Елизавета Дворецкая

Неладная сила

Пролог

Давным-давно…

Молодой князь Игорь дремал, утомленный утренним ловом. Лето едва началось, но с ясного неба пролилась настоящая жара. Веяло духом едва раскрывшейся листвы и влажной земли – после долгого зимнего оцепенения земли и неба дух этот пьянил. За откинутым пологом шатра солнце самому себе слало тысячи улыбок, отраженных в гладких водах Змеева озера. Позади шумел на плотном ветру Змеев бор, где-то рядом переговаривались отроки – судя по азартным возгласам, играли в кости, спрятавшись в тень берез. Все были довольны: лов удался, люди объелись жареным мясом молодых кабанчиков, псы получили требуху. К древнему каменному идолу здешнего бога, что прятался в лесу в сотне шагов от опушки, Игорь сам отнес головы и передние ноги вепрей. Когда-то, еще отроком, впервые прибыв в эти места к востоку от Новгорода, он расспрашивал стариков, что это за бог, но никто не знал его имени: дескать, с ранних времен стоит, да и все. Даже кривой дед Замора, хранитель Змеева камня, только качал головой: тоже не знал, а может, считал это знание лишним для непосвященных. Очертания обтесанного серого камня в локоть высотой ясно давали понять, что сила его – в умножении всего живого, и князь не забывал поделиться с ним всем, что получал на лову или как дань.

Повеяло озерной влагой, прямо за спиной раздался легкий шорох. Игорь слегка вздрогнул от неожиданности – кому тут быть, он же в шатре один? Мелькнула неясная – и невероятная – мысль о каком-то звере, забравшемся в шатер… и не успел князь оглянуться, как что-то пощекотало ему шею. Послышался тихий низкий смешок. Изумленный Игорь живо повернулся и схватил кого-то, кто оказался вплотную позади него.

Увидев, кто нарушил его покой, Игорь охнул. Это была Талица – единственная женщина в дружине. Настоящее ее имя было Евталия, и Стремил, один из Игоревых старших гридей, привез ее из похода на Царьград. Лет семнадцати, вдвое моложе Стремила, высокая, худощавая и стройная, она была светловолоса, с тонкими чертами лица, с глазами небесной голубизны – и не подумаешь, что гречанка. Пленниц в том походе захватили много, но при виде Евталии Стремил обезумел от любви и затребовал себе, готовый отказаться от прочей добычи. Возил с собой в походы по Руси – не мог расстаться, да и боялся оставить одну, без родных, без опоры, чужую и обычаям, и вере русов. Даже русской речью она пару лет спустя владела неуверенно. Гордой прямой осанкой Евталия не уступила бы княгине, Игоревой жене, но в чертах ее прекрасного лица навек застыло тревожное, замкнутое выражение. Стремил обращался с ней как мог лучше, баловал нарядами и украшениями, ревниво присматривал, не поглядит ли она на кого-то из отроков помоложе. Но Евталия поводов для ревности не давала: редко поднимала глаза, была молчалива и грустна. Счастья в этом браке, куда ее вовлекли против воли, в чужой языческой стране она не нашла, но по виду смирилась со своей долей.

Игорь привык видеть ее где-то поодаль от мужчин. Она старалась как можно меньше попадаться на глаза и во время походных стоянок редко показывалась из Стремилова шатра. Имя Талица, данное ей русами, хорошо подходило к ее тонкому лицу: в его белизне, в хрупкости всего облика было что-то от прозрачной тающей льдинки, которая вот-вот превратится в ручеек слез уходящей зимы, а потом и вовсе растает.

И уж чего Игорь не ожидал, так это увидеть Стремилову жену в своем шатре. Одетая лишь в белую сорочку из мягкого прохладного шелка, она лежала на спине и, встретив его потрясенный взгляд, с выразительным призывом распахнула глаза. В полутьме шатра они изменили цвет и вместо голубых показались зелеными, как водяная трава. Ее золотистые, как бледный луч, волосы были распущены – Игорь увидел их впервые – и окутывали ее шелковистым покрывалом. Однако скрывали не все – ворот сорочки были так вольно распахнут, что взгляд Игоря уперся в обнаженную грудь. В волосы Талицы были вплетены желтые цветы, коих так много в эту пору, а яркие губы, обычно строго сомкнутые, вызывающе улыбались.

От неожиданности, невозможности этого зрелища Игорь растерялся. Голова пошла кругом. Это сон? Талица, не давая ему времени подумать, снизу обвила руками его шею и потянулась к нему с поцелуем. Его губы оказались жадными, требовательными – словно она годами мечтала о таком случае и вот наконец дождалась. Теплый шелк сорочки, запах влажных трав от ее волос обрушился на чувства Игоря, оглушил, подчинил, лишил рассудка – он сам не заметил, как склонился над Талицей, отвечая на поцелуй. Она глухо, с торжеством засмеялась, ее руки живо скользнули ему под сорочку, без слов говоря – не будем терять времени…

Длинный костер, на котором жарили добытую дичь, давно догорел, легкие порывы ветерка бросали облачка белесой золы на обглоданные кости и притоптанную траву вокруг костища. Пять-шесть отроков, постарше и помладше, сидели в тени березы; кто-то спал, растянувшись на кошме, Стремил и Борыня играли в кости на расстеленном плаще.

– Не пора ль нам собираться? – Еще один из старших гридей, Радобуд, наскучив следить за игрой, взглянул из-под руки на солнце. – Пока до Великославля доберемся, как раз и вечер. Тихунко! – окликнул он одного из молодых. – Поди глянь – князь спит? Если да, не буди, а если нет, спроси, велит ли стан сворачивать.

Тихун, длинный тощий отрок, обладатель отросших русых волос и едва пробившихся усов, лениво встал, всем видом давая понять, как неохота ему шевелиться. Радобуд усмехнулся в бороду и подтолкнул его широкой ладонью; гриди засмеялись.

Шаги по траве и земле были почти не слышны. Еще не дойдя до шатра, Тихун услышал изнутри странные звуки. Приглушенные выкрики… стоны… «Князь захворал!» – мелькнула несущая испуг мысль. Но тут же отрок сообразил: это похоже на другое… Но это другое было здесь, в лесу, совершенно невозможно. Не веря ушам, он отодвинул полог шатра и заглянул. Отпрянул и спешно вернулся к товарищам.

– Что? – Радобуд заметил, что у посланца странное лицо. – Спит он?

– Да какое спит… Он там… с бабой… – ответил Тихун, сам изумленный своими словами.

– Что ты несешь, с какой бабой?

– Самому бабы мерещатся! – хмыкнул Борыня.

– Перегрелся паренек!

– Откуда здесь бабам взяться?

– У нас всего одна и есть… – Гвоздец перевел взгляд на Стремила и осекся.

Одна баба в дружине есть. И если князь правда с бабой, это может означать только…

Стремил переменился в лице. Пять пар глаз уперлись в него – с недоумением, недоверием, испугом.

– Да ты коли брешешь… – тихо, с такой угрозой промолвил он, мельком глянув на Тихуна, что тот попятился.

Рехнулся он, что ли, – перед всеми срамить жену старшего из гридей?

Отбросив коровий рог, служивший для игры, Стремил вскочил и живо устремился к княжьему шатру.

Но не успел он сделать и трех шагов, как полог взметнулся и наружу показалась женщина. Все у потухшего костра разом охнули – это была Талица, но в каком виде! Никто, кроме Стремила, не видел ее в одной сорочке и с распущенными волосами. Мужчины вскочили, как при виде опасности, у каждого мелькнула мысль о том месте, где он оставил свое оружие, – по привычке, как при всяком внезапном и неприятном потрясении.

Гневно и негодующе вскрикнул Стремил. Его жена – едва одетая! – на пороге княжьего шатра, на глазах у всей дружины! Он подался к ней, не веря глазам; Талица выскочила из шатра и резвой ланью метнулась к собственному, шагах в двадцати дальше по берегу.

– Лешачья матерь!

Стремил бросился за ней. Талица нырнула в свой шатер, несколько желтых цветков, оброненных на бегу, остались на траве, отмечая ее путь.

Несколько мгновений спустя Стремил тоже достиг своего шатра, рыком отбросил полог и скрылся внутри.

– Ты что это творишь, гульня бессоромная! – загремел оттуда его голос среди безмятежной тишины летнего дня. – Перед дружиной меня позоришь! С ума ты сбрела, блудня зазорная! Перед князем!

В ответ раздался слабый крик, прерывистый, как будто того, кто его издает, немилосердно трясут.

– Тихой прикидывалась, а у самой вон что на уме! – продолжал кричать Стремил. – Ляд тебя бей! Потаскуха ты бесстыжая! Жупелица скверная! Да как ты посмела меня… перед людьми… у всех на глазах…

Сквозь его яростный голос лишь чуть прорывался голос женский; сквозь шум какой-то возни вдруг раздался звук удара и отчаянный крик. Гриди и отроки – их собралось уже более десятка – не сводили глаз со Стремилова шатра, застыв в испуге и недоумении. Такого раздора непотребного никто не ожидал, всем было неловко и тревожно.

Стены шатра колебались, будто внутри происходит борьба. Полог взметнулся, и наружу выскочила Талица. Теперь она была в платье голубой шерсти, длинные золотистые волосы заплетены в косы, но эти косы, обычно уложенные вокруг головы и упрятанные под повой, свободно свисали до пояса. Упав на колени, Талица барахталась, пытаясь подняться, но путалась в подоле платья. На щеке ее краснел широкий след от удара, голубые глаза были выпучены, вид потрясенный.

Вслед за ней из шатра вылез Стремил – широкий, яростный, темнобородый, чисто медведь, потревоженный в берлоге. В руке он держал женин повой, видимо, сорванный с ее головы, и норовил хлестнуть ее им. Талица немного отползла, сумела все же встать на ноги и отскочила; тут Стремил ее настиг и снова ударил по лицу – медвежьей лапой, со всего размаху. Талица с криком отшатнулась, прикрывая голову руками; на лице ее, во всем облике, в каждом движении отражались дикий испуг и недоумение.

Шатер их стоял выходом к озеру, и Талица, спасаясь от разъяренного мужа, метнулась к воде. Но Стремил еще не закончил: ревность и позор на глазах у дружины привели его в состояние нерассуждающей ярости. Он готов был в порошок стереть ту, которую еще нынче утром обожал. Изрыгая проклятья, он бежал за ней; Талица обезумевшей ланью метнулась туда, сюда, но не приближалась к людям, не ожидая от товарищей мужа никакой помощи. А те лишь наблюдали, раскрыв рты; все чувствовали стыд из-за прилюдного непотребства, но никто и не думал вмешаться.

Спасаясь от ловящих ее медвежьих лап – Стремил был не менее зверя и силен, и подвижен, – Талица оказалась на самом берегу. От полосы песка в воду уводил дощатый причал на сваях, длиной шагов в десять. Не имея другого пути, Талица шагнула на него; впереди была только вода озера, но ужас привел ее в такое состояние, когда разум видит только ближайший шаг, а каждый прожитый миг уже кажется победой.

Причал заскрипел, когда на него прыгнул Стремил. Как тень, Талица отшатнулась от его протянутых рук – дальше по причалу. Но вот и край. Она застыла, едва не сорвавшись в воду, вскинула руки, крикнула в небо что-то по-гречески – взывая о помощи к тому единственному другу, что у нее был. И тут же широкие ладони Стремила сомкнулись у нее на шее, стиснули и вздернули в воздух. Ноги ее оторвались от досок причала, тело забилось, но кричать она не могла.

– Да чтоб тебя свята земля не приняла!

Одной рукой держа Талицу за шею, Стремил перехватил ее за пояс, с усилием поднял тело над собой – будто тонкую березку – и швырнул в воду.

Пролетев несколько шагов, с шумом и плеском Талица упала в озеро. Разом вскрикнули гриди на берегу и князь Игорь, в изумлении наблюдавший за концом погони от своего шатра. Широкая волна рванулась к берегу, лизнула песок. Во взбаламученной воде мелькнуло нечто светлое, потом исчезло. Волны разошлись – и успокоились. Лопались на воде пузыри воздуха. Свидетели не отрывали глаз от того места, куда упала Талица, но там двигались только волны. Все тише и тише – и вот снова заиграли на мелкой ряби солнечные блики.

Стремил стоял на конце причала, сам едва ли понимая, что произошло. Опустив руки, смотрел на воду. Постепенно менялся в лице. Ярость уступала место угрюмости.

Тихун переглянулся со своим другом Бельцом, сделал легкий знак: может, поищем? Белец коротко мотнул головой – Стремилу решать, что делать.

Стремил глубоко дышал, его широкая грудь под взмокшей от пота льняной рубахой сильно вздымалась. Могучие кулаки сжались. Потом он махнул рукой – кончено дело! – и, ни на кого не глядя, ушел к себе в шатер. По пути наступил на желтый цветок, который выронила из волос преступная жена, убегая из княжьего шатра.

Гриди молча переглядывались. В траве на полпути к берегу валялся смятый шелковый повой. На серебряно-голубой глади озера качались улыбки солнца…

Часть первая. Дева в домовине

Тридевятьдесят[1] лет спустя…

Глава 1

Лес, еще голый, полнился пением черных дроздов – Устинья заслушалась, пока шла. Однажды в трели их замешался крик лебедей – пара пронеслась над вершинами леса. Устинья, сколько смогла, проводила их глазами – к Черному болоту полетели…

Снег сошел с полей, и по всем приметам пришло время пахать под овес. Дядька Куприян третий день трудился в поле, и Устинья носила ему на пашню поесть. Пора настала самая тяжелая, припасы на исходе, хорошо, куры начали нестись. В лукошке Устинья несла два печеных яичка, две вареных репки, горбушку ржаного каравая да луковицу: вот и весь дядькин обед. По пути через лес присматривалась, где виднеется на серо-буром лесном ковре свежая зелень: по пути домой собрать в то же лукошко и сварить к вечеру щи. У них еще оставалась солонина, крупа и лук – богатое житье. До начала пахоты Куприян несколько раз ходил в лес стрелять уток, и Устинья надеялась, он сходит еще, пока пролет не кончился. В такое время радуешься, коли есть чем сегодня перекусить.

Скользя глазами по лесной земле, она то и дело натыкалась на россыпи первых цветов: белых подснежников, желтой примулы в морщинистых листочках, голубой пролески. Особенно много было вдоль дороги мать-и-мачехи – так и провожала идущую девушку десятками ярких желтых глаз. Устинья отвечала неприязненным взглядом. Эти цветы – первое, что выпускает наружу мать-земля, просыпаясь после зимы, и эти первые дети ее недобры. Их желтые и белые глаза лишь кажутся веселыми – вместе с ними приходит весенний голод, лихорадки, грызущие ослабленные долгой зимой людские тела и души. Листья медуницы и мать-и-мачехи потому и помогают от кашля и прочих грудных хворей, что приходят вместе с ними. Дядька Куприян что ни день их собирает и наговаривает: то одному недужному, то другому. Вчера вот тетка Хавра приходила, тоже на жабную болезнь[2] жаловалась. Куприян – знахарь сильный, умеет договориться с душой всякой хвори. Устинья не любила, если дядька «принимался за старое», вспоминал те времена, когда был волхвом. Но признавала: лучше его во всей Великославльской волости пользует только баба Параскева из Сумежья, да, может, монастырский пастух Миколка, а волость-то велика! Девять погостов[3], деревень больших и малых три десятка. К Куприяну не из одних Барсуков ходят, а бывает, что из дальних концов волости. Поначалу он отказывался: мол, развязался я с этим ремеслом, не служу больше бесам! А пришлось прежнюю науку вспомнить. С тех пор как прошлым летом отец Касьян, поп сумежский, исчез бесследно, на всю волость остался один-единственный священник – старичок-монах, отец Ефросин, что живет в келейке в лесу близ Усть-Хвойского монастыря. Обе церкви божии, в Сумежье и в Марогоще, стоят запертые, пения нигде нет, вот народ и зачастил со всякой бедой к бывшему волхву…

На опушке бродили две косули; не испугавшись человека, только смотрели, как Устинья проходит мимо. Она вышла в поле, и весеннее солнце разом пролило на нее волну золотистого света – на душе стало легко. Голодная, холодная весна минует, скоро станет много зелени, пойдут грибы и ягоды, а там и первый овощ… В поле перекликались чибисы, по дальнему краю прохаживались два журавля, и Устинья остановилась поглядеть на них. Но и здесь ее подстерегала лихорадкина стража – мать-и-мачеха таращились на нее, цепью протянувшись вдоль оврага.

Пахал Куприян на своей же делянке, доставшейся ему от отца: лет двадцать она отдыхала, прошлой весной ее сожгли и засеяли, теперь Куприян ее распахивал. Старая Несудова пашня упиралась в бор, носивший название Тризна. В нем, заросшие соснами, стояли древние могильные курганы. Старики рассказывали, что в тех курганах погребены витязи князя Игоря, что давным-давно пали в битвах с литвой. Насчитывали их то ли семь, то ли девять, а более мелких насыпей, что уже почти не видны, и не счесть. Из-за курганов тот лес никогда не сводили на пашни, да и ближайшую к нему делянку никто не смел пахать, кроме старого Несуда, а потом его сына. Ходили слухи, будто давным-давно, еще до князя Владимира, было при тех могилах святилище идольское, и будто, мол, по сей день случаются там всякие нехорошие чудеса. Если, мол, скотина случайно забредет – не видать больше той скотины.

Своего дядьку Устинья обнаружила посреди поля – лошадь стояла, помахивая хвостом, а Куприян возился возле лемеха. Старшему брату покойного Устиньина отца, попа Евсевия, шел пятый десяток, и на то, как обычно представляют волхвов, он ничуть не походил. Был это не старец с длинной бородой, высохшим лицом и злобными глазами, а напротив, коренастый мужик в расцвете сил, с широким добродушным лицом, толстым носом, глубоко посаженными серыми глазами. Лишь в русой густой бороде возле рта виднелась седина, но даже его красила. Нрава Куприян был довольно веселого, и пожалуй, многие вдовы и сейчас охотно за него пошли бы. Но тот хорошо ладил с племянницей – единственной своей родней – и «тащить в дом чужую бабу, что начнет здесь распоряжаться и норов показывать» желания не имел. Разве что, может, когда Устинья выйдет замуж… – иногда заикался он. Но Устинья замуж не собиралась. Будущее свое она видела иначе, а когда в точности оно наступит – не знала.

Провожавший девушку пес стремглав бросился к хозяину. Куприян разогнулся, отряхивая руки от влажной земли. Заметив Устинью, подождал, пока она подойдет.

– Ты гляди, вот ведь неладная сила! Чуть мне лемех не сгубила! Еще малость – и пришлось бы, вместо работы, к Великуше в кузню идти.

– Что там такое?

– Да вон – каменюга, здоровенный какой! Прошлый год пахал – не было тут ничего такого, а тут на́ тебе! Сам из земли вырос!

– Стало быть, вырос. Давай, ты поешь, и отволочем его в овраг.

В конце свежей борозды лежал крупный серый камень. Там, где его задел лемех, виднелась светлая царапина. В овраге Куприян нашел крепкий сук, подцепил им камень и вывернул в борозду. Тот оказался несколько больше, чем раньше казался, и очертаниями напоминал обрубок древесного ствола средней толщины, длиной с пол-аршина. С одного конца вершина его была плоской, с другого округлой. Ближе к округлому концу он несколько сужался. Если считать более узкий конец за верхний, то треть высоты отделял круговой выступ, образуя на этом конце как бы шапочку с опушкой. Устинья подумала, что камень похож на молоденький гриб, едва пробившийся из земли и еще не расправивший шляпку. Куприяну пришла другая мысль о сходстве, но этой мыслью он никак не мог поделиться с племянницей, благочестивой девицей.

– Вот здоровенный-то, бесяка! Заберу, пожалуй. – Куприян попинал находку поршнем. – Свезу на двор, расколю, а потом в баню устрою, надо нам каменку подновить.

– Думаешь, сгодится? – Устинья с сомнением осмотрела находку.

Камень чем-то не понравится ей. Вроде валун как валун, чего в нем может быть особенного? В его очертаниях, в гладкой серой шкуре Устинья мерещилось нечто недоброе, будто это был обломок окаменевшего змея.

– Пусть послужит! – Куприян еще раз пнул камень. – Чуть лемех мне не погубил!

На закате вернувшись домой в Барсуки, Куприян и правда привез камень и сгрузил пока возле крыльца. Устинья к его приходу сварила щи из солонины, лука и молодой крапивы – по весеннему времени, хороший ужин. Пока поели, пока Устинья вымыла посуду – солнце село, стало темнеть. Делать больше нечего: женские работы закончены, теперь не прядут, не ткут, но гулянья еще не начались – до Егорьева дня еще есть время. Бывало, вечером к Куприяну заходил кто из соседей, но нынче погода испортилась: натянуло облака, поднялся холодный ветер, напоминая о недавно отошедшей зиме, – видно, всяк отсиживался у себя.

Перед сном Куприян собрался в нужной чулан в углу двора. Но едва сошел с крыльца – споткнулся, едва не упал, уцепился за столбик, а то мог бы и нос расквасить.

– Ах ты ж… ляд тебя бей!

Он огляделся в сумерках, не понимая, что такое вдруг схватило его за ногу на собственном дворе. Ничего особенного не увидел, и вдруг…

«Положь где взял!» – сказал незнакомый голос.

Звучал он странно – то ли где-то рядом, то ли в самой голове. Низкий, глухой, он пробирал насквозь, гулко отдавался внутри души. Куприян живо огляделся – никого не увидел. Двор пустой, только ветер гудит, да слышно, как перелаиваются псы в деревне.

– Кто тут есть? – на всякий случай спросил Куприян, уже уверенный, что ему почудилось.

Никто не ответил. Куприян перекрестился и пошел по своему делу.

Возвращался под первыми каплями холодного дождя. Подходя к крыльцу, внимательно глядел под ноги. Может, палку какую тут бросил, об нее запнулся? Нет ничего…

– Положь где взял!

Об этот голос Куприян и споткнулся. Снова огляделся, начиная злиться.

– Это кто со мной шутки шутит! – с вызовом крикнул он, живо озираясь. – А ну покажись!

Скрипнула дверь, на крыльцо выглянула Устинья.

– Дядька? – Она тоже оглядела двор перед крыльцом. – Ты с кем разговариваешь? Пришел кто?

– А вот я узнаю, кто пришел!

Куприян обошел избу, все постройки, заглянул в хлев – никого чужого не нашел. Черныш только помахивал кончиком хвоста в недоумении, а уж он-то чужого на дворе учуял бы. Махнув рукой, Куприян ушел в избу и повалился спать. Но спал плохо – сны видел мутные, тяжелые, гнетущие, только вспомнить их наутро не смог. Не то корова снилась, не то баба с волосами до пят, и только светились нехорошим огнем сквозь эти волосы ее большие круглые глаза – словом, нечисть какая-то лезла.

Утром выяснилось, что нынче не пахать – после ночного дождя повалил снег.

– Охти мне! – Устинья, ходившая к скотине, вернулась, вся усыпанная мелкими белыми хлопьями. – Дядька, метет! Зима передумала – воротилась. Хорошо, вот, яички есть!

Она выложила в миску четыре свежих яйца и сняла большой платок, которым была укрыта с головой. Слегка встряхнула – полетели мелкие холодные брызги.

– Ничего ты не слышала? – Куприян, лежа на лавке, высунул голову из-под кожуха, служившего ему одеялом.

– Где? – Устинья повернулась.

– На дворе.

– Что слышала? Да что услышишь – снег, все по избам сидят.

Сбросив кожух, Куприян сел на лавке и стал обуваться. Накинул тот же кожух на плечи, вышел, на ходу приглаживая густые волосы – втайне он гордился тем, что ни отец его, ни дед к старости не облысели, а значит, и он мог не бояться. Сходя с крыльца, придерживался за столбик и внимательно оглядывал двор. Каждый шаг делал медленно, с осторожностью, будто по голому льду. Вроде тихо. Было совсем светло – весна остается весной, даже если похолодает, – и Куприян ясно видел свой пустой двор под тонкой белой пеленой мелкого снега. Никого! Он сошел с крыльца, сделал шаг…

– Положь где взял!

Вздрогнув, Куприян подался назад к крыльцу.

– Да что ты за бес такой! – в ярости закричал он. – Выдь, покажись! Ужо я тебя!

Позади раздался скрип двери, выглянула встревоженная Устинья в том же большом платке.

– Дядька! Да с кем ты бранишься?

Куприян обернулся, увидел ее испуганные глаза. Устинья его перекрестила.

– Думаешь, я умом рехнулся?

– На кого ты кричишь? На Черныша?

Устинья огляделась, но пса не увидела.

– Да если бы! Со вчерашнего какой-то бес мне под ногами путается! На этом самом месте! – Куприян сердито топнул. – Говорит, а на глаза не кажется!

– Господи Иисусе! Что говорит-то?

Куприян подумал, пытаясь вспомнить. До того он был так потрясен сами голосом ниоткуда, что не вслушивался.

– Где взял, вроде спрашивал…

– Что – взял?

– А леший его матерь ведает…

– Ты что-то брал?

– Да что я у кого брал?

– Ты кому-то, может, кун[4] должен?

– Никому я не должен! На погост уплачено у нас… да тогда пришел бы человек от Трофима да и сказал! А тут…

– Положь где взял! – прозвучало где-то рядом.

– Вот! – Куприян огляделся дикими глазами. – Слышала ты?

– Дядька… – Устинья сошла с крыльца и взяла его за локоть. – Что творится-то? Пойдем-ка в избу, тебя, вон, снегом замело! – Она стряхнула белые крупинки сего плеча. – Или хоть шапку надень!

– Да леший с ней, с шапкой! Ты слышала, что он сказал?

– Я ничего не слышала!

– «Положь где взял» – вот что он сказал!

– Он – кто?

– А чтоб я знал!

На их оживленный говор из-под крыльца выбрался Черныш. Повилял хвостом, ткнулся мокрым носом в руку Устиньи, потом отошел, понюхал серый камень под стеной избы… и вдруг залаял. Отскочил, припал к земле, зарычал, показывая зубы.

Куприян и Устинья молча смотрели на камень. Потом Куприян отцепился от племянницы, подошел и остановился над самым камнем. Оглядел его и с осторожным, угрюмым вызовом осведомился:

– Ты, что ли, со мной разговариваешь?

Камень молчал – как ему и положено. Но Куприян уже напал на разгадку, и она казалась ему куда менее безумной, чем шутки кого-то из соседей.

Осторожно потыкав камень носком поршня, Куприян нагнулся и с натугой – «Тяжелый, бесяка!» – перевернул его. Устинья подошла и снова встала рядом. Зная, что за человек ее дядька, она не удивилась его попыткам поговорить с камнем. Он в былые годы и не то еще мог, а тут камень завел беседу первым…

Поначалу яснее не стало. Все трое молчали, снег продолжал идти – мелкий, но частый. А потом…

– Дядька! – зашептала Устинья и снова вцепилась в локоть Куприяна. – Видишь?

– Лихо его маать…

Тут и Куприян увидел. Снег, падая на камень, скапливался в углублениях, таких мелких, что иначе их было не заметить. И вот на серой, вымазанной землей поверхности камня проступили черты… черты лица. Черта снизу – рот, над ней продольная – нос, еще две поперечные – брови, а под ними точки глаз… Все это находилось ближе к верхнему концу камня, под шапочкой.

– Это что же такое? – прошептала Устинья.

– Это, Устяша, идольский бог. – Куприян похлопал ее по озябшей руке, державшейся за его локоть. – Вот что я, стало быть, из земли выпахал…

– Как же он туда попал? – От испуга Устинью пробрала дрожь, голос сел.

– То поле… там при дедах лес был… Может, он в лесу…

– Да с каких же времен?

– А с тех самых, с идольских. Тризна – там курганы с идольских времен. Вот он при них и был, знать.

– Тому уж двести лет с лишним, как в нашем краю идолов повергли!

– Ну вот он двести лет в земле и лежал. Может, Добрыня с Путятой его сбросили да зарыли, а может, он сам в землю ушел, как появились у нас в волости Христовы люди…

– Как Великославль под воду ушел, так, видно, и боги все старые… – начала Устинья и поправилась: – То есть бесы, что прежде за богов почитались!

– Знать, так…

– Что же нам теперь делать, дядька?

Куприян подумал. Ни в какую баню, конечно, каменного бога пристроить нельзя, и надо от него избавиться как можно скорее. Почесал бороду, огляделся.

– Сделаем, как он сказал, – свезем на поле да зароем. Будто и не было его. Только поглубже.

– Сейчас свезем?

– Нет, люди увидят. Левша живо углядит – что это ты, скажет, сосед, какие-то камни в поле хоронишь? Как стемнеет, так и…

– В темноте-то боязно!

– Не укусит он меня! Пока, давай-ка, – Куприян опасливо глянул на ворота и заторопился, – принеси соломы, что ли, закрой его. А то зайдет кто, увидит, – беды не оберешься! Скажут, Куприян-то волхв за старое взялся, идольского бога к себе на двор притащил! Только, скажут, попы все из волости повывелись, он тут идольскую веру заново хочет развести…

Зная, как опасается ее дядька попреков – взялся-де за прежние свои дела! – Устинья побежала за соломой. Каменного бога спрятали, но до самого вечера все у нее валилось из рук. Проходя мимо соломенной кучи, Куприян тревожно на нее посматривал, но каменный бог вел себя тихо – знал, проклятое идолище, что добился своего…

* * *

– Да лешачья ж матерь!

Куприян застыл в полусотне шагов от борозды, где вчера в густых сумерках похоронил каменного бога. Найти место было легко – там осталась яма, сохранившая очертания идола, где он пролежал эти двести лет. Куприян привез лопату и значительно углубил яму, чтобы ни в этот раз, ни через десять лет больше не задеть погребенного бога лемехом. Запихнул того в яму, воровато озираясь, – «Будто тело мертвое хороню!», потом сказал он Устинье. Никого не приметил и понадеялся, что дело окончено благополучно.

Но покой не пришел. Всю ночь Куприян ворочался, а утром по дороге на поле томился неясными предчувствиями. И вот вам! Каменный бог стоял на том же месте, в конце борозды. Отсюда его уже хорошо было видно среди серовато-бурой земли, будто и не зарыли его только вчера на аршинную[5] глубину.

Оглядевшись, Куприян медленно подъехал к краю поля, оставил лошадь, подошел и с досадой уставился на каменного бога. Теперь он ясно видел грубые черты лица – в них задержалась земля.

– Что же за бесы тебя вырыли, а? – Куприян хлопнул себя по бедрам. – Ты просил тебя на прежнее место свезти – я свез! Просил положить где было – я положил! Лежи себе, отдыхай! Зачем вылез, бесяка неладная?

Каменный бог молчал, но, как показалось Куприяну, в прямой черте его рта проступила ухмылка. Куприян еще раз огляделся.

– Куда ж тебя девать-то, покуда люди не увидели? Скажут ведь, Куприян-де мольбище идольское устроил, да прямо посреди поля!

Закопать снова? Напрасный труд – идолище снова выберется.

Зашумел ветер в вершинах сосен. Куприян бросил взгляд на бор в урочище Тризна, куда упиралось дальним краем поле. Туда его свезти? В урочище никто не ходит, там, если и вылезет, никто его не заметит…

Три дня прошли спокойно. С пахотой под овес Куприян закончил и перешел на другую делянку, под рожь, что лежала совсем в другой стороне. Сеять было еще рано – слишком холодно, тепло не установилась, – но он с тревогой думал о том, что будет, когда придется вновь явиться на поле возле Тризны с лукошком семян.

Об этом Куприян думал, когда сидел на крыльце, занятый починкой сбруи. Рано утром снова прошел снег, но быстро растаял, к вечеру выглянуло солнце, стало светло и радостно. По соседству, на Левшином дворе, переговаривались бабы. Залаял тамошний пес, отмечая прохожих, калитка с улицы приоткрылась, во двор ворвался Черныш, кинулся к хозяину, стал прыгать от радости – соскучился, пока гулял. За ним вошла Устинья с лукошком – ходила за травами для щей и для запасов целебных зелий. Мать-и-мачеху, медуницу собирают в эту пору, сейчас они в наибольшей силе.

Подойдя, Устинья поставила лукошко на землю и села рядом с Куприяном. Видно, устала, – ушла давно, по лесу ходила долго. От ее серой свиты, от толстого платка, наброшенного на плечи и сколотого у горла, веяло свежестью холодной лесной земли.

– Дядька… – вздохнув, начала она. – Дядька… а я ведь видела его.

Куприян повернул голову. Устинья не смотрела на него, сидела выпрямившись, губы сжаты. Кого – его, и без слов ясно.

– К жальнику ходила? – угрюмо спросил Куприян. – Зачем туда забрела?

– Да сама не знаю… Я в том дальнем лесу ходила, сморчки искала, а будто меня зовет кто: пойди да пойди в Тризну, погляди, как он там… Три круга сделала, потом ноги сами понесли… А он там – между курганами, под сосной, стоит себе…

Устинья слегка передернула плечами, вспомнив тот миг, когда увидела каменного бога – будто огромный серый гриб. Он напоминал гриб, но особенный гриб – живой, наблюдающий. Веяло от него молчаливой властной силой – холодной и плотной, как сама земля весной. Жуть пронзала с ним наедине. Куприян отвез камень сюда в одиночку, даже Черныша не взял, и Устинья не знала, где именно дядька его зарыл. Просто шла, оглядываясь, почти не сомневаясь, что для отыскания идолища поганого лопата не понадобится. И точно… Стоит себе под большой сосной, глядя на два кургана, имея третий за спиной. Даже разрытой земли рядом нет, будто он не выкопался, а просто вырос! Вырос, как настоящий гриб, пронзая землю своей округлой головкой с намеченной шляпкой.

– Вот он, значит, как! – ответил Куприян. Некоторое время молчал, потом добавил. – Упрямый, бесяка. Да меня-то ему не переупрямить. Я вот что: свезу его к озеру. Посмотрим, как он из воды-то выплывет.

«Когда хмель утонет, а камень поплывет», – так говорят, имея в виду «никогда». Но мысль эта не утешила Устинью. Если все-таки случится то, что возможно никогда, это будет означать, что и конец света не за горами. Весной, когда почти не удается поесть досыта и бесовки-лихоманки, куда ни пойди, провожают тебя недобрыми глазами желтых и белых цветов, нетрудно поверить, что уже вот-вот и весь мир обломится, как тонкая льдинка, не сумев набраться новых сил для тепла и изобилия.

* * *

В третий раз каменного бога нашли не Куприян с Устиньей. Обнаружили его мужики из Усадов, рыболовы. Идолище, мокрое и довольное, стояло на берегу, шагах в десяти от берега. Рыбаки сразу разглядели на нем лицо и пустились бежать, пораженные ужасом. Весть разнеслась, собралась толпа из ближайших деревень – Барсуков, Усадов, Вязников и Борыничей. В толпу замешались и Куприян с Устиньей. Прячась за спинами, наблюдали, как люди рассматривают камень, дивятся, гадают, что это такое и откуда взялось… Кто-то предлагал послать за отцом Ефросином в Усть-Хвойский монастырь, пусть, мол, окропит идола святой водой да помолится, тот и рассыплется! Мысль была здравая, но до монастыря далеко, а отец Ефросин очень стар. Никто не мог припомнить случая, чтобы он покидал свою лесную келью ради чего-либо, кроме монастырских церковных служб.

В итоге мысль эту оставили, присудили, что самое лучшее – затащить камень в лодку и утопить на середине озера. Взялись за дело несколько крепких мужиков, но далось оно с большим трудом – камень в пол-аршина высотой оказался втрое тяжелее, чем ему полагалось. Глядя, как с ним корячатся барсуковский кузнец Великуша, Красил и Иванец, признанные силачи, Куприян дивился – как сам-то с этим бесом управлялся в одиночку? Уж не прибавляет ли себе сил каменный бог?

Наконец, призвав на помощь сумежского мотобойца Демку Бесомыгу, идола затащили в лодку, взяли весла и отплыли. Еще пока мужики выгребали к середине, а Демка на берегу жаловался, что камень отдавил ему ногу, Куприян угадал, что сейчас будет. И не ошибся: пока Иванец держал весла, Великуша и Красил попытались вдвоем поднять идола и спустить за борт… лодка накренилась… и под крик толпы перевернулась.

Истошно вопили бабы, будто из крика можно было свить веревку для помощи. Перевернутая лодка качалась, поначалу ничего не было видно, но вот возле нее вынырнула одна мокрая голова, потом вторая, облепленная волосами. Переглянувшись, они погрузились снова – искать третью. Через долгие, наполненные криком и молитвами мгновений показались снова – теперь их было три. Великуша, самый сильный, сумел в воде вывернуться из тяжелого кожуха, нырнул, нашел тонущего Красила и теперь плыл, волоча его за собой. Позади плыл Иванец. Вода в озере была еще холодна, как зимой, но сильные молодые мужики сумели добраться до берега до того, как окоченели. Тут же на них кинулись, стали помогать раздеться, отжимать одежду, передали кто что мог – кто рубаху, кто шапку.

– Христом богом, чтобы мне белого дня не видать! – кричал из гущи толпы Красил. – Он меня чуть не утопил, чертяка! Да кто-кто – камень этот чертов! Держит мою руку, не дает отпустить! Держит и на дно тянет, во тьму кромешную! Уж я с белым светом было простился…

– Как же ты спасся?

– Молитву Богородице вспомнил. Он и отпустил. А тут меня Великуша за волосы сверху хвать… А не вспомнил бы, так он и уволок бы меня на дно с собою…

Несостоявшимся утопленникам дали несколько мешков из телег, чтобы завернуться, усадили и скорее повезли к деду Заморе греться и сушить одежду – до иного жилья было слишком далеко.

– Да в баню, в баню! – кричали следом.

Куприян и Устинья молча переглянулись среди судачащей толпы. Оба подумали: каменный бог куда опаснее, чем они думали поначалу. С ними он еще милостиво обошелся, доставил хлопот, но вреда не причинил.

Когда уже через день в Барсуки пришла весть, что упрямый идол стоит на берегу озера, на прежнем месте, Куприян только и подумал: слава богу, от моего поля он, кажись, отвязался. Люди будут думать, что идолище вышло из озера, и никто не обвинит в этом несчастье бывшего волхва…

Глава 2

Погода держалась для этой поры суровая, чуть не всякий день заново принимался идти снег. По волости ширилось смятение. Говорили, что из-за каменного бога лето будет холодное и неурожайное – если еще будет! Раз-другой Куприяна спрашивали обиняком: не надо ли, мол, идолищу какую жертву принести, чтобы не вредил? Куприян только отмахивался: не ведаю ничего, идолу служить не стану! Через несколько дней Левша, сосед, рассказал: видели, мол, каменный бог кровью вымазан, петух и курица перед ним лежат зарезанные. Не ты ли, Куприян? Видно, кто-то испугался грядущего неурожая и попытался умилостивить бога, как делали пращуры. Тут Куприян с Устиньей встревожились не на шутку: дойдет до Новгорода, что в Великославльской волости, мол, снова идольская вера завелась, бывшего волхва первым к ответу потянут. А это уже такое дело – быть бы живу.

«Дед Замора небось, старый хрен, идолищу петуха зарезал, а я отвечай! – возмущался Куприян. – Ему-то что, он сам, поди, тому камню ровесник!»

Дед Замора и правда жил при Змеевом камне с незапамятных времен, сам Куприян помнил его с детства – и с тех пор одноглазый колдун не изменился. Будь в волости хоть одна церковь – священник уж не оставил бы это дело без внимания. Но теперь народ склонялся к тому, что раз церквей больше нет, придется просить о помощи старых богов.

Недавно появилась пролетная дикая утка, и мужчины по вечерам и рано утром ходили на охоту. Ходил и Куприян: он-то лучше всех знал места, где пролетают стаи, искусно пользовался манком и порой приносил по пять-шесть птиц. Устинья варила из них похлебку, а часть закоптили впрок.

Нынче Куприян как раз вернулся с удачного лова и рассказывал племяннице, которого селезня каким образом взял, а еще как лунь, заприметив плавающих на поверхности озерца подстреленных уток, пытался отнять у Куприяна добычу. Оба увлеклись и даже забыли о том, что досаждало все последние дни. Вдруг в рассказ ворвался лай Черныша во дворе, а за ним громкий стук в калитку и крики.

– Куприян! Хозяин! – перебивали друг друга несколько мужских голосов. – Отвори!

– Что за бес там колотится? – Куприян, переменившись в лице, встал со скамьи.

Устинья испуганно раскрыла глаза. От каменного бога они ждали любых пакостей и, не говоря об этом, почти не сомневались, что одним его появлением дело не окончится.

– А вот я вас… – в досаде пробормотал Куприян и взял из-под лавки топор.

Крики и стук не унимались. Куприян знаком велел Устинье оставаться в избе, но она, когда он вышел за порог, тоже скользнула к двери и, выглянув в щель, стала прислушиваться.

– Какой бес там ломится? – сердито крикнул Куприян, цыкнув на пса. – Чего надобно?

– Куприянушка! Отвори! – взывали два смутно знакомых голоса. – Беда такая! На тебя вся надежда!

– Кто там?

– Да это мы – Демка и Хоропун, из Сумежья!

– Гонятся за вами, что ли?

– Гонятся! Еще как!

Куприян отпер калитку, и во двор ввалились, мешая друг другу и давясь в узком проеме, двое. Демка Бесомыга был молотобойцем, подручным у сумежского кузнеца Ефрема, известный на всю волость задира, буян и шалопут. Хоропун, его приятель, нрава более смирного, но беспокойного, охотно поддерживал любое безобразие, затеянное Демкой. Куприян в эти дни не расположен был принимать гостей, а этим двоим и вовсе никто не радовался, но в хриплых голосах звучали неподдельный испуг и мольба.

На всякий случай Куприян выглянул, держа топор наготове, за ворота, но на деревенской улице все было тихо. Отчасти Куприян готов был увидеть каменного бога, что вернулся на знакомое место, но ничего такого поблизости не оказалось.

– Что такое? – В досаде он повернулся к незваным гостям. – Кто вас гонит? Пьяны вы, гулемыги!

Вид у него, грозно нахмуренного и с топором в руке, был такой, что два буяна присмирели.

– Н-не пьяны мы, Христом-богом! П-пойдем в дом, пусти, Христа ради! – молил Демка, без шапки на кудлатой голове, более обычного растрепанный.

– П-пусти, батюшка, век бога молить… – Хоропун весь трясся, как на морозе, и чуть было не упал на колени, ловя руку Куприяна. – Какое пьяны, кто ж в эту пору угостит?

Куприян смотрел на них в изумлении: Хоропун трусоват, но что могло так напугать Демку, который, как говорили, самого черта не боится?

– Ну, идите, только не шалить мне!

Иной хозяин не впустил бы этих двоих только ради их славы, но Куприян, сам боявшийся дурной славы, перед людьми не робел. Отказавшись от волхования, он расстался со своими шишигами-помощниками, но храбрость, непременная принадлежность колдовского ремесла, осталась при нем.

Устинья, с крыльца разглядев этих гостей, юркнула в бабий кут, задернула занавеску. Теперь они даже не догадаются, что молодая хозяйка дома, а она сможет не только слышать их, но и видеть в щелочку. В любое время она сочла бы за беду, пусть и небольшую, само появление в доме этих двоих, но сегодня их привела, судя по виду и дрожащим голосам, беда еще худшая.

Но какая?

– Что вы трясетесь, как лист осиновый? – Те же мысли пришли и Куприяну. – Змей, что ли, двухголовый напал на вас?

– Д-да кабы змей…

Демка как вошел в избу, так и рухнул на пол, привалившись спиной к скамье. Хоропун забился в угол.

– Д-дверь з-запри, батюшка, с-сделай милость! – взмолился он.

Куприян еще раз выглянул, но во дворе было пусто, снаружи тихо. Черныш, недовольный вторжением, бродил перед калиткой, но ничего худого не чуял.

– На, воды выпей! – Куприян положил на всякий случай топор к порогу, лезвием наружу, и подал Демке ковш воды.

То благодарно кивнул и стал пить. Утер бороду обтрепанным рукавом и глубоко вздохнул широкой грудью, приходя в себя. Сумежский молотобоец, несколькими годами моложе тридцати, был мужиком рослым, с сильными, немного покатыми плечами, длинными руками и могучими кулаками, которые охотно пускал в ход. На руках его вечно виднелись ожоги и ссадины, свежие и зажившие, на рябоватом лице с немного горбатым от переломов носом и рыжеватой бородкой привлекал внимание старый шрам от какой-то драки, рассекший левую бровь. Густые черные брови осеняли глубокие глазные впадины; большие темно-серые глаза, обычно имевшие дерзкое, вызывающее выражение, сейчас смотрели подавленно и недоуменно. Взгляд несколько блуждал, несмотря на попытки опомниться. Время от времени он безотчетно передергивал плечами.

– Ну, что ты всех собак всполошили? – Куприян остановился перед Демкой, уперев руки в бока. – Сатана, что ли, пришел за вами наконец?

Демка молча поднял на него глаза, и, вместо того чтобы ощериться, поднял руку и перекрестился.

– Сатана и приходил… – проныл из угла Хоропун, мужичок лет на пять помоложе Демки, с простым длинным лицом, сдавленным у висков, и соломенными волосами, которые смешно закручивались вокруг маковки и оттого вечно стояли торчком. Он уже несколько лет как был женат, но светлые усики до сих пор не росли как следует и напоминали перья. – Бог спас…

Хоропун жил с тестем, но пользовался малейшей возможностью, чтобы сбежать от сварливого семейства и вместе с Демкой – одиноким и вольным, как орел, – отправиться искать забав… на свою голову. В этот раз они, похоже, нашли столько, что хватило с лихвой.

– М-мы на уток было пошли, – начал рассказывать Демка, все еще сидя на полу и держа опустевший ковш. – Н-ну, знаешь, у Игорева оз-зера, где ельничек, б-березничек…

Раньше он не заикался, а теперь, как видно, хоть внешне и взял себя в руки, внутренне еще не одолел потрясения.

– Я знаю, где они летят, ты дело говори!

Куприян слушал, хмурясь, ожидая услышать о новых пакостях каменного бога.

– Там в лесу тропа совсем мокрая, мы и решили берегом обойти, по гривке. Пошли, идем… – Демка замер, втянул воздух расширенными ноздрями. – Где тропа к воде спускается… И вдруг смотрим – на берегу… домовина стоит…

– Чего? – Куприян качнулся к нему, будто недослышал, хотя ловил каждое слово. – Какая еще домовина?

– Ну, гроб! Как есть. Новый такой, дубовый, будто вчера выструган…

…На первый взгляд Демка и Хоропун отметили каждый про себя, что озеро вынесло большое бревно и теперь оно лежит на песке, в паре шагов от воды. Но, проходя мимо, заметили, что ближний конец не обломан, совершенно гладок, а посередине бревно огибает продольная, длинная и слишком ровная щель. Демка, человек любопытный, подошел посмотреть поближе. Не доходя нескольких шагов, понял, что ему это напоминает, и отшатнулся назад, одновременно ловя за плечо идущего за ним приятеля.

– Стой! – Застыв на месте, Демка еще раз оглядел находку. – Это ж… домовина.

Внутри продрало холодом. Как назло, ветер унялся, бор замолчал, над озером повисла тишина. В неподвижном воздухе неподвижный одинокий гроб казался… затаившимся. Ждущим. Демка хотел попятиться, но сдержался: как бы Хоропун его трусом не посчитал. Мнение Хоропуна для него ничего не значило, как он себя уверял, но переступить через такую опасность не мог, будто глядел сам на себя Хоропуновыми глазами. Он-то, Демка Бесомыга, первый забияка волости, испугается какой-то деревяшки!

– Это что же… кладбище где подмыло? – прошептал у него за спиной Хоропун.

Ему тоже хотелось отойти, но он, в свой черед, боялся опозориться перед Демкой.

– Подмыло? Это где это у нас кладбище на берегу? При церквях они. А церкви где? У нас в Сумежье не подмывало ничего.

– А в Марогоще?

– Кабы там чего подмыло, то в Хвойну понесло бы и в Ниву, а не сюда. Нету здесь кладбищ, откуда принесло бы. На Игоревом озере не хоронят, а впадает сюда одна Талица. По ней такая громадина не пройдет.

Речка Талица, единственная впадавшая в питаемое ключами озеро, даже в половодье была слишком мелкой, чтобы по ней мог проплыть, влекомый течением, такой большой и тяжелый предмет.

– Может, это какое… старинное совсем кладбище? Жальник?

– А коли старинное, чего ж гроб такой новый? Ты гляди – не гнилой, не грязный.

Домовина, вытесанная из двух половин расколотого дубового ствола, потемнела, но выглядела совершенно целой и чистой.

– По виду, и в земле-то не бывал. Так может, его только сработали! – сообразил Хоропун и чуть не засмеялся. – Сработали, везли куда, да и обронили! Может, кто через брод ехал, оно с телеги и упало!

– Ну, может…

– Может, он и вовсе пустой! Слушай, – пришедшая мысль оживила Хоропуна, и он подергал Демку за рукав поношенного, провонявшего дымом кузницы кожуха, – а давай заберем. Припрячем пока, если искать никто не будет – продадим. Он вон какой ладный, хоть боярину впору! Хорошие куны можно взять! Только чур, пополам! Я первый придумал!

Хоропун, более хлипкий, понимал, что без Демки, жилистого и сильного, ему дубовый гроб не утащить и пустым.

Мысль о хороших кунах Демку, жившего в вечной нужде, было прельстила, и он сделал шаг к гробу. Став возможной добычей, тот пугать перестал.

– А если он не пустой? – Демка снова замер. – Может, его, когда сронили, на кладбище везли? Может, там старушонка внутри какая? Ее куда?

– Куда? Да в воду! – хихикнул Хоропун. – На что нам невесть чья старушонка? Была б молодая…

– Тьфу на тебя! – Демка брезгливо обернулся.

– Да я ж не про то…

Они еще помолчали, осматривая свою находку и надеясь по виду понять, есть ли что внутри.

– Если там старушонка, я к ней не притронусь, – решил Демка. – Пусть ее черти гложут.

– Да может, там нет никого! А мы такую вещь богатую бросим! – Хоропун явно страдал от такой расточительности. – Давай глянем!

– Глянем?

– Ну, только крышку поднимем немножечко… тихонечко… одним глазком глянем, – уговаривал Хоропун, изнывая от любопытства и алчности. – Может, там нет никого!

– Иди глянь, коли тебе охота. – Демка насупился.

Искушение боролось в нем с настороженностью и здравым смыслом, коих он не был совсем уж лишен.

– Я бы… да я крышку не подыму. Она вон какая толстая да тяжелая. Это тебе только…

– Не нужна мне эта чертова крышка! – Демка передернул плечами и сплюнул. – Пойдем отсюда! Пусть кто потерял свою старушонку, тот и берет.

– Ну а если там нет никого! – почти завыл одолеваемый жадностью Хоропун. – Давай глянем! Если есть кто – оставим так.

Демка не ответил, но снова приблизился к гробу. Хорошая, добротная работа наводила на мысль о богатстве. У кого же из богачей кто-то в родне помер? Слухов таких, чтобы где-то видные люди творили поминки, до Сумежья не доходило, а туда, как в волостной погост, стекались все новости, и важные, и всякий бабий вздор. Демка же, любитель болтаться на людях – а чего у себя в избенке сидеть, с пауками? – всегда знал, где что творится.

Может, правда, у кого в дому старушонка только готовится богу душу отдать, а гроб ей сготовили заранее? Может, Тверьша или Чермен сейчас мечутся, для мамаши своей гроб потерянный ищут? Навести на след – уж куну-другую дадут.

Демку разбирало любопытство, понемногу отодвигая робость. Сам не заметил, как оказался возле гроба. Наклонился, прикоснулся к холодной твердой древесине – влажной, но не отсыревшей. По сему судя, домовина пробыла в воде не так уж долго.

Руки сами взялись за крышку и чуть приподняли. Если внутри кто-то есть, сейчас станет ясно…

Демка ждал волны трупной вони, но ее не было. Даже наоборот: вдруг повеяло неким духом, свежим и приятным, подумалось о каких-то цветах… Может, яблоневый цвет, хоть ему еще не время. Лежалого трупа там точно нет.

Взявшись обеими руками, Демка сдвинул крышку…

Одновременно вскрикнув, они с Хоропуном отскочили в разные стороны. Уговорили себя, что гроб пустой – и ошиблись.

– Ежкина касть! – просипел Хоропун.

В гробу лежало тело. Это оказалась вовсе не старушонка, а напротив, совсем молодая женщина… даже девка, судя по двум светлым косам. Оба мужика смотрели, завороженные. Демка сделал шаг снова к гробу.

– Эт-то к-кто ж т-такая? – заикаясь от изумления, выдавил Хоропун.

Демка отвечал только недоуменным молчанием. Любитель шататься зимой по супредкам, а в начале лета по гуляньям погостов и деревень, он считал, что знает всех красивых девок и молодых баб волости. Но это лицо он видел впервые – точеное, белое, прекрасное и пугающее, как… как те белые тонкие цветки, что вылезают еще среди последнего снега и служат знаком прихода лихорадок-повесенниц.

Кто это? Да если бы была где, хоть в дальней деревне, такая девка, неужто он бы о ней не услышал? Это ж какая красавица… лебедь белая… прямо царевна! Откуда царевне взяться в Великославльской волости, куда со времен княгини Ольги ни одна знатная особа не показывалась? Но как может простая девка иметь такое белое личико, такие золотые косы – длиной в половину тела… А платье! Демка только сейчас разглядел – из голубой парчи, в золотых цветах, по вороту шито жемчугом…

– В-вот тебе и старушонка… – прохрипел позади Хоропун, и Демка вздрогнул. – Откуда ж к нам такую принесло?

– С того света, вестимо, – шепотом ответил Демка, будто боялся разбудить красавицу.

– У нас в волости таких и нету.

– Откуда ж у нас? Это только у бояр… у князей каких…

– А перстни у нее какие – видел? – завистливо выдохнул Хоропун. – Ты глянь! Золотые! С каменьями!

Демка поглядел на руки покойницы, сложенные, как водится, на груди. И правда – на каждой руке по три золотых перстня с узорами, с зернью, с разноцветными камнями: красными, зелеными, лиловыми. С жемчугом…

– Да на один такой перстень можно новый двор поставить! – шептал Хоропун. – Скотины завести!

Весенние вечера коротки: вот только светило солнце, а потом вдруг тьма. Над берегом уплотнялись легкие сумерки, но казалось, загадочная красавица сама источает сияние. Ее перстни, золотые нити парчи на платье, жемчужное шитье ворота мерцали, перемигивались искрами. Такие перстни Демка видел только у Нежаты Нездинича, богатого боярина, чья семья издавна правила Великославльской волостью и собирала здесь дань для князя новгородского. Но появления на пустом озерном берегу мертвой боярышни в домовине это никак не объясняло.

– Вот бы хоть один такой перстенечек! – шепотом ныл за левым плечом Хоропун. – Хоть самый маленький! Подешевле какой!

– Ты что же, – говоря это, Демка не мог оторвать глаз от белых рук красавицы, – взять у нее хочешь?

– Да ей ведь уже не нужно! А нам бы… мы бы… ох и разживемся! Хозяйство завести… с холопами! Уже бы и работать не надо, а знай сиди отдыхай, меды распивай! Тестя пинком бы со двора проводил… да и Агашку за ним – я б тогда себе жену сыскал не ей чета! При таком-то богатстве!

Демка представил себя богатым – в новой хорошей одежде, на каком-то новом просторном дворе. И не работай, а знай ходи по гулянкам… Тогда бы девки от него носы воротить перестали…

– Что коли мы хоть один снимем? – шептал Хоропун. – Никто и не заметит. Кто знает, сколько их было у нее? Сколько такой перстень стоить может? Хоть вон тот, с жабиком[6]?

– Да кто б его знал…

Демка придвинулся ближе, желая оценить если не стоимость перстней – что он в этом понимал? – то хотя бы тонкость работы. Такую красоту, может, только в Новгороде сделают. Они тут, с Ефремом, привыкшие ковать из серебра и лить из бронзы и меди простые перстеньки и заушницы, с таким не управятся. Даже и старый кузнец Деряга, кому Демка еще мальцом был отдан на выучку, не делал таких перстней.

Нестерпимо захотелось хоть в руках подержать, рассмотреть получше.

– Эх, я бы… мне бы… Давай снимем один! – Хоропун за плечом аж приплясывал на песке. – Мы поглядим только и назад отдадим… положим то есть.

– Н-нет… грех это… – Демка мотнул головой.

А глаза не желали расставаться с перстнями на тонких белых пальцах.

– Да какой же грех – посмотреть только! Греха ты боишься, ага! Никогда ты, Демка, грехов не боялся! Покойницы ты боишься, вот что!

– Я покойницы боюсь? – Демка сердито оглянулся.

– Ну а то ж! Не боялся бы – давно бы… Что она нам сделает – она же мертвая!

– Не боюсь я!

– А не боишься, чего же застыл?

– Грех это – мертвецов обирать!

– Эким ты праведником стал – хоть сажай тебя заместо отца Ефросина монашек упасать! Боязно тебе! Небось уже в портки напустил!

В досаде Демка сильным и быстрым движением врезал Хоропуну локтем в живот. Тот со сдавленным криком согнулся, а Демка шагнул к гробу. Наклонился, вглядываясь в мертвое лицо. Хороша дева, будто сладкий сон. И не скажешь, что мертвая – ни следа разложения. Ни темных кругов у глаз, ни пятен, ни даже восковой бледности. Белая кожа, румяные пухлые губки. Будь она живая, вот бы…

Когда Демка наклонился, цветочный запах даже усилился. Вот он откуда – у основания девичьих кос были вплетены пучки цветов – белых и желтых – совершенно свежих, какими они бывают, когда растут из земли. Даже увянуть не успели. Да когда же покойницу положили в этот гроб?

Как во сне, будто двигала им чужая воля, Демка протянул руку и слегка коснулся руки красавицы. Кожа ее была холодной как лед, развеивая морок, будто она жива и только спит. Она мертва, как кусок льда. Может, ее погребли среди зимы, вот и пролежала до весны, избежав тления, а теперь и правда весенними водами подмыло…

Грубые пальцы Демки коснулись перстня на указательном пальце покойницы – с голубым глазком бирюзы. Перстень тоже был холодным как лед – обжег, как раскаленный, но к ожогам Демке было не привыкать.

Двумя пальцами он взялся на перстень и потянул – просто проверить, сойдет ли…

Мертвая рука птицей взлетела над девичьей грудью и ответила Демке пощечину.

Звонкий удар ледяной руки оглушил – во всех смыслах. На щетинистой щеке Демки загорелось пятно боли, зазвенело в ушах. Демку отбросило от гроба, и он обнаружил себя сидящим на холодном влажном песке. Не очнулся толком, но понял – надо уносить ноги…

Глава 3

– М-мы того, как через лес бежали – я не помню, – сипло рассказывал Демка, сидя на полу в Куприяновой избе и то и дело вздрагивая и безотчетно крестясь. – Все м-мерещилось, она за нами бежит. А может, не она, а ч-ч-черти всякие.

– Трещало по лесу, в-выло! – подхватил из угла Хоропун. – Н-ноги подгибались!

– С-слыхал я, что, бывало, кости мертвые на посиделки к озорным девкам ходят. И что, мол, приходит покойник, коли его обидели чем… Но то байки! Я думал, болтовня бабья…

– Вспомнишь теперь, как сам обертуном рядился! – хмыкнул Куприян.

Он намекал на случай позапрошлой зимой, когда Демка с пятью-шестью молодыми приятелями явился на супредки в Барсуки. В этой деревне принято девкам зимой собираться в чьей-нибудь бане, что побольше, там и принимают приходящих в гости парней. Парни явились в берестяных личинах, дескать, угадайте, кто мы, орешков дадим. А пока девки гадали, у одной упало веретено. Наклонилась за ним – и увидела, что у неведомых гостей из-под кожухов висят волчьи хвосты… Визгу тогда было…

– Шутки шутками. А тут… – Демка коснулся щеки, где еще краснело на скуле уходящее под бороду широкое пятно, – все правда же! И не представить себе такого страха!

– Хе! – хмыкнул Куприян. – Мне-то не рассказывайте! Уж я-то видал такой страх, что у вас, шалопутов, от него бы и дух вон! В нашем ремесле… – он запнулся, – в том, бывшем, без отваги нельзя. Иначе чер… помощнички служить не станут, а самого тебя разорвут.

Устинья у себя за занавеской поморщилась и перекрестилась. Куприяну вспомнилось то время, когда он волховал и многих помощников имел, бесов невидимых. Чтобы заполучить их и держать в повиновении, волхву немалая храбрость требуется, в ней его сила и есть.

– До сих пор у меня тут, – Демка притронулся к щеке, – и огнем горит, и морозом веет. Внутри будто заледенело все.

– Это тебе в баню надо – отогреваться. А от меня чего хотите? – хмуро спросил Куприян.

Стоя перед ними, он уставил руки в бока, бросая вызов новой беде. Ясно было, почему эти двое, напуганные до дрожи и заикания неведомой покойницей, прибежали прямо к нему. О его былой колдовской силе вся волость знает: люди видят в нем того, кто способен бороться с нечистой силой. Но ох как не хотелось Куприяну возвращаться к старому!

– Ты бы как-нибудь… отшептал, что ли? – Демка поднял на него угрюмые и просительные глаза. – Чтобы отпустило… в то я сам весь ледяной. Куда ни гляну – везде она мне мерещится, и будто кожа с нее сползает, а под ней чернота…

– Ну а ты чего хотел, дуботолк! Это ж додуматься – мертвеца в гробу обокрасть! Ты нехристь, что ли, совсем?

– Да я не обокрасть! Посмотреть только…

– Ну вот ты ей и расскажи, как опять увидишь – хотел, мол, на тонкую работу подивиться! А красть – ни боже мой! Ты ж не такой!

– Я не такой! – Демка глянул на Куприяна с вызовом. – Я, может, шалопут и бесомыга, но не вор!

– Ну да!

– Где я чего украл? Ну… может, с огорода чего… будто Васьян с парочки реп обеднеет!

– Ты голоден?

От тихого женского голоса все в избе вздрогнули, Демка подскочил, как подброшенный, и принял стойку, будто драться. В щели отодвинутой занавески у бабьего кута появилось лицо Устиньи – она давно уже высунулась, чтобы лучше слышать эту дивную повесть, но ее никто не замечал.

Демка уставился на девушку, вгляделся. Лицо его прояснилось: от одного появления Устиньи делалось светлее в глазах и чище, покойнее на душе. С узким лицом, высокими скулами, чуть впалыми щеками и большими светло-серыми глазами, она была не то чтобы красавица, но каждая черта ее лица казалась уместной, и все вместе они так хорошо ладили, что это заменяло красоту. Черные густые ресницы, темные брови придавали ее лицу вид неброской роскоши, наводя на мысль о соболях. Люди толковали: ей бы княгиней родиться. Вид ее, свежий и строгий, внушал и влечение, и почтение разом, так что даже у Демки, порой встречавшего ее на гуляньях и посиделках, не поворачивался язык отпустить какую-нибудь похабную шутку. Не будучи особенно богатой, Устинья считалась из лучших невест в волости: казалось, в ее руках простая пряжа превращалась в золотую. Такие, как Демка, могли лишь завидовать, глядя на нее, чьему-то будущему счастью. Она как те перстни дорогие – но тут попробуй тронь! Прошлым летом все ждали, что к ней посватается «вещий пономарь», Воята Новгородец, но тот, как сгинул без вести отец Касьян, так и убрался к себе в Новгород, не заведя речи о свадьбе. И это даже Демка воспринял с тайным облегчением, хотя ему-то какая корысть?

– Вечер… тебе, Устинья, – буркнул Демка. – Напугала…

Устинья, как ни была встревожена, а усмехнулась, выходя из кута.

– Я – да тебя напугала? Тебя, Демка?

– Тут испугаешься!

– Он теперь от всякой девки шарахаться будет! – хихикнул Хоропун. – После того как его покойница белой ручкой приласкала.

– Пасть заткни, недомыка! – огрызнулся Демка. – Не буду я… от всякой девки… Это ты меня подбил, дурак! Чучело гороховое!

– Мы хотели уток пострелять, в глине запечь, – ответил Устинье Хоропун. – Да вон что вышло!

– А теперь и брюхо подводит, и кусок в горло не полезет! – буркнул Демка.

– Святой водой бы! – вздохнула Устинья. – Да где ее теперь взять, кроме монастыря, а туда…

– К утра доберешься, – окончил Куприян.

– Я по такой темени никуда не пойду! – отрезал Демка. – Из дома выгоните – под крыльцом у вас буду спать.

– Черныш тебе нос откусит, – усмехнулась Устинья.

– Я сам ему откушу.

Устинья вздохнула: щетинистый, кудлатый, с тревожными и злыми глазами, в потертом кожухе и обтрепанной рубахе, Демка и правда напоминал неухоженного пса. Она знала его много лет, но, кажется, ни разу еще не видела напуганным. То и дело он безотчетно трогал пятно на щеке, но тут же отдергивал руку.

– А это было-то где… ну, где вы нашли… это… – начала Устинья. – Это там, где… идол каменный?

Демка взглянул на Хоропуна, подумал, потом опять переменился в лице.

– Ёжкина касть! А ведь правда. Там, на опушке, идолище и стоит. Мы его было приметили, а потом эту… домовину увидели, про каменный тот хрен и забыли…

– Думаешь, это ворог наш ту покойницу… – начал Куприян, сам еще не понимая, какая может быть связь.

Но какая-то уж точно есть! Сперва каменный бог, не желающий оставаться ни в земле, ни под водой. Потом покойница, которой тоже положено быть в земле, а она оказалась в воде и оттуда ее несло на берег – прямиком к тому богу!

Устинья опустила голову и отвернулась – чтобы не видно было, как она покраснела, догадавшись позже всех, что каменный бог похож вовсе не на гриб…

* * *

Куприян ворчал, что выставит незваных гостей спать под крыльцо, но Устинья за них заступилась. Легко быть приветливым с приятными людьми, но в такой доброте и заслуги нет. Заповедь божия предназначена для тех, кто сам любви не внушает. Она даже собрала двоим страдальцам кое-чего поесть. Шептать Куприян отказался, велел молиться, указывая на пару резных икон в красном углу. Предложение это Демку с Хоропуном озадачило. Власьева церковь в Сумежье стояла запертая с прошлого лета, с того дня, как отец Касьян исчез; нашли потом только его лошадь и всю одежду близ Ящерова погоста, а тела, живого или мертвого, так и не сыскали. С тех пор оба шалопута, похоже, и не молились ни разу. Подходящих молитв они не знали, и Устинья стала их учить.

– Михаил-Архангел, Гавриил-Архангел, Никола Милостив! Снидите с небес, и снесите ключи, и замкните колдуну и колдунье, ведуну и ведунье, упырю и упырице пасть крепко-накрепко, твердо-натвердо! – напевно читала по памяти Устинья. – И сойдет Никола Милостив, и снесет железа, огородит железным тыном со всех четырех сторон от земли до небес, и запирает на двенадцать замков, и отдает те ключи святому старцу Панфирию, и относит святой старец Панфирий те ключи на окиян-море, и кладет те ключи под бел-горюч-камень. По морю синему никому не хаживать, тех ключей никому не нахаживать…

Несмотря на молодость, Устинья была искусницей по части оберегающих молитв и знала их множество, на все возможные случаи. Она говорила, что ее научила мать, но в волости считали это заслугой Куприяна. Колдун пользуется заговорами, которые шепчет тихонько, чтобы никто не разобрал слов – иначе утратят силу, – а Устинья обращала молитвы к небесным владыкам, не делая из этого тайны. Голос ее, негромкий и ровный, уверенный и нежный, очаровывал сам по себе; едва она начинала, казалось, с неба спускается невидимый луч, а в нем – ангелы, готовые принять ее просьбы и отнести к высшему престолу.

– Михаил-Архангел, Гавриил-Архангел… – бормотал Хоропун, охотно бухнувшись на колени и кланяясь лбом в пол.

Демка косился на Устинью дикими глазами: сроду не было такого, чтобы девка чему-то его учила! Но слишком памятен был страх, пережитый на озере. В глубине души тлело убеждение: если одна девка напугала до заикания, то противостоять ей может только другая девка. Общество Устиньи и смущало его, и успокаивало. Что Устинья из всех девок волости самая «хитрая», никто не сомневался. Все знали, что она не замуж, а в Усть-Хвойский монастырь собирается, только и ждет, пока мать Агния, игуменья, благословение даст.

– А еще так: Михаил-Архангел, заслони ты меня, раба Божия Демьяна, железною дверью и запри тридевятью замками-ключами. И глаголет мне, рабу Божию Демьяну, Михаил-Архангел: заслоню я тебя, раба Божия Демьяна, железною дверью, и замкну тридевятью замками-ключами, и дам ключи звездам… Звезды вы ясные, возьмите ключи, отнесите на небеса!

Поначалу дело шло туго. Даже называть самого себя полным именем Демке был трудно – с рождения привык быть просто Демкой, хотя ровесников его, имеющих жен, детей и свое хозяйство, давно уже именуют уважительно. Он же и женился лет десять назад как-то случайно, «грех прикрыть», как толковали бабы, да путной жизни не вышло. Жена его только и знала, что жаловаться на свою горькую долю, и когда она года через два умерла, Демка вздохнул с облегчением. Но случай с драчливой покойницей навел на мысль: уж не слишком ли долго он испытывает терпение божие? Не пора ли опомниться, пока черти за ноги не уволокли? Эта же мысль несла растерянность: опомниться – это как? Никак по-другому он жить не умел.

– Повторяй утром и вечером, и всякий раз, как будет тебе дурное мерещиться! – наставляла Устинья. – Бога на помощь призывай, и не тронет тебя никакая упырица!

Успокоившись, Демка устыдился своего недавнего страха – настолько, что даже взял свой пропахший дымом кузницы обтрепанный кожух и повернулся к двери.

– Пойду я, что ли… Спаси вас бог, хозяева, за приют…

– Да куда ты! – осадил его Куприян, кивая на оконце. – Ночь на дворе!

– В Сумежье пойду. Ну ее к бесам, девки той… Мне завтра с утра в кузню, работы нынче много, Ефрем браниться будет.

Демка решил больше не бояться, хотя в глазах, при мысли о верстах пути в Сумежье через ночной лес, мелькала неуверенность. Вот пойдешь – а она навстречу…

– Я никуда ночью не пойду! – Хоропун аж вцепился в лавку, на какой сидел. – Хоть поленом гони!

– А ты как знаешь!

– Да сиди! – махнул рукой Куприян. – Вон, на лавке ляжешь, а светает нынче рано – на заре и пойдешь.

Демка покосился на Устинью, она подавила вздох. Оставлять эту пару на ночь ей совсем не хотелось, но милосердие и не должно быть легким.

– Оставайтесь, – приветливо сказала она. – Места не просидите.

Демка неуверенно опустил кожух обратно на пол и сел.

– А то как начнут по дороге всякие чуда и дива пугать, – пожаловался Хоропун, – тут и не приметишь, как богу душу отдашь.

– Да уж кто трусоват, тот и отдаст! – посмеялся Куприян. – Не видали вы еще страха.

– А ты видал? – Демка бросил на него взгляд из-под упавших на лоб темно-русых кудрей.

– Нам как без этого? Хоть то дело прошлое, я, слава богу, от тех дел отошел, а помню, как было. Кто труслив, тому в нашем… в том колдовском ремесле делать нечего. Никогда боязливый силу истинную не обретет. А кто храбр, тот и знание возьмет, и с ним власть над теми получит, кто силу дает. Вот так!

– Кто же это – кто силу дает? – отчасти небрежно спросил Демка. – Черти, что ли?

– А вот кто! Не испугаешься – будешь власть над тем светом иметь. А испугаешься – так и пробегаешь всю жизнь, как заяц.

– Да я бы может… – Сравнения с зайцем Демка не мог стерпеть. – Кабы знать… ты про что говоришь – про то, как колдуном делаются? Так это ж человек, который сам желает, готовится… А мы и не хотели никакого того света…

– За утками пошли! – пискнул Хоропун. – Вот я и манок взял.

– А тут она… откуда взялась только! Я бы, может, если знал… тоже не испугался.

– Посмотрел бы я, как ты не испугаешься! Знаешь, как в наше-то время знахарями делались? Слыхал ты про старого Крушину, по прозванью Батожок? Нет? Да вы не застали его. Он попу Касьяну был отцом, да и брату его, Страхоте.

– Про Страхоту кто же не слышал? – подал голос Хоропун.

– Крушина был могучий волхв, и в батожке его рябиновом тьма-тьмущая бесов обитала, – продолжал Куприян. – И вот, коли кто хотел ведовству учиться, шел к нему и просил науки. Знаете, где его изба? В лесу глухом, там он один и жил, с зверями лесными. Он и отвечал: ну, коли хочешь учиться, приходи в полночь. И вот придет к нему в полночь такой человек. Крушина пошепчет, пошепчет, и глядь – из-за печи выходит пес черный, или жаба огромная, или свинья, тоже черная. А глаза желтым горят, прямо насквозь тебя пронзают! Крушина и говорит: полезай, говорит, к ней в пасть! А она, жаба эта или свинья, как пасть раззявит – а в ней пламя пышет! Вот ты полез бы? – обратился он к Демке.

– А чего же нет? – хмыкнул тот и бросил беглый взгляд на Устинью. – Я к огню-то сызмальства привычен. Меня тетка Мавронья, крестная, с семи лет на выучку к Деряге-кузнецу отдала. Огня-то я не боюсь!

– В горне кузнечном – огонь небесный, святой, от Ильи-Громовника, от Кузьмы и Демьяна, святых братьев, даден. А в такой жабе – пламя бездны преисподней. – Куприян понизил голос и боязливо огляделся. – Поглядел бы я, как ты туда полез бы!

– А и погляди! – Сомнений в своей храбрости Демка не терпел. – Пойдем к той избе, где твой Крушина!

– Он помер давно. Изба, поди, завалилась совсем. Ее, пожалуй, и не сыщет никто – один отец Касьян, я так мню, туда дорогу помнил, а как он сгинул, так и все. А я от тех дел давно отстал! Господь меня пожалел – наставил на ум, чтобы душу не сгубил.

– Ты, Куприянушка, тоже так знание свое получил – через жабу? – спросил Хоропун.

– А я… Меня в двенадцать лет родители к деду Заморе отвели. Долго им детей не посылалось, они у деда Заморы просили волхования, чтобы, стало быть, потомство иметь, он и помог, да положил зарок, чтобы сына их к нему на выучку привести. Меня то есть. Они и привели. Родители мои были болванному поклонению привержены, – Куприян вздохнул, – оттого и просили помощи у бесов. И вот повел меня дед Замора в полночь глухую к Змееву камню. Велел стоять и с места не трогаться, что ни случись. Я стою. А он вокруг камня ходит противусолонь и заклятья бормочет. Ходил, ходил, а потом кричит: гляди! Я гляжу – а камень Змеев и не камень вовсе, а самого змея голова. Глаза на ней, и пасть – поболее иной двери. Прямо на меня смотрит, и в глазах огонечки зеленые горят…

Слушателей передернуло – даже Устинью. Никогда раньше ее дядька не рассказывал о своем посвящении, да и странно, что решил поделиться этим с такими ненадежными людьми, как Демка и Хоропун. В избе было темно, горела одна лучина, в деревне все давно затихло. Навалилось ощущение огромности ждущей тьмы, и даже Устинья невольно увидела ту деву из гроба, что стоит прямо под оконцем и слушает живые голоса…

– И вот так медленно пасть его раскрывается, – понизив голос и вынуждая вслушиваться, рассказывал Куприян, – и лязг такой раздается… куда там вашей домовине. Крушина мне говорит: полезай! Я было побоялся: отрок еще был, что мне там, двенадцать лет. А он говорит: полезай, иначе все равно тебе живым не быть. Уйдешь просто так – и году не пройдет, как исчахнешь. Я думаю, ладно, двумя смертям не бывать. И полез к нему в пасть…

Настала тишина.

– И что там? – прошептал Хоропун. – Огонь?

– А там… – Куприян вздохнул, – я на тот свет самый попал. А что я видел, того не скажу, нет позволения. Только кто через тот свет пройдет, бояться уже ничего не станет – ни на этом свете, ни на том. А вы, – его голос вдруг сделался повелительным, – заснете сейчас, а утром как проснетесь, ни слова из речей моих не вспомните! Все, спать, я сказал!

Хоропун без звука повалился на бок и заснул. Демка тоже сполз на пол с лавки и улегся, укрываясь своим кожухом.

– Ступай на печь, Устя, – велел Куприян. – А я на конике[7] лягу.

Устинья, тоже уставшая за вечер, послушно полезла на печь. Куприян улегся на коник перед печью, между нею и гостями. Засыпая, она повторяла молитву к Михаилу-Архангелу, а где-то на задворках мелькала мысль: узнает кто, что Демка Бесомыга у них в дому ночевал, сплетен не оберешься…

* * *

Наутро Демка мог бы счесть вчерашнее приключение сном, если бы не красное пятно на щеке – оно не сошло, и касаться его было больно. Пришло время решать, что делать дальше. Ведь если красавица в домовине Демке с Хоропуном не привиделась, то она так и лежит там, на берегу, возле каменного идолища.

А если не лежит? Если она уже выбралась из домовины и… и что? От одной такой мысли передергивало.

– Я домой! – заявил Хоропун, проснувшись утром. – Благодарю за хлеб-соль, за ласку, но меня там Агашка с тестем обыскались! Еще сейчас драться полезет – скажет, у какой-то гульни ты, мухоблуд, ночевал…

– Пасть заткни! – Демка отвесил ему подзатыльник и бросил виноватый взгляд на Устинью, которая могла отнести это к себе. – Тебя люди по добру приютили, а ты лаешься!

– Да это не я, это Агашка!

– Пойдем, дядя Куприян, сходим к озеру, – попросил Демка. – Уж я бы… – он оглядел себя, но ничего ценного не обрел, – кожух отдал бы, чтобы мне эта дрянь привиделась! Ну а вдруг она и правда там?

Не очень-то Куприяну хотелось вмешиваться в это дело, но Устинья поддержала Демку. Встретив взгляд племянницы, Куприян вздохнул и потянулся за топором. Что за покойница, он знать не знал, но подозревал связь между ее появлением и каменным богом, которого сам нашел на отцовом поле.

– Не боишься? – поддел он Демку, пока одевались. – Там краса ненаглядная тебя-то и поджидает. Видать, полюбился ты ей.

– Не боюсь! – угрюмо отвечал Демка. – Пусть полезет – сам ее угощу!

В эту пору всякому хватало работы – мужчинам в поле, женщинам при доме и в огородах, но явление странной пары, – Куприяна с топором за поясом и Демки с красным пятном на щеке, – в Барсуках не прошло незамеченным. Тетка Хавра тут же связала Демкину красную щеку с домогательствами к Устинье и побежала рассказывать, что Куприян Демку в лес казнить повел за обиду племяннице. Люди сомневались, что Демка, всем здесь хорошо известный, так смирно пошел на казнь, но Хавра не растерялась: Куприян-то, видать, его заворожил, чарами опутал! Вот и бредет, сам себя не помня. Такие новости не давали усидеть на месте, и народ пустился следом. К Игореву озеру Куприян и Демка подошли, сопровождаемые толпой человек в десять.

Еще с тропы, выводящей из леса, Демка окинул край берега быстрым ищущим взглядом. Пусто!

– Авось ее черти назад унесли! – прошептал он, крестясь. – Михаил-Архангел, Гавриил-Архангел!

При этом имени на память ему пришел Воята Новгородец, которого сам же Демка прошлой зимой прозвал Гавриилом Архангелом. Окажись тот здесь – не сробел бы. Ему, пономарю власьевскому, сила была дана нечисть одолевать. Демка, зная жизнь свою беспутную, о такой же силе мог только мечтать, но ревнивая мысль о Вояте укрепила дух. Стать таким же праведным он не может, но уж и трусом не будет! Особенно на глазах у Устиньи…

Но едва они с Куприяном вышли на берег – посмотреть место, где вчера стояла домовина, – как Куприян охнул.

Домовина никуда не делась! Напротив, она заметно отодвинулась от воды и теперь стояла почти вплотную к каменному богу.

Заметив это, Куприян остановился на другом краю опушки. Рядом сопел Демка, мрачно глядя на домовину и сердито раздувая ноздри.

– Вы ее вытащили?

– И не трогали. Очень нам надо! Пусть бы черти ее таскали! Она вон там стояла, как мы ушли… то есть убежали.

– Желанныи матушки! – раздался за плечом у Куприяна голос деда Быльчи. – Да ты ж ему и гробок приготовил! Я не верил – а гляди-ка, правда истинная!

Куприян обернулся и обнаружил позади себя с десяток знакомых лиц, полных любопытства.

– Прослышали уже?

– Да Хавра по всем дворам разнесла. Мол, Куприян Демку сумежского казнить повел. Я думал, врет баба – а вон у тебя и гробок готов! Это где ж такой ладный сработали? – Дед Быльча тоже оценил хорошую работу.

– Сам ты врешь, дед! – окрысился Демка. – Никто меня не повел казнить! А в том гробу девка лежит.

– Устинья? – ахнула позади Быльчи Лукишка, Великушина жена. – Так ты что же, порешил девку, волколак нечесаный?

– Да вы сбесились! – Демка разъярился. – Знать я не знаю той девки, чертовой свояченицы! Подите сами гляньте. Может, признает ее кто.

Народ помялся, но все же, побуждаемый любопытством и ободренный присутствием Куприяна, подтянулся поближе. Десять раз перекрестясь, крышку подняли. Демка напрягся, но ничего страшного не произошло. Не видя со своего места, что там в гробу, он наблюдал за лицами барсуковских. На лицах этих было смятение, удивление, тревога… Люди переглядывались, что-то спрашивали друг у друга, то и дело крестились.

– Пойти глянуть… – буркнул Куприян и тоже подошел.

Как ни крепился, природное любопытство одолело. Посмотрел немного, потом вернулся к Демке.

– Где ты там красавицу нашел, а, Бесомыга? Одурел совсем без бабы, тебе небось и в пне еловом девка померещится.

– Что там?

– Баба какая-то. Тело целое, не истлело, но видно, что лет двести как умерла. Кожа да кости, и то все желтое… косы серые… мертвеница как есть.

– А надето на ней что? – еще раз холодея, спросил Демка.

– Рубаха серая. А я уж тебе было поверил, де парча с жемчугами…

Демка едва одолел искушение снова подойти и посмотреть. Куда же делась златокосая красавица в голубой парче? Золотых колец, судя по несколько брезгливым лицам, на этих сухих, как кости, пальцах тоже никто не углядел. Демка потер лоб; рука слегка дрожала. Это не та покойница. Но не могли же ее подменить! Не зная, что и думать, он повернулся и пошел прочь.

– Эх, был бы здесь Воята Новгородец! – слышал Демка у себя за спиной. – Он бы сию загадку разгадал!

– Уж кому, как не ему! Он в книгах старинных тайну Великославля самого отыскал. Что против того какая-то девка в гробу!

Речи эти причиняли Демке немалую досаду. Новгородец Воята и впрямь проявил себя человеком незаурядной храбрости: ни упырей не убоялся, ни самого озерного змея. Оттого Демке еще стыднее было вспоминать, как бежал от мертвой девки через лес, спотыкаясь о корни. И Устинья видела, как он трясся заячьим хвостом… Уж Воята бы так не напугался! Но с бывшим сумежским пономарем Демке было не тягаться: поповский сын, тот сызмальства привык читать старинные книги, знал наизусть всю Псалтирь, греческую грамоту и за одно лето разгадал тайны, копившиеся двести лет. Куда против него Демке – неграмотному, только «Отче наш» знающему, и то с ошибками? Он не то что грамоты – родителей-то своих не знал совсем, крестная его вырастила, да и то в семь лет отдала кузнецу, не в силах управиться с буйным и дерзким мальцом.

Жил Демка один: от родителей ему осталась изба, где на время его недолгой женитьбы завелось было кое-какое хозяйство, по после смерти жены опять все как-то расточилось, и теперь вместо скотины в хлеву водились только пауки по углам, а съестным из печи пахло редко. Обедал Демка вместе с Ефремом, и порой это была единственная его пища за весь день. Если не придет крестная, тетка Мавронья, не принесет теплой каши в горшочке или пару пирожков, печеных яичек.

Добравшись до дома в Сумежье и улегшись спать, Демка все думал о покойнице. И не хотел, но она сама поселилась под опущенными веками, и выкинуть ее прочь не получалось. Неужели ему померещилась ее красота? Но Хоропун видел то же, что и он, и кольца ее золотые видел. Он-то, Хоропун, и придумал попытаться их взять. Стало быть, не померещилась… а просто она стала другой.

Щека еще болела, и пришлось спать на другом боку. То проплывало перед ним лицо Устиньи, потом снова покойница… красавица с золотыми косами. Потом та вдруг засмеялась, не открывая глаз, и сказала:

«Эх ты, Демка Бесомыга! Робок ты, боязлив, оттого и неудачлив! Догадайся ты меня поцеловать – ожила б я и стала твоей невестой. Ты теперь мой навек – пометила я тебя ручкой моей белой. Хочешь от пятна избавиться – приходи ко мне снова, только в одиночку, и вновь я тебе в истинном моем облике покажусь. Позови меня по имени – увидишь, что будет…»

Демка очнулся и только тут понял: это был сон. В темной избе тихо, сердце бешено колотится. В памяти ясно звучал девичий голос, серебристый смех… И жутко делалось от этого смеха, словно затягивал он в какую-то холодную глубь. От сильной дрожи как будто кожа сползала с тела. Демка крестился, твердил молитвы, которым научила Устинья, но слова путались и падали бессильно, как мотыльки с опаленными крыльями. Только и помнились железные двери, железные замки, да еще ключи, что забирают на небо звезды.

Глава 4

Весной в кузнице хватало работы: вострить лемехи, ковать и чинить прочие орудия, нужные для предстоящего лета. Демка работал с Ефремом, сыном его старого наставника Деряги. Стоило стихнуть перезвону молотов, как где-то в углу раздавался тонкий голосок:

– Железо ковал?

– Ковал! – отвечал ему такой же, из другого угла.

– А в песок совал?

– Совал!

После этого оба голоска разражались сдавленным хохотом, будто разыграли шутку, и замолкали на время. Демка, как и Ефрем, на них даже ухом не вел: для них это значило не больше, чем воробьиный щебет во дворе. «Слышишь что-нибудь?» – спросил Демку старый Деряга в его первый день здесь. «Слышу, – ответил отрок. – Будто двое переговариваются. Это кто?» – «Помощнички мои. Коли слышишь, так быть тебе кузнецом!» Невидимые помощнички не просто так болтали: в затруднительных случаях могли и дельное подсказать, за что Ефрем каждый день ставил им в угол мисочку каши.

Куда больше Демку занимал его нынешний сон. О нем он никому и слова не сказал. Покойница хотела… чтобы он ее поцеловал! Ишь чего выдумала! Девки и молодки не жаждали Демкиных поцелуев – их отпугивало его рябое лицо, вечный запах дыма и горячего железа, черные руки и слава шалопута. Втайне ему это причиняло досаду, в чем он никогда не признался бы. Но не безумец же он, чтобы целоваться с бойкой покойницей!

«Назови меня по имени», – сказала она. Знать бы еще ее имя… Или лучше не знать? Да и кто его скажет?

В кузнице вечерами часто собирались сумежские мужики – кто по делу, а кто под прикрытием дела язык почесать. В этот раз все толковали о мертвой девке, но прибавить к уже известному никто не мог. Одни говорили, что, мол, из озера явилась неведомая святая, оттого и нетленна. Другие возражали: не святая она, а грешница великая, бесовка, коли ее ни земля, ни вода не принимает. Будь в Сумежье священник, его было слово решило спор, но без отца Касьяна и спросить было не у кого. В обычное время Демка был любителем почесать языком и на всяк спрос имел свое мнение. Теперь же забился в темный угол и угрюмо отмалчивался. О том, что покойница дала ему пощечину, он никому не рассказывал, да и Хоропуну обещал шею свернуть, если тот проболтается. По намекам Демка понял, что след на его щеке относят на счет Устиньи, у которой в доме он провел ночь. То, что его имя связывают с именем Устиньи, и льстило Демке, и смущало: как бы она не подумала, что глупый слух он же и запустил. Худая была бы плата за то, что их с Хоропуном приютили и успокоили.

За несколько ближайших дней на Игоревом озере перебывали сотни людей из всех окрестных деревень и погостов – и некоторых дальних. Приезжал боярский тиун Трофим из Сумежья – доверенное лицо высшей новгородской власти, и староста волостного погоста Арсентий. Мертвую никто не признал. Но каким же образом никому незнакомая покойница ухитрилась попасть в гроб, а гроб неведомо как оказался в озере! Но и там не утонул, а прибился к берегу и невесть чьими руками был вынесен шагов на двадцать от воды. В этом последнем подозревали шалости Демки и Хоропуна, как первых ее обнаруживших, но откуда она взялась, никто не мог сказать.

– Из озера самого и взялась! – говорили люди, признавая здесь участие непостижимых людскому разуму сил.

Но что это за силы – благие или нечистые? Уж не проклятая ли эта девка, если ее ни земля, ни вода не принимает? Тогда ее появление сулит ужасные бедствия.

– Сжечь ее, да и все! – сказал Куприян, когда спросили его мнения. – Не берет ее земля, так огонь возьмет.

Многие его поддержали, и на Игоревом озере вновь собралась толпа. К гробу натаскали хвороста, стали выбивать огонь. Но поднялся ветер, искры уносило прочь, зажечь бересту не удавалось.

– Смотрите! Озеро!

Обернулись к озеру – по нему ходили волны, а дальше от берега возник водоворот – и все ширился. Волны бурлили угрожающе, так и виделось, как древний двухголовый змей, растревоженный, пробуждается на дне, поднимается к поверхности, вот-вот покажется… Охваченные ужасом, люди бежали от берега прочь, а ветра́ невидимыми руками расшвыривали собранную кучу хвороста, так что сучья летели вслед убегающим и кое-кого даже ушибли.

На другой день в кузнице Ефрема снова принялись за работу, но у Демки все валилось из рук. В эту ночь он не видел во сне бойкой покойницы, зато слышал. Из тумана перед глазами долетал тот самый голос, ласковый и манящий.

«Полюбился ты мне, Демушка… – журчал он. – Трижды по девятосто лет я на дне темном лежала, за вину безвинную страдала. Тебя первым увидела на вольном свету, вот ты и запал мне в самое сердце. Да и где сыскать лучше тебя? Во всей волости вашей ты первый удалец, орел! Такого я и ждала, пока камни тяжкие ноги мои держали, пески желтые на грудь налегали, трава озерная в косы мои золотые путалась. Такого, чтобы не боялся ничего. Приходи к озеру. Увидишь меня как есть – во всей красе моей невянущей. Поцелуй меня, и буду я женой тебе. Знал бы ты, какое у меня приданое! Какие сокровища на дне озерном таятся! Золота, серебра там столько, что на трех волах не увезти! Все я отдам тебе, и будешь ты во всей волости первым, сами бояре новгородские тебе позавидуют… Приходи!»

Манящий голос овевал волнами, опутывал сетью. Казалось, она так близко – возле лавки… нет, еще ближе – прямо внутри, в груди, в голове. В самой душе, и нет стен, что защитили бы от ее власти. Демка мучительно хотел шевельнуться, прогнать ее – и не мог.

«Все равно тебе от меня не уйти! – В нежном голосе прорезалась угроза, он похолодел, как придонные струи. – Избрала я тебя, теперь ты мой…»

Сквозь сон Демка ощущал, как на щеку ложился ледяная рука – и обжигает раскаленным железом. Со стоном он проснулся, но не смог открыть глаз: все тело онемело, по жилам текла мучительная боль, бешено билось сердце.

Настало утро, пришла пора идти работать, но вялость в теле и туман в голове не проходили. Работа молотобойца – бить, куда укажет мастер, не только сильно, но и точно. За много лет Демка приспособился ловко орудовать тяжелым молотом на длинной ручке, однако сегодня едва мог с ним совладать. Стараясь погасить дрожь в руках, перевел дух, вытирая потный лоб. И пот это ощущался не как обычный, рабочий, а как лихорадочный, рожденный недугом.

– Железо ковал? – спросили из угла, но тонкий голосок звучал не задорно, а озабоченно.

– Ковал, – ответили ему из другого угла.

Занятый своим, Демка не прислушивался к обычной болтовне помощников, но вдруг…

– А в песок совал?

– Совал!

– А девку мертвую целовал?

– Да я что, рехнулся? – с возмущением ответил второй голос, а Демка сильно вздрогнул и оглянулся в тот угол.

И эти уже знают?

– Что-то ты не в себе нынче, – сказал ему Ефрем. – Ступай-ка домой, передохни, пока не покалечился.

Мысль сидеть в пустой избе, той самой, где ему снились эти сны, не прельщала, и Демка хотел отказаться, но хмурый Ефрем не желал слушать. Демка побрел домой, не зная, куда себя деть. Позади засмеялась девка, и он содрогнулся: померещилось, что та красавица стоит за спиной и вот-вот схватит за шею своими холодными руками. Вспоминал, как наклонялся над домовиной, как сам трогал ее руки, и не верил. Что за морок на него нашел, что за безумие? А теперь мерещилось, будто некая светлая тень тащится за ним хвостом, и каждый шаг от этого груза делается все тяжелее и тяжелее. «Тебя первым увидела на вольном свету…» Подвела привычка лезть вперед – пусть бы Хоропун ей первым на глаза попался!

– Демка? – раздался перед ним слабый женский голос. – Ты что же, и не видишь меня?

– Ежкина касть…

Опомнившись, Демка обнаружил прямо перед собой крестную. Мавронья, женщина добрая, после смерти родителей взяла Демку к себе и худо-бедно вырастила. Заботы состарили ее быстрее возраста: еще крепкая и проворная, была она худа, смуглое от загара лицо покрывали мягкие частые морщины, из-под платка виднелись седые волосы у пробора. Повадки Мавронья имела тихие, робкие, никогда не повышала голос. Двое взрослых сыновей давно взяли над ней верх, но привязанность к непутевому крестнику была единственным, в чем она им не уступала.

– Что бредешь, нога за ногу? – Мавронья сочувственно посмотрела на Демку. – Бледный ты какой-то, желанной мой. Худо спал? Или нездоров? Или опять не поладил с кем?

– Да, я… – Демка потер лоб под спутанными кудрями. – Ничего, мать.

– Уж как бы и правда… – Мавронья тревожно посмотрела на него. – Слышно, бабы говорят…

– Что говорят?

– Будто Куприян-кудесник, из Барсуков, тебя изурочил. Коли правда, так ты лучше пойди к нему, повинись, Демушка, пусть он порчу назад возьмет. Уж больно он колдун сильный – что он нашептал, другому никому не отшептать. Зайди ко мне, я тебе яичек дам пяток, поклонишься…

– Да не урочил меня никто! Бабы твои глупости болтают.

– Как же глупости! Вон у тебя след-то на щеке – Устинья, говорят, приложила? Видно, тяжелая у ней рука. А дядька и разгневался. Одна ж она у него. Не стоило бы тебе с Куприяном-то вздориться! Хоть он и говорит, что, мол, волхование навек покинул, а только не верится мне…

– Не вздорился я с ним! А щеку… это я так… отлежал.

Кое-как отвязавшись от доброй крестной, Демка пошел домой, но там сидеть было противно, и он ушел бродить по окрестностям Сумежья. В эту пору гулять скучно – деревья голые, земля желто-серая от прелой травы и листвы, в лесу кое-где еще лежит льдистыми кучами грязный снег. Демка прошелся по здешнему жальнику… потом обнаружил себя на тропе к Игореву озеру. Синие цветочки – леший знает, как называются, – полосами тянулись вдоль тропы, словно указывая дорогу, заманивая. Качались на ветру, будто подмигивая: иди, иди, ждут тебя… Демка сел на поваленный еловый ствол и сжал голову руками. Перед глазами мерцало лицо девы в домовине. Он видел его совершенно неподвижным, но в его воображении эти яркие губы призывно улыбались, а ресницы трепетали, будто вот-вот поднимутся. Какие у нее глаза? Голубые, как небо? Как вот те цветы? Но если он встретит ее взгляд… «Догадайся ты меня поцеловать – стану я твоей невестой…»

Демка забрал в кулак клок собственных волос и сильно дернул. Какая из нее невеста? Она мертвая! Не бывает таких невест. Разве что кому на тот свет скорее охота… Потер щеку под бородой. Красное пятно не сходило, и это начинало Демку бесить. Впервые в жизни он ощутил себя во власти сил, невидимых и неслышных, с которыми непонятно как бороться – и уж точно не помогут кулаки.

* * *

С трудом поднимая тяжелые веки, Демка видел в избе слабый блеск огня – горела лучина, вставленная меж камней печи. Было ощущение глубокой ночи – вокруг тишина и бесконечная тьма, как черное море. У печи сидела женщина, но он видел только ее смутные, темные очертания и не узнавал. Он весь горел, обливался потом, а потом пот разом остывал и превращался в пленку льда на коже, и его начинало трясти от холода. Веки опускались, сознание начинало меркнуть. Откуда-то раздавался смех – глумливый гогот, истинно бесовский. Демка не понимал, кто может так мерзко гоготать у него под окном, хотел попросить женщину, чтобы прогнала этих хохотунов, но не мог даже шевельнуть головой. И он погружался, тонул, свет лучины таял где-то наверху…

Когда он снова очнулся – или ему показалось – вокруг было совсем темно. А он куда-то плыл вместе с лавкой, на которой лежал, невидимый могучий поток уносил его, и все тело пронзало ужасом от невозвратности этого движения. В изголовье снова сидела женщина – среди темноты она выделялась еще большей темнотой. И говорила – минуя слух, прямо в душу.

«Имя мне – Смамит. Двенадцать детей родила я, но всех их убил Сидерос, демон злой, с телом из железа. Встала я и побежала от него, и направилась на гору, чье имя – единственное в мире. Там сделала я себе дом из меди и засовы из железа. Пришли ангелы Сини, Сасини и Снигри и сказали: «Открой нам». Я ответила: «Я вам не открою». Они сказали: «Сделаем лестницу и войдем к ней». Тогда я открыла им. Они убили моего сына. И снова бежала я, и пошла к морю великому, что зовется Пелагос. И пришли Сини, Сасини и Снигри, и поймали меня посреди великого моря, и стали душить меня, чтобы убить…»

Язык, на котором говорила женщина, был совершенно Демка незнаком; чуждость этого языка пугала, ведь на белом свете нет таких! Но он все понимал, и это ужасало как знак, что и он отныне житель этого чуждого, темного мира – мира давно минувших веков и вымерших народов. И всей нечисти, что обитает там.

«Сказала я: клянусь вам тем, кто измерил море ладонью своей, если отпустите меня, то во всяком месте, где будут вспоминать имя Сини, Сасини и Снигри, я не стану убивать, душить и мучить сыновей и дочерей, которые есть у человека и которые будут у него, а также его имущество, его животных и его пищу. Именем этих ангелов клянусь и именем этим приношу клятву. И тогда связали они и запечатали меня – мои руки, мои ноги и мою шею…»

Где-то наверху блеснул пламенный свет – это расколола черное море молния, раскатился гром, и в громе зазвучали мужские голоса.

– Связана Смамит…

– Связана Лилит…

– Связана Меваккалта…

– Связан демон-шед…

– Связан Данахиш…

– Связан Рони…

– Связан Заккай…

– Связан демон-идол…

Голоса догоняли один другой, громовые раскаты катились и катились, и постепенно светлело, и делалось легче дышать, меньше давила на грудь тоска безнадежности. Но ужас не отпускал: тени древних демонов носились вокруг, и каждый вскрикивал, когда голос грома называл его имя.

– Связаны все злостные вредители, которые есть в сем доме, – рокотали голоса молний. – Вот этот дом, шестьдесят сильных вокруг него, все они держат по мечу, опытны в бою; у каждого меч при бедре его, ради страха ночного…

– Сидерос, Сидерос! – взвыл полный ярости и бессильной злобы голос демоницы. – Сын железа, я посчитаюсь с тобой…

– Заклинаю тебя, дух Смамит, дух Обизут, дух Тефида, именами трех ангелов, которые спустились к Нури, невесте Ноя, и сказали ей Святое Имя, выбитое на сердце Гавриила. Ими я заклинаю тебя, дух…

Голоса отдалились и растаяли – сознание погасло, не в силах выдержать соприкосновения с жутким древним колдовством.

* * *

Под вечер Устинья, дожидаясь, пока доварятся щи, услышала шаги на крыльце. Бросила взгляд в оконце: светло совсем, что-то рано дядька нынче! Да и не рано, а темнеет теперь поздно. С утра опять шел мелкий влажный снег, садился на первую зелень, оттого и не верилось, что уже весна.

Однако пришедший не вошел, а постучал. Значит, не хозяин.

– Бог в дом!

Отворив дверь, Устинья обнаружила за порогом женщину, немолодую, скромно одетую – серая свитка, под ней повседневная понева. Платок повязан по-вдовьи, на простом кожаном очелье одно медное колечко на левом виске, тоже как у вдов. Не совсем незнакомая, но не из Барсуков.

– Устиньюшка! Помнишь меня? Мавронья я, из Сумежья.

– Здравствуй, тетушка Мавронья! – Вспомнив ее, Устинья поклонилась и посторонилась от двери. – Заходи.

Еще пока у Власия бывало пение, Устинья и Куприян ходили туда по воскресеньям и по праздникам, и Устинья знала, хотя бы в лицо, всех сумежан.

– Дядьки еще дома нет, он в поле, – продолжала она, проведя Мавронью в избу и усаживая на скамью. – Скоро будет. Поужинаешь с нами?

С детства Устинья была научена приветливо встречать всякого гостя, богатого или бедного, с чем бы ни пришел, и привычку эту перенесла из дома попа Евсевия в дом ведуна Куприяна. Незваной гостье она не удивилась: к дядьке часто приходили имевшие нужду в его искусстве. Правда, из Сумежья ходили редко, там имелась своя лекарка – баба Параскева, не уступавшая барсуковскому кудеснику.

– Благодарствую, желанная моя. – Мавронья уселась, поставила на колени лукошко, потом снова встала и протянула его Устинье: – Вот, я вам гостинчика принесла. Яичек там с десяток, сальца шматочек, маслица туесочек… чем богаты. Хлеба не осталось у нас почти… На Радуницу берегу.

Устинья взяла лукошко, поблагодарила, стала перекладывать яйца, уложенные в солому, из лукошка в деревянную миску. За помощь Куприяну часто приносили съестное, и в весеннюю пору это было очень кстати.

– А коли будет мало, так ты скажи, я еще чем поклонюсь, – несколько робко сказала Мавронья у нее за спиной.

Устинья обернулась. На хворую гостья не походила, так о чем же пришла просить?

– Еще холста беленого хороший есть косяк, локтей двенадцать в нем, – добавил та. – У меня Устиньюшка, и к тебе дело, не только к дядьке… Ты уж прости балбеса-то моего! – Мавронья жалостливо скривила лицо, измятое тонкими морщинами. – Без отца-матери рос. У них в семье мужики долго не живут… Федотьюшка-то за Данилку убегом вышла, ее родители за другого ладили, осерчали, не простили… У нее только тетки в Усадах оставались, да сынка ее знать не хотели. А у меня своих тогда было шестеро, четверо вот померли, я ж одна на всем хозяйстве, где мне было за всеми углядеть! Он и рос, как репей, по улице день и ночь с собаками гонялся! Детки мои, правду сказать, его не очень-то привечали, говорили, объедает нас… Бог им судья! Сама не совладала, отдала Деряге на выучку, тот ремеслу обучил, слава богу, не дал пропасть, но вежеству-то кузнец не научит! Так и живет, бедняга… На Кикилии Мирошкиной женился, как на льду обломился, так и она сама, и Мирошка не рады были…

Устинья привычно слушала перечень чужих семейных бед. В такие мгновения ей всегда приходила на память покойная мать, матушка Фотинья: сколько Устинья себя помнила, к попадье постоянно ходили бабы, выпрашивая помощи, совета, молитв. Выслушивать ей досталось по наследству, и Устинья терпеливо несла этот долг. Она понятия не имела, кто такие Федотьюшка и Данилка, Мирошка и Кикилия, и кому из них нужна теперь помощь. Может, Мавроньиным детям-жадинам или теткам из Усадов? Слушала, дожидаясь, пока гостья дойдет до сути своей надобности. Если какого зелья просит для укрепления мужикам, чтобы дольше жили, – это Куприян может помочь. А если нету лада меж мужьями и женами – в такие дела он не встревает, любовных чар не творит, отказывает наотрез.

– А Килька и не доносила до срока, ничего и не вышло… – Мавронья тянула рассказ ровным унылым голосом, будто тонкую серую нить. – Сама померла на третий год, вот он бобылем и живет теперь, в хозяйстве пауки одни, мыши собрались да съехали со двора, чтобы с голоду не сдохнуть. Такова доля, что Божья воля! Уж кто в злой час на свет родился, кому нету от судьбы доли-счастья, тот весь век и промается. Некому и порадеть-то о нем, горемычном, вот только я. Ты уж прости его, а он больше озоровать не станет! Все-таки ж человек, не пес, крещеная душа, что ж ему, совсем пропадать?

– Тетушка Мавронья, ты о чем говоришь-то? – мягко спросила Устинья.

– Да про Демку, крестничка моего! Уж он с малых лет такой был шебутной! Да Федотьюшка, мать его, моей самой лучшей подружкой была. Как бы я ей в кумы не пошла? А уж коли пошла, так теперь весь век…

– В чем беда-то твоя? – Устинья невольно бросила взгляд на оконце, желая поскорее услышать на крыльце дядькины шаги.

– Да ты ж ведаешь… Демка… – Мавронья, не смея показать на себе, пальцем нарисовала кружок на лавке рядом с собой. – На щеке-то у него пятно огнем горит. Изурочился[8]. Три дня бродил смурной, работа из рук валилась, его аж Ефрем из кузницы гнал, а то, мол, и работу испортишь, и сам покалечишься. А вчера вовсе слег, захворал с призору. Лихорадка его трепет. Я уже лечила его – рубаху сорвала да сожгла. Да без толку. Еще верное средство, говорят, морду свиневью сушеную привязать, чтобы на нее перешла, да у нас свиней не забивали, нету морды. А его все треплет. Во сне кричит. Коли он тебя обидел чем – прости! – Мавронья встала со скамьи и поклонилась в пояс. – Прости, Христа ради, уговори дядьку… что сделал, то снять.

– Сделал? – Устинья сразу поняла, о чем речь: именно так об этих делах и принято говорить. – Мой дядька ничего Демке не делал!

– Я ж проверяла. Угольки кинула в чашку – шипят, знать, призор взял Демку моего. Я ж понимаю! – Мавронья состроила еще более жалобное лицо. – Он, может, не путем обошелся… Поцеловать хотел, так кто же не захотел бы, ты ж красавица какая, а он который год вдовеет, за него кто бы и пошел? Бедную жену ему кормить нечем, а богатые от него нос воротят…

– Поцеловать? – Устинья засмеялась: мысль о Демкиных поцелуях была нелепой. Все равно что с чужим сердитым псом целоваться. – Меня поцеловать? Желанныи матушки! Не было такого!

– Прости! Христом-богом молю! – Мавронья то ли не слушала, то ли не верила, считая, что приличной девке, как Устинья, положено отнекиваться. – Изведет его лихая болезнь! Какой ни есть человек, а ведь жалко. Федотьюшка моя смотрит на него с того света, какое ни есть, а родное ж дитя! Четверых своих я похоронила, неужто теперь и крестничка за ними везти?

– Тетушка Мавронья, сядь! – Устинья подошла, взяла ее за руку и усадила на прежнее место. – Я на Демку обиды не держу, ничего худого он мне не делал, и дядька мой ему ничего худого делать не стал бы.

– Ну а как же? – Мавронья снова постучала пальцем по скамье. – Пятно-то у него, прямо тавро огненное! Призор так и сказывается, я ж разумею!

– Это не я! Не трогала я его, и он меня не трогал! Здесь и Хоропун был, и дядька – Демка ко мне и близко не подходил!

– Кто же тогда его?..

На крыльце послышались шаги, и Устинья вскочила. Вернулся Куприян, и Мавронья завела свою песню с начала. Куприян слушал, поглядывая на племянницу.

– И вот он со вчера лежмя лежит, лихорадка его треплет! В не́уме говорит: не пускайте ее, я не хочу ее целовать! Какая, говорит, мне невеста… – Мавронья осеклась. – То бишь, разве по нему такая невеста, как ты, Устиньюшка! У него на дворе одна крапива, а ты-то вон какая девка видная, тебе в женихи бы какого сына боярского…

– Чего от меня-то хотите? – спросил Куприян. – У вас там Параскева есть, пусть она и лечит.

– Еще вчера вечером я Параскевушку привела, до полуночи она над ним сидела. – Мавронья вздохнула. – Она от призору-то знает, обмыла его водой с уголька печного, мол, царь морской, царь земной, царь водяной, подайте мне воды из семи ключей, из двенадцати рек… Вроде полегчало ему, а потом опять горит… Сказала, уж больно сильно ему сделали, мне такое не отшептать. Пусть, говорит, кто сделал, тот и снимет. Христом-богом молю, Куприянушка…

– Да это не… – начала Устинья, но дядька сделал ей быстрый знак молчать.

Куприян-то знал, что не насылал на Демку ничего худого и Устинья его по щеке не била. Видно, Демка, опомнившись от первого страха, больше никому о своем приключении на Игоревом озере не рассказывал – и правильно делал.

– Ох! – Устинья вдруг вытаращила глаза и прикрыла рот рукой. – Желанныи матушки!

В уме ее связались разные обмолвки, и взяла жуть.

– Ступай, Мавронья, а то вон темнеет уже, – сказал гостье Куприян. – В хворях ваших на мне вины нет, и встревать перед Параскевой мне не годится. Она в волости всех мудрее-хитрее, управится без меня. А я покончил с ремеслом этим!

Выпроводив гостью за ворота, Куприян вернулся к Устинье.

– Дядька! – Та смотрела вытаращенными глазами. – Да уж не целовал ли Демка эту… в домовине которая! Он же сказал тогда – она ему красавицей показалась, будто живая! Это люди потом кости сухие увидели…

– Если так, то ему самому только в домовине место! – сурово ответил Куприян. – Поделом дураку. Ишь, невесту себе нашел!

– Но если он умрет, нас с тобой будут винить! – Устинья заломила руки. – Будто извели его до смерти! Матушка Пресвятая Богородица! Ты сможешь его спасти?

– Уж не знаю… – Куприян сел к столу и задумался.

Лицо его было мрачнее той тучи, что темнила весеннее небо и роняла на землю мелкие белые слезки.

* * *

– Передала?

– Прямо в руки передала, Параскевушка. Как он тут, соколик мой?

Едва ли еще хоть одна женщина на свете, кроме Мавроньи, назвала бы Демку Бесомыгу соколиком. Уже темнело, когда Мавронья добралась до родного Сумежья. Возле Демки, пока Мавронья ходила в Барсуки, сидела сама баба Параскева, вдова прежнего власьевского дьяка, отца Диодота. Не было во всей волости женщины более уважаемой, кроме разве матери Агнии, усть-хвойской игуменьи; к Параскеве обращались, если кто хворал, она руководила всеми обрядами, женскими работами, и принимала всех здешних новорожденных. Между нею и Куприяном тлело несильное, но многолетней давности соперничество. Даже не будь в ней жалости к Демке, который, как и все молодые сумежане, был самой Параскевой когда-то принят при рождении и вырос у нее на глазах, она не могла позволить, чтобы барсуковский знахарь причинил вред здешним. Ради своей чести, а не только из милосердия, она должна была «перешептать» Куприяна. По ее совету Мавронья отправилась в Барсуки, неся в лукошке не простые яйца, а нашептанные. Если виноваты Куприян с племянницей – они не осилят этот шепот, придут, чтобы забрать назад свой губительный «подарок», и тем самым зло обратится на самих виновников.

Мавронья недавно прибралась тут, о чем сам Демка не заботился, но бедность избы бросалась в глаза. Если сор вымести – почти ничего и не останется.

– Спит пока. – Баба Параскева глянула на лавку, где лежал Демка, укрытый грубой шерстяной вотолой и своим потертым кожухом. – Я ему еще зелья заварила, авось полегчает. А ты теперь вот что. Слушай меня, Мавруша. – Баба Параскева встала и пересела на скамью к Мавре. – Научу я тебя еще кой-каким сильным словам.

– Ох, боязно! – вскинулась Мавронья. – Зачем еще слова – Устинья ж и так придет!

– Устинья придет, если это она сделала. Да сомнительно мне. Устинья – девушка состоятельная, и родители ее были люди честные. Она ж Куприяна от волхования отвадила. В инокини собирается, и мать Агния всегда с ней ласкова. Чтобы такая девка мужика изурочила? Что ей до Демки твоего – не гулял он с нею, и замуж за такого она вовек бы не пошла. Да пусть бы и хотел поцеловать – не такой уж грех большой, простила бы. Уж скорее, как говорится, камень поплывет, чем такая девка добрая за злые дела примется! Дал бы Куприян по шее разок, с тем и делу конец.

Баба Параскева помолчала и добавила:

– Да только видали мы днями, как один камень с самого дна озерного сам собою выплыл. Да и дева та неведомая во гробе… Думается мне, ждут нас времена непростые. И ты вот что сделай. Как ляжешь спать, прочти трижды «Отче наш», а потом и скажи: «Стану благословясь, пойду перекрестясь, из избы дверьми, со двора воротами, в чисто поле. В чистом поле идут три святителя, три Божьих хранителя – Михаил Архангел, Гавриил Архангел, Рафаил Архангел. А навстречу им двенадцать сестрениц, Иродовых дочериц. Говорят им святители: сестреницы, Иродовы дочерицы, кто вас наслал – приведите того пред мои ясны очи. А сами откуда пришли, туда и подите…». Поняла?

Мавронья заохала шепотом: не хотелось ей браться за такую ворожбу. Порча – дело трудное и опасное, прогонять ее – дело для истинного хитреца. Но вид Демки, бледного, со спутанными волосами, разрывал ее доброе сердце. Двадцать лет спустя она все еще видела в бородатом мужике того мальчонку, каким крестник ей достался. Дать ему умереть – самой на том свете перед Федотьюшкой ответ держать придется!

Баба Параскева вскоре ушла к себе – она жила напротив Власьевой церкви, – а Мавронья, сбегав проверить, все ли у нее дома ладно, вернулась и стала устраиваться на ночь. Демка очнулся, но у него вновь поднялся жар, он не мог есть и лишь сумел выпить немного отвара. Его запавшие, измученные глаза с трудом ворочались по сторонам, выискивая ему одному видную опасность.

– Ничего, соколик мой! – приговаривала Мавронья, прилаживая его по влажным от пота слипшимся волосам. – Параскева нам сильное слово дала. Завтра придет та, что тебя изурочила, покажется.

– Нет… – просипел Демка. – Не пускай ее сюда… Ни за что… Сгубит меня… на дно унесет… чую, как держит, вниз тянет… Камни тяжелые, пески желтые…

– Тише, соколик. – Мавронья принимала это за горячечный бред. – Скоро вызволим тебя. До завтра дотерпи только. Завтра она придет, кто изурочила, и исцеление принесет тебе…

Глава 5

В молчании Куприян с Устиньей докончили ужин и стали собираться спать. Про тетку Мавронью Устинья уже забыла, но Демка не шел из ума. Раньше ей не приходилось о нем много думать, разве что по волости шел слух о его новом безобразии. Не так давно судачили: Хоропун повздорил с женой и тещей, пожаловался приятелю, и Демка не долго думая запустил свинью к ним в баню, когда мылись. Баня, говорят, едва по бревнышкам не разлетелась от визгу, бабьего и свинского. Рассказывали, будто тетка Хриса, Хоропунова теща, прямо так и гналась за свиньей, в чем мать родила, охаживая веником, но в это Устинья уже не верила, хотя не могла не улыбаться, вспоминая эти слухи. Зимой Устинья порой видела Демку на посиделках, если парни из Сумежья приходил в Барсуки, летом – на гуляньях. Но для такой девки, как Устинья, поповская дочь, бедный, да еще вдовый подручный кузнеца был бы не парой, даже не будь у него дурной славы, и она даже не глядела в его сторону. Он овдовел уже тогда, когда она лишь начала ходить на гулянья, и занять ее мысли Демка мог не больше, чем одноглазый дед Замора.

Сейчас она впервые в жизни задумалась о нем со вниманием. Ей вспоминался тот вечер, когда Демка с Хоропуном прибежали, такие напуганные, будто за ними гонится сам змей озерный, двухголовый и крылатый. Вспоминался его потерянный взгляд. Никому в волости не было до него особого дела, кроме тетки Мавроньи, но и у него ведь есть душа, она чего-то желает, к чему-то стремится… уж точно не к смерти безвременной. Демка еще тогда просил Куприяна «отшептать» – вынудил себя попросить, страх смирил дурную гордость. Чуял, что одним ударом мертвой руки дело не кончится. Из той беды выросло целых две: Демка может умереть, а ее, Устинью, и Куприяна будут винить в этой смерти. Смертоносная ворожба – нешуточное обвинение, церковные власти за такое судят и могут даже казнить, если вина будет доказана. Было чувство, что они с дядькой заразились от Демки бедой, поддавшись порыву милосердия и впустив его в дом. Теперь вот пришлось пожалеть…

Нет, нельзя об этом жалеть. Божьи заповеди для Устиньи были не пустыми словами. Знай она заранее, что будет, все равно не заперла бы дверь перед напуганными, ищущими спасения людьми. Но что же теперь делать? Баба Параскева не смогла исцелить Демку, но и Куприян не сможет – ведь не он наслал ту болезнь. Удар ли мертвой руки погубил Демку, или это настигли его какие-то прежние шалости? Мало ли кто в волости его не любит… Для спасения его нужно отыскать истинного виновника. Но как? Такие поиски – ворожба, а она не для того отвадила дядьку от ремесла и выходила, когда тот сам чуть не умер от собственных бесов, чтобы толкать опять в эту пропасть.

Устинья ворочалась на лавке, принималась молиться, прося у Богородицы наставления и защиты. Вспоминала иконы из Николиной церкви в Марогоще, где когда-то служил ее отец, поп Евсевий… потом лицо Богоматери ожило, помолодело и улыбнулось Устинье.

«Знаю, что за печаль у тебя на сердце, Устиньюшка, – сказал нежный голос, чуть журчащий, как тихий лесной ручей. – Имя мое – Евталия, трижды девяносто лет назад пострадала я безвинно от злобы людской, и за то меня Господь прославил. Велено мне помощь тебе оказать. Умрет Демка, на тебя вину возложат, за черную ворожбу сумежане все восстанут на вас. Да я тебя научу, как беду избыть. Ступай к Игореву озеру, к гробу моему. Помолись, возьми от гроба песочку немного и Демке отнеси. Песок ему в изголовье положи, умой его водой с урочной травы[9] – он и будет здоров. Скажи людям, чтобы поставили над гробом моим часовенку, и буду я Великославльскую волость хранить, от беды оберегать, больных исцелять. Иначе от идола каменного немалые беды придут – будет мор и голод…»

Устинья проснулась и села, глядя во тьму избы. Похрапывал на другой лавке Куприян. Перед глазами стояла дева в белых, как туман, одеяниях, с золотыми косами. Стоит она не то на облаке, не то на клубах тумана… да, это туман поверх озера. Это она! Та, что явилась на озере! От потрясения Устинья не могла собраться с мыслями. «Пострадала безвинно от злобы людской, и за то меня Господь прославил…» Так эта дева в домовине – неведомая святая? От отца Устинья с детства немало знала о древних святых. Случалось так, что благочестивые, напрасно пострадавшие люди оказывались нетленны, тела их являлись много лет спустя после смерти, возле них творились чудеса. И эта дева обещала оберегать Великославльскую волость от идола из-под земли. А вылез он, видать, оттого, что в волости больше ни одной церкви нет, кроме монастырской. Но в монастыре – это не на земле, монастырь сам уже в раю находится.

И вот эту деву в домовине Христос и Пречистая Его Матерь послали на помощь Демке. Уж не чудо ли было Устинье обещано? Если Демка выздоровеет через песок и урочную траву от гроба той девы, разве это будет не чудо?

Наутро, едва рассвело, Устинья собралась в дорогу. Куприян долго сомневался и согласился на этот поход с трудом.

– Коли ты сейчас в Сумежье явишься, оглоеда этого лечить, так тебя и виноватой сочтут! – убеждал он. – И так, вон, и Мавронья, и сама Параскева на нас с тобой думают! Приди ты к ним – все Сумежье на нас возмутится.

– Если он без помощи умрет, вот тогда все Сумежье на нас возмутится! – Устинья вспомнила слова девы из сна.

– В другое бы время я… Что теперь говорить! – Куприян махнул рукой. – Покончил я с тем ремеслом.

– Дядька, ты прав, но не можем же мы Демку на смерть покинуть, – с воодушевлением отвечала Устинья. – Я ни Мавроньи, ни баба Параскевы не боюсь. Чего же бояться, когда Господь нам чудо явил? Меня та дева посылает, она и защитит.

– Как, ты сказала, ее звать?

– Как-то… Проталия, что ли? – усомнилась Устинья. – Незнакомое имя какое-то. А Демка… какой ни есть, а человек, – повторила Устинья слова Мавроньи. – Мне сие дело доверено – а я из одного страха откажусь? Тебе ли меня робости учить?

– Сиди дома – я сам схожу и к озеру, и в Сумежье.

– Нет, дядька. Мне эта Проталия явилась, мне это дело поручено. Не бойся за меня.

– Я с тобой пойду! – Куприян взял свой кожух. – И не спорь мне!

С утра снова шел снег. Было не слишком холодно, и мелкие снежинки таяли, едва упав на землю, где едва пробилась первая трава, но воздух был затянут белой сеткой. Устинья опять накинула на голову и плечи большой платок грубой шерсти, и вскоре весь он оказался усеян снеговой крупой.

– Что еще за Проталия такая? – рассуждал Куприян по дороге. – Откуда в озере-то нашем взялась? Разве у нас были какие… за веру пострадавшие? Не слышала ты от отца? Про наше озеро, кроме битвы князя Игоря с литвою, что на том берегу в болотах сгинула, ничего такого не рассказывали старики.

– Может, эту деву литва как-то и погубила?

– Может, и так. Да у кого теперь спросишь…

До Игорева озера от Барсуков идти было несколько верст. Разговор вскоре затих: Устинья прикрывала лицо от снега краем платка, Куприян надвинул шапку на глаза. Никого вокруг было не видно – все попрятались от снегопада, на полях не работали. Если дальше так пойдет, если на днях зима не отступит, то и с севом можно опоздать, а там – неурожай, голодный год. А все каменный бог, с него началось…

Подходя к озеру, Куприян с Устиньей невольно замедлили шаг. Вспомнилось, как озеро ходило ходуном, едва не выплескиваясь из своей чаши. Нетленная покойница принесла на землю могучие силы, но благие или вредоносные? Порча погоды, гнев озерного змея, болезнь Демки говорили за первое, а сон Устиньи – за второе. Где истина? Не пустой ли морок был тот сон? Сейчас им придется это выяснить, и даже Куприян невольно помедлил, собираясь с духом, прежде чем ступить на поляну.

Вот перед ними открылась отмель, где Демка с Хоропуном впервые увидели домовину. Куприян с Устиньей прошли еще немного… и оба разом ахнули.

Вся поляна между опушками была усыпана голубыми цветами пролески на тонких стебельках, от холода сжавших узкие лепестки в кулачки. До самого песка простирался этот ковер, и сам снег среди темно-голубых, с лиловатым отливом цветков, среди зеленых влажных листочков казался россыпью жемчуга. Этот ковер упирался в домовину, а где-то позади нее прятался в кустах серый каменный идол.

– Смотри, смотри! – Устинья схватила дядьку за руку. – Она открыта!

Ни за что она не стала бы открывать домовину и тревожить умершую, но крышка уже стояла рядом, прислоненная к дереву. А ведь когда здесь люди были в последний раз, домовину оставили закрытой, мысленно отметил Куприян. Кто же ее открыл?

Перекрестившись, Устинья неслышно двинулась вперед. Куприян сделал движение, будто хотел ее удержать, но остался на месте. Устинья шла, стараясь не наступать на голубые цветы, но они сидели так густо, что это было нелегко.

Подойдя шага на три, она остановилась. От потрясения ее овевало жаром и ознобом. Вот что увидел Демка! В домовине лежала молодая дева, моложе самой Устиньи – свежая, будто спящая. На золотых косах жемчугом мерцали крупинки снега, они ложились на платье голубой парчи, но не касались лица. Чем дольше Устинья, зачарованная, вглядывалась в это лицо, тем более живым оно ей казалось. Уже мерещилась легкая улыбка на эти ярких губах… Глаза были закрыты, но неспроста здесь вдруг так густо выросли пролески – это и есть ее глаза. Сотнями лиловато-голубых глаз мертвая дева наблюдает за живыми людьми…

– Что, хороша?

Устинья вздрогнула так сильно, что едва удержалась на ногах. Неожиданно раздавшийся совсем рядом скрипучий голос так напугал ее, что оборвалось сердце. Он шел из-за кустов, где скрывался каменный бог…

Но тут же от души несколько отлегло: Устинья осознала, что глаза ее видят не дерево, а человека. Вид этого человека мог бы напугать до обморока, но, к счастью, Устинья его знала. Сгорбленный старик, с лицом темным и морщинистым, как дубовая кора, к тому же одноглазый, одетый в черные вытертые овчины, был страшен, как сам тот свет. Из глубоких и жестких, как борозды, морщин его сочилась вечность. Он стоял, опираясь на посох, в нескольких шагах от Устиньи, поглядывая то на нее, то в домовину.

– Дед Замора! – Устинья прижала руки к груди, стараясь удержать грозящее улететь сердце.

– И ты здесь, старче! – К ним подошел Куприян.

Бросив взгляд в домовину, Куприян изумленно поднял брови. В первый раз он видел деву в домовине иной и теперь убедился, что Демке ее красота не померещилась от холостяцкой его жизни.

– Она такой не всякому показывается. – Дед Замора кивнул на златокосую деву, словно хорошо ее знал. – Видать, полюбились вы ей.

– О-она сама меня позвала, – с трудом выговорила Устинья. – В-велела песочку взять от д-домовины… и урочной травы.

– Вон ее сколько! – Дед Замора обвел концом посоха поляну, сплошь покрытую пролеской. – Знать, для тебя ее и вырастила. Ну, бери, пока не сгинула.

Перекрестившись, Устинья стала собирать цветы пролески ближе к домовине. Набрав пучок, сунула за пазуху свиты, достала припасенный плотный лоскут, завязала в него горсть песка.

– А ты, дедко, знаешь что-нибудь о той красоте? – тем временем спросил Куприян у своего бывшего наставника.

Куприян держался спокойно, но в душе был взволнован немногим меньше Устиньи. В юности он семь лет прожил у деда Заморы, в его избенке близ Змеева камня, но в последние года, отойдя от ремесла, его больше не встречал и теперь не знал, не проклянет ли его наставник за отступничество. А уж кто может одним словом прямо сквозь землю отправить – так это дед Замора.

– Знаю кое-что. – Хранитель озера скрипуче засмеялся, как мог бы засмеяться старый пень. – Ты, Неданко, науку свою забросил, не надобны тебе более хитрости. Вот и жди теперь, пока судьба сама собой явится.

Куприян вздрогнул, услышав свое первое, при рождении данное имя, – само прошлое его позвало по имени. Дед Замора перевел взгляд единственного глаза на Устинью, и Куприяну стало нехорошо. В словах древнего деда ему почудилась угроза девушке – единственной, что была дорога ему на свете.

Устинья молилась перед домовиной, не слушая их разговора. Куприян вдруг заметил, что снегопал унялся, небо посветлело. Луч солнца упал на поляну, и сразу вспомнилось, что нынче весна! Прямо на глазах белое покрывало распадалась на лоскуты, сквозь него проглядывали желто-бурые прошлогодние листья, ростки свежей зеленой травы. Цветы пролески поднимались к свету, растопыривали синие реснички. Куприян взглянул в небо, а когда опустил глаза – дед Замора исчез, как лесная тень. Слезы растаявшего снега сверкали в бесчисленных цветах, голубых глазах земли-матери.

Глава 6

– К Параскеве пойдем, – сказал Куприян, когда они с Устиньей проходили через сумежское предградье, к старинному валу, за которым начиналось Погостище – самая старая часть поселения, помнившая еще княгиню Ольгу.

Устинья кивнула. В гостях у Демки никто из них, ясное дело, не бывал, где искать его или Мавронью, не знал. Зато двор бабы Параскевы напротив Власьевой церкви знали все, у нее бывали и Куприян, и Устинья, когда, еще при отце Касьяне, приходили на праздники к пению. Двор принадлежал к церковным – на нем жили Власьевы дьяконы. Но после смерти отца Диодота на смену ему никто не явился, а с прошлого лета и сам поповский двор возле церкви остался без хозяина, теперь там сидела Еленка, вдова отца Касьяна.

Всю дорогу, пока шли от Игорева озера у Сумежью, светило солнце, и от недавнего снега уже остались только пятна влаги на траве и прошлогодних листьях. Потеплело, Устинья скинула платок на плечи. Жители Сумежья, тоже радуясь долгожданному солнцу, повылезли из домов, и появление барсуковского знахаря не могло остаться незамеченным.

– Смотри, смотри! – раздался позади женский крик, пока Куприян с племянницей шли к воротам вала.

Они обернулись на испуганный голос – какая-то баба охнула и спряталась за ворота. Встречные, хоть и отвечали на приветствия Куприяна и легкий поклон Устиньи, смотрели неуверенно, тревожно. Иные при первом взгляд на них шарахались, стучали костяшками пальцев друг об друг – для отгона сглаза – и шептали: тьфу тебя! Куприян косился на племянницу: а я что говорил? Устинья шла невозмутимо, улыбалась и кланялась, как всегда. За пазухой у нее торчал пучок сине-голубых пролесок, и на цветы люди тоже поглядывали с испугом. Многие узнали «урочную траву», и понятно было, кому и почему Устинья ее несет.

В обычное время до Демки никому не было особого дела – лишь бы сам никого не трогал. Но его хворь после встречи с барсуковским знахарем через Мавронью стала известна сперва бабе Параскеве, а через трех дочерей старушки весть живо разлетелась по Сумежью. Старшая Параскевина дочь, Неделька, была замужем за Ефремом и точно знала, что Демка после той ночи в Барсуках пришел на работу больной и день ото дня хворал все сильнее, пока вовсе не слег. Чем нелепее слух, тем охотнее он передается; по этому же закону молва, связавшая имена Демки Бесомыги и Устиньи-богомолицы, за день-другой овладела умами и уже повторялась как истинная правда. Год назад все ждали, что к Устинье посватается новгородец Воята, тоже из поповских детей. Вот был бы достойный для нее жених, с этим никто не спорил. Но Демка? Не того он поля ягода. Страх перед порчей и любопытство к такой несуразной связи возбуждали сумежан, уже растревоженных известиями о каменном идоле и нетленной покойнице.

И вот знахарь с племянницей идет в Сумежье сам! Когда Куприян с Устиньей вышли на единственную площадь погоста, к Власию, там уже кольцом собрался народ. Залезли даже на высокое крыльцо запертой молчаливой церкви – оттуда лучше видно. Баба Параскева стояла возле своих ворот, в окружении четырех из своих семи дочерей; старушка выглядела, как всегда, приветливо и невозмутимо, дочери, все выше ее ростом, вид имели настороженный и даже боевитый. Не устрашенная этим, Устинья хотела подойти к ней, но им навстречу вышел Арсентий, староста Сумежья. За ним следовал Ефрем – судя по виду, прямо из кузни, Павша, Ильян, старики Савва и Овсей, еще кое-кто из мужчин. Ефрем, ладный мужик, выглядел хмуро и на Куприяна воззрился без приязни.

– Здравствуйте, мужи сумежские, многие лета! – Куприян, остановившись, отвесил вежливый поклон, потом опять гордо выпрямился. – Уж не нас ли вы в таком множестве встречаете? За что нам такая честь?

Любой смутился бы под сотней тревожных, недружелюбных взглядов, но без храбрости не бывает истинного волхва, а Куприян таким родился. Устинья рядом с ним, в серой свите, с длинной светло-русой косой под белым платочком, с пучком голубых цветов на груди, тонкая, спокойная, была словно сама весна: и притягательная, и опасная, и пригреет, и погубит, и поманит теплом, и овеет холодом.

– Слухом земля полнится, будто ты, Куприян, за старое свое ремесло принялся, – строго сказал Арсентий – высокий худой старик с длинной светлой бородой. – Стал уроки и призоры наводить. И не боишься людям на глаза показаться, здесь, где есть человек, тобой погубленный?

– Что с ним теперь? – испугалась Устинья. – С Демкой? Он жив?

Сердце оборвалось – что, если Демка успел умереть и она опоздала?

– Жив покуда. Да чуть-чуть… – Арсентий окинул ее взглядом. – Кто б подумал, что попа Евсевия дочь…

– А с чего ты, Арсентий, нас в злом деле винишь? – не без вызова ответил Куприян. – Прикосы – зло, да и напраслина – тоже не доброе дело. Разве кто видел меня за таким? Пусть выйдет и в глаза мне скажет!

– Демка у тебя ту ночь ночевал, – сказал Ефрем. – Я от него самого слышал. А потом он слег, который день на работу не выходит. Да и встанет ли на ноги…

– Устинья! – вскрикнул рядом женский голос, и через толпу пролезла Мавронья. – Все ж таки ты! А я сама не верила, и Параскевушка мне говорила: не может того быть, чтобы такая добрая девка… А слово-то и впрямь сильное! – Мавронья обернулась к воротам, где стояла Параскева. – Как ты сказала, так она и пришла! Ах, Устя, Устя!

– Демка Бесомыга, хоть и человек беспутный, а наш, сумежский, мы его в обиду не дадим! – добавил Павша, Параскевин сосед.

– Тетушка Мавронья! – обратилась к той Устинья. – Отведи меня к нему, к Демке. Я ему урочной травы принесла.

– Да уж давали ему урочную траву. – Мавронья горестно скривилась. – Параскевушка давала. Только сказала, кто навел, тот и снимет…

– Так чего ж ты стоишь? – послышался рядом голос самой Параскевы. – Крестнику твоему спасение принесли, а ты сама дорогу застишь.

– Да разве можно к нему пустить? Он и сам в неуме все твердил: не пускай ее, не хочу ее целовать…

Несмотря на всеобщее смятение, рядом послышались смешки.

– Экий мужик пошел разборчивый! – хмыкнул старик Савва. – Такую девку целовать не хочет! Я б поцеловал… будь годов на тридцать помоложе.

– Так это что – она от любви его испортила? – изумилась Неделька. – Мы-то думали, он ее добивался, а выходит, она его?

– Ну и дела! – загомонили бабы, и все ширился недоверчивый смех.

– Демка! С его-то рябой рожей и такую лебедь белую подстрелил!

– Умный детина – знает, где хлеб, где мякина!

– Так это он с ворожбы любовной занемог? С приворота?

Куприян молчал: такой оборот дела, повернувший сумежан от гнева к смеху, отводил опасность, и лучше было пока не спорить. Боялся он только за Устинью: любая девка на ее месте сгорела бы со стыда, но та стояла спокойная. Мысль о том, что она испортила Демку от любви, казалась ей такой нелепой, что даже не могла смутить. Всем известно, что Устинья с отрочества желает стать инокиней и на посиделки и гулянья ходит только потому, что девушке-невесте так положено: пусть не думают, что она избрала в женихи Бога лишь потому, что других нет. Она получила все права хорошей невесты на земле, чтобы добровольно принести их в жертву жениху небесному.

– Да пусть забирают этого черта рябого! – кричала тетка Хриса, не забывшая, как парилась со свиньей. – Кому еще у нас этот нечистик понадобился бы!

– За него здесь и коза хромая не пойдет! – поддакивала ее дочь Агашка, уверенная, что это Демка вечно подбивает ее мужа на разные безобразия.

– Пусть забирают его в Барсуки к себе! Сама свахой пойду, лишь бы духу его здесь, в Сумежье, не было!

– Куприян, коли тебе зять нужен, что ж молчал? У нас и получше того обормота найдутся!

Пока все кричали, баба Параскева молча наблюдала за Устиньей. Сумежане в свой черед поглядывали на Параскеву: та была признанной водительницей во всех делах, где требуется особая мудрость. Потом Параскева кивнула Устинье, приглашая подойти.

– Не верится мне, Устя, что с твоего слова Демка изурочился, – с обычной своей приветливостью сказала старушка. – Ты ведь не делала ему ничего?

– Ничего, бабушка. Не приходилось мне людей-то урочить.

– А вижу, урочную траву принесла. – Баба Параскева кивнула на пучок голубой пролески, который Устинья теперь держала в руке. – К чему бы, коли не ты изурочила?

– Пришло мне от Бога такое повеление.

– Что за повеление?

– Явилась мне во сне дева, что от злобы людской пострадала безвинно и за то была Господом прославлена нетлением.

– Та самая, что на Игоревом озере? – Баба Параскева переменилась в лице.

– Она самая. Сказала, что хворь Демке принес идол каменный, а мне повелела взять от гроба ее песку немного и травы урочной. От них Демке исцеление придет. А коли еще сыщутся недужные – и им тоже.

– Так вот с чего у меня свекровь три дня лежмя лежит! – охнула какая-то баба в толпе. – А то идол каменный!

Гомон поднялся вновь. Все разом вспомнили и про упрямого идола, и про нетленную деву в домовине, но если раньше эти явления только пугали и сулили беды, то теперь всем стала ясна между ними связь.

– Мавруша! Отведи Устю к крестнику твоему, – повелела баба Параскева. – Коли и правда ему с той травы и песку полегчает, стало быть, на помощь и защиту нам Господь ту деву нетленную послал.

А не полегчает, так Демку не особо и жалко, подумали иные в толпе. Всякая душа замерла в ожидании чуда. Мавронья, хоть и сомневалась, ослушаться Параскевы не смела и пригласила Устинью за собой.

– Коли Демка не дается, меня поцелуй! – закричал им вслед Овсеев внук Сбыня.

Они ушли, а мужики обступили Куприяна.

– А дева та нам с Устей явилась в истинном облике – красоты несказанной! – стал рассказывать тот. – Сказала: трижды по девяносто лет, мол, она в озере Игоревом лежала, а ныне вывел ее Господь на вольный свет. Велела, чтобы поставили на том месте, где домовина, часовенку, и туда ее поместили. Будет она Бога молить за нашу волость, и от того идол каменный сам в урочный час песком рассыплется…

Куприян был тем более убедителен, что твердо знал: источник бед – идол каменный. Важно было, пока общее внимание приковано к нему и сумежане ловят каждое его слово, внушить, что они с племянницей – не пособники, а противники вредоносной силы.

Мавронья и Устинья тем временем добрались до Демкиной избы. Неслышно войдя, гостья огляделась: пусто, бедно, но довольно чисто – Мавронья нашла время, прибралась. Устинья привыкла видеть Демку где-то на людях; казалось, он, как зверь лесной, своей берлоги и не имеет. Да и могла ли она подумать, что когда-нибудь в эту берлогу войдет!

– Он, Демушка, живет пока небогато, – зашептала ей Мавронья, – но даст Бог, и поправится. Ты не гляди, что так худо здесь. Руки-то у него хорошие, иначе Ефрем его не держал бы в кузне. И парень он не злой, озоровать может, а злобы вот этой к людям в нем нет, баловство одно. Коли ты надумаешь, так я вот бы как рада была…

Мавронья запуталась в собственных домыслах: не то Демка домогался Устиньи, не то наоборот; но по вечной бабьей привычке уже стала смекать, нельзя ли довести дело все же до свадьбы, какой бы дикой мысль о такой паре ни казалась еще вчера.

– Тетушка Мавронья, я женихов не ищу себе, в иночестве хочу жить, – ласково сказала Устинья. – Но Демке здоровья и блага желаю, потому и пришла. Давай посуду возьмем и за водой сходим: хотя бы из трех ключей надобно.

– Вот она. – Мавронья показала на большую корчагу. – Параскевины дочки принесли уже из трех ключей, сюда слили.

– Посмотри: спит он? В уме?

Демка не спал и услышал их шепот. Жар его пока отпустил, осталась только слабость. В полутьме избы он не мог разглядеть, что за женщина пришла вместе с крестной, но поначалу не принял это близко к сердцу: Мавронья порой приводила себе на смену какую-то из двух невесток, хотя те обе были бы даже рады, если бы беспокойный свекровин крестник убрался на тот свет.

– Ну как ты, желанной мой? – Мавронья склонилась над ним. – Милостив Господь: привела я ее! Сама она в Сумежье пришла – та, от кого захворал ты.

– Что ты несешь, матушка? – Демка, как ни был слаб, чуть не засмеялся. – Как же она придет… она ходить не может…

«Только вместе с домовиной своей», – хотел он добавить, но не хватило сил.

– А так вот и пришла! – с торжеством объявила Мавронья. – Песочку тебе принесла от домовинки да урочной травы! Сейчас умоем тебя, и будешь здоров!

– Смерти моей ты хочешь? От домовинки! Она же меня… Крестная сила!

Он замолчал: рядом с Мавроньей появился тонкий девичий образ.

– Ты… здесь…

Бояться у Демки не было больше сил; за эти дни он в бредовом сне повидал всякое, и явление прямо у него в доме мертвой девы с Игорева озера принял за такой же горячечный бред. Не силах толком сосредоточить взгляд, он видел нечто вроде луча, в котором лишь смутно угадывалось лицо. Она пришла забрать его в озеро; этого он смутно ожидал все эти дни. То, что ее привела сама крестная, казалось и диким, и убедительным: бред заполонил весь свет.

«Робок ты, Демка, оттого и незадачлив…» – сказала она ему в самом первом сне после той оплеухи.

«Не испугаешься – будешь власть над тем светом иметь», – говорил Куприян-знахарь.

При первой встрече он испугался покойницы и пустился бежать, как заяц. Но больше у него не было сил бежать, и умирать зайцем не хотелось.

Демка что-то зашептал.

– Что? – Устинья наклонилась.

– Я тебя не боюсь… – еле разобрала она.

– Вот и хорошо! На Бога надейся, и бояться не надо.

Прохладная рука мягко легла на лоб, потом на щеку, где все эти дни ныло красное болезненное пятно.

– Встану я, раба Божия Устинья, умоюсь утренней росой, утрусь Господней пеленой, – зашептал над ним певучий голос. – Пойду из дверей в двери, из ворот в ворота… В чисто поле, с чистого поля – в океян-море. В океяне-море лежит остров Буян, на нем гора Сиян, на ней злат горюч камень, на злате камне стоит Божия церковь, в Божией церкви злат престол, на златом престоле Пресвятая Божья мать Богородица и святой отец Панфирий. Я, раба божия Устинья, поклонюсь и возмолюсь: Пресвятая Божья мать Богородица и святой отец Панфирий, возьмите ваши ризы нетленны и смывайте, смахивайте с раба Божия Демьяна все прикосы и призоры, притки и уроки, лихие оговоры…

Мавронья обхватила Демку за плечи и подняла, усадила, придерживая сзади. Та мягкая рука стала омывать ему лицо холодной водой. Тихий шепот продолжался, и Демка ясно ощущал, как вместе с каплями воды с его лица стекает боль и жар. В голове яснело, тяжесть уходила из тела.

– И замкну тридевятью замками-ключами, и дам ключи звездам… Звезды вы ясные, возьмите ключи, отнесите на небеса! – закончил голос, и к этому времени Демка уже ясно сознавал, кому принадлежит эта мягкая рука.

Живая рука, снявшая порчу от руки мертвой.

Когда она закончила умывать его и отодвинулась от лица, Демка, не смея открыть глаза, поймал эту руку и снова прижал к своей щеке. Только бы она не исчезла, не оставила его снова во власти мертвой девки…

Вернувшись на площадь, Устинья застала толпу распавшейся на мелкие судачащие кучки. Куприян уже сидел на завалинке Параскевиной избы возле самой хозяйки. Он уже рассказал, что они с Устиньей увидели на поляне у озера, и теперь слушал Параскеву.

– Мы с бабами сели да стали вспоминать, кто что от бабок своих слышал про Игорево озеро, – рассказывала она. – Я вспомнила, что мне матушка моя рассказывала, Марья Якимовна. Будто бы в давние времена, еще поганские, имелся в наших края некий целебный источник, его люди поганские за святой почитали. И жила при нем девица дивной красы. Раз приехал князь Игорь из Новгорода дань собирать, ехал мимо да напоил коня из того источника. А сам вдруг взял и ослеп. Ночью спит, видит во сне девицу: мол, говорит, ты из моего источника коня напоил, теперь умойся из него – и будешь здоров. Он умылся – прозрел. И видит девицу перед собой, красоты несказанной. Говорит ей: будь моей женой. Она согласилась. А был у него воевода один, завистливый, он и говорит: эта девица, мол, со мной раньше блуд творила. Рассердился князь и бросил ее об землю – и где упала она, там стало озеро, а из озера река потекла, и стали ее звать Талица – как ту девицу. А оттого большие беды настали, пришла литва, всю землю нашу пожгла, пограбила, всех людей убивала. Стал князь Игорь с богатырями своими литву воевать. Всю перебил, только и сам от ран тяжких умер. Потому литва на том берегу Игорева озера похоронена, а князь с богатырями – в том бору, где Тризна. Выходит, та девица и есть. Она тебе свое имя сказала – Талица? – обратилась баба Параскева к Устинье.

– Вроде бы… да. – Та нахмурилась, пытаясь точно вспомнить речь девицы. – Похожее какое-то. Мне запомнилось, Проталия, но может, и Талица.

– Так она наша, стало быть! – заговорили вокруг. – Здешняя!

– Откуда ж чужая здесь возьмется?

– А если наша, то будет нам обороной!

– Но для чего же она опять из озера вышла? – спросил Куприян. Чем дальше он слушал бабу Параскеву, тем сильнее хмурился. – Князя того давно в живых нет.

– Оттого, что бог каменный воротился. Беду он нам несет.

– Это что же – литва опять явится? – заговорили в толпе.

– Может, и литва.

Литва была известным врагом новгородцев: не раз она приходила, воевала западную часть земли Новгородской, по Шелони, но и здесь ходили предания о былых сражениях. Раньше знали о том, что князь Игорь литву в болото загнал, но про девицу вспомнили только сейчас.

– Да как она явится – она вся в болоте Черном перетонула! – возразил старик Овсей. – Вы, бабы, вздор городите. Был источник, это верно. Исцеления добрым людям от него были, тоже верно. Пришла литва, попила из него воды – и ослепла вся. А сослепа побежала и в болоте вся утонула!

– А как же князь Игорь? – не сдавалась баба Параскева. – Он ее перебил!

– Может, в болото загнал.

– А кто же тогда в бору похоронен? Литва, что ли?

– Игорь и похоронен.

– Отчего же он умер?

– От ран, пока с литвой воевал. А сгубила ее слепота, оттого что из источника нашего попила воды.

– А я слышала, сам Игорь в том озере похоронен, в серебряном гробу! – сказал Арсентий. – Как услышал, что гроб всплыл, про него подумал. А там девица. Собирайтесь завтра спозаранку, мужики! – Староста огляделся. – Будем часовню ставить обыде́нную[10]! Коли такие чудеса пошли – надо Бога молить, пока литва из болота не повылезла! Нам идол каменный не поддался – пусть девица озерная его стережет, раз ей от Бога такое вышло повеление.

Кто-то засмеялся, но немало лиц выражали тревогу.

– Стой, Арсентий, погоди! – сказал Куприян. – Погоди с часовней. Вы рассудите, люди добрые, кому хотите часовню-то ставить?

– Кому? – ответил ему Арсентий. – А ты не слышал, что ли? Эта Талица была девицей…

– Да слышал я! Вот как услышал, так вспомнил: и я ведь про эту девку от матери слышал, да уж больно давно. Правду сказали: был источник, и жила при нем девица. Но то ж было во времена поганские, вот, и Параскева то же говорит. Да, Осиповна? Та девица – не девица вовсе, а шишига. Навка какая-нибудь.

– Ты же сам к ней на поклон ходил! – Изумленная баба Параскева всплеснула руками. – Нынче же!

– Сну поверил, – Куприян показал на Устинью, – думал, может, и впрямь нам тут неведомая святая явилась? Бывал же так! А теперь вспомнил: неоткуда у нас тут святой взяться, а вот навка вылезла из озера – это может быть, идол тот каменный ее призвал, а не Бог. А вы ей часовню хотите строить – мольбище идольское!

Не успел Куприян договорить, как что-то толкнуло его сбоку. Всегда готовый дать отпор, он обернулся – и охнул. Устинья, до того спокойно стоявшая рядом с дядей, без единого звука упала на него, так что он едва успел ее подхватить и в растерянности опустил наземь.

Народ отхлынул; загомонили женщины. Куприян встал на колени возле племянницы. Устинья была без чувств.

– Померла! Девка померла! – истошно закричали бабы, видя, как Куприян лихорадочно ищет у нее на руке бьючую жилку.

– Желанныи матушки!

– Ох, смотрите! – вскрикнула Неделька; от испуга она ухватилась за мать, но не убежала. – Трава урочная!

Пучок урочной травы был за пазухой Устиньи; когда та упала, пролеска вывалилась на землю. И теперь, у людей на глазах, синие цветы от домовины, с самого утра свежие, почернели и обратились в горсточку праха…

Глава 7

Закатный свет застал Куприяна снова возле Игорева озера. Это стал будто другой человек: исчез веселый говорливый знахарь, глаза на мрачном лице сверкали из-под насупленных бровей, и теперь даже незнакомец легко определил бы – человек знающий. К этой мрачности привела тяжелая душевная борьба. Ради себя самого он не пошел бы на то, ради чего сюда явился. Но ради Устиньи…

Когда девушка вдруг обмерла, многие подумали: она-таки Демку испортила и теперь порча, снятая с него, к ней воротилась. В испуге народ отхлынул, и возле Параскевиной избы остались только лежащая на земле Устинья и Куприян, державший ее голову. На лицах сумежан отражался испуг и враждебность: чем больше Устинья раньше вызывала уважения, тем более сильную неприязнь внушала теперь. На нее смотрели так, как если бы поповская дочь вдруг у всех на глазах обернулась кошкой или свиньей!

– Матушка, да неужто – она… – ахнула Анна.

– Да где же видано, чтобы порчу с другого на себя переводили? – отозвалась оторопевшая баба Параскева. – Порчельнику назад лихо возвращается, когда другой знаток снимет, посильнее его.

– Может, того, по неумению… – промолвила старуха Ираида. – Коли в первый раз… Коли тот бзыря[11] так ее задел за живое…

– Да вон у нее кто, – дед Савва кивнул на Куприяна, – этот ли не умеет?

– Это тебе, Куприян, в наказанье от Бога, что в святости девы с озера усомнился! – сказал Арсентий. – Она вам помогла Демку вылечить, она и наказала за неверие. Поди туда, поклонись ей, повинись, авось простит.

Вдруг толпа заколебалась: кто-то весьма решительно через нее пробирался. К Устинье подбежала девушка: темноглазая, чернобровая, с длинной темной косой, – и встала на колени рядом.

– Бабушка Параскева, не вини ее! – взмолилась она, беря безвольные руки Устиньи. – Не может Устя злой волхитницей быть! Она меня спасла, помогла из леса вывести! Вот на мне поясок, ее руками сотканный, им я от власти чужой избавилась! – Девушка показала на красно-белый поясок, каким была подпоясана ее серая свита. – Не поверю я, чтобы она людей портила! Оговор это!

За девушкой следовала женщина, светлобровая и голубоглазая; несмотря на эту разницу, они были похожи, как только могут быть похожи мать и дочь.

– Давай, Куприян, к нам ее неси, – сказала женщина. – Здесь близехонько. – И показала на поповский двор прямо возле церкви.

– Ох, Еленка… – с сомнением начал Арсентий. – Не встревала бы ты в это темное дело…

– Неблагодарность – грех великий! – ответила ему женщина. – Кабы не Куприян с Устей, я бы и Тёмушки своей не увидела больше, и сама, может, жива бы не была. Откуда б ни пришла беда – не верю я в их вину. Это все тот идол каменный, а может… – она осеклась, – и еще какое зло в наших краях бродит. То самое, что мужа моего сгубило… Поможет кто девушку донести?

– Я сам. – Куприян взял Устинью на руки и поднялся. – Награди тебя Господь, Еленка.

Еленка первой прошла через раздавшуюся перед ней толпу, за ней Куприян нес племянницу, а Еленкина дочь Тёмушка шла последней. Их провожали глазами, на лицах было смятение, но никто не пытался им помешать. Еленка принадлежала к семьям сразу двух прежних Власьевских священников: была дочерью отца Македона и женой отца Касьяна, его преемника. Отец Македон много лет назад погиб загадочной смертью на Дивном озере, а отец Касьян прошлым летом сгинул бесследно. Никому не была известна его участь. Еленка с тех пор повязывала платок по-вдовьи, но на вопрос, уверена ли она, что мужа нет в живых, отвечала просто: «Я знаю». Перед исчезновением отца Касьяна она двенадцать лет жила с ним врозь, и об этом ходило по волости много толков; отец Касьян помогал ей припасами и явно хотел вернуть жену, но она этому противилась. Однако даже самые заядлые сплетницы не могли поставить в упрек измену ни одному из них, и загадка этого разлада так и ушла вместе с пропавшим попом. Те же двенадцать лет Артемия, единственная их дочь, прожила в лесу, похищенная лешими, и вернулась к матери прошлой весной. Ходили слухи, что к ее возвращению причастен «вещий пономарь», Воята Новгородец, и даже ждали, что он посватается к Артемии, но и этого не дождались. Сыну новгородского попа, церковному человеку, подошла бы в жены одна из двух поповских дочек, имевшихся в волости; когда Воята как приехал, так менее чем через год и уехал неженатым, бабы рассудили, что у него, мол, в Новгороде есть невеста, получше наших…

После исчезновения отца Касьяна его жена и дочь поселились на поповском дворе возле Власия, где имелась скотина и хорошее хозяйство. Смекнув, что все это достанется Артемии Касьяновне, к ней осенью не раз сватались, но она ни за кого не пошла. При всех этих загадках, семья двух прежних попов пользовалась в Сумежье уважением, и сейчас никто не встал у них поперек дороги. Даже баба Параскева провожала печальное шествие задумчивым взглядом и молчала, многозначительно качая головой. Загадочная судьба и отца, и мужа овевала Еленку сенью тайны и даже тайной власти, и о ней упоминали тоже как о «знающей», хотя она не показывала никакого особого знания.

Выбравшись из толпы, Тёмушка побежала вперед, и когда Куприян внес Устинью в поповскую избу, уже расстелила тюфяк на лавке, где обычно спала сама. Еленка достала с полатей подушку, Устинью уложили и освободили от лишней одежды. Куприян еще раз осмотрел племянницу: она казалась спящей глубоким сном, но никаких признаков болезни он пока не заметил.

– Давай воды с уголька! – шепнул он Еленке.

Устинью обрызгали водой, Куприян взялся отшептывать. Но еще пока перечислял изгоняемые «шепоты и ломоты, призоры и уроки, скорби и переполохи» понял: не поможет. В Устинье не было подсаженной лихоты, которую можно изгнать. Наоборот: ее дух выдернуло из тела и унесло в те далекие края, где он бывает во время сна. Но заснула она против воли, и по чьей воле проснется?

Тёмушка тихонько молилась, Куприян и Еленка сидели с двух сторон, глядя на Устинью. Еленка осторожно поглядывала на гостя: его встревоженное лицо наливалось мрачностью, знаменуя крепнущую решимость.

– Оставишь ее у себя пока? – Куприян поднял глаза. – Или я схожу в Барсуки, с телегой приеду, заберу ее.

– А в Барсуках-то у тебя есть кого с ней оставить?

– Ну… – Куприян мысленно перебрал соседских баб и девок. – Сыщу кого-нибудь. Перенежку с внучкой – они нам по всему хозяйству помогают. Людинка, подруга ее, поможет авось.

– У меня оставь. Мы с Тёмушкой приглядим за ней, пока не очнется.

Оба они знали, зачем нужен присмотр: Куприян не собирался сидеть рядом с племянницей и ждать, пока беда сама пройдет.

– Не беспокойся. Я-то знаю, каково оно: годами ждать да без толку по лесу бродить… Одна у меня была родная душа, – Еленка взглянула на Тёмушку, – и ту чужая злоба отняла у меня. Как я тогда себя изводила… ты знаешь.

Куприян кивнул. Когда у Еленки прямо со двора пропала шестилетняя дочь, проклятая злым отцом, она не раз обошла всех знающих людей волости: Куприяна, бабу Параскеву, пастуха Егорку, бортника Миколку. Никто не сумел ей помочь, пока в Великославльской волости не объявился парень, наученный грамоте и наделенный несгибаемой отвагой, – Воята Новгородец.

– Без Устиньи не вернулась бы Тёмушка ко мне. До сих пор вон ее пояском оберегаемся, снимать не позволяю. Коли пришла и к вам беда – я чем смогу, помогу.

– А чего оберегаетесь, – Куприян с прищуром взглянул в ее светло-голубые глаза, – боишься, снова ее уведет?

Еленка поколебалась, прежде чем ответить.

– То зло, что ее уводило… не вовсе еще избыто.

– Воята ж выкупил ее. Конем вороным да яйцом красным.

– Знаю. Про коня – ты же его и научил, на ум наставил.

– И ты что же… опасаешься, что он воротится еще? – Куприян взглянул на вдовий платок Еленки, противоречащий этим опасениям.

Еленка помолчала и переменилась в лице.

– Умер он страшной смертью… – прошептала она, не поднимая глаз. – И погребения ему нет. Я знаю… где его кости, но пойти туда… нет таких сил человеческих. Но тебе хочу сказать. – Она все же пересилила себя и взглянула на Куприяна. – Ты поймешь. Что, если… это он? Все – он?

– Думаешь, он… – Куприян мысленно попытался связать страшную смерть Еленкиного мужа – попа-обертуна, – с нынешними тревогами. – Думаешь, идол тот каменный… это он как-то вызвал из земли сырой?

– С чего – из земли? – удивилась Еленка. – Из озера ведь он.

– Это я обмолвился. – «Проболтался», мысленно выругал себя Куприян. – Откуда бы ни был.

– Бродит его дух, полузверем-получеловеком, – совсем тихо прошептала Еленка. – Путает тропы между тем и этим светом. Как скажется, кому зло причинит – не ведаю я. И рассказать никому не могу. Только тебе… Если ты к той девке на озеро пойдешь, так знай: может и он там бродить. Приготовься.

Куприян не ответил, его сосредоточенный взгляд еще больше потемнел.

– Не забрал его, стало быть, с собой тот бес из Дивного озера…

– Свой дух забрал. А его дух грешный – оставил. Будет ему погребение – пойдет, куда ему Богом суждено. А пока не погребен – бродить ему злой тенью. Хотела б я вовсе его не вспоминать. Но коли нет нам покоя – ты знай, кого встретить можешь.

– И где он? – спросил Куприян, помолчав.

– В избе отцовской. У Крушины.

– Так она ж небось завалилась вся?

– И завалилась. Ему-то что?

– Ин ладно! – Куприян хлопнул себя по коленям и поднялся. – Благо вам будь, что Устю приютили. Спаси Господь. А я пойду…

Он осторожно положил руку на лоб Устиньи, вгляделся, но никаких признаков жара, озноба и беспокойства, как было у Демки, не нашел. Она просто спала, дышала ровно. Но томили Куприяна нехорошие мысли: такой сон, будучи наведенным, может продолжаться бесконечно долго. Хоть сто лет. И где же взять того витязя, что разбудит очарованную деву? Воята Новгородец далеко, а в родной волости Куприян не знал никого подходящего – кроме себя самого.

– Куда пойдешь-то, Куприян? – спросил старик Освей, пока тот шел от поповского двора.

– На Игорево озеро.

Ответ этот несколько успокоил сумежан. Однако кланяться домовине и просить прощения у новоявленной святой Куприян вовсе не собирался. Услышанное от Еленки – то, что ее муж-обертун погиб, но не погребен, – только укрепило его решимость бороться с напастью по-своему.

К озеру он вышел в другом месте, не там, куда ходил утром с Устиньей. Направлялся он к поляне, где лежал Змеев камень, а возле него пряталась в ельнике замшелая изба дед Заморы. Сюда Куприяна, тогда носившего имя Недан, когда-то привели родители, чтобы отдать на выучку старому колдуну. Куприян за прошедшие тридцать лет сильно изменился: из отрока с бойкими и смышлеными глазами стал зрелым мужем, принял Христову веру и поменял имя. А дед Замора за те же тридцать лет не изменился вовсе. Как выглядел посланцем того света, таким и остался. Еще в детстве Куприян слышал тихие толки, что, мол, дед Замора и есть озерный змей, только в человека перекидывается. Может, это и не совсем правда… но сколько-то правды в этом есть, пожалуй. А значит, живет он, сколько само озеро, и еще столько же будет жить.

Ветер спал, солнце садилось, в лесу было тихо, в небе еще светло. Хрустальные, серебряные голоса птиц не колебали воздуха, закатные лучи мягко касались вершин. Казалось, именно сейчас происходит таинство – рождение нового лета, и все оно, до капли, еще впереди. Одноглазый дед на чурбаке перед входом в свою избенку сидел совершенно неподвижно, словно боялся скрипом потревожить землю и спугнуть чудо. Лесная земля вокруг него была усыпана белыми цветами подснежника – первыми детьми нового тепла, несущими в себе опасность былого холода. Трудно представить что-то более несхожее, чем старик, вырубленный из обгорелого пня, и эти тонкие цветы – прощальная улыбка зимы, но они же казались неразделимы, как свет и тень.

При появлении Куприяна дед Замора не удивился и не пошевелился, словно настоящий пень, окруженный цветами.

– Будь жив! – Куприян поклонился. – Каково поживаешь, дедушка?

– Да уж получше тебя. Что так быстро воротился? Соскучился, поди?

– Подмоги пришел просить… – Куприян опустил голову, но тут же снова взглянул в лицо старому колдуну.

– Хе! А то я не знал! Сто лет здесь живу, и хоть бы раз кто пришел, кому подмоги не надобно! Любоваться мной люди не ходят. Ну, чего тебе? Я было думал, всему тебя научил, сам со всякой бедой управишься. А ты вон что!

– Что это за девка там? – Куприян показал в ту сторону, где стояла на берегу домовина. – Говорят, святая, нетленная, но откуда ж здесь такая возьмется! Чтоб за веру кто пострадал – не было такого в нашей волости. Из святых у нас один старец Панфирий, и тот сто лет как умер… то есть поближе к раю переселился и теперь святому Николе помогает ключи стеречь. Девка-то откуда? Внучка она ему, что ли, племянница?

Дед Замора засмеялся – словно старый пень заскрипел.

– Ну так вызнай, кто она. Трудное ли дело? Кликни помощничков своих да спроси. Лихие, помню, помