете в Гамбурге? — спросил Том по-немецки — отчасти из вежливости, отчасти ради того, чтобы попрактиковаться в немецком.

— Нет, в Западном Берлине, там гораздо веселее, — по-английски ответил Эрик.

«И гораздо прибыльнее, — добавил про себя Том, — особенно если этот тип имеет отношение к торговле наркотиками или нелегальной переправке иммигрантов. Любопытно, что он переправляет сейчас?» В отличие от всего остального, туфли на Эрике были явно из дорогого магазина.

— Завтра у вас встреча? — спросил Том.

— Да, в Париже. Из вашего хауса я должен выехать в восемь утра, если вас это не затруднит. Мне перед вами неловко, но Ривз не смог устроить так, чтобы тот, с кем у меня свидание, ожидал меня в аэропорту.

— Вам нужно ему что-то передать? Можно узнать, что именно?

— Драгоценности! — хохотнул Ланц. — Очень миленькие. Жемчуг — я знаю, он сейчас не в ходу, но это — нечто особенное. И еще ожерелье из смарагдов, в смысле — из изумрудов.

«Ну и ну», — подумал Том, но промолчал.

— Вы любите изумруды?

— Честно говоря, нет.

Том действительно терпеть не мог изумруды, возможно, потому, что блондинке Элоизе не нравились зеленые камни. Насколько он помнил, ему даже не нравились те женщины, которые любили изумруды или вообще отдавали предпочтение зеленым тонам.

— Я даже собирался показать их вам. Я так рад, что попал к вам, — затараторил Эрик, когда они проехали через ворота Бель-Омбр. — Теперь я своими глазами вижу ваш великолепный дом, о котором рассказывал Ривз.

— Я вас оставлю на минутку в машине, хорошо?

— У вас гости? — настороженно спросил Эрик.

— Нет, что вы. Я сейчас вернусь, — сказал Том. Он увидел свет наверху, у себя в комнате, так что Фрэнк, вероятно, уже вернулся. Торопливо перескакивая через ступеньки, Том открыл дверь в гостиную.

Элоиза читала, лежа на животе и перекинув босые ноги через подлокотник дивана.

— Ты один? — удивленно протянула она.

— Нет, нет. Эрик пока в машине. Билли вернулся?

— Да, он наверху, — сказала она, садясь.

Том пошел за Эриком, и они вернулись вместе. Он представил немца Элоизе, а также мадам Аннет, которая явилась из кухни.

— Не беспокойтесь, мадам, — сказал он последней, — я сам провожу гостя наверх.

Когда они поднялись в комнату, которую недавно занимал Фрэнк, Том быстро осмотрелся и убедился, что ничто не напоминает о ее вчерашнем обитателе.

— Я верно поступил, когда представил вас как Эрика Ланца? — спросил он.

Немец рассмеялся.

— Конечно верно. Эрик Ланц — мое настоящее имя. Здесь его можно произносить без опаски, — сказал он и поставил оба чемоданчика на пол возле кровати.

— Ну и хорошо. Ванная рядом. Приведете себя в порядок — и прошу вниз, что-нибудь выпьем перед ужином.

Том недоумевал, зачем понадобилось Ривзу просить его о ночлеге для Ланца. Утром с поездом в 9:15 тот собирался отбыть в Париж, он уверил Тома, что ему совсем не обязательно везти его на вокзал в Море́, что он вполне может заказать такси. Том тоже собирался поутру ехать с Фрэнком в Париж на машине, но предпочел не сообщать об этом Эрику.

За кофе он вполуха слушал байки Эрика о Берлине, о том, как там весело, о том, что бары и прочие заведения открыты там ночи напролет. «Там попадаются такие разные, такие любопытные типы! — болтал тот. — К твоим услугам все, что пожелаешь, — никаких запретов. Туристов мало — все они по большей части засушенные иностранцы, приезжающие на одну из бесчисленных конференций. А пиво — какое там пиво!»

Эрик выпил кружку «Мютцига» — пива немецкого производства, которое продавалось в Море́, и заявил, что оно лучше «Хейнекена».

— Хотя я предпочитаю «Пльзнер», прямо из бочки!

Элоиза, судя по всему, сразила Эрика наповал, и он стремился предстать перед нею в наивыгоднейшем свете. Том надеялся, что дело не дойдет до того, что он выложит при ней драгоценности. Хотя было бы забавно посмотреть на то, как он рассыплет перед ней камешки и тут же уберет, поскольку они ему не принадлежат…

Эрик переключился на новую тему: теперь он рассуждал о том, что, возможно, вскоре в Германии снова — впервые с догитлеровских времен — начнутся забастовки. Была в Эрике какая-то излишняя суетливость. Дважды он вставал, подходил к клавесину и восторгался черно-серой гаммой клавиш. Элоиза еле сдерживала зевоту; отказавшись от кофе, она извинилась и направилась к лестнице, перед уходом пожелав Эрику доброй ночи. Эрик не отрывал от нее глаз, словно был не прочь провести эту «добрую ночь» в ее постели. Чуть не упав, он стремительно вскочил на ноги и отвесил ей еще один поклон.

— Как дела у Ривза? — вежливо осведомился Том. — Живет все в той же квартире? — Он улыбнулся: когда в квартире Ривза взорвалась бомба, ни самого Ривза, ни его приходящей экономки Габи дома не оказалось.

— Да, все там же, и прислуживает ему все та же верная Габи. Она — чистое золото. Ничего не боится. Ну и потом, ей нравится Ривз. Он вносит в ее жизнь элемент непредсказуемости.

— Можно взглянуть на ваши камешки? — спросил Том. Он решил воспользоваться случаем для расширения своих познаний в минералогии.

— Отчего же — пожалуйста! — Эрик вскочил, с сожалением взглянув на опустевшую кофейную чашку и пустой бокал из-под «драмбуйе».

Вместе они поднялись в гостевую комнату. Из-под двери Фрэнка пробивался свет. Том велел ему запереться изнутри и полагал, что тот сделал, как его просили, потому что ему, вероятно, нравилась такая таинственность.

Тем временем Эрик раскрыл один из своих неказистых чемоданов, покопался немного и извлек из-под фальшивого дна что-то завернутое в кусок лилового бархата. Он развернул сверток на постели, и Том увидел драгоценные изделия. Ожерелье с бриллиантами и изумрудами не произвело на Тома никакого впечатления. Он не стал бы его покупать — ни для Элоизы, ни для кого другого, — даже если бы мог себе это позволить. Кроме ожерелья там было еще несколько колец и два камня без оправы — большой бриллиант и изумруд.

— А вот эти два — сапфиры, — торжественно произнес Эрик. — Не скажу, откуда они у меня, скажу лишь одно: они оч-чень дорогие.

«Уж не ограбили ли они Элизабет Тейлор?» — насмешливо подумал Том. Просто удивительно, как могут люди так высоко ценить такие безобразные вещи, как, например, это аляповатое ожерелье. Том подумал, что, будь у него большие деньги, он лучше приобрел бы гравюру Дюрера или Рембрандта. Интересно, поразили бы его эти драгоценности в двадцать шесть, в период приятельства с Дикки Гринлифом? Возможно, хотя, скорее всего, своей стоимостью, что, конечно, не делало бы ему чести. А сейчас? Сейчас он смотрел на них с полным равнодушием, так что и вправду — вкус у него явно развился.

— Очень мило, — сказал он со вздохом. — Неужели в аэропорту имени Шарля де Голля никто не поинтересовался содержимым ваших чемоданов?

Эрик негромко рассмеялся:

— На меня не обращают внимания. Кому я такой интересен: в кричащем — так, кажется, говорят? — ну да, в кричаще безвкусном, дешевеньком костюмчике? Считается, что прохождение через таможню — дело техники, все зависит от того, как себя держать. У меня это получается идеально — я не угодничаю, но и не нахальничаю. Потому Ривз меня и любит, в смысле — предпочитает, чтобы именно я провозил для него кое-что.

— И к кому вот эти вещи в конце концов попадут?

— Не знаю, это уже не моя печаль, — отозвался Эрик, пряча драгоценности. — Мое дело — передать их завтра утром определенному лицу.

— Где у вас рандеву?

— В очень людном месте, — улыбнулся Ланц. — В районе Сен-Жермен, но я не собираюсь сообщать вам ни точное место, ни точное время встречи, — лукаво сказал Эрик и рассмеялся.

Том вежливо улыбнулся — на самом деле его это мало трогало. Ему вспомнился другой столь же анекдотичный по своей глупости эпизод — с итальянским графом Бертолоцци. Тот тоже провел ночь под его кровом, не подозревая о том, что в тюбике его зубной пасты находится микрофильм. По просьбе Ривза То́му пришлось похитить этот тюбик из той самой ванной комнаты, где только что мылся Ланц.

— Эрик, у вас есть часы или мне сказать, чтобы мадам Аннет вас разбудила?

— У меня с собой будильник — «веккер» по-нашему. Мне бы желательно выехать отсюда сразу после восьми. Не хотелось бы брать такси, но если для вас это слишком рано…

— Нет проблем. Я спокойно просыпаюсь в любое время, — добродушно отозвался Том. — Приятных снов.

Том вышел с ощущением, что разочаровал Эрика отсутствием энтузиазма по поводу драгоценностей. Тут он вспомнил, что не взял из своей комнаты пижаму. Голым он спать не любил, считая, что, если захочется, всегда можно сбросить пижаму и посреди ночи. После недолгого колебания он тихонько постучал к Фрэнку. Под дверью все еще виднелась полоска света.

— Это Том, — шепнул он, заслышав легкие шаги босых мальчишеских ног.

Фрэнк открыл дверь и широко улыбнулся. Том приложил палец к губам, вошел в спальню, снова притворил за собою дверь и по-прежнему тихо сказал:

— Извини, забыл пижаму.

Он забрал пижаму, ночные туфли и направился к выходу.

— Ну как — встретили? Что за тип? — спросил Фрэнк, кивая в сторону соседней комнаты.

— Не все ли тебе равно? Завтра утром его уже тут не будет. До моего возвращения из Море́ из комнаты не выходи, понял?

— Да, сэр.

— Тогда спокойной ночи, — сказал Том и, неловко похлопав юношу по плечу, добавил: — Рад, что ты добрался без приключений.

— Спокойной ночи, сэр.

— Запрись на замок, — шепнул Том. Он вышел и задержался ровно настолько, чтобы услышать, как щелкнул замок.

У Эрика еще горел свет. Сквозь шум воды Том услышал доносящееся из ванной пение. Довольно приятный голос напевал милый сентиментальный вальс. Том затрясся от беззвучного хохота.

Перед дверью в спальню Элоизы он внезапно остановился. Его неожиданно посетила довольно тревожная мысль: что будет, если Джонни Пирсон в сопровождении детектива действительно объявится во Франции? Это было бы совсем некстати и сулило новые проблемы. А ну как Джонни прибудет, чтобы навести справки о брате, в американское посольство как раз тогда, когда в том же районе окажутся Том и Фрэнк, поскольку именно возле посольства делать фото на паспорт удобнее всего? Впрочем, к чему волноваться заранее? Даже если предположить, что такое произойдет, то стоит ли ему так беспокоиться о Фрэнке лишь оттого, что тому не хочется, чтобы его нашли? Уж не заразился ли он от Ривза Мино склонностью к играм в таинственность?!

Он постучал и услышал знакомый милый голос Элоизы: «Войдите!»

На следующее утро Том отвез все еще безусого Эрика Ланца в Море́ к парижскому поезду в 9:15. Эрик был в приподнятом настроении и всю дорогу болтал — о пашнях, мимо которых они проезжали, о том, как глупо сеять кормовое зерно, когда можно выращивать отборные сорта, об авантюрной неэффективности абсолютно убыточной системы сельского хозяйства во Франции.

— И все же я люблю сюда ездить, — говорил он. — Сегодня схожу на несколько выставок, встреча у меня в… рано, а потом я свободен.

То́му было все равно, когда именно назначена у Эрика встреча, но он собирался сводить Фрэнка в Центр Помпиду, где только что открылась выставка под девизом «Париж — Берлин», и если по несчастному совпадению они там наткнутся на Эрика, то это может иметь самые неприятные последствия: не исключено, что Эрик читал или слышал об исчезновении Фрэнка Пирсона. Тома удивляло, что ни одна газета еще не высказала предположения о том, что Фрэнк мог быть похищен, хотя не надо забывать и о том, что похитители обычно очень быстро обращаются к заинтересованной стороне с требованием выкупа. Очевидно, Пирсоны по-прежнему считают, что юноша сбежал по собственной воле. И как это специалисты по киднеппингу до сих пор не догадались запросить выкуп за человека, которого у них нет? «А что? На этом можно было бы неплохо поживиться!» — мелькнула у Тома озорная мысль, и он улыбнулся.

— Что тут смешного? По-моему, для вас как американского гражданина это должно быть совсем не смешно! — вдруг услышал он слова Эрика. Ланц пытался говорить шутливым тоном, но в голосе немца Том уловил обиду. Тот как раз развивал тему падения американской валюты и беспомощной — в отличие от бережливого подхода к экономике канцлера Гельмута Шмидта — стратегии американского правительства в лице президента Джимми Картера.

— Извините. Просто в связи с вашими словами мне вспомнилось одно высказывание — может, оно принадлежит вашему же Шмидту — о том, что в Америке сейчас всем заправляют высокого ранга дилетанты, — нашелся Том.

— В самую точку!

К тому времени они уже подошли к поезду, и Эрику пришлось замолчать. Он рассыпался в благодарностях за гостеприимство и долго тряс То́му руку.

— Счастливо! — сказал Том на прощанье.

— И вам того же! — С этими словами улыбчивый Эрик подхватил свои фибровые чемоданчики и скрылся в вагоне.

Проезжая через центр Вильперса, Том заметил желтый почтовый фургончик; это значило, что почту доставят в Бель-Омбр без опозданий, ровно в 9:30. Фургончик напомнил То́му об одной небольшой операции, которую было удобнее выполнить именно здесь, а не в многолюдном Париже. Он остановил машину у местной почты и вошел внутрь. Сегодня рано утром после своей первой за день чашки кофе он спустился вниз и набросал короткое послание для Ривза: «Парню лет шестнадцать-семнадцать, на девятнадцать он точно не выглядит, рост пять футов десять дюймов, волосы прямые, каштановые, место рождения — без разницы, важно только, чтобы в Штатах. Вышли сразу, как получишь на руки, экспресс-почтой. Извести, как тебя отблагодарить, заранее спасибо, спешу. Э. Л. здесь. У него, кажется, все в порядке. Том».

В почтовом отделении он купил конверт и заплатил дополнительные девять франков за красную наклейку «срочно», которую тут же наклеил на конверт. Девушка взяла от него письмо, но заметила, что оно не запечатано, и сказала об этом То́му. Отговорившись тем, что забыл вложить кое-что в конверт, он забрал письмо с собой.

Когда он вернулся, Элоиза еще не спустилась. Фрэнка он застал у себя в комнате. Вполне одетый, тот заканчивал завтракать.

— Доброе утро, — сказал Том. — Ты выспался?

Фрэнк тотчас встал. Его почтительность приводила Тома в некоторое замешательство. При виде Тома лицо Фрэнка иногда сияло так, словно перед ним была его любимая Тереза.

— Так точно, очень хорошо, сэр, — откликнулся он. — Мадам Аннет мне уже сказала, что вы повезли своего друга в Море́.

— Верно. Мы с тобой тоже отправляемся минут через двадцать.

Том оглядел Фрэнка. Тот был в кофейного цвета свитере, и Том решил, что для паспорта это будет в самый раз — тем более что на фото в газете юноша был в рубашке и при галстуке. В простом свитере его труднее будет узнать.

— Когда станешь фотографироваться, пробор справа оставь как есть, только немножко взлохмать себе волосы на макушке и над висками. Впрочем, я тебе напомню об этом еще раз. Щетка для волос с собой?

— Да, сэр.

— А крем-пудра?

Том заметил, что после ванны Фрэнк не забыл замазать родинку, но впереди у них был еще целый день.

— Она здесь, сэр. — Юноша указал на задний карман брюк.

Том заглянул в комнату для гостей, где застал мадам Аннет за работой — она меняла постельное белье после Эрика. Будучи женщиной, мягко говоря, бережливой, она стелила те же простыни, на которых Фрэнк спал до переселения в комнату Тома. Он вспомнил, что накануне Фрэнк сам предложил, чтобы для него не стелили чистые простыни в спальне хозяина дома, и мадам Аннет его практический подход целиком одобрила.

— Вы и молодой человек вернетесь сегодня, месье Тома? — спросила мадам Аннет.

— Да. Надеюсь, что к ужину успеем.

Том услышал, как у ворот притормозил почтовый фургон. Из гардеробной он достал свой синий блейзер, который всегда был ему немного тесноват. Он решил, что Фрэнку будет лучше надеть его, чем сняться в его собственном приметном пиджаке — твидовом в искорку.

Взгляд Тома задержался на ровном ряду туфель. Все они были начищены до зеркального блеска. Ни его туфли от Гуччи, ни испанские сапожки мягкой кожи еще никогда не сияли так ослепительно. Обработке щеткой подверглись даже его кожаные шлепанцы с несуразными помпонами.

Наверняка это дело рук Фрэнка. Мадам Аннет иногда протирала его обувь, но ей было далеко до такого совершенства. «Надо же, — подумал Том. — Наследник миллионного состояния, а не погнушался такой работой».

Он спустился вниз с блейзером и занялся просмотром корреспонденции. Ее было немного — два-три конверта со штемпелем банка, которые Том даже не стал вскрывать, и письмо Элоизе — судя по почерку, от ее подруги Ноэль. Том нетерпеливо разорвал коричневую бандерольку на «Геральд трибьюн», но в гостиной был Фрэнк, и Том сказал:

— Вот, принес тебе этот старый блейзер. Надень-ка его сегодня вместо своего пиджака.

Фрэнк тут же с видимым удовольствием стал его примерять. Рукава оказались ему немного длинны, но он подвигал руками и радостно сказал:

— Просто замечательно! Спасибо!

— Ты можешь его оставить себе насовсем.

Фрэнк широко улыбнулся, еще раз поблагодарил, сказал: «Извините, я на минутку подымусь» — и исчез наверху.

Том полистал газету и внизу на второй странице нашел небольшую заметку, неброско озаглавленную: «Семейство Пирсонов посылает детектива на розыски». Фото на этот раз отсутствовало. Том прочел:

По распоряжению миссис Лили Пирсон, вдовы Джона Пирсона, во Францию прибыл детектив, который займется поисками ее пропавшего сына. Фрэнк Пирсон оставил дом (в штате Мэн) в конце июля. Выяснилось, что он был в Лондоне и затем уехал. Его видели в Париже. Вместе с детективом во Францию прибыл и его старший брат, девятнадцатилетний Джон, чей паспорт был взят Фрэнком при бегстве из дома. Поиски предполагается начать с Парижа и его окрестностей. Данный случай не имеет никакого отношения к киднеппингу.

Заметка оставила у Тома неприятный осадок. Ему стало не по себе. С другой стороны, что страшного, даже если они сегодня столкнутся нос к носу с Джоном и детективом? Ничего — семья просто-напросто хочет найти и вернуть сбежавшего. Том решил ничего не говорить Фрэнку, а газету оставить дома. Элоиза редко заглядывала в «Геральд», но отсутствие газеты может ее насторожить. Еще неизвестно, откликнется ли как-нибудь на это местная пресса, и если да, то дадут ли они себе труд отыскать и опубликовать фотографию.

Фрэнк спустился, и Том пошел попрощаться с Элоизой.

— Мог бы и меня пригласить, — заметила она. Уже второе за день обиженное замечание. Это так не похоже на Элоизу, обычно у нее находилась куча собственных дел. — Хоть бы предупредил меня с вечера, что вы собираетесь в Париж.

На ней были джинсы в белую и синюю полоску и розовая блузка без рукавов. Такая хорошенькая женщина, как Элоиза, могла позволить себе гулять в августе по Парижу в чем угодно, но Том не хотел, чтобы ей стало известно, что Фрэнк снимается на фотографию для паспорта.

— Мы собираемся в Центр Помпиду, а вы с Ноэль уже видели это новое шоу и выставку.

— Что такое с этим Билли? — спросила вдруг Элоиза, недоуменно вздергивая светлые брови.

— Ты о чем?

— У него какой-то встревоженный вид. И на тебя он смотрит с обожанием. Он, случайно, не «паппет»?

Том знал это слово; оно означало «гомосексуалист».

— Я не замечал ничего такого. А ты?

— Долго он еще собирается у нас жить? Он здесь уже около недели, да?

— Я знаю, что сегодня в Париже он хочет зайти в туристическое агентство. Говорил что-то насчет Рима. На этой неделе он обязательно уедет. Ну, пока, дорогая. Около семи вернусь.

Том направился к выходу. Мимоходом он подобрал газету, сложил и сунул в задний карман брюк.

8

Том взял «рено», хотя предпочел бы «мерседес», и тут же упрекнул себя за то, что не узнал у Элоизы, не будет ли ей нужна машина, ведь «мерседес» все еще находился у Грацев. Он остановил машину возле гаража в районе Порт д’Орлеана, объяснив Фрэнку, что в центре парковка затруднительна. В гараже его знали. Том предупредил, что они заберут машину около шести вечера, и на выходе ему был выдан квиток с указанием часа прибытия, после чего они остановили такси.

— Проспект Габриэль, пожалуйста, — сказал Том шоферу. У самого посольства он высаживаться не хотел, а название улочки, примыкавшей к проспекту, на углу которой находилась фотомастерская, забыл.

— Вместе с вами — по Парижу! Вот она, настоящая жизнь! — мечтательно проговорил Фрэнк. О чем он грезил — о полной свободе? Юноша настоял на том, что будет платить сам, и извлек бумажник из внутреннего кармана дареного блейзера.

Том попытался догадаться, что еще, кроме денег, могло храниться в этом бумажнике, — на случай, если кто-то будет обыскивать Фрэнка. Они остановили такси на углу, где на дверях виднелась маленькая табличка.

— Видишь эту вывеску? — сказал он пареньку. — Это, кажется, называется «Маргарита». Там и сфотографируешься. Я с тобой заходить не буду. Не прикасайся к щеке, где запудрена родинка, взъерошь волосы, чуть-чуть улыбнись. Только не делай серьезное лицо!

Это он сказал именно потому, что обычно у Фрэнка было серьезное выражение лица.

— Тебя попросят назвать себя и подписать квитанцию. Можешь подписаться Чарльзом Джонсоном, например. Документов они не спрашивают, я знаю, потому что сам недавно фотографировался. Все понял?

— Да, сэр.

— Я буду вон там, — продолжал Том, указывая на кафе на противоположной стороне улицы. — Туда и приходи, они попросят тебя зайти через час, но на самом деле все будет готово через сорок пять минут.

Как только Фрэнк отошел, Том направился по проспекту Габриэль к площади Согласия, где, как он помнил, был газетный киоск. Он купил «Монд», «Фигаро» и даже «Иси Пари» — скандальную газетенку, первая страница которой была окрашена в зеленый, желтый и красный цвета. По дороге к кафе он торопливо проглядел ее. Целую страницу они отвели странному замужеству Кристины Онассис, которая сочеталась браком с русским шпионом; еще одну — принцессе Маргарет и ее новому, если верить слухам, протеже — итальянскому банкиру, чуть моложе нее. Как обычно, их интересовали только проблемы секса: кто с кем спутался, кто с кем собирается спутаться, кто с кем больше не спит и так далее в том же духе. Устроившись за столиком и заказав кофе, Том просмотрел всю газету с начала до конца и не нашел там никакого упоминания о Фрэнке. Естественно: в его истории сексом и не пахло. На предпоследней странице была целая куча объявлений по поводу того, как найти себе идеального партнера: «Жизнь коротка, так спешите осуществить свое заветное желание!» Объявления сопровождались иллюстрациями самых разнообразных надувных кукол — от пятидесяти девяти до трехсот девяноста франков за штуку. Они способны были вытворять что угодно, их можно было заказать по почте и получить в запакованном виде. «Интересно, каким образом их надувают? — подумал Том. — Весь дух выйдет, пока такую надуешь. И потом, что подумает та же экономка или кто-нибудь из друзей, если застанет мужчину с насосом в руках, притом что рядом нет велосипеда? Или еще забавнее: предположим, экономка увидит в постели надутую резиновую барышню и подумает, что перед ней труп. Или откроет дверцы гардероба, и оттуда вывалится кукла в человеческий рост. Можно купить себе не одну, а несколько таких созданий и держать одну в качестве жены, а двоих или троих — в качестве любовниц и таким образом пребывать постоянно в мире своих фантазий».

Принесли кофе, и Том закурил. В «Монд» и «Фигаро» — тоже ни строчки о деле Пирсонов.

Что, если французская полиция послала в эту фотомастерскую своего человека — для того чтобы вместе с прочими пропавшими и разыскиваемыми выследить и Фрэнка? Ведь им хорошо известно, что те, кого ищут, вынуждены выправлять себе новые паспорта, а следовательно, фотографироваться…

Фрэнк вернулся довольный:

— Велели прийти через час, что вы и сказали.

— Как вы сказали, — механически поправил его Том.

Родинка была не видна, но волосы у Фрэнка на макушке все еще топорщились.

— Как ты расписался?

— Чарльз Джонсон.

— Ну, теперь мы можем сорок пять минут погулять, если только тебе не хочется кофе.

Пока они разговаривали, Фрэнк стоял. Вдруг Том увидел, как паренек весь напрягся и уставился на что-то на другой стороне улицы. Том посмотрел в том же направлении, но видеть мешали проходившие машины. Фрэнк опустился на стул, отвернулся и нервно потер лоб.

— Я только что видел… — выговорил он.

Том встал, огляделся, перевел взгляд на противоположный тротуар. Как раз в этот момент один из удалявшихся мужчин оглянулся, и Том узнал Джонни Пирсона.

— Так-так-так, — протянул Том, садясь. Он посмотрел на официантов, толпившихся у стойки, но они не обращали на него ни малейшего внимания. Тогда он снова встал и подошел к дверям кафе, чтобы разглядеть получше. Детектив — во всяком случае, Том подумал, что это детектив, — был одет в серый костюм. Атлетического сложения, без шляпы, с волнистыми рыжеватыми волосами. Джонни был светлее Фрэнка и выше него ростом. На нем был короткий, до талии, почти белый пиджак. То́му хотелось проверить, не заглянут ли они в фотомастерскую. По сути дела, это был магазин фотопринадлежностей, о том, что там еще и делали фотографии для паспорта, нигде написано не было. К великому облегчению Тома, мужчины прошли мимо. Вероятно, они заходили в американское посольство.

— В посольстве им не могли сообщить ничего нового, — успокаивающе сказал он Фрэнку. — Ничего такого, о чем нам следовало бы знать.

Паренек молчал. Лицо его слегка побледнело.

Том оставил на столе пятифранковую купюру и сделал знак Фрэнку.

Они вышли из кафе и направились в сторону улицы Риволи и площади Согласия. Том поглядел на часы: по его расчету, фотография должна быть готова в двенадцать пятнадцать.

— Не волнуйся, — сказал он, не ускоряя шагов. — Я сначала сам зайду в магазин, чтобы проверить, нет ли их там, но они только что прошли мимо.

— Точно?

— Точно.

Про себя он подумал, что они еще могут туда заглянуть, если в посольстве им сказали, где поблизости обычно фотографируются для паспорта, и в магазине начать расспрашивать, не заходил ли к ним молодой человек, похожий на Фрэнка. Том решил выбросить из головы эти мысли — все равно ничего уже нельзя изменить. Они медленно двинулись по улице Риволи, разглядывая витрины. Тут было все вперемешку: шелковые шарфы, миниатюрные гондолы, пышные мужские рубашки с рюшами и блестящими запонками. То́му хотелось заглянуть в знаменитую книжную лавку Смита, где продавалась литература на английском, но он не стал этого делать: там всегда толпилось много англичан и американцев. Он надеялся, что эта игра в преследуемых может развлечь Фрэнка, но этого не произошло, — после того как Фрэнк увидел брата, с его лица не сходило тревожное, напряженное выражение. Когда подошло время получать фотографии, Том велел Фрэнку прогуливаться около магазина, а в случае появления Джонни с детективом повернуть к бульвару Риволи. Сам же Том вошел в магазин и сделал вид, что рассматривает выставленные на продажу фотокамеры. На деревянных стульях в ожидании своей очереди сидела парочка — по виду явно американцы, а продавец — все тот же тощий высокий молодой человек, которого Том запомнил по прошлому посещению, — предлагал расписаться в регистрационной книге молоденькой американке. Парочка вскоре исчезла за занавеской, где находилось помещение для съемки, а Том вышел на улицу и сообщил Фрэнку, что путь свободен.

— Я буду ждать тебя прямо здесь, — сказал он. — Ты ведь уже заплатил за снимки?

Фрэнк ответил утвердительно: тридцать пять франков он уже отдал.

— Ну, вперед! Спокойно и не спеша.

Фрэнк послушно замедлил шаг и, не оглядываясь, скрылся за дверью.

Том же двинулся по улице в сторону проспекта Габриэль с таким видом, будто шел на заранее назначенную встречу. Он внимательно присматривался к прохожим, но ни Джонни, ни детектива среди них не было. Он дошел до конца улицы, повернул обратно и увидел шедшего ему навстречу Фрэнка. Подойдя вплотную, он передал То́му белый конверт с фотографиями.

На новом снимке Фрэнк и вправду выглядел совсем иначе, чем на фото из «Франс диманш»: волосы взъерошены на затылке, лицо улыбчивое, родинка не видна, но ни глаза, ни рисунок бровей изменить не удалось — если присмотреться, то можно было легко догадаться, что на обеих фотографиях один и тот же человек.

— Что ж, лучшего результата ожидать было трудно, — заметил Том. — Теперь надо найти такси.

Он видел, что Фрэнк надеялся на более высокую оценку его усилий.

Им повезло — они нашли такси, еще не дойдя до площади Согласия.

Одну из фотографий, предназначенную для Ривза, Том положил в конверт, запечатал его и облегченно вздохнул. Шоферу он велел ехать к Бобуру, он помнил, что возле знаменитого Центра найдутся и почтовый ящик, и недорогое кафе. И то и другое они действительно обнаружили в нескольких шагах от входа в Центр Помпиду.

— Поразительно — тебе не кажется? Я имею в виду — поразительно безобразно, — сказал Том, указывая на здание Центра, являвшего собою, по его мнению, верх безвкусицы. — Во всяком случае, снаружи, — добавил он.

И действительно: казалось, что здание представляет собой переплетение вытянутых в длину голубых шаров, надутых так, будто они вот-вот лопнут. Они определенно напоминали некоторые предметы сантехнического назначения; сомнение могло возникнуть лишь по поводу того, что именно содержат эти десятифутовые в диаметре баллоны — воду или воздух. Они невольно заставили Тома вспомнить о надувных куклах, и он подумал, какой конфуз может случиться, если ненароком такая надувная красотка лопнет под тяжестью «партнера». Он закусил губу, чтобы громко не рассмеяться.

В кафе они перекусили бифштексами с жареной картошкой, и на выходе Том кинул в желтый почтовый ящик свое экспресс-письмо. Из ящика корреспонденцию должны были забрать уже в 16:00.

На выставке «Париж — Берлин» Фрэнку больше всего понравилась картина Эмиля Нудла под названием «Танец перед золотым тельцом». Она изображала трех или четырех гарцующих девиц вульгарного вида, причем одна из них была голая.

— Золотой телец — это ведь символ денег, да?

Глаза у него остекленели, и вид был совсем ошалевший.

— Да, да, деньги, — машинально отозвался Том.

Выставка была не из тех, которые успокаивают, к тому же Том все время был настороже — как бы не наткнуться невзначай на Джонни и детектива. Очень сложно и странно было воспринимать все это вместе взятое представление художников о немецком социуме 20-х годов, антикайзеровские плакаты Кирхнера[8] времен Первой мировой, портреты в исполнении Отто Дикса плюс его знаменитое полотно «Три уличные проститутки» и одновременно беспокоиться о появлении пары американцев, которые могут положить конец этому пиршеству духа. «Да пошли они к черту!» — сказал себе Том и сухо проговорил, обращаясь к Фрэнку:

— Давай-ка ты сам смотри, не появится ли твой брат, а я хочу насладиться сполна.

Окружавшие его полотна были словно сладчайшая, проникающая прямо в душу музыка.

— Ага, вот и Бекман![9] — восхищенно выдохнул он. — Твой брат любит выставки? — спросил он Фрэнка.

— Не так сильно, как я, но любит, — прозвучал мало обнадеживающий ответ. Фрэнк был явно поглощен наброском, выполненным углем: темная комната, на заднем плане в левом углу окно, на переднем — одинокая фигура мужчины, от которой веяло одиночеством заточения. Рисунок по технике далеко не блестящий, однако необычайно выразительный. Тюрьма — вот первое, что приходило на ум при виде этого помещения. Видимо, поэтому Фрэнк и не мог оторвать от эскиза глаз. То́му пришлось слегка встряхнуть его за плечо.

— Простите. — Фрэнк повел головой и оглянулся на обе двери зала, где они находились. — Отец часто брал меня с собой на выставки. Он любил импрессионистов, особенно французских. У нас дома Ренуар — тоже на эту тему. «Снегопад в Париже» называется.

— Ну вот, значит, было в твоем отце что-то привлекательное — он любил живопись. И мог себе позволить ее коллекционировать.

— Да, этого у него не отнимешь. Только что такое для него картины — какие-то несколько сот тысяч долларов. — Фрэнк сказал это таким тоном, словно речь шла о ничтожных суммах. — Я заметил, что вы все время пытаетесь сказать о моем отце что-нибудь хорошее, — с долей раздражения заметил Фрэнк.

— О мертвых либо хорошо, либо ничего, — пожимая плечами, сказал Том.

— Он, видите ли, мог позволить себе приобрести Ренуара! — горячо продолжал Фрэнк. Пальцы его то и дело сжимались в кулаки, словно он собирался драться, а глаза смотрели куда-то вдаль. — Еще бы — когда рынком сбыта для него был весь мир и каждый человек в отдельности. Ну, если не каждый, то очень многие. Его компания специализировалась на деликатесных диетических продуктах. Он любил повторять, что добрая половина населения Америки — это люди, страдающие ожирением.

Они проходили через залы, в которых уже побывали. В комнате слева шел мини-показ фильмов. Около десяти человек сидели на стульях, и еще несколько смотрели стоя. На экране показались русские танки, атакующие позиции немцев.

— Как я вам говорил, есть обычные продукты и деликатесы, а есть все то же, но с низкой калорийностью: вот это и производит отцовская компания. Про это можно сказать абсолютно то же самое, что говорится об азартных играх и проституции: это значит наживаться на чужих пороках — сначала людей раскармливают, потом заставляют сбрасывать вес, а дальше все повторяется в обратном порядке.

Том улыбнулся: горячность Фрэнка забавляла его. Но откуда столько горечи? Может, подспудно им движет желание как-то оправдать свой поступок? Ладно, пускай выпустит пар. (Том при этом представил себе кипящий чайник с подпрыгивающей крышкой.) Вопрос в том, сумеет ли когда-нибудь мальчик избавиться от чувства вины полностью, избавиться раз и навсегда? Может, этому так и не суждено случиться, но рано или поздно Фрэнку придется сформировать свое отношение к происшедшему. Том был убежден, что человек обязан вырабатывать собственный подход к любому допущенному им в жизни промаху. От этой внутренней оценки будет зависеть и воздействие поступка на личность — либо позитивное, либо негативное, которое неизбежно будет иметь гибельные для личности последствия. Один и тот же поступок может быть воспринят по-разному: либо как трагедия, либо — при конструктивном подходе — относительно спокойно. Фрэнка терзало чувство вины, и потому он решил разыскать его, Тома Рипли; парадокс же заключался в том, что самого Тома никогда не мучили угрызения совести и этим он отличался от прочих. Многие на его месте лишились бы сна или терзались бы кошмарами — в особенности после того, что он учинил с Дикки Гринлифом, — но Том спал спокойно.

Том заметил, что Фрэнк снова сжал кулаки, но поблизости ни одного подозрительного лица не было, это была мальчишеская реакция на собственные, вероятно, тревожные мысли.

Том тронул его за руку и сказал:

— Пожалуй, для одного раза довольно. Давай выбираться.

Они двинулись к выходу. Когда проходили через последний зал, у Тома возникло странное чувство: ему показалось, что он проходит не мимо портретов, а сквозь строй вооруженных солдат, и это несмотря на то, что далеко не все картины изображали военных; на некоторых были люди во фраках. Том ощутил растерянность, и это ему очень не понравилось. Откуда оно возникло, это чувство? Вероятно, не только под впечатлением картин. Сложившаяся ситуация явно начинала действовать ему на нервы, задевать лично. Следовало избавиться от Фрэнка, положить этому конец. Неожиданно То́му пришла в голову мысль, заставившая его рассмеяться.

— В чем дело? — спросил Фрэнк и стал озираться по сторонам. Он чутко улавливал любую перемену в настроении Тома.

— Да ни в чем. Время от времени мне приходят в голову самые невероятные идеи, — ответил Том.

На самом деле он подумал о том, что если Джонни и детектив случайно увидят его рядом с Фрэнком, то, принимая во внимание его дурную славу, вполне могут решить, что Том Рипли похитил Фрэнка. Они могут прийти к подобному выводу и в том случае, если сыщику вздумается выяснить, где живет Том, и он обнаружит, что Фрэнк находится там же. Правда, кроме мадам Аннет, о пребывании в Бель-Омбр Фрэнка никто не знает — это во-первых, а во-вторых, он не затребовал от семейства никаких денег.

Они взяли такси, доехали до гаража и без приключений добрались до дома около шести. Элоиза была наверху. Она мыла голову. Вместе с сушкой эта процедура должна была занять минут двадцать, что вполне устраивало Тома. Он хотел еще раз попробовать вызвать Фрэнка на откровенность.

— Почему бы тебе не позвонить Терезе? — бодро начал он. — Скажи ей хотя бы, что ты жив и здоров. Тебе совсем необязательно сообщать, где ты находишься, тем более она уже наверняка знает, что ты во Франции.

При упоминании о Терезе Фрэнк снова весь напрягся.

— Мне кажется, вы хотите, чтобы я… исчез. Я вас понимаю, — проговорил юноша дрогнувшим голосом.

— Хочешь остаться в Европе — ради бога! В конце концов, тебе решать. Просто мне сдается, что разговор с Терезой доставит тебе радость, разве нет? Наверное, она беспокоится о тебе.

— Хотелось бы надеяться.

— В Нью-Йорке сейчас около полудня. Она ведь в Нью-Йорке? Набери девятнадцать, затем один-два-двенадцать. Я поднимусь наверх, оттуда ничего не слышно.

С этими словами Том направился к лестнице. Он был уверен, что Фрэнк позвонит.

Минуты через три в дверь комнаты Тома постучали. Уже с порога Фрэнк трагическим голосом произнес:

— Она ушла играть в теннис.

Он явно не мог смириться с мыслью, что Тереза способна спокойно играть в теннис, не имея от него никаких вестей. Еще ужаснее для него было то, что она играет в теннис с каким-то типом, который, вероятно, нравится ей больше, чем Фрэнк.

— Ты говорил с ее матерью?

— Нет, с горничной, с Луизой. Я ее знаю. Она сказала: «Позвоните через час» — и еще сказала, что Тереза ушла не одна, — проговорил он упавшим голосом.

— Ты сказал, что у тебя все хорошо?

— Нет, — ответил Фрэнк, помолчав. — Зачем? И так по голосу должно быть ясно.

— Знаешь, перезванивать отсюда тебе нельзя. Если Луиза сообщит хозяевам о твоем звонке, то в случае повторного звонка они могут засечь номер, по которому ты звонишь. Мне это кажется весьма возможным, так что не будем рисковать. Почта в Фонтенбло уже закрыта, иначе я бы тебя туда отвез. Похоже, что сегодня тебе не удастся поговорить с Терезой, — с сожалением заключил Том. Он очень надеялся на то, что паренек дозвонится и услышит что-нибудь вроде: «Ой, Фрэнк, наконец-то! Я так волновалась. Когда вернешься?»

— Я вас понимаю, — сказал Фрэнк.

— Послушай, Билли, — решительно произнес Том. — Ты должен наконец понять, чего тебе больше всего хочется. Тебя никто не подозревает, никто не собирается тебя ни в чем обвинять. Сьюзи можно в расчет не принимать, тем более что она и не могла ничего увидеть. Объясни — чего ты боишься? Тебе нужно примириться с тем, что случилось, и жить дальше.

— Я боюсь себя самого, — произнес юноша. — Я уже, по-моему, об этом говорил.

— А что бы ты делал, если бы не встретил меня?

Фрэнк пожал плечами:

— Не знаю. Может, убил бы себя, может, ночевал бы на улице, на Пикадилли например. Знаете, возле фонтана, где статуя, — там всегда ночует много бродяг. Отослал бы обратно паспорт Джонни, а потом… не знаю… бродил бы, пока кто-нибудь меня бы не опознал. Ну ладно — отправят они меня домой, а дальше… как знать? Может, я вообще никогда не признаюсь. — Голос его упал до шепота. — А может, через пару недель покончу с собой. А еще — Тереза. Что скрывать — я втюрился в нее по уши, и если и тут у меня не сложится, а может, уже разладилось, то… Она ведь даже не может мне писать. Мучение сплошное — вот так.

Том не стал говорить, что, прежде чем отыскать свою «единственную», он еще повстречает не одну и не двух таких, как Тереза.

В среду после полудня Тома ждал приятный сюрприз — звонок от Ривза: искомая вещь будет к вечеру готова и к середине следующего дня доставлена в Париж. Если Том очень торопится, то может забрать «это» сам по такому-то адресу, если же время терпит, то ему вышлют «это» заказным письмом. Пунктуальный, как всегда, Ривз, кроме парижского адреса, указал даже этаж. Том на всякий случай попросил номер телефона, Ривз дал и его.

— Быстро сработано, Ривз, спасибо огромное.

Том подумал, что, в принципе, можно было бы послать документ заказной почтой прямо из Гамбурга, зато авиапочта сэкономила ему целые сутки.

— За это небольшое дельце пожалуйте две тысячи, — проговорил Ривз. Хотя ему еще не исполнилось сорока, голос у него был скрипучий, как у старика. — Это недорого, — говорил он, — учитывая сложности. Я имею в виду возраст и хорошее состояние вещи. И потом, думаю, твой приятель может себе позволить такую сумму, — добродушно и с легкой иронией заключил Ривз. Том его понял. Это означало, что Ривз догадался о Фрэнке Пирсоне.

— Сейчас долго говорить не могу. Деньги получишь по обычному каналу, — сказал Том. Под «обычным каналом» подразумевался швейцарский банк. — Никуда не собираешься уезжать в ближайшее время?

У Тома не было определенных планов, но все не предугадаешь, а Ривз умел быть незаменимым в определенных ситуациях.

— А что? Думаешь приехать?

— Да нет, просто так спросил, — отозвался Том, всегда опасавшийся, что его телефон может прослушиваться.

— Ты чего-то недоговариваешь. — Вероятно, Ривз не исключал того, что Фрэнк скрывается либо в Бель-Омбр, либо где-то рядом. — В чем, собственно, проблема? Или это не телефонный разговор?

— Вот именно. Еще раз большое спасибо, Ривз.

Положив трубку, Том подошел к окну. Фрэнк в светло-голубых джинсах и темно-синей рубахе зачищал лопату у дальнего края розария. Он работал основательно и неторопливо, как будто занимался этим всю жизнь, и никак не был похож на дилетанта-торопыгу, который выдохся бы уже через четверть часа. Том не мог не подивиться его усердию. Или Фрэнк рассматривает этот тяжкий физический труд как своего рода форму покаяния? Весь прошедший день и утро нынешнего Фрэнк читал и слушал пластинки. Кроме того, он успел выполнить кое-какую черную работу, вымыл машины и подмел погреб. Последнее включало в себя перестановку с места на место тяжелых подставок для винных бутылок.

Том подумал насчет поездки в Венецию. Перемена обстановки, возможно, взбодрит паренька, заставит его прийти к какому-то определенному решению. Тогда Том посадил бы его на самолет до Нью-Йорка, а сам вернулся бы домой. Или двинуть в Гамбург? Тоже перемена обстановки. Правда, То́му не хотелось впутывать в это дело Ривза, да и сам он предпочел бы поскорее с ним развязаться. Оставалось надеяться, что новый паспорт придаст Фрэнку мужества и он предпочтет уехать один, чтобы завершить свое Великое Приключение по собственному сценарию.

В четверг около двенадцати Том позвонил по парижскому номеру. Ему ответила женщина. Говорили по-французски. Том назвал себя и услышал:

— Да-да, все в порядке. Заезжайте сегодня во второй половине дня. Вас это устроит?

Похоже, говорила не горничная, а хозяйка дома.

— Вполне. Около половины четвертого.

— Прекрасно.

Элоизе Том сказал, что ему нужно лично переговорить в Париже с ответственным за их банковские вклады. Он обещал вернуться не позднее шести. Том не превышал кредита, просто один из чиновников моргановского фонда ценных бумаг время от времени снабжал его не очень секретной и довольно скудной информацией о предполагаемых колебаниях курса акций, хотя, как правило, Том предпочитал обычный, устойчивый процент бессмысленной трате времени и риску, с которым связана игра на бирже.

Его объяснение было принято. Элоизу волновало совсем иное — состояние матери. Этой моложавой даме лет пятидесяти с небольшим, отнюдь не склонной жаловаться на здоровье, предстояло пройти обследование. В случае негативных результатов тестов ей грозила операция. Том, правда, успокаивал Элоизу тем, что профессия обязывает врачей готовить пациентов к наихудшему.

— У нее цветущий вид, — сказал он. — Будешь звонить — передай ей от меня самые наилучшие пожелания.

— Билли едет с тобой?

— Нет, остается. Хочет еще кое-что сделать для нас по саду.

На Рю-де-Сирк То́му удалось быстро найти свободное место на платной парковке вблизи от нужного дома. Здание было старое, ухоженное, двери подъезда открывались традиционным нажатием на кнопку, а когда Том вошел внутрь, то увидел большой холл и окошечко консьержки в углу. Он сразу поднялся на лифте до третьего этажа и позвонил в дверь с табличкой «Шулье».

Дверь приоткрылась, и он увидел высокую женщину с копной рыжих волос.

— Вы Том? Проходите сюда, пожалуйста.

Она повела его по коридору и отворила дверь в гостиную со словами:

— Кажется, вы уже встречались.

С улыбкой на сочных губах и подбоченившись, перед Томом стоял не кто иной, как Эрик Ланц.

На низеньком столике перед диваном был поставлен поднос с кофе.

— Да-да, Том, это снова я! Как живете-можете?

— Отлично, спасибо, а вы? — отозвался Том.

Рыжеволосая женщина вышла, и они остались одни. Откуда-то из внутренних комнат глухо доносилось стрекотание швейных машин. «Что тут такое происходит? — подумал Том. — Может, как в гамбургской квартире Ривза, здесь тоже работает какое-нибудь подпольное производство под прикрытием пошивочной мастерской?»

— Вот, пожалуйста, — раскрывая кейс с замочками, сказал Эрик. Среди толстых белых конвертов он выбрал тот, что потоньше, и вручил его То́му. Перед тем как открыть его, Рипли оглянулся через плечо. Они были в гостиной одни. Конверт не заклеен. Означает ли это, что Эрик туда заглядывал и видел паспорт? Вполне возможно. То́му не очень-то хотелось рассматривать документ при Эрике, но желание увидеть, насколько хорошо выполнен заказ, перевесило, и он вынул паспорт из конверта.

— Думаю, вы останетесь довольны, — послышался голос Ланца.

На фотографии Фрэнка красовалась обычная официальная марка; штамп паспортного отдела города Нью-Йорка — частично на фото, частично под ним — удостоверял идентичность фотографии и лица, на чье имя выписан документ, — Бенджамина Гатри Эндрюса, уроженца Нью-Йорка. Дальше следовали данные о дате рождения, росте, весе и возрасте, вполне подходившие для Фрэнка, за исключением того, что по новому паспорту Фрэнку уже исполнилось семнадцать, но это было неважно. На взгляд Тома — а у него был некоторый опыт в подобных вещах, — сработано было чисто. Если смотреть через лупу, то можно было заметить, что контуры штемпеля на фотографии и на странице чуть-чуть не совпадают, — или ему это лишь померещилось? На оборотной стороне первой страницы — полный нью-йоркский адрес родителей. Документ был выдан месяцев пять назад с отметкой прибытия в аэропорт Хитроу, Лондон; далее следовала отметка о выезде во Францию и затем — в Италию, где, судя по всему, бедняга владелец паспорта и утратил свой документ. Относительно вторичного въезда во Францию пометки не было, но Том был уверен, что при нормальных обстоятельствах никто на таможенном контроле не будет разбираться в датах о въезде и выезде, едва видных на марках налогового сбора.

— Отличная работа, — сказал Том.

— Ему осталось только расписаться на собственной фотографии, — заметил Эрик.

— Вы, случайно, не в курсе — имя владельца изменено или же настоящий Бенджамин Эндрюс в этот самый момент, возможно, активно разыскивает свой документ? — спросил Том, поскольку не заметил никаких подозрительных поправок на первой странице, где было напечатано имя владельца, и все признаки первоначальной подписи были тщательно удалены.

— Фамилия изменена, это мне Ривз сказал. Кофе будете? В этом кофейнике пусто, но я могу попросить, чтобы приготовили свежий.

Эрик Ланц выглядел более стройным, казалось, за трехдневный срок он успел довольно прытко взбежать по ступеням социальной лестницы. Словно ему, как волшебнику, достаточно было только подумать, чтобы принять совершенно иной облик. На этот раз на нем были темно-синие летние брюки, белая шелковая рубашка и туфли, которые Том уже у него видел.

— Присаживайтесь, Том.

— Нет, спасибо. Я обещал быстро вернуться. А вы, я смотрю, много путешествуете.

Пухлые губы раздвинулись, обнаружив белые зубы.

— О да! У Ривза для меня всегда есть работа, да и в Берлине тоже. На сей раз я торгую деталями для приемников. — Последнюю фразу он произнес тихо и, осторожно поглядев на дверь позади Тома, добавил со смешком: — Во всяком случае, предполагается, что я торгую именно этим. Когда собираетесь в Берлин? — неожиданно спросил он.

— Понятия не имею, — отозвался Том. Он вложил паспорт обратно в конверт и перед тем, как положить в карман пиджака, повертел в руках и сказал: — Я уже договорился с Ривзом насчет оплаты.

— Знаю. — Эрик достал из своего бумажника визитную карточку и протянул То́му: — Приедете в Берлин — загляните, буду очень рад.

Том посмотрел на адрес: Нибурштрассе. Он не помнил, где именно расположена эта улица, но рядом стоял номер телефона.

— Благодарю. Вы давно знакомы с Ривзом?

— Года два-три, наверное. — На сочных губах снова изобразилась улыбка. — Ну, удачи вам, Том, вам и вашему другу.

Он проводил Тома до дверей. Когда Том уже шел по коридору, то у себя за спиной услышал тихое, но вполне отчетливое:

— Ауфвидерзеен — до скорого!

«Берлин? А это, пожалуй, неплохая идея», — думал Том на обратном пути. Нет, вовсе не потому, что там дом Эрика Ланца — если он вообще когда-нибудь бывает дома, — а из-за того, что Берлин в стороне от обычных туристских маршрутов. Что верно, то верно — кого может привлекать теперешний Берлин, кроме тех, кто интересуется историей двух последних мировых войн, да еще, как справедливо заметил Эрик, бизнесменов. Если Фрэнк хочет еще несколько дней пожить, не объявляя о себе, то, пожалуй, Берлин для него — как раз то, что нужно. Венеция, конечно, намного привлекательнее и живописнее, зато это именно то место, куда могут направить свои стопы в поисках Фрэнка его брат и детектив. Главное, чего не хотел допустить Том, — того, чтобы в один прекрасный день эта парочка постучалась в двери его дома.

9

— Бенджамин, Бен! А что — мне нравится это имя! — говорил сияющий Фрэнк, разглядывая свой новый паспорт.

— Надеюсь, ты теперь перестанешь так всех бояться.

— Это стоило немалых денег, наверное. Скажите сколько, я отдам, если наберу, а нет — так выплачу потом.

— Две тысячи долларов. Ну вот — теперь ты свободен. Не стригись, пускай волосы отрастают. Тебе осталось только поставить свою подпись на фото.

Том дал ему чистый лист бумаги и велел потренироваться. Почерк у Фрэнка оказался довольно угловатый, с резко скошенными буквами. Том посоветовал ему закруглить заглавную «Б». После трех или четырех попыток Том одобрил роспись, только посоветовал не переусердствовать с округлением всех букв подряд.

Они только что отужинали. Элоиза настроилась смотреть какую-то передачу по телевизору. Том пригласил Фрэнка к себе наверх, и Фрэнк устроился на краешке кровати. Он смущенно похлопал глазами и вдруг произнес:

— А вы не согласитесь поехать вместе со мной? В какой-нибудь другой город? Хотя бы на несколько дней? — Он нервно облизнул губы и продолжал: — Знаю, я вам уже здорово надоел. Переедем в другую страну — а там можете меня сразу бросить. — Он тоскливо поглядел в окно и снова уставился на Тома. — Знаете, мне будет так жутко одному покидать ваш дом. Но если надо, так что поделаешь…

Мальчик расправил плечи, как бы демонстрируя свою решимость.

— Куда бы тебе хотелось поехать?

— В Венецию. Или в Рим. Там многолюдно, там меня никто не найдет.

Том улыбнулся: Италия всегда была любимым местом охоты для специалистов по похищению людей.

— А как насчет Югославии?

— Вам нравится Югославия?

— Нравится, — ответил Том, своим тоном ясно давая понять, что в настоящий момент его туда вовсе не тянет. — Ты можешь, конечно, поехать в Югославию. Что касается Венеции или Рима, то не советую, если хочешь еще какое-то время пожить инкогнито. Могу предложить еще Берлин, например. Туда туристы обычно не ездят.

— Берлин? Я там никогда не был. А вы со мной поедете? Ну хотя бы на пару денечков?

Тома Берлин интересовал, и идея съездить туда была заманчивой, поэтому он сказал:

— Поеду, если обещаешь оттуда полететь прямо домой.

Фрэнк просиял:

— Хорошо, обещаю! — выпалил он.

— Ладно, тогда — в Берлин!

— Вы его хорошо знаете?

— Был там, кажется, раза три.

Он внезапно почувствовал прилив энтузиазма. Пробыть в Берлине три-четыре дня совсем неплохо, это может быть даже очень интересно, к тому же он поймал Фрэнка на слове и оттуда отправит его прямо в Штаты. Возможно даже, что Фрэнка и уговаривать не придется.

— Когда поедем?

— Чем скорее, тем лучше. Может быть, завтра. Утром я узнаю в Фонтенбло насчет билетов на самолет.

— У меня еще осталось немножко денег. Правда, немного, — добавил Фрэнк упавшим голосом и уточнил: — Если в долларах, то что-то около пятисот.

— Пусть это тебя сейчас не тревожит. Потом сочтемся. А теперь — спокойной тебе ночи. Я хочу еще сегодня переговорить с Элоизой. Можешь спуститься, если хочешь, ты нам не помешаешь.

— Спасибо, но я, пожалуй, напишу Терезе, — весело сказал Фрэнк.

— Хорошо, пиши, но мы отошлем его завтра не отсюда, а из Дюссельдорфа.

— Почему из Дюссельдорфа?

— Самолеты до Берлина обычно совершают одну посадку уже на территории самой Германии — либо в Дюссельдорфе, либо в Гамбурге. Я предпочитаю те, которые летят через Дюссельдорф. Там не нужно пересаживаться на другой самолет, просто выходишь на несколько минут, и они проверяют паспорта. Но самое главное — не сообщай Терезе, что едешь в Берлин.

— Ладно.

— Она может сказать об этом твоей матери, а ты ведь не хочешь, чтобы тебя искали в Берлине? По дюссельдорфскому штемпелю она, конечно, догадается, что ты в Германии, но напиши, что направляешься, скажем, в Вену, хорошо?

— Так точно, сэр! — отчеканил Фрэнк, словно солдат-новобранец, которого только что повысили в чине.

Том спустился вниз. Элоиза лежала на диване и смотрела новости.

— Боже! — вдруг воскликнула она. — И когда только они перестанут убивать друг друга?

«Вот уж чисто риторический вопрос!» — подумал Том. Он рассеянно взглянул на экран. Там показывали взрыв дома — красные и желтые языки пламени, кувыркающаяся в воздухе металлическая балка… Вероятно, Ливан. Несколько дней назад нечто подобное было в Хитроу — в результате нападения на самолет израильской авиакомпании. А что завтра? Может быть, взлетит на воздух весь мир? Том вспомнил, что завтра, где-то около десяти, Элоизе должны сообщить результаты обследования, и Том от души надеялся, что дело обойдется без операции. Том намеревался еще до десяти съездить в Фонтенбло за билетами и, вернувшись, сказать Элоизе, что ему срочно нужно выполнить кое-что для Ривза Мино, который звонил ему поздно ночью. В комнате Элоизы телефона не было, и через закрытую дверь она не могла слышать разговоров по телефону ни из его комнаты, ни из гостиной. Диктор перечислял события одно страшнее другого, и Том отложил разговор с Элоизой до утра.

Перед тем как лечь в постель, Том постучал к Фрэнку и вручил ему несколько проспектов и карту Берлина.

— Подумал, что тебе будет интересно. Здесь кое-что о политике и обо всем остальном.

Еще до завтрака Том несколько изменил свой первоначальный план: билет для себя он решил купить через туристическое агентство в Море́, а на новое имя Фрэнка заказать билет в аэропорту. Элоизе он сказал, что Ривз позвонил ночью и просил его срочно приехать — ему нужен совет относительно сделки по продаже некоего произведения искусства. Он сообщил ей также, что Билли выразил желание поехать с ним и оттуда вернуться наконец домой, в Штаты. (После поездки в Париж Том вынужден был сказать жене, что паренек так и не принял никакого решения.)

Как Том и предполагал, Элоиза восприняла эту новость с явным удовольствием.

— А ты? Когда ты вернешься?

— Ну, денька через три — в воскресенье или в понедельник. — Том, уже одетый, выпил свою вторую утреннюю чашку кофе и сказал: — Надо съездить за билетами. По возвращении надеюсь услышать от тебя хорошие новости, милая.

— Спасибо, солнышко.

Элоиза знала, что именно он имел в виду — здоровье ее матери. В десять она должна была звонить врачу. Том выглянул в окно — и увидел, хотя это был не вторник и даже не четверг, а пятница, садовника Анри, который, как всегда, еле двигаясь, наполнял жестяные емкости дождевой водой из цистерны возле оранжереи.

— Смотри-ка, кто заявился — Анри! Как мило с его стороны.

— Да, я видела. Послушай, Тома, в этой твоей поездке в Гамбург нет ничего опасного?

— Конечно ничего, дорогая. Просто Ривз знает что я немного занимался такого рода экспертизами для Бакмастерской галереи, в Гамбурге, по сути, предстоит сделать то же самое. И для Билли это будет конечный пункт пребывания в Европе. Я его немного повожу по городу. А в опасные дела я никогда не вмешиваюсь, ты же знаешь.

Собственные слова заставили Тома улыбнуться: в разборки со стрельбой он никогда не попадал, однако ему вспомнился вечер, когда здесь, на мраморном полу этой самой гостиной, лежали трупы двух или трех мафиози. Тогда То́му пришлось пустить в дело все имевшиеся в наличии высококачественные тряпки мадам Аннет для того, чтобы как следует замыть следы крови на полу. Элоиза об этом, естественно, ничего не узнала. Правда, это было не результатом перестрелки. У бандитов оружие было, но одному из них Том размозжил череп поленом. Вспоминать о деталях он не любил.

Из своей комнаты он позвонил в Руасси, выяснил, что на рейс в 3:45 билеты еще есть, и заказал один на имя Бенджамина Эндрюса. Затем съездил в Море́, где купил билет себе, и, вернувшись, сообщил Фрэнку, что около часа дня им нужно выехать в Руасси. Он был рад, что Элоиза не просила его оставить гамбургский телефон Ривза. Он как-то уже давал ей его номер, но надеялся, что Элоиза его куда-нибудь засунула, а то получится очень неловко, если она вдруг вздумает звонить Ривзу. Надо будет связаться с Ривзом сразу же по прибытии в Берлин, решил Том. Почему-то звонить ему сейчас, прямо из дома, То́му не хотелось. Пока Фрэнк укладывал чемодан, Том поймал себя на мысли, что оглядывает дом, словно капитан, покидающий свой корабль навсегда. Какая глупость — пока с ними верная мадам Аннет, «кораблю» никакое крушение не грозит. И потом, он уезжает всего на четыре дня! Поначалу он даже думал поехать на «рено» и оставить его в гараже аэропорта, но оказалось, что Элоиза хочет сама их отвезти или, во всяком случае, проводить на «мерседесе», который уже успели привести в полный порядок. По дороге в аэропорт Том вспоминал о том, насколько было приятнее и удобнее, когда все самолеты летали из Орли, который располагался как раз между Вильперсом и Парижем. С недавних пор большая часть рейсов, в том числе и лондонские, отправлялась из нового аэропорта к северу от Парижа, то есть из Руасси.

— Я хотел поблагодарить вас, Элоиза, — сказал Фрэнк, — за то, что вы так долго терпели меня в своем доме.

— Ну что ты, право! Нам это было в радость. Ты столько для нас сделал полезного — и в доме, и по саду. Удачи тебе! — Через опущенное стекло она протянула руку и, когда Фрэнк наклонился, она, к немалому изумлению Тома, сердечно поцеловала его в обе щеки, чем вогнала юношу в краску.

Элоиза укатила, а Том с Фрэнком прошли в зал ожидания. Теплые слова, сказанные Элоизой на прощанье, напомнили То́му, что она ни разу так и не спросила, сколько он платит Билли за работу, что было на нее не похоже. А он не платил ничего. Он был уверен, что Фрэнк ни за что не принял бы от него денег. Утром Том вручил Фрэнку пять тысяч франков и столько же взял сам, это был максимум разрешенной к провозу валюты. Его никогда не проверяли на таможне, но рисковать было ни к чему: если, паче чаяния, у них кончатся деньги, то можно будет всегда запросить банк в Цюрихе.

Том направил Фрэнка к кассе за билетом, напомнил ему номер рейса.

— В самолете сядем отдельно, — сказал он напоследок. — На меня не озирайся. Если не встретимся в Дюссельдорфе, то тогда — до Берлина.

Том пошел сдавать багаж, но немного задержался, чтобы удостовериться, что у Фрэнка не будет осложнений с билетом. Он увидел, как девушка выписывает билет и принимает деньги, сдал чемодан и по эскалатору стал двигаться вверх к «воротцам» за номером 6. Проходы на посадку, которые и в Англии, да и во всех других странах, назывались этим простым словом, здесь почему-то именовались сателлитами, словно они вращались вокруг здания аэропорта сами по себе. В последнем перед посадкой зальце, где уже разрешалось курить, Том закурил сигарету и оглядел будущих соседей по самолету: почти все — мужчины, одного он не разглядел, его лицо скрывала развернутая «Франкфуртер альгемайне». Том вошел в самолет одним из первых. Он не искал глазами Фрэнка, а прямо прошел в салон для курящих. Он выбрал себе удобное место и сквозь полуприкрытые веки стал наблюдать за пассажирами, толпящимися при входе, но Фрэнка среди них не увидел.

В Дюссельдорфе им было предложено выйти без багажа. Потом их, словно маленькое стадо овец, повели в неизвестном направлении. Том уже знал, что им не грозит ничего, кроме проверки паспортов и отметки о прибытии в данный пункт. Затем их опять же завели в небольшой зальчик, и, войдя, Том увидел Фрэнка: тот покупал марки для конверта с письмом. Том позабыл снабдить его немецкой валютой и поделиться мелочью, которая у него оставалась от прошлых поездок, но он увидел, как немочка улыбнулась, приняла франки и взяла из рук юноши письмо. Их снова загрузили в самолет, и остальная часть пути прошла без происшествий.

Том заверил Фрэнка, что ему понравится аэропорт Тегель. Самому То́му он был симпатичен потому, что имел вполне нормальные пропорции — никаких тебе излишеств, никаких эскалаторов, тройных уровней, слепящих хромированных покрытий; простой, желтоватых тонов холл с круглым кафе-баром в центре и туалет, до которого не нужно было топать целый километр. Том задержался возле стойки бара. Увидев Фрэнка, он ему кивнул, но мальчик, помня о наставлениях, сделал вид, что не замечает его, и тогда Том воскликнул:

— Надо же, какая встреча!

— Здравствуйте, сэр, — улыбнулся наконец Фрэнк.

Тем временем большая часть пассажиров уже покинула здание; из сорока осталось не более двенадцати, что тоже было приятно!

— Сейчас узнаю насчет гостиницы, — сказал Том. — Останься здесь, постереги багаж.

Он подошел к телефону, нашел у себя в записной книжке номер отеля «Франке» и снял трубку. Однажды ему довелось навещать в этом средней руки отеле своего знакомого, и он записал на всякий случай адрес. Том заказал на свое имя два однокомнатных номера и предупредил, что их двое и они прибудут через полчаса. Те немногие из пассажиров, которые еще не успели разойтись, выглядели настолько безобидными, что Том даже решился при них сесть в такси вместе с Фрэнком. Отель располагался на Альбрехт-Ахиллештрассе, неподалеку от главной магистрали — Курфюрстендамм. Вдоль шоссе сначала потянулись бесконечные пустыри, ангары, поля и сараи, постепенно город стал заявлять о себе: мелькнуло несколько только что отстроенных зданий, окрашенных в светлые, бежево-кремовые тона; то тут, то там поблескивали металлические полусферические тарелки спутниковых антенн. Они въезжали в город с севера, и Томом незаметно овладело довольно неприятное ощущение оторванности от всего остального мира этого «кармана», именуемого Западным Берлином: ведь вокруг него находилась территория, контролируемая советской Россией. Правда, существовала Берлинская стена, а присутствие французских, американских и английских солдат тоже внушало уверенность в безопасности — во всяком случае, на данный момент.

При виде одного старого, сильно пострадавшего от обстрела здания сердце Тома учащенно забилось, что удивило его самого.

— Смотри — Гедахтнискирхе![10] — и Том чуть ли не с гордостью собственника указал Фрэнку на знаменитую кирху. — Это очень важное историческое здание. Как видишь, оно сильно повреждено, но его специально решили оставить в таком виде.

Фрэнк жадно смотрел по сторонам, можно было подумать, что перед ним Венеция; что ж, Берлин в своем роде был не менее уникален.

Когда разбитый кирпично-красный купол кирхи уже остался позади, Том сказал:

— Тут все кругом было разрушено до основания. Здания, которые ты сейчас видишь, возведены совсем недавно.

— Да-а, полный капут! — вмешался в разговор немец-водитель. — Вы туристы? Поразвлечься приехали?

— Ну да. Как тут у вас с погодкой? — спросил Том, довольный, что водитель попался не мрачный.

— Вчера лило, сегодня — сами видите.

Погода хмурилась, но дождя, похоже, не предвиделось.

Они выехали на Курфюрстендамм и притормозили на красный свет возле площади Ценин.

— Обрати внимание — магазины здесь сплошь новые. Улица хоть и главная, но мне она не нравится.

Ему вспомнилось, как в свое первое посещение Берлина он одиноко бродил взад-вперед по этой прямой длинной улице в тщетной попытке уловить особую атмосферу города Это оказалось невозможно, потому что здесь все было банально новое: нарядные витрины, киоски, сверкавшие стеклом и белым металлом, где торговали фарфором, часами и сумочками… Трущобный район Кройцберг, теперь заселенный турецкими рабочими, в то время представлялся ему куда более интересным: тогда он еще сохранил дух старой Германии.

Шофер свернул на Альбрехт-Ахиллештрассе. Они миновали пиццерию на углу, которую Том хорошо помнил, потом справа мелькнуло здание уже закрытого супермаркета. Отель «Франке» был расположен на левой стороне в том месте, где улица делала плавный изгиб.

В холле они заполнили небольшие белые карточки, обозначив имена и номера паспортов. Их комнаты оказались на одном этаже, но не смежные.

Том не захотел селиться в более фешенебельном «Палас-отеле» оттого, что однажды уже останавливался там. Он опасался, что его могли запомнить и сообразить, что мальчик — ему не родственник. В принципе ему было все равно, кто, где и что подумает, видя его вместе с Фрэнком. Важно было другое: в такой скромной гостинице, как «Франке», было куда меньше шансов, что опознают Фрэнка Пирсона, чем в «Палас-отеле».

Том повесил в шкаф брюки, затем отогнул покрывало на постели и бросил пижаму на то, чем в Германии с древних времен принято было закрываться: вместо одеяла — перина в застегнутом на пуговицы пододеяльнике. Из окна открывался скучнейший вид: унылый двор, еще один шестиэтажный корпус под углом к тому, где находился их номер, да верхушки нескольких деревьев вдали. Неизъяснимое чувство свободы и радости вдруг охватило Тома. Чувство мимолетное, зыбкое, и все же… Он засунул поглубже в чемодан паспорт и бумажник с франками, захлопнул крышку и вышел из номера, заперев за собой дверь. Он предупредил Фрэнка, что зайдет к нему минут через пять.

— Ну, как дела, Бен? — входя к нему в номер, спросил Том с улыбкой.

— Вы видели эту фантастическую кровать? — воскликнул Фрэнк, указывая на перину, и они оба весело расхохотались.

— Пойдем прогуляемся. Где у тебя паспорта?

Убедившись, что новый паспорт Фрэнка лежит не на самом верху, Том убрал второй, тот, что принадлежал Джонни, в белый конверт и упрятал его на самое дно — с тем, чтобы, как он объяснил, Фрэнк в спешке не перепутал их, если кто-нибудь придет с проверкой. Том пожалел, что они не оставили паспорт Джонни в Бель-Омбр: Джонни уже наверняка приобрел себе новый взамен похищенного.

Они вышли из номера и направились было к лестнице, но Фрэнку захотелось лишний раз прокатиться в старинном лифте. На Курфюрстендамм Фрэнк разглядывал все подряд, глазея даже на вывешенное для проветривания постельное белье. Зашли в угловую пиццерию, взяли чипсы, пиво и с огромными кружками пристроились за столиком, где уже сидели две девушки, уплетая пиццу.

— Завтра двинем в Шарлоттенбург, — сказал Том. — Там много музеев и прекрасный парк. Потом — в Тиргартен.

Впереди у них был еще нынешний вечер и вся ночь, а ночью в Берлине было на что посмотреть. Том заметил, что Фрэнк не забыл замазать гримом родинку, и одобрил его старания.

Полночь застала их в диско-баре «Роми Хуго». После четырех выпитых кружек пива Фрэнк заметно опьянел. На входе в пивной зал они позабавились метанием колец, и у Тома в руках оказался выигрыш — маленький коричневый медвежонок, символ Берлина. Этот диско-бар То́му запомнился по предыдущему визиту, туристов здесь бывало немного, но совсем поздно ночью тут показывали шоу трансвеститов.

— Почему бы тебе не потанцевать? — предложил Том, показывая глазами на их соседок. В это время они оба стояли у бара. Перед девушками были бокалы с напитками, но взгляды их были устремлены на танцевальную площадку в центре зала, над которой медленно вращался серый шар, отбрасывая на стены светлые и темные блики. Этот крутящийся шар, размером не больше волейбольного мяча и сам по себе довольно безобразный, выглядел как реликвия догитлеровских тридцатых годов и странным образом притягивал взгляд.

Фрэнк смущенно потупился: ему явно не хватало смелости.

— Это не проститутки, — уверил его Том.

Фрэнк вышел в туалет, а когда появился снова, то мимо Тома прошел прямо к танцевальной площадке. На какое-то время Том потерял его из виду, а когда отыскал, то он уже танцевал с блондинкой под самым вращающимся шаром среди дюжины таких же пар и нескольких одиночек. Том улыбнулся. Фрэнк резвился и высоко подпрыгивал, ему явно было весело. Музыка играла без перерыва, но вскоре Фрэнк вернулся к нему с победным видом.

— Я подумал, что, если не приглашу девушку, вы подумаете, что я струсил.

— Как девушка? Милая?

— Очень! Только она зачем-то все время жевала жвачку. Я даже сказал ей Guten Abend и Ich liebe dich — это я знаю из песен. Она решила, что я пьяный, и очень смеялась.

Фрэнк действительно нетвердо стоял на ногах, и То́му пришлось придержать его за локоть, пока он садился на высокий табурет.

— Не пей больше, тебе хватит.

Барабанная дробь возвестила о начале ночного шоу. На эстраде появились трое крепышей в розовом, белом и желтом платьях до полу, с декольте, открывавшими пластиковые груди с красными сосками. Их приветствовали восторженными овациями. Они спели что-то из «Мадам Баттерфляй», после чего исполнили несколько куплетов, из которых Том не понял и половины, однако публика их явно одобрила.

— До чего смешные костюмы, — пытаясь перекричать шум, крикнул Фрэнк в самое ухо То́му.

Мускулистые «девицы» спели напоследок «Das ist die Berliner Luft»[11] и исполнили подобие канкана, за что аудитория засыпала их букетами цветов.

— Браво! Браво! — выкрикнул Фрэнк. Он горячо зааплодировал и чуть не свалился со стула.

Они выбрались на улицу. Том взял парнишку под руку — главным образом для того, чтобы тот не шатался. Хотя была уже половина третьего, им попадалось довольно много прохожих.

— А это что еще такое? — спросил Фрэнк.

К ним приближалась странная пара: на мужчине был костюм арлекина с рейтузами в обтяжку и шляпа с загибающимися спереди и сзади полями; костюм женщины делал ее похожей на игральную карту, и когда они подошли ближе, то можно было различить, что это — туз пик.

— Наверное, идут с вечеринки, а может, еще только направляются туда.

Том еще раньше отметил для себя, что берлинцы любят вызывающе наряжаться и носить маски.

— Похоже, что они постоянно играют в игру «Угадайка». Весь город на этом помешан.

Том мог бы еще долго говорить на эту тему. По своему политическому статусу Берлин представлял собой нечто в высшей степени искусственное и вызывающее. Возможно, именно поэтому его обитатели были склонны к эпатажу — как в одежде, так и в поведении. Может, это было своего рода способом самоутверждения, средством доказать свое право на существование. Однако в данный момент у Тома не было никакого настроения философствовать, и он лишь сказал:

— Подумать только, Западный Берлин — в кольце этих унылых русских, которые начисто лишены чувства юмора!

— А мы не могли бы побывать в восточной части города, Том? Мне бы очень хотелось.

Прижимая к груди маленького мишку, Том силился представить, какие такие опасности могут их подстерегать за Стеной, но получалось, что там им ничто не грозит, и он сказал:

— Конечно можем. Их интересуют лишь западногерманские марки, а не личности туристов. Ага, вот и такси! Нам пора возвращаться.

10

В девять утра Том позвонил в номер Фрэнка, узнал, что тот чувствует себя нормально, и сообщил, что уже заказал завтрак на двоих.

— Приходи, только не забудь дверь запереть.

Сразу по возвращении Том убедился, что паспорта на месте: осторожность никогда не помешает…

За завтраком они обсудили планы на день. Том предложил посетить Шарлоттенбург, затем съездить в Восточный Берлин и, если у них останутся силы, заглянуть в знаменитый берлинский зоопарк.

Он вручил Фрэнку старую заметку Фрэнка Джилла из лондонской «Санди таймс». Он вырезал ее и сохранил, потому что в ней в сжатом виде содержались необходимые и полезные сведения о Берлине. Она называлась: «Неужели Берлин останется разделенным навсегда?»

Уплетая тосты с мармеладом, Фрэнк прочел заметку и с изумлением воскликнул:

— Надо же — он всего в пятидесяти милях от польской границы, а в двадцати милях от пригорода — советские войска! Девяносто три тысячи солдат — ничего себе! Почему всех так волнует этот Берлин? — с недоумением спросил он. — Еще и стену возвели!

Том смаковал кофе и отнюдь не был настроен на долгие объяснения. Он надеялся, что после намеченного на сегодня визита в Восточный сектор Фрэнк кое-что поймет и сам.

— Стена ведь не только вокруг Берлина, — заметил он, — она тянется по всему периметру Германии. О ней много говорят, потому что она окружает Берлин, на самом же деле она доходит до Польши и Румынии. Сегодня сам увидишь. А завтра мы можем прокатиться до моста Гленикер Брюкке, где происходит обмен пленными, я имею в виду пойманных шпионов обеих сторон. Там даже река разделена колючей проволокой на две части.

Видимо, его краткое разъяснение возымело эффект, потому что юноша стал изучать статью с удвоенным вниманием. В статье доступно объяснялась система контроля над Берлином военными силами Англии, Франции и Америки. Это помогало понять (другим, но не тому, у кого было чувство, что он чего-то так и недопонял), отчего самолеты авиакомпании «Люфтганза» не имели права приземляться в берлинском аэропорту Тегель. Короче, Берлин был уникальным, Берлин был искусственным, он не мог и, скорее всего, даже не желал считать себя частью Германии, поскольку его жители всегда особенно гордились тем, что они — берлинцы.

— Я оденусь и через десять минут к тебе постучу. Не забудь захватить паспорт.

На старомодном автомобиле они доехали до Шарлоттенбурга и больше часа провели в Музее археологии и в художественной галерее. Фрэнка было не оторвать от стендов с макетами, воспроизводившими жизнь на территории Берлина трехтысячелетней давности. На них люди в звериных шкурах добывали медь. Как и при посещении Центра Помпиду, Том все время беспокойно озирался, но никто не обращал на них никакого внимания. Большинство посетителей составляли родители с детьми. Первые болтали между собой, вторые прилипли носами к витринам.

Еще один музейный автомобиль доставил их к станции электрички, где они сели в поезд, следовавший к Фридрихштрассе и к Стене. Состав все время двигался по поверхности, хотя считалось, что это метро. Мимо пролетали старые, унылые здания — значит, этот район не был подвергнут бомбардировке. И вот Стена — серая, высотой в семь футов, увенчанная колючей проволокой, вся в пятнах черной краски. Ею восточногерманские солдаты перед приездом президента Картера замазывали антисоветские лозунги: они опасались, что западногерманское телевидение снимет их и эти лозунги увидят в Восточном Берлине те, у кого есть антенны, принимающие «вражеские» станции.

Фрэнк с Томом зашли в помещение, где находилось около пятидесяти туристов и еще несколько человек из Восточного сектора — последние были нагружены свертками и пакетами с фруктами, консервами и колбасами, а также коробками, вероятно, с какой-то новой одеждой. Это были все больше пожилые люди, возвращавшиеся в Западный Берлин после очередного посещения своих детей и родственников.

Том и Фрэнк дождались, когда девушка за зарешеченным окном выкликнула их (семизначный) номер, после чего они были допущены в другую комнату с длинным столом, охраняемую солдатами в серо-зеленой форме. Им вернули паспорта, после чего обменяли дозволенные шесть с половиной дойчемарок на местные. Том небрежно засунул свои в задний карман брюк.

Наконец их выпустили на свободу, и они зашагали по Фридрихштрассе, которая продолжалась и тут, за Стеной. Том обратил внимание Фрэнка на дворцы прусской королевской семьи. Вид у них был обшарпанный, и Том с раздражением подумал о том, почему местные власти не удосужатся сделать их более презентабельными — не покрасят хотя бы и не расставят возле них кустики в кадках. Фрэнк безмолвно оглядывался по сторонам.

— Это Унтер ден Линден, — довольно мрачно сказал Том.

Он сделал над собой усилие и бодро потащил Фрэнка направо. Они снова оказались на Фридрихштрассе. Здесь было более оживленно. Возле кафе и ресторанов от дверей до середины тротуара тянулись длинные стойки, за которыми завсегдатаи хлебали суп, жевали сэндвичи и пили пиво. Среди них было много рабочих в запыленных комбинезонах.

— Куплю-ка я, пожалуй, ручку. Будет забавно иметь что-нибудь приобретенное в советском секторе, — сказал Фрэнк.

Они подошли к канцелярской лавке, но на входной двери красовалась красноречивая надпись: «Закрыто, потому что мне так захотелось». Том, смеясь, перевел ее на английский и сказал, что наверняка им скоро попадется еще один магазин. Вскоре они действительно нашли еще один, но и он был закрыт. Записка на дверях гласила: «Закрыто по случаю похмелья». Фрэнк пришел в полное изумление:

— Это у них такой своеобразный юмор, что ли? — озадаченно произнес он. — Потому что если всерьез, то это просто полное разгильдяйство!

Томом постепенно стало овладевать уныние — точно такое же, как во время того, первого посещения Восточного сектора. Особенно угнетающе действовал на него вид людей, одетых серо и бедно. Если бы не желание Фрэнка увидеть все своими глазами, Том ни за что не поехал бы сюда второй раз.

— Давай перекусим, это немного поднимет нам настроение, — сказал Том, кивая на вывеску. Ресторан был большой, видимо, средней руки, но чистый, на некоторых длинных столах были даже постелены белые скатерти. Том надеялся, что если у них не хватит обмененных денег, то официант с удовольствием возьмет дойчмарки. Они уселись, и Фрэнк незаметно стал наблюдать за посетителями — одиноким человеком в очках и черном костюме с двумя пухленькими девушками за соседним столиком, болтавшими не закрывая рта.

Он рассматривал их так, словно это были редкие особи в зоопарке. Еще бы: Фрэнк видел в них чуть ли не русских — людей, зараженных бациллой коммунизма.

— Они тут не все коммунисты, — негромко сказал Том. — Они просто немцы.

— Я это понимаю, просто не могу себе представить, как это люди не могут уехать и жить, где им хочется, в Западной Германии например.

— Но это так. — Приветливая блондинка-официантка принесла их заказ. Том подождал, пока она отойдет, и продолжал: — Русские утверждают, что построили стену для того, чтобы защитить немцев от капитализма. Такова, во всяком случае, официальная версия.

После ланча они забрались на знаменитую башню — гордость берлинцев — посреди Александер-плац. Там они выпили кофе и полюбовались видом города. У обоих возникло желание поскорее уехать. Их электричка с грохотом неслась к Тиргартену, и, несмотря на Стену, им теперь казалось, что они вырвались на простор. Фрэнк ссыпал на ладонь оставшиеся восточногерманские пфенниги.

— Я, пожалуй, сохраню их как сувенир или, может, парочку монет Терезе пошлю.

— Только не из Берлина, пожалуйста. Лучше держи при себе, пока не вернешься домой.

После недавнего визита в Восточный сектор смотреть на спокойно прогуливавшихся львов, на тигров, нежившихся возле водоема и нахально позевывавших прямо в лицо посетителям, было особенно приятно, несмотря на то что просторные вольеры все же были ограждены решетками. Когда они проходили мимо, лебедь-кликун вытянул шею и приветствовал их трубными звуками. У аквариума Фрэнк обратил внимание на рыбку под названием «телескоп».

— Невероятно! — воскликнул Фрэнк. Губы его полуоткрылись, и он вдруг стал похож на ребенка. — Смотрите, какие у нее ресницы!

Том рассмеялся. Рыбка была ярко-синяя, всего шести дюймов в длину. Она двигалась величественно, так сказать, на средней скорости, ее круглый ротик то открывался, то закрывался, как будто она что-то говорила. Большие, навыкате глаза были обрамлены чем-то напоминавшим длинные загнутые ресницы. «Одно из маленьких чудес, на которые так щедра природа», — подумал Том. Он запомнил эту рыбку по прошлому посещению, и ему было приятно, что, так же как и ему самому, она понравилась Фрэнку больше, чем та, что носила имя «Пикассо». Примерно таких же размеров, что и рыбка-телескоп, она была ярко-желтого цвета с черным зигзагообразным рисунком, напоминавшим картины Пикассо в период его увлечения кубизмом. Через всю голову у нее шел голубой ободок, от которого тянулись отростки, напоминавшие антенны. Все это, вместе взятое, придавало ей весьма экзотичный вид, но не шло ни в какое сравнение с загнутыми ресницами рыбки-телескопа. Том неохотно оторвался от созерцания подводного мира. По сравнению с этими грациозными созданиями он сам себе показался неуклюжим чурбаном.

Они перешли в крытый ангар, где в подогретой воде резервуара обитали крокодилы. Смотря на них с перекинутого через резервуар мостика, Том заметил, что тела некоторых из них носили следы укусов их сородичей. Правда, в тот момент они все находились в состоянии полудремы. Казалось, что крокодильи морды кровожадно усмехаются.

— Может, хватит? — спросил Том. — Я бы уже не прочь двинуть к станции.

Они вышли из павильона с земноводными и пешком направились к вокзалу.

— Послушай, Фрэнк, — твердо сказал Том, — через день тебе придется принять решение. Возвращайся-ка ты домой, а?

То́му хотелось покинуть станцию как можно быстрее: здесь всегда ошивалось столько подозрительных людей: проститутки, педерасты, сутенеры, скупщики краденого, наркоманы… Тут могло произойти все, что угодно.

— Пожалуй, поеду в Рим, — нерешительно проговорил Фрэнк.

— Не надо в Рим, туда ты еще успеешь. Ты ведь там бывал?

— Два раза, да и то в детстве.

— Поезжай домой, наладь отношения с родными, объяснись с Терезой. В Рим до холодов ты еще успеешь. Сегодня всего лишь двадцать шестое августа.

Не прошло и получаса после того, как, вернувшись, они разошлись по комнатам, у Тома зазвонил телефон; он услышал голос Фрэнка:

— Я заказал билет до Нью-Йорка на понедельник. Рейс в одиннадцать сорок, на самолете «Эр Франс» долечу до Дюссельдорфа, оттуда «Люфтганзой» в Нью-Йорк.

— Вот и прекрасно, Бен! — с чувством воскликнул Том.

— Придется одолжить у вас еще немного денег. На билет у меня хватает, но больше почти ничего не останется.

— Конечно, я тебе одолжу, — успокоил его Том, хотя при этом испытал некоторое удивление: пять тысяч франков, которые он уже дал Фрэнку, составляли в долларах немало — целую тысячу. Зачем Фрэнку еще какие-то деньги, если он решился ехать прямо в Штаты? Или он настолько привык иметь при себе большие суммы, что без таковых чувствовал себя неуютно? А может, деньги, полученные от Тома, были важны для Фрэнка, потому что служили подтверждением привязанности к нему Тома?

Вечером они отправились в кино, но не дождались конца фильма и вышли. Поскольку было уже около полуночи, а поужинать они не успели, то направились в пивной зал всего в двух шагах от кинотеатра. На длинных столах возле бочонков стояло штук восемь наполненных до половины кружек. У немцев принято наполнять пивную кружку в несколько приемов, и такой метод Том одобрял. Они с Фрэнком взяли себе еду у стойки, где кроме домашних супов подавались ростбифы, ветчина, бараньи отбивные, капуста, жареный и вареный картофель, а также сортов двенадцать хлеба, а затем нашли свободный столик.

— Вы правы насчет Терезы, — начал Фрэнк. — Я должен с ней объясниться. — Он нервно сглотнул, забыв о еде. — Нужно знать, нравлюсь я ей или нет. А тут еще мой возраст… Подумать только — мне еще целых пять лет учиться в колледже!

Том понял, что причина возмущения Фрэнка системой образования была все та же — Тереза.

— Она не такая, как другие девушки, — продолжал Фрэнк. — Даже не знаю, как это объяснить на словах. Она не дурочка, и она очень уверена в себе. Иногда это меня даже пугает, потому что мне-то, пожалуй, как раз такой уверенности недостает. Может, когда-нибудь вы с ней познакомитесь. Я бы очень этого хотел.

— И я тоже, — отозвался Том. — Ешь, пока не остыло.

Том понимал, что, скорее всего, никогда не увидит эту его Терезу, но мальчику так этого хотелось…

А что еще, кроме надежды, пусть самой несбыточной, требуется человеку, чтобы идти по жизни?

Человеческое эго, его мораль, его душевные силы — все то, что принято туманно называть «будущим», — разве все это не зависит в конечном счете от кого-то другого? Очень немногие могут добиться всего в одиночку. Том подумал о себе. Он на минуту попытался представить свою жизнь в Бель-Омбр без Элоизы: никого, кроме мадам Аннет, никого, с кем можно поболтать, никого, кто будет включать музыку, неожиданно перескакивая с клавесинного концерта на рок. Несмотря на то что Том тщательно скрывал от Элоизы большую и, в случае если ее обнаружат, чреватую серьезными неприятностями часть своей деятельности, жена стала неотъемлемой частицей его самого. Они не часто занимались любовью, далеко не каждый раз, когда Том проводил с ней ночь, но когда это бывало, то Элоиза умела быть и нежной, и страстной. То, что это случалось довольно редко, видимо, ее нисколько не раздражало. Для женщины ее возраста — ей было всего двадцать семь (или уже двадцать восемь?) — это было довольно необычно, но его самого вполне устраивало. Том не смог бы терпеть возле себя женщину, сексуальные аппетиты которой требовалось удовлетворять несколько раз в неделю, такое, скорее всего, отбило бы у него всякую охоту заниматься любовью, причем, возможно, навсегда…

Том набрался храбрости и, стараясь, чтобы его вопрос не прозвучал слишком оскорбительно, проговорил:

— Скажи-ка, дружок, между тобой и Терезой что-то было?

Фрэнк поднял на него глаза и быстро улыбнулся какой-то дрожащей улыбкой:

— Один раз. И это было прекрасно. Может, даже чересчур прекрасно.

Том тактично молчал.

— Вы единственный, кому я об этом могу рассказать, — еле слышно продолжал Фрэнк. — У меня, можно сказать, ничего не получилось. Наверное, потому, что я очень ее хотел. Она — тоже, но по-настоящему у нас ничего не вышло. Это было у нее дома, в Нью-Йорке. Все ушли, мы заперлись, и… и она смеялась. — Фрэнк произнес это без тени обиды, словно сообщал о чем-то естественном.

— Над тобой? — спросил Том нарочито безразличным тоном и стал закуривать.

— Надо мной? Может быть. Я не знаю. Я готов был сквозь землю провалиться, так мне было стыдно. Я не смог кончить — представляете?

Том вполне мог себе представить эту ситуацию.

— Может, она смеялась не над тобой, а вместе с тобой?

— Я действительно попытался обратить все в шутку. Вы только никому об этом не рассказывайте, ладно?

— Что ты! Да и кому?

— В школе все парни хвастают своими победами. Уверен, что большинство просто врет. Взять хотя бы Пита. Он на год старше, и мы с ним друзья, но я знаю, что насчет девушек он точно привирает. Наверное, все легко получается, если ты не больно-то влюблен. Думай только о своем удовольствии — и вперед! Но я-то был влюблен долго — целых семь месяцев, с того дня, как ее увидел.

Том уже подумывал, не спросить ли Фрэнка насчет того, спит ли Тереза с кем-нибудь другим, но тут шум и гам зала перекрыл мощный вступительный аккорд, разнесшийся из микрофона, установленного в противоположном конце зала. Том однажды уже наблюдал это шоу. Стену осветили прожектора, и под громыхающую увертюру к «Вольному стрелку»,[12] исполняемую за сценой на старом граммофоне, от стены отделилась и выдвинулась вперед диорама с силуэтами жутковатых сельских домиков, с совой на верхушке дерева и луной на небе. Там сверкнула молния, и «настоящий» дождь в виде капель воды косо полоснул откуда-то справа. Прогромыхало что-то отдаленно напоминавшее гром. Эффект, видимо, достигался благодаря тому, что некто за сценой бил по куску железа. Чтобы лучше видеть, некоторые стали вставать из-за столиков.

— Полное идиотство! — Фрэнк вдруг развеселился. — Пошли поглядим!

— Сходи один, — ответил Том. Он остался на месте, издали лучше было видно, не следит ли кто-нибудь за Фрэнком.

В синем блейзере Тома и в коричневых брюках, которые стали ему немного коротки (видимо, со дня побега он уже успел чуть-чуть вырасти), Фрэнк, уперев руки в бока, рассматривал оживший ночной пейзаж, не вызывая ни с чьей стороны ни малейшего интереса.

Удар цимбал — и огни погасли, «дождь» перестал брызгать, и люди вернулись на прежние места.

— Это было здорово, — оживленно сказал Фрэнк. — Знаете, как они устроили дождь? Пустили воду по небольшому желобу вдоль стены. Принести вам еще пива?

Было уже около часа ночи. Они сели в такси, и Том попросил шофера отвезти их в бар под названием «Счастливая рука». Он не знал точно, на какой улице находится это заведение, а лишь слышал о нем — то ли от Ривза, то ли от кого-то другого.

— Вы имеете в виду «Счастливую задницу», что ли? — переспросил шофер. Он говорил по-немецки, хотя название произнес на английском.

— По мне, так все одно, — дружелюбно ответил Том. Ему было известно, что у берлинцев принято придумывать свои названия для популярных заведений.

У этого бара снаружи никакой вывески не было, только возле двери под стеклом — подсвеченное табло с обозначением напитков, закусок и цен, однако громкая музыка была слышна с улицы. Том толкнул коричневую дверь, и тут же перед ним возникла долговязая тощая фигура. Похожее на привидение существо сначала игриво оттолкнуло Тома со словами: «Нет-нет, сюда вам нельзя!» — но тут же притянуло его к себе.

— Ты просто душечка! — пытаясь перекричать шум, отозвался Том. Этот верзила был одет в засаленное платье до полу из тонкого муслина, лицо же его, словно маской, было покрыто толстым слоем белил и румян. Следя за тем, чтобы Фрэнк не отставал, Том начал энергично пробиваться к стойке. Это оказалось довольно сложно. Орущая толпа, состоявшая исключительно из мужчин и мальчишек, осаждала бар со всех сторон. Здесь было два или даже три помещения, и везде танцевали. Многие, не скрываясь, пялились на Фрэнка и пытались заигрывать с ним.

— Черт с ним! — весело крикнул Том Фрэнку. Он имел в виду, что заказ у стойки — дело безнадежное. Вдоль стен, правда, стояли столики, но все они были заняты и перезаняты, потому что, помимо сидящих, возле каждого крутилось еще по нескольку человек.

— Оп-па! — прокричал кто-то ему прямо в ухо. Том повернулся. Рядом с ним стоял некто в женском «прикиде». Едва ли не со стыдом Том догадался о причине, вызвавшей удивленный возглас: он выглядел человеком традиционной ориентации. Удивительно, что его сразу не выгнали, и за это он, вероятно, должен был благодарить Фрэнка. Он усмехнулся: наверное, многие здесь ему позавидовали из-за того, что он подцепил такого миленького подростка.

Человек в коже пригласил Фрэнка потанцевать.

— Иди, не тушуйся! — ободрил его Том.

Вид у Фрэнка был несколько сконфуженный, даже испуганный, но он все же вошел в круг танцующих.

— У меня кузен в Далласе! — донеслось до ушей Тома откуда-то слева, и он отступил в тень.

— А, Даллас? Даллас-Ворт? Знаю! — крикнул в ответ немецкий партнер говорившего.

— Ты про гребаный аэропорт, а я про бар! В Далласе есть такой бар, «Пятница». Только для геев, там и девицы, и парни, выбирай кого хочешь!

Том повернулся спиной к говорившим. Ему все же удалось протиснуться к стойке и заказать два пива. Три барменши (или бармена?) были в джинсах, париках и пышных кофточках. Все трое одинаково улыбались ярко накрашенными губами. Сильно пьяных не было, однако все веселились на полную катушку. Опершись одной рукой о стойку, Том приподнялся на носки, чтобы лучше видеть Фрэнка. Тот прыгал и скакал чуть ли не с большим энтузиазмом, чем с девушками в баре Роми. То́му показалось, что к двоим танцующим присоединился еще кто-то третий. И тут над танцующими завис необъятных размеров резиновый Адонис. Его позолоченное туловище в горизонтальном положении поплыло над головами, медленно вращаясь, и одновременно откуда-то сверху спускалось огромное количество разноцветных воздушных шаров. На одном из них готическим шрифтом было начертано похабное ругательство, все прочие тоже были с надписями и рисунками, но издалека Том не мог их хорошо разглядеть.

Фрэнк пробился сквозь густую толпу и снова встал рядом с Томом.

— Смотрите, мне от вашего блейзера пуговицу оторвали, — сказал он. — Я нагнулся, хотел подобрать, но меня чуть не растоптали.

— Не переживай! Вот твое пиво! — крикнул ему Том.

— Невероятно! — продолжал Фрэнк, отпивая из пенящейся кружки. — Здесь ни одной девушки, а им всем, похоже, здорово весело.

— Чего ты так быстро вернулся?

— Там двое стали препираться, первый что-то сказал, но я его не понял.

Отлично представляя, о чем и о ком шла речь, Том сказал:

— А ты бы попросил его повторить то же самое по-английски.

— Он так и сделал, только я все равно не понял.

Двое мужчин позади Фрэнка не спускали с него глаз. Фрэнк пытался рассказать То́му, что сегодня здесь празднуется чей-то день рождения, поэтому столько цветных шаров, но кругом стоял такой гвалт, что слов не было слышно. В принципе, здесь вполне можно было обойтись без разговоров — стоимость услуг всем была известна, и, следовательно, заинтересованным лицам оставалось лишь обменяться адресами или просто уйти вместе. Фрэнк признался, что танцевать ему больше не хочется, и они покинули гостеприимное заведение.

Воскресным утром Том проспал до десяти. Он заказал завтрак в номер и затем позвонил Фрэнку. Никто не подошел. Ушел на прогулку?

Том пожал плечами. Сделал ли он это намеренно — чтобы убедить себя, что судьба Фрэнка ему безразлична? Что, если на улице его остановил полицейский и теперь просит предъявить документы? Видимо, незаметно для самого себя Том успел сильно привязаться к этому мальчонке. Пора этому положить конец. Хотя в любом случае завтра это произойдет само собой, ведь завтра Фрэнк улетает в Нью-Йорк. Том раздраженно скомкал пустую пачку из-под сигарет, бросил ее издали в мусорную корзину, но промахнулся и должен был встать, чтобы поднять ее с пола.

В дверь постучали — легко, одними кончиками пальцев, так, как обычно стучал он сам. Том открыл дверь. Держа в руках пластиковый пакет с фруктами, на пороге стоял Фрэнк.

— Я прогулялся немного. Внизу узнал, что вы заказали завтрак. Я их спрашивал по-немецки. Правда, здорово?

Полдень их застал в районе Кройцберга. В скоростном вагончике, двигавшемся в направлении Ванзее, они пили пиво. Фрэнк закусывал «булеттой» — длинной большой котлетой, которую немцы обычно едят с пивом, макая в горчицу. Стоявший рядом с ними турок закусывал бутербродом. Он был голый до пояса, в коротких, словно порванных собаками шортах, из которых вываливалось волосатое пузо. На ногах были грязные сандалии.

Фрэнк оглядел его с ног до головы и глубокомысленно изрек:

— Берлин мне кажется очень большим, и народ здесь не толпится.

У Тома тут же возникла идея насчет второй половины дня — они съездят в знаменитый Грюнвальдский лес, но до этого завернут к Глайникер Брюкке.

— Я всегда буду помнить этот день, — проговорил вдруг Фрэнк. — Наш последний день вместе.

То́му странно было слышать такие слова от Фрэнка, скорее их могла бы произнести влюбленная женщина. Да-а, вряд ли родные Фрэнка, в особенности его мать, будут в восторге, если То́му вздумается навестить мальчика во время своего октябрьского визита в Штаты. Возможно, его мать даже слышала его имя в связи с подозрениями насчет подделок картин Дерватта. Этого нельзя исключить, поскольку Пирсон-старший мог говорить на эту тему в ее присутствии. То́му не хотелось сейчас думать о том, что у матери Фрэнка его имя может вызвать весьма негативную реакцию.

Обедали они на открытом воздухе в Ванзее, откуда открывался вид на остров Плаувен. Внизу тихо плескалась синяя вода озера, под ногами скрипела галька, над ними тихо шелестела листва, и обслуживавший их толстячок-официант оказался на редкость дружелюбен. Им подали кислые щи с картофельными клецками, салат из красной капусты и, конечно, пиво.

Они находились в юго-восточной части Берлина.

— До чего ж тут замечательно! В Германии, я хочу сказать, — воскликнул Фрэнк.

— Лучше, чем во Франции?

— Здесь люди добрее.

То́му тоже так казалось, хотя было забавно говорить такое не где-нибудь, а именно в Берлине. Утром они снова довольно долго ехали вдоль Стены. Солдат не было видно, но высота ее оставалась такой же, как на Фридрихштрассе, и по ту сторону на скользящих поводках без устали носились овчарки, встречавшие шум мотора заливистым лаем. Шофер, довольный, что подцепил выгодных пассажиров, болтал без умолку.

— Это ж надо — такое придумать, — со смехом говорил он. — Позади собак — еще пятьдесят метров минного поля, дальше — противотанковый ров в девять футов глубиной. Но и этого им показалось мало: за рвом — еще пропаханная полоса для обнаружения следов!

— Да уж, постарались на славу! — отозвался Фрэнк, а Том заметил:

— Как странно! Те, кто называет себя революционерами, на деле оказываются наиболее отсталыми. Говорят, революция нужна любой стране, но я все равно не понимаю, почему до сих пор многие люди и партии поддерживают связи с Москвой.

Том произнес свою маленькую речь по-немецки, ему было интересно, что по этому поводу думает шофер.

— А что Москва? — заметил тот. — У Москвы теперь только армия — для того, чтобы запугивать когда и кого надо, а идеи? Нет уже никаких идей, — закончил он со вздохом.

У Глайникер Брюкке Том перевел Фрэнку надпись на немецком при въезде на мост:

«Те, которые назвали этот мост мостом Единения, возвели также и Стену; они обнесли ее колючей проволокой, создали ничейную полосу смерти и тем самым надругались над понятием „единение“».

Фрэнк захотел иметь эту надпись на немецком, и Том переписал для него текст. Шофер, которого звали Герман, так располагал к себе, что Том предложил ему вместе пообедать, а затем продолжить экскурсию. Герман не отказался, но тактично сел за другой столик.

— Ну а теперь — в Грюнвальд, — сказал затем Том. — Довезете нас туда и уедете, а то мы хотим там немного погулять. Как — согласны?

— Безусловно! Поехали! — откликнулся шофер, поднимаясь со стула. За время обеда он, похоже, набрал еще пару лишних килограммов.

Ехать им предстояло около четырех миль. Том разложил на коленях карту, чтобы объяснять Фрэнку, по каким местам они проезжают. Они проехали через Ванзейский мост и повернули на север. По краям шоссе мелькали островки зелени, которые чередовались с маленькими деревушками. И вот, наконец, Грюнвальд — место, которое, как объяснил Фрэнку Том, французские, английские и американские военные избрали для своих игр в солдатики с применением пулеметов и танков.

— Высадите нас у Труммерберга, хорошо? — попросил Том.

— Будет сделано.

Такси одолело небольшой подъем, и перед ними возник Труммерберг — гора из руин военного времени, засыпанная кубометрами грунта. Том расплатился с Германом по тарифу и прибавил сверх того еще двадцать марок.

— Спасибо большое и всего вам доброго! — сказал шофер, и такси отъехало.

На полпути к вершине какой-то мальчик запустил в воздух самолет и ловко управлял им при помощи ручного пульта. По склону Труммерберга вилась трасса для спуска на лыжах и санях.

— Зимой здесь катаются на лыжах, — пояснил Том. — Это, наверное, очень здорово.

Сказать по правде, сам он плохо представлял себе такого рода спортивное развлечение, но он чувствовал себя отчего-то на редкость счастливым. По одну сторону открывался вид на огромный лесной массив, по другую — внизу, в туманной дымке раскинулся Берлин… Фантастическое зрелище!

В Грюнвальд, который выглядел как настоящий дикий лес, вели незаасфальтированные дороги. Судя по карте, он занимал не менее двенадцати квадратных миль. Как дар провидения расценивал Том то, что все это зеленое великолепие оказалось в пределах Западного Берлина, хотя и в несколько обрубленном, как и сам город, виде. По одной из нешироких дорог они двинулись вглубь леса, и вскоре верхушки деревьев сомкнулись над их головами, затеняя солнечный свет.

Они прошли мимо парочки, расположившейся на пикник неподалеку от дорожки, и Том поймал устремленный на нее мечтательный, немного завистливый взгляд Фрэнка. Он поднял сосновую шишку, дунул на нее и спрятал в карман.

— Посмотрите, какие красивые! Люблю березы! — воскликнул Фрэнк.

Березы, большие и маленькие, здесь были повсюду. Они росли вперемешку с соснами и реже рядом с дубками.

— Где-то здесь есть огороженный проволокой сектор, там проводятся военные маневры, — начал было Том, но осекся. Он понял, что Фрэнку не до разговоров, тот погрустнел. Наверное, вспомнил, что это его последний перед вылетом день.

Завтра в это время он будет уже на пути домой. Только что и кто его ждет там? Девушка, в чувствах которой он не уверен? Мать, которая спрашивала, не он ли убил своего отца, и вроде бы поверила, когда он сказал «нет»? Возможно и другое. Возможно, что в Америке ситуация изменилась и найдены некие доказательства вины Фрэнка. Может такое быть? Может, и вполне. Уже не в первый раз То́му пришло в голову, что убийство отца — это всего лишь плод больного воображения Фрэнка и что на самом деле Фрэнк его вовсе и не убивал. Быть может, оттого, что вокруг было так красиво и день был так изумительно хорош, То́му хотелось сейчас верить в его невиновность.

Слева от себя Том заметил большое упавшее дерево и сделал знак Фрэнку, чтобы тот свернул с дороги. Том сел и, уперев спину в ствол, закурил. Поглядел на часы — без тринадцати четыре. Пожалуй, стоит повернуть обратно к Труммербергу, там будет легче найти машину или поймать такси. Если углубляться в лес, то можно и заблудиться.

— Сигарету хочешь? — спросил он Фрэнка.

— Нет, спасибо. Извините, я отойду на минутку, надо отлить.

— Я буду ждать на дороге, — сказал Том.

Он стал думать о том, что, возможно, уже завтра во второй половине дня он будет в Париже, если только ему не вздумается навестить Эрика Ланца на его берлинской квартире. Занятно посмотреть, как он тут устроился и что поделывает. Заодно можно будет выбрать на Курфюрстендамм какой-нибудь милый презент для Элоизы — сумочку, например… То́му вдруг почудилось, что откуда-то справа до него долетел какой-то звук. Голоса?

— Бен! — позвал он; сделал несколько шагов в обратном направлении и снова крикнул: — Бен! Ты заблудился! Давай сюда.

Он уже прошел мимо поваленного дерева, но Фрэнк все не отзывался. Далеко впереди, в чаще, хрустнула ветка. Может, ветер? Или же Фрэнк играет в прятки, как это было однажды в Бель-Омбр, когда ему захотелось, чтобы Том его поискал?

Тома совсем не прельщала идея продираться сквозь подлесок с риском порвать брюки.

— Хватит дурака валять, Бен. Нам пора! — крикнул он, полагая, что Фрэнк не мог уйти далеко и наверняка должен его услышать.

Ни звука в ответ.

Внезапно ему стало трудно дышать. Том испугался, сам не понимая отчего. Он побежал. Сначала — налево, туда, где, как ему казалось, хрустнула ветка. Время от времени он выкрикивал «новое» имя Фрэнка, останавливался, прислушивался и бежал снова. Неожиданно слева от себя он заметил грязную наезженную дорогу. Том свернул на нее, размышляя на бегу, не лучше ли вернуться назад. «Еще ярдов тридцать — и хватит! — сказал он себе. — Буду искать в другом направлении». Может, парень снова решил пуститься в бега? Хотя вряд ли — без паспорта, который остался в отеле, ему далеко не убежать. Это было бы верхом глупости. Может, его уже арестовали?

Все его сомнения разрешились, когда впереди, на небольшой поляне, расположенной в лощине, он увидел большую темно-синюю машину. Обе ее передние дверцы были распахнуты настежь. У него на глазах водитель резко включил зажигание и захлопнул со своей стороны дверь. Второй человек выскочил из-за багажника и собирался занять место рядом с шофером, но при виде Тома замер. Одной рукой он держался за дверцу, другая быстро нырнула во внутренний карман пиджака.

Сомнений не оставалось: Фрэнк был у них.

— Какого черта вам надо?! — выкрикнул он и рванулся было вперед, но тут же остановился: на него глядело дуло черного пистолета, а от машины его отделяло всего ярдов пять.

Человек держал пистолет обеими руками, как на учебных стрельбах. Через минуту мужчина уже сидел рядом с водителем, и машина стала разворачиваться. Том успел заметить номер: B-RW-778. У шофера волосы были светлые; у того, кто прыгнул в машину на глазах Тома, были прямые черные волосы, усы и плотно сбитое, мускулистое тело. То́му стало ясно, что и они разглядели его.

Машина стала неспешно отъезжать. Том мог бы догнать ее в несколько прыжков, но спрашивается — зачем? Чтобы получить пулю в живот? Что значит смерть какого-то Тома Рипли по сравнению с несколькими миллионами долларов выкупа за мальчишку? Что они сделали с Фрэнком? Где он — в багажнике с кляпом во рту? Или его отключили ударом по голове и бросили на заднее сиденье? Так или иначе, То́му показалось, что позади шофера находился кто-то.

Все эти мысли мелькали у него в голове, пока машина (это была «ауди») не скрылась за поворотом.

Ручка у Тома была с собой, и за отсутствием бумаги он сорвал целлофан с пачки сигарет и записал на ней номер машины. Большого толка от этого ожидать трудно: зная, что ему удалось разглядеть номер, они наверняка где-нибудь бросят «ауди», а возможно, машина предварительно была угнана именно для этой цели.

Тревожило Тома и то, что похитители могли знать его имя. Логично предположить, что перед похищением за ними обоими следили. Том задался вопросом, не сочтут ли похитители необходимым «убрать» и его. Он оценил свои шансы как пятьдесят на пятьдесят. Том понимал, что в данный момент не способен ясно мыслить; его рука, выводящая номер, дрожала. Значит, ему не померещилось, что он слышал голоса! Наверняка, прежде чем напасть, похитители обратились к Фрэнку с каким-нибудь невинным вопросом.

«Придется задержаться в Берлине еще хотя бы на день», — думал Том, продираясь напрямик сквозь густой подлесок к дороге. Он опасался, что похитителям может взбрести в голову вернуться и расправиться с ним как с нежелательным свидетелем.

11

Та же самая аллея, по которой они с Фрэнком входили в лес, снова вывела Тома к Труммербергу. Еще целых двадцать минут у него ушло на ожидание случайного такси (большинство посетителей приезжали сюда на собственных машинах). В результате он добрался до отеля на Альбрехт-Ахиллештрассе уже после пяти. Том взял ключ, поднялся к себе и сразу заперся изнутри. Сев на постель, он взял телефонный справочник. Там он нашел номер, по которому можно было звонить в полицию в экстренных случаях, и, когда ему ответили, заявил, что стал свидетелем похищения. Он назвал место происшествия и приблизительное время, но назвать себя отказался. Его стали расспрашивать о подробностях и о предполагаемой жертве похищения.

— Мальчик лет шестнадцати-семнадцати, — ответил Том. — У одного из похитителей я видел в руках револьвер. Вы разрешите позвонить вам через некоторое время?

Том решил, что будет звонить в любом случае, но ему сразу ответили: «Пожалуйста, звоните» — и, поблагодарив за информацию, повесили трубку.

Было уже почти половина шестого. «Очевидно, нужно прежде всего позвонить матери Фрэнка, — подумал Том, — предупредить, что вскоре ей предстоит платить выкуп за сына». Правда, он смутно представлял себе, что это даст. Другое дело — сообщить об этом нанятому ею детективу, но тот в Париже, и без Лили Пирсон неизвестно, как его найти.

Том спустился вниз и попросил портье выдать ключ от номера Фрэнка. Он сослался на то, что его друг господин Эндрюс за городом и просил кое-что привезти ему. Без всяких трудностей получив ключ, Том поднялся в номер Фрэнка. Там было прибрано, все лежало на своих местах, и на письменном столе он не увидел ни записной книжки Фрэнка, ни его блокнота. Том вспомнил про паспорт Джонни, но там значился только нью-йоркский адрес на Парк-авеню.

«Мать Фрэнка наверняка сейчас все еще в Мэне, в Кеннебанкпорте, — разочарованно подумал Том, — но и это все же лучше, чем ничего». Он переписал адрес и тут в отделении на крышке чемодана нашел блокнот с адресами. Он поспешно начал его листать, но под фамилией Пирсон обнаружил лишь адрес их поместья во Флориде под названием Сан-фиш. «Вот невезение!» — подумал Том. В принципе, ничего удивительного тут нет. Как правило, человек помнит собственный адрес наизусть и не считает нужным его записывать, хотя с Пирсонами могло быть иначе: слишком много у них собственных домов.

Том решил, что для справок ему лучше всего обратиться к услугам гостиничного телефона, поскольку в воскресенье ближайшие отделения почты наверняка закрыты. Однако прежде, чем спуститься вниз, он вернулся в свой номер, где разделся до пояса и растерся смоченным в воде полотенцем. Надевая снова свитер, он попытался успокоиться. Насилие над Фрэнком — а именно так он воспринял случившееся — потрясло его, выбило из колеи. Он ни разу не испытывал ничего подобного в прошлом, когда ему самому приходилось совершать нечто очень рискованное; никогда не терял головы…

Внизу, возле стойки портье, он написал печатными буквами на листке бумаги: «Джон Пирсон, Кеннебанкпорт, Мэн (Бангор)». Бангор, вероятно, был ближайшим к имению крупным городом, и Том надеялся на то, что там знают номер телефона в Кеннебанкпорте. Том попросил портье навести соответствующие справки, и тот передал записку девушке-телефонистке.

— Желаете поговорить там с каким-то определенным лицом? — спросил портье.

— Нет. Пока все, что мне нужно, — это просто номер.

Он задержался в холле, обдумывая, как быть в случае, если телефон окажется незарегистрированным.

— Герр Рипли! Мы получили номер! — услышал он голос портье. С облегченной улыбкой Том переписал себе цифры номера, поблагодарил за услугу и попросил соединить его, предупредив, чтобы оператор не называл его имени, а только сообщил, что звонят из Берлина.

— Я буду говорить из номера, — добавил он.

Телефонный звонок раздался почти сразу.

— Хэлло! Кеннебанкпорт, Мэ-эн, — проворковали в трубке. — Я говорю с Западным Берлином, не так ли?

Служащий внизу подтвердил, что звонят из гостиницы «Франке».

— Слушаю-у, — пропел голосок, но вслед за этим трубку взял мужчина.

— Доброе утро, это поместье Пирсонов. В чем дело? — сухо спросил говоривший.

— Здравствуйте, — произнес Том. — Я хотел бы поговорить с миссис Пирсон.

— Могу я узнать, кто вы?

— Речь пойдет о ее сыне Фрэнке.

Сухой тон говорившего помог То́му взять себя в руки.

— Одну минуту.

Прошло значительно больше времени, чем одна минута. По крайней мере, очевидно, что мать Фрэнка дома, потому что до него донесся женский голос. Отвечал мужчина — видимо, тот самый Юджин, который совмещал в одном лице и шофера, и дворецкого.

— Хэлло! — услышал он высокий напряженный голос.

— Здравствуйте, миссис Пирсон. Вы не могли бы дать мне номер парижского отеля, где остановились Джонни и детектив?

— Зачем это вам? Вы американец?

— Да.

— Как ваше имя? — осторожно и с тревогой спросила Лили Пирсон.

— Это не имеет значения. Важно, чтобы…

— Вы знаете, где сейчас Фрэнк? Он с вами? — прервала она.

— Нет. Я просто хочу знать, как связаться с вашим детективом в Париже. Вам известно, в каком отеле он остановился?

— Зачем это вам? Вы его где-то держите против его воли?! — истерически выкрикнула она.

— Что вы, миссис Пирсон. Что касается вашего сыщика, то я мог бы выяснить его местопребывание через французскую полицию, но решил сэкономить время и позвонить вам. К чему такая скрытность? Просто скажите, где мне его найти.

— В отеле «Лютеция», — ответила она после некоторого колебания. — А теперь, пожалуйста, объясните, зачем он вам.

Том узнал то, что хотел, и в его планы вовсе не входило, чтобы миссис Пирсон или этот ее детектив поставили на уши всю берлинскую полицию и те стали его разыскивать.

— Видите ли, мне кажется, что я видел его в Париже, но, возможно, я ошибся. Спасибо и всего хорошего, миссис Пирсон.

— Где именно вы его встретили в Париже?

— В американском магазинчике, в районе Сен-Жермен-де-Пре. До свидания.

Том опустил трубку и тотчас принялся собирать вещи. С каждой минутой пребывание в этой гостинице становилось для него все опаснее. У той парочки или трио, в чьих руках находился Фрэнк, с вечера пятницы имелась полная возможность проследить их до гостиницы. Таким, как они, ничего не стоило пристрелить его на выходе или сделать то же самое прямо в его номере. Том позвонил вниз и попросил приготовить счет, так как он сам и его друг господин Эндрюс должны срочно уехать. Запаковав свой чемодан, он направился в номер Фрэнка. Минуту-другую назад у него мелькнула мысль позвонить Эрику Ланцу, — возможно, Эрик сам захочет пригласить его к себе на пару дней. Если же почему-либо это не получится, Том легко снимет номер в какой-нибудь другой гостинице, только бы поскорее убраться отсюда, из «Франке». Том торопливо запихивал в чемодан Фрэнка все подряд — туфли, зубную пасту, щетки, маленького мягкого мишку… С чемоданом Фрэнка в руках он вернулся к себе. Визитная карточка Эрика все еще лежала во внутреннем кармане его пиджака. Том набрал номер. Ответил низкий мужской голос.

— Кто говорит? — спросили его по-немецки.

— Это Том Рипли. Я здесь, в Берлине.

— А-а, тот самый Том Рипли! Одну минуточку подождите, пожалуйста! Erich ist im Bad![13]

Значит, Эрик дома и принимает ванну! У Тома отлегло от сердца. Почти тотчас же он услышал голос Ланца:

— Том, привет! Добро пожаловать в Берлин! Когда увидимся?

— Если можно, то прямо сейчас, — ответил Том, стараясь не выдать волнения. — Или ты занят?

— Нет-нет! Откуда звонишь?

Том назвал гостиницу и сказал, что ему осталось только расплатиться.

— Мы тебя подберем. Свободное время имеется? — весело спросил Эрик и, обращаясь к кому-то рядом, перешел на немецкий: — Это на Альбрехт-Ахиллештрассе, Петер, — совсем недалеко… — И — То́му: — Увидимся через десять минут, пока!

По поводу поспешного отъезда у администрации никаких вопросов не возникло. Том подумал, правда, что им может показаться странным отсутствие юноши, чей чемодан он теперь нес, и он уже приготовился сказать, что господин Эндрюс ждет его в аэропорту. Однако его ни о чем не спросили, и Том с иронией подумал, что, будь он одним из похитителей или в сговоре с ними, ему не потребовалось бы никаких дополнительных усилий: вынести вещи похищенного оказалось плевым делом.

— Приятного путешествия! — сказал клерк.

— Спасибо, — отозвался Том и увидел, что Эрик уже стоит в холле.

— Здравствуй, здравствуй! — жизнерадостно приветствовал его Эрик. Его темные волосы еще не успели высохнуть после ванны. Он весь сиял. — Уже все сделал? Один чемодан я сам возьму. С тобой больше никого?

— В настоящее время — никого. Мой друг ждет меня в Люфтхафене,[14] — нарочито громко ответил Том на случай, если кто-либо их слушает.

Эрик взялся за чемодан Фрэнка:

— Ну, двинули! Машина Петера тут справа. Моя на сегодня — капут! Чинится в гараже.

Он заливисто рассмеялся.

У тротуара их ждал светло-зеленый «опель», и Эрик представил Тома Петеру Шублеру — высокому сухощавому человеку лет тридцати с тяжелой квадратной челюстью, черноволосого, с короткой и, похоже, совсем недавней стрижкой. Багаж свободно поместился на заднем сиденье, а самого Тома гостеприимный Эрик усадил впереди рядом с Петером.

— Ну и где же твой приятель? Он и на самом деле в аэропорту? — с интересом глядя на Тома, спросил Ланц, пока Петер заводил машину.

Эрик, конечно, не мог знать наверняка, о каком приятеле идет речь, но вполне мог догадаться, что это тот самый Фрэнк Пирсон, для которого он вез во Францию новый паспорт.

— Нет. Я тебе позже обо всем расскажу. Ты не мог бы сейчас отвезти меня к себе, если это удобно? — Том говорил по-английски, он не знал, понимает его Петер или нет.

— О чем разговор! Петер, давай к дому! Петер все равно собирался вернуться, просто мы думали, что тебе захочется немного развлечься, а времени у тебя — в обрез.

Том привычно озирался по сторонам. Он внимательно разглядывал тех, кто выходил из отеля, просто пешеходов, даже припаркованные у тротуаров машины, но, когда они свернули на главную улицу, немного успокоился.

— «Мой дом — твой дом», как говорят у нас в Испании, — пошутил Эрик, поворачивая ключ в дверях старого, но недавно отремонтированного дома. Он находился на Нибурштрассе — улице, параллельной Курфюрстендамм.

В просторном лифте все трое поднялись наверх, где была расположена квартира Эрика. После очередной приветственной речи Эрик распахнул двери, Том с помощью Петера втащил чемоданы в гостиную. Квартира выглядела по-холостяцки строгой. Мебель была старинная, немного тяжеловатая, без завитушек и вычурной резьбы. Строгость обстановки чуть-чуть смягчал отполированный до зеркального блеска серебряный кофейник на буфетной доске. Стены украшало несколько картин с ландшафтами Германии девятнадцатого века. Опытный глаз Тома сразу определил, что они принадлежат известным художникам и, следовательно, стоят немалых денег, но на него эта манера письма нагоняла невыразимую скуку.

— Извини нас, Петер. Мы на минутку тебя оставим. Хочешь — бери пиво, оно в холодильнике, — сказал Эрик. Петер понимающе кивнул, взял газету и направился к большой черной софе, возле которой стояла лампа.

Эрик поманил Тома за собой в спальню и прикрыл дверь.

— Ну, что у тебя стряслось? — спросил он.

Том как можно лаконичнее рассказал обо всем, в том числе и о разговоре с Лили Пирсон.

— Похитители, возможно, захотят избавиться от меня, — добавил он под конец. — В Грюнвальде они меня разглядели достаточно хорошо, к тому же могли выпытать все обо мне у мальчика. Поэтому я был бы тебе очень и очень обязан, если бы ты согласился приютить меня на сегодняшнюю ночь.

— На сегодняшнюю и на завтрашнюю — на сколько твоей душе угодно! — с энтузиазмом воскликнул Эрик. — Бог мой, ну и дела! Теперь будут выкуп требовать? У матери, надо думать?

— Наверное, — отозвался Том, пожимая плечами, и глубоко затянулся сигаретой.

— Вряд ли они рискнули вывозить мальчишку из Западного Берлина, — размышлял вслух Эрик. — Это очень сложно. На контрольно-пропускных пунктах каждую машину перетряхивают.

Том думал точно так же.

— Мне нужно сделать два телефонных звонка, — сказал он. — Один — в полицию, чтобы узнать, что они обнаружили и нашли ли «ауди», другой в отель — вдруг Фрэнк вернулся? В конце концов, похитители могли струсить и отпустить его. Я обещаю…

— Что?

— Что никому не назову твой адрес.

— Да уж, пожалуйста. В особенности — в полиции. Это важно.

— Вообще-то, я могу позвонить и не отсюда.

— Да звони на здоровье отсюда! — замахал руками Эрик. — В сравнении с теми закодированными разговорами, которые ведутся с моего телефона, твои — просто детская шалость. Давай-ка попросим Петера сделать это вместо тебя, — решительно проговорил Ланц. — В настоящий момент он мой шофер, секретарь и телохранитель. Пошли выпьем! — И он схватил Тома за руку.

— Вижу, ты ему доверяешь.

— Петер бежал из Восточного Берлина, — зашептал Эрик. — Со второй попытки у него получилось. Я думаю, они там просто не знали, что с ним делать. В первый раз его бросили в тюрьму, но он и там их так достал, что они решили дать ему сбежать. Он только выглядит тихоней, на самом же деле он — крепкий орешек, как у вас говорят.

Они вернулись в гостиную. Эрик налил всем виски, и Петер пошел на кухню за льдом.

— Значит, так. Я попрошу Петера позвонить в отель «Франке» и спросить, нет ли для тебя послания от… как, кстати, его зовут?

— Бенджамин Эндрюс.

— Ах да, я и забыл. — Эрик окинул Тома задумчивым взглядом и мягко сказал: — Ты очень нервничаешь. Присядь-ка.

Петер выдавил лед из кюветика в серебряное ведерко. Через минуту Том с облегчением сделал первый глоток, а Эрик по-немецки вкратце рассказал Петеру историю похищения. У Петера вырвался удивленный возглас, и он с невольным уважением посмотрел на Тома: только теперь он понял, что довелось пережить То́му всего лишь за один нынешний день. Между тем Эрик перешел на немецкий, он инструктировал Петера по поводу звонков:

— Звони в отдел экстремальных ситуаций. Дай ему номер машины, Том. Надеюсь, ты не называл своего имени?

— Конечно нет.

На чистый листок бумаги Том разборчиво переписал с сигаретной пачки номер и приписал: «ауди», темно-синяя.

— Пожалуй, сейчас преждевременно надеяться на результат по розыску машины. Если она краденая, ее где-нибудь бросят, но это ничего нам не даст, если только на ней не обнаружат отпечатки пальцев. Петер, сначала позвоните в отель, — сказал Том. (Телефон отеля был указан на счете.) — Чем меньше там будут слышать мой голос, тем лучше. И спросите, нет ли для господина Рипли сообщений от господина Эндрюса.

Петер старательно повторил вслух фамилию и набрал номер. Разговор длился не более нескольких секунд, после чего Петер односложно произнес:

— Ничего нет.

— Спасибо. Теперь — в полицию. — Том еще раз сверился по телефонному справочнику и, убедившись, что раньше звонил по тому же номеру, пододвинул справочник Петеру. Тот снова набрал номер. На этот раз он говорил дольше и с небольшими паузами. Наконец положил трубку и сообщил То́му, что машину, соответствующую его описанию, пока не нашли.

— Позвоним еще через некоторое время, — сказал Эрик.

Петер пошел на кухню, и вскоре оттуда раздались звук открываемого холодильника и звон посуды. По всему было видно, что Петер в этом доме свой человек.

— Фрэнк Пирсон, — с легкой улыбкой протяжно выговорил Эрик, не обращая внимания на то, что Петер с подносом уже входил в комнату. — Это не его ли папаша не так давно почил? Точно, его. Я читал.

Он принес холодный ростбиф, помидоры и вазу с нарезанными ананасами, от которых пахло вишневым ликером. Сели за стол.

— Ты разговаривал с матерью, и предполагается, что ты теперь будешь звонить тому детективу, который в Париже? — спросил Эрик, деликатно отправляя в рот кусок мяса и запивая его красным вином.

Эти, казалось бы, вполне невинные на первый взгляд вопросы Эрика начали действовать на нервы То́му. Ситуация была довольно неприятная, и Эрик согласился его выручить, потому что он — друг Ривза Мино. Зачем эти расспросы? Ведь он даже никогда не видел Фрэнка.

— Я отнюдь не должен никому звонить, — сказал Том, давая понять, что не намерен предлагать себя на роль посредника. — Мать даже имени моего не знает.

Петер слушал внимательно и, видимо, вполне понимал, о чем идет речь.

— Надеюсь, после того, как матери сообщат сумму выкупа, детектив не станет втягивать в это дело берлинскую полицию. Полиция в подобного рода делах мало чем может помочь, — осторожно заметил Том.

— Да уж. Если родные хотят увидеть мальчика целым и невредимым.

«Приедет ли детектив в Берлин? Скорее всего, да, — размышлял Том, — потому что отпускать Фрэнка на свободу после получения денег они, очевидно, будут именно в Берлине, поскольку перевозить его через границу для них слишком рискованно». Насчет того, каким образом похитители организуют получение денег, можно было гадать до бесконечности.

— Сейчас-то тебе чего волноваться? — спросил Эрик.

— Я и не волнуюсь. Я просто думаю о том, как бы миссис Пирсон не предостерегла своего сыщика от контакта с неким американцем, который либо разыгрывает ее, либо в сговоре с похитителями.

— В чем, в чем?

— В сговоре — это значит, он работает с ними заодно. Ей я сказал, будто похожего на Фрэнка парня видел в Париже. К несчастью, она знает, что я звонил из Берлина, это подтвердил служащий отеля, который отвечал на звонок.

— Ты слишком серьезно все воспринимаешь. Хотя, вероятно, в этом и кроется секрет твоего успеха.

Надо же — значит, считается, что он удачлив в делах?!

Петер сказал что-то по-немецки Эрику, но так быстро, что Том ничего не понял. Эрик расхохотался и, обращаясь к То́му, заметил:

— Петер ненавидит похитителей людей. Говорит, что они выдают себя за революционеров и несут всякую политическую ерунду, тогда как на самом деле они обыкновенные жулики — их интересуют только деньги.

— Пожалуй, я все же позвоню в «Лютецию» сегодня вечером — вдруг у них уже есть какие-нибудь новости. Киднепперы могли позвонить миссис Пирсон. Сомневаюсь, что они будут излагать свои требования в письменном виде.

— Согласен, — проронил Эрик, подливая вино.

— Возможно, сыщику уже известно, когда и каким образом они предполагают получить свои деньги.

— Почему ты думаешь, что он захочет делиться этой информацией с тобой?

— Может, и не захочет, — улыбнулся Том. — Но я уж постараюсь что-нибудь из него вытянуть. Кстати, Эрик: имей в виду, что все звонки я оплачу.

— Глупости! Как это по-английски — допустить, чтобы друзья или гости сами оплачивали свои телефонные разговоры! Нет, нет и еще раз нет! В моем доме такое не принято. Пожалуй, в «Лютецию» лучше позвонить мне. Сколько сейчас? Десять? В Париже столько же. — Эрик посмотрел на часы и, не дожидаясь ответа Тома, решительно сказал: — Сделаем так: дадим детективу завершить свой ужин на французский манер за счет Пирсонов и — позвоним!

Эрик включил телевизор, а Петер ушел варить кофе. Минут через десять стали передавать новости. За это время Эрику дважды звонили, во второй раз, видимо, из Италии, потому что он изъяснялся на чудовищном итальянском. Затем он и Петер слушали выступление какого-то политического деятеля и, пока он говорил, проезжались по его поводу и веселились вовсю. Том не вслушивался в их разговоры, ему это было нисколько не интересно. Около одиннадцати Эрик сам предложил позвонить (Том не напоминал ему, чтобы Эрик снова не стал упрекать его в нервозности).

Немец полистал свою записную книжку в кожаном переплете, быстро нашел номер «Лютеции» и принялся набирать цифры. Стоя рядом с ним, Том сказал:

— Попроси позвать Джона Пирсона, а то фамилии детектива я не знаю.

— А разве они до сих пор не подозревают о твоем существовании? — удивился Эрик. — Можешь сам прослушать весь разговор, — и он указал на небольшую круглую трубку возле телефона.

Том приложил ее к уху.

— Можно попросить Джона Пирсона? — сказал по-французски Эрик.

После того как гостиничный оператор соединил его с соответствующим номером, Том услышал, как юный голос, очень похожий на голос Фрэнка, произнес:

— Слушаю!

— Здравствуйте. Я звоню, чтобы узнать, есть ли у вас новости о вашем брате.

— Кто вы? — спросил Джонни. Было слышно, как ему что-то говорят, и затем Том услышал другой, более низкий голос:

— Можно узнать, с кем я говорю и откуда вы звоните?

Эрик искоса взглянул на Тома и, когда тот одобрительно кивнул, ответил:

— Из Берлина. Так что именно вас просили передать миссис Пирсон? — спросил он таким тоном, словно заранее знал, каков будет ответ.

— С чего вы решили, что я скажу об этом вам? Вы ведь даже не представились.

Тут стоявший рядом Том взял трубку и назвал себя.

— А-а, Том Рипли! Это вы звонили миссис Пирсон?

— Да. Мне хотелось бы знать, как там мальчик и какие условия они выдвигают.

— Мы не знаем, как там мальчик, — сухо, почти враждебно ответили То́му.

— Они запросили деньги?

— Ну да. — На этот раз детектив отозвался сразу, видимо решив, что этим никого не подводит.

— Выкуп должен быть выплачен в Берлине?

— Не понимаю, при чем тут вы.

— При том, что я друг Фрэнка.

В Париже молчали.

— Фрэнк может вам это подтвердить, когда вы будете с ним разговаривать.

— Нам это не удалось.

— Они обязательно должны разрешить вам с ним поговорить — хотя бы для того, чтобы доказать вам, что они не блефуют, что Фрэнк действительно у них в руках. Кстати, как вас зовут?

— Турлоу. Ральф Турлоу. Откуда вам известно, что его похитили?

Том не счел нужным отвечать на этот вопрос, но, в свою очередь, спросил, сообщил ли Турлоу о похищении в полицию Берлина.

— Нет, они запретили это делать.

— Есть ли у вас предположения насчет того, где именно, в какой части города они его прячут?

— Никаких, — уныло ответил Турлоу.

Том и сам понимал, что без содействия местной полиции проследить, откуда звонят, достаточно сложно.

— Какие доказательства того, что Фрэнк у них, они собираются представить?

— Сказали, что, может быть, сегодня попозже позволят ему поговорить с нами; пока что он не очнулся от снотворного. Вы можете дать мне ваш номер телефона, господин Рипли?

— Сожалею, но это невозможно. Я сам с вами свяжусь. Пока. — Том быстро опустил на рычаг трубку, хотя Турлоу еще продолжал говорить.

Эрик одобрительно взглянул на Тома.

— Что ж, — заметил Том, — кое-что все же прояснилось: паренька действительно похитили, и шестое чувство меня не подвело — за нами следили.

— Что дальше? — спросил Эрик.

Том, не торопясь, подлил себе кофе и медленно проговорил:

— Останусь в Берлине и буду ожидать дальнейшего развития событий, пока не станет ясно, что Фрэнк в безопасности.

12

Петер ушел, заверив Эрика, что проследит за тем, чтобы его машину к завтрашнему дню починили и доставили хозяину.

— Удачи, Том Рипли! — сказал он на прощание и сердечно пожал То́му руку.

— Золото, а не человек! — воскликнул Эрик, закрыв за ним дверь. — Я помог Петеру выбраться из Восточной зоны, и он этого не забыл, всегда готов выручить. Он бухгалтер по профессии и без труда мог бы найти здесь постоянное место, скажу больше — у него уже была приличная работа. Но в настоящий момент он прекрасно управляется с моими налоговыми делами и ни в чем не нуждается, — заключил Эрик со смешком. Том слушал вполуха, думая совсем о другом — о том, что в два-три часа ночи нужно будет снова позвонить в Париж, чтобы узнать, состоялся ли разговор с Фрэнком. «Снотворное, — повторял он про себя. — Конечно, этого и следовало ожидать».

Эрик вытащил коробку с сигарами, но Том отказался.

— Правильно, что не дал детективу номер моего телефона, — произнес хозяин дома. — Сыщик вполне мог сообщить этот номер похитителям. Сыщики — они почти все болтуны, по-вашему, кажется, «бубсы». Озабочены только тем, как бы добыть нужные сведения, а на последствия они плевать хотели. «Бубсы» — хорошее слово! Обожаю американский блатной жаргон!

— Надо будет обязательно прислать тебе специальный словарь сленга, — отозвался Том. Он не стал говорить, что это слово имеет еще и другое значение.[15] — Интересно, Цюрих или Базель? — проговорил он, довольный, что при Эрике может размышлять вслух (обычно он был вынужден держать все свои мысли при себе, чтобы не встревожить Элоизу).

— Ты думаешь, похитители захотят получить выкуп где-нибудь в тех местах?

— А у тебя другое мнение? По-моему, как раз там, если только им не нужны именно марки для того, чтобы снабжать деньгами антиправительственные группировки здесь, в Берлине.

— Как думаешь, сколько они запросят? — спросил Эрик, попыхивая сигарой.

— Миллион, а может быть, два. В долларах. Турлоу, возможно, уже известна точная сумма. Очень может быть, что завтра утром он сам уже вылетит в Швейцарию.

— Почему ты так близко к сердцу принимаешь это похищение, Том? Можешь, конечно, не отвечать, если не хочешь.

— Мне хочется, чтобы с парнишкой все было в порядке, — сказал Том и стал беспокойно мерить шагами комнату. — Странный он мальчик, особенно если принять во внимание, из какой он семьи. Богатство он ненавидит, а деньги презирает. Веришь ли, он перечистил всю мою обувь. — И Том для иллюстрации приподнял ногу: ботинок сохранил зеркальный блеск, несмотря на блуждания по Грюнвальдскому лесу. Истинная причина заинтересованности и сочувствия Тома была совершенно иной: Фрэнк убил своего отца — в этом все дело. Эрику об этом знать не следовало, и потому Том для большей убедительности рассказал ему, что Фрэнк влюблен и девушка не может написать ему, поскольку не знает, где он, а Фрэнк хочет испытать ее и потому прячется от всех. Он мечется, так как не уверен, что она его действительно любит. — Ему ведь всего шестнадцать. Ты же сам знаешь, каково любить в этом возрасте, — закончил он и тут же подумал: «А знает ли Эрик, что это такое — любовь?» Это трудно было представить, уж слишком самодовольным и эгоистичным он казался.

— Ага, значит, он был в твоем доме, когда я там ночевал, — задумчиво покачав головой, заметил Эрик. — Я так и знал, что ты кого-то прячешь, только думал — может, подружку или…

— От кого? От жены? В ее же собственном доме? — Том рассмеялся.

— Все-таки почему он сбежал из дома?

— Мальчишки часто так поступают. Может, на него так подействовала смерть отца, может, дело в девушке. Он захотел, чтобы на какое-то время все его оставили в покое. У меня он работал в саду.

— Он замешан в чем-то противозаконном? — В устах Эрика этот вопрос звучал довольно дико.

— Насколько я знаю — нет. Просто он не захотел быть Пирсоном, поэтому я выправил ему паспорт на другое имя.

— И привез его в Берлин.

То́му от всех этих расспросов стало совсем тошно. Стараясь не выказать раздражения, он как можно спокойнее сказал:

— Я думал, что здесь мне легче будет уговорить его вернуться домой. Так оно и вышло — на завтра у него был куплен билет до Нью-Йорка.

— На завтра, — повторил Эрик без выражения.

«И то верно: почему судьба Фрэнка должна хоть в какой-то степени волновать меня?» — подумалось То́му. Его взгляд задержался на пуговицах на рубашке Эрика. Под напором солидного животика они едва держались. Он себя чувствовал почти так же, как эти пуговицы.

— Я хочу еще позвонить Турлоу, — сказал он. — Возможно, это будет довольно поздно, часа в три. Звонок тебя не побеспокоит?

— Что ты, звони сколько хочешь. Телефон в твоем распоряжении.

— Кстати, где мне устроиться на ночь? Может, прямо тут, на этом диване?

— Как хорошо, что ты сам об этом напомнил. У тебя очень усталый вид, Том. Да, ты будешь спать здесь, но это диван-кровать, так что тебе будет удобно. — Он отодвинул в сторону розовую подушку. — Он выглядит как старинный, на самом же деле — последняя модель. Вот, смотри! Нажимаем на эту кнопку — и на тебе, пожалуйста!

Действительно: сиденье выехало вперед, спинка откинулась, и диван превратился в широкую двуспальную кровать.

— Потрясающе, — заметил Том.

Эрик достал одеяла, простыни, и Том стал помогать ему стелить постель. Одеяла пошли на то, чтобы сровнять выемку и закрыть кнопки, а простыни были постелены поверх.

— Да-да, тебе пора повернуться на бочок. Повернуться, перевернуться, вывернуться, объявиться, отключиться, выключиться — одно слово: turn, а сколько значений! Иногда мне кажется, что английский почти столь же… столь же подвижный, что ли, как наш немецкий, — разглагольствовал Эрик, взбивая подушки.

Том, который к этому времени уже скинул свитер, подумал, что сегодня он, вероятно, будет спать как сурок, но вслух не произнес эту фразу: он опасался, что она тоже послужит пищей для этимологических изысканий Эрика. Он достал из чемодана пижаму и подумал, что похитители, очевидно, уже выпытали у Фрэнка его фамилию и адрес. Доверит ли ему миссис Пирсон переговоры с похитителями и передачу выкупа? Том лишь теперь осознал, что больше всего ему хочется рассчитаться с киднепперами за Фрэнка. Идея была довольно бредовая и, честно говоря, глупая, но Том был настолько измотан, что обычный здравый смысл ему изменил.

— Ванная в твоем распоряжении, а теперь я желаю тебе спокойной ночи и удаляюсь. Хочешь, я поставлю тебе будильник на два часа, чтобы ты позвонил?

— Нет, думаю, я и сам проснусь. И еще раз — спасибо тебе, Эрик.

— Слушай, можно еще совсем маленький вопрос: какую форму глагола лучше употреблять на английском, если хочешь сказать «разбудите» — waken, wake или awaken?

— Думаю, англичане и сами этого не знают.

Том принял душ и лег. Он попытался мысленно внушить себе, когда ему следует проснуться. Стоит ли рисковать тем, что тебя самого похитят или даже застрелят во время передачи денег, если то же самое поручение может с большим успехом выполнить кто-либо другой, не говоря уже о том, что похитители могут сами избрать для этого человека? Предпочтут ли они в качестве посланца с деньгами его, Тома Рипли? Вполне вероятно — если им удастся захватить и его, то они смогут получить еще некую сумму. Том живо представил себе, как Элоиза собирает деньги для выкупа (сколько они за него запросят? Около четверти миллиона, пожалуй), как просит у отца денег (боже упаси — только не это!). Жак Плиссон, расстающийся с кругленькой суммой ради своего зятя?! — немыслимо! Том рассмеялся. Чтобы набрать четверть миллиона, им с Элоизой придется продать все акции и, скорее всего, расстаться с Бель-Омбр. Ну уж нет, не бывать этому! С другой стороны, всего, что так живо нарисовало его воображение, могло бы и не случиться вовсе…

Том очнулся после тревожного сна. Ему привиделось, будто он ведет машину вверх по почти отвесному — хуже, чем в Сан-Франциско, — склону холма и что машина неминуемо должна опрокинуться назад, прежде чем достигнет вершины. В самый критический момент он проснулся, весь в липком поту. Зато «внутренние часы» сработали на совесть — было без одной минуты три.

Он набрал номер гостиницы, попросил месье Ральфа Турлоу, и тот сразу же взял трубку.

— Мистер Том Рипли?

— Да. Вы говорили с мальчиком?

— Говорили. Около часа назад. Сказал, что цел и невредим. Только голос у него был очень сонный.

Голос самого Турлоу выдавал крайнюю степень усталости.

— Каковы условия?

— Место они еще не назвали. Они… — Турлоу запнулся. Том терпеливо ждал. Видимо, Ральф колебался, стоит ли по телефону упоминать сумму выкупа. Его можно было понять, — вероятно, там, в Париже, ему сегодня пришлось нелегко.

— Они сказали хотя бы, как они представляют себе… операцию? — спросил наконец Том.

— Да. Завтра, вернее, уже сегодня «это» будет переведено в три берлинских банка. Они настаивают на том, чтобы банков было три. Миссис Пирсон тоже считает, что так безопаснее.

«Возможно, сумма очень велика и Лили Пирсон хочет избежать огласки», — подумал Том.

— Вы сами приедете сюда?

— Это еще не решено.

— А кто заберет деньги из банков?

— Не знаю. Сначала они хотят удостовериться, что сумма в Берлине, и только после этого мне сообщат, куда ее переправить.

— Переправить в Берлине?

— Думаю, да.

— Полиция, случайно, не прослушивает ваш телефон? Вы с ней не связывались?

— Нет, что вы. Нам это тоже ни к чему.

— О какой сумме речь?

— О двух миллионах. В дойчемарках.

— Может быть, вы рассчитываете операцию по передаче возложить на посыльного из банка? — спросил Том и улыбнулся: такая идея была просто абсурдной.

— По-моему, между ними есть какие-то разногласия по поводу времени и места, — не отреагировав на иронию, объяснил Турлоу. — Со мной все время говорит один и тот же тип. У него сильный немецкий акцент.

— Можно позвонить вам утром? Вероятно, к утру деньги уже будут здесь, в Берлине?

— Вероятно.

— Мистер Турлоу, я готов взять деньги из банков и отвезти их туда, куда скажут. Это будет значительно быстрее, что очень важно, поскольку… — Он не стал вдаваться в объяснения, но добавил: — Только не называйте им моего имени.

— Имя они уже знают от мальчика, он сказал им и матери тоже, что вы его друг.

— Хорошо. Но если они спросят обо мне, скажите, что я вам не звонил и, скорее всего, уже вернулся во Францию. Очень вас прошу передать мою просьбу и миссис Пирсон, они наверняка будут еще связываться с ней.

— Пока что они в основном общаются со мной. Они позволили ей поговорить с сыном всего один раз.

— Будет лучше, если миссис Пирсон предупредит и базельские, и берлинские банки насчет меня — если, конечно, она согласится на мое посредничество.

— Это я беру на себя.

— Через несколько часов я опять позвоню. Счастлив, что Фрэнку они не причинили вреда, снотворное пережить можно.

— Да, конечно, будем надеяться на лучшее.

Том повесил трубку и снова лег. Его разбудили уютные звуки: посвистывал чайник, урчала кофемолка — это Эрик хозяйничал на кухне. Было 28 августа, без двенадцати девять.

Том прошел на кухню и пересказал Эрику ночной разговор с Турлоу.

— Два миллиона долларов! — присвистнул Эрик. — В точности столько, сколько ты сказал!

Было очевидно, что верная догадка Тома о сумме выкупа поразила и порадовала Эрика куда больше, чем сообщение о том, что Фрэнка не мучают и он даже разговаривал с матерью.

Одевшись, Том умудрился самостоятельно обратить кровать в диван и, складывая простыни, подумал о том, что они ему понадобятся по крайней мере еще на одну ночь. Он взглянул на часы. Звонить Турлоу было еще рановато, и из чистого любопытства он снял с полки «Разбойников» Шиллера. Он подозревал, что ряды полного собрания сочинений Шиллера — всего лишь камуфляж, что позади него или в самих переплетах есть тайник, но томик в старинном кожаном переплете действительно содержал текст драмы Шиллера, и ничего более.

Когда он дозвонился до «Лютеции», то сразу же понял, что у Турлоу есть новости. Голос его звучал бодро и почти что весело:

— У меня уже есть названия всех трех банков, мистер Рипли.

— А что с деньгами?

— Деньги уже в Берлине, и миссис Пирсон согласна на ваше посредничество. Она просила вас приступить к делу не мешкая. Она уведомила Цюрих, что перевод денег производится с ее одобрения, и из Цюриха сообщили это в Берлин. Часы работы в берлинских банках разные, но это не должно вас смущать. Просто позвоните в каждый из трех, договоритесь, когда придете за деньгами, и они…

— Все ясно, — прервал его Том. Он знал о том, что некоторые банки открываются только в три, другие же после часу дня никаких операций уже не производят. — Названия банков, пожалуйста.

— Те, которые… которые со мной разговаривали, — торопливо говорил Ральф, — предупредили, что будут еще звонить сегодня, чтобы узнать, есть ли у нас на руках требуемая сумма. Только после этого они назовут место и время передачи денег.

— Понятно. Вы не упоминали мое имя?

— Нет, я же обещал. Я просто сказал, что деньги им доставят.

— Хорошо. Теперь подробнее о банках.

Он взял ручку и стал записывать. Первым Турлоу назвал банк ADCA в Европейском центре, откуда следовало забрать полтора миллиона дойчемарок; вторым — берлинское отделение банка «Дисконт» (точно такая же сумма); третьим шел берлинский «Коммерц-банк», от которого То́му предстояло получить чуть меньше миллиона.

— Спасибо, — сказал он. — Я постараюсь все собрать в ближайшие два часа и перезвоню вам около полудня, идет?

— Я буду ждать у телефона.

— Кстати, наши друзья не назвали себя членами какой-нибудь группировки?

— Группировки?

— Ну да, или банды. Бывает, что они хвастают своей принадлежностью к какой-нибудь организации вроде «Красных избавителей» — «Савуар руж», как они себя называли.

— Такого не было, — отозвался с нервным смешком Ральф.

— Как вам показалось — они звонили из чьей-то квартиры?

— В основном нет. Разве что когда мальчику позволили поговорить с матерью. Сегодня звонили с уличного автомата — я четко слышал звяканье монет. Это было часов в восемь, когда они спрашивали, дошли ли до Берлина деньги. Мы целую ночь перезванивались.

Том повесил трубку. Из спальни доносился стук пишущей машинки, и Том не стал отрывать от дела хозяина дома. Он закурил. Нужно было срочно позвонить Элоизе. Он обещал вернуться либо сегодня, либо завтра, но теперь это неосуществимо, и одному Богу известно, где он будет завтра в это же время.

Том живо представил себе Фрэнка — пусть не связанного по рукам и ногам, но днем и ночью находящегося под наблюдением. Фрэнк был из тех, кто непременно будет пытаться сбежать; быть может, даже выпрыгнет из окна, если не очень высоко, и похитители, вероятно, уже это поняли. То́му было известно и другое: у похитителей всегда находятся друзья, которые в случае необходимости их с охотой спрячут; об этом ему совсем недавно рассказывал по телефону Ривз. Ситуация осложнялась еще и тем, что так называемые революционеры и бандиты нередко причисляли себя к левому крылу, хотя большинству политиков-оппозиционеров это не нравилось. Деятельность всех этих группировок казалась То́му бессмысленной, хотя он признавал, что их очевидное стремление дестабилизировать обстановку провоцировало власти и вынуждало их к репрессивным мерам, а тогда «революционеры» могли кричать о том, что наконец-то правительство показало свое истинное «фашистское» лицо. Именно так разворачивались события, связанные с похищением Ганса-Мартина Шпеера, которого некоторые клеймили как закоренелого нациста и лоббиста крупного капитала. После его похищения власти устроили «охоту на ведьм», и начались неоправданные гонения на всех интеллектуалов. Тогда пострадали многие видные художники, актеры, музыканты и вообще либерально настроенные граждане. С подачи правых полицию тут же обвинили в излишней мягкости. «В послевоенной Германии нет ни чисто белого, ни чисто черного цветов — вся политика строится на полутонах. Что за люди эти похитители Фрэнка? Те, кого называют террористами? И вообще, имеют ли они какое-либо отношение к политике или нет? Может, они собираются затянуть переговоры с тем, чтобы обнародовать похищение в прессе? Только не это!» — думал Том. Хватит с него паблисити!

Появился Эрик, и Том сообщил ему о результатах разговора с Турлоу.

— Ну и деньжищи! — ошарашенно воскликнул Эрик. Он мигнул раз-другой и великодушно предложил свою помощь: — Почти все эти банки находятся на Курфюрстендамм. Мы можем взять либо машину Петера, либо мою. В отличие от меня, у него и револьвер есть. Нам иметь оружие запрещено.

— Я думал, твоя машина того…

— Того? — непонимающе переспросил Эрик.

— Капут!

— До сегодняшнего дня. Петер обещал пригнать ее сюда к десяти. Сейчас девять тридцать пять. Знаешь, Том, — со своей всегдашней осторожностью произнес Эрик, — мне кажется, что в целях безопасности нам лучше всего провести эту операцию втроем, а, как думаешь?

Том кивнул:

— Соберем деньги и, если ты не против, привезем сюда.

— Х-хорошо, — отозвался Эрик и задумчиво осмотрелся, словно примеряясь к тому, как будет выглядеть его жилье, если через несколько часов тут все перевернут вверх дном. — Пожалуй, позвоню Петеру.

У Петера никто не ответил, и Эрик предположил, что тот уже выехал в гараж за его машиной.

— Когда он позвонит из холла, я сразу спрошу, сможет ли он покататься с нами, — сказал он То́му. — Слушай, а что будет дальше с деньгами?

— Надеюсь, что к полудню это уже прояснится, — улыбаясь, заверил его Том. — Да, кстати: думаю, для сегодняшней добычи мне понадобится чемодан. Не одолжишь ли свой, чтобы не пришлось вытряхивать все из моего собственного?

Эрик немедленно направился в спальню и вернулся с недорогим чемоданом из свиной кожи. Он был, как показалось То́му, как раз подходящих размеров, хотя Том понятия не имел, сколько места нужно, чтобы уместить немецкие банкноты на сумму почти четыре миллиона.

— Спасибо, Эрик. Если Петер не сможет нас взять, то, я думаю, мы возьмем такси и справимся сами. Первое, что надо сделать, — это позвонить в банки.

— Давай я. Куда звонить — в ADCA?

Том положил перед ним список банков, и, пока Эрик дозванивался в первый, он нашел по справочнику номера двух остальных. Эрик все произвел наилучшим образом: он просил соединить его с господином директором и объяснял, что звонит касательно суммы, которая должна была поступить на имя Тома Рипли. Во всех трех банках его заверили, что деньги готовы, и тогда Эрик сообщил, что господин Рипли заедет за ними в течение часа.

Во время его разговора с последним из трех банков в дверь позвонили, и Эрик сделал знак, чтобы Том нажал в кухне кнопку домофона. Узнав, что это Петер, Том попросил его подождать, а когда Эрик взял переговорное устройство, вышел из кухни. Он слышал, как Эрик спрашивал, не согласится ли Петер выполнить для них «пару важных поручений».

— Все в порядке, он согласен, — объявил, возвращаясь в гостиную, Эрик. — Незаменимый человек!

Он надел пиджак, Том подхватил чемодан, и после того, как Эрик запер двери на двойной замок, они сошли вниз.

Петер сидел за рулем своей машины, а «мерседес» Эрика был припаркован недалеко от парадной. Эрик сел рядом с Петером, а Тома усадил на заднее сиденье, объяснив, что лучше говорить с Петером при закрытых дверях. Разговор велся на немецком, но Том понял, что сказал Эрик: им нужно заехать в три банка, чтобы собрать деньги для выкупа. Вопрос в том, возьмется ли Петер их везти сам, или им лучше нанять такси. Петер обернулся к То́му и, улыбаясь, проговорил, что готов их везти.

— У тебя револьвер с собой? — спросил Эрик. — Правда, хотелось бы надеяться, что он не понадобится, — с нервным смешком заключил он.

— Он тут, — отозвался Петер, сделав удивленное лицо. Было видно, что ему кажется абсурдной мысль, будто есть необходимость в оружии, притом что они должны были получить деньги вполне законным путем. Решили начать с банка в Европейском центре, поскольку два других были расположены на Курфюрстендамм, по дороге к дому Эрика. Припарковались без труда, поскольку банк находился рядом с «Палас-отелем», а возле него — закругленная площадка, предназначенная для машин постоянных посетителей и для такси. Банк был открыт. Том направился к дверям один и без чемодана. Он назвал свое имя девушке, дежурившей на ресепшене, та поговорила по телефону и указала То́му на дверь слева от себя. На пороге его встретил голубоглазый седовласый мужчина лет за пятьдесят. Он держался очень прямо и, приветливо улыбнувшись, пригласил Тома войти. Клерк, который находился в помещении, торопливо вышел с несколькими пакетами в руках.

— Вы господин Рипли? Не угодно ли присесть? — сказал менеджер. Том поздоровался, но не стал садиться сразу, а достал паспорт. Менеджер (или директор?) взял его из рук Тома, прошел за свой стол и внимательно просмотрел документ. Затем он поднял глаза на Тома, явно сверяя лицо посетителя с фотографией, после чего сел, сделал пометку в своем блокноте, вернул паспорт владельцу и, нажав кнопку, сообщил какому-то Фреду, что все в порядке и можно начать операцию.

Минуту-другую они сидели молча. В глазах менеджера Том уловил легкое недоумение. Вскоре вошел человек, которого Том уже видел. В руках у него было два больших конверта. Дверь за ним захлопнулась с громким щелчком, и Том понял, что это совсем особая, герметически закрывающаяся дверь.

— Угодно пересчитать? — спросил менеджер.

— Пожалуй, придется, — отозвался Том таким тоном, словно речь шла о бутербродах на приеме. Пересчитывать деньга ему совсем не хотелось. Он раскрыл оба конверта: внутри лежали пачки обернутых бумажными лентами банкнот. Том бегло пересчитал пачки в одном из конвертов — их оказалось двадцать. Судя по весу, столько же пачек находилось и во втором. Каждая банкнота была достоинством в тысячу марок.

— Один миллион пятьсот тысяч, — торжественно произнес господин управляющий.

Не разрывая бандерольки, Том пролистал большим пальцем одну из пачек. Он насчитал сто бумажек. «В банке могли записать серийные номера купюр — так, на всякий случай, но это должно заботить не меня, а похитителей», — решил Том. Киднепперы даже не потрудились уточнить, какие именно купюры — крупные или мелкие — они предпочитают. Если бы об этом шла речь, Турлоу не преминул бы предупредить Тома.

— Я вам верю, — полушутя сказал Том.

Мужчины заулыбались, и тот, кто принес конверты, покинул комнату.

— Извольте подписать, — произнес директор и протянул То́му квитанцию с уже проставленной суммой в полтора миллиона. Том поставил свое имя, взял квиток и стал прощаться.

— Приятного вам отдыха в нашем городе, — сказал управляющий, пожимая ему руку.

— Спасибо, — отозвался Том. «Уж не считает ли этот господин, что я взял эти деньги, чтобы хорошенько кутнуть в Берлине?» — подумал Том и сунул оба конверта под мышку. Директор поглядел на него с легкой иронией. Возможно, он предвкушал, как за ланчем будет рассказывать приятелям о чудаке-американце, который покинул банк, держа под мышкой почти миллион долларов.

— Вам не нужен сопровождающий? — поинтересовался директор.

— Спасибо, нет.

Глядя прямо перед собой, Том прошел через банковский холл. Выйдя из дверей, он увидел сидевшего в машине Эрика. Петер стоял рядом на тротуаре. Держа одну руку в кармане, он курил сигарету и жмурился, обратив лицо к солнцу.

— Все прошло как надо? — спросил он по-немецки.

— Да.

Том устроился на заднем сиденье, открыл чемодан, бросил туда оба конверта и снова закрыл на молнию. Он заметил, что, когда они стали отъезжать, Эрик внимательно следил за теми, кто в тот момент находился рядом с банком, на тротуаре. Том не последовал его примеру. Он зевнул с безразличным видом, откинулся назад и стал смотреть, как Петер, сделав левый поворот, выводит машину на главную улицу — Курфюрстендамм.

Два остальных банка были расположены совсем близко друг от друга, на просторном, обсаженном деревьями бульваре. Как и у большинства вновь построенных зданий, их фасады сверкали хромом и стеклянными панелями. Над застекленными и, вероятно, пуленепробиваемыми дверями огромными литерами были обозначены названия банков. Петер остановил машину у того из них, что располагался на самом углу. Рядом не было бесплатной стоянки, но Эрик сказал, что он будет ожидать Тома у самого выхода из банка.

Операция по получению денег здесь прошла в точности по тому же сценарию: ресепшен, менеджер, предъявление паспорта, деньги и, наконец, расписка. Сумма была точно такой же, разница состояла лишь в том, что на сей раз деньги были уложены в один конверт большего размера. Здесь тоже поинтересовались, не нужна ли ему охрана. Том снова отказался от ее услуг, но согласился на то, чтобы конверт был запечатан.

Эрик действительно стоял рядом с выходом. Он смотрел то налево, то направо, словно ждал кого-то. На двери банка он, казалось, не обращал ни малейшего внимания, но, едва показался Том, сразу же движением головы указал ему, куда нужно идти. Петер заранее развернул машину в нужном направлении и, едва Том сел, отъехал. В третьем банке сумма была поскромнее — всего шестьсот тысяч — и конверт оказался зеленым. Петер припарковался за углом.

В третий раз, когда за ним захлопнулась дверца автомобиля, у Тома вырвался глубокий вздох облегчения. Машина свернула влево, и Том догадался, что они направляются к дому Эрика. Петер и Эрик перебрасывались веселыми шутками, насколько Петер понял, речь шла о случаях ограбления банков. Последний, зеленый конверт, как и остальные три, он успел убрать в чемодан.

Вошли в квартиру, но и тут Эрик с Петером не унимались. Петер сначала поставил чемодан с деньгами у стены, напротив входа в гостиную, но Эрик тут же велел переправить его в гардеробную, где стояли еще два точно таких же чемодана. Без четверти двенадцать. Уже можно было попробовать дозвониться до Турлоу. Эрик поставил свою любимую пластинку — Викторию де Лос Анхелес.[16] По его словам, он слушал ее всякий раз, когда находился в состоянии восторга, хотя То́му показалось, что вид у Эрика не столько восторженный, сколько встревоженный.

— Возможно, уже сегодня вечером я увижу твоего Фрэнка. Вот было бы здорово! — заявил Эрик. — Он мог бы занять мою постель, а я бы устроился на полу. Как-никак, а Фрэнк для меня — почетный гость.

Том лишь улыбнулся и попросил его, если можно, уменьшить громкость проигрывателя на время разговора с Парижем.

— Нет проблем! — откликнулся Эрик.

Петер принес несколько банок холодного пива.

Том взял одну и тут же набрал номер «Лютеции».

Турлоу подошел почти сразу.

— У нас все прошло гладко, — стараясь говорить спокойно, произнес Том.

— Деньги у вас?

— Да. Вам сказали, куда их доставить?

— У меня все записано. Они говорят, что это в северной части города. Сейчас я вам продиктую название по буквам: Л-ю-б-а-р-с — Любарс. Теперь как туда добираться…

Том все записал и знаком попросил Эрика взять параллельную трубку, что тот немедленно и сделал. Так же по буквам Турлоу стал диктовать названия улиц. Ехать следовало по Забель-Крюгердамм до ее пересечения с Альт-Любарс.

— Забель-Крюгердамм идет с востока на запад, а Альт-Любарс — с юга на север, — бубнил Турлоу. — Доедете до Любарс, свернете по ней направо и будете ехать, пока не увидите отходящую от нее незаасфальтированную улочку без названия; сворачивайте на нее и ярдов через сто на левой стороне увидите сторожку с навесом — записали?

— Да, спасибо, — отозвался Том. По ободряющему кивку Эрика он понял, что найти это место будет совсем не так сложно, как это представлялось То́му.

— В четыре утра нужно оставить эту сумму — в коробке или в мешке — позади сторожки. Вы должны быть один, без сопровождающих.

— А что мальчик?

— По получении денег мне сразу позвонят. Вы сможете связаться со мной после четырех и сказать, как все прошло?

— Конечно.

— Тогда удачи вам, Том.

— Это Любарс, Петер! — сообщил Эрик. — Любарс, четыре утра. Это старый район, где в основном расположены фермы, — объяснил он То́му. — Северная окраина, у самой Стены, Любарс упирается прямо в нее. Место малонаселенное, много пустырей. Петер, у тебя есть карта?

— Да. Я бывал там раз или два, когда шофером работал. Я готов свезти туда Тома сегодня ночью. Без машины там не обойтись.

Тома обрадовало его предложение: он доверял Петеру. Тот умело водил машину, был хладнокровен и имел при себе оружие.

После нехитрого ланча с бутылкой вина Эрик заявил, что ему надо съездить в Кройцберг, и предложил захватить с собой Тома.

— Чтобы развеяться, как говорят во Франции, — пошутил он. — Это займет всего какой-нибудь час, а может, и меньше. Затем мне нужно увидеться с Максом. Не отказывайся, давай съездим вместе!

— А кто такой Макс?

— Это мои друзья — Макс и Ролло.

Бледное лицо Петера осветилось улыбкой, а брови поползли вверх. Он выглядел абсолютно безмятежным.

Аппетита у Тома не было никакого, и он не принимал участия в разговоре. Между тем Эрик и Питер со смехом обсуждали новое постановление городских властей, касающееся владельцев собак: теперь каждому из них вменялось в обязанность выходить на прогулку с питомцами не иначе как запасшись совочками и кулечками. Санитарный департамент Берлина объявил о намерении построить уличные туалеты для собак — достаточно вместительные, чтобы туда мог войти даже ньюфаундленд. Петер по этому поводу заметил, что после этого собаки вполне могут начать путать хозяйские дома с туалетом.

13

Том и Эрик отправились в район Кройцберг, который, по словам Эрика, находился совсем недалеко — на машине всего минут пятнадцать. Петер ушел еще раньше, пообещав вернуться к часу ночи. Том попросил отвезти его на улицу Любарс заблаговременно — Петер и сам признал, что поездка плюс поиски займут у них не менее часа.

Эрик остановил машину рядом с баром на углу унылой улицы, застроенной старыми красно-коричневыми пятиэтажками. Двое ребятишек — при виде их То́му сразу пришло в голову английское слово для беспризорников: wichin — подлетели к машине и стали выпрашивать пфенниги, и Эрик тотчас полез в карман, заметив, что не давать денег — себе дороже: могут что-нибудь сотворить с машиной, хотя мальчишке было не более восьми, а девочке — лет десять. Губы ее были неумело накрашены, щеки размалеваны. На ней было некое одеяние до полу, скроенное, судя по всему, из занавески бордового цвета. Том не тешил себя иллюзией, что эта девчушка просто-напросто играет, подражая маме. Тут явно было нечто совсем иное, гораздо более неприятное. Черные волосы мальчишки были взбиты в модный чуб, височки подстрижены волосок к волоску, темные глаза блестели нездоровым, мертвенным блеском. Выпяченная нижняя губа, должно быть, обозначала презрение ко всем, кто его окружал. Эрик дал девочке деньги.

— Мальчишка — турок, — прошипел Эрик, запирая машину. Он сделал жест в сторону двери, куда им надлежало войти, и продолжал: — Они даже читать не умеют, представляешь? Просто в голове не укладывается — свободно говорят по-турецки, да и по-немецки тоже, но читать не могут совсем!

— А девчушка? Она, похоже, немка?

Действительно, девочка была беленькая.

Странная парочка, стоя возле машины, молча смотрела на них.

— Да, немка. Занимается проституцией. А он выполняет роль ее сутенера.

Замок щелкнул, дверь перед ними открылась. По слабо освещенной лестнице они поднялись на третий этаж. Окна на площадке были заляпаны грязью, так что почти совсем не пропускали света. Эрик постучал в коричневую дверь с облупившейся и поцарапанной, словно от ударов сапогами, краской. Когда за нею послышались заплетающиеся, нетвердые шаги, Эрик негромко назвал свое имя.

Дверь отворил высокий, широкий в плечах человек, который басом и довольно невнятно пробормотал что-то по-немецки. Видимо, он тоже был турком: его лицо было очень смуглым, что не свойственно даже черноволосым немцам с юга страны. В нос вошедшим ударил жуткий запах капусты, тушенной с бараниной; хуже того — их проводили именно в то помещение, откуда исходил этот самый запах, — в кухню. На покрытом линолеумом полу копошились двое маленьких детишек; старуха с крошечной, как у птички, головкой и курчавыми седыми волосиками судорожными движениями мешала что-то в большом котле. Наверное, их бабушка, решил Том, и, вероятно, немка, потому что на турчанку она явно была не похожа, хотя кто знает… Эрик и волосатый гигант уселись за круглый стол. Пригласили сесть и Тома. Он сделал это без особого энтузиазма, но решил хотя бы развлечь себя тем, чтобы разобрать, о чем говорят Эрик и турок. Что здесь понадобилось Эрику? Немецкий сленг Эрика и безграмотная мешанина из немецких слов турка составили такое рагу, переварить которое То́му оказалось не по силам. Он лишь понял, что речь шла о количестве чего-то: «Пятнадцать… двадцать три…» — и о ценах: «четыреста марок». Пятнадцать — чего?

Тут ему вспомнились слова Эрика о том, что турок выполняет роль посредника между берлинскими адвокатами и пакистанцами, а также выходцами из Восточной Индии, которые желают перебраться на жительство из Восточного сектора в Западный.

— Не нравится мне эта грязная работенка, — сказал Эрик, — но если я не помогу Хаки, он откажется выполнять мои поручения, а они куда важнее для меня, чем все эти вонючие иммигранты, вместе взятые.

Да, вероятно, об этом и идет сейчас речь. Эти иммигранты, которые не умеют писать и читать даже на своем родном языке и не имеют никакой профессии, просто садятся в метро в Восточном Берлине и выходят из него в Западном. Хаки их здесь встречает и связывает с юристами, выправляет им документы на временное проживание под предлогом того, что они бежали с родины по политическим мотивам. Выяснение всех обстоятельств может тянуться годами, и все это время эти люди живут себе припеваючи на пособие, которое они получают за счет западноберлинских налогоплательщиков.

Выходит, Хаки — либо практикующий жулик, либо тоже существует на пособие по безработице, иначе с чего бы ему околачиваться дома в разгар рабочего дня? Возраст у него явно не пенсионный, да и здоров как бык. Его штаны, которые ему явно тесны, особенно в области живота, в талии были перепоясаны бечевкой, несколько пуговиц на ширинке не застегнуто.

Хаки притащил бутыль мутноватой жидкости. Как он объяснил, это была водка домашнего приготовления. «Может, гость предпочитает пиво?» — вежливо осведомился он, и Том, попробовав водку, выбрал пиво. Пиво прибыло в большой, плоской и не очень чистой, налитой до половины бутылке. Хаки на минуту оставил их, и Эрик тут же объяснил, что тот работает на стройке, но в настоящее время сидит дома.

— Получил производственную травму, — сообщил Эрик. — Он рад попользоваться Arbeitslosenunterstutzung. По-английски это значит…

Том кивнул. Перевод ему не потребовался. Так именовались льготы, которыми пользовались безработные.

Раздались тяжелые шаги, от которых затрясся пол, и появился Хаки с грязной коробкой из-под обуви. Из нее он достал сверток размером с кулак. В нем что-то перекатывалось. Что — жемчужины или наркотические таблетки? Эрик вынул бумажник и вручил Хаки сотенную купюру.

— Это только чаевые, — уточнил Эрик. — Ты устал ждать? Еще минутка, и мы отчалим.

— Инеминит, — пролепетала вслед за ним чумазая девчушка на полу.

То́му стало не по себе. Вероятно, этот ребенок понимал все или почти все из того, о чем при нем говорили. Старуха, похожая на ведьму из «Макбета», продолжая мешать свое варево, тоже уставилась на Тома. По ее телу время от времени пробегала легкая дрожь, словно она страдала нервным тиком.

— А где хозяйка? — прошептал Том. — Где мать этих детишек?

— На работе. Немка, из Восточного сектора. Тяжелый случай, но все ж таки работа у нее есть.

Эрик сделал жест, показывая, что, пока они здесь, больше он сказать ничего не может.

Когда Эрик наконец поднялся, Том облегченно вздохнул. Они пробыли в этой кухне не более получаса, но То́му показалось, что намного дольше. Вот они уже на свежем воздухе, где солнце ласкает их лица. Карман Эрика слегка оттопырился. Перед тем как сесть в машину, он украдкой огляделся по сторонам. То́му очень хотелось узнать о содержимом свертка, но спрашивать было неудобно, в конце концов, какое ему дело?

— Теперь насчет хозяйки, как ты ее назвал. Забавная история, знаешь ли. Она проститутка из Восточного Берлина. Ее провезли через границу американские солдаты в джипе. Здесь ей живется немного получше, хотя и здесь она промышляет тем же самым, к тому же она наркоманка. Она еще и работает — кажется, моет туалеты, точно не знаю. Тут понимаешь какое дело — доллар упал, и теперь американским солдатам местные проститутки не по карману, и им приходится за этим делом ездить в Восточный Берлин, там дешевле. Коммунисты злятся, но поделать ничего не могут — ведь официально у них там проституции не существует.

Том вежливо улыбнулся. Чтобы время ожидания назначенного часа не тянулось так долго, он решил поразмышлять над тем, кто же они, эти киднепперы, — молодые бандиты или опытные профессионалы? Может, среди них есть девушка? Это всегда очень удобно, девушка обычно не вызывает у публики подозрений. Возможно, им действительно, как считает Эрик, нужны только деньги и они не собираются причинять физического вреда Фрэнку или кому-либо еще.

Когда вернулись, Том стал звонить в Бель-Омбр. Долго никто не подходил. Он уже подумал было, что Элоиза решила съездить в Париж, чтобы с Ноэль пойти вечером в кино, а мадам Аннет сидит с бутылочкой содовой в кафе у Жоржа и судачит с какой-нибудь приятельницей-экономкой, когда после девятого звонка услышал голос Аннет:

— Алло?

— Это Том, мадам Аннет. Как вы там поживаете?

— Все хорошо, месье Тома. Когда возвращаетесь?

— Еще точно не знаю, но, наверное, в среду. Мадам дома?

Оказалось, что Элоиза тоже дома, только у себя наверху.

— Тома! Ты откуда — из Гамбурга?

Она взяла трубку почти сразу, вероятно воспользовавшись телефоном в его комнате.

— Нет, я тут немножко путешествую. Я тебя разбудил?

— О нет! Размачиваю палец в каком-то растворе мадам Аннет, поэтому и не брала трубку.

— Что у тебя с пальцем?

— Вчера его прищемило рамой, пока я поливала цветы. Он распух, но мадам Аннет считает, что ноготь не сойдет.

Том сочувственно вздохнул. Он понял, что речь идет о приподнятой раме в оранжерее.

— Прикажи Анри, чтобы он там поливал.

— Ты же знаешь, каков Анри! Молодой человек с тобой?

— Со мной, — отозвался Том и подумал, не осведомлялся ли у нее кто-нибудь касательно Фрэнка. — Возможно, уже завтра вылечу домой, — сказал он и поспешно добавил: — Слушай, если кто-нибудь будет звонить и спрашивать обо мне, скажи, что я пошел прогуляться до Вильперса, но, вообще-то, дома, особенно если звонок будет не местный.

— Зачем тебе это нужно?

— Затем, что я действительно скоро, возможно уже в среду, буду дома и отправлюсь на прогулку.

Элоизу такое объяснение вполне устроило.

— Целую тебя, — закончил он разговор и почувствовал себя несравненно лучше. Временами он полностью наслаждался избранной им ролью солидного семьянина, который любит и любим. Это неважно, что иногда, как теперь, ему приходилось говорить неправду. Это была ложь самого невинного свойства.

Около одиннадцати они с Эриком оказались в гораздо более приятном месте, чем Кройцберг, — в баре только для мужчин, причем он был куда шикарнее, чем тот, где Том побывал с Фрэнком. Лестница, ведущая к туалетам, была застеклена, и на ее ступенях стояли завсегдатаи, разглядывая посетителей и присматриваясь к толпящимся внизу.

— Забавно, правда? — заметил Эрик. Он явно кого-то поджидал. Они стояли у стойки, поскольку свободных столиков не было. Как всегда в таких местах, дискотека работала вовсю. — Легче передать… — Эрик не закончил фразу: кто-то сильно толкнул его в спину.

Вероятно, Эрик собирался сказать, что в подобной обстановке незаметно передать другому что-либо легче, чем на углу улицы, потому что, за исключением танцующих, все остальные либо громко разговаривали, стараясь перекричать грохот музыки, либо выбирали себе партнеров — контрабанда здесь никого не интересовала. Том обратил внимание на мужчину в боа из черных перьев, один конец боа был обвит вокруг его шеи, другой спускался почти до полу. От плавных движений мужчины длинный конец боа тихо покачивался, и Том подумал, что немногие женщины могли бы носить его столь же изящно.

Наконец Эрик дождался своего компаньона по бизнесу. Им оказался высокий молодой человек в короткой кожаной куртке. Эрик представил его как Макса. Тома он не назвал, и тот оценил его осторожность. В цветистой бумаге, перевязанный голубой ленточкой, пакет, переданный Хаки, имел теперь вид подарка. Макс бережно спрятал его в нагрудный карман. У него была очень короткая стрижка, а его ногти покрывал невероятно яркий розовый лак.

— Сейчас ни минутки свободной, — сказал он. — Даже некогда лак снять. Что — нравится? — насмешливо спросил он, поймав взгляд Тома, устремленный на его руки.

— Что будешь пить — «дорнкат» или водку? — прокричал Эрик.

Внезапно Макс помрачнел. Его взгляд словно наткнулся на что-то в дальнем углу зала.

— Спасибо, но я отваливаю, — выговорил он, растерянно опуская глаза, и, кивнув в сторону угла, добавил: — Там парень, которого я не хочу сейчас видеть. Мне слишком больно. Извини, Эрик, пока.

Он вышел, не забыв кивком попрощаться с Томом.

— Хороший парень! — проорал Эрик. — Даром что «голубой», но такой же надежный, как Петер. Друга Макса зовут Ролло. Возможно, ты еще с ним познакомишься.

Эрик настоял, чтобы Том взял себе какую-нибудь выпивку, хотя бы пиво, — не стоило привлекать к себе внимание слишком поспешным уходом.

Том заказал пиво и расплатился заранее.

— Какая-то сумасшедшая фантастика, но мне она нравится, — воскликнул Том. Он имел в виду, что эта пестрая смеющаяся толпа, в которой, как на маскараде, мелькали ряженые — в румянах, со шлейфами, где все флиртовали, хохотали, танцевали, — действовала на него возбуждающе, как увертюра к «Сну в летнюю ночь».[17] Он всегда слушал эту музыку перед решающим шагом, перед боем. Нелепо, странно, но как здорово! В конце концов, что такое храбрость? Это не свойство человека, это состояние его души. Перед лицом смерти, когда ты видишь дуло пистолета или чувствуешь на горле лезвие ножа, здравый смысл тебе не помощник…

Том заметил, что Эрик незаметно оглядывается через плечо, и решил, что он это делает вовсе не потому, что ищет кого-нибудь из знакомых. Эрик — деловой человек с обширными и не всегда легальными связями — просто привык к осторожности.

— Они здесь когда-нибудь имели дело с полицией? — прокричал он в ухо Эрика. — Закон на них не наезжает?

Однако Эрик так его и не услышал, потому что как раз в этот самый момент все перекрыли оглушительные удары цимбал. Гул медных тарелок еще долго стоял в воздухе; вскоре его сменили басовитые удары барабана. Они напоминали биение огромного сердца. От этих звуков дрожали стены. В середине зала, на площадке для танцев, прыгали, вихлялись и кружились, словно в трансе, фигуры мужчин. Том понял, что говорить бесполезно — Эрик его все равно не расслышит. Он покачал головой и отхлебнул из кружки. Кто-кто, а он-то уж точно не собирался звать сюда полицию.

14

Огни Берлина остались позади. Том и Петер проезжали мимо унылых поселков городского типа, где в кафе и барах уже погасили огни. Направлялись они на север. Эрик предпочел остаться дома, и Том это полностью одобрил. Никакой особой пользы от его присутствия он не ждал, а похитители, увидев в машине третьего, могли принять его за полицейского.

— Тут начинается Любарс, — проговорил Петер. Они ехали уже минут сорок. — Доедем до нужной улицы, а дальше видно будет, — закончил он и весь подобрался: теперь многое зависело от его умения и точности. Еще у Эрика он набросал небольшой план местности. Сейчас этот план лежал у него на коленях. — Черт! Кажется, я не там повернул! — воскликнул он. — Правда, это не имеет значения, времени у нас еще много. Сейчас всего три тридцать пять. — Из отделения справа от руля он достал небольшой фонарик и посветил на листок с планом. — Ясно, где я напортачил. Придется повернуть назад.

Пока он разворачивал машину, ее фары высветили поле с ровными рядами то ли капусты, то ли салата. На черном фоне зеленые кустики напоминали мелкие пуговки. Том чуть-чуть переместил пухлый чемодан, стоявший у него между ног. Ветер приятно ласкал его лицо. Луны не было видно.

— Точно — мы снова на Забель-Крюгердамм, теперь мне нужно повернуть налево. В этих местах рано ложатся, но и встают тоже ни свет ни заря, — болтал Петер. — Вот она, Альт-Любарс. — Он осторожно повернул налево. — Сейчас справа, судя по моей схеме, должна появиться окраина деревни, — переходя на шепот, сказал Петер по-немецки. — Церковь, зеленая аллея и всякое такое. А свет впереди видите? — спросил он странно напряженным голосом, какого Том еще у него не слышал. — Это Стена.

И действительно: впереди, ниже уровня дорога, возникло слабое бледно-желтое свечение. Это были огни прожекторов по другую сторону Стены. Дорога пошла на спуск. Том вглядывался в темноту, надеясь увидеть свет автомобильных фар, но мрак был полным, только в том направлении, где по плану Петера должна была находиться деревня, едва мерцали два огонька — вероятно, от фонарей, освещавших деревенскую улицу. Петер вел машину на минимальной скорости. Было похоже, что похитители еще не прибыли на место.

— Я еду так медленно, потому что дорога проселочная, — снова заговорил Петер. — Скоро слева должна показаться эта «лагерхалле» — сторожка с навесом. А вот и она.

Том различил низкое длинное сооружение. Со стороны дороги Стена отсутствовала. Справа от сторожки в поле виднелись загоны для скота. Петер остановил машину.

— Ну, давайте, — сказал он. — Идите и поставьте чемодан у задней стены, а потом дадим задний ход, а то мне тут не развернуться.

— Действуйте, — отозвался Том, берясь за ручку дверцы. — Развернетесь — и уезжайте, а я останусь. Не беспокойтесь, обратно я и сам доберусь.

— Что значит — «останусь»?

— То и значит. У меня появилась блестящая идея.

— Уж не хочешь ли ты с ними встретиться? Может, думаешь ввязаться в драку? Не валяй дурака! — От волнения Петер перешел на «ты», и руки, державшие руль, сжались сами собой.

— Я знаю, у тебя есть револьвер, — сказал Том по-английски. — Одолжи мне его, пожалуйста.

— Конечно бери. Только я тоже могу не уезжать сразу, мало ли что…

Петер открыл бардачок, достал оттуда завернутое в тряпицу оружие и, передавая его То́му, предупредил:

— Он заряжен. В магазине — шесть патронов. Вот тут спусковой крючок.

Том взял его:

— Спасибо.

Револьвер был небольшой и довольно легкий но, судя по всему, далеко не игрушечный. Том положил его в правый карман пиджака и взглянул на часы. Три сорок три. Он заметил, что и Петер тревожно посмотрел на стрелки часов: у него они показывали одной минутой больше.

— Том, послушай меня. Видишь вон там, справа, небольшой пригорок? Там, возле церкви, я тебя буду ждать. Фары погашу. — Петер говорил твердо, словно ему надоело подчиняться и он решил принять командование на себя.

— Не жди. Ты сам сказал, что по этой Крюгердамм ходит ночной автобус, — сказал Том и вышел из машины.

— Я сказал про автобус просто так и совсем не для того, чтобы ты вздумал им воспользоваться, — зашептал Петер. — Только не стреляй, иначе они тебя точно убьют. Вот, держи! — Он протянул То́му свой фонарик.

— Спасибо, друг, — отозвался Том. Он бесшумно прикрыл за собой дверцу и двинулся к навесу. С запоздалым раскаянием он подумал о том, что, лишив Петера оружия и фонарика, оставил его незащищенным.

Зайдя за угол сторожки, он выключил фонарик и на прощанье махнул Петеру рукой, хотя вряд ли тот мог увидеть в темноте этот жест. Том видел, как он медленно развернул машину и на малой скорости, поскольку дорога была неровная, двинулся вперед, однако, достигнув Альт-Любарс, свернул влево — прямо к деревне. Это означало, что Петер решил ждать его.

Небо стало мало-помалу светлеть, но внизу было темно, и редкие деревенские фонари еще не погасли. Том услышал отдаленный собачий лай и ощутил неприятный холодок: он догадался, что это лают за Стеной сторожевые немецкие овчарки. Голоса собак звучали довольно мирно, возможно, они просто переговаривались между собой, бегая вдоль Стены на поводках, которые скользили по проволоке. Том отвел глаза от призрачного отраженного свечения прожекторов и прислушался. Он ожидал услышать шум машины, надеясь, что, кто бы ни был послан за деньгами, он не появится со стороны поля.

Он поставил чемодан на пол, придвинул его к самым ногам, достал револьвер и снял с предохранителя, после чего снова положил его в карман. Тишина. Безмолвие было абсолютным, и Том подумал, что если бы за стеной кто-то притаился, то было бы слышно, как тот дышит. Он коснулся стенки рукой. Деревянные некрашеные доски уже потрескались от старости.

«Чего я, собственно, добиваюсь? — подумал он. — Зачем я здесь остался?» Чтобы еще раз взглянуть на похитителей? Так в темноте их все равно не разглядишь. Затем, чтобы испугать их и сберечь деньги? Вот уж нет! Чтобы спасти Фрэнка? Тоже нет, потому что его поступок скорее может навлечь на Фрэнка беду. Надо наконец признаться хоть самому себе: он их ненавидит, этих киднепперов, и горит желанием им отомстить. Том понимал, что это противоречит всякой логике, потому что он один, а их может оказаться несколько человек, и тем не менее он здесь — подставляет себя под пули, причем его убийцам будет очень легко скрыться с места преступления.

Внезапно до него донесся шум мотора. Звук шел от Альт-Любарс. Может, это Петер решил уехать? Нет, машина, урча, приближалась, и То́му уже был виден свет фар. Автомобиль полз по немощеной дороге, ныряя и подскакивая на ухабах. Ярдах в десяти от сторожки машина остановилась. То́му показалось, что она вишневого цвета. Он прижался к стене и осторожно выглянул из-за угла, поскольку свет фар не достигал строения.

Задняя боковая дверца отворилась, и показалась фигура человека. Фары погасли, и человек зажег ручной фонарик. Это был коренастый мужчина. Он держался уверенно и замедлил шаг только тогда, когда свернул с дороги и пошел по полю, затем остановился, обернулся назад и махнул рукой, видимо давая знать оставшимся в машине, что все в порядке. То́му только оставалось гадать, сколько там еще человек. Похоже, что не меньше двух, поскольку этот вылез с заднего сиденья.

Человек с фонариком приближался медленно и осторожно. На ходу он сунул руку в карман и что-то достал, — очевидно, это был револьвер. Он подходил с правой стороны и направлялся к задней стене сторожки. Рипли стиснул в руках ручку чемодана и, едва человек обогнул угол и ступил под навес, размахнулся и со всей силой ударил его чемоданом по голове. Удар был негромким, но достаточно сильным, потому что человек покачнулся и начал падать, при этом стукнувшись затылком об стену. Том тут же нанес ему еще один удар. Ориентируясь на белый воротник рубашки, поверх которой был надет черный свитер, Том ударил его и в третий раз — теперь уже рукоятью револьвера. Человек не издал ни звука, не пошевелился. Рядом с ним на полу лежал зажженный фонарик.

— Попался? Свинья паршивая! — заорал по-немецки Том и дважды пальнул в воздух. Потом он выкрикнул что-то еще, громко выругался и несколько раз ударил ногой по дощатой стене. Том сам не узнавал своего голоса — настолько истерически он звучал. Из-за Стены послышался возбужденный лай собак.

Раздался резкий стук захлопнувшейся дверцы, и Том вздрогнул, как будто в него выстрелили. Он выглянул из-за угла как раз вовремя, чтобы увидеть, как человек за рулем убрал ногу и закрыл переднюю дверь. Темная машина без огней дала задний ход, прошла по грязному проулку, выехала на Альт-Любарс и уже с включенными фарами, наращивая скорость, стала уходить в сторону шоссе.

Выходит, похитители решили бросить своего товарища. В данный момент они могли позволить себе не думать ни о сообщнике, ни об упущенных (пока) деньгах, потому что главный козырь — Фрэнк — все еще оставался у них в руках. Вероятно, они решили, что это полицейская засада и никаких денег никто и не думал привозить. Том хватал ртом воздух, как будто только что участвовал в рукопашной схватке. Он поставил револьвер на предохранитель, убрал оружие и, подобрав фонарь, осветил лежавшего на земле человека. Весь его левый висок был залит кровью и, очевидно, проломлен. То́му показалось, что это тот же самый тип итальянского происхождения, которого он видел в Грюнвальдском лесу, только у этого почему-то не было усов. «Пожалуй, надо его обыскать», — подумал Том. Задний карман брюк оказался пустым, зато из левого переднего Том не без труда извлек коробку со спичками, немного мелочи и небольшой ключ, по виду напоминавший ключ от квартиры. Быстро, не давая себе времени на раздумье, Том сунул ключ к себе в карман. Он избегал смотреть на залитое кровью лицо. То́му казалось, что вот-вот ему станет плохо. Правый карман тоже был пуст. Том подобрал лежавший рядом с рукой револьвер, запихнул его в чемодан с деньгами, затем погасил фонарик, обтер его о брюки и положил рядом с телом.

Не включая фонарь, сопровождаемый собачьим лаем, он побрел по грязной, в рытвинах дороге, поминутно спотыкаясь и падая. Пока что он не встретил ни одной живой души, поэтому решил время от времени подсвечивать себе дорогу. По Альт-Любарс можно было идти спокойно, и, добравшись до нее, Том выключил фонарь. Он не глядел в ту сторону, где его мог еще ожидать Петер, из опасения, что его заметит кто-то из спешащих на работу сельчан. Как раз в этот момент где-то позади него раскрылось окно, и женский голос что-то прокричал — что именно, Том так и не понял: то ли «Кто там?», то ли «Что случилось?».

Голоса собак затихли. Том дошел до Забель-Крюгердамм и облизнул сухие губы. Чемодан перестал казаться ему непомерно тяжелым. На этой улице у тротуаров стояло много машин, а две или три даже проскочили мимо. «Скоро рассвет», — подумал он, и, как бы в подтверждение этому, уличные фонари разом погасли. Не далее чем ярдах в ста впереди Том различил знак автобусной остановки. Петер говорил ему про автобус двадцатого маршрута, который ходит в сторону Тегеля. Это был район аэропорта. В любом случае он идет в сторону Берлина. Оглянувшись по сторонам, Том решился осмотреть чемодан, опасаясь увидеть на углах следы крови. Света было еще недостаточно, но, насколько он мог рассмотреть, чемодан выглядел чистым. Он заставил себя идти спокойным, размеренным шагом человека, которому некуда спешить. Ему попалось всего два пешехода. Они не обратили на Тома никакого внимания. «Как часто здесь проходит автобус?» — подумал он, замедляя шаг возле автобусной остановки. Мимо проскочил на полной скорости автомобиль с включенными фарами.

— Апфель, апфель![18] — услышал он крик и тут же увидел кричавшего. Это был маленький мальчик. Он несся так быстро, что едва не сшиб с ног пожилого человека.

Том не мог взять в толк, откуда появился этот мальчик и почему он выкрикивал это слово, когда в руках у него ничего не было. Пожилой взял мальчика за руку, и они пошли вместе в противоположную от Берлина сторону.

Мутно-желтый свет фар предшествовал появлению автобуса, на освещенной табличке выделялось слово «Тегель» и цифра 20. Отдавая деньги за билет, Том заметил на костяшках пальцев своей руки запекшуюся кровь и не мог понять, когда и как это случилось. Автобус был почти пуст. Он сел, зажав коленями чемодан, и спрятал пораненную руку в карман пиджака. Чтобы не встречаться взглядом с немногочисленными пассажирами, он стал смотреть в окно. Домов, людей и машин на улице становилось все больше и больше. Теперь уже можно было различить цвета автомобилей. Том надеялся, что с Петером не случилось ничего плохого, что, когда он услышал выстрелы, у него хватило ума уехать. Скоро ли обнаружат тело? Может, всего через час его унюхает собака — одна или в сопровождении хозяина. Том был уверен, что тела не видно с дороги; у него не оставалось сомнений и по поводу того, что это был труп, а не живой человек, на время потерявший сознание.

Он прерывисто вздохнул, покачал головой и уставился на туго набитый чемодан с двумя миллионами долларов, зажатый между колен. Постепенно он успокоился и устало откинулся на спинку кресла. Том подумал, что поскольку Тегель — это конечная остановка, то пока можно немного поспать, однако сон не приходил, и он просто прикрыл глаза, прислонившись головой к оконному стеклу.

Когда автобус прибыл в Тегель, то оказалось, что это вовсе не аэропорт, а станция метро. Том быстро взял такси и поехал на Нибурштрассе. Номер дома он называть не стал, объяснив, что узнает по внешнему виду. Он закурил сигарету. Костяшки пальцев саднили, но это пустяки — по крайней мере, кровь была его собственная. Надо надеяться, что похитители опять свяжутся с Парижем и назначат новую встречу. А может, они настолько перепуганы, что отпустят Фрэнка на все четыре стороны? Том подумал, что подобным образом поступают лишь дилетанты, но кто сказал, что эти киднепперы непременно должны быть профессионалами?

Когда выехали на Нибурштрассе, он вышел и пешком добрался до дома, где жил Эрик. Тот дал То́му ключи от наружной двери. Он отпер парадную, поднялся на лифте на нужный этаж и нажал кнопку звонка. Было почти половина седьмого. За дверью раздались шаги.

— Кто там? — спросили по-немецки.

— Это я, Том.

— Ну наконец-то!

Послышалось щелканье замков и звуки отодвигаемых засовов.

— Вот я и вернулся! — весело воскликнул Том, опуская чемодан у входа в гостиную.

— Почему ты велел Петеру уехать? Он страшно беспокоится, уже два раза звонил. Бог мой — и чемодан приволок!

Последнюю фразу Эрик произнес таким тоном, будто укорял Тома в ненужной экономии.

Том скинул пиджак. Августовское солнце уже всходило.

— Петер слышал два выстрела. Что случилось? Садись, Том, рассказывай. Кофе хочешь? Или лучше чего-нибудь покрепче?

— Чего-нибудь покрепче. Джин с тоником, Эрик, если можно.

Пока Эрик смешивал джин и тоник, Том зашел в ванную, чтобы вымыть руки.

— Как ты добрался обратно? Петер сказал, что отдал тебе свой револьвер.

— Да, он и сейчас у меня, — стоя с сигаретой в одной руке и со стаканом в другой, отозвался Том. — Я ехал сначала на автобусе, потом на такси. И деньги все еще тут, поэтому мне и пришлось тащить чемодан обратно.

— Все еще тут?! — Сочные губы Эрика чуть приоткрылись от изумления. — А стрелял кто?

— Я сам, только в воздух, — произнес Том внезапно охрипшим голосом и сел. — Одного типа, похожего на итальянца, я ударил чемоданом. Думаю, он мертв.

— Да. Петер его видел.

— Точно?

— Точно. Подожди минутку, я пойду что-нибудь на себя накину, а то в пижаме глупо себя чувствую. — Эрик вышел и тут же вернулся, затягивая пояс черного шелкового халата. — Петер сказал, что думал — может, тебя ранили или убили, а вместо этого наткнулся на лежавшего за сторожкой человека. Выходит, ты просто дал ему по башке… Но почему ты не нашел Петера? Он же ждал тебя у церкви.

«Ждал у церкви!» Тома эта фраза почему-то очень рассмешила. Он хмыкнул и, с удовольствием вытянув ноги, ответил:

— Сам не знаю. Наверное, от страха я плохо соображал. Я даже ни разу не посмотрел в ту сторону. Налей-ка мне кофейку, Эрик, а потом надо немного вздремнуть.

Зазвонил телефон.

— Это, наверное, опять Петер, — проговорил Эрик. — Только что заявился! — крикнул он в трубку. — Нет, целый и невредимый. Сначала на автобусе, потом на такси. — Петер, видимо, что-то ему сказал, потому что Эрик со смехом ответил: — Ладно, я передам. Да уж, смешнее не бывает. Ну, по крайней мере, мы все живы. Да, да, здесь, даже не верится.

Все еще широко улыбаясь, Эрик прижал трубку к груди и объяснил То́му: Петер никак не верит, что Том привез деньги обратно, и хочет сам с ним поговорить.

Том подошел к телефону.

— Привет, Петер. Я в полном порядке и премного тебе обязан. Ты все сделал как надо, — сказал он по-немецки.

— В темноте было плохо видно, — ответил Петер, — я только разглядел, что это не ты, и сразу ушел оттуда.

«Храбрый малый», — подумал Том и сказал:

— Твой револьвер и фонарик все еще у меня.

— Ладно. Теперь нам обоим неплохо бы поспать, — усмехнулся Петер.

Том выпил приготовленный Эриком кофе — он знал, что это не помешает ему заснуть. С помощью Эрика он разложил диван, застелил его и затем подошел с чемоданом поближе к окну, чтобы окончательно убедиться в отсутствии пятен крови. Он ничего не нашел, но все же с разрешения Эрика взял в кухне половую тряпку и тщательно протер ею весь чемодан.

— Знаешь, — стал рассказывать Эрик, — когда Петер возвращался к машине, он встретил человека, и тот спросил его, не слышал ли он выстрелов. Петер ответил, что именно поэтому он и оказался на этой грязной дороге. На вопрос мужчины, что он, незнакомец, делает ночью в тех местах, ответил, что они с подружкой проезжали мимо и решили задержаться возле церкви. Как тебе это понравится, а?

Эрик рассмеялся, но То́му было не до веселья. Он подумал о том, что если Фрэнка и освободили, то совсем не факт, что они сообщили об этом Турлоу. Возможно, Фрэнк знает, что его брат Джонни и детектив находятся в отеле «Лютеция», и попытается добраться туда самостоятельно. Возможен и другой вариант: Фрэнка убили или ввели ему смертельную дозу снотворного, а тело оставили в какой-нибудь берлинской квартире, откуда сами вот-вот съедут.

— О чем задумался, Том? Давай-ка лучше поспим немного. Или много — это как тебе захочется. Экономка до завтрашнего утра не придет, а дверь я запер и замкнул на цепочку.

— Я задумался о том, что надо бы позвонить в Париж. Я обещал.

— Давай, звони. Интересно, как теперь будут развиваться события.

Том пошел к телефону.

— Сколько их было? Ты успел разглядеть?

— Не уверен. Вроде трое.

(«Теперь осталось двое», — сказал он себе.)

Турлоу снял трубку и сразу спросил:

— Что там произошло?

Том сразу понял, что ему звонили.

— Не по телефону, — коротко ответил Том. — Они согласны еще на одну встречу?

— Согласны, но, кажется, они задергались, даже угрожать стали. Предупредили, что если мы проинформируем полицию…

— Этого не будет. Без них обойдемся. Скажите, что мы хотим с ними встретиться. — В этот момент То́му пришла блестящая идея относительно места встречи. — Уверен, что их по-прежнему интересуют прежде всего деньги. Потребуйте от них доказательства, что мальчик жив, хорошо? Я немного посплю и опять вам позвоню.

— А что с деньгами?

— Они у меня. Спрашивает про деньги, — усмехаясь, сказал Том стоявшему рядом Эрику. Том закурил еще одну сигарету. — Сто к одному, что им нужны живые деньги и совсем не нужен труп со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— Думаю, ты прав. Заметил, что я убрал чемодан к себе в гардеробную? Крепкого тебе сна.

Том посмотрел в сторону замка на дверях, надежно перекрытых цепочкой, и закрыл глаза.

15

— Эрик, мне нужно женское платье на один, сегодняшний, вечер. Как считаешь, твой приятель Макс согласится мне в этом помочь?

— Женское платье?! — удивленно переспросил Эрик. — Для чего? Собираешься на вечеринку?

Том рассмеялся. Разговаривали за «завтраком», хотя на часах было уже четверть второго, и Том был еще в пижаме.

— Нет, но у меня появилась одна идея. Не знаю, что получится, однако обещаю, что будет весело. Знаешь, где я хочу назначить встречу киднепперам? В «Хампе». — Том имел в виду тот бар для геев с застекленной лестницей, куда его водил Эрик. — Хорошо бы, если б Макс составил мне компанию.

— Ты собираешься использовать женское платье, чтобы передать деньги похитителям?

— Деньги я с собой не возьму, а женское платье мне нужно для другой цели. Ты можешь связаться с Максом прямо сейчас?

— Макс, наверное, на работе, но Ролло, скорее всего, дома. Обычно до полудня он отсыпается. Они живут вместе. Сейчас попытаюсь. — Он набрал номер, который, видимо, знал наизусть. — Привет, Ролло. Как дела? Макс дома? Ах, так! Тогда вот что… — Эрик продолжал уже на немецком: — Моему приятелю То́му — Макс его видел, он сейчас гостит у меня, — так вот, ему нужно женское платье, длинное, до полу… Да, да! — Он бросил взгляд на обувь Тома и добавил: — Да, еще парик, косметика и туфли… Нет, не твои, они будут ему велики, — лучше пускай Макс даст свои… Да, сегодня в «Хампе»… Конечно, ты можешь к нам присоединиться — почему бы и нет? — И Эрик расхохотался.

— Пусть сумочку не забудет.

— Да. И сумочку… Ты так считаешь? Ладно, я передам То́му. До встречи, Ролло. — Эрик обернулся к То́му и сказал: — Ролло думает, что Макс может прийти сюда к нам часам к десяти вечера. До девяти Макс трудится в салоне красоты, а Ролло уйдет в шесть оформлять витрину и до десяти будет занят, но обещал оставить Максу записку.

Том сердечно поблагодарил Эрика. Хотя пока четкого плана не сложилось, настроение у него поднялось.

— Сегодня в три у меня еще одна встреча, — сказал Эрик. — Пойдешь со мной?

На этот раз Том отказался, сославшись на то, что ему хочется купить что-нибудь в подарок Элоизе. К тому же необходимо было еще раз позвонить в Париж.

— Свои телефонные разговоры я обязательно оплачу, даже если это будет тысяча долларов.

— Не смеши меня! Оплачивать разговоры?! Вот выдумал! Или мы не друзья?

Том закурил сигарету. Последние слова Эрика заставили его задуматься. Да, все они друзья: и он, и Эрик, и Ривз. Один мог предоставить в распоряжение другого телефон, кров, а иногда и жизнь, одна услуга покрывалась другой, равноценной, и все были квиты. Правда, Том мог отблагодарить Эрика и напрямую, послав ему в подарок словарь американского сленга к примеру.

Том набрал парижский номер. Турлоу, похоже, обрадовался его звонку. Он что-то жевал, но торопливо сообщил, что около полудня они ему позвонили и где-то рядом он услышал вой пожарной сирены — видимо, звонили с улицы.

— Они согласны на встречу и уже назвали время и место. Это какой-то ресторан — сейчас скажу какой. Вы должны будете просто оставить пакет…

— Передайте им, — перебил Том, — что на этот раз место выбираю я сам. Это бар под названием «Хамп». Да, да, пишется как слышится. Он находится… Минуту, сейчас скажу! На какой улице «Хамп»? — спросил он Эрика.

— Винтерфельдштрассе.

Том повторил название улицы и нетерпеливо сказал Турлоу:

— Номер дома не надо давать, пусть сами ищут. Водители такси его знают. Встреча состоится между одиннадцатью и двенадцатью. Пускай спросят Джо, и он передаст им, что нужно.

— Джо — это вы сами? — поинтересовался Турлоу.

— Еще не знаю. Но человек с этим именем там будет. Надеюсь, вы получили подтверждение того, что мальчик жив?

— Только на словах. Поговорить с ним самим нам не дали.

— Надеюсь, что сегодня все пройдет успешно, мистер Турлоу, — твердо произнес Том, хотя в глубине души был далеко не столь уверен в успехе. — Думаю, после того, как деньги будут у них в руках, они должны подтвердить это звонком к вам и сообщить, где будет освобожден мальчик. Вы передадите им эти условия. Они, очевидно, перезвонят до полуночи, чтобы получить подтверждение насчет встречи?

— Надеюсь. Они же велели мне связаться с вами по поводу места… Когда ждать от вас сообщения, мистер Рипли?

— Пока не знаю, но позвоню обязательно.

Том повесил трубку. Разговор его не успокоил: ему не хватало полной уверенности в том, что похитители свяжутся с Турлоу до полуночи. Вошел Эрик, на ходу деловито заклеивая конверт.

— Ну как — успешно? Что нового? — спросил он, и его будничный тон подействовал на Тома успокаивающе. Эрик был безмятежен, хотя через пару минут они оба должны будут покинуть квартиру и оставить два миллиона долларов без всякой охраны.

— Я договорился о встрече с ними в «Хампе» — сегодня между одиннадцатью и двенадцатью, — ответил он. — Сказал, чтобы спросили Джо.

— Деньги не возьмешь?

— Нет.

— Ну а дальше что?

— Решу на месте, смотря по обстановке. У Макса автомобиль есть?

— Нет, ни у Макса, ни у Ролло.

Эрик одернул на себе темно-синий пиджак и, улыбаясь, сказал, что с удовольствием проводит Тома до такси. На предложение поехать вместе в «Хамп» Эрик ответил, что пока не знает, сможет ли.

— Чувствуй себя как дома, Том, — сказал он перед уходом. — Только, пожалуйста, не забудь запереть дверь на оба замка.

— Об этом можешь не беспокоиться.

— Хочешь взглянуть на свой чемодан у меня в гардеробе?

— Вот еще!

— Ладно, пока. Вернусь часам к шести.

Через несколько минут Том тоже вышел из дома. Нибурштрассе выглядела как обычно — тихо и мирно; никто не маячил возле подъезда, никто не проявлял к То́му ни малейшего интереса. Он свернул налево на Лейбницштрассе, еще один поворот — и вот уже Курфюрстендамм, или, как ее называют сами берлинцы, Кудамм. Здесь тоже все было как обычно: магазины и магазинчики; стенды, где торговали книгами и пластинками; тележки на мостовой, где продавали сосиски и пирожки. Жизнь шла своим чередом: спешит куда-то со всех ног мальчик с огромной картонной коробкой в руках; девушка старается, не запачкав рук, отлепить приставший к каблуку шарик жевательной резинки…

Том улыбнулся и купил «Моргенпост» — не потому, что надеялся найти в газете что-то насчет Пирсонов, а просто так, по инерции. Он оказался прав: о Фрэнке — ни слова. Перед витриной, где были выставлены дорогие атташе-кейсы, бумажники и разного рода сумки, Том остановился и зашел в магазин. Он выбрал для Элоизы синюю замшевую сумочку на ремешке. Заплатив двести тридцать пять марок, он понял, что делает эту покупку не только потому, что ему хочется порадовать жену, но и потому, что эта сумка — залог того, что он благополучно вернется домой и сможет сам вручить ей этот подарок. В этом было мало логики, но что поделать…

В закусочной на колесах, где торговали пивом, бутербродами и сигаретами, он приобрел две пачки сигарет фирмы «Ротт», но пиво пить не стал и повернул к дому Эрика.

Парадная дверь открылась. Том придержал ее, помогая женщине, которая выходила из дома с тележкой на колесиках. Она не глядя поблагодарила его и направилась в сторону магазина. На мгновение у него возникло неприятное чувство: не захотелось заходить в пустую квартиру. Он отогнал абсурдную мысль, будто кто-то поджидает его в Эриковой спальне, и решительно прошел прямо туда. Там было тихо и чисто, кровать аккуратно застелена, все вещи лежали на своих привычных местах. Он заглянул в гардероб. Коричневый чемодан стоял за еще одним, большим по размеру чемоданом, перед которым было выставлено в ряд несколько пар обуви. Том приподнял чемодан и удостоверился, что он по-прежнему набит деньгами.

В гостиной его взгляд остановился на одной из картин со сценой охоты. Том нашел ее отвратительной — под синими грозовыми тучами, выпучив налитые кровью глаза, на него с ужасом взирал олень с ветвистыми рогами. Может, его преследовали собаки? Но на картине их не было. Тщетно Том искал взглядом и дуло ружья, которое выглядывало бы из гущи зелени. Или олень просто возненавидел художника? Возможно, так оно и было.

Вдруг раздался пронзительный телефонный звонок. В пустой квартире он прозвучал особенно громко. Может, киднепперы каким-то образом узнали телефон Эрика? Что за ерунда! Ответить или нет? Что, если ответить, но изменить голос? Том наконец решился: снял трубку и своим обычным голосом сказал:

— Хэлло!

— Здравствуй, Том, это Петер. — Немец говорил спокойно, как всегда.

— Привет, Петер. Эрик ушел, сказал, что вернется к шести.

— Это неважно. Ты-то как — поспал?

— Да, спасибо. Сегодня вечером ты не занят? Скажем, с десяти тридцати?

— Подходит. Свожу поужинать кузину — и потом свободен. А что?

— Сегодня вечером мы с Максом будем в «Хампе». Ты мне снова нужен в качестве шофера.

Принесенные с собой вещи Макс разложил в гостиной, словно коробейник, предлагающий свой товар потенциальному покупателю. Он расхаживал по комнате в своем обычном наряде: кожаной куртке, кожаных штанах и башмаках на толстой подошве.

— Это лучшее из того, что у меня есть, — говорил он по-немецки, прикладывая и бережно расправляя на себе длинное платье.

Платье было бело-розовое с тройной пышной оборкой и с длинными рукавами.

— Потрясающе, — сказал Том. — Оно просто прелестно.

— И обязательно еще вот это, — произнес Макс, доставая из красной спортивной сумки такую же длинную, как платье, нижнюю юбку. — Наденьте-ка платье, так мне легче будет сделать вам лицо.

Том не стал терять время. Он снял халат и поверх шорт натянул на себя платье. Правда, с колготками-паутинками вышла неувязка. Сначала Макс попросил Тома сесть и попытался их натянуть, но потом сказал:

— Ну их к черту! Если туфли не будут жать, то можно обойтись и без колготок, платье длинное, и ничего не будет заметно.

Макс и Том были примерно одного роста, пояса к платью не полагалось, оно спускалось свободными складками до самого пола. Том уселся перед треугольным зеркалом, которое Эрик принес из спальни, Макс разложил весь набор косметики на буфетной доске и принялся за работу. Эрик, сложив руки на груди, с улыбкой наблюдал за происходящим. Макс, мурлыкая себе под нос какую-то песенку, покрыл толстым слоем жирного крема брови и лоб Тома.

— Не пугайтесь. Скоро брови мы вернем на место. Вот так. Как раз то, что надо.

— Нужна музыка! — воскликнул Эрик. — Давайте я поставлю «Кармен»!

— Только не «Кармен», — запротестовал Том. У него не было настроения слушать сейчас Бизе. Комизм его положения плохо согласовывался с оперной патетикой. Он с изумлением следил за тем, как искусно Макс изменил ему форму рта: верхняя губа стала значительно тоньше, нижняя — полнее. Он с трудом узнавал себя в зеркале.

— А теперь — паричок, — пробормотал Макс, нежно встряхивая нечто ужасное рыжевато-коричневого цвета. Оно было завито локончиками, которые Макс принялся бережно расчесывать.

— Спойте что-нибудь, — предложил Том. — Знаете это — про маленькую плутовку?

— Ну да! Там еще есть такие слова: «Как ты умеешь преобразить себя». Она называется «Макияж». — И Макс, довольно успешно подражая Лу Риду, запел: — «Тени, румяна, духов запах пряный и льдинки-глаза». — Он плавно раскачивался, но при этом продолжал проворно работать.

Песенка отчего-то напомнила То́му о Фрэнке, об Элоизе и милом сердцу Бель-Омбр.

— «Покажи свои ледышки», — пропел Макс, обращаясь к То́му. Он имел в виду близкие по звучанию английские слова.[19] Макс оценивающе осмотрел плод своего труда и перевел взгляд с Тома на его отражение в зеркале.

— Макс, вы сегодня свободны? — спросил Том.

Макс хихикнул и, поправляя То́му парик, кокетливо спросил:

— Вы это серьезно? — Его широкий рот расплылся в улыбке, и То́му показалось, что Макс слегка покраснел. — Я специально стригусь очень коротко для того, чтобы парик сидел лучше, — сказал он. — Но вообще-то, это вовсе не обязательно. На вас он тоже выглядит очень прилично, а?

— Согласен, — задумчиво отозвался Том. Он смотрел на себя в зеркало как на постороннего. — Очаровательно. Найдется у вас час сегодня вечером? Я хочу, чтобы вы составили мне компанию в баре. Приходите с Ролло, я вас приглашаю.

— А меня? — спросил Эрик.

— Если хочешь — ради бога.

Макс помог То́му надеть лакированные, сильно потрескавшиеся лодочки на высоком каблуке.

— Купил в комиссионке, в районе Кройцберга, — сказал Макс, — зато они мне не жмут. И вам в самый раз!

Том снова присел у зеркала. Когда Макс одним ловким движением прилепил ему на левую щеку черную мушку, Том почувствовал, что очутился в другом, новом для него мире фантазии.

В дверь позвонили, и Эрик пошел открывать.

— Вы в самом деле хотите, чтобы я и Ролло составили вам компанию? — спросил Макс.

— Не хотите же вы, чтобы я в таком роскошном туалете появилась в баре без эскорта? Мне вы оба просто необходимы, Эрик тут не годится, — сказал Том визгливым женским голосом.

— И все это — просто ради забавы? — спросил Макс, поправляя ему локоны.

— Конечно. Буду изображать, будто пришла на свидание, но не хочу, чтобы предмет внимания меня заметил.

Макс рассмеялся.

— Том! — окликнул его, входя, Эрик.

Том настолько вошел в роль, что чуть не возмутился, когда его назвали Томом. Ошарашенно глядя на загримированное лицо, отражающееся в зеркале, Эрик, заикаясь, сказал:

— Т-там… П-петер приехал. Он н-не смог б-близ-ко припарковаться и просит тебя спуститься к нему.

— Да? — проронил Том.

Он как ни в чем не бывало подобрал кожаную сумочку в форме корзиночки из красной и черной кожи и потом из кармана своего пиджака достал ключ, взятый у мертвого итальянца, а также револьвер, который прятал в углу, на полу гардеробной. Макс и Эрик живо обсуждали преображение Тома, и никто из них не заметил, как он, стоя к ним спиной, сунул револьвер к себе в сумочку.

— Проводите меня до машины, Макс, — сказал он, полностью входя в роль. Макс пришел на квартиру Эрика с некоторым опозданием и теперь беспокоился, что Ролло уже отправился в «Хамп» без него, однако он хотел забежать сначала домой и «приодеться»: на нем была все та же рубашка, в которой он проработал весь день.

При виде Тома Петер едва не выронил изо рта сигарету. То́му пришлось заговорить с ним своим обычным голосом, чтобы тот его признал. Макс и Петер, очевидно, были знакомы. Макс объяснил, что предпочитает добежать до своего дома пешком и добираться до «Хампа» самостоятельно, поскольку в бар им нужно ехать в другом направлении.

— Зачем ты это затеял? Ради шутки? — несколько напряженно и, как показалось То́му, неприязненно спросил Петер, когда они свернули на Винтерфельдштрассе.

— Не совсем, — отозвался Том. Он только теперь вспомнил, что не позвонил Турлоу, как обещал. — Слушай, расскажи-ка мне лучше, что ты увидел, когда вернулся к сторожке.

Петер смущенно пожал плечами:

— Я пошел пешком. Не хотел привлекать внимания шумом мотора. Помню, темно было очень.

— Могу себе представить!

— Думал, может, тебя убили или, что тоже плохо, ты лежишь там раненый. Ты в него не стрелял?

— Нет, ударил чемоданом. — То́му не хотелось рассказывать о том, что он вдобавок проломил незнакомцу висок двумя ударами рукоятки Петерова револьвера. — Наверное, эти похитители решили, что я не один. Я дважды стрелял в воздух и орал во всю глотку что в голову пришло. Думаю, что тот, кого я сшиб с ног, умер.

Петер рассмеялся. Смех получился немного неестественный, но Том почувствовал, что напряжение между ними спало.

— Я оставался там совсем недолго, — признался Петер. — Газет сегодня не читал и телик не смотрел, так что ничего нового тебе сообщить не могу.

Том промолчал. Пока что его не подозревали в убийстве, но стоило ли после случившегося опять просить Петера подождать его возле «Хампа»? Правда, его услуги сегодня были То́му крайне необходимы.

— Потом они уехали, — продолжал Петер свой рассказ. — Я видел, как ушла их машина, и подождал тебя еще минут пять или, может, чуть больше.

— А я пошел пешком и на Крюгердамм сел в автобус. Ты уж меня извини, Петер.

— Подумать только, вся эта куча денег сейчас у Эрика на квартире! — воскликнул Петер. — Как ты думаешь, что они сделают с парнишкой, если не получат денег?

— Полагаю, что будут добиваться денег, а это значит, что мальчик им нужен живым.

Они уже подъезжали, и Том каждую минуту ожидал увидеть впереди неоновую надпись с названием бара. Ему следовало, не теряя времени, просветить Петера относительно возможного развития событий, но в женском наряде он чувствовал себя на редкость глупо и неуверенно. Он то и дело хватался за свою черно-красную сумочку, ставшую довольно увесистой от лежавшего в ней револьвера. Наконец Том решился.

— Твой револьвер у меня, — произнес он. — Там еще четыре пули осталось.

— Да ну?

— Точно. Он вот в этой самой сумочке. Я назначил на сегодня им встречу в «Хампе», надеюсь, что хоть один из них появится. Свидание должно состояться после одиннадцати. Сейчас уже чуть больше. Я не собираюсь к ним подходить. Хочу дождаться, пока они выйдут, а затем попробую выследить, куда они поедут. Может, они будут на машине, а может — нет. Если они без машины, пойду за ними пешком.

Петер недоверчиво хмыкнул. Вероятно, его смущали высокие каблуки Тома.

— Если никто из них не явится, будем считать, что затея не удалась. В этом нет ничего плохого, — добавил Том. Он наконец увидел вывеску, хотя первый раз она ему показалась крупнее. Петер стал искать, где бы припарковаться, и Том указал ему на пустое место на правой стороне улицы.

— Ты согласен подождать меня?

— Ладно, так и быть.

Том объяснил ему, что если похитители явятся, то будут спрашивать у бармена про Джо и, когда, не найдя его, соберутся уходить, он намерен незаметно проследить за ними.

— Не думаю, что они будут болтаться здесь до самого закрытия, — заключил Том. — После полуночи они должны сообразить, что их обманули.

— Ты собираешься идти туда один? — спросил Петер.

— Думаешь, я не справлюсь? Макс обещал подойти, и Ролло, возможно, тоже. Пока, Петер. Если до четверти первого ничего не произойдет, я к тебе выйду.

Том взглянул на дверь бара. Один мужчина как раз выходил, двое входили, и из-за раскрывшейся двери на улицу вырывались мощные звуки: «Бум-па… Бум-па…» — словно билось огромное сердце, билось ритмично, не ускоряя и не замедляя темпа. В этом электронном биении было что-то неестественное, нечеловеческое. Том догадывался, о чем в это время думал Петер.

— Считаешь, что поступаешь разумно? — спросил немец.

— Хочу узнать, где они держат парня, — упрямо сказал Том, беря сумочку. — Петер, если ты откажешься, я не буду на тебя в обиде. Может, мне повезет и я схвачу такси.

— Я дождусь, — пытаясь улыбнуться, произнес Петер. — Если у тебя там что-то случится — помни, я здесь.

Том вышел из машины и двинулся через улицу. От легкого ночного ветерка ему стало холодно. Он торопливо оглядел себя, чтобы проверить, все ли в порядке. Когда он шагнул на тротуар, то чуть не подвернул ногу и тут же приказал себе быть внимательнее. Том поправил парик, чуть-чуть приоткрыл рот и, потянув на себя дверь, вошел под оглушительный музыкальный рев. Сопровождаемый взглядами по меньшей мере десятка мужчин, многие из которых одарили его улыбками, он направился к бару. В воздухе стоял тяжелый, сладковатый запах травки.

Возле бара, как и в прошлый раз, было не протолкнуться, но, к его удивлению, несколько человек тут же потеснились, пропустили Тома к стойке, и он ухватился за хромированный поручень.

— Как вас звать? — спросил его молодой человек в рваных джинсах, сквозь дыры в которых просвечивало голое тело.

— Мейбл, — хлопая накладными ресницами, проговорил Том. Он, не торопясь, раскрыл сумочку, чтобы достать мелочь на выпивку, и тут заметил свои ногти без лака: ни он сам, ни Макс не подумали об этой детали. «Ну и черт с ним!» — решил он. Том не стал стучать монетой о стойку, как это обычно делают в барах англичане и американцы, — слишком уж по-мужски.

На танцевальном круге мужчины всех возрастов прыгали и вихлялись под несмолкаемый грохот музыки. На застекленной лестнице стояли или сомнамбулически двигались вверх и вниз фигуры людей. Вот одна из них упала, но ее тут же бережно подхватили и помогли спуститься. Том насчитал еще не менее десяти человек, одетых, как и он, в длинные платья. Макс все не появлялся, и Том нарочито медленно достал из сумочки сигарету, всем своим видом показывая, что не торопится заказывать выпивку для предполагаемого партнера. Четверть двенадцатого. Том стал осторожно осматриваться по сторонам. Особенно внимательно он приглядывался к тем, кто стоял ближе к стойке: логично было предположить, что тот, кого он ждал, будет спрашивать о Джо у бармена. Пока, однако, То́му не попался на глаза ни один человек, которого при всем желании можно было принять за человека «традиционной ориентации», каким, по мнению Тома, должен быть похититель.

Наконец появился Макс. В белой с кружевами и перламутровыми пуговицами рубашке, в черных кожаных штанах в обтяжку и высоких ботинках, он напоминал героя вестерна. Он вынырнул из танцующей толпы в сопровождении высокого типа, одетого в длинное платье, словно состряпанное из серой гофрированной бумаги. Короткие волосы мужчины над ушами были перехвачены тонкими желтыми ленточками.

— Добрый вечер, — произнес Макс и, кивнув на своего спутника в оберточной бумаге, представил его: — Это Ролло.

— А я — Мейбл, — с игривой улыбкой откликнулся Том.

Уголки тонких губ Ролло чуть приподнялись. На фоне густо припудренного, напоминающего клоунскую маску лица его серо-голубые глаза сверкали, как два бриллианта.

— Поджидаете дружка? — спросил он, не вынимая изо рта длинный черный мундштук без сигареты.

«Это шутка или он и вправду принимает меня за своего?» — рассеянно подумал Том, обводя взглядом зал и рассматривая стоявших вдоль стен и толпившихся возле столиков посетителей. Он предполагал, что едва ли тот, кто придет на встречу, будет танцевать, хотя здесь и это казалось вполне вероятным.

— Выпить хотите? — спросил его Ролло.

— Я закажу, — вмешался Макс. — Вам пиво, Том?

Пить пиво ему как женщине, вероятно, не полагалось, и, несмотря на это, он уже собирался согласиться, но тут его взгляд упал на аппарат для эспрессо, и он сказал:

— Мне кофе, пожалуйста.

Макс и Ролло заказали «дорнкат». Том немного переменил положение: он оперся спиной о стойку, для того чтобы можно было разговаривать и одновременно не спускать глаз со входа в бар. Правда, разговаривать при таком шуме с каждой минутой становилось все труднее — народ все прибывал, а уходивших было гораздо меньше.

— Кого ты подкарауливаешь? — прокричал Макс прямо в ухо То́му. — Ты его видишь?

— Еще нет, — крикнул Том в ответ, и в ту же минуту его взгляд упал на темноволосого молодого мужчину, стоявшего в самом углу, где стойка загибалась вправо.

На вид ему было около тридцати, и он не был похож на гея. На нем был светло-коричневый пиджак из чесучи. Держа в левой руке сигарету, он стоял, облокотившись о стойку, и незаметно обводил глазами толпу, то и дело поглядывая на дверь. Часто смотрели на дверь и другие, поэтому Том не знал, что и думать. Если это тот самый, то рано или поздно он должен был заговорить с барменом — узнать, не оставлял ли для него человек по имени Джо какое-либо сообщение. Может, он уже задавал этот вопрос, но обязательно спросит снова.

— Потанцуем? — с легким поклоном спросил его Ролло.

— Почему бы и нет? — в тон ему ответил Том, и они стали пробираться к танцевальной площадке.

Не прошло и минуты, как Том был вынужден скинуть туфли. Ролло галантно взял их у него и, подняв над головой, стал щелкать ими, будто кастаньетами. Кружение юбок, громкий смех… Правда, смеялись не над ними, а просто так, на них никто внимания не обращал. Из усилителя неслось что-то неразборчивое — то ли «Плюй на это», то ли «Дуй на это». Впрочем, слова не имели значения — важен был только ритм. Танцевать без туфель было легко. Время от времени Том поправлял съезжавший парик, один раз за него это сделал Ролло. Тот оказался предусмотрительным, на нем были сандалии. Том почувствовал такой прилив сил, какой бывает обычно во время тренировок в спортзале. «Берлинцы молодцы, что любят маскарады. Под чужой маской чувствуешь себя свободнее, как это ни парадоксально, именно чужое платье позволяет тебе в большей мере быть самим собой», — думал Том.

— Давай вернемся в бар, — предложил Том.

Было уже, вероятно, больше половины двенадцатого, и То́му хотелось оглядеться еще раз. Туфли он надел лишь тогда, когда они оказались у стойки, где стоял его недопитый кофе и где Макс охранял его сумочку. Том стал искать глазами молодого мужчину, но на прежнем месте его не было. Том стал озираться, пытаясь высмотреть среди снующих взад-вперед и танцующих приметный светло-коричневый пиджак, и вдруг увидел его в нескольких шагах от себя, позади нескольких мужчин; он пытался привлечь к себе внимание бармена. Макс что-то крикнул То́му, но тот приложил палец к губам, давая понять, что ему не до того. Из-под наклеенных ресниц он стал следить за незнакомцем в пиджаке. Он увидел, как бармен в светлом завитом парике наклонился к мужчине и затем отрицательно покачал головой. Коричневый Пиджак продолжал что-то говорить, и Том приподнялся на цыпочки, чтобы рассмотреть его губы. То́му показалось, что он произнес имя Джо, и затем последовал кивок бармена, означавший, видимо, согласие дать знать, если появится человек, который назовет себя так. Затем Коричневый Пиджак стал медленно пробираться к противоположной стене, лавируя между группами и одиночками. Он заговорил со светловолосым мужчиной в ярко-синей рубашке с открытым воротом. Тот никак не отреагировал на его слова.

— Что ты хотел сказать? — спросил Том у Макса.

— Вот это, что ли, твой приятель? — Макс кивнул в сторону черноволосого.

Том пожал плечами. Он откинул волан на рукаве и взглянул на часы. Они показывали без одиннадцати двенадцать. Одним глотком он допил кофе и, наклонившись к Максу, сказал:

— Очень возможно, что мне придется сейчас сбежать, как Золушке. Так что я лучше заранее попрощаюсь и скажу тебе спасибо за все, что ты для меня сделал.

— Поймать такси? — недоуменно спросил Макс.

Том покачал головой.

— Заказать тебе еще «дорнкат»? — Он поймал взгляд бармена, поднял два пальца, показывая на стакан Макса, и, несмотря на протесты последнего оставил на стойке две купюры по десять марок. Он видел, как человек в коричневом пиджаке направился было в облюбованный прежде угол, однако его уже заняла парочка — там о чем-то увлеченно беседовали молоденький паренек и мужчина. Внезапно человек в коричневой чесуче, видимо, передумал и направился к выходу. У самых дверей он поднял руку, чтобы привлечь внимание бармена, тот заметил и отрицательно качнул головой. Теперь Том окончательно убедился, что это тот, кто ему нужен. Человек еще раз взглянул на часы, затем на дверь. В этот момент она распахнулась, пропуская группу подростков — одинаково одетых в джинсы, с одинаковой раскачивающейся походкой и глазами, горевшими любопытством. Между тем Коричневый Пиджак обернулся в направлении человека в синей рубашке, сделал знак головой, показывая на дверь, и вышел.

— До свиданья, Макс, — проговорил Том, хватая сумочку. — А вам, Ролло, спасибо за приятный вечер.

Том проследил за тем, как Синяя Рубашка тоже покинул зал, и после этого неторопливо последовал за ним. Выйдя на улицу, он сразу увидел справа от себя их обоих. Человек в коричневом стоял на тротуаре, а второй уже подходил к нему. Том направился налево, к машине Петера.

К «Хампу» приближалась еще одна шумная компания; кто-то из них при виде Тома восторженно свистнул, остальные расхохотались.

Петер не видел, как он подошел, но стремительно обернулся, стоило То́му постучать в стекло.

— А вот и я! — сказал Том, залезая в машину. — Тебе придется развернуться. Я их засек, они вон там, их двое.

Петер немедленно стал разворачиваться. Улица была довольно слабо освещена, а припаркованных машин было немало, но, по счастью, встречного движения почти не было.

— Они идут пешком, так что поезжай тихонько, будто ищешь, где встать.

Занятые разговором, двое мужчин, шедших впереди, не оглядывались. Вот они остановились у припаркованной машины. По знаку Тома остановился и Петер. Он дал обогнать себя шедшему сзади автомобилю.

— Следуй за ними, — сказал Том, — но постарайся сделать это незаметно. Если они нас вычислят, то либо дадут хорошего пинка, либо смоются.

У Тома мелькнула мысль, не надо ли перевести свой сленг на немецкий, но, похоже, Петер и так все понял.

Ярдах в пятнадцати впереди автомобиль с двумя мужчинами тронулся с места и почти сразу же юркнул за угол. Петер последовал за ним, и вскоре они увидели, как машина, за которой они следовали, сворачивает направо, на более оживленную магистраль. Между нею и машиной Петера оказалось еще два автомобиля, но Том не терял из виду тот, который был им нужен, ни на минуту и у очередного левого поворота в свете чьих-то фар отчетливо увидел, что машина была вишневого цвета.

— Та же самая, что на улице Любарс! — воскликнул он.

Они продолжали преследование еще минут пять; возможно, оно заняло и меньше времени, но машина поворачивала по меньшей мере еще дважды, и То́му пришлось не спускать с нее глаз. Наконец автомобиль замедлил ход и остановился на левой стороне улицы, застроенной четырех- и шестиэтажками с почти сплошь темными окнами.

— Остановись вот тут и чуть подай назад, — быстро сказал Том.

Ему хотелось увидеть, в какой именно дом войдут прибывшие, и, ориентируясь на зажженный свет, по возможности определить этаж, на который они поднимутся. Эти унылые, похожие друг на друга многоквартирные дома, предназначавшиеся для людей среднего и ниже среднего достатка, чудом избегнув бомбежки, стояли здесь еще с довоенных времен. Благодаря цвету пиджака Том сумел различить в ночном мраке более светлый силуэт черноволосого, когда тот, поднявшись по ступенькам, входил в одно из зданий.

— Продвинься еще метра на три, будь добр, — шепнул он Петеру. Когда машина подъехала ближе, Том успел заметить, как в окне третьего этажа свет стал заметно ярче, в то время как на втором справа, наоборот, почти погас. Что это — механическая система освещения или свет в холле? Том терялся в догадках. В это время на третьем этаже слева от лестницы, видно, зажгли дополнительную лампу; на втором этаже справа накал освещения не изменился. Том стал рыться в сумочке, нащупал изъятый у итальянца ключ и сказал:

— Высади меня здесь.

— Тебя обождать? Что собираешься делать?

— Еще не решил.

Петер припарковался чуть поодаль от целого ряда других машин и, вероятно, мог спокойно простоять на этом месте минут пятнадцать, однако Том не мог предвидеть, сколько времени ему придется отсутствовать. Ему не хотелось подвергать опасности Петера, а это вполне могло произойти в случае, если парочка начнет стрелять, когда он будет садиться в машину. Том знал за собой такую привычку: он всегда предполагал самое невероятное, самое худшее…

К какой двери подойдет его ключ — ко входной, к квартирной или вообще ни к одной? Том представил себе, как нажимает все подряд кнопки домофона в надежде, что какая-нибудь добрая душа — только, упаси боже, не похитители — впустит его внутрь.

— Попробую взять их на испуг, — пробормотал он, постукивая костяшками пальцев по ручке.

— Не хочешь, чтобы я позвонил в полицию? Пускай не прямо теперь, а минут через пять хотя бы?

— Нет.

Том твердо решил: удастся ему чего-либо добиться или нет, сумеет он вызволить Фрэнка или нет, он должен предпринять все возможное без вмешательства полиции. Когда бы они ни явились — как раз во время или после развязки, — его имя неизбежно появится на страницах газет, а вот этого он хотел бы избежать любой ценой.

— Полиция не в курсе; пускай так оно и останется, — ответил Том и приоткрыл дверцу. — Не дожидайся, отъезжай сразу, дверь захлопни громко, но только тогда, когда уже отъедешь подальше от дома.

Он вышел. Проходившая мимо женщина в светлом цветастом платье проводила его оторопелым взглядом. Машина Петера скрылась в спасительной темноте, и Том услышал, как вдалеке хлопнула дверца. Теперь все его внимание было поглощено тем, чтобы не споткнуться на ступеньках. Он поднимался, аккуратно приподняв длинную юбку.

Возле дверей он увидел панель. Кнопок было штук десять, фамилии жильцов просматривались с трудом, номера квартир кое-где отсутствовали, так что Том не знал, где ему искать 2А или 2Б, тем более что он не был уверен, как здесь считать этажи: в Америке нужный ему считался бы третьим, а в Европе — вторым. Том попробовал свой «французский» ключ — и, к его удивлению, дверь открылась. Возможно, подобный ключ был у всех членов банды, а внутри квартиры всегда находился человек, который их впускал и выпускал. Теперь следовало не ошибиться и выбрать нужную квартиру. Том зажег в вестибюле свет, который автоматически отключается через минуту. Его глазам предстала невзрачная деревянная лестница без ковра, с нечищеными перилами. На площадке было всего две двери — справа и слева. Он бросил ключ в сумочку, достал из нее револьвер и, сняв его с предохранителя, снова положил обратно. Затем, подобрав юбку, стал подниматься по лестнице. Том еще не успел добраться до площадки, как услышал шум захлопнувшейся двери и увидел перед собой плотного человека среднего роста и среднего возраста в спортивной рубашке и брюках, который явно намеревался сойти вниз, но уступил дорогу То́му не столько из вежливости, сколько от неожиданности. Вероятно, он принял Тома за «девушку по вызову» и не заподозрил, что перед ним переодетый мужчина. Как ни в чем не бывало Том, не останавливаясь, продолжал подниматься выше.

— Вы что — тут живете? — услышал он.

— А то! — отозвался Том по-немецки.

— Странные тут у нас вещи творятся, — пробормотал толстяк, продолжая спускаться.

По скрипящим ступеням Том добрался до следующего этажа. Из-под обеих дверей — левой и правой — на площадку просачивались полоски света. Видимо, на этом этаже было четыре квартиры, потому что в глубине площадки Том увидел еще две двери. Нужная То́му квартира, судя по освещенному окну, должна была находиться по левую сторону от лестницы. На всякий случай он сначала приложил ухо к правой двери, но различил лишь голос телевизионного диктора. Из-за левой двери доносились тихие голоса. Разговаривали двое. Он достал револьвер. Предварительно Том включил на площадке свет, но секунд через сорок он должен был погаснуть. Замок в дверях был одинарный, но, судя по виду, достаточно крепкий. Никакого четкого плана у Тома не было. Он сознавал одно: его единственный шанс — взять их на испуг. Том едва успел направить дуло револьвера на дверной замок, как свет погас. Левой рукой он громко забарабанил в дверь; при этом его сумочка сползла на локоть.

За дверьми голоса тут же смолкли. Через несколько секунд по-немецки спросили:

— Кто там?

— Полиция! — рявкнул Том. — А ну открывай!

Послышалась какая-то возня, царапанье ножек стульев о поверхность пола, но звуков панического бегства Том не услышал. Снова тихие переговоры.

— Полиция! — заорал он снова и, ударив в дверь кулаком, добавил: — Ihr seid umringt![20]

Может, в эту самую минуту они удирают через окно? На случай если изнутри начнут стрелять, он прижался к стене справа от двери, но левую руку держал на дверной ручке, чтобы знать, где замок. И тут свет под дверью погас. Том отодвинулся от стены, вставил дуло револьвера между замком и деревом и спустил курок. Револьвер дернулся у него в руке, но Том не дал ему выпасть и в ту же секунду сильно надавил плечом на дверь. Она подалась, но не открылась, — вероятно, там была еще и цепочка.

— Открывай! — прорычал он, надеясь от всего сердца, что напуганные соседи по площадке не станут высовываться. Краем глаза он увидел, что одна из дверей позади него слегка приоткрылась, но это его уже не занимало: он услышал, как стали открывать ту дверь, которая была перед ним. Неужели решили сдаться?

Открыл молодой светловолосый человек в синей рубашке. Свет изнутри упал на лицо Тома, молодой человек вздрогнул от неожиданности, и рука его потянулась к заднему карману брюк. Том сделал шаг вперед.

— Вы окружены! — крикнул он. — Можете прыгать с крыши, внизу вас все равно выловят. Где парень?

Человек в коричневом пиджаке стоял посреди комнаты и с раскрытым от изумления ртом смотрел на Тома. Потом, сделав нетерпеливый жест, стал что-то говорить третьему — широкоплечему мужчине с каштановыми волосами, у которого рукава рубашки были закатаны до локтя. Тот, что в синей рубашке, попытался захлопнуть ногой дверь, но она висела на одной петле и не закрылась. Тогда он метнулся в соседнюю комнату, окно которой выходило на проезжую магистраль. В помещении, где оказался Том, стоял лишь большой овальный стол, верхний свет был потушен, и комната освещалась только торшером.

Несколько секунд царила полная неразбериха, и у Тома даже промелькнула мысль, не стоит ли уносить ноги, пока цел, — убегая, они вполне могли его подстрелить. Может, зря он запретил Петеру звонить в полицию? Используя свой, вероятно, последний шанс, он выкрикнул по-английски:

— Бегите, пока не поздно!

Блондин что-то быстро сказал человеку с закатанными рукавами, передал револьвер сообщнику и скользнул в ту комнату, что справа. Оттуда послышался глухой стук упавшего чемодана. Том опасался, что если кинется искать Фрэнка, то может получить пулю в спину, и продолжал держать под прицелом черноволосого, у которого тоже теперь было оружие.

— Что тут происходит? — раздался голос за спиной Тома. На пороге квартиры стоял, по всей видимости, сосед по площадке, он был в шлепанцах, с широко раскрытыми от страха глазами.

— Убирайся отсюда! — крикнул ему темноволосый, и тот мгновенно исчез. В этот момент из соседней комнаты выбежал третий, сорвал со стула пиджак и с криком «Уходим!» кинулся в помещение направо, столкнувшись с блондином, державшим чемодан.

У Тома мелькнула мысль, не увидели ли киднепперы внизу полицейских, что после выстрелов было вполне вероятно, но потом решил, что дело не в этом — просто они запаниковали. Оба киднеппера проскочили мимо него, направляясь на крышу. Либо они заранее открыли чердачный выход, либо у них имелся от него ключ. Том знал, что в подобных домах не было поэтажных пожарных лестниц — выбраться можно было только через крышу. Последним, едва не сбив Тома с ног, выскочил коренастый мужчина с коричневым чемоданом. Спотыкаясь и скользя, он тоже стал взбегать по железной лестнице, ведущей на крышу.

Том прикрыл входную дверь — насколько это было возможно, потому что от косяка откололся кусок дерева, — и, держа перед собой револьвер, двинулся в соседнее помещение. Оно оказалось кухней. Фрэнк лежал на полу. Руки и ноги его были связаны, рот завязан полотенцем. Он терся головой об одеяло, чтобы освободиться от тряпицы.

— Эй, Фрэнк! — произнес Том и развязал полотенце со рта мальчика.

Тот не откликался. То ли от большой дозы снотворного, то ли от других наркотических веществ изо рта у него бежала слюна, а взгляд был бессмысленным. Чертыхнувшись, Том стал оглядываться в поисках ножа. Он нашел один в ящике кухонного стола, но тот оказался безнадежно тупым, тогда он схватил столовый нож, лежавший рядом с пустыми банками из-под кока-колы.

— Потерпи минутку, сейчас я тебя развяжу, — пробормотал Том и принялся пилить веревку на его запястьях. Веревка была толстой, но тугой узел выглядел еще безнадежнее. Том старался что было сил и одновременно прислушивался к шорохам со стороны входной двери.

Фрэнк попытался сплюнуть на одеяло.

— Давай же, просыпайся, — воскликнул Том, хлопая его по щекам. Сейчас лучше всего было бы дать парню несколько глотков растворимого кофе, можно было даже не греть для этого воду, но Том боялся тратить на это драгоценные минуты. Он принялся распиливать веревки на лодыжках, и после нескольких неудачных попыток ему это наконец удалось. Он попытался поставить Фрэнка на ноги. — Идти сможешь? — спросил Том. Сам он за это время потерял одну туфлю, а теперь скинул и вторую: в данной ситуации легче было обойтись без всякой обуви.

— То-ом? — еле ворочая языком, словно пьяный, произнес Фрэнк.

— Пошли! — заторопил его Том. Одной рукой он приобнял мальчика за шею и потащил к выходу. Он рассчитывал, что, начав двигаться, Фрэнк скорее придет в себя.

В последний раз Том оглядел помещение. Он надеялся обнаружить хоть какое-нибудь доказательство, с помощью которого можно было выяснить, кто эти люди, но не увидел ничего, кроме грязной рубашки в углу. Они сработали чисто и заранее сложили в чемоданы все, что могло бы их выдать. К его немалому удивлению, сумочка все еще болталась на его локте. Лишь теперь он припомнил, как подобрал с пола и сунул туда револьвер перед тем, как поднять Фрэнка. На площадке их ожидала небольшая группа испуганных людей — двое мужчин и одна женщина взирали на него с полным недоумением.

— Все в порядке! — крикнул он по-немецки визгливым, чужим голосом. Люди попятились и дали ему пройти к лестнице.

— Это кто — женщина? — услышал он за собой мужской голос.

— Мы уже вызвали полицию! — запальчиво крикнула женщина.

— Все в порядке! — снова, как ему казалось, очень убедительно сказал Том.

— Надо же, звери какие — накачали парня наркотиками! — донеслось до его ушей, но То́му было не до них. Он с трудом спускался вниз, изнемогая под тяжестью обмякшего тела Фрэнка. Наконец они протиснулись в полуприкрытые входные двери и, провожаемые любопытными взглядами жильцов, стали спускаться на тротуар. Один раз Том едва удержался на ногах, потому что у этой лестницы уже не было перил.

— Господи помилуй, святые угодники! — услышал он восклицание. С тротуара на них глазели двое молодых людей.

— Мы к вашим услугам, прекрасная дама, — галантно сказал один из них, и оба расхохотались.

— Нам нужно такси, — произнес Том.

— Ах, такси! Ну да, конечно, сию минуту, — сказал один.

— Похоже, вы и вправду в нем чрезвычайно нуждаетесь, — добавил его спутник.

С помощью этой развеселой парочки Том с Фрэнком довольно быстро добрались до угла, где оба весельчака с хохотом стали ловить для них машину, при этом они непрерывно шутили по поводу босых ног Тома и закидывали его вопросами о том, чем же все-таки они с мальчиком занимались. Том мельком взглянул на название улицы, где киднепперы скрывали Фрэнка. Бингерштрассе. Он услышал вой сирены. К дому, откуда они только что вышли, подкатила полицейская машина. В это время перед ними остановилось такси. Том влез первым и при помощи молодых людей втащил Фрэнка внутрь.

— Счастливого пути! — крикнул один из пареньков, захлопывая дверцу.

— Нибурштрассе, пожалуйста, — сказал Том. Шофер молча смерил его взглядом, но протестовать не стал. — Дыши глубже, — проговорил Том. Он опустил стекло и потряс Фрэнка за руку, надеясь, что так тот скорее придет в себя. Не обращая внимания на шофера, он стянул с головы парик.

— Весело провели время? — не оборачиваясь, спросил шофер.

— О, ja-a! — восторженно воскликнул Том.

Но вот наконец и Нибурштрассе. Том лихорадочно стал рыться в сумке и, по счастью, сразу нащупал купюру в десять марок. По счетчику было всего семь, но, несмотря на протесты шофера, Том убедил его оставить сдачу себе. Фрэнк выглядел чуть-чуть лучше, хотя ноги по-прежнему его не слушались.

Том нажал на кнопку домофона. К его великому облегчению, дверь приоткрылась. По лестнице навстречу им быстро спускался Петер. При виде Фрэнка он не удержался от изумленного возгласа. Тот попытался кивнуть, но голова его снова скатилась на грудь, словно у него была сломана шея. То́му это почему-то показалось ужасно забавным, и он даже закусил губу, чтобы не рассмеяться вслух: видимо, начинало сказываться нервное напряжение.

Петер помог завести Фрэнка в лифт. Эрик ждал у полуоткрытой двери. Лифт остановился, Эрик распахнул ее пошире.

— Боже мой! — сумел лишь выговорить он.

Том бросил на пол парик и сумочку. Вдвоем с Петером они усадили Фрэнка на диван, после чего Петер вышел и вернулся с влажным полотенцем. Эрик поспешил за кофе.

— Не знаю, чем они его напичкали, — торопливо сказал Том. — Да, я потерял туфли Макса.

Петер, тревожно улыбаясь, смотрел на мальчика. Эрик принес кофе.

— Не горячий, но тебе как раз такой и надо, — ласково сказал он, обращаясь к Фрэнку. — Меня зовут Эрик. Я — друг Тома, ничего не бойся. Он опять теряет сознание! — через плечо проговорил Эрик.

Том, однако, видел, что Фрэнку не хуже, он понемногу прихлебывал кофе, хотя был еще не в состоянии держать чашку самостоятельно.

— Есть хочешь? — спросил его Петер.

— Не надо, он может подавиться, — сказал Эрик. — Кофе с сахаром. Пока этого хватит.

Фрэнк счастливо и пьяно улыбался всем им вместе и То́му в особенности. У Тома пересохло во рту, и он достал себе из холодильника банку пльзенского пива.

— Что там случилось, Том? — спросил Петер. — Ты так прямо к ним и вошел?

— Я выстрелил в замок. Никто не пострадал. Они напуганы… они испугались.

Страшная усталость вдруг навалилась на Тома.

— До смерти хочу помыться, — пробормотал он и отправился в ванную. Он долго стоял под горячими струями, затем пустил прохладную воду. Его халат висел рядом, на двери, и Том запахнулся в него.

Когда он вернулся, то увидел, что Фрэнк откусывает от кусочка хлеба с маслом, который держит Петер.

— Ульрих, — выговорил Фрэнк. — Ульрих и еще Бобо. — Фрэнк произнес что-то еще, но они его не поняли.

— Я спросил, как звали похитителей, — объяснил Петер.

— Оставим это до завтра, — вмешался Эрик. — Завтра он все вспомнит.

Том пошел проверить, на месте ли дверная цепочка. Все было в порядке.

— Ну, теперь рассказывай! — оживленно сказал Петер. — Это же замечательно! Куда они делись — убежали?

— Вроде бы дали деру по крышам.

— Неужели их было трое? — с восхищением глядя на Тома, продолжал Петер расспросы. — Может, их ошарашил твой наряд?

Том лишь улыбнулся. От усталости он не мог говорить, а если бы и мог, то на какую-либо отвлеченную тему.

— Жалко, что тебя не было сегодня в «Хампе», Эрик! — сказал он и нервно рассмеялся.

— Мне пора, — проговорил Петер. Было видно, что уходить ему совсем не хочется.

— Да, кстати, возьми-ка свой револьвер и фонарик тоже. — Том достал из сумочки оружие, а из гардеробной принес карманный фонарь. — И еще раз — огромное-преогромное тебе спасибо! Помни, здесь у тебя еще три патрона осталось.

Петер сунул револьвер в карман, пожелал всем доброй ночи и ушел. Проводив его, Эрик предложил То́му раздвинуть диван. Фрэнк продолжал сидеть, опершись о подлокотник. Глаза его были полузакрыты, на губах блуждала счастливая улыбка. Он напоминал То́му зрителя, засыпающего во время театрального представления. Том пересадил его, как маленького, в кресло, и затем они с Эриком раскрыли диван и постелили простыни.

— Я могу лечь рядом с ним, — сказал Том. — Все равно мы оба так устали, что вряд ли до утра кто-то из нас проснется.

Том принялся раздевать Фрэнка, и тот, правда без большого успеха, пытался ему помогать.

— А в Париж не будешь звонить? — спросил Эрик. — Нужно им сказать, что с парнем все в порядке, а то, не ровен час, эти бандиты еще попытаются шантажировать твоего детектива.

Эрик был абсолютно прав, но звонить почему-то не хотелось.

— Ладно уж, так и быть, — отозвался Том. Он положил Фрэнка на спину, натянул на него простыню, а сверху прикрыл легким одеялом.

Он набрал номер отеля, который припомнил с трудом, и дождался, пока ему не ответил сонный голос Турлоу.

— Здравствуйте, — сказал он. — У нас все в порядке… Да, именно это я и хочу сказать… Здоров, но сонный… Да, транквилизаторы. Нет, не хочу сейчас вдаваться в детали… Нет, потом все объясню… В целости и сохранности… Нет, раньше полудня не позвоним, мистер Турлоу, мы тут все порядком устали.

Турлоу еще что-то говорил, но Том повесил трубку.

— Опять спрашивал насчет денег, — со смешком сказал он Эрику.

— А они у меня в гардеробной! — отозвался тот и рассмеялся тоже.

16

Как и накануне, Тома разбудило уютное журчание кофемолки, однако на этот раз он проснулся с легким сердцем. Фрэнк спал, лежа вниз лицом, и дышал ровно. Том тем не менее положил руку ему на грудь и убедился окончательно, что тот жив. Надев халат, он пошел к Эрику.

— Ну, теперь рассказывай все по порядку. Неужели стрелял только один раз?

— Да, и то в дверь.

Эрик нагружал поднос к завтраку — тут был хлеб различных сортов, баночки с джемом, булочки. Завтрак обещал быть обильным — вероятно, в честь освобождения Фрэнка.

— Парнишка пускай себе спит, — сказал Эрик. — Симпатичный малыш!

— Я с тобой согласен. Он красив, но даже не отдает себе в этом отчета, что всегда приятно.

Они сели завтракать в гостиной за кофейный столик. Том пересказал ему все события предыдущего вечера, начиная с того момента, когда, стоя у бара вместе с Максом и Ролло, он заметил, как парочка, интересовавшаяся Джо, покинула зал.

— Похоже, что это не профессионалы, раз они не заметили, что ты едешь за ними, — заметил Эрик.

— Ты прав. Обоим нет еще и тридцати.

— А как же соседи на Бингерштрассе? Как думаешь, они узнали, кто этот паренек?

Они говорили шепотом, хотя Фрэнк, судя по всему, спал крепко.

— А что, собственно, они теперь могут сделать? Если они и запомнили чьи-то лица, то, скорее всего, похитителей — как-никак они, наверное, не раз встречались с ними на лестнице. Одна женщина кричала, что позвонила в полицию, вероятно, так оно и было, только что из этого? Соседи же понятия не имеют, что происходило. Полиция найдет туфли Макса, и это окончательно собьет их с толку.

Крепкий кофе делал чудеса, настроение у Тома было самое бодрое.

— Мне хочется как можно скорее увезти парня из Берлина, — сказал он, — да и самому тоже не мешало бы поторопиться. Я бы взял билет до Парижа уже на сегодня, но боюсь, Фрэнку это еще не по силам.

Эрик посмотрел на спящего, затем на Тома и со вздохом сказал:

— Мне будет тебя не хватать, Том. Берлин — не такое уж веселое место; хотя ты, наверное, считаешь иначе.

— Не унывай, Эрик. Сегодня предстоит одна операция, в которой я бы не хотел принимать участия, — необходимо вернуть деньги обратно в банки. Можно ли нанять для этого охранников? Или будет достаточно одного?

— Уверен, что одного хватит. Сейчас позвоним.

Эрик вдруг скорчился от смеха и в своем черном атласном халате стал удивительно похож на китайца.

— Я подумал об этих огромных деньжищах и о том бобике, который сидит в Париже и ровным счетом ничего не делает!

— Он отрабатывает свое жалованье у мадам Пирсон! — рассмеялся и Том.

— Ты только представь себе бобика Турлоу в женском наряде! — продолжал потешаться Эрик. — Спорю на что хочешь — у него бы ничего не вышло. Да, жалко, что меня не было вчера в «Хампе», а то я снял бы вас втроем: тебя, Макса и Ролло.

— Верни, пожалуйста, Максу его наряд и поблагодари за меня. Кстати, нужно вынуть из чемодана пистолет того типа — итальянца, не хватало еще, чтобы он попался на глаза охраннику. Можно я сейчас это сделаю? — сказал Том и кивнул в сторону спальни.

— Ради бога! Ты же знаешь, где чемодан.

Том извлек чемодан из гардеробной, принес в гостиную и раскрыл. Дуло револьвера, зажатого между конвертами и стенкой чемодана, смотрело прямо на него.

— Что-нибудь не так?

— Нет-нет, все в полном порядке.

Том осторожно вынул револьвер и сразу проверил, не снят ли он с предохранителя.

— Надо будет подарить его кому-нибудь. Не думаю, что стоит рисковать и брать его с собой в самолет. Эрик, может, ты его возьмешь?

— А, позавчерашний трофей! Что ж, буду весьма признателен. У нас тут с этим строго, даже складные ножи и те разрешают продавать только с коротким лезвием.

— Тогда примите от благодарного гостя, — сказал Том.

Эрик взял подарок и унес его к себе в спальню.

— Не-ет… н-не надо! — простонал Фрэнк. Он пошевелился и весь напрягся. — Н-не пойду… Н-не надо! — крикнул он и стал выгибать спину.

Том начал тормошить его, приговаривая:

— Фрэнк, это я, Том! Ты в безопасности!

Фрэнк приоткрыл глаза, нахмурился и попытался сесть. Потом потряс головой и сказал:

— Ох, это вы, Том!

— На-ка вот, выпей кофе.

Фрэнк обвел недоумевающим взглядом стены, потолок и затем спросил:

— Как мы тут очутились?

Том не ответил. Он держал чашку, и Фрэнк отхлебнул.

— Это гостиница?

— Нет, это квартира Эрика Ланца — того самого, от которого мы тебя прятали у меня дома, помнишь?

— Да. Ну да, помню, конечно.

— Голова болит?

— Нет. А где мы — в Берлине?

— Так точно, в квартире на третьем этаже. Хорошо бы нам с тобой уехать сегодня в Париж. Может, вечерним рейсом, если ты сможешь нормально двигаться. Что они тебе давали — снотворное или кололи?

— Снотворное в таблетках. Растворяли в кока-коле и заставляли глотать. Укол сделали только один раз, еще в машине. Прямо в бедро, — медленно, с трудом ответил Фрэнк.

«Значит, прямо там, в Грюнвальде», — подумал Том. Это уже выглядело вполне профессионально. Он протянул Фрэнку хлеб с маслом, и тот покорно откусил кусочек.

— Они тебя кормили?

Фрэнк сделал слабую попытку пожать плечами:

— Не помню. Пару раз меня вырвало… и в туалет они меня водили редко… Вроде я даже обмочился — гадость какая! — Его передернуло, и он стал озираться, как будто боялся увидеть где-то рядом свои обмоченные брюки.

— Да брось ты об этом думать, Фрэнк, — сказал Том.

В это время вернулся Эрик, и Том представил их друг другу. Фрэнк натянул до подбородка простыню. Его все еще сильно клонило в сон, но он бодрился изо всех сил.

— Очень рад, очень рад, — проговорил Эрик. — По-моему, вам уже лучше, а?

— Да, — отозвался Фрэнк. Он с заинтересованным недоумением смотрел на тот край старинного, набитого волосом дивана, который не был прикрыт простыней. — Том сказал, я у вас дома. Спасибо большое.

Том принес Фрэнку его пижаму.

— Твой чемодан здесь, — сказал он. — Можешь одеться и побродить по квартире. Хорошо бы тебе сейчас пройтись по свежему воздуху, но с этим лучше повременить. — Затем он обратился к Эрику: — Прежде всего нужно созвониться с одним из банков. Какой, по-твоему, крупнее — ADCA или «Дисконт»?

— Банки? Зачем банки? — спросил Фрэнк, натягивая под простыней пижамные штаны. — Это что — выкуп? — Голос его звучал сонно и абсолютно равнодушно.

— Да-да. Это деньги за тебя, — ответил Том. — Ну-ка, догадайся, сколько ты стоишь, а?

Он старался разговорить Фрэнка, но тот по-прежнему реагировал на все очень вяло.

Том порылся в бумажнике и достал квитанции: их номера наверняка нужно будет назвать при телефонном разговоре с банком.

— Выкуп… — все так же медленно произнес Фрэнк. — И у кого эти деньги?

— У меня. Их вернут твоей матери. Об этом я позже расскажу тебе.

— Я знаю, они назначали встречу. Один из них говорил по телефону на английском, я слышал. После двое ушли, а один остался.

Речь Фрэнка все еще оставалась замедленной, но говорил он довольно уверенно. Эрик протянул руку к столу и взял из серебряной вазочки одну из своих любимых черных сигарет.

— Я был на кухне… все время… — продолжал Фрэнк. Глаза его наполнились слезами. — Но думаю, что я все понял правильно.

Том подлил ему еще кофе. Эрик между тем не терял времени даром. Он дозвонился в банк, попросил директора и, назвав свой адрес, стал договариваться насчет возврата денег, полученных вчера господином Томом Рипли.

Эрик вел переговоры со знанием дела, и То́му не пришлось вмешиваться.

Фрэнк неуверенно встал на ноги и, увидев раскрытый чемодан, набитый пухлыми конвертами, коротко спросил:

— Это они и есть?

— Да, — ответил Том.

Он направлялся в ванную, чтобы принять душ и переодеться. Взглянув через плечо, он увидел, как Фрэнк осторожно обходит чемодан, словно там лежала ядовитая змея.

Стоя под душем, он вспомнил о своем обещании Турлоу позвонить до полудня. Возможно, и Фрэнку захочется поговорить с братом. Он вышел из ванной и сказал, что будет связываться с детективом по имени Турлоу и с Джонни, что они в Париже. Фрэнк никак не отреагировал на его слова, но, когда Том спросил, не хочет ли он поговорить с Джонни, он несколько оживился и сказал, что да, пожалуй.

— Мальчик стоит рядом со мной, — сказал Том, когда его соединили с Турлоу. — Хотите сами услышать его голос?

Фрэнк отрицательно затряс головой, но Том почти насильно заставил его взять трубку.

— Ему нужно знать, что ты в порядке. Только не упоминай об Эрике, — шепнул Том.

— Алло? Да, со мной все нормально. Да, да, в Берлине… Том… Это он меня освободил прошлой ночью… Я точно не знаю… Ну да, они здесь, — отрывисто говорил Фрэнк.

Эрик знаками показал То́му на прослушивающий аппарат, но То́му не хотелось им пользоваться.

— Уверен, что нет… — отвечал Фрэнк. — Зачем они То́му, они все будут переведены… — Видимо, его прервали. Он довольно долго слушал молча и потом раздраженно крикнул в трубку: — Вот еще! Неужели вы думаете, что я собираюсь обсуждать это с вами сейчас по телефону?! Говорю вам — я не знаю и знать не хочу… Ладно, пожалуйста. — Затем уже другим, мягким голосом он произнес: — Это ты, Джонни? Привет, старик. Ну да, я же только что сказал — у меня полный порядок… Не знаю. Я только-только очухался. Да не дергайся ты — у меня все кости целы…

Последовала долгая пауза: он слушал, что ему говорил брат, и Том увидел, как паренек вдруг помрачнел.

— Что-что? Это как надо понимать? — отрывисто спросил он. — Ты хочешь сказать… хочешь сказать, что она не приедет, потому что ей на меня наплевать? — Том услышал в трубке беззаботный смех Джонни. — По крайней мере, она позвонила, — бледнея на глазах, сказал Фрэнк и нетерпеливо бросил: — Ладно, я все понял.

В трубке опять раздался голос Турлоу, и на этот раз Том стал внимательно слушать: «…Когда приедете в Париж», — поймал он обрывок фразы, затем: «В Берлине вас что-то удерживает? В чем дело, Фрэнк?»

— А в Париже я что потерял? — с раздражением отпарировал Фрэнк.

— Матушка ждет вас дома. Мы все заботимся о вашей безопасности.

— Я и так в безопасности.

— А этот… Том Рипли? Он разве не уговаривает вас остаться?

— Никто не думает меня уговаривать, — отчеканивая каждое слово, возмущенно отозвался Фрэнк.

— Передайте трубку мистеру Рипли, Фрэнк.

Фрэнк хмуро протянул То́му трубку и выругался шепотом, сразу став похожим на рассерженного американского мальчишку с улицы.

— Рипли слушает, — проговорил Том, провожая глазами Фрэнка, который, похоже, отправился искать ванную.

— Мистер Рипли, войдите в мое положение. Я здесь для того, чтобы обеспечить благополучное возвращение мальчика домой. Я… чрезвычайно благодарен вам за то, что вы сделали, но мне нужно сообщить его матери, как это все было организовано и когда она его увидит. Может, мне самому приехать в Берлин?

— Не думаю, что это разумно. Нужно спросить Фрэнка. Последние два дня дались ему очень тяжело. Они напичкали его транквилизаторами.

— Голос у него звучит вполне нормально.

— Физически он не пострадал.

— Теперь о той валюте, которая вами получена. Фрэнк сказал…

— Деньги будут возвращены в банк сегодня же. Вы не подумали о том, что это весьма деликатная тема, мистер Турлоу, — особенно если учесть, что ваш телефон могут прослушивать? — насмешливо заметил Том.

— Почему это его могут прослушивать?

— Из-за вашей профессии, разумеется, — отозвался Том таким тоном, словно профессия детектива была несколько сомнительного свойства, такого же, к примеру, как профессия девушки по вызову.

— Миссис Пирсон, естественно, была рада услышать, что деньги сохранены, но поймите, мистер Рипли, я не могу сидеть сложа руки в Париже и ждать, пока Фрэнк или вы за него будете решать, когда ему возвращаться.

— Ну, Париж — далеко не самый плохой для пребывания город, есть места и похуже, — с насмешливой учтивостью произнес Том и попросил передать трубку Джонни. — Джонни?

— Да, мистер Рипли! Мы ужасно рады, что с Фрэнком все обошлось. — Голос у Джонни был чуть более низкий, чем у Тома, и звучал вполне дружелюбно. — Полиция банду задержала?

— Полицию в это дело не посвящали.

— Выходит, вы освобождали его один?

— Не совсем. Мне помогали друзья.

— Мама просто счастлива. Сначала она насчет вас… не очень-то…

Он смущенно замолчал, но Том понял, что хотел сказать Джонни: миссис Пирсон не очень-то ему доверяла.

— Джонни, что вы говорили Фрэнку насчет звонка из Америки?

— Это Тереза звонила. Сначала она хотела приехать, но потом узнала, что Фрэнк жив-здоров, и раздумала. Она не сказала прямо, но я-то знаю: у нее другой парень. Я сам их познакомил, и перед моим вылетом из Америки она сама мне про него говорила.

— И вы сообщили об этом Фрэнку?

— Я подумал, чем раньше он об этом узнает, тем лучше. Я не объяснял ему, кто это, просто сказал, что у нее теперь другой.

«Да, — подумал Том, — в этом между братьями дистанция огромного размера. Джонни явно придерживался принципа „с глаз долой — из сердца вон“».

— Понятно, — протянул Том. Он не стал говорить, что именно в данный момент Джонни не стоило сообщать Фрэнку эту новость. — Ладно, Джонни, пока.

То́му показалось, будто он смутно слышит голос Турлоу, тот настаивал, чтобы ему снова дали поговорить. Он быстро положил трубку на рычаг.

— Дураки набитые! — крикнул он, но никто его не услышал: Фрэнк снова заснул, а Эрик был у себя.

Охранник из банка мог прибыть в любую минуту. Эрик вошел в комнату, и Том сказал:

— Может, пойдем пообедаем рядом в ресторане — если ты свободен, конечно?

То́му очень хотелось посмотреть, как Фрэнк будет уплетать что-нибудь солидное: стейк или хотя бы шницель по-венски, с тем чтобы он хоть немного восстановил свои силы.

— С удовольствием, — ответил Эрик.

Прогудел звонок. Вероятно, пришел курьер из банка. Том тронул Фрэнка за плечо:

— Фрэнк, вставай, дружище. Вот, возьми мой халат и быстро иди к Эрику в комнату. Нам нужно тут кое с кем встретиться.

Фрэнк сделал, как ему было велено, а Том расправил одеяло на диване.

Курьер оказался низеньким полноватым человеком в штатском, однако его сопровождал высокий охранник в форме. Курьер представил свое удостоверение и сказал, что внизу у них машина с шофером, но он особенно не торопится. При нем было два больших кейса. Первые несколько минут Том заставил себя смотреть, как пересчитывали деньги. Запечатанный конверт проверять не стали, зато пачки в открытых конвертах требовали формальной проверки — несмотря на то что они были упакованы в бандероли, вытащить оттуда одну-две купюры по тысяче марок не представляло большого труда.

— Проследишь вместо меня, Эрик? Мне нужно поговорить с Фрэнком, — попросил он.

— Конечно! Только учти — тебе еще надо будет кое-что подписать.

— Я вернусь через пару минут.

Фрэнк босиком сидел в Эриковой спальне, приложив ко лбу мокрое полотенце.

— Нескладно вышло. У меня вдруг закружилась голова, — сказал он.

— Скоро пойдем в ресторан, поедим и поправим настроение, ладно, Фрэнк? Может, примешь прохладный душ?

— Хорошо бы.

Том зашел в ванную, открыл кран и крикнул:

— Давай иди, только не поскользнись.

— А что они там делают?

— Деньги пересчитывают. Сейчас принесу тебе кое-что из одежды.

Он прошел в гардеробную, достал из чемодана Фрэнка синие полотняные брюки и свитер без ворота. Он также прихватил собственные шорты, поскольку не смог их отыскать у Фрэнка. Дверь в ванную была не заперта, Том вошел в тот момент, когда Фрэнк уже вытирался.

— Ну, как насчет Парижа? Хочешь — можем вылететь хоть сегодня.

— Нет, — отрывисто и очень решительно ответил Фрэнк. Брови его были по-взрослому нахмурены, а в глазах стояли детские слезы.

— Мне известно, что Джонни сказал тебе… насчет Терезы.

— Ладно. Это еще ведь не конец света, — буркнул Фрэнк. В сердцах он кинул полотенце на край ванны, но тут же опомнился и аккуратно повесил его на перекладину. Повернувшись спиной к То́му, он стал надевать шорты, затем оглянулся и, сверкая глазами, выкрикнул: — Не хочу я прямо сейчас в Париж! Не хочу — и все тут!

Том его понял: возвращение в Париж означало для Фрэнка капитуляцию сразу по двум позициям: он должен быть принять как неизбежность измену Терезы и свое возвращение к семье.

Том надеялся, что после ланча Фрэнк будет в состоянии смотреть на вещи с бо́льшим оптимизмом.

— Том! — услышал он голос Эрика и вышел в гостиную. Он внимательно просмотрел выписанную квитанцию. Названия всех трех банков были указаны рядом с полученными оттуда суммами. Курьер говорил по телефону, и Том успокоился, уловив в быстрой речи знакомое слово «орднунг» — «порядок». Он расписался. Фамилия Пирсон нигде не фигурировала, указан был лишь номер счета в швейцарском банке. После рукопожатий Эрик пошел провожать курьера до дверей.

Вошел Фрэнк, уже одетый, но босиком, и тут снова появился Эрик. Он сиял и вытирал платком вспотевший от волнения лоб.

— Полагаю, что на дверях моей квартиры теперь можно повесить Gedenktafel — как это по-вашему?

— Памятную табличку, ты хочешь сказать? Нет, вместо этого отметим великое событие спасения двух миллионов в ресторане. Столик надо заказывать заранее?

— Лучше заказать. Сейчас сделаем. На троих?

— Я бы с удовольствием пригласил Макса и Ролло, если только они свободны.

Эрик рассмеялся:

— Где там! Ролло — тот ложится только под утро, так что наверняка еще спит, а Макс — парикмахер, ездит к клиентам сам. Их можно застать дома только вечером, часов около шести.

Том решил, что непременно пошлет им из Парижа какой-нибудь презент, к примеру пару необычных париков. Надо будет не забыть спросить у Эрика их адрес.

Ехали на машине Эрика. Перед уходом Том залепил телесного цвета пластырем родинку на щеке Фрэнка. Крем-пудры Элоизы у Фрэнка уже не оказалось, что было совсем не удивительно.

— Хочу, чтобы ты поел поплотнее, дружок, — сказал Том, рассматривая внушительное меню. — Давай возьмем тебе копченого лосося, я знаю, ты его любишь.

— А я возьму свое любимое суфле из печени — это нечто непередаваемое! — сказал Эрик.

Потолки в ресторане были высоченные, белые стены украшали зеленые с золотом гобелены, скатерти были изящны, официанты держались как королевские особы. При ресторане работал гриль-бар. Там обслуживали тех, кто был «недостаточно хорошо» одет. В данном случае под эту категорию подпали двое мужчин в синих джинсах. Хотя свитера и пиджаки на них были вполне приличные, им было вежливо указано по-немецки проследовать в бар.

Фрэнк ел, но не реагировал на шутки Тома и был мрачен. Том, разумеется, понимал, что тоскливые мысли о Терезе окутали его, словно черные тучи. Знал ли паренек или только подозревал, кто именно стал его соперником? Том не стал его спрашивать. Он лишь чувствовал, что для Фрэнка начался болезненный процесс расставания с несбыточными мечтами, процесс духовного освобождения из плена идеала, который для него был воплощен в единственной в мире девушке.

— Еще шоколадного торта? — спросил Том Фрэнка и подлил в его бокал белого вина. Это была уже их вторая бутылка.

— Торт здесь фирменный и еще штрудель! — поддержал его Эрик. — Да, этот обед стоит запомнить! — Он аккуратным, точным движением вытер салфеткой рот и со смешком добавил: — Ну и утро тоже вышло памятное!

Их столик стоял у стены, в небольшом алькове — достаточно уединенном для создания романтического настроя и в то же время позволяющем — при желании — наблюдать за другими. В настоящий момент они сами не были предметом чьего-либо наблюдения, и это напомнило То́му о том, что, слава богу, с паспортом у Фрэнка в аэропорту проблем не будет — его документы на имя Бенджамина Эндрюса все это время спокойно лежали в чемодане, в квартире Эрика.

— Когда опять увидимся, Том? — спросил Эрик.

— Наверное, когда у тебя будет что оставить в Бель-Омбр — и я не имею в виду подарок для дома! — отозвался Том.

Разрумянившийся от вина и обильной еды Эрик прыснул от смеха.

— Хорошо, что ты напомнил об этом, — сказал он. — Простите, совсем забыл. У меня в три часа встреча. Сейчас всего четверть третьего, так что я успеваю.

— Мы можем взять такси, и тебе не надо будет нас подвозить.

— Зачем? Это по пути, так что без проблем, — отозвался Эрик и задумчиво взглянул на Фрэнка.

Тот расправился с тортом и с нетерпением крутил в руках ножку бокала. Эрик вопросительно приподнял брови. Том молча расплатился. Когда они вышли и направились к стоянке, солнце светило вовсю. Том похлопал Фрэнка по спине, улыбнулся, но ничего не сказал. Да и что он мог ему сказать? Что идти по солнышку несравненно лучше, чем лежать связанным на кухонном полу? Такую фразу мог бы произнести Эрик, но он тоже молчал. Том предпочел бы более длительную прогулку, но показываться рядом с Фрэнком Пирсоном, когда не исключено, что кто-то его опознает, было крайне неразумно, и они сели в машину. Эрик высадил их на углу, рядом со своим домом. Подходя к дому, Том огляделся, но ничего подозрительного не обнаружил. В холле они не встретили никого и благополучно добрались до квартиры. Фрэнк всю дорогу молчал.

Когда пришли, Том сразу приоткрыл окно, скинул пиджак и повернулся к Фрэнку:

— Давай-ка все же поговорим о возвращении в Париж.

Фрэнк неожиданно закрыл лицо руками. Он сидел на маленькой софе, упершись локтями в расставленные колени, и рыдал.

— Не обращай на меня внимания, — неловко проговорил Том. Он знал, что такие взрывы отчаяния проходят скоро, и действительно, через пару минут мальчик оторвал руки от лица и, сунув их в карманы, поднялся на ноги.

— Извините, — пробормотал он.

Том прошел в ванную и довольно долго чистил зубы, специально для того, чтобы дать время Фрэнку успокоиться. Вернувшись, он ровным голосом произнес:

— Ну хорошо, в Париж тебе не хочется. А как насчет Гамбурга?

— Куда угодно — только не в Париж, — блестя глазами, истерично выкрикнул Фрэнк.

Том, глядя в пол, сказал:

— Что значит — «куда угодно»? Лишь ненормальный может так говорить. Насчет Терезы — я тебя понимаю. Это, как принято говорить, полная отставка.

Фрэнк стоял неподвижно, словно статуя, устремив на Тома вызывающий взгляд. Том мог бы добавить к уже сказанному, что все равно больше нельзя откладывать возвращение, но подумал, что это было бы слишком жестоко. Может быть, действительно съездить вместе с ним к Ривзу? Сменить обстановку, так сказать? Самому То́му эта идея вдруг показалась очень соблазнительной.

— Берлином я сыт по горло, — бодро сказал он вслух. — Не съездить ли нам в Гамбург, к Ривзу? По-моему, там, во Франции, я тебе о нем говорил, это мой хороший друг.

Фрэнк быстро поднял на него глаза. Приступ ярости миновал, и он снова стал самим собой — вежливым, воспитанным подростком.

— Помню. Вы еще сказали, что они с Эриком приятели.

— Да, действительно, — начал Том и остановился. Он подумал, что сейчас самое время нажать на Фрэнка, усадить его в парижский самолет — и сделать ручкой… Его смущало одно. Он был почти уверен, что, сойдя с самолета, Фрэнк не отправится в отель, а снова сбежит.

— Попробую дозвониться до Ривза, — сказал он, и в этот момент раздался телефонный звонок. Это оказался Макс. — Как дела, Макс? У меня тут твой парик и вечерний прикид.

— Нормально. Хотел позвонить утром, но я… как это у вас говорят? — застрял. Не дома ночевал. Час назад звонил, но у вас никто не подошел. Как там мальчик?

— Он здесь.

— Так ты его освободил?! Ты цел, он цел — все вы там живы?

— Не волнуйся, все живы, и никто не пострадал. — Произнеся это, Том болезненно сморщился: ему вспомнился итальянского вида тип с проломленным виском на улице Любарс.

— Ролло нашел, что ты выглядел потрясно, я даже чуть тебя не приревновал, ха-ха! Эрик дома? У меня для него новости.

— Нет, у него в три часа встреча. Может, я ему передам?

— Нет, лучше я сам.

Порывшись в справочнике, Том набрал номер Ривза. Ему ответил женский голос. Очевидно, трубку взяла Габи — приходящая экономка, еще более пышная особа, чем его мадам Аннет, но от этого ничуть не менее энергичная и преданная своему делу.

— Габи? Это Том Рипли. Как у вас там дела? Господин Мино дома?

— Нет. Хотя подождите, — по-немецки произнесла Габи. Через минуту он услышал в трубке ее прерывистое дыхание. — Господин сейчас подойдет.

— Здравствуй, Том, откуда звонишь?

— Из Берлина.

— Из Берлина? Что ты там потерял? Заезжай меня навестить, буду рад!

Ривз говорил в своей обычной манере — серьезной и обманчиво наивной.

— По телефону долго объяснять, но я и сам хотел к тебе заехать. Если ты не возражаешь, я бы приехал уже сегодня.

— Ну конечно, Том! Для тебя я всегда свободен, а на сегодня и так ничего не планировал.

— Со мной друг, молодой американец. Ты сможешь нас приютить на одну ночь?

— Да хоть на две! Во сколько приедете? Билеты у вас уже есть?

— Нет, но попытаюсь достать на один из вечерних рейсов — семи-, восьми- или девятичасовой. Давай так договоримся — я перезвоню лишь в том случае, если не достану билеты, а так — просто приедем, и все тут. Как — подходит?

— Конечно! Буду очень-очень рад!

— Ну вот, — с улыбкой обернулся Том к Фрэнку, — все и решилось. Ривз согласен нас принять.

Фрэнк сидел на маленьком диванчике и курил, что было для него необычно. Он поднялся навстречу, и То́му внезапно показалось, что он вырос за прошедшие двое суток. Это впечатление еще усилилось, когда Фрэнк сказал:

— Извините, я позволил себе раскиснуть. Это больше не повторится. Я выживу.

— А я нисколько в этом и не сомневался.

— Хорошо, что мы едем в Гамбург. У меня нет ни малейшего желания встречаться с этим детективом, который сидит в Париже. Господи боже, почему бы им обоим не убраться обратно прямо теперь?! — воскликнул он, снова вспылив.

— Потому что они хотят быть уверены на сто процентов, что ты вернешься домой, — примирительно сказал Том.

Затем он заказал по телефону два билета до Гамбурга на семь двадцать.

Пока он звонил, вернулся Эрик. Том посвятил его в их новые планы, которые Эрик встретил с энтузиазмом. Незаметно для Фрэнка, укладывающего вещи, Эрик подал знак, чтобы Том вышел с ним в соседнюю комнату.

— Звонил Макс, — сообщил Том, идя за ним следом. — Он сказал, что еще перезвонит.

— Спасибо. — Эрик прикрыл за собой дверь и, протягивая То́му сложенную газету, негромко сказал: — Думаю, тебе полезно взглянуть вот на это. — При этом уголки его рта едва заметно приподнялись и сразу вернулись в прежнее положение, отчего создавалось впечатление не столько улыбки, сколько нервного тика. — И никаких улик… пока, — добавил он многозначительно.

На первой странице «Абенда» — «Вечерней газеты» — пространство в две колонки занимало фото сторожки с навесом и лежавшей лицом вниз безжизненной фигуры под ним. Голова лежавшего была повернута чуть влево, и проломленный висок, а также залитое темной кровью лицо были видны вполне отчетливо. Том быстро пробежал глазами сопроводительный текст. Из него следовало, что в среду рано утром на улице Любарс был обнаружен труп неизвестного. Верхняя одежда на нем была итальянского производства, нижнее белье куплено в Германии. У мужчины проломлен череп. Вероятно, причиной смерти явились удары, нанесенные тупым предметом. Полиция пытается установить личность убитого и опрашивает жителей района, с тем чтобы выяснить, не слышал ли кто-нибудь в ту ночь чего-либо необычного.

— Ты все понял? — спросил Эрик.

— Да, — ответил Том. Он стрелял дважды, и, хотя мужчина умер не от выстрела, наверняка найдутся люди, которые слышали стрельбу, а может, найдется и свидетель, видевший незнакомца с тяжелым чемоданом в руках… — Не хочу на это смотреть, — сказал он, сложил газету и, оставив ее на письменном столе, взглянул на часы.

— Я довезу вас до аэропорта, у нас еще есть время в запасе, — предложил Эрик и оживленно заметил: — А мальчику-то совсем не хочется ехать домой — или я не прав?

— Абсолютно прав. Сегодня брат сообщил ему, что его девушка нашла себе другого. Если бы ему уже было лет двадцать, он воспринял бы это совсем иначе, — произнес Том. Он не был уверен в том, что сказал. К тому же нежелание Фрэнка возвращаться домой имело и другую причину — совершенное им убийство отца.

17

Самолет подлетал к Гамбургу. Том очнулся от дремоты, едва успев поймать сползавшую с колен газету. Фрэнк глядел в окно, но они были еще высоко, и из-за облаков трудно было что-либо разглядеть. Том торопливо выкурил сигарету. Стюардессы уже сновали взад и вперед, собирая оставшиеся стаканы и подносы. Том заметил, что Фрэнк взял в руки немецкую газету и глядит на фотографию с мертвым мужчиной. Фрэнк смотрел на нее равнодушно. Том не рассказал ему о том, где должна была состояться встреча с киднепперами в первый раз, просто сообщил, что сумел их перехитрить. «Вы их выследили?» — спросил тогда Фрэнк. Он ответил, что догадался о том, где держали Фрэнка, благодаря тому, что сообщил ему Турлоу, а также благодаря помощи друзей из бара для геев. Эту часть его повествования Фрэнк выслушал с живым интересом и с восхищением смелостью Тома — так, во всяком случае, То́му хотелось думать. По поводу того, были ли пойманы похитители с Бингерштрассе, в газете не сообщалось ничего. Это было вполне понятно, ведь о том, что они собой представляют, никто, кроме Тома, не знал, хотя, может, они и были известны полиции по каким-то прежним нарушениям закона. Самое главное — что у них наверняка не было постоянного места жительства.

В аэропорту они без всяких затруднений прошли паспортный контроль, получили багаж и сели в такси. В сумерках Том все же пытался показать Фрэнку местные достопримечательности: купол собора, первый из многочисленных каналов с горбатыми мостиками, затем район Альстерс. Они вышли из машины на подъездной аллее, которая вела к дому, где жил Ривз. Это был внушительного вида особняк, в настоящее время поделенный на несколько отдельных квартир. У Ривза То́му уже доводилось бывать раньше. Он нажал кнопку домофона, и их тотчас же впустили. Когда они поднялись, Ривз ждал их у лифта. Том представил Фрэнка, назвав его Беном, и Ривз гостеприимно распахнул перед ними двери. Квартира Ривза всегда поражала Тома своей безукоризненной чистотой и размерами. На белых стенах всюду были развешаны картины импрессионистов, а также представителей более современных художественных школ. Вдоль стен тянулся ряд низких книжных шкафов — главным образом с книгами по искусству. Помещение украшали несколько высоких фикусов и филодендронов. Оба больших окна, в настоящий момент задернутые желтыми шторами, выходили на Ауссенальстер. Стол был накрыт на троих. Том заметил, что картина Дерватта (не подделка) в розовато-бледных тонах с изображением лежащей на постели и, очевидно, умирающей женщины по-прежнему висела над камином.

— Ты сменил ей раму — я не ошибся?

— Как ты наблюдателен, Том. Рама была повреждена. Картина упала во время взрыва, и рама треснула. Эта, бежевая, мне больше нравится, та была светловата.

Ривз проводил их в комнату для гостей.

— Располагайтесь, — радушно сказал он. — Надеюсь, вас не кормили в самолете, потому что у меня все готово к ужину, но прежде давайте выпьем по бокалу белого вина и немножко поболтаем.

В комнате для гостей стояло широкое двуспальное ложе, и Том припомнил, что на нем какое-то время спал Джонатан Треванни.

— Как, ты сказал, зовут твоего юного друга? — как бы невзначай спросил Ривз, когда они все переходили в гостиную, и по его улыбке Том понял, что Ривз догадался, кого привез к нему Том.

— Потом все объясню, — скороговоркой произнес Том, хотя у него не было никаких причин скрывать что-то от Ривза. Фрэнк отошел в дальний угол комнаты и остановился возле одной из картин. — В прессе об этом не сообщалось, но в Берлине парня похитили, — негромко сказал Том.

— Да ну?! — Ривз со штопором в одной руке и бутылкой вина в другой застыл на месте. Он приоткрыл рот от удивления, и при этом безобразный розовый шрам, шедший через всю правую щеку до верхней губы, казался еще длиннее.

— Это случилось в прошлое воскресенье в Грюнвальдском лесу.

— Как это произошло?

— Мы были вместе, я потерял его из виду буквально на пару минут — ну и… Фрэнк, иди, присядь. Здесь тебя никто не выдаст.

Фрэнк взглядом дал понять То́му, что не возражает, если Том расскажет Ривзу все как было.

— Фрэнк только вчера освободился, — продолжал Том. — Его пичкали транквилизаторами, так что он еще немного не в себе.

— Ничего подобного, я чувствую себя нормально, — отозвался Фрэнк. Он подошел к картине над камином и, обернувшись к То́му, с улыбкой воскликнул: — Правда, здорово?

— Ты прав, это очень хорошо. — Картина и ему очень нравилась: он любил этот приглушенный розовый тон — то ли покрывала, то ли ночной рубашки на мутно-коричневом и темно-сером фоне. И эта старая женщина — просто ли она устала от жизни или действительно умирает, как следовало из названия?

Словно развивая его мысль, Фрэнк вдруг спросил:

— Может, это не женщина, а мужчина?

Том как раз подумал, что Джефф Констант и Эдмунд Банбери, вероятно, сами дали картине такое название, потому что Дерватт не утруждал себя придумыванием названий и на самом деле трудно было сказать с уверенностью, кто это — мужчина или женщина.

— Вам нравится Дерватт? — спросил Фрэнка Ривз, приятно удивленный.

— Фрэнк сказал, что у его отца в Штатах есть один Дерватт — один или два, Фрэнк?

— Один. «Радуга».

— Ах да, та самая… — произнес Ривз. Он сказал это так, словно любовался ею в настоящий момент.

Фрэнк перешел к следующей картине — некоего Дэвида Хокни.

— Ты передал им выкуп? — продолжил свои расспросы Ривз.

— Нет, не передал, хотя деньги были при мне.

— И много?

— В долларах два миллиона.

— Ну и ну… И что он теперь?

— Собирается домой. Ривз, если не возражаешь, мы хотели бы остаться у тебя еще на одну ночь. Через день я возьму билеты до Парижа. В гостинице его могут опознать, а мне бы этого не хотелось. Еще один день отдыха ему просто необходим.

— Конечно, Том. Я только не совсем понял — его все еще разыскивает полиция?

Том неловко пожал плечами:

— Во всяком случае, до похищения она его разыскивала. Надо думать, тот детектив в Париже известил хотя бы местную полицию, что парня уже нашли. О том, что он был похищен, вообще официально не сообщали.

— И куда ты должен его доставить?

— В Париж. Там сидит этот сыщик, которого наняло семейство, и с ним Джонни — брат Фрэнка.

С бокалом вина Том проследовал за Ривзом на кухню, где тот достал из холодильника ветчину, телятину, нарезанные колбасы и маринованные овощи. Последние, как объяснил Ривз, были приготовлены Габи собственноручно. Габи жила в этом же доме, у других своих хозяев, но настояла на том, чтобы забежать перед приездом гостей и самой разложить по тарелочкам все, что она выбрала для них.

— Мне повезло, что ей у меня нравится, — заметил Ривз. — У меня ей интереснее, чем у ее основных работодателей, — и это несмотря на то, что меня подрывали. Счастье, что ее не было тогда в квартире.

За столом они беседовали о вещах, не связанных с Фрэнком, но касавшихся Берлина. Ривз расспрашивал об Эрике, о том, кто его друзья и есть ли у него подружка. Последний вопрос заставил Тома задуматься, есть ли вообще место для женщин в жизни этих двух мужчин при их сомнительной и рискованной профессии? «Хорошо, что у меня есть моя Элоиза», — растроганно подумал Том. Элоиза однажды сказала, что ей он нравится (или она употребила слово «любить»?) потому, что дает ей возможность оставаться самою собой и позволяет дышать свободно. Это ее замечание порадовало Тома, хотя он не собирался предоставлять Элоизе свободу перемены партнера — то, что немцы называют «либестраум».[21]

Ривз поднял глаза на Фрэнка и заметил, что у того слипаются глаза. Его устроили на кровати в комнате для гостей. Было еще около одиннадцати, и мужчины устроились в гостиной с новой бутылкой вина. Том рассказал Ривзу всю историю Фрэнка с самого начала — с того момента, когда Фрэнк, найдя себе работу, отыскал его в Вильперсе. Особенный интерес Ривза вызвала история с переодеванием. Он очень веселился и расспрашивал обо всех подробностях. Вдруг его словно осенило:

— Я же видел газету с фотографией, я помню, там была названа эта улица — Любарс!

Он кинулся к полке и отыскал там газету.

— Я ее уже видел, — натянуто произнес Том. Его вдруг стало подташнивать, и он поставил бокал на стол. — Там сфотографирован тот самый парень итальянского типа, которого я сшиб с ног.

— Когда ты оттуда уходил, тебя никто не видел? Ты в этом уверен?

— Уверен. Давай подождем до завтра, посмотрим, что еще напишут в газетах.

— Мальчик про это знает?

— Нет. И пожалуйста, не упоминай при нем о Любарсе. Можно тебя, дружище, опять потревожить? Свари-ка мне еще кофе.

То́му настолько не хотелось оставаться одному, что он пошел за Ривзом на кухню. Мысль о том, что он убил человека, была не из приятных, хотя для него это было не первое убийство. Он заметил, что Ривз испытующе смотрит на него. Лишь об одном Том не сказал и не собирался говорить Ривзу — о том, что Фрэнк явился причиной смерти своего отца. Он утешал себя тем, что Ривз сам читал о смерти Пирсона-старшего и о том, что вопрос, было это самоубийство или несчастный случай, так и остался открытым, но Ривзу не пришло в голову спрашивать, не Фрэнк ли столкнул с обрыва своего отца. И тут Ривз задал вопрос:

— Что вынудило паренька бежать из дома — неожиданная смерть отца или, может, девушка — как ее там, Тереза, кажется?

— Думаю, девушка тут ни при чем. Когда он уезжал, между ними было полное согласие. Он даже написал ей, когда жил у меня. Он только вчера узнал, что Тереза завела себе нового дружка.

Ривз жизнерадостно рассмеялся:

— Мир полон девушек, и среди них много очень и очень хорошеньких. В Гамбурге, между прочим, их тоже предостаточно! Давай его развлечем, сводим в клуб, например?

— Ему всего шестнадцать, — тактично напомнил Том. — И для него это очень тяжелый удар. Его брат совсем из другого теста, он судил по себе, потому и выложил Фрэнку эту новость, не задумываясь о последствиях.

— Ты собираешься встретиться с ними — с Джонни и с детективом?

Последнее слово Ривз произнес с усмешкой, которая, видимо, характеризовала его отношение к тем, кто избрал своим ремеслом поиски и наказание преступников.

— Хотелось бы этого избежать. Но, возможно, придется передавать его, так сказать, из рук в руки, потому что мальчик совсем не горит желанием возвращаться в лоно семьи. Что-то спать захотелось, — добавил Том, — хотя кофе у тебя превосходный. Я бы, пожалуй, выпил еще чашечку.

— А бессонницы не боишься? — ворчливо, как старая нянюшка, спросил Ривз.

— Нет, буду спать как убитый. Завтра я хочу показать Фрэнку Гамбург. Прокачу его на катере. Постараюсь его развеселить немного. Сможешь с нами пообедать? Я тебя приглашаю.

— Спасибо, Том, но в середине дня у меня важная встреча. Пока не забыл, возьми-ка ты мои ключи.

— Как поживает твой бизнес? — Том имел в виду главным образом роль Ривза в качестве посредника при перепродаже краденого и частично его занятия по поиску юных дарований среди немецких художников. Сюда следовало добавить его вполне законную деятельность в качестве торговца произведениями искусства.

Ривз передал То́му связку ключей и задумчиво оглядел стены своей гостиной.

— Вот — Хокни, можно сказать, я взял его взаймы. Вообще-то, он украден из Мюнхена. Я его временно повесил, потому что он мне очень понравился. Я очень осторожен. У меня бывают только те, кому я абсолютно доверяю. Скоро его у меня заберут.

Том молча улыбнулся. Ему подумалось, что Ривз избрал себе замечательную жизнь и выбрал для проживания прелестный город. Вокруг него всегда что-то происходило. Ривз никогда не унывал; он умудрялся благополучно выкручиваться из самых, казалось бы, тяжелых ситуаций; взять хотя бы тот случай, когда его, избитого, выкинули на ходу из машины. Это, как помнилось То́му, произошло во Франции, и Ривз тогда даже носа себе не сломал.

Когда Том ложился спать, Фрэнк уже крепко спал, лежа ничком, обхватив руками подушку. У Ривза Том впервые за три дня почувствовал себя в полной безопасности. Странно — его квартиру подрывали, вероятно, взламывали, и тем не менее у Тома было ощущение, что он в неприступном замке. «Надо спросить, — сонно подумал Том, — что его защищает, помимо крепких замков, платит ли он кому-нибудь специально, поскольку у него часто хранятся ценные картины». Том решил, что все это маловероятно, но спрашивать о таком деликатном предмете, как меры предосторожности, лучше не стоит, решил он.

Его разбудил негромкий стук в дверь. То́му понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, где он находится, и ответить по-немецки:

— Войдите.

Вошла, вернее, вплыла Габи, неся перед собою поднос с кофе и булочками.

— Как приятно видеть вас снова, вы так давно у нас не были! — сказала она. Габи говорила тихо, чтобы не разбудить Фрэнка. Габи было за пятьдесят, ее черные прямые волосы были собраны на затылке в тугой узел, на круглых пухлых щеках пылал яркий румянец.

— Я и сам рад, что заехал. Как вы тут поживаете? Можете поставить поднос сюда, — сказал Том, указывая на колени, — тем более что у подноса есть ножки.

— Герр Ривз уже ушел, но сказал, что ключи у вас есть. Если пожелаете, могу принести еще кофе. — Габи говорила уважительно и медленно, но темные глаза ее светились детским любопытством. — Я пробуду здесь еще целый час, скажете, если вдруг вам что-нибудь понадобится.

— Спасибо, Габи. — Том выпил кофе, выкурил сигарету и проснулся окончательно, после чего прошел в ванную — принять душ и побриться.

Когда он вернулся, то увидел, что Фрэнк стоит у открытого окна, одной ногой на подоконнике. То́му показалось, что он собирался прыгнуть вниз. Оглянувшись, Фрэнк убрал ногу и сказал:

— Не правда ли, какой замечательный вид!

По телу юноши пробежала дрожь — или То́му это лишь померещилось? Том выглянул из окна: по голубым водам Альстера скользили экскурсионные катера и парусные лодки, по набережной и молу прогуливались люди; кругом развевались яркие морские флажки…

— Надеюсь, ты не задумал прыгать вниз? — полушутя спросил Том. — Для этого мы недостаточно высоко. Можно не достичь желаемого результата.

— Прыгать вниз? — Фрэнк замотал головой и отпрянул от Тома, словно вдруг испугавшись его. — И не думал! Можно ванну принять?

— Давай действуй. Ривз уже ушел, зато здесь Габи — это его экономка. Поздоровайся с ней по-немецки. Она очень славная.

Том следил, как Фрэнк, взяв одежду, направляется в ванную, и думал, что, может быть, он зря встревожился. В целом Фрэнк нынче выглядел бодро, видно, действие таблеток наконец-то прекратилось.

Около десяти утра они уже были в районе Санкт-Паули. Завернули на знаменитую Рипербан, где днем и ночью в киношках крутили порнофильмы и где в витринах было выставлено экстравагантное нижнее белье и аксессуары для обоих полов. То́му резало глаза — то ли от внутреннего смятения, то ли от кричащих, чересчур ярких красок, создававших впечатление циркового представления посреди дня. Он обнаружил в себе черту, о которой раньше не подозревал, — некий пуризм, то есть отвращение к пошлости и разнузданности. Скорее всего, это было остаточное влияние детства, проведенного в Бостоне, в штате Массачусетс. Фрэнк взирал на вибраторы и прочие инструменты для сексуального возбуждения с нарочито равнодушным видом.

— Ночью, наверное, тут жизнь бьет ключом.

— Она и днем не замирает, — отозвался Том, указывая на двух девиц, приближавшихся к ним с очевидными намерениями. — Давай-ка возьмем такси и махнем в зоопарк.

— Опять в зоопарк! — рассмеялся Фрэнк.

— А я люблю зоопарки! Тем более этот. Скоро сам убедишься.

Девицы, совсем юные и довольно привлекательные — особенно одна, не размалеванная, — решили, что остановленное Томом такси рассчитано и на них, но остались ни с чем: Том с улыбкой отмахнулся от них.

У входа в зоопарк Том задержался возле киоска и купил газету. Он просмотрел ее дважды, чтобы не пропустить заметки с информацией, так или иначе связанной с берлинскими событиями либо с Фрэнком Пирсоном, но ничего подобного не обнаружил. Что ж, отсутствие новостей хорошо само по себе.

Том купил билеты, давшие им право передвигаться по парку на игрушечного вида поезде. Он состоял из пятнадцати вагончиков без крыши, в которые можно было входить через невысокие бортики. Фрэнк был в восторге, Том — тоже. Вагончики почти бесшумно катились по дорожкам зоопарка Гагенбека, мимо игровых площадок, где детишки висели на шинах, скользивших по проволоке довольно высоко над землей, или ползали внутри двухэтажных конструкций из пластика с многочисленными тоннелями, подъемами и спусками. Поезд-игрушка провез их мимо вольеров со слонами и львами, между которыми не было никаких видимых решеток. Когда он привез их в ту часть, где были птицы, они вышли и, купив пакетики с орешками и пиво, вскочили на поезд, шедший назад к выходу.

Обедали в большом припортовом ресторане, который То́му запомнился по предыдущему посещению. Застекленные стены позволяли посетителям наблюдать за жизнью порта, где стояли на якоре туристские катера, где загружали и разгружали баржи, меж тем как насосы с шумом выбрасывали воду и где кружили, время от времени ныряя в воду, белые чайки.

— Завтра едем в Париж, — неожиданно сказал Том в самом начале обеда. — Что ты об этом думаешь?

Фрэнк моментально напрягся как струна, однако старался не показать вида, что встревожился. Том отчетливо понял: если завтра не убедить его лететь в Париж, то Фрэнк сорвется и удерет из Гамбурга куда глаза глядят.

— Я не люблю указывать, что и кому следует делать, — продолжал Том. — Но рано или поздно тебе все равно придется вернуться к родным. — Том говорил тихо, к тому же слева от него была застекленная стена, а ближайший столик — на расстоянии не меньше ярда. — Ты же не сможешь всю жизнь скакать с одного самолета на другой. Ешь свой Bauerfrühstuck.[22]

Фрэнк снова напрягся, но на этот раз оправился быстрее. Он заказал себе «крестьянский завтрак», потому что его заинтересовало само название, и ему принесли рыбу, картошку, бекон и лук — все в жареном виде, размещенное на одной, огромных размеров тарелке.

— А вы тоже полетите в Париж?

— Естественно. Я возвращусь к себе домой.

После обеда они прошлись пешком. По мосту они пересекли такой же, как в Венеции, канал, вдоль которого стояли прекрасные дома с заостренными крышами. Когда вышли на торговую улицу, Фрэнк сказал, что ему нужно зайти в банк поменять деньги. Том зашел вместе с ним и, стоя в сторонке, наблюдал за Фрэнком. Он знал, что у юноши нет с собой паспорта, но он и не требовался, если клиенту нужно было поменять свою валюту на местные марки.

Том озабоченно поглядел на щеку Фрэнка. Сегодня с утра он настоял, чтобы Фрэнк замазал свое родимое пятнышко новым кремом. Том сам злился на себя: что такого, если кто-нибудь и опознает Фрэнка? Теперь это не имеет никакого значения.

Фрэнк подошел к нему довольный, засовывая марки в бумажник.

Они посетили Музей военного искусства, в котором Том уже побывал однажды. Здесь были стенды с моделями зажигательных бомб времен Второй мировой войны, с помощью которых вся портовая часть Гамбурга была сровнена с землей, а также модели складов в девять дюймов высотой, охваченные желто-синими языками игрушечного пламени. Фрэнк не мог оторваться от экспозиции с изображением подъема затонувшего судна. Как всегда это с ним бывало, после часовой прогулки по залам с написанными маслом портретами что-то там провозглашавших гамбургских бургомистров в платьях времен Бенджамина Франклина,[23] во множестве развешанными по стенам, у Тома заболели глаза и ему страстно захотелось курить.

Они вышли и очутились на одной из узких боковых улиц с тележками фруктов и цветов и рядами магазинов.

— Подождите меня пять минут, — вдруг сказал Фрэнк.

— Куда ты?

— Я сейчас, ждите меня у этого дерева.

— Мне хотелось бы знать, куда ты идешь.

— Я не сбегу.

— Ладно, — сдался Том. Он стал прогуливаться взад и вперед. На душе у него было неспокойно, и в то же время он напоминал себе, что не может вечно быть нянькой при Пирсоне-младшем. Что ж, если парень сбежит (интересно, сколько у него при себе валюты в долларах или франках и взял ли он с собой паспорт?), то придется доставить в «Лютецию» его чемодан — и делу конец. Очередной раз поравнявшись с деревом, он не увидел Фрэнка, хотя пять минут уже истекли.

Юноша возник перед ним из толпы прохожих. Он улыбался, в руках у него была большая, красная с белым пластиковая сумка.

Том облегченно вздохнул:

— Что-то покупал?

— Да, после вам покажу.

Дальше Том решил съездить с Фрэнком на улицу Юнгфернштиг; Ривз однажды рассказал ему, что в старые времена это была аллея, где прогуливались самые хорошенькие девушки города. Они направились туда на одном из катерков, курсирующих по Альстеру.

— Мой последний день свободы! — сказал Фрэнк. Ветер развевал его волосы и трепал одежду.

Ни тому ни другому не хотелось сидеть, и они встали в уголке у поручней. Смешной веселый человечек в белой бейсболке, приставив ко рту мегафон, рассказывал о достопримечательностях, мимо которых они проплывали, и об отелях, выходивших фасадами к воде. По его уверениям, цены номеров в них были самыми высокими в мире. Том слушал с интересом, глаза Фрэнка были устремлены куда-то вдаль — наверное, на чайку, или, может, там вдали он видел Терезу?

Когда сразу после шести они вернулись в квартиру Ривза, его не было, но на аккуратно застеленной постели лежала записка: «Буду около семи. Р.». Том обрадовался, что Ривза не оказалось дома, потому что ему хотелось поговорить с Фрэнком наедине.

— Помнишь, что я сказал в Бель-Омбр относительно смерти твоего отца? — начал он.

— Все, что вы мне говорили, я помню почти дословно. О чем именно я должен вспомнить сейчас?

Разговор происходил в гостиной, Том стоял возле окна, Фрэнк сидел.

— Я тогда сказал: никогда никому не говори о том, что ты сделал. Не делай признаний, не смей даже думать об этом.

Фрэнк опустил глаза.

— Что — ты уже собрался кому-то признаться? Уж не Джонни ли? — наугад спросил Том, надеясь вызвать юношу на откровенность.

— Нет, не собрался.

Фрэнк говорил твердым голосом и, казалось, вполне искренне, но Том не поверил ему до конца. Ему захотелось схватить Фрэнка за плечи и трясти, пока тот не образумится. Нет, пожалуй, не стоит. Том знал, чего он боится: того, что у него ничего не получится.

— Сейчас я скажу тебе одну вещь, о которой, полагаю, тебе следует знать, — сказал он, порылся в стопке газет, достал вчерашний выпуск «Ди Вельт» и, указав на заглавную страницу с фотографией мертвого человека, продолжал: — Я видел, что ты смотрел на эту фотографию, когда мы летели в самолете. Этого человека убил я.

— Вы? — сорвавшимся голосом спросил Фрэнк.

— Ты так и не спросил меня, где была назначена первая встреча с твоими похитителями. Там это и случилось — на улице Любарс, в северной части города. Я его ударил по голове, как ты видишь.

Фрэнк быстро заморгал.

— Почему вы не рассказывали мне об этом раньше? — воскликнул он. — Теперь я его узнаю́, это итальянец, он тоже был в той квартире.

— Знаешь, почему я говорю тебе об этом сейчас? — задумчиво спросил Том, закуривая. Ему требовалось выиграть время, чтобы собраться с мыслями, ибо, честно говоря, как можно было сравнивать убийство отца, кресло которого Фрэнк столкнул с обрыва, с убийством бандита, который идет на тебя с заряженным револьвером? Сходство было только в одном: в лишении жизни насильственным путем одного живого существа другим таким же.

— Тот факт, что я убил человека, не изменит моей дальнейшей жизни — притом, что, возможно, он был настоящим преступником, и притом, что это не первый человек, которого я убил. Думаю, пора бы тебе самому об этом догадаться.

Фрэнк смотрел на него с возрастающим изумлением.

— А женщин вы когда-нибудь убивали? — спросил он.

Том расхохотался, и ему сразу стало легче: во-первых, смех снял напряженность, во-вторых, Том был рад, что Фрэнк не стал приставать к нему с расспросами более конкретными — о Дикки Гринлифе, например, мысль об убийстве которого еще и теперь вызывала у Тома нечто вроде раскаяния.

— Женщин? Нет, не приходилось, — отозвался Том и вспомнил чисто английский анекдот об англичанине, который на суде отвечал, что просто вынужден был закопать свою жену, потому что она уже была мертва. — Слушай, Фрэнк, надеюсь, ты не подумал о том, чтобы… не имел в виду ее…

— Что вы! Нет, конечно! — испуганно вскинулся Фрэнк.

— Ну и хорошо. — То́му казалось, что он использовал все средства убеждения, но он упрямо продолжал: — Я упомянул сейчас вот об этом, — Том указал на газетную фотографию, — только затем, чтобы ты понял: то, что случилось, не должно погубить тебе жизнь. У тебя нет никаких оснований считать, что твоя жизнь разбита.

«Понимают ли они в таком возрасте, что это такое — разбитая жизнь? Жизнь, которую нет сил продолжать от ощущения, что тебе ничего не удается?» — мелькнуло в голове Тома. Правда, именно среди подростков был очень большой процент самоубийств из-за того, что они не знали, как разрешить элементарную проблему, — иногда просто потому, что им не давался какой-либо из школьных предметов.

Фрэнк водил костяшками сжатых пальцев по острому краю кофейного столика, и это действовало То́му на нервы. Столик был белый с черным, но не мраморный.

— Ты понимаешь, что я хочу сказать? Либо ты позволишь, чтобы это событие окончательно испортило твою жизнь, либо нет. Тебе решать, и тебе крупно повезло, Фрэнк, что все зависит только от тебя самого, потому что никто тебя не обвиняет.

— Я знаю.

Том видел, что мысли Фрэнка (возможно, все мысли) были заняты в данный момент лишь одним — потерей Терезы. Как раз в этом направлении Том осознавал свою полную беспомощность что-либо изменить, это был совсем иной предмет, нежели убийство.

— Пожалуйста, перестань раздирать себе руки в кровь об этот чертов стол, этим ты ничего не достигнешь, перестань валять дурака, в конце-то концов! — не сдержавшись, воскликнул он.

Фрэнк сделал резкое движение, но руку от стола отнял.

— Не беспокойтесь, я в своем уме. — Фрэнк поднялся, сунул руки в карманы и отрывисто бросил: — Насчет завтрашних билетов — мне самому их заказать? Они примут заказ на английском?

— Конечно.

— Самолет «Люфтганзы» — на какое время? Что-нибудь около десяти? — Фрэнк взялся за телефонный справочник.

— Можно и раньше, — с облегчением сказал Том. Похоже, Фрэнк наконец-то решил отвечать сам за себя.

Фрэнк успел заказать билеты для себя и Тома на рейс в девять пятнадцать, когда вошел Ривз.

— Как провели день? — спросил он.

— Прекрасно, — ответил Том.

— Здравствуй, Фрэнк, — своим хриплым голосом старой няньки произнес Ривз и добавил: — Извините, мне надо отмыть руки. Возился с картинами, и — видите, что с руками? Все в пыли. — Он выставил перед собой действительно серые ладони.

— Значит, ты сегодня трудился как простой работяга? Я всегда восхищался твоими руками, Ривз.

Ривз прокашлялся, но когда заговорил, то по-прежнему хрипло:

— Я не имел в виду, что недоволен днем, просто сама работа была пыльная. Ты еще не достал себе выпить? — бросил Ривз, направляясь в ванную. Том пошел следом и спросил:

— Не хочешь сегодня пойти с нами в ресторан? Как-никак это наш последний вечер.

— Честно говоря, не хочу. Благодаря Габи дома у меня всегда есть что-нибудь вкусное. Сегодня она оставила запеканку, по-моему.

Том вспомнил, что Ривз вообще не любил появляться в ресторанах — вероятно, потому, что в Гамбурге ему было желательно не привлекать внимания к своей персоне.

Фрэнк поманил Тома за собой в комнату для гостей и, вынув из пластикового мешка коробку, протянул ее То́му со словами:

— А это — вам.

— Да? Спасибо.

— Вы же еще не открыли!

Том развязал ленты и раскрыл коробку; первое, что ему бросилось в глаза, — это большое количество оберточной бумаги. Из нее он достал наконец нечто переливчатое, золотисто-красное. Это оказался халат темно-красного, почти вишневого шелка с поясом того же цвета и черными кистями. По темно-красному полю были вытканы золотые стрелки.

— Очень красиво, просто замечательно! — воскликнул Том. — Дай-ка я примерю.

Учитывая, что Том надел его поверх свитера, с пижамой халат должен был сидеть на нем идеально.

— Великолепно, — сказал Том.

Фрэнк смущенно тряхнул головой и отвернулся. Том снял одеяние и бережно разложил его на постели. Шелк эффектно зашелестел. Правда, вишневый цвет неприятно напомнил То́му цвет той самой машины, на которой ездили бандиты, но Том успокоил себя тем, что такого же цвета его любимое вино — «дюбонне».

18

В самолете Том заметил, что Фрэнк очень оброс: волосы спускались на щеки, достигая родинки. Он не стригся с середины августа, когда Том посоветовал ему отпустить волосы. Между двенадцатью и часом он должен был передать Фрэнка Ральфу Турлоу и Джонни Пирсону в отеле «Лютеция». Накануне вечером у Ривза Том напомнил Фрэнку, что он должен позаботиться о настоящем паспорте, пока Турлоу не догадался привезти его, или попросить мать прислать паспорт из Мэна.

— Вы видели это? — спросил Фрэнк, указывая на страницу глянцевого журнала, который он нашел в кармашке кресла. — Мы были здесь.

Том прочитал заметку о Роми Хуго и его шоу трансвеститов.

— Держу пари, про «Хамп» у них ничего нет. Это же журналы для туристов, — рассмеялся Том и вытянул ноги, насколько позволяло кресло впереди. Самолеты становились все более неудобными. Он мог бы путешествовать первым классом, испытывая при этом определенное чувство вины за то, что тратит слишком много, когда цены в Европе растут, но он не хотел, чтобы его видели в первом классе. Почему? Поднимаясь на борт или проходя мимо роскошного салона, откуда слышались хлопки пробок, вылетающих из бутылок шампанского, он всегда мечтал наступить на ногу кому-нибудь из пассажиров первого класса.

Сейчас, не заглядывая слишком далеко, Том предложил добраться на поезде из аэропорта до Северного вокзала, а дальше на такси. На Северном вокзале они встали в очередь на такси — причем порядок на стоянке поддерживали по крайней мере трое полицейских в белых гетрах и с карабинами на плече — и оттуда направились к отелю «Лютеция». Фрэнк молчал и напряженно смотрел в окно. «Обдумывает ли он свое положение и каким оно будет на самом деле?» — задавал себе вопрос Том. Позиция «не тронь меня» по отношению к Турлоу? Нескладное объяснение брату Джонни? Или же вызывающее неповиновение? Будет ли Фрэнк настаивать на том, чтобы остаться в Европе?

— Я думаю, мой брат вам понравится, — нерешительно произнес Фрэнк.

Том кивнул. Он хотел, чтобы Фрэнк благополучно добрался до дома, вернулся к прежней жизни, снова пошел в школу, пережил все, что уготовано ему судьбой, и научился жить с тем, что произошло. От шестнадцатилетних подростков, по крайней мере из таких семей, как семья Фрэнка, нельзя ожидать, что, уйдя из дома, они смогут жить самостоятельно; другое дело — мальчишки из трущоб или те, кому на улице лучше, чем в семье.

Они остановились перед «Лютецией».

— У меня есть франки, — сказал Фрэнк.

Том позволил ему расплатиться. Швейцар подхватил их чемоданы, но уже в холле Том сказал ему, что не собирается останавливаться в отеле:

— Не могли бы вы принять это на хранение на полчаса-час или около того?

Фрэнк также захотел сдать свои вещи, и, когда посыльный вернулся с двумя жетонами, Том спрятал их в карман. Отойдя от стойки регистратора, Фрэнк сообщил, что Турлоу и его брат вышли, но должны вернуться в течение часа.

Том удивился и задумчиво взглянул на часы:

— Семь минут первого. Возможно, они пошли перекусить. Я пройдусь до ближайшего кафе. Хочу позвонить домой. Ты со мной?

— Конечно! — сказал Фрэнк и первым направился к выходу. Он шел, понурив голову и разглядывая тротуар.

— Выпрямись! — сказал Том.

Фрэнк немедленно исполнил приказ.

— Ты не закажешь мне кофе? — попросил Том, когда они вошли в небольшой бар. Он спустился по витой лесенке к телефону, опустил сразу два франка, так как не хотел, чтобы его разъединили, если он не успеет положить монету, и набрал номер Бель-Омбр. Трубку взяла мадам Аннет.

— О! — Можно было подумать, что она собирается упасть в обморок от звука его голоса.

— Я в Париже. У вас все хорошо?

— О да! Но мадам сейчас нет дома. Она завтракает с кем-то из друзей.

«С подругой», — отметил про себя Том.

— Скажите мадам, что я вернусь сегодня во второй половине дня, надеюсь, к четырем. В крайнем случае в половине седьмого, — добавил он, вспомнив, что между двумя и пятью поезда с Северного вокзала не ходят.

— Вы не хотите, чтобы мадам Элоиза встретила вас в Париже?

Том не хотел. Он вернулся к Фрэнку и кофе.

Фрэнк сидел перед нетронутым стаканом кока-колы и выплевывал жевательную резинку в пустую мятую пачку из-под сигарет, которую он вытащил из стоявшей рядом большой пепельницы.

— Извините. Я ненавижу резинку. Сам не знаю, зачем я ее купил. И это тоже. — Он отодвинул от себя кока-колу.

Том проследил, как парень прошел к музыкальному автомату, стоявшему у входной двери. Автомат что-то заиграл — американскую песню на французском языке.

Фрэнк вернулся:

— Дома все в порядке?

— Думаю, да. Спасибо. — Том выудил из кармана несколько монет и отдал ему. — Заплати.

Они вышли. Фрэнк снова уставился себе под ноги. Том ничего не сказал.

Ральф Турлоу наверняка уже вернулся. Том отправил Фрэнка справиться у стойки. Они поднялись на лифте, убранство которого показалось То́му плохим подражанием Вагнеру. Будет ли Турлоу держать себя холодно, высокомерно? В конце концов, это было бы смешно.

Фрэнк постучал в дверь 620-го номера, и она тут же отворилась. Турлоу с радостной улыбкой, но не говоря ни слова, кивком пригласил юношу войти, потом он заметил Тома и снова улыбнулся. Фрэнк любезно пропустил Тома вперед. Никто не произнес ни слова, пока дверь не закрылась. Турлоу был в рубашке с закатанными рукавами и без галстука. Это был коренастый мужчина лет за тридцать, с волнистыми, коротко подстриженными рыжеватыми волосами и грубоватым лицом.

— Мой друг Том Рипли, — сказал Фрэнк.

— Как поживаете, мистер Рипли? Пожалуйста, садитесь, — ответил Турлоу.

Места было много — стулья, диван, но Том не сразу выбрал, куда сесть. Дверь справа была закрыта, дверь слева от окна открыта, Турлоу подошел к ней и позвал Джонни. Он сказал То́му и Фрэнку, что Джонни принимает душ. На столе лежали газеты и портфель, еще больше газет было на полу, Том заметил также радиоприемник и магнитофон. Комната не походила на спальню, скорее это была гостиная.

Вошел Джонни, высокий и улыбающийся, на ходу заправляя в брюки свежую розовую рубашку. У него были прямые волосы, немного светлее, чем у Фрэнка, а лицо — более узкое.

— Фрэнки! — Он энергично пожал брату руку и обнял его. — Как ты?

Тома поразил акцент Джонни. Ему показалось, что, переступив порог номера 620, он попал в Америку. Тома представили Джонни, и они пожали друг другу руки. Джонни производил впечатление открытого, веселого и покладистого человека, с которым легко общаться. Он выглядел моложе своих девятнадцати лет.

Затем вернулись к делу, которое Том перепоручил Турлоу. Тот, рассыпаясь в благодарностях от имени миссис Пирсон, уверил Тома, что местный банк перевел деньги в Цюрих.

— Все до последнего пфеннига, конечно за исключением банковских сборов, — сказал Турлоу. — Мистер Рипли, мы не знаем деталей, но…

«И никогда не узнаете», — подумал Том, почти не слушая Турлоу. Он неохотно опустился на диван бежевого цвета и закурил «Голуаз». Джонни и Фрэнк о чем-то серьезно переговаривались у окна, но их не было слышно. Фрэнк выглядел рассерженным и напряженным. Упомянул ли Джонни Терезу? Наверняка, подумал Том. Он заметил, как тот пожал плечами.

— Вы сказали, там не было полиции. Вы вошли к ним… Как вы это сделали? — спросил Турлоу. Он широко улыбнулся, возможно так, как, по его представлению, делают все крутые парни. — Это фантастика!

Том абсолютно разочаровался в мистере Турлоу.

— Профессиональная тайна, — ответил он. Надолго ли его хватит? — Мне пора, мистер Турлоу.

— Пора? — Турлоу так и не присел. — Мистер Рипли, мы ведь только встретились, поблагодарили вас… Мы даже не знаем вашего точного адреса!

«Чтобы послать мне гонорар?» — подумал Том.

— Вы найдете его в адресной книге. Вильперс, семьдесят семь, департамент Сены и Марны. Фрэнк?

— Да, сэр!

Неожиданно для себя Том подумал, что юноша выглядел таким же взволнованным в середине августа в Бель-Омбр.

— Мы можем отойти на минуту? — спросил он, указывая на открытую дверь комнаты Джонни.

Джонни не возражал, и Том с Фрэнком вошли в комнату, закрыв за собой дверь.

— Не рассказывай им подробности той ночи в Берлине, — сказал Том. — И, кроме того, ничего не говори о мертвом человеке, хорошо? — Том огляделся, но не обнаружил в комнате магнитофона. На полу рядом с кроватью валялся «Плейбой», а на подносе стояли большие бутылки из-под содовой.

— Конечно, я ничего не скажу, — пообещал Фрэнк.

Его глаза казались старше, чем глаза брата.

— Хорошо, ты можешь сказать, что я не смог вовремя передать деньги и поэтому они остались у меня. Идет?

— Ладно.

— И о том, что я проследил за одним из похитителей, когда назначил вторую встречу, таким образом я узнал, где тебя держали. Но не упоминай о сумасшедшем «Хампе»! — Том рассмеялся и даже подался вперед от смеха.

Они оба хохотали, но это было веселье с оттенком истерики.

— Я сделаю так, как вы хотите, — прошептал Фрэнк.

Неожиданно Том схватил Фрэнка за отвороты пиджака, затем отпустил его, смущенный этим жестом:

— Никогда ничего о мертвеце! Обещаешь?

Фрэнк кивнул:

— Я знаю, знаю, о чем вы.

Том направился к двери, потом обернулся.

— Я имею в виду, — прошептал он, — сообщай лишь о самом необходимом. И это касается всего. Говоря о Гамбурге, не упоминай имени Ривза. Скажи, что забыл.

Юноша молчал и не отрываясь смотрел на Тома, затем кивнул. В комнату они вернулись вместе.

Турлоу сидел в бежевом кресле.

— Мистер Рипли, пожалуйста, присаживайтесь, если, конечно, у вас есть пара минут.

Том присел из вежливости, Фрэнк устроился рядом на бежевом диване. Джонни остался стоять у окна.

— Я должен извиниться за то, что так бесцеремонно разговаривал с вами по телефону, — сказал Турлоу. — Я же не знал, вы понимаете…

— Я хотел бы спросить вас, — прервал его Том, — как обстоят дела сейчас. Фрэнка считают пропавшим без вести или ищут? Вы поставили в известность местную полицию? Что вы им сказали?

— Ну, сначала я сказал миссис Пирсон, что мальчик в Берлине, с вами, жив и здоров. Затем с ее согласия я проинформировал полицию. Разумеется, я бы сделал это и без ее разрешения.

Том прикусил нижнюю губу.

— Я надеюсь, что ни вы, ни миссис Пирсон не упомянули моего имени в полиции. В этом не было необходимости.

— Здесь — нет, я уверен, — успокоил Тома Турлоу. — Миссис Пирсон — да, я сказал, как вас зовут, но, разумеется, просил ее не сообщать ваше имя полиции в Штатах. Мы вообще не обращались в полицию в Америке, только в частное агентство. Я посоветовал ей сообщить журналистам, которых она, кстати, ненавидит, что мальчик проводит каникулы в Германии, но не говорить, где именно, потому что это могло привести к новому похищению! — Ральф Турлоу ухмыльнулся, откинулся в кресле и засунул большой палец за медную пряжку ремня.

«Он улыбается, будто еще одна попытка похищения могла забросить его в более приятное местечко, например в Пальма-де-Мальорка», — подумал Том.

— Жаль, вы не рассказали мне, что произошло в Берлине, — сказал Турлоу. — Опишите хотя бы похищение. Это могло бы…

— Вы же не собираетесь их искать. — В голосе Тома звучало удивление. — Прошу прощения. — Он улыбнулся и встал.

Турлоу тоже поднялся, было видно, что он недоволен.

— Я записал свои переговоры с ними на магнитофон. Ладно, возможно, Фрэнк расскажет мне больше. Что заставило вас отправиться в Берлин, мистер Рипли?

— О! Нам с Фрэнком захотелось сменить обстановку, — сказал Том, представляя себе, будто читает путеводитель, — и я подумал, что в Берлине не так уж много туристов. Фрэнку хотелось немного побыть неузнанным… Между прочим, паспорт Фрэнка у вас с собой? — Том задал этот вопрос, чтобы Турлоу не успел спросить, как Фрэнк оказался у Тома.

— Да, мама выслала его заказным письмом, — ответил Джонни.

Том повернулся к Фрэнку:

— Знаешь, тебе бы стоило избавиться от паспорта на имя Эндрюса. Если мы спустимся вместе, я заберу его. — Том собирался отвезти документ обратно в Гамбург, ведь он наверняка мог еще пригодиться.

— Что за паспорт? — спросил Турлоу.

Том направился к двери.

Турлоу сделал вид, что его уже не интересует этот вопрос.

— Возможно, я не типичный детектив. Возможно, таковых вообще нет. Все мы разные, и не каждый способен вступить в драку, если дело идет к тому.

«Всегда ли он такой?» — подумал Том, глядя на упитанное тело Турлоу, его мощные руки и кольцо на мизинце. Том хотел спросить, не служил ли Турлоу в полиции, но на самом деле ему было все равно.

— Вы уже стояли перед вратами ада, мистер Рипли? — добродушно спросил Турлоу.

— ??? — воззрился на него Том. — Итак, Фрэнк, как видишь, дело с паспортом улажено.

— Я не собираюсь оставаться здесь на ночь, — сказал Фрэнк, вставая.

Турлоу взглянул на юношу:

— Что ты имеешь в виду, Фрэнк? Где твой чемодан? У тебя что, нет багажа?

— Он внизу, вместе с вещами Тома, — ответил Фрэнк. — Я хочу отправиться с Томом домой, прямо сейчас. Сегодня вечером. Мы же не летим в Штаты сегодня. Я — точно нет. — Вид у Фрэнка был очень решительный.

Том усмехнулся, он ожидал чего-нибудь подобного.

— Я думал, мы уедем завтра. — Голос Турлоу выражал одновременно уверенность и удивление. — Ты не хочешь позвонить матери, Фрэнк? Она ждет твоего звонка.

Фрэнк отрицательно покачал головой:

— Если она позвонит, скажите ей, что я в порядке.

— Я бы хотел, чтобы ты остался, Фрэнк. Всего одна ночь. Я не хочу терять тебя из виду, — сказал Турлоу.

— Давай, Фрэнки! Оставайся с нами! — поддержал его Джонни.

Фрэнк взглянул на брата, как будто ему не понравилось обращение «Фрэнки», пару раз пнул ногой воздух, так как больше пинать здесь было нечего, и подошел к То́му:

— Я хочу уйти.

— Но послушай, — заговорил снова Турлоу, — всего одна ночь…

— Можно я поеду с вами в Бель-Омбр? — спросил Фрэнк Тома. — Можно, правда?

В следующий момент все, кроме Тома, заговорили одновременно. Том записал в блокноте номер своего телефона и добавил внизу свое имя.

— Если мы только скажем маме, все будет в порядке. Я знаю Фрэнка, — уверял Джонни Турлоу.

«Ой ли?» — про себя усомнился Том. Видимо, Джонни доверял брату.

— Задержи его, — проговорил Турлоу раздраженно. — Ты же имеешь на него влияние.

— Никакого!

— Я ухожу. — Фрэнк решительно выпрямился. Таким Том его еще не видел. — Том оставил свой телефон. До свидания, мистер Турлоу. Пока, Джонни.

— Значит, до утра? — спросил Джонни, провожая их. — Мистер Рипли…

— Можешь звать меня Томом. — Они шли через холл к лифту.

— Мы так мало пообщались, — сказал Джонни серьезно. — Это были сумасшедшие дни. Я знаю, вы заботились о моем брате, можно сказать, спасли его.

Том мог различить веснушки у него на носу. Глаза, такие же большие, как у Фрэнка, беззаботно улыбались.

— Ральф немного грубоват, я имею в виду его манеру вести беседу… — продолжал Джонни.

К ним подошел Турлоу:

— Мы собираемся уехать завтра, мистер Рипли. Могу я позвонить вам утром, часов в девять? Мы пока оставим номер за собой.

Том холодно кивнул. Фрэнк нажал кнопку лифта.

— Да, мистер Турлоу.

Джонни протянул ему руку:

— Спасибо, мистер Ри… Том. Моя мать все еще думает…

Турлоу сделал предупреждающий жест, и Том понял, что он предпочел бы, чтобы Джонни промолчал. Но тот продолжил:

— Она не знает, что думать о вас, а я знаю.

— Неужели? — воскликнул Фрэнк; он чувствовал досаду и не знал, как себя вести.

Двери лифта, как две гостеприимные руки, плавно распахнулись, словно приглашая войти, и Том с облегчением вошел в кабину. Фрэнк поспешил за ним. Том нажал на кнопку, и они поехали вниз.

— Ох! — Фрэнк хлопнул себя ладонью по лбу.

Том рассмеялся и прислонился к вагнеровской панели. Двумя этажами ниже в лифт вошли мужчина и женщина; запах ее духов заставил Тома поморщиться, хотя, возможно, они были очень дорогими; по крайней мере, ее платье в синюю и желтую полоску выглядело очень дорого, а ее туфли из натуральной черной кожи напомнили То́му о паре таких же, которые он оставил в квартире похитителей в Берлине.

Он подумал, что эта находка, наверное, очень удивила соседей и полицию. В холле Том попросил принести чемоданы, но понял, что не сможет вздохнуть спокойно, пока не будет стоять на мостовой, ожидая швейцара с такси. Такси появилось сразу. Из него вышли две женщины, а Том с Фрэнком сели и поехали на вокзал. Они могли бы успеть на поезд в 14:18, у них даже оставалась пара минут. Это было замечательно, так как избавляло от томительного ожидания пятичасового поезда. Фрэнк мечтательно и с интересом смотрел в окно, застыв как статуя. Глядя на него, Том подумал об ангеле — одной из изумительных фигур по бокам от входа в церковь.

В кассе вокзала Том купил билеты в первый класс и у разносчика на платформе приобрел «Монд». Как только поезд тронулся, Фрэнк достал книжку в мягком переплете, которую он купил еще в Гамбурге: «Деревенские записки леди эпохи короля Эдуарда». Том просмотрел «Монд», прочитал колонку о «леваках», в которой не нашел ничего нового, положил газету на сиденье рядом с Фрэнком и водрузил на нее ноги. Фрэнк даже не взглянул на него. Делает вид, что погружен в свои мысли?

— Есть ли хоть какая-то причина, чтобы… — произнес Фрэнк.

Том подался вперед, так как не расслышал окончания фразы из-за стука колес.

— Причина чего?

Фрэнк настойчиво повторил:

— Можно ли как-нибудь противодействовать коммунизму?

Поезд сбавлял ход, приближаясь к следующей станции, но, видимо, машинист еще не нажал на тормоз, иначе звук был бы громче. Через проход от них заплакал маленький ребенок, и отец ласково его пошлепывал.

— Что заставляет тебя так думать? Эта книга?

— Нет, Берлин, — ответил Фрэнк, нахмурившись.

Том вздохнул; ему приходилось перекрикивать шум поезда.

— Но это работает. Социализм, я имею в виду. Они говорят, что не хватает только личной инициативы. Строй в России не допускает достаточного проявления инициативы, поэтому люди так пассивны. — Том огляделся, радуясь, что никто не слышит его спонтанной лекции. — Есть разница…

— Год назад я считал себя коммунистом. «Подмосковные вечера» и все прочее… Все зависит от того, что читаешь. Если читаешь правильные вещи…

«Что Фрэнк подразумевает под „правильными вещами“?»

— Если ты читаешь…

— Зачем русским нужна Стена? — спросил Фрэнк, нахмурив брови.

— Вот в этом-то все и дело. Это вопрос свободы выбора. Даже сейчас человек может обратиться к правительству коммунистической страны с просьбой о гражданстве и, возможно, даже получит его. Но если ты живешь в коммунистической стране, то даже и не пытайся выбраться оттуда!

— Это так несправедливо!

Поезд затарахтел еще громче, будто они уже проехали Мелен, но это было не так. Том был рад тому, что мальчик задает наивные вопросы, иначе как бы он мог чему-то научиться? Том снова наклонился вперед:

— Ты видел Стену? Ограждение — с их стороны, хотя они и утверждают, что построили ее, чтобы не пускать коммунистов. Россия все больше становится полицейским государством. Создается впечатление, что они хотят контролировать всех и вся. — Том думал, как закончить свою сентенцию. — Иисус Христос был первым коммунистом. Конечно же, сама идея гениальна, — нашелся он. Но так ли надо обучать молодежь? Выкрикивая ложные лозунги?!

Мелен. Фрэнк вернулся к книге и через минуту указал То́му на одно предложение:

— Они есть в нашем саду в Мэне. Отец заказал их в Англии.

Том прочитал фразу об абсолютно неизвестном ему дикорастущем английском цветке — желтом, иногда — пурпурном, цветущем ранней весной. Он кивнул. Думать о нескольких вещах сразу — значит не думать ни о чем, а это его всегда беспокоило.

В Море́ они вышли, и Том взял такси. Наконец-то он почувствовал себя лучше. Он был дома, здесь все было знакомо: здания, даже деревья, мост с башенками через Луэн. Он вспомнил, как впервые привез сюда Фрэнка от мадам Бутен, вспомнил свое недоверие к истории мальчика, удивление от того, что тот смотрел на него с уважением.

Такси въехало в открытые ворота Бель-Омбр и, шурша по гравию, остановилось у главной лестницы. При виде красного «мерседеса» в гараже Том улыбнулся, а так как вторая дверь гаража была закрыта, он предположил, что «рено» тоже был здесь, а Элоиза — дома. Том расплатился с шофером.

— Добрый вечер, месье Тома, — приветствовала их мадам Аннет. — Добро пожаловать, месье Билли!

Казалось, она ничуть не удивилась возвращению Билли.

— Как дела? — Том чмокнул ее в щечку.

— Все хорошо, только мадам Элоиза волновалась последние два дня. Входите же.

Элоиза шла из гостиной к нему навстречу, и вот она уже в его объятиях:

— Тома, наконец-то!

— Неужели меня не было так долго? Билли тоже здесь.

— Здравствуйте, Элоиза! Я снова к вам — без приглашения, — сказал Фрэнк по-английски. — Всего на одну ночь, если позволите.

— Почему же без приглашения? Рада тебя видеть. — Элоиза прищурилась и протянула ему руку. По ее глазам Том догадался, что она знает, кем на сам деле является юноша.

— Нам нужно о многом поговорить, — весело сказал Том. — Но сначала я хочу занести наверх наши чемоданы. Ты… — Он повернулся к Фрэнку и на мгновение задумался, как его назвать.

Вместе они понесли багаж наверх.

Мадам Аннет что-то пекла, Том понял это, уловив аромат ванили и апельсина. Иначе она бы схватила чемоданы, а То́му пришлось бы их отбирать: он не любил смотреть, как женщины носят багаж мужчин.

— О боже, как хорошо оказаться дома! — воскликнул Том. — Фрэнк, занимай свободную комнату, пока… — Взглянув в сторону комнаты для гостей, Том убедился, что она свободна. — Но пользуйся моей туалетной. Я хотел с тобой поговорить, зайди-ка на минутку. — Том вошел к себе и начал вынимать вещи из чемодана, разбирая, что повесить в шкаф, а что отдать в стирку.

Вошел Фрэнк. Он выглядел озабоченным. Том знал, что юноша обратил внимание на поведение Элоизы.

— Элоиза все знает, — сказал Том. — Но беспокоиться не о чем.

— Пока она не подумает, что я стопроцентный врун.

— Я на твоем месте не беспокоился бы и в этом случае. Интересно, этот ароматный торт или что там еще — к чаю или к ужину?

— А что мадам Аннет? — спросил Фрэнк.

Том рассмеялся:

— Кажется, ей нравится звать тебя Билли. Но, возможно, она узнала все раньше Элоизы. Мадам Аннет читает все сплетни в бульварных газетах. Все равно завтра все откроется, когда ты покажешь свой паспорт. А в чем дело? Ты что, стыдишься самого себя? Пойдем вниз. Если что-то нужно постирать, брось здесь, прямо на пол. Я скажу мадам Аннет, завтра к утру все будет готово.

Фрэнк вернулся в свою комнату, а Том спустился в гостиную. День был прекрасный, окно в сад было открыто.

— Я узнала его, конечно же, по фотографиям. Я видела два снимка. Первый показала мне Аннет, — сказала Элоиза. — Почему он убежал?

Тут вошла мадам Аннет с подносом.

— Он просто хотел на время уйти из дома. Взял паспорт старшего брата и уехал из Америки. Но завтра он возвращается домой, в Штаты.

— Да? — удивилась Элоиза. — Неужели?

— Я только что встретился в Париже с его братом Джонни и с детективом, которого наняла их семья. Они остановились в «Лютеции». Я поддерживаю с ними связь еще с Берлина.

— Берлин? Я думала, ты большую часть времени провел в Гамбурге.

Фрэнк спускался по лестнице.

Элоиза налила всем чаю. Мадам Аннет скрылась на кухне.

— В Берлине живет Эрик, ты же знаешь, — продолжал Том. — Эрик Ланц, он был здесь на прошлой неделе. Присаживайся, Фрэнк.

— Что вы делали в Берлине? — спросила Элоиза, будто это была военная зона или же место отдыха, о котором и мечтать не можешь.

— Да просто глазели по сторонам!

— Ты будешь рад вернуться домой, Фрэнк? — спросила Элоиза, подкладывая ему кусок апельсинового торта.

Для юноши это был не лучший момент, но Том сделал вид, что не заметил. Он поднялся и пошел взглянуть на письма, которые мадам Аннет обычно складывала за телефоном. Там было всего шесть или восемь конвертов, два — скорее всего, счета. Одно письмо было от Джеффа Константа. То́му было очень любопытно, но он не вскрыл его.

— Ты говорил с мамой, когда был в Берлине? — спрашивала между тем Элоиза у Фрэнка.

— Нет, — ответил Фрэнк, глотая торт с таким видом, будто он был сухой, как песок.

— Как тебе понравился Берлин? — Теперь Элоиза смотрела на Тома.

— В мире нет другого такого места: так обычно говорят о Венеции, — вступил в разговор Том. — Но каждое место хорошо по-своему. Не так ли, Фрэнк?

Фрэнк потер костяшкой пальца левый глаз и скривился. Том отстал от него:

— Фрэнк, поднимись наверх и вздремни. Я настаиваю. — Он обратился к Элоизе: — Ривз подобрал нас в Гамбурге вчера уже поздно вечером. Я позову тебя на ужин, Фрэнк.

Фрэнк встал и поклонился Элоизе; очевидно, у него перехватило горло, и он не мог произнести ни слова.

— Это так важно — Гамбург прошлой ночью? — шепотом спросила Элоиза.

Юноша был уже наверху.

— Гамбург здесь ни при чем. Фрэнка похитили в прошлое воскресенье в Берлине. Я не мог добраться до него до утра вторника. Его удалось вернуть…

— Похитили?!

— Я знаю, этого не было в газетах. Похитители накачали его снотворным, и он до сих пор не совсем пришел в себя.

Элоиза слушала его широко раскрыв глаза; потом она прищурилась, но уже не так, как раньше. Глаза ее были такими огромными, что Том мог видеть маленькие темно-синие черточки, расходившиеся от зрачка по радужной оболочке.

— Я ничего не слышала о похищении. Семья заплатила выкуп?

— Нет. То есть да, но денег похитители не получили. Я расскажу тебе потом, когда мы останемся одни. Ты неожиданно напомнила мне рыбку-телескоп в берлинском Аквариуме. Чудесная маленькая рыбка! Я купил несколько открыток. Покажу тебе. Ресницы — будто кто-то нарисовал их вокруг глаз. Темные и длинные!

— У меня нет длинных темных ресниц, Том! Это похищение… Ты не мог добраться до него — что ты имеешь в виду?

— Детали в другой раз. С нами все в порядке, можешь сама убедиться.

— А его мать? Она знает?

— Пришлось ей сказать. Ведь нужно было собрать деньги. Я говорю тебе все это только для того, чтобы объяснить, почему мальчик сегодня немного странный. Он…

— Он очень странный. А почему он сбежал из дома? Ты знаешь?

— Нет. Правда нет. — Том понимал, что никогда не расскажет Элоизе о том, что узнал от Фрэнка. Она не должна всего знать, есть определенный предел, и Том понимал это, будто видел метку на шкале.

19

Том прочитал письмо Джеффа Константа и успокоился: Джефф обещал присмотреть, чтобы незаконченные или откровенно неудачные подделки Дерватта, выполненные преемником Бернарда Тафтса, были изъяты, а то уже казалось, что это никогда не кончится. Том проверил оранжерею, сорвал спелый помидор, который не заметила мадам Аннет, принял душ и переоделся в чистые голубые джинсы. Он также помог Элоизе отполировать только что купленную ею где-то вешалку. На самой ее верхушке вились деревянные изогнутые крючки, оканчивающиеся медными набалдашниками. Том вспомнил, что так на американском Западе отделывают коровьи рога. К удивлению Тома, вещь действительно прибыла из Америки. Конечно, это должно было повлиять на ее цену, но Том не стал уточнять. Элоизе она нравилась, потому что выглядела в доме немного нелепо, выбиваясь из стиля благодаря своему слишком «американскому» виду.

Около восьми Том позвал Фрэнка ужинать и открыл для него пиво. Фрэнк уже не спал, но Том надеялся, что ему удалось вздремнуть. Том выслушал новости о семье Элоизы: ее мать чувствовала себя хорошо, в операции уже не было необходимости, но доктор назначил ей строгую диету без соли и жиров — проверенное веками французское средство. То́му казалось, что все врачи поступают так, когда не знают, что еще сделать или сказать. Элоиза сообщила, что звонила родным после полудня, чтобы предупредить, что не приедет, как обычно, повидать их, так как Том только что вернулся.

Они пили кофе в гостиной.

— Я поставлю твою любимую пластинку, — сказала Элоиза Фрэнку. Зазвучал «Transformer» Лу Рида. Первой песней на оборотной стороне был «Макияж»:

Пока ты спишь, твое лицо надменно.

Проснулась ты — и вот

Сперва для пудры время настает.

Потом — глаза подведены; накрашенные губы, —

И поглядеть, малышка, просто любо.

Фрэнк не поднимал глаз от кофе. Том поискал глазами коробку сигар, которая обычно находилась на телефонном столике, но ее там не оказалось. Возможно, сигары закончились, а новая коробка, которую он только что купил, была наверху, в его комнате. Но То́му не настолько хотелось курить, чтобы подниматься наверх. Он сожалел, что Элоиза поставила эту пластинку, так как понимал, что песня напоминает Фрэнку о Терезе. То́му показалось, что Фрэнк переживает, но пытается скрыть это; он спросил, не хочет ли Фрэнк побыть один, или он предпочитает их общество, несмотря на музыку. Может быть, следующая песня поднимет его настроение.

Са-тел-лит… к Марсу летит…

Мне передали, что ты забавлялась

С Гарри, и с Марком, и с Джоном…

Вся эта брехня

Сводит с ума меня.

Посмотрел на это чуток, малую толику.

Люблю смотреть жизнь по телику-ролику.

Спокойный голос, американский акцент, простые, понятные слова — при желании любой человек мог услышать в них рассказ о своем горе. Том знаком попросил Элоизу снять пластинку. Он встал и проговорил:

— Мне нравится, но, может быть, немного классики? Как тебе Альбенис? Я его люблю.

Том взял новую запись «Иберии» в исполнении Майкла Блока. По мнению наиболее авторитетных критиков, он играл эту вещь лучше всех своих современников. Элоиза поставила пластинку. Гораздо лучше! Освобожденная от человеческих слов музыка звучала поэтично. На мгновение глаза Фрэнка и Тома встретились, и Том заметил в его взгляде благодарность.

— Я поднимусь, — сказала Элоиза. — Спокойной ночи, Фрэнк. Надеюсь, увидимся завтра утром!

Фрэнк встал:

— Да. Спокойной ночи, Элоиза.

Она поднялась к себе.

Том почувствовал, что ранний уход Элоизы был для него намеком: она просила его поторопиться. Конечно же, она хотела его о многом расспросить. Зазвонил телефон, Том приглушил музыку и снял трубку. Это был Ральф Турлоу; он звонил из Парижа, чтобы убедиться, что Том и Фрэнк добрались до дома. Том заверил его в этом.

— Я заказал билеты на завтрашний рейс в двенадцать сорок пять из Руасси, — сказал Турлоу. — Не могли бы вы проследить, чтобы он прибыл вовремя? Он рядом с вами? Я хотел бы с ним поговорить.

Том взглянул на Фрэнка, отрицательно мотавшего головой; весь его вид выражал нежелание разговаривать с Турлоу.

— Он наверху; я думаю, он уже лег. Но я, разумеется, прослежу, чтобы он добрался до Парижа. Какой рейс?

— «Трансуорлд Америка», рейс номер пятьсот шестьдесят два. Думаю, Фрэнку лучше всего приехать в «Лютецию» между десятью и половиной одиннадцатого, а оттуда мы возьмем такси.

— Хорошо. Годится.

— Я не говорил с вами сегодня днем об этом, мистер Рипли, но я уверен, что вы изрядно потратились. Только скажите, я обо всем позабочусь. Напишите мне на адрес миссис Пирсон, Фрэнк даст его вам.

— Благодарю.

— Завтра утром увидимся? Меня бы очень устроило, если бы вы привезли Фрэнка, — сказал Турлоу.

— Хорошо, мистер Турлоу. — Том с улыбкой повесил трубку. Фрэнку он сказал: — Турлоу заказал билеты на завтра после полудня. Ты должен быть в отеле к десяти. Это несложно. Утром много поездов. Или я могу тебя подвезти.

— О нет, — вежливо отказался Фрэнк.

— Но ты будешь там?

— Да, буду.

Том почувствовал долгожданное облегчение.

— Я хотел просить, чтобы вы поехали со мной, но это, наверное, уже слишком! — Руки Фрэнка в карманах брюк сжались в кулаки, голос его дрожал.

«Поехать с ним — куда?» — подумал Том.

— Сядь, Фрэнк.

Юноша не стал садиться.

— Я знаю, я уже пережил все.

— Что ты имеешь в виду, говоря «все»?

— Скажите им, что я сделал, — об отце, — ответил Фрэнк, как будто сам вынес себе смертный приговор.

— Я же сказал тебе — не делай этого, — произнес Том тихо, хотя знал, что Элоиза была наверху у себя в комнате или в ванной в задней части дома. — Ты не обязан, и ты это знаешь. Зачем ты к этому возвращаешься?

— Если бы Тереза осталась со мной, я бы не стал. Но ее нет.

«Снова тупик, — подумал Том. — Тереза».

— Может быть, я убью себя. Что еще? Я говорю это не для того, чтобы ломать перед вами комедию, устраивать глупый спектакль. — Он посмотрел То́му прямо в глаза. — Я просто рассуждаю. Мне кажется, сегодня моя жизнь кончилась.

— В шестнадцать лет. — Том кивнул, а потом сказал то, во что сам не верил: — Возможно, Тереза для тебя еще не потеряна. Через пару недель она увлечется кем-то другим, или ей так покажется. Девушки любят играть, ты знаешь. В тебе же она уверена, она знает, что ты настроен серьезно.

Фрэнк улыбнулся:

— Как это меня касается? Тот, другой, старше.

Не лучше ли будет оставить его еще на один день в Бель-Омбр и попытаться поговорить с ним, привести его в чувство? Внезапно Том засомневался в успехе этой затеи.

— Ты не должен делать только одного — рассказывать обо всем кому бы то ни было.

— Думаю, я сам должен решить это для себя, — ответил Фрэнк хладнокровно.

«Не стоит ли поехать с Фрэнком в Америку, — подумал Том, — присмотреть за ним вместе с матерью хотя бы в первые дни, убедиться, что парень не собирается сболтнуть лишнего?»

— Предположим, я поеду с тобой, — сказал он вслух.

— В Париж?

— В Штаты. — Том ожидал, что Фрэнк обрадуется, вздохнет с облегчением, воодушевится, что ли, но тот лишь пожал плечами:

— Да, но после всего, что с нами произошло, что хорошего…

— Фрэнк, — перебил его Том, — ты же не собираешься падать духом? У тебя есть какие-то возражения против моей поездки?

— Нет. Вы — мой единственный настоящий друг.

Том пожал его руку:

— Я не единственный друг. Просто я единственный человек, с которым ты можешь поговорить. Ладно, я поеду с тобой, а сейчас хочу поговорить с Элоизой. Иди к себе и поспи немного. Хорошо?

Вместе с Томом Фрэнк поднялся наверх.

— Спокойной ночи, увидимся завтра, — сказал Том, подошел к двери Элоизы и постучал.

Она была уже в кровати; читала, облокотившись о подушки. Том заметил, что это был потрепанный том «Избранных стихотворений» Одена.[24] Она любила стихи Одена, потому что, по ее словам, они были просты. «Странное время для поэзии, — подумал Том. — А может, и нет». Он видел, как изменяется, возвращаясь к настоящему, к нему и Фрэнку, ее взгляд.

— Завтра я еду в Штаты вместе с Фрэнком, — сказал Том. — Возможно, на два-три дня.

— Зачем? Том, ты рассказал мне очень мало. Практически ничего. — Элоиза отбросила книгу, но было видно, что она не сердится.

Том неожиданно для себя понял, что мог бы кое-что рассказать Элоизе.

— Он влюблен в одну девушку, там, в Америке, а не так давно у нее появился другой, поэтому Фрэнк так переживает.

— Неужели это причина, чтобы ты ехал с ним в Америку? Что на самом деле произошло в Берлине? Ты продолжаешь защищать его от бандитов?

— Нет! В Берлине произошло похищение, когда мы с Фрэнком прогуливались по лесу. На пару минут мы потеряли друг друга из вида, и его похитили. Я назначил похитителям встречу… — Том помолчал. — Так или иначе, я смог вызволить Фрэнка… Он был такой сонный от снотворного, да и сейчас еще это осталось.

Элоиза смотрела с недоверием:

— Все это произошло в Берлине, в самом городе?

— Да, в Западном Берлине. Он больше, чем ты можешь себе представить. — Том, сидевший в ногах кровати Элоизы, встал. — И не беспокойся о завтрашнем дне. Я очень быстро вернусь и… когда точно ты собираешься отправиться в круиз — не позднее конца сентября, не так ли? Завтра первое сентября.

— Двадцать восьмого. Том, а что тебя беспокоит на самом деле? Ты думаешь, они собираются снова похитить мальчика? Те же люди?

Том рассмеялся:

— Нет, разумеется, нет! В Берлине они вели себя как компания юнцов, все четверо. И я уверен, что они очень напуганы и залегли на дно.

— Ты не говоришь мне всего. — Элоиза не сердилась и не язвила, но была близка к этому.

— Может быть, и так, но я расскажу тебе позже.

— Если это то, о чем ты как-то говорил… — Элоиза замолчала и уставилась на свои руки.

Что было у нее на уме? Мёрчисон? Его исчезновение, оставшееся без объяснения? Американец, которого Том убил в подвале Бель-Омбр, ударив бутылкой хорошего «марго»? Нет, он никогда не рассказывал Элоизе, как вытаскивал труп Мёрчисона, и не сказал ей всей правды о темно-красном пятне, до сих пор проступающем на полу их подвала, а ведь причина была не только в вине. Том долго чистил щеткой это место.

— Что-то в этом роде… — Том направился к двери.

Элоиза взглянула на него. Том опустился на колени рядом с кроватью, обнял ее, насколько мог, и уткнулся лицом в простыню. Она запустила пальцы в его шевелюру.

— Что тебе угрожает? Ты можешь мне рассказать?

Том понял, что не знает ответа.

— Нет никакой опасности. — Он встал. — Спокойной ночи, дорогая.

Он вышел в холл и увидел, что в комнате Фрэнка все еще горит свет. Затем дверь комнаты медленно открылась, и Фрэнк пригласил его войти. Том вошел, и юноша прикрыл дверь. Фрэнк был в пижаме, постель раскрыта, но он еще не ложился.

— Я думаю, я вел себя как последний трус, — сказал Фрэнк. — Чуть не пустил слезу, о боже!

— Ну и что? Не бери в голову.

Фрэнк ходил взад и вперед по ковру, глядя на свои босые ноги.

— Мне казалось, я теряю себя. Это страшнее, чем убить себя, я думаю. Это все из-за Терезы. Если бы я мог испариться, превратиться в пар… как вода — вы понимаете?

— Ты имеешь в виду потерю индивидуальности? Потерю чего?

— Всего. Однажды, проводя время с Терезой, я думал, что потерял чековую книжку. — Неожиданно Фрэнк улыбнулся. — Мы завтракали в одном ресторане, в Нью-Йорке. Я хотел расплатиться чеком и не мог найти чековую книжку. У меня было чувство, что я уже достал ее пару минут назад. Возможно, она просто упала на пол. Заглянул под стол — мы сидели на каких-то скамеечках, — но не нашел; потом подумал, может, я оставил ее дома? Я всегда теряюсь при Терезе. Такое чувство, будто я вот-вот отключусь. Когда я увидел ее в первый раз, то почувствовал, что мне трудно дышать. Потом при встрече с ней это повторялось постоянно.

Тома его признание настолько растрогало, что он прикрыл глаза.

— Тебе не следует показывать девушке свое волнение, Фрэнк, даже если ты действительно взволнован.

— Да, сэр. Так или иначе, в тот раз Тереза сказала: «Я уверена, ты не потерял ее, поищи еще». Тереза сказала, что может сама заплатить по счету; она начала вынимать чековую книжку и обнаружила, что я засунул свою книжку в ее сумочку: ведь я заранее достал ее и очень волновался. С Терезой так всегда! Сначала мне кажется, что все ужасно, а потом все складывается не так уж плохо.

Том подумал, что в этой ситуации мог бы разобраться лишь Зигмунд Фрейд. Действительно ли эта девушка приносила Фрэнку удачу? Том очень в этом сомневался.

— Я мог бы рассказать не одну подобную историю, но не хочу утомлять вас.

Чего он добивался? Или просто хотел поговорить о Терезе?

— Том, я действительно хочу все потерять. Даже жизнь, да! Мне трудно выразить это словами. Возможно, я смог бы объяснить Терезе или, по крайней мере, хоть что-то сказать, но сейчас ей все равно. Ей со мной всегда было скучно.

Том достал сигарету и закурил. Мальчик жил в выдуманном мире, мире фантазий, и необходимо было вернуть его в реальность.

— Я все думаю, Фрэнк, о паспорте на имя Эндрюса. Можно? — Том указал на кресло, на спинку которого Фрэнк повесил свою куртку.

— Возьмите, он здесь, — ответил Фрэнк.

Том достал паспорт из внутреннего кармана.

— Он вернется обратно к Ривзу. — Том откашлялся и продолжал: — Рассказать тебе, как я убил человека в этом доме? Ужасно, не правда ли? Под этой самой крышей. Я мог бы объяснить тебе почему. Эта картина внизу, над камином… «Мужчина в кресле»… — Том вдруг понял, что не может признаться Фрэнку, что это подделка и что весь Дерватт тоже не настоящий. Мог ли Фрэнк рассказать кому-нибудь об этом спустя месяцы или даже годы?

— Да, расскажите, — оживился Фрэнк. — Тот человек пытался ее украсть?

— Нет. — Том откинул голову и рассмеялся. — Я не хочу больше говорить об этом. Мы с тобой в этом похожи, тебе не кажется? — Увидел ли он облегчение в глазах юноши? — Спокойной ночи, Фрэнк. Я разбужу тебя в восемь.

Вернувшись к себе, Том обнаружил, что мадам Аннет не разобрала его чемодан, и ему пришлось снова заняться вещами. Сумочка синего цвета, подарок Элоизе, лежала на столе, все еще в белом пластиковом пакете. Она была в коробке, и Том решил завтра утром незаметно пронести ее в комнату жены, чтобы та, вернувшись, нашла ее. Было пять минут двенадцатого. Том спустился, чтобы позвонить Турлоу, хотя телефон был также и в его комнате.

Ответил Джонни, он сказал, что Турлоу в ванной.

— Твой брат хочет, чтобы завтра я поехал вместе с ним; я так и сделаю. Я имею в виду — в Америку.

— Правда? Вот здорово! — обрадовался Джонни. — Ральф подошел. Это Том Рипли. — Джонни передал трубку Турлоу.

Том объяснил все еще раз:

— Не могли бы вы заказать мне билет на тот же рейс или мне попытаться самому?

— Нет, я закажу. Я уверен, все получится, — ответил Турлоу. — Это идея Фрэнка?

— Да, это его желание.

— О’кей, Том. Увидимся завтра в десять.

Том еще раз принял теплый душ и собирался лечь спать. Еще утром он был в Гамбурге. Что-то сейчас поделывает старина Ривз? Стряпает еще одно дельце за бутылочкой белого вина? Том решил отложить разборку чемодана до утра.

Лежа в кровати, в темноте, он размышлял о пропасти между поколениями. Неужели это происходит с каждым поколением? Том попытался представить, понравилось бы ему, если бы он родился, когда Битлы только начинали свою карьеру в Лондоне (после Гамбурга!), а потом отправились в Америку и перевернули все представления о рок-музыке, или если ему было бы семь лет, когда первый человек высадился на Луну и когда над миротворческой деятельностью ООН только начинали посмеиваться. А до этого — Лига Наций, разве с ней было не так? Лига Наций — это древняя история. Она не смогла остановить Франко и Гитлера. Очевидно, каждое поколение что-то теряет и отчаянно пытается найти нечто новое, чтобы зацепиться за это. Для современной молодежи — это иногда авторитет гуру или Кришны или поклонение очередному святому — Муну. И все это — под аккомпанемент рок-музыки, — социальный протест звучит иногда в их сердцах. Любовь вышла из моды, Том пару раз читал или слышал об этом, но никогда — от Фрэнка. Фрэнк был скорее исключением; он прямо признавался, что влюблен.

«Не надо сильных эмоций. Воспринимай все хладнокровно!» — вот девиз теперешних молодых. Многие молодые люди не верят в брак, даже в то, что можно любить друг друга и иметь детей.

Где сейчас блуждают мысли Фрэнка? Он сказал, что хочет потерять себя. Не имел ли он в виду, что хочет освободиться от ответственности, связанной с принадлежностью к семейству Пирсонов? Самоубийство? Изменение имени? За что Фрэнк хочет зацепиться? Сон положил конец размышлениям Тома. За окном кричала сова. Бель-Омбр соскальзывал в осень и зиму уже с начала сентября.

20

Элоиза довезла их до вокзала в Море́. Она хотела довезти до самого Парижа, но вечером ей необходимо было навестить родителей в Шантильи, и Том убедил ее не ездить в Париж. Она оставила их, пожелав всего наилучшего, причем, как заметил Том, Фрэнку досталось на один поцелуй больше. На станции То́му не удалось купить старую сплетницу «Франс диманш», и это было первое, что он сделал, прибыв на Лионский вокзал. Только что пробило девять, и Том задержался, чтобы просмотреть газету. Он обнаружил имя Фрэнка Пирсона на второй странице вместе с уже знакомой ему фотографией со старого паспорта. Заметка занимала всего одну колонку и шла под названием «Потерявшийся американский наследник проводил каникулы в Германии». Том пробежал глазами текст, он искал свое имя, но, к счастью, его там не оказалось. Неужели Ральф Турлоу сделал наконец что-то достойное похвалы? Том почувствовал облегчение.

— Ничего особенного. Не о чем волноваться, — сообщил он Фрэнку. — Хочешь взглянуть?

— Нет, спасибо. — Фрэнк поднял голову, казалось, это стоило ему сознательного усилия. Он опять пал духом.

Они выстояли очередь на такси и приехали в «Лютецию». Турлоу был уже в вестибюле, у стойки; он подписывал чек.

— Доброе утро, Том. Привет, Фрэнк! Джонни наверху, занимается багажом.

Том и Фрэнк ждали. Джонни вышел из лифта с чемоданами в руках. Он улыбнулся брату:

— Ты видел утреннюю «Трибьюн»?

Они выехали слишком рано, чтобы успеть просмотреть «Трибьюн», и Том даже не подумал купить ее. Джонни рассказал, что в газете сообщалось, будто бы Фрэнк нашелся в Германии, где он просто отдыхал. «Интересно, что они думают о том, где Фрэнк находится сейчас?» — задал себе вопрос Том, но не произнес этого вслух.

— Я знаю, — ответил Фрэнк. Было видно, что ему не по себе.

Им пришлось взять два такси. Фрэнк хотел поехать с Томом, но тот усадил его в машину с братом. То́му нужно было остаться на пару минут наедине с Турлоу.

— Вы давно знаете Пирсонов? — спросил он дружеским тоном.

— Да. Шесть или семь лет. Я был партнером Джека Даймонда, частного детектива. Джек вернулся в Сан-Марино; сам я тоже оттуда родом, но предпочел остаться в Нью-Йорке.

— Хорошо, что в газете ничего не сказано о повторном появлении Фрэнка. Это все благодаря вам? — спросил Том, намереваясь сделать Турлоу комплимент, если получится.

— Думаю, да. — Турлоу выглядел довольным. — Я сделал все возможное, чтобы все уладить. Надеюсь, в аэропорту не будет журналистов. Знаю, Фрэнк их ненавидит.

От Турлоу пахло так, как, по его мнению, видимо, должно пахнуть от настоящего мужчины. Том немного отодвинулся в угол сиденья.

— Каким человеком был Джон Пирсон?

— О! — Турлоу не спеша закурил. — Гений! Наверное, я не способен до конца понять таких людей. Он жил для работы — или денег, они были для него шкалой успеха. Может, это давало ему эмоциональную защищенность, даже большую, чем семья. Он досконально знал свое дело. Это человек, который сделал себя сам, у него не было богатого папаши, способного помочь ему на первых порах. Джон начал с того, что купил бакалейную лавку в Коннектикуте, почти разорившуюся. С этого он начал и с тех пор всегда занимался продуктами.

— Еще один способ эмоциональной защиты. — Том слышал об этом. — Еда. — Он выжидающе молчал.

— Что сказать о его первом браке? Он женился на девушке с хорошим приданым, там, в Коннектикуте. Я думаю, она ему наскучила. К счастью, у них не было детей. Она встретила другого, возможно, он смог уделять ей больше внимания. Короче, они развелись. Мирно. — Турлоу взглянул на Тома. — В те дни я еще не знал Джона, но слышал обо всем этом от других. Джон всегда много работал, хотел добиться лучшего для себя и семьи. — Турлоу говорил с уважением.

— Он был счастлив?

Турлоу посмотрел в окно и с сомнением кивнул:

— Разве может человек быть счастливым, управляя такими деньгами? Это как империя. Милая жена, Лили, прекрасные сыновья, хорошие дома повсюду, но для таких людей все это, наверное, не имеет значения. Я не знаю. Разумеется, он был счастливее Говарда Хьюза. — Турлоу рассмеялся. — Тот просто сошел с ума.

— Почему вы считаете, что Джон Пирсон покончил с собой?

— Я в этом не уверен. — Турлоу посмотрел на Тома. — А что вы имеете в виду? Так сказал Фрэнк? — Турлоу говорил спокойно.

Выдаст ли его Турлоу? Выдаст ли он Фрэнка? Том тоже кивнул подчеркнуто равнодушно, хотя такси в тот момент резко отклонилось в сторону, чтобы обойти грузовик на обочине.

— Нет, Фрэнк ничего не говорил. Только то, что было в газетах: это мог быть либо несчастный случай, либо самоубийство. А как по-вашему?

Казалось, Турлоу обдумывает ответ, но с его тонких губ не исчезала улыбка — уверенная улыбка, отметил Том, мельком взглянув на него.

— Я не думаю, что это было именно самоубийство, а не несчастный случай. Но точно не знаю. Это лишь мои предположения. Ему было уже за шестьдесят. Разве может человек быть счастлив в инвалидном кресле — десять лет полупарализованный? Джон старался всегда выглядеть бодро, но, может, у него не хватило сил? Не знаю. Зато мне точно известно, что он сотни раз бывал на той скале. И в тот день не было ветра, который мог бы сдуть его.

Том остался доволен. Турлоу не подозревал Фрэнка.

— А Лили? Какая она?

— Это совсем другой мир. Она была актрисой, когда Джон с ней познакомился. А почему вы спрашиваете?

— Я предполагаю, что увижусь с ней. — Том улыбнулся. — Она отдает предпочтение кому-то из мальчиков?

Турлоу тоже улыбнулся. Он успокоился, услышав легкий вопрос.

— Думаете, что я очень хорошо знаю эту семью? Но это не так, я знаю ее недостаточно.

У Порт-де-ла-Шапель они покинули кольцевую дорогу и влились в плотный пятнадцатикилометровый поток, двигавшийся к ужасному месту под названием аэропорт имени Шарля де Голля, который Том ненавидел так же, как Бобур, но в Бобуре было, по крайней мере, на что посмотреть.

— Как вы проводите время, мистер Рипли? Чем занимаетесь? Кто-то сказал мне, что у вас необычная работа. Ну, вы знаете… тихий офис…

Для Тома это был тоже легкий вопрос, он отвечал на него сотни раз. Он занимается своим садом, учится играть на клавесине, любит читать на немецком и французском, пытается совершенствовать языки. Он чувствовал, что Турлоу смотрит на него как на марсианина и даже испытывает к нему неприязнь. Тома это ничуть не волновало. Он лучше Турлоу справлялся с подобными ситуациями. Он знал, что Турлоу считает его отъявленным мошенником, удачно женившимся на обеспеченной француженке. Возможно, даже считает его кем-то вроде жиголо, лодырем, паразитом и нахлебником. Том сохранял вежливое выражение лица, так как в ближайшие дни ему могла понадобиться помощь Турлоу, даже его преданность. Неужели Турлоу за все берется с таким же упорством, с каким он сам защищал честное имя Дерватта — на самом же деле подделки под него, хотя, конечно же, ранние наброски не были подделками. Приходилось ли Турлоу убивать мафиози, как То́му? Или теперь этих садистов, сутенеров и шантажистов правильнее называть членами «организованных криминальных группировок»?

— А Сьюзи? — любезно продолжил Том. — Думаю, вы с ней встречались?

— Сьюзи? Она настоящая домоправительница. Точно. Она работает у них много лет. Состарилась, но они не хотят… ее отпускать.

В аэропорту им не удалось взять носильщика, пришлось самим тащить вещи к стойке регистрации. Неожиданно очередь окружили журналисты с фотокамерами. Том низко наклонил голову; он видел, как Фрэнк спокойно закрыл лицо рукой. Турлоу дружески кивнул То́му. Один из репортеров обратился к Фрэнку по-английски с сильным французским акцентом:

— Вы хорошо провели время в Германии, мистер Пирсон? Что вы можете сказать о Франции? Почему… почему вы пытаетесь скрыть лицо?

Большая черная камера висела у него на шее, То́му захотелось схватить ее и разбить, но репортер вскинул фотоаппарат и щелкнул Фрэнка, как раз повернувшегося к нему спиной.

После регистрации Турлоу неожиданно выскочил вперед, словно судья на линии, что привело Тома в восхищение, оттеснил прессу — их было уже человек пять. Это позволило им пройти прямо к эскалатору и паспортному контролю, ставшему непреодолимым препятствием для журналистов.

— Я хочу сидеть рядом с моим другом, — твердо сказал Фрэнк стюардессе, когда они поднялись на борт.

Он имел в виду Тома.

Том предоставил Фрэнку возможность уладить все самому; какой-то мужчина согласился поменяться местами, и Том с Фрэнком сели вместе в ряду из шести кресел.

Том оказался у прохода. Это был не «Конкорд», и в течение следующих семи часов Том так и не смог спокойно поразмышлять. «Немного странно, что Турлоу не заказал первый класс», — подумал Том.

— О чем вы говорили с Турлоу? — спросил Фрэнк.

— Ничего особенного. Он спрашивал, как я провожу время. — Том усмехнулся. — А вы с Джонни?

Том надеялся, что Фрэнк и Джонни не говорили о Терезе, потому что Джонни, по всей видимости, совсем не интересовался темой утраченной любви и не испытывал сочувствия к страданиям влюбленных.

— Тоже ничего особенного, — ответил Фрэнк резковато, но Том знал его и не придал этому особого значения.

Том купил в дорогу три книги, теперь они лежали в дорожном саквояже. В самолете — что неизбежно — оказались вездесущие и неутомимые маленькие дети, все трое — из Америки, они тут же начали носиться туда-сюда по проходу. Том подумал, что им с Фрэнком удалось бы скрыться от этого шума только в последнем, восемнадцатом ряду, подальше от того места, где, по всей видимости, располагались родители детей. Он пытался читать, дремать, думать — последнего ему не точно не следовало делать. Вдохновение, хорошие и продуктивные идеи редко приходят в голову в такой обстановке. Из состояния полудремы Тома вывело слово «шоу», прозвучавшее, казалось, прямо в самом мозгу; он приподнялся в кресле и, щурясь, взглянул на экран цветного телевизора, расположенного в центре салона; звука он не слышал, так как отказался взять наушники. Как провести свое шоу? Что, собственно, он предполагает делать у Пирсонов?

Том снова уткнулся в книгу. Когда один из этих ужасных четырехлеток в очередной раз устремился в его сторону, бормоча какую-то ерунду, Том осторожно выставил в проход ногу. Маленький монстр грохнулся плашмя и мгновение спустя заревел, как испорченная сирена воздушной тревоги. Том притворился спящим. Появившаяся откуда-то замотанная стюардесса принялась успокаивать малыша. Том заметил довольную ухмылку мужчины, сидевшего в кресле по другую сторону прохода. Он был не одинок. Ребенка водворили на место, несомненно, для того, чтобы он мог наконец накричаться вволю. Том решил про себя, что на сей раз предоставит удовольствие унять «сирену» своему визави.

Они прибыли в Нью-Йорк еще до полудня. Том вытянул шею, чтобы посмотреть в окно, как всегда испытывая трепет при виде небоскребов Манхэттена, едва различимых, как на картинах импрессионистов, сквозь дымку пушистых желто-белых облаков. Красиво и удивительно! Нигде в мире такое количество зданий не устремляется ввысь на такой крошечной площади! Самолет, монотонно гудя, пошел на посадку, ныряя, как небольшая рыбачья лодка, и с глухим стуком коснулся земли. Дальше — паспортный контроль, багаж, таможня… Розовощекий мужчина, невысокий и плотный, которого Фрэнк представил ему как шофера Юджина, очень обрадовался при виде Фрэнка.

— Фрэнк! Как ты? — дружелюбно и в то же время вежливо спросил Юджин. У него был английский акцент. Одет он был не в униформу, а как все: в рубашку с галстуком. — А, мистер Турлоу. Мои поздравления. Здравствуйте, Джонни.

— Привет, Юджин, — сказал Турлоу. — А это Том Рипли.

Том и Юджин обменялись приветствиями, затем Юджин продолжал:

— Миссис Пирсон пришлось утром поехать в Кеннебанкпорт, Сьюзи неважно себя чувствует. Миссис Пирсон предлагает вам либо переночевать на квартире, либо взять вертолет на вертолетной станции.

Они стояли на самом солнцепеке, сложив чемоданы на мостовой и не выпуская из рук ручной клади — по крайней мере, так сделал Том.

— А сейчас на квартире есть кто-нибудь? — спросил Джонни.

— В данный момент — нет. Флора в отпуске, — ответил Юджин. — Квартира закрыта. Миссис Пирсон сказала, что она, возможно, вернется в середине недели, если Сьюзи…

— Давайте поедем туда, все равно это по дороге. Ты не против, Джонни? — прервал его Турлоу. — Я хочу позвонить в офис. Возможно, мне придется сегодня туда съездить.

— Да, конечно. Мне тоже нужно просмотреть почту, — согласился Джонни. — А что со Сьюзи, Юджин?

— Точно не знаю. Кажется, сердечный приступ. Сегодня днем посылали за доктором. Звонила ваша матушка. Я привез ее сюда вчера вечером, мы переночевали на квартире. Она хотела встретить вас в Нью-Йорке. — Юджин улыбнулся. — Сейчас подгоню машину. Вернусь через пару минут.

Том задал себе вопрос, первый ли это сердечный приступ у Сьюзи. Флора — наверняка одна из служанок. Юджин вернулся на огромном черном «даймлер-бенце», все уселись в машину, сложив багаж в специальное отделение. Фрэнк сел спереди, вместе с Юджином.

— Все в порядке, Юджин? — спросил Джонни. — Как мама?

— О да, сэр, думаю, все хорошо. Конечно же, она беспокоилась о Фрэнке. — Юджин вел машину со знанием дела, но не позволял себе ни малейших вольностей. Его манера напомнила То́му об одной брошюре о «роллс-ройсах»: автор советовал водителям не выставлять локоть в открытое окошко, потому что это выглядит неряшливо.

Джонни закурил, ткнул пальцем в бежевую кожаную обивку, появилась пепельница. Фрэнк молчал.

Наконец-то Третья авеню. Лексингтон. В отличие от Парижа, Манхэттен похож на соты, повсюду — маленькие ячейки, гул, суета, люди снуют, словно муравьи: что-то тащат, грузят, мечутся туда-сюда, сталкиваясь друг с другом. Машина остановилась напротив дома с тентом над подъездом до самого поребрика. Улыбающийся швейцар в серой униформе открыл дверцы машины, приветственно приложив руку к фуражке.

— Добрый день, мистер Пирсон, — сказал он.

Джонни поздоровался с ним, назвав его по имени. Они миновали стеклянные двери и на лифте поднялись наверх, багаж доставили на другом лифте.

— У кого-нибудь есть ключ? — спросил Турлоу.

— У меня, — с ноткой гордости ответил Джонни и достал из кармана связку ключей.

Юджин отогнал машину.

Квартира имела номер 12А. Вошли в огромный роскошный холл. Некоторые кресла в гостиной — те, что ближе к окнам, — были закрыты белыми чехлами, венецианские жалюзи на окнах спущены, поэтому в комнате царил полумрак. Джонни позаботился обо всем: улыбаясь, будто он был счастлив вернуться домой, если, конечно, это можно было назвать домом, он поднял жалюзи, чтобы впустить в гостиную свет, и зажег большой торшер. Том заметил, что Фрэнк задержался в холле, просматривая пачку писем. К нему вернулось прежнее напряжение, он выглядел хмурым. «От Терезы — ничего», — понял Том. Однако в комнату Фрэнк вошел спокойно, ленивой походкой. Он посмотрел на Тома и сказал:

— Ну вот, Том. Это он и есть или, по крайней мере, его часть. Наш дом.

Том вежливо улыбнулся, потому что Фрэнк этого ждал. Том подошел к посредственному портрету, висевшему над камином (интересно, камин действует?); на нем была изображена миловидная блондинка («Мать Фрэнка», — предположил Том): хороший макияж, руки не на коленях, а свободно лежат на подлокотнике и спинке бледно-зеленого дивана. На ней темное платье без рукавов с ярко-оранжевым цветком у пояса. Губы мягко улыбаются, но художник перестарался, и Том не уловил в улыбке ни живости, ни характера. Интересно, сколько Джон Пирсон отвалил за эту мазню? Турлоу в холле разговаривал по телефону, наверное, с кем-нибудь из офиса. То́му было совсем не интересно, о чем он говорит. Теперь Джонни просматривал почту. Два конверта он положил в карман, третий вскрыл. Он выглядел довольным.

В гостиной два больших дивана коричневой кожи — Том разглядел нижнюю часть одного из них, не закрытую чехлом, — составляли прямой угол, в комнате также находился огромный рояль, а на нем — стопки нот. Том подошел поближе, чтобы разглядеть ноты, но его внимание привлекли две фотографии на крышке рояля. На одной из них был темноволосый мужчина с ребенком лет двух на руках, светловолосый малыш весело смеялся. «Джонни, — предположил Том, — а мужчина — Джон Пирсон». Вряд ли ему здесь больше сорока, в темных глазах — дружелюбная улыбка. Том подумал, что Фрэнк похож на него. Вторая фотография Джона тоже производила впечатление: Джон в белой рубашке, без галстука, без очков, вынимал изо рта трубку и, улыбаясь, выпускал облачко дыма. Глядя на это фото, трудно было представить себе старого тирана или лишенного сентиментальности бизнесмена. На нотной тетрадке, лежавшей на рояле, витиеватым почерком было написано: «Милая Лотарингия». Лили играет? Том всегда любил «Милую Лотарингию».

Появился Юджин, тут же из соседней комнаты вышел Турлоу с виски и содовой в руках. Юджин поинтересовался у Тома, не хочет ли он чего-либо освежающего — чая или чего-то покрепче. Том отказался. Турлоу и Юджин принялись обсуждать дальнейшие действия. Турлоу предлагал взять вертолет, Юджин соглашался, но спрашивал, все ли поедут. Турлоу взглянул на Фрэнка, он бы не удивился, если бы Фрэнк сказал, что предпочитает остаться с Томом в Нью-Йорке, но тот произнес:

— Хорошо. Поедем все вместе.

Юджин отправился звонить. Фрэнк вывел Тома в холл:

— Хотите посмотреть мою комнату?

Он отворил вторую дверь направо. Жалюзи и здесь были опущены, и Фрэнк, потянув за шнурок, поднял их. Том увидел длинный стол, ровные ряды книг, сложенные стопками школьные блокноты и две фотографии девушки, очевидно Терезы. На одной она была в венке из цветов, в белом платье, розовые губы озорно улыбались, глаза блестели. «Королева бала», — подумал Том. На второй фотографии, тоже цветной, но поменьше, были запечатлены Фрэнк и Тереза на площади Вашингтон-сквер. Фрэнк держал ее за руку, Тереза была в расклешенных бежевых джинсах и хлопчатобумажной блузке, в одной руке — крохотный пакетик, наверное с арахисом. Фрэнк выглядел красивым и счастливым, как юноша, уверенный в своей девушке.

— Моя любимая фотография, — сказал Фрэнк. — Здесь я выгляжу старше. Снято недели за две до моего отъезда в Европу.

То есть за неделю до того, как он убил своего отца. Том опять почувствовал тревожащее его сомнение: убил ли Фрэнк своего отца? Или он все придумал? Подростки верят в свои фантазии. В нем угадывалась способность сильно и глубоко чувствовать, совсем не характерная для Джонни. Такому, как Фрэнк, понадобится год, а может быть, и целых два, чтобы оправиться после измены Терезы. С другой стороны, выдумать убийство и рассказать об этом мог лишь человек, горящий желанием привлечь к себе внимание, а Фрэнк был явно не из таких.

— О чем вы думаете? — спросил Фрэнк. — О Терезе?

— Ты говоришь мне об отце правду? — мягко спросил Том.

Фрэнк сжал губы. Том уже хорошо знал эту его манеру.

— Зачем мне вас обманывать? — Он пожал плечами, как будто стесняясь своей серьезности. — Пойдемте.

«Конечно, он может обмануть, — подумал Том. — Он больше верит в фантазии, чем в реальность».

— Твой брат ничего не подозревает?

— Мой брат… Он спросил меня, и я сказал, что не… толкал. — Фрэнк помолчал. — Джонни доверяет мне. Мне кажется, он бы и не поверил, если бы я сказал ему правду.

Том кивнул и указал на дверь. Перед тем как выйти из комнаты, он взглянул на красивую трехъярусную стойку для грампластинок, стоявшую у двери, затем вернулся и опустил жалюзи. Ковер был темно-лиловым, таким же, как покрывало на кровати.

Все вместе они сошли вниз и, взяв два такси, отправились на вертолетную станцию на Западную Тридцатую улицу. Том слышал об этом аэродроме, но никогда там не бывал. У Пирсонов был собственный вертолет, рассчитанный, как показалось То́му (он не считал места), на двенадцать человек. Салон был просторным, с баром и кухней.

— Я их не знаю, — сказал Фрэнк То́му, имея в виду пилота и стюарда, принимавших заказы на напитки и закуски. — Это служащие вертолетной станции.

Том заказал пиво и бутерброд из ржаного хлеба с сыром. Было пять, а полет, как кто-то сказал, займет часа три. Турлоу сел рядом с Юджином ближе всех к пилоту. Том смотрел через ближайшее к нему окошко на удаляющийся Нью-Йорк.

«Чик-чик-чик!» — как было бы написано в комиксе с картинкой вертолета. Внизу исчезали горы зданий, как будто их засасывало все ниже и ниже. То́му казалось, что фильм прокручивают наоборот. Фрэнк сел через проход, напротив Тома. За ним уже никто не сидел. Пилот и стюард, не стесняясь, обменивались шуточками, по крайней мере, об этом говорил их смех. Слева над горизонтом висело оранжевое солнце.

Фрэнк углубился в книгу, которую захватил из своей комнаты. Том попытался вздремнуть. Это было самое разумное — ведь им предстояло лечь в постель еще очень не скоро. Для Тома, Фрэнка, Турлоу, а также Джонни было около двух ночи. Турлоу, как заметил Том, уже спал.

Тома разбудило изменение в гуле мотора. Они снижались.

— Мы сядем на заднюю лужайку, — сказал Фрэнк То́му.

Было совсем темно. Том увидел большой белый дом, дружески мигавший желтоватыми огнями под крышей на террасах с обеих сторон дома. Так легко было себе представить мать, замершую на веранде в ожидании сына, возвращавшегося домой после долгих странствий с котомкой на плече. Том почувствовал, что ему интересен уклад жизни Пирсонов, не просто их дом, а нечто более важное. Справа было море, Том мог разглядеть несколько огоньков, возможно, бакенов и лодок. О! Лили Пирсон — взволнованная мать — и впрямь стоит на веранде! На ней черные брюки и блузка, в сумерках Том не мог разглядеть четко, но ее светлые волосы мелькнули в свете фонарей. Рядом с ней виднелась плотная фигура женщины в белом.

Вертолет коснулся земли. Они вышли, их немного покачивало.

— Фрэнки! Добро пожаловать домой! — закричала мама.

Женщина, стоявшая рядом с ней, оказалась негритянкой; улыбаясь, она тоже двинулась навстречу, чтобы помочь с багажом, который Юджин и стюард вытаскивали из вертолета.

— Привет, мам! — Фрэнк несколько неуверенно (или напряженно?) обнял ее за плечи и поцеловал в щеку.

Том смотрел на них издали, он все еще находился на лужайке. Мальчик смущен, но он любит мать, подумал Том.

— Это Евангелина, — сказала Лили Пирсон, указывая Фрэнку на темнокожую женщину, направляющуюся к ним с чьим-то чемоданом в руках. — Мой сын Фрэнк, а это — Джонни, — пояснила она Евангелине. — Как дела, Ральф?

— Прекрасно, благодарю вас. Это…

Фрэнк перебил Турлоу:

— Мам, это Том Рипли.

— Я так рада познакомиться с вами, мистер Рипли! — Подведенные глаза Лили Пирсон изучали Тома, хотя ее улыбка казалась вполне искренней.

Они прошли в дом. Лили предложила им оставить куртки и плащи в холле. Они перекусили или голодны? Евангелина приготовила холодный ужин, если кто-то хочет есть. Голос Лили звучал спокойно и дружелюбно. В ее произношении, как показалось То́му, смешались нью-йоркский и калифорнийский акценты.

Они расположились в просторной гостиной. Юджин исчез в том же направлении, что и Евангелина, видимо на кухне, где наверняка собрался весь экипаж вертолета. Картина Дерватта, о которой Фрэнк упоминал во время своего второго визита в Бель-Омбр, висела здесь, в гостиной. Это была «Радуга», подделка Бернарда Тафтса. Том никогда ее не видел, просто вспомнил название: четыре года назад владельцы Бакмастерской галереи сообщили ему о продаже картины. Том вспомнил также описание Фрэнка: беж внизу, беж на крышах городских зданий и темно-розовая с легкой зеленью радуга над ними. «Все нечеткое и неровное, — сказал тогда Фрэнк. — Нельзя определить, что это за город, Мехико или Нью-Йорк». Так и было, Бернард хорошо потрудился, энергично и уверенно, особенно над радугой. Том с облегчением отвел глаза, не ожидая, пока миссис Пирсон спросит его, действительно ли он является поклонником Дерватта. Лили Пирсон беседовала с Турлоу. Турлоу рассказывал ей о парижских событиях (телефонных переговорах) и о том, как Фрэнк с мистером Рипли провели пару ночей в Гамбурге (после Берлина), о чем Лили, конечно же, знает. Странно, подумал Том, сидеть на диване, превосходящем по размерам его собственный, напротив камина, тоже большего, чем в его доме, над которым висит поддельный Дерватт, такой же, как «Мужчина в кресле» у него дома.

— Мистер Рипли, я знаю от Ральфа, какую фантастическую помощь вы нам оказали, — сказала Лили, прищурив глаза. Она сидела на огромном зеленом пуфе между Томом и камином.

«Фантастическую» — для Тома это слово было из лексикона подростков. Он вдруг осознал, что сам употребляет это слово только мысленно, но никогда не произносит вслух.

— Скорее небольшую реальную помощь, — скромно отозвался Том.

Фрэнк, а за ним и Джонни покинули гостиную.

— Я хочу отблагодарить вас. Я не могу выразить этого словами, потому что… я знаю, вы даже рисковали жизнью. Так сказал Ральф. — Дикция у нее была четкая, как у всякой профессиональной актрисы.

Неужели Ральф Турлоу был так любезен?

— Ральф говорит, что вы даже не обращались в полицию там, в Берлине.

— Я подумал, что лучше обойтись без полиции, если, конечно, получится, — сказал Том. — Нередко похитители впадают в панику. Я говорил об этом Турлоу. Мне кажется, похитители не были профессионалами. Слишком молоды и неопытны.

Лили Пирсон медленно изучала его. Она выглядела моложе сорока, хотя ей было немного больше; стройная, подтянутая, с голубыми глазами, которые Том уже видел на портрете в Нью-Йорке, по-видимому, натуральная блондинка.

— Фрэнк не пострадал, — сказала она, как будто удивляясь этому факту.

— Нет, — подтвердил Том.

Лили вздохнула, взглянула на Ральфа, снова на Тома:

— Как вы познакомились с Фрэнком?

В этот момент Фрэнк вернулся в гостиную. Уголки его губ были напряженно растянуты. Том предположил, что он искал письмо или какое-то сообщение от Терезы, но опять ничего не нашел. Он переоделся, теперь на нем были голубые джинсы и светло-желтая рубашка. Он слышал последний вопрос.

— Я встретил Тома в городе, где он живет, — ответил Фрэнк. — Я устроился на временную работу в пригороде, занимался садом.

— Правда? Ну хорошо, тебе всегда нравилось это занятие. — Его мать выглядела немного смущенной. — А где находится этот город?

— Море́, — ответил Фрэнк. — Я там работал, Том живет в пяти милях оттуда. Городок называется Вильперс.

— Вильперс, — повторила мать.

Ее акцент заставил Тома улыбнуться, и он стал разглядывать «Радугу». Она ему определенно нравилась.

— Это к югу от Парижа. — Фрэнк выпрямился и продолжил, выговаривая слова, как показалось То́му, с особой тщательностью: — Имя Тома я знал, потому что отец пару раз упоминал о Томе Рипли в связи с нашим Дерваттом. Помнишь, мама?

— Честно говоря, нет, — отозвалась Лили.

— Том знаком с сотрудниками галереи в Лондоне, не так ли, Том?

— Да, верно, — спокойно ответил Том.

Фрэнк собирался похвастаться знакомством с ним как с важным человеком и, может быть, осторожно подготовить мать и Турлоу к вопросу о подлинности некоторых картин, подписанных Дерваттом. Собирался ли Фрэнк защищать Дерватта и все картины Дерватта, даже если некоторые из них были подделками? Но продолжить им не удалось.

В соседней комнате Евангелина не спеша расставляла на столе тарелки и вино, а Юджин помогал ей. Лили предложила То́му осмотреть дом.

— Я буду очень рада, если вы проведете этот вечер с нами, — сказала она, поднимаясь наверх.

Она привела Тома в большую квадратную комнату с двумя окнами, которые, по словам Лили, выходили на море, хотя его сейчас не было видно, за окном царила тьма. Мебель была белая с золотом, рядом находилась ванная, тоже белая с золотом, даже полотенца были желтыми, а различные мелочи, например ящички комода, украшали золотые завитки, вероятно, в подражание стилю Людовика Четырнадцатого.

— А если по правде, что с Фрэнком? — спросила Лили, сдвинув брови, отчего на ее лбу пролегли три тревожные складки.

Том воспользовался моментом:

— Я думаю, он влюблен. Влюблен в девушку по имени Тереза. Вам что-нибудь о ней известно?

— О! Тереза… — Лили оглянулась на неплотно закрытую дверь. — Это тринадцатая или четырнадцатая девушка, о которой я слышу. Не то чтобы Фрэнк рассказывал мне обо всех своих девушках, но Джонни кое-что известно. А что вы думаете о Терезе? Фрэнк много о ней говорил?

— Нет, совсем нет. Но, по-моему, он и сейчас ее любит. Она же была здесь, в этом доме. Разве вы не встречались?

— Да, конечно. Очень милая девочка. Но ей только шестнадцать. Как и Фрэнку. — Лили Пирсон взглянула на Тома, словно выражая сомнение в серьезности этих отношений.

— В Париже Джонни сказал мне, что у Терезы появилось новое увлечение. Постарше. Я думаю, Фрэнка это тревожит.

— Возможно. Тереза так привлекательна, она безумно популярна. В шестнадцать лет девушки предпочитают тех, кому за двадцать. — Лили улыбнулась, как будто тема была исчерпана.

Том ожидал услышать от нее что-либо о характере Фрэнка.

— Фрэнк переживет это, он забудет о ней, — добавила Лили весело, но с нежностью в голосе, будто Фрэнк находился в соседней комнате и мог их услышать.

— Еще один вопрос, миссис Пирсон, пока у меня есть возможность спросить… Я думаю, Фрэнк убежал из дома, потому что его поразила смерть отца. Это действительно главная причина? Это важнее Терезы, то есть Фрэнк говорил мне, что в это время она еще не охладела к нему.

Казалось, Лили подбирает слова, прежде чем ответить:

— Фрэнка смерть отца расстроила больше, чем Джонни, я знаю. Джонни всегда витает в облаках: увлечение фотографией, его девушки…

Том взглянул на искаженное лицо Лили и спросил себя, осмелится ли он спросить ее, верит ли она в то, что ее муж покончил с собой.

— Смерть вашего супруга сочли несчастным случаем, я читал об этом в газетах. Его коляска упала со скалы.

Лили повела плечом, будто по ее телу пробежала судорога:

— Я действительно ничего не знаю.

Дверь оставалась приоткрытой, Том хотел было ее закрыть, предложить Лили присесть, но вдруг лишнее движение прервет разговор, помешает Лили сказать правду, если, конечно, она ее знает?

— По вашему мнению, все-таки это был несчастный случай или самоубийство?

— Я не знаю. Склон покатый, и Джон никогда не подъезжал к самому краю. Это было бы глупо. Наверняка его коляска сломалась. Фрэнк сказал, что мотор неожиданно взвизгнул… Зачем ему было заводить ее, если он не хотел… — Снова взгляд из-под сведенных бровей. — Фрэнк побежал к дому… — Она не могла продолжать.

— Фрэнк говорил мне, что ваш муж очень расстраивался из-за того, что сыновья не интересуются его делом. Я имею в виду бизнес Пирсонов.

— О! Это правда. Я думаю, бизнес внушает мальчикам ужас. Они считают это слишком сложным, или просто им это не нравится. — Лили взглянула на окно так, будто бизнес, подобно жуткому темному урагану, мог ворваться в комнату. — Конечно, Джон был разочарован. Вы знаете, отец всегда мечтает, чтобы хотя бы один из его сыновей продолжил дело. Но в семье Джона были и другие люди, которые могли бы взять дело в свои руки. Николас Берджесс, например. Правая рука Джона, а ведь ему только сорок. Мне тяжело думать, что равнодушие мальчиков могло привести Джона к самоубийству, но, мне кажется, это возможно: он действительно очень стыдился коляски. Он устал от этого, я знаю. И потом закат, он всегда расстраивался при виде заката. Вернее, не совсем так… это как-то влияло на него. Счастье и печаль, как будто что-то заканчивается. Не само солнце, а сумерки, нависавшие над водой перед ним.

Итак, Фрэнк побежал домой. Лили рассказывала, будто видела все своими глазами.

— Фрэнк всегда ходил с отцом на скалу?

— Нет. — Лили улыбнулась. — Бедный Фрэнк. Он сказал, что в тот вечер Джон сам попросил его сходить с ним. Джон часто просил его. Он всегда больше рассчитывал на Фрэнка, чем на Джонни, но это между нами. — Она лукаво улыбнулась. — Джон говорил: «Фрэнк более цельный, в нем есть стержень, если бы я только мог заставить его проявиться. Это видно по его лицу». Он имел в виду, что по сравнению с ним Джонни был более — не знаю, как сказать, — мечтательным, что ли.

— Читая о вашем муже, я вспомнил о Джордже Вильямсе. Наверное, у Джона тоже были периоды депрессий?

— О нет. — Лили снова улыбнулась. — Он мог быть суровым и беспощадным на работе, мог огорчаться, если что-то не ладилось, но это не депрессии. Пирсон, корпорация, бизнес — как бы он это ни называл, это было для него подобием большой партии в шахматы. Так говорят многие. Сегодня вы выигрываете, завтра проигрываете, но игра никогда не заканчивается, даже сейчас, когда Джона уже нет. Нет, Джон был оптимистом по натуре. Он мог постоянно улыбаться, практически всегда. Даже в те годы, когда уже был в коляске. Он всегда называл ее своим креслом, а не коляской. Но мальчики горевали, если вообще можно употребить это слово, говоря о еще живом отце, потому что в течение такого долгого времени, всей своей жизни, они знали его только как бизнесмена в кресле, рассуждающего о рынке, деньгах и людях — вещах, не всегда им понятных. Он не мог пойти погулять с ними, научить их дзюдо, например, или сделать что-то, что обычно делают отцы.

Том улыбнулся:

— Дзюдо?

— Джон занимался дзюдо в этой самой комнате! Она не всегда была комнатой для гостей.

Они направились к двери. Том взглянул на высокий потолок, пол, на котором вполне могли разместиться маты для кувыркания. Компания внизу, в гостиной, закусывала, или «толпилась в буфете», как обычно говорил в таких случаях Том, хотя сейчас места было достаточно и никто не толкался локтями. Фрэнк пил кока-колу прямо из бутылки. Турлоу стоял с Джонни у стола со стаканом виски с содовой и тарелочкой с закуской.

— Выйдем, — предложил Том Фрэнку.

Тот опустил бутылку.

— Куда?

— На лужайку. — Том заметил, что Лили подошла к Турлоу и Джонни. — Ты спросил о Сьюзи? Как она?

— Она устала и легла спать, — ответил Фрэнк. — Я говорил с Евангелиной. Что за имя! Она принадлежит к секте каких-то фанатиков. Говорит, что тут всего неделю.

— Так Сьюзи здесь?

— Да, у нее своя комната наверху, в заднем крыле. Мы можем выйти здесь.

Фрэнк открыл большую застекленную дверь, ведущую, по всей видимости, в столовую. Там был большой стол и стулья вокруг него, маленькие столики и стулья вдоль стен, буфеты и даже несколько книжных шкафов. На столе были расставлены тарелки, посередине стоял торт. Фрэнк включил снаружи свет, чтобы пройти по террасе и спуститься на несколько ступенек к лужайке. Слева от лестницы шел пандус, о котором Фрэнк ему рассказывал. Дальше было темно, но Фрэнк сказал, что знает, куда идти. Вымощенная камнем дорожка, белевшая во тьме, шла через лужайку и поворачивала направо. Когда глаза привыкли к темноте, Том разглядел впереди высокие деревья — сосны или тополя.

— Здесь обычно ходил твой отец?

— Не ходил, он был на коляске. — Фрэнк замедлил шаг и сунул руки в карманы. — Сегодня нет луны.

Он остановился и готов был повернуть обратно к дому. Том пару раз глубоко вздохнул и оглянулся на двухэтажный белый дом с желтыми огоньками. Дом с остроконечной кровлей и двускатной крышей крыльца. То́му дом не нравился. Он выглядел новым, без определенного стиля и не был похож ни на дома Юга, ни на колониальные постройки Новой Англии. Очевидно, Джон Пирсон строил его на заказ. В конце концов, это не имело значения.

— Я хотел увидеть скалу, — сказал он Фрэнку. Знал ли Фрэнк об этом?

— Хорошо, это сюда, — ответил Фрэнк, и, ступая по каменным плитам, они углубились во тьму.

Дорожка все еще была видна, Фрэнк шел уверенно, будто знал каждый сантиметр пути. Тополя сомкнулись за ними, потом разошлись в сторону, и вот они уже у скалы. Ее край выделялся благодаря светлому камню.

— Море там, — сказал Фрэнк, указывая рукой.

— Я догадался. — Том слышал шум волн, тихий, неритмичный, без грохота гальки, скорее даже плеск. А вдалеке, в темноте, Том увидел огонек на носу корабля и, как ему показалось, различил розоватые бортовые огни. Иногда над головой проносились летучие мыши, но Фрэнк, казалось, не замечал их. «Итак, именно здесь все и произошло», — подумал Том; он заметил, что Фрэнк идет за ним, держа руки в карманах джинсов, к краю скалы, смотрит вниз. Том на мгновение испугался за Фрэнка: было очень темно, а он стоял на самом краю, хотя склон действительно был покатый, теперь Том убедился в этом. Неожиданно Фрэнк повернулся и сказал:

— Вы говорили с мамой?

— Да, немного. Я спросил ее о Терезе. Я знаю, она была здесь. Я подумал, может, она тебе написала. — Том решил, что лучше будет спросить его прямо, чем вообще не спросить о письме.

— Нет, — сказал Фрэнк.

Том подошел поближе, между ними осталось футов пять. Юноша стоял прямо.

— Сочувствую, — проговорил Том. Он думал, что девушка даже не потрудилась позвонить Турлоу в Париж, а теперь, когда Фрэнк нашелся, когда он в безопасности, она просто уходит, ничего не объясняя.

— И это все? Вы говорили только о Терезе? — спросил Фрэнк, как будто больше и говорить-то было не о чем.

— Не только. Я спросил ее, считает ли она смерть твоего отца несчастным случаем или самоубийством.

— И что она сказала?

— Что не знает. Фрэнк, — Том говорил как можно мягче, — она тебя ни в чем не подозревает. И не нужно ее разубеждать. Пусть все идет своим чередом. Как есть. Это уже случилось. Твоя мать сказала: «Самоубийство или несчастный случай — это уже произошло». Что-то в этом роде. Ты должен держать себя в руках, Фрэнк. И я не хочу, чтобы ты подходил так близко к краю. — Юноша смотрел на море, то приподнимаясь, то опускаясь на цыпочках, то ли с вызовом, то ли просто рассеянно — Том не мог точно определить.

Затем Фрэнк повернулся, шагнул к То́му, обошел его слева, снова повернулся и произнес:

— Но вы-то знаете, это я подтолкнул коляску. Я знаю, вы говорили с моей матерью о том, что она думает об этом, во что она верит, но я же рассказал вам. Ей я сообщил, что отец сделал это сам, и она поверила мне, но ведь это неправда.

— Ну хорошо, хорошо, — мягко произнес Том.

— Когда я подтолкнул коляску, я думал о том, что Тереза со мной, что она… любит меня…

— Я понимаю, — ответил Том.

— Я думал, что исключу отца из своей жизни, из нашей жизни — моей и Терезы. Я чувствовал, что отец… портит мне жизнь. Смешно, но Тереза придала мне сил, а теперь ее нет. Не осталось ничего, кроме молчания, ничего! — Его голос дрогнул.

«Странно, — думал Том, — что некоторые девушки предназначены для печали и смерти. Они похожи на солнечный свет, такие активные, живые, веселые, но на самом деле предвещают смерть, и не только потому, что соблазняют своих жертв, на самом деле они сами могут обвинить парней в том, что те их обманули, на пустом месте, просто вообразят себе». Неожиданно Том рассмеялся:

— Фрэнк, ты должен понять, что в мире есть другие девушки! Особенно сейчас, когда Тереза бросила тебя. Ты тоже должен от нее освободиться.

— Я уже сделал это, да, думаю, это произошло в Берлине. Настоящий кризис был тогда, когда я услышал, что сказал Джонни. — Фрэнк пожал плечами, но на Тома не взглянул. — Я действительно искал письмо от нее, признаю.

— С этого и нужно начинать. Сейчас все кажется ужасным, но у тебя впереди недели и годы! Действуй, Фрэнк… — Он хлопнул Фрэнка по плечу и сказал: — Сейчас пойдем обратно, я тебя задержу всего на минуту.

То́му хотелось заглянуть за край, и он осторожно двинулся вперед, где светлели скалы. Он ощутил гальку и жесткую траву под ногами.

Дальше — пустота. В темноте граница между твердью и пустотой была неразличима, но ощущение пустого пространства было очень сильным. Где-то там, внизу, скрытые мраком ночи, находились осколки, на которых суждено было закончить свои дни отцу Фрэнка. Том услышал за собой шаги и отпрянул от края. На мгновение в его мозгу промелькнула мысль, как бы юноша не столкнул в пропасть и его. «Надо быть ненормальным, чтобы подумать такое!» — упрекнул себя Том, ведь мальчик его обожал. Хотя никто не знает доподлинно, на что может толкнуть человека любовь.

— Ну что — идем? — услышал он голос Фрэнка.

— Да, — произнес Том, отирая со лба холодный пот. Видимо, все дело в переутомлении и разнице во времени, решил он.

21

Том заснул, едва его голова коснулась подушки. Среди ночи он проснулся оттого, что всего его тело судорожно дергалось. Дурной сон? Но Том спал без сновидений. Сколько он проспал — час или больше? И вдруг из холла до него донеслось тихое восклицание: «Нет!» Том выбрался из постели. Теперь он ясно различал два голоса: один принадлежал Фрэнку, другой был слабый, журчащий — женский. До него доносились только обрывки фраз: «…был всегда нетерпеливый… я знаю… по мне, все одно, что… что ты сделаешь».

Вероятно, это говорила Сьюзи, и голос у нее был сердитый. Том уловил в ее речи немецкий акцент. Он мог бы приложить ухо к дверям и расслышать все как следует, но подслушивать было не в его натуре. Он ощупью добрался до постели, зажег ночную лампу, взял книгу, закурил и успокоился.

Интересно, кто кого вызвал на разговор — Сьюзи Фрэнка или он ее? Скорее это Фрэнк — Том слышал, что рядом справа кто-то тихо прикрыл за собою дверь, а он знал, что там комната Фрэнка. Том погасил сигарету и в туфлях на босу ногу вышел в холл. Из-под двери Фрэнка пробивался свет, и Том постучал одними кончиками пальцев. Тотчас послышались легкие быстрые шаги, и, открыв дверь, Фрэнк шепотом пригласил его войти.

— Это была Сьюзи? — спросил Том.

Фрэнк кивнул.

— У вас окурка не найдется? — спросил он. Том достал из кармана пижамы сигарету, раскурил ее для Фрэнка и спросил, что ей от него понадобилось.

Фрэнк с жадностью затянулся и, смеясь, сказал:

— Она по-прежнему утверждает, будто видела, что я сделал.

— Доведет она себя до нового приступа, — покачав головой, проговорил Том. — Хочешь, я завтра с ней поговорю? Мне интересно на нее взглянуть.

Том оглянулся на закрытую дверь, потому что заметил, что Фрэнк смотрит в ту сторону.

— Она что — любит бродить по ночам? Я думал, она болеет.

— Да она сильна, как лошадь! — вырвалось у Фрэнка. От усталости его покачивало, и он бессильно рухнул на кровать.

Том огляделся: на коричневом старинном столе находились приемник, пишущая машинка, книги и пачка писчей бумаги; на полу, возле полуоткрытой двери гардеробной, — лыжные ботинки и сапоги для верховой езды; над столом к большой зеленой доске прикреплены скотчем фотографии рок-исполнителей, в том числе «Рамоунз»[25] в синих джинсах; еще ниже — карикатурные картинки и парочка женских фотографий — возможно, Терезы. Том не хотел затрагивать эту деликатную тему и потому не стал рассматривать внимательно.

— Старая дура, — сказал он, имея в виду Сьюзи. — Она никак не могла тебя видеть. Надеюсь, сегодня ночью она больше тебя не потревожит.

— Ведьма она, — сонно пробормотал Фрэнк.

Том вернулся к себе и, не заперев дверь, лег в постель.

Наутро Том попросил разрешения у миссис Пирсон срезать цветы — он хотел навестить Сьюзи.

Лили не имела ничего против. Фрэнк, которому лучше было известно, где что растет, пошел с Томом, и они набрали целый букет белых роз. Том хотел явиться неожиданно, но все же попросил Евангелину оповестить Сьюзи, что он желает ее видеть. Чернокожая служаночка попросила его чуточку подождать.

— Две минутки, — расплываясь в улыбке, сказала она. — Сьюзи хочет привести в порядок свою прическу.

Действительно, вскоре сипловатый (со сна?) голос пригласил его войти. Сьюзи ждала его, откинувшись на высокие подушки. В ее комнате были белые стены, которые от солнца казались еще белее. У нее были желтые с сильной проседью волосы, морщинистое круглое лицо и тяжелые, много повидавшие глаза. Она напомнила То́му какую-то из знаменитых женщин Германии с немецкой почтовой марки, ее имени он не помнил. Левая рука Сьюзи, прикрытая длинным рукавом белой ночной рубашки, недвижно покоилась поверх одеяла.

— Доброе утро, — поздоровался он. — Я — Том. — Он хотел добавить: «друг Фрэнка», но потом подумал, что она, возможно, слышала о нем от Лили. — Как вы сегодня себя чувствуете?

— Хорошо — насколько это возможно в мои годы. Спасибо.

Прямо напротив постели стоял телевизор, что напомнило То́му о больничных палатах, в которых ему приходилось бывать. Правда, все остальное носило следы личного вкуса: старые семейные фотографии, вязаные куклы, книжный шкаф с безделушками и фигурка менестреля — очевидно, в память о детских годах Джонни.

— Рад за вас. Миссис Пирсон сказала, что у вас был сердечный приступ. Наверное, это страшно.

— Страшно только в первый раз, — ворчливо ответила она. Настороженный взгляд ее голубых глаз был прикован к лицу Тома.

— Я просто хотел… — начал Том. — Видите ли, в Европе мы с Фрэнком какое-то время были вместе, наверное, миссис Пирсон вам об этом говорила. — Ответа не последовало. Том стал искать, куда бы пристроить букет, но ничего не нашел. — Их я принес, чтобы украсить ваше жилище, — сказал Том, протягивая ей цветы.

— Большое спасибо, — отозвалась Сьюзи. Одной рукой она взяла букет, другой нажала на кнопку звонка.

Тут же появилась Евангелина, которой был передан букет, а также велено найти для него вазу. То́му не предложили сесть, но он все же сел на стул.

— Думаю, вы понимаете, — он не знал ее полного имени и потому не назвал ее никак, — как потрясла Фрэнка смерть отца. Фрэнк выяснил мой адрес во Франции и отыскал меня. Так мы и познакомились.

Она сердито взглянула на него и проговорила:

— Фрэнк нехороший.

Том удержал вздох досады и как можно вежливее и спокойнее сказал:

— Мне он показался очень милым, несколько дней он жил в моем доме.

— А зачем он убегал?

— Он был в полном смятении. Ничего дурного он не делал. — Интересно, известно ли ей, что он украл у брата паспорт? — Молодые люди часто убегают из дома, но в конце концов всегда возвращаются.

— А я думаю, что это Фрэнк убил своего отца! — возбужденно проговорила Сьюзи. — А это страшная вещь! — И она погрозила пальцем.

— Почему вы так решили?

— А вы, похоже, не удивились! Он что — признался вам?

— В чем ему было признаваться? Я просто спросил, почему вы так считаете.

Том недоуменно нахмурился и удивленно поднял брови.

— Потому что я сама видела или почти видела.

— Видели, что он делал там, возле скалы?

— Вот именно.

— Значит, видели… Вы были на лужайке перед домом?

— Нет, наверху. Но я видела, как он уходил вместе с отцом. До этого он ни разу не сопровождал его. Игра в крокет как раз закончилась, и миссис Пирсон…

— Разве ее супруг тоже играл?

— Ну да! Мистер Пирсон превосходно мог передвигаться, сидя в кресле. Хозяйка всегда просила его принять участие. Хотела, чтобы он хоть немного отвлекся от… от своих дел.

— В тот день Фрэнк тоже играл?

— Да, вместе с Джонни. Потом Джонни, помнится, ушел, у него было свидание, а так они все играли.

Том закинул ногу на ногу. Ему очень хотелось курить, но он решил воздержаться. Сохраняя серьезно-недоуменный вид, он спросил:

— И вы сказали миссис Пирсон, что, по вашему мнению, это Фрэнк столкнул отца с обрыва?

— А как же? — непреклонно отозвалась Сьюзи.

— Миссис Пирсон не разделяет ваших подозрений.

— Вы ее спрашивали?

— А как же! — в тон ей ответил Том. — Она считает, что это либо самоубийство, либо несчастный случай.

Сьюзи фыркнула и устремила взгляд на темный экран телевизора, будто жалела, что он не включен.

— И полицейским вы повторили то же самое?

— Да.

— Что по этому поводу думают они?

— Ну, сказали, будто я не могла этого видеть, потому как была наверху. Глупости это, есть вещи, которые человек нутром чувствует, вот так, мистер…

— Том Рипли. Извините, я не знаю вашей фамилии.

— Шумахер, — ответила она и коротко поблагодарила Евангелину, которая принесла букет уже в вазе и поставила его на ночной столик.

— Если вы не видели своими глазами, как Фрэнк это сделал, — а полиция считает, что вы не могли этого видеть, — осторожно продолжал Том, — вам не следует постоянно об этом говорить. Это очень травмирует Фрэнка.

— Он был рядом с отцом. — Пухлая морщинистая ручка хлопнула по покрывалу. — Что бы там ни произошло — самоубийство или несчастный случай, — Фрэнк ведь мог этому помешать, разве не так?

То́му пришло на ум, что Сьюзи рассуждает вполне логично, но потом он подумал, что современное устройство подобных колясок, вероятно, позволяет развивать значительную скорость. У него не было желания обсуждать со Сьюзи эту тему. Он лишь заметил, что при большой скорости Фрэнк просто мог не успеть помешать.

Она затрясла головой:

— Они сказали, он бежал бегом. Я-то увидела его после того, как уже сошла вниз. Тогда говорили все сразу, Фрэнк сказал, что отец пустил свое кресло под откос, — это я знаю. — Ее выцветшие голубые глаза были прикованы к лицу Тома.

— То же самое Фрэнк сказал и мне, — проговорил Том.

Для такого, как Фрэнк, ложь была почти немыслима. Если бы только он догадался выждать час и потом прийти, сделав вид, что оставил отца живым и здоровым! Сам Том поступил бы именно так — при всем вполне естественном волнении он бы постарался продумать свои дальнейшие действия.

— Вы никогда не сумеете доказать то, что, как вам кажется, вы видели.

— Я знаю, Фрэнк все отрицает.

— Неужели вам хочется, чтобы у мальчика из-за ваших обвинений произошел нервный срыв?

Его заявление, как показалось То́му, подействовало на Сьюзи, и он поторопился закрепить свой успех:

— Без чьих бы то ни было свидетельских показаний, только на основании ваших слов ни один суд не станет рассматривать ваши обвинения.

«Долго ли эта старушенция собирается коптить небо и портить Фрэнку жизнь?» — думал Том. Сьюзи Шумахер вполне могла протянуть еще не один год, и Фрэнк будет вынужден видеть ее постоянно, поскольку в поместье Кеннебанкпорт она жила, пока семейство находилось в штате Мэн, а потом со всеми вместе, очевидно, переселялась в Нью-Йорк.

— Мне нет дела до жизни Фрэнка.

— Вы его не одобряете? — с наигранным удивлением спросил Том.

— Он — бука. И вечно всем недоволен, и не хочет никому подчиняться. Никогда не знаешь, что у него на уме. Вобьет себе в голову что-нибудь — и ничего другого знать не хочет.

— Вы считаете его бесчестным и грубым?

— Нет. Он вежлив всегда. Дело не в грубости, тут кое-что… похуже… — Чувствовалось, что Сьюзи говорит через силу. — Хотя мне-то какое дело до того, что с ним творится? У него есть все, но он этого не ценит, ему все равно. Мать столько переживала из-за его побега, а ему хоть бы что. Нет в нем ничего хорошего.

Том понимал, что не время и не место сейчас объяснять Сьюзи, как Фрэнк боялся и ненавидел все связанное с бизнесом отца, или расспрашивать ее, что она думает по поводу влияния на него Терезы. Он услышал, как где-то вдали зазвонил телефон.

— Но сам господин Пирсон любил Фрэнка.

— Может, даже чересчур сильно любил. Разве парень этого заслуживал? Чем он за это отплатил?

Том поднялся:

— Извините, миссис Шумахер, за то, что я отнял у вас столько времени. Завтра, а может, уже сегодня я уезжаю, так что пожелаю вам поскорее поправиться. Кстати, вы и теперь прекрасно выглядите.

— Спасибо. Вы живете во Франции?

— Да.

— Я вспомнила — мистер Пирсон называл вашу фамилию. Вы — тот самый, кто знаком со многими художниками в Лондоне.

— Тот самый, — признал Том.

Когда он, попрощавшись, выходил из комнаты, взгляд Сьюзи был уже устремлен на окно.

В холле ему встретился, как всегда, лениво улыбающийся Джонни.

— Я как раз шел вас спасать, — сказал он. — Хотите взглянуть на мою фотолабораторию?

— С удовольствием, — отозвался Том.

Дверь в лабораторию находилась в левой части холла. Джонни включил красный свет, и помещение стало похоже на черную дыру, наполненную розовым воздухом, — этим эффектом нередко пользуются на сценических площадках. В этом призрачном свете черным казалось все — от стен до дивана, лишь в дальнем углу белела длинная раковина для промывки фотографий. Джонни выключил красный и зажег обычный свет. Том увидел несколько фотокамер на треногах. Помещение оказалось небольшим, и черных поверхностей в нем было совсем немного. Том ничего не понимал в фотографии, поэтому ограничился коротким «очень впечатляет».

— Хотелось бы показать вам свои работы. Они все в альбомах, только одна висит внизу в столовой. Я ее назвал «Белое воскресенье», хотя снега там нет и в помине. Но показ придется отложить — вас хочет видеть мама.

— Прямо сейчас?

— Да. Ральф уезжает, и она сказала, что сразу после его отъезда хочет поговорить с вами. Как там Сьюзи? — неожиданно спросил он. В насмешливом голосе Джонни То́му почудилась напряженность.

— Довольно приятная, и, как мне показалось, сил у нее еще много. Правда, я не знаю, как она выглядит, когда здорова.

— Она немножко не в себе. Особо не обращайте внимания на ее болтовню.

Джонни продолжал улыбаться, но его слова были похожи на предупреждение. Том понял: Джонни хочет защитить брата. Он знает, что сказала Сьюзи, и, как сообщил Фрэнк, ей не верит.

Том спустился вниз и в холле увидел миссис Лили Пирсон, а рядом — Ральфа Турлоу с перекинутым через руку плащом. Турлоу, видимо, проснулся поздно, потому что Том его еще не видел.

— Если вам когда-либо понадобится выполнить работу по моему профилю, звоните мне в любое время, — сказал Ральф. — Вот моя карточка, звоните либо в офис, либо прямо домой. — Он передал То́му визитную карточку и крепко пожал ему руку.

— Хорошо, буду помнить, — улыбнулся Том.

— Я серьезно. Давайте проведем вечерок вместе в Нью-Йорке. Сейчас я туда отправляюсь. Пока, Том.

— Счастливо.

Том полагал, что Турлоу подадут черный лимузин, но они вместе с миссис Пирсон вышли на веранду и направились в левую сторону. Том увидел, что на заасфальтированной круглой площадке посреди лужайки стоит вертолет. Имение занимало такую обширную территорию, что в конце асфальтовой полосы, где-то среди кущи деревьев, вполне мог находиться ангар.

Этот вертолет показался ему меньше того, на котором его доставили из Нью-Йорка. Может, потому, что Том уже начал привыкать к стилю жизни Пирсонов? Тут он увидел «даймлер». Из выхлопной трубы сочилась едва заметная струйка отработанных газов. За рулем сидел Фрэнк, и он был один. Машина прошла несколько метров вперед, затем аккуратно дала задний ход.

— Что ты делаешь? — спросил Том.

— Ничего особенного, — улыбнулся ему Фрэнк. Все в той же желтоватого цвета футболке, он сидел прямо, будто заправский шофер в ливрее.

— Получил права?

— Еще нет, но водить я умею. Вам нравится машина? Мне — очень. Солидная, неброская.

Автомобиль был такой же, как тот, на котором Юджин возил его в Нью-Йорке, только кожаная обивка была другого цвета — на сей раз коричневая.

— Без прав никуда не езди, — предупредил его Том. Он видел, что Фрэнк настроился прокатиться. Покуда же он очень тщательно и не торопясь практиковался в переключении скоростей. — Позже увидимся. Твоя мама хочет со мной поговорить.

— Да? — Фрэнк выключил зажигание и, высунувшись из открытого окна со стороны сиденья водителя, спросил: — Как там Сьюзи?

— По-моему, как обычно, — ответил Том, имея в виду не внешний ее вид, а то, что она повторяет то же, что говорила раньше. Лицо Фрэнка приняло чуть насмешливое, задумчивое выражение, оно показалось То́му очень красивым, сейчас он выглядел значительно старше своих шестнадцати лет. «Возможно, утром ему позвонила Тереза?» — подумал Том, но спросить не решился.

Когда Том вошел в библиотеку, где его ждала Лили Пирсон, та как раз давала Евангелине указания по поводу ланча. На этот раз Лили была в светло-синих брюках.

Мысли Тома были заняты отъездом: стоит ли отправиться в Нью-Йорк уже сегодня и последний вечер провести там? И обязательно сегодня же позвонить Элоизе…

Он рассеянно огляделся. Книжные полки вдоль стен были заставлены книгами в новых глянцевых обложках — в основном по экономике. Квадратный письменный стол украшала подставка для трубок. У темно-зеленого кожаного офисного кресла был такой вид, будто им долго не пользовались, и Том подумал, что Пирсон-старший, видимо, считал для себя пустой тратой времени пересаживаться в него из инвалидной коляски.

— Ну и что вы думаете насчет Сьюзи? — вслед за своими сыновьями спросила Лили с таким же, как у них, нарочито оживленным видом, хотя при этом губы ее не улыбались, а руки были стиснуты.

— То же, что и Фрэнк, — серьезно ответил Том. — То есть что она довольно упрямая старая женщина.

— И она по-прежнему утверждает, что это Фрэнк столкнул отца с обрыва? — с саркастическим смешком спросила Лили.

— Да, ей так кажется.

— Никто ей никогда не поверит, да тут и верить нечему, она и видеть-то ничего не могла. Она меня просто пугает своими странностями, она любого может вывести из равновесия. Как я понимаю, Том, в связи с Фрэнком вам пришлось изрядно потратиться. Короче — примите, пожалуйста, от меня, я хочу сказать — от семьи, чек.

С этими словами она достала из кармана блузки сложенный листок.

Том развернул его. Чек был на двадцать тысяч долларов.

— Мои расходы были гораздо более скромными — это раз. И второе: знакомство с Фрэнком доставило мне удовольствие, — ответил с легким смехом Том.

— Тогда и вы доставьте удовольствие мне.

— Это слишком много, — настойчиво сказал он, но по тому, как она несколько раз безо всякой нужды отбросила со лба прядь волос, он понял, что ее желание искренне, и ему не захотелось ее обижать. — Ну хорошо, спасибо, — сказал он, засовывая чек в карман.

— Ральф рассказал мне о событиях в Берлине. Вы рисковали ради Фрэнка жизнью.

Том пропустил ее слова мимо ушей и поинтересовался, не звонила ли утром Фрэнку Тереза.

— Кажется, нет, а что?

— Мне показалось, что он стал веселее, но, может, я ошибся.

Он и вправду не знал, что именно произошло с Фрэнком, видел лишь, что настрой у него изменился.

— О Фрэнке нельзя судить по его поведению, — сказала Лили.

Должны ли ее слова означать, что поступки Фрэнка часто не столько согласуются, сколько противоречат тому, что он чувствует? Очевидно, Лили была так рада освобождению Фрэнка, что все другое — в том числе его отношения с Терезой — отошло для нее на второй план.

— Сегодня к вечеру приедет мой друг Тэл Стивенс, и мне очень хочется вас с ним познакомить, — сказала Лили, когда они выходили из библиотеки. — Он — один из лучших юристов Джона, хотя на компанию никогда не работал и был личным консультантом мужа.

Том вспомнил: видимо, это тот самый, к которому, по словам Фрэнка, так благоволит его мать. Между тем Лили объяснила, что Тэл не может приехать раньше шести, в первой половине дня у него дела.

— Я подумываю об отъезде. Хочу пару дней еще побыть в Нью-Йорке.

— Надеюсь, что сегодня, по крайней мере, вы не уедете? Знаете что — позвоните жене отсюда и все ей объясните. Фрэнк говорит, она у вас просто прелесть! А еще он рассказал мне о вашей оранжерее, и о двух картинах Дерватта у вас в гостиной, и о клавесине.

— Неужели? — Том подумал о том, как, наверное, странно звучали эти рассказы Фрэнка о нем, об Элоизе и клавесине здесь, где совсем иная шкала ценностей, иные реалии: вертолеты, лобстеры и чернокожие горничные с пышными именами вроде Евангелины. Сюрреализм полный! — С вашего разрешения, я действительно хотел бы позвонить.

— Будьте как дома, Том.

Из своей комнаты Том дозвонился до отеля «Челси», что на Манхэттене, и спросил, не найдется ли у них однокомнатного номера на одну ночь. Чей-то приветливый голос ему ответил, что с помощью госпожи Ирландской Удачи номер ему обеспечат. Успокоенный, Том решил, что отправится, пожалуй, после ланча. Лили сказала, что к четырем хотели заглянули соседи по фамилии Хантер, они, мол, очень любят Фрэнка и хотели бы его проведать. Том подумал, что у Пирсонов наверняка найдется на чем его доставить в Бангор, откуда ему предстояло вылететь в Нью-Йорк.

Мысль о лобстерах, судя по всему, пришла ему в голову не случайно — оказалось, что именно они были главным блюдом за ланчем. Перед этим Тома и Фрэнка специально откомандировали за ними в Кеннебанкпорт в пикапе, за рулем которого сидел Юджин. Городок неожиданно вызвал у Тома приступ настоящей ностальгии. Белые домики, маленькие лавчонки, свежий морской воздух, яркое солнце, шумные воробьи среди по-летнему пышной зелени… Он с трудом сдержал слезы и подумал, что, быть может, совершил ошибку, уехав из Америки. Правда, он быстро справился со своей слабостью — такие мысли наводили тоску и внушали смутную тревогу. Том напомнил себе, что уже в октябре или чуть позже, когда Элоиза вернется из своего антарктического круиза, он снова приедет в Америку вместе с нею.

Когда Том сообщил Фрэнку о намерении вечером уехать, тот был удивлен и явно расстроен, но за ланчем казался даже веселым. «Может, он только прикидывается, что ему хорошо?» — мелькнуло в голове Тома. Фрэнк принарядился: на нем был легкий и дорогой синий пиджак.

— Мам, это то самое вино, которое мы пили у Тома. Называется «сансер». Я попросил Юджина его найти, даже в погреб спускался вместе с ним, — сказал он, крутя ножку бокала.

— Замечательное вино! — воскликнула Лили с таким видом, словно речь шла о вине из погреба Тома, а не из ее собственных запасов.

— И жена у Тома очень хорошенькая, — продолжал Фрэнк, окуная кусочек лобстера в растопленное масло.

— Тебе она понравилась? Обязательно ей об этом скажу, — проговорил Том.

Дурачась, Фрэнк приложил руку к животу, словно у него отрыжка, и одновременно изобразил поклон в сторону Тома. Джонни, не обращая ни на кого внимания, с аппетитом ел. Он заговорил лишь один раз — сказал матери, что в семь к ним заедет его девушка, которую зовут Кристина, и они еще не решили, пойдут ли куда-нибудь или останутся дома.

— Только про девчонок и думаешь! — ворчливо проговорил Фрэнк.

— А ты заткнись, недоумок! — прошипел Джонни. — Тебе небось завидно?

— А ну прекратите оба! — повысила голос Лили.

Да, все было так, как бывает во время обычного семейного обеда…

В три Том заказал себе билет на один из ранних вечерних рейсов и договорился о том, чтобы Юджин отвез его в Бангор. Он уложил чемодан и, оставив его незапертым, направился к Фрэнку. Дверь его комнаты оказалась приоткрыта, Том постучал, но ему не ответили, и он вошел. Комната была пуста и чисто убрана — вероятно, стараниями все той же Евангелины. На столе Фрэнка сидел берлинский медвежонок — зверушка высотой не более двенадцати дюймов с обведенными янтарным ободочком бусинками глаз и со смешным, смеющимся, плотно закрытым ртом. Как умудрился медвежонок остаться целым и невредимым после похищения, убийства, перелетов и при этом сохранить жизнерадостность?!

Том решил пригласить Фрэнка еще раз пройтись с ним до скалы. Ему казалось, что чем привычнее станет для Фрэнка вид скалы (хотя слово «привычный» было в данном случае вряд ли уместным), тем быстрее он избавится от чувства вины.

— Кажется, он пошел с Джонни, чтобы помочь ему надуть шины велосипеда, — сказала Лили, когда Том спустился вниз.

— Я хотел пригласить его прогуляться, у меня еще час в запасе, — объяснил ей Том.

— Они вот-вот вернутся, и я уверена, что Фрэнк будет рад. Он вообще считает, что лучше вас нет никого на свете.

Лили при этом употребила выражение, которое он слышал лишь мальчиком в Бостоне: «Что это именно вы подвесили луну на небо». Он вышел на лужайку и двинулся один по мощенной мрамором аллее. Ему хотелось рассмотреть скалу получше, при дневном свете. Дорога на этот раз показалась ему более длинной, но вот наконец деревья кончились, и перед ним открылся захватывающий дух вид на синюю водную гладь. Быть может, синева была менее глубокой, чем та, что в Тихом океане, и все же это была чистая синева, свойственная лишь большим водным пространствам. Морские чайки свободно парили над ним, несколько шлюпок и одно судно плавно скользили по широкому голубому простору. А вот и она — скала. Внезапно она показалась То́му отвратительной. Он подошел ближе, взглянул на траву вперемешку с галькой, на голые камни и остановился всего в восьми дюймах от края. Внизу, как он и представлял себе, было нагромождение сероватых и беловатых валунов, словно упавших туда совсем недавно после землетрясения или обвала. Там, где кончались камни, он различил белые гребешки волн. Он продолжал смотреть, с идиотской настойчивостью пытаясь обнаружить след разыгравшейся трагедии — хотя бы обломок металла. Но нет — там не было ничего, что можно было бы принять за творение рук человека. Если бы Джон Пирсон просто, без чьей-либо помощи направил свое кресло в пропасть, то и в таком случае он пролетел бы ярдов тридцать, прежде чем врезаться в обломки скал, и наверняка уже после этого еще несколько ярдов его тело катилось вниз. Ни одного пятна крови, ничего… Том содрогнулся и отступил от края. Он обернулся в сторону дома, отсюда едва видного — над зелеными кронами серела лишь его крыша, — и вдруг увидел Фрэнка. Юноша был все в том же синем пиджаке и направлялся прямо к скале. Не успев даже подумать, зачем он это делает, Том быстро укрылся среди деревьев. Будет ли Фрэнк оглядываться по сторонам? Будет ли звать его, Тома? Теперь он понял, почему спрятался: ему хотелось увидеть выражение лица Фрэнка, когда он подойдет к скале. Фрэнк был совсем близко, Том даже видел, как при каждом шаге чуть взлетают пряди его прямых темно-каштановых волос.

Фрэнк быстро огляделся по сторонам, но Тома не заметил. Возможно, подумал Том, мальчик не знал, что он пошел к утесу, ведь Том не сказал его матери, куда именно он направляется. Как бы то ни было, Фрэнк не стал звать его по имени. Засунув большие пальцы в карманы джинсов, он с независимым видом, чуть враскачку двинулся, как это совсем недавно сделал Том, к обрыву и замер. Его силуэт четко обозначился на фоне голубого неба в каких-нибудь двадцати футах от Тома. Фрэнк посмотрел вниз, но тут же поднял глаза и устремил взгляд в синюю даль.

То́му послышался глубокий вздох, и он решил, что мальчик наслаждается видом. Затем Том увидел, что Фрэнк — совсем как только что сделал он сам — попятился, потом взглянул на свои ноги, обутые в сабо, отвел назад правую, вынул пальцы из карманов джинсов, согнулся и рванулся вперед.

— Эй! — крикнул Том и тоже сделал бросок. Он сам не помнил, как очутился на земле, — то ли споткнулся, то ли сработал инстинкт: лежа плашмя, он успел ухватить паренька за лодыжку.

Фрэнк тоже упал. Он прерывисто дышал, его правая рука зависла над пустотой.

— Только этого не хватало! — сквозь стиснутые зубы произнес Том и потянул Фрэнка на себя.

Юноша, казалось, не дышал; взгляд его был мутным и бессмысленным.

— Что, черт возьми, ты вытворяешь? — внезапно охрипшим голосом спросил Том. — Очнись! — Он привел в чувство Фрэнка, но ощутил, что сам едва держится на ногах. Он оттащил Фрэнка подальше от края и потянул его за собой к дороге, ведущей через лес к дому.

В лесу отчаянно вскрикнула какая-то птица — словно и ее что-то смертельно испугало. Там он распрямился и твердо сказал:

— Ну ладно, Фрэнк. Считай, что ты уже попробовал это сделать. Ну и чего добился? Ты скис, как не рассчитавший сил футболист, — и не говори, будто это случилось из-за того, что я тебя неожиданно окликнул!

«А может, Фрэнк и не испугался вовсе? — пронеслось в мозгу Тома. — Может, его удержала моя рука?» Том похлопал паренька по спине и сказал:

— Будем считать, что одного раза вполне достаточно, не так ли?

— Угу.

— Нет, ты мне не угукай, а скажи, что все понял. Все, что хотел, ты себе доказал, и точка.

— Да, сэр.

Они приближались к дому. У Тома наконец перестали дрожать ноги. Он шумно набрал в легкие воздух, выдохнул и проговорил:

— Я об этом никому не скажу, и ты — тоже, ладно, Фрэнк? Сделаем вид, что этого не было.

Он сбоку посмотрел на Фрэнка, и ему вдруг показалось, что юноша одного с ним роста. Глядя прямо перед собой — не на дом, а куда-то вдаль, — Фрэнк спокойно ответил:

— Да, конечно, Том.

22

Когда они подошли к дому, то оказалось, что Хантеры уже приехали. Том этого бы и не заметил, если бы Фрэнк не обратил его внимание на зеленый автомобиль у подъезда.

— Наверняка они все сейчас в комнате с видом на океан, — саркастически заметил Фрэнк. — Там мама всегда проводит чайную церемонию.

— Давай-ка выпьем чего-нибудь покрепче чая. Мне, например, это просто необходимо. «Драм-буйе», случайно, не найдется?

— Сейчас поищу.

Фрэнк стал водить указательным пальцем по ряду бутылок на буфетной доске и с торжеством вытащил искомое.

— Помню, мы пили его у вас, — произнес он, наливая бренди. Рука его не дрожала, но лицо было все еще бледно.

— Это пойдет тебе на пользу, — произнес Том, чокаясь с юношей.

Они выпили. Том заметил, что средняя пуговица на его пиджаке висит на нитке. Он оторвал ее совсем и отряхнул соринки. На пиджаке Фрэнка с правой стороны груди виднелась большая прореха.

— Когда вам нужно будет отправляться? — спросил Фрэнк и залихватски прокрутился на одной ноге.

— Около пяти.

Часы Тома показывали четверть пятого.

— Что-то у меня нет желания идти прощаться со Сьюзи, — добавил он.

— Да ну ее!

— С твоей мамой — другое дело. Это необходимо.

Они стали подниматься на второй этаж. Цвет лица у Фрэнка сделался почти нормальным, и к походке вернулась прежняя упругость. Фрэнк постучал, хотя белая дверь была полуоткрыта, и они вошли в просторную, целиком застланную ковром комнату. Одна из стен была из сплошного стекла, и оттуда открывался вид на море. Лили Пирсон сидела возле низкого круглого стола, Хантеры расположились в креслах, Джонни стоял рядом с ними с пачкой фотоснимков в руках.

— Куда вы оба запропали? — воскликнула Лили. — Идите скорее к нам. Бетси, Уолли, это тот самый Том Рипли, о котором я столько рассказывала. А вот и наш скиталец, Фрэнк.

— Фрэнк, наконец-то! — воскликнули почти одновременно муж и жена. Фрэнк подошел, с легким поклоном пожал руку Уолли и небрежно бросил, обращаясь к Джонни:

— А ты опять пристаешь к людям со своими дурацкими снимками?

— Наконец я вижу вас воочию, — проговорил Уолли, протягивая руку То́му и глядя на него с таким видом, словно перед ним был великий маг и волшебник. Уолли стиснул ему руку так, что То́му стало больно. Хантеры — он в легком светло-коричневом костюме, она в кремовом полотняном платье — выглядели так, словно сошли с обложки летнего номера журнала мод.

— Тебе чаю, Фрэнк? — спросила Лили.

— Да, пожалуйста.

Том отказался от чая и заметил, что ему пора. Он назвал ее по имени, она настояла на этом с самого начала их знакомства.

— Юджин обещал подбросить меня до Бангора.

Лили и Джонни в один голос уверили его, что с этим никаких проблем не возникнет. Джонни даже предложил лично доставить его. По их словам, у Тома еще в запасе не менее десяти минут. То́му не хотелось заново рассказывать гостям о том, что происходило в Европе, и Лили, догадавшись об этом, ухитрилась оттеснить от него Уолли, пообещав сообщить последнему все подробности позднее. Бетси Хантер была более сдержанна, чем ее супруг. Ее серые глаза смотрели на Тома настороженно, но ему было абсолютно все равно, какого она о нем мнения. Прибывший ранее, чем ожидалось, Тэлмедж Стивенс также не вызвал у Тома большого любопытства. Судя по приветливости, с которой его встретили Хантеры, они его знали хорошо.

Лили представила его То́му. Тэлмедж — мужчина с резкими чертами лица, лет сорока пяти, ростом чуть повыше Тома — был явно из тех, кто много времени проводит на воздухе и регулярно бегает трусцой по утрам. Том сразу понял, что у Лили с ним роман. Впрочем, ему-то что до этого? Вдруг он спохватился, что Фрэнка с ними нет. Куда он мог подеваться? Том незаметно выскользнул из комнаты. Ему почудилось, что всего минуту назад он слышал обрывок мелодии. Одна из пластинок Фрэнка?

Дверь в комнату Фрэнка находилась в глубине холла. Она была закрыта. Том постучал и, не получив ответа, вошел.

— Фрэнк? — окликнул он.

Комната была пуста. На выключенном проигрывателе была пластинка — «Мастерство превращений» Лу Рида, та самая, которую в Бель-Омбр ставила для Фрэнка Элоиза. Том взглянул на часы. Почти пять — время, когда Юджин должен был везти его в Бангор. Шофер, вероятно, ожидает его внизу, в помещении для прислуги возле кухни.

Том сбежал вниз по лестнице. Как раз когда он пересекал пустую гостиную, сверху, из комнаты с видом на океан, послышался взрыв веселого смеха. Он миновал еще одну комнату, с окнами в сад, снова вышел в холл и двинулся вглубь, где, как он полагал, должна была находиться кухня. Ее двери были распахнуты, развешанные по стенам медные сковородки и тазики ярко сияли. Посреди кухни стоял краснощекий Юджин. Держа в руках чашку с каким-то напитком, он болтал с Евангелиной, но при виде Тома сразу посерьезнел и вытянулся в струнку. Том почему-то думал, что тут окажется и Фрэнк.

— Извините. Вы, случайно, не… — начал он, но Юджин торопливо сказал:

— Я слежу за временем, сэр. У нас еще есть семь минут. Помочь вам с багажом?

— Спасибо, он уже внизу. Не знаете, где Фрэнк?

— Я думал, пьет чай наверху.

Том собирался ему возразить, но внезапно его охватила паника. Он повернулся и кинулся к ближайшему выходу из дома. Он выскочил на веранду и стал огибать лужайку справа. Может, Фрэнк действительно успел подняться наверх и теперь спокойно распивает чаи с гостями, но То́му захотелось немедленно, тотчас же взглянуть на скалу. Ему снова представилось, как Фрэнк стоит у самого края и размышляет… О чем?!

Том бежал всю дорогу. Фрэнка на скале не было. Том сбавил шаг, он дышал глубоко и прерывисто, не столько от усталости, сколько от облегчения. Он стал подходить к краю, тут его снова охватил страх, но он продолжал двигаться вперед.

Там, далеко внизу, синели пиджак и джинсы и… темнела шапка темно-каштановых волос в ореоле из ярко-красного — словно цветок, искусственный и вместе с тем такой реальный на фоне белесых камней. Том раскрыл рот, он хотел закричать, но не смог. Ему стало нечем дышать, он весь дрожал, он опомнился лишь тогда, когда понял, что и сам вот-вот рухнет вниз. Мальчик мертв, и теперь уже все напрасно. Ему уже ничто не могло помочь.

«Сказать матери, — мелькнуло в мозгу Тома, и он медленно двинулся обратно к дому. — Боже всемогущий, там еще все эти люди!» Первым, кто ему попался навстречу, был оживленный, деловитый Юджин.

— Что-нибудь не так, сэр? Сейчас всего без двух пять, так что…

— Думаю, нужно срочно позвонить в полицию. И вызвать… «скорую», что ли.

Юджин быстро оглядел Тома, думая, что тот ранен или ушибся.

— Это Фрэнк! Там, у скалы, — выговорил Том.

Юджин понял:

— Неужели упал?! — Он сделал движение, собираясь бежать на помощь.

— Он мертв. Позвоните в больницу и куда там еще следует. Миссис Пирсон я скажу сам. Сначала позвоните в больницу! — добавил он, видя, что Юджин хочет бежать к скале.

Том собрался с духом и стал подниматься по лестнице. Постучал, вошел. Все непринужденно болтали, Тэл склонился над сидевшей на диване Лили, Джонни, стоя, о чем-то рассказывал миссис Хантер.

— Можно вас на минуту? — проговорил Том, обращаясь к миссис Пирсон.

— Что такое, Том? — вставая, спросила она, как будто речь шла всего лишь о том, что гость переменил свои планы и решил остаться, чтобы сделать всем приятное.

Том дождался, пока они оказались в холле одни, прикрыл дверь и сказал:

— Фрэнк только что спрыгнул со скалы.

— Как? Что-о? Нет!

— Я пошел его искать и нашел. Он там, внизу. Юджин звонит в «скорую», но я думаю, он уже умер.

Открылась дверь, выглянул Тэл и сразу изменился в лице:

— Что стряслось?

Лили не могла говорить, и То́му пришлось повторить то, что он уже успел сказать матери:

— Фрэнк спрыгнул со скалы.

— Той самой? — Тэл, как до этого Юджин, хотел было бежать к морю, но Том сделал красноречивый знак, показывая, что это уже ни к чему.

— В чем дело? — раздался голос Джонни. Рядом с ним в дверях стояли и Хантеры.

Том услышал на лестнице шаги Юджина и поспешил ему навстречу.

— «Скорая» и полиция через несколько минут будут здесь, — бросил Юджин, проходя мимо него.

Том поднял глаза. Там, наверху, на следующей площадке он увидел фигуру — то ли в белом, то ли в бледно-голубом (пиджак на Фрэнке был более ярким). Сьюзи. Юджин задержался возле нее на какой-то миг. Он что-то сказал, она кивнула. То́му даже показалось, будто на ее губах появилась бледная улыбка. Мимо него промчался вниз по лестнице Джонни.

Прибыли две санитарные машины. В одной, как понял Том, был аппарат для искусственного дыхания. Два человека в белых халатах в сопровождении Юджина быстро двинулись с ним в сторону берега. Пронесли складную лестницу. Откуда им известно, что она может понадобиться? Юджин посоветовал? Или им вспомнился предыдущий инцидент? Том намеренно держался в стороне. Он не желал видеть разбитое лицо мальчика, больше всего на свете ему хотелось немедленно покинуть этот дом, но он понимал, что это невозможно. Придется ждать, пока тело поднимут, привезут к дому; надо будет сказать еще хотя бы несколько слов Лили… Его чемоданы стояли возле дверей, на лужайке, но Том прошел в дом — ему вдруг нестерпимо захотелось еще один раз, самый последний, побывать в комнате Фрэнка.

В верхнем холле Том снова увидел Сьюзи. Она стояла в дальнем его конце, распластав по стене обе руки. Старуха поглядела на него и, как показалось То́му, легонько закивала. Он миновал дверь Фрэнка. Сьюзи продолжала кивать. Чего она добивается? Том нахмурился, но не мог оторвать от нее взгляда.

— Вот видите! — произнесла Сьюзи.

— Ничего я не вижу! — резко бросил он. Уж не пытается ли она добиться от него понимания, признания собственной правоты?! Он почувствовал к ней почти животную ненависть, в нем пробудилось чувство самосохранения, оно всегда спасало его в решительные минуты. Он продолжал идти в ее сторону и остановился лишь тогда, когда между ними осталось не более восьми футов. — О чем это вы говорили только что?

— Как о чем? О Фрэнке, конечно же. Он был нехороший, и, по крайней мере, он это осознал. — Нетвердо ступая, она двинулась навстречу ему, к своей комнате, что была направо по коридору, и добавила: — И вы, наверное, тоже такой, как он.

Том брезгливо попятился. Ему стало не по себе. Он повернулся к ней спиной, дошел до комнаты Фрэнка и, войдя, прикрыл за собою дверь. Вспыхнувший было гнев уступил место глубокой печали. Господи! Эта тщательно застеленная постель, в которой Фрэнку уже не лежать никогда; этот пушистый берлинский мишка! Ему вдруг страстно захотелось взять его себе. Почему бы и нет? Никто не узнает, никому до него уже дела нет… Том бережно взял в руки меховую зверушку. Взгляд Тома упал на белый квадратик бумаги. Он лежал на том самом месте, где сидел мишка. «Буду любить тебя вечно», — было написано на листке рукою Фрэнка. Том шумно выдохнул воздух. «Вечно» — какой абсурд! Хотя почему абсурд? Все правильно — полчаса назад Фрэнк отошел в вечность. Том не стал трогать записку, хотя у него мелькнула мысль уничтожить ее и тем самым оказать Фрэнку последнюю дружескую услугу. Он покинул комнату с медвежонком в руках и тихо прикрыл за собой дверь.

Спустившись вниз, Том засунул мишку в уголок чемодана, позаботившись о том, чтобы его смешной нос не придавило стенкой. В гостиной никого не оказалось. Все толпились на лужайке. То́му было видно из окна, что одна санитарная машина уже уезжает. Он отошел от окна и закурил.

Вошел Юджин с сообщением о том, что он позвонил в бангорский аэропорт и выяснил, что Том может при желании улететь нынче же другим рейсом, только тогда уже через пятнадцать минут им следует выехать. Юджин снова говорил почтительно, как и положено шоферу, только был необычно бледен.

— Так и сделаем, спасибо за заботу, — отозвался Том. Он вышел на лужайку и подошел к Лили как раз в тот момент, когда укрытые белым носилки загружали в оставшуюся машину «скорой».

Лили уткнулась лицом в плечо То́му. Все кругом говорили ему какие-то прощальные слова. Лили же лишь судорожно стиснула его плечи, но это сказало ему больше всяких слов.

Черный лимузин благополучно доставил его в Бангор, а в полночь Том подъезжал уже к гостинице «Челси». В холле с квадратом камина и привинченными к полу — на случай кражи — пластиковыми диванчиками черно-белой расцветки веселились какие-то люди. Хором распевали шуточную песенку-лимерик джинсовые пареньки, и несколько девиц со смехом пытались подыграть на гитаре.

«Твидовый» клерк за конторкой ресепшена уверил Тома, что номер для мистера Рипли его дожидается. Том скользнул взглядом по стенам, завешанным картинами, — в основном это были «дары» от постояльцев, которым не хватило денег на оплату гостиничных счетов. У него осталось лишь впечатление чего-то густо-красного, как томатная паста. Старомодный лифт повез его наверх.

Он принял душ, надел старые брюки и прилег, пытаясь хоть немного расслабиться, но это ему никак не удавалось сделать. Тогда он решил, что в его состоянии лучше всего чего-нибудь поесть — хотя голода он не чувствовал, — немного побродить по улицам и после этого постараться заснуть. Место на самолет до Парижа на вечер следующего дня Том забронировал себе заранее.

Он вышел из гостиницы и двинулся по Седьмой авеню мимо закрытых и еще работавших магазинов, кондитерских, баров и закусочных. На тротуарах тускло поблескивали колечки от крышек металлических банок; такси, пьяно покачиваясь, ныряли и выныривали из выбоин на разбитом асфальте. Это напомнило То́му Францию — тамошние «ситроены» передвигались по дорогам столь же неуклюже и так же агрессивно. Вдоль проспекта справа и слева вздымались к небу черные глыбы зданий — офисов и жилых домов. Во многих окнах еще горел свет. Нью-Йорк не засыпает никогда.

«Теперь мне нет нужды оставаться здесь дольше», — сказал Том Лили, перед тем как уехать. Он хотел сказать — «до похорон», но для него в этой фразе был заключен и иной смысл: ею он хотел выразить, что больше не в силах что-либо сделать для Фрэнка. Он не стал говорить Лили о том, что часом ранее Фрэнк уже пытался покончить с собой, она бы вполне могла упрекнуть его за то, что Том после этого не смог проследить за мальчиком. Да, он не уследил, он ошибался, сочтя, что кризис у Фрэнка уже позади…

Том зашел в угловую закусочную с высокими табуретами у стойки и, не садясь, заказал кофе и гамбургер. Двое чернокожих громко спорили насчет того, насколько жуликоват букмекер, чьими услугами пользовались они оба. Выяснение истины протекало довольно сумбурно, и Том вскоре перестал вслушиваться в их горячую дискуссию. У Тома оставались в Нью-Йорке знакомые, и он вполне мог бы позвонить завтра кому-нибудь из них, но эта идея его не привлекала. Растерянность овладела им и ощущение бессмысленности всего, что происходит с ним и вокруг него, — ужасное ощущение. Оставив недоеденный гамбургер и не допив до конца жидкий кофе, он расплатился и двинулся в направлении Сорок третьей авеню. Было уже почти два часа ночи.

В районе Сорок третьей было повеселее. Здесь все напоминало то ли цирковое представление, то ли сцену с декорациями, через которую ему разрешили прогуляться. Огромные копы-постовые в рубашках с короткими рукавами жонглировали своими деревянными жезлами и перешучивались с проститутками, которых они, по идее, должны были бы задерживать. Может, они столько раз задерживали одних и тех же, что это им прискучило? Или то, чем они сейчас занимались, как раз и входило в программу по задержанию?.. Подростки с подведенными, умудренными недетским опытом глазами приглядывались к пожилым мужчинам; многие из пожилых открыто держали в руках деньги, давая понять, что готовы к торгу.

— Нет, — тихо сказал Том подошедшей к нему блондинке с чудовищно выпиравшими из черного эластика бедрами. Не переставая изумляться полному отсутствию таланта, он пробегал глазами постеры с банальными, неприкрыто грубыми названиями порнофильмов. Остроумие, изобретательность — в подобных качествах потребитель этой продукции нуждался меньше всего. На каждом шагу — увеличенные цветные снимки, на которых был представлен секс во всех возможных сочетаниях: женщины с мужчиной, мужчины с мужчиной, женщины с женщиной… А Фрэнку это не удалось с Терезой даже в тот один-единственный раз, когда он попытался! Какая ирония!

У Тома вырвался горький смешок. Внезапно он почувствовал, что с него довольно, и сквозь толпу вихляющихся чернокожих и словно присыпанных мукой бледнолицых он почти бегом устремился в сторону темневшей громады Публичной библиотеки на Пятой авеню. До Пятой он не дошел, а свернул на Шестую и тут же столкнулся с вывалившимся из дверей бара морячком. Тот упал, Том помог ему встать на ноги и поднял свалившуюся с его головы форменную фуражку. Морячку еще не было двадцати, и его раскачивало, словно мачту во время шторма.

— Где твои дружки? — спросил Том. — Они в этом баре?

— Х-хощу такси и х-хощу девочку, — расплываясь в улыбке, ответил морячок. Он не был похож на забулдыгу, видимо, виски с пивом с непривычки довели его до нынешнего состояния. Том взял его за руку и распахнул дверь бара, ища глазами кого-нибудь в морской форме. Он заметил двоих у стойки, но тут бармен преградил ему дорогу со словами:

— Хватит с него, больше мы его не обслуживаем! Пусть убирается.

— Это его товарищи? — спросил Том, указывая на двоих моряков.

— Н-не нужен нам он! — крикнул один из них, который тоже был навеселе. — П-пускай, на фиг, отваливает!

Тем временем подзащитный Тома, вцепившись в дверную ручку, героически противостоял попыткам бармена снова вышвырнуть его за дверь.

Том двинулся к бару. Его не заботило то, что он запросто может схлопотать удар в челюсть.

Имитируя жесткий выговор нью-йоркских улиц, он произнес:

— Какого черта?! Разве так обходятся со своими? А ну шевелитесь, помогите человеку!

Он взглянул на второго, судя по всему более трезвого из двоих, и по тому, как тот шагнул вперед, понял, что его слова возымели действие. Уже на пороге Том оглянулся: тот, что потрезвее, хоть с явной неохотой, но все же подошел к своему запьяневшему приятелю.

Этот небольшой инцидент подействовал на Тома успокаивающе. Он направился в гостиницу. Люди в нижнем зале пребывали в различных степенях оживления и опьянения, но по сравнению с Таймс-сквер здесь в целом обстановка была довольно спокойной. Постояльцами гостиницы «Челси» были люди эксцентричных вкусов и привычек, которые, однако, умели держаться в рамках дозволенного.

Том хотел было позвонить Элоизе — во Франции было как раз утро, — но раздумал. Он чувствовал себя разбитым. Выбитым из колеи. Ему повезло, что никто из моряков не двинул ему в челюсть, он не сумел бы себя защитить. Том повалился на постель, впервые за долгое время не заботясь о том, когда ему нужно будет встать.

Однако заснуть ему долго не удавалось. Он задавал себе бесконечные и, в общем-то, абсолютно ненужные вопросы: стоит ли завтра позвонить Лили, или это ее лишь еще больше расстроит; думает ли она о том, в каком гробу лучше хоронить своего мальчика; возможно ли, что происшедшее сделает Джонни менее легкомысленным, заставит повзрослеть; как Тэл — уже стал чувствовать себя хозяином или нет? А что Тереза? Поставили ли они ее в известность о смерти Фрэнка и явится ли она на похороны — или это будет кремация?

Некоторое облегчение, чувство возвращения к себе прежнему настало для Тома лишь на следующий день часам к девяти вечера.

Взревели моторы, самолет пришел в движение, и Том словно очнулся от долгого сна. Ему показалось, что он уже дома. На душе полегчало, будто он спасся, только непонятно — от чего? Он купил себе новый чемодан, на этот раз не фирмы «Гуччи» — поскольку вещи от «Гуччи» стали своего рода визитной карточкой сноба, Том решил ее бойкотировать, — а в магазине фирмы Марка Кросса. Чемодан был набит подарками. Там лежал свитер для Элоизы, новая книга по искусству, белый в голубую полоску передник для мадам Аннет: на его ярко-красном кармане красовалась надпись «Ушла на обед». Ей же предназначалась миниатюрная золотая заколка в форме летящего гуся с крошечными золотыми пиками тростника под ним (это по случаю близившегося дня ее рождения), а также эффектная обложка для паспорта, предназначавшаяся Эрику Ланцу. Том не забыл и про Петера, но решил поискать для него что-нибудь интересное в Париже.

Том следил, как в соответствии с маневрами самолета то взмывает вверх, то уходит вниз, словно сказочная земля света, Манхэттен, и думал о том, как в эту же самую землю скоро зароют Фрэнка. Когда берег Америки скрылся из виду, Том закрыл глаза и попытался заснуть, но мысли о Фрэнке не отпускали его, он не в силах был поверить в то, что мальчик мертв. Это был факт, но разум отказывался его принять. Том думал, что сон ему поможет, но нет: он очнулся с тем же чувством нереальности случившегося, как и давеча утром, ему почудилось, что стоит поднять глаза — и он увидит, что напротив через проход сидит Фрэнк и улыбается, довольный, что подшутил над ним. То́му пришлось сделать над собой усилие и вызвать в памяти носилки под белой простыней: ни один даже самый неопытный санитар не позволит себе натянуть простыню на лицо еще живого человека.

Ему следует написать Лили подробное письмо, и он обязательно сделает это надлежащим образом — напишет от руки, найдет нужные слова, у него выйдет трогательное письмо, но… Но Лили никогда не узнает всего, что знает он сам, — не увидит летнего домика в Море́, где Фрэнк ночевал, не услышит про их похождения в Берлине… Не узнает она и о том влиянии, которое имела на Фрэнка Тереза.

О чем думал Фрэнк в последние мгновения своей жизни, уже падая вниз, на острые камни? Об отце, который падал точно так же? Может, он подумал о нем, о Томе? Том зашевелился и открыл глаза. По проходу уже начали ходить стюардессы, предлагая напитки и закуски. Том вздохнул: ему было все равно, что есть и что пить.

«Боже мой, — подумал он, — какими смехотворными, какими дурацкими кажутся сейчас те тщательно продуманные советы, которыми я потчевал Фрэнка, советы по поводу денег и возможностей, с ними связанных!» «Немного потрать на себя, — поучал он, — и получи удовольствие от этого, дай на благотворительность, на осуществление каких-либо проектов по искусству или живописи или одари кого-то, кто очень нуждается, — и избавься от чувства вины за то, что деньги у тебя есть». Он говорил Фрэнку, как потом и Лили, что для руководства компанией наверняка можно будет найти кого-нибудь другого — по крайней мере, на то время, пока Фрэнк не окончит школу, а может быть, и после того. Правда, Фрэнку все равно бы пришлось хотя бы чисто формально быть в курсе дел империи Пирсонов (возможно, числиться вместе с братом в совете директоров), но Фрэнк не хотел даже этого.

В какой-то момент высоко в черных небесах, укрытый пледом рыженькой стюардессой, Том все же задремал. Когда он проснулся, за иллюминатором, вопреки часовым стрелкам и вообще вопреки всему, ослепительно сияло солнце и самолет уже летел над Францией.

Снова аэропорт в Руасси с его «сателлитами» и хромированными эскалаторами — и вот Том уже внизу с чемоданом в руках. Со своим новым чемоданом он мог бы вполне нарваться на неприятность в виде дополнительного досмотра, но он с таким безразлично-независимым видом следовал по зеленому коридору, что никому не пришло в голову его задерживать. Он сверился с расписанием пригородных поездов и позвонил в Бель-Омбр.

— Тома! Ты откуда? — услышал он радостный голос Элоизы. Она не могла поверить, что он уже в аэропорту, и То́му тоже не верилось, что она совсем недалеко.

— Я вполне успеваю прибыть в Море́ в двенадцать тридцать, — сказал Том и почувствовал, что улыбается. — У нас все нормально?

— Все нормально, — уверила его Элоиза. — Только мадам Аннет поскользнулась на лестнице и подвернула ногу — правда, не сильно и уже ходит. Почему ты мне не написал и не позвонил даже?

— Я же пробыл там совсем немного — всего два дня. При встрече все расскажу.

— До скорого, милый!

По ее тону он понял, что Элоиза сама за ним приедет.

До Лионского вокзала Том доехал на такси и забрался в вагон, прихватив «Монд» и «Фигаро». Он почти проглядел до конца обе газеты, прежде чем сообразил, что не искал, как обычно в последнее время, сообщений, касающихся Фрэнка, и подумал, что сообщений о его смерти во французской печати еще и быть не может. Как это будет преподнесено — как несчастный случай? Том был почти уверен: Лили сообщит, что это было самоубийство, а там пускай люди судачат, сколько хотят, о том, почему двое членов ее семьи покончили с собой за одно лето.

Элоиза ожидала его в красном «мерседесе». Легкий ветерок развевал ее волосы. Она махнула ему, а Том не мог сделать то же самое. Обе руки у него были заняты двумя чемоданами и пластиковым пакетом с голландскими сигарами, газетами и книжками для дорожного чтения. Он поцеловал Элоизу в обе щеки и в шею.

— Ну, как ты? — спросила Элоиза.

Он не ответил, делая вид, что целиком поглощен укладыванием чемоданов в багажник.

— А я думала, ты вернешься с Фрэнком, — с улыбкой проговорила она.

Том поймал себя на мысли, что ему странно видеть Элоизу такой счастливой.

Они уже отъехали от станции, а Том так и не мог решить, когда ему лучше сказать ей о Фрэнке. Элоиза настояла на том, чтобы вести машину самой, и теперь, оставив позади шумное шоссе, свернула на Вильперс.

— Лучше сказать тебе сразу — Фрэнк позавчера скончался, — выговорил Том, в любую минуту готовый перехватить у жены управление машиной. Но руки Элоизы только крепче стиснули руль.

— То есть как это — скончался? — переспросила она, переходя на французский.

— Он спрыгнул с той же скалы, что и его отец. Дома я объясню тебе все подробнее. Мне просто не хотелось даже по-английски сообщать тебе об этом при мадам Аннет.

— Что это за скала?

— Она на морском берегу, в штате Мэн, где у Пирсонов поместье.

— Ах да! — воскликнула Элоиза. Видимо, она вспомнила, что читала об этом в газетах. — Ты был при этом? Ты видел, как он спрыгнул?

— Нет. Я был в доме. Я не видел… не видел, как он это сделал, потому что скала… она на некотором расстоянии. Я обязательно… — У Тома сдавило горло, и он быстро продолжал: — Тут и рассказывать почти нечего. Я переночевал у них и на следующий день собирался уехать, что в конечном счете и сделал. У матери Фрэнка были гости, она угощала их чаем, а я пошел поискать мальчика.

— И увидел, что он уже спрыгнул? — спросила Элоиза, снова переходя на английский.

— Да.

— Это ужасно, Тома! Вот почему у тебя такой… такой отсутствующий вид.

— Как ты сказала — отсутствующий вид? — переспросил Том.

Они въезжали в Вильперс. Том увидел домик, который ему особенно нравился, а дальше — почту, пекарню и поворот налево, к дому. Элоиза предпочла ехать прямо через деревню — может, по рассеянности, а может, оттого, что разволновалась и ей хотелось ехать на малой скорости. Том снова заговорил:

— Я нашел его, наверное, минут через десять после того, как он спрыгнул. Мне пришлось сообщать об этом его родным. Скала почти отвесная, и внизу — осыпь из осколков. Может быть, позже я расскажу тебе обо всем более подробно, милая.

«А что тут, собственно, еще рассказывать?» — подумал при этом Том. Они уже въезжали в ворота Бель-Омбр.

— Обязательно! — воскликнула Элоиза и вышла из машины.

Том понял, почему ей так этого хочется, — она сердцем чувствовала, что в этой истории не было ничего постыдного для Тома, что ему следовало бы скрывать, как, увы, случалось слишком часто.

— Знаешь ли, ведь он мне понравился, — произнесла Элоиза и на мгновение подняла на него свои фиалковые глаза. — Правда, не сразу. Сначала — совсем нет.

Том знал об этом.

— Это что — новый чемодан?

— Точно. И в нем — несколько новых вещиц, — с улыбкой отозвался Том.

— Да ну? Кстати, спасибо тебе за немецкую сумочку.

— Бонжур, месье Тома! — приветствовала его мадам Аннет. Она стояла на ступеньках, и при ярком солнечном свете Том даже различил ниже колена, там, где кончалась ее юбка, эластичный бинт под серым чулком.

— Как вы поживаете, дражайшая мадам Аннет? — С этими словами Том приобнял ее за плечи.

Она чмокнула его в щеку и поспешила к чемоданам. Несмотря на колено, она настояла, чтобы ей было позволено нести их в дом, и Том не стал противиться: если ей это приятно, пусть делает, как хочет.

— Как хорошо вернуться домой! — сказал Том, со счастливым видом оглядывая гостиную: накрытый для ланча стол, клавесин, фальшивого Дерватта над камином. — Не помню, говорил ли я тебе, — у Пирсонов тоже есть Дерватт. Называется «Радуга». Знаешь, это… очень хороший Дерватт.

— Да ну-у? — чуть иронически протянула Элоиза, и он не понял, с чем связан этот иронический тон: то ли она просто не слышала об этой картине, то ли слышала и подозревает, что это подделка, — но все равно весело рассмеялся.

Мадам Аннет между тем осторожно спускалась по лестнице, держась одной рукой за перила. Слава богу, что ему давным-давно удалось отговорить ее от полировки лестничных ступенек.

— Как ты можешь веселиться, когда мальчика уже нет в живых? — по-английски вдруг спросила его Элоиза. Аннет нагнулась, чтобы взять второй чемодан, и никакой заинтересованности к разговору не проявила. Элоиза была права, Том и сам не мог себе объяснить свое состояние.

— Может, я просто не успел это осознать. Все произошло настолько неожиданно… Старший брат Фрэнка тоже был дома. Фрэнк находился в подавленном состоянии из-за Терезы. А тут еще недавняя смерть отца…

Том решил про себя, что от него никто не должен узнать правды о смерти Пирсона-старшего. Для Элоизы эта смерть навсегда должна остаться либо самоубийством, либо несчастным случаем.

— Убить себя в шестнадцать лет… Как это ужасно! — воскликнула Элоиза. — Ты знаешь, сейчас среди молодых это случается все чаще и чаще, так пишут в газетах. Хочешь этого? — сказала она, протягивая ему винный бокал с минеральной водой. — Или налить чего-нибудь покрепче?

Том покачал головой:

— Нет. Сначала — вымыться.

Направляясь к ванной, он, проходя мимо телефонного столика, бросил беглый взгляд на тоненькую стопку корреспонденции за последние два дня, но решил, что это вполне может подождать.

Во время ланча Том рассказал Элоизе о доме Пирсонов в Кеннебанкпорте и о чудаковатой старой женщине Сьюзи, которая долгие годы была там домоправительницей и няней обоих мальчиков, а в настоящее время лежит с сердечным приступом.

Как ему показалось, у него получилось довольно правдивое описание атмосферы этого дома, где роскошь соседствовала с унылой безнадежностью. По тому, как Элоиза недоуменно сдвинула брови, Том понял: она догадалась, что он не сказал ей всей правды.

— И ты уехал в тот же день, сразу после того, как мальчик погиб?!

— Да. Я не видел никакого смысла в том, чтобы оставаться дольше. Все равно до похорон пришлось бы ждать не меньше двух дней.

«Сегодня вторник. Возможно, как раз сейчас его и хоронят», — подумал Том.

— Думаю, ты просто испугался, что тебе будет слишком тяжело при этом присутствовать. Ведь ты к нему очень привязался, верно?

— Верно, — отозвался Том и в первый раз с начала разговора взглянул ей прямо в глаза. Возможно, когда-нибудь он расскажет Элоизе, каково это — взяться управлять жизнью юного существа и не справиться с этой задачей. Хотя вряд ли он сможет позволить себе такое признание — ведь тогда он будет вынужден рассказать ей о том, что Фрэнк убил своего отца, потому что в основном именно это, а не Тереза толкнуло Фрэнка к самоубийству.

— А с Терезой ты познакомился? — спросила Элоиза. По ее настоянию Том уже описал ей во всех подробностях Лили Пирсон — в прошлом актрису, сумевшую выйти замуж за сказочно богатого человека, и незаменимого «друга семьи» Тэла Стивенса, который, по всей вероятности, станет ее следующим мужем.

— Нет, с Терезой я так и не встретился, — ответил Том. — Кажется, в это время она была в Нью-Йорке.

Том очень сомневался, что Тереза приедет на похороны Фрэнка, да так ли уж это и важно? Для Фрэнка Тереза была скорее неким представлением об идеале, чем-то неосязаемым, неуловимым; такой она и останется теперь для него «навечно», как он сам написал.

После ланча Том поднялся к себе, чтобы распаковать чемоданы и просмотреть почту. Опять письмо от Джеффа Константа из Лондона. Том бегло проглядел его и убедился, что все идет хорошо. Что касается новостей, то Джефф сообщал о том, что у «Дерватт-академии» в Перудже новые менеджеры. Это два увлеченных живописью молодых человека из Лондона — Джефф указал их полные имена, — у которых возникла идея прикупить расположенное рядом с академией палаццо и приспособить его под гостиницу для студентов-художников. Джефф спрашивал, одобряет ли Том этот проект и знает ли он палаццо, о котором идет речь, — оно с юго-западной стороны от школы. Со следующей почтой, сообщал Джефф, новые менеджеры-лондонцы пришлют ему снимок того самого палаццо. Письмо заканчивалось словами:

«Это означает, что сфера нашей деятельности расширяется. Думаю, это к лучшему. Мне кажется, ты со мной согласишься, если только у тебя нет тайной информации о состоянии итальянской экономики, из которой явствует, что в настоящий момент следует воздержаться от каких-либо финансовых операций на итальянской территории».

Никакой тайной информацией Том не располагал; за кого они его там принимают? Тоже мне, нашли финансового гения! Однако идею о приобретении дворца и превращении его в отель Том одобрял полностью. Расширяться надо именно за счет приобретения отелей. Художественная школа и без того существовала главным образом за счет прибылей от гостиничного бизнеса. Знай об этом Дерватт, он сгорел бы со стыда.

Том скинул свитер, прошел в белую с голубым ванную комнату и бросил свитер на стул. Он уловил жужжание маленьких пил, которое прекратилось, когда он вошел. Или это лишь ему почудилось? Том приложил ухо к боковой стенке шкафчика. Нет, не почудилось! Крошечные пилы работали, их звук слышался все отчетливее. Вот ведь трудяги паршивые! Сверху сложенной пижамы уже скопилась миниатюрная пирамидка красно-коричневого порошка — результат раскопок в верхней части шкафчика. Что они там мастерят? Лежбища для себя или хранилища для яичек? А может, этим маленьким плотникам объединенными усилиями удалось построить там из слюны и опилок крошечный книжный шкаф — чтобы он служил своеобразным памятником их искусству выживания? Том громко расхохотался: какой бред! Похоже, что у него самого не все в порядке с головой!

Из уголка чемодана Том извлек берлинского медвежонка. Заботливо распушив его слежавшийся мех, он устроил его возле словарей, на письменном столе. Лапы у маленького мишки нельзя было разогнуть, он был вынужден постоянно оставаться в положении сидя — таким уж его сделали. Его блестящие глазенки смотрели на Тома все с тем же выражением простодушной веселости, что и тогда в Берлине. Том улыбнулся и сказал: «Теперь ты будешь жить, не зная печали, до конца дней своих».

Сейчас он примет душ, потом плюхнется на кровать и, не торопясь, станет просматривать почту. Нужно постараться вернуть себя в нормальные временные рамки. На часах было без двадцати три по европейскому времени. Том чувствовал уверенность в том, что Фрэнка похоронят именно сегодня. Во сколько это произойдет, уже не имело значения, ибо для Фрэнка понятия времени больше не существовало.

Примечания

1

Скарлатти Доменико (1685–1757) — итальянский композитор и клавесинист. Автор многочисленных сочинений для клавесина, а также опер и вокально-хоровых произведений.

2

Веллингтон Артур Уэлсли (1769–1852), герцог — британский полководец, главнокомандующий союзными войсками в войне с Наполеоном, победитель в битве при Ватерлоо.

3

Сибелиус Ян (Юхан) (1865–1957) — крупнейший финский композитор, автор симфонических и камерных произведений.

4

Уоллес Джордж — американский политик середины XX века, известный своими расистскими взглядами, приверженец расовой сегрегации.

5

Малыш (фр.).

6

Связно (ит.), переход от одного звука к другому без перерыва (муз.).

7

Фишер-Дискау Дитрих (1925–2012) — немецкий оперный и камерный певец, баритон.

8

Кирхнер Эрнст Людвиг (1880–1938) — немецкий живописец и график, один из основоположников экспрессионизма.

9

Бекман Макс (1884–1950) — немецкий живописец и график; в 1939 году эмигрировал в Амстердам, в 1947 году — в США.

10

Церковь Памяти (нем.).

11

«Это воздух Берлина» (нем.).

12

Опера немецкого композитора Карла-Марии Вебера.

13

Эрик в ванной! (нем.)

14

Аэропорт (нем.).

15

Груди, сиськи (англ., жарг.).

16

Лос Анхелес Виктория де (1923–2005) — испанская оперная и камерная певица, сопрано.

17

Музыка к пьесе У. Шекспира «Сон в летнюю ночь» написана немецким композитором Феликсом Мендельсоном-Бартольди (1809–1847).

18

Яблоко (нем.).

19

Игра слов: в английском языке «ice» — лед и «eyes» — глаза звучат одинаково.

20

Вы окружены! (нем.)

21

Грезы любви (нем.).

22

Завтрак по-крестьянски (нем.).

23

Франклин Бенджамин (1706–1790) — американский политический деятель.

24

Оден Уистен Хью (1907–1973) — английский поэт, с 1939 года жил в США.

25

«Рамоунз» (The Ramones) — популярная в 1970-е группа, выступавшая в стиле панк-рок.

Content

Патриция Хайсмит
Тот, кто следовал за мистером Рипли

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Примечания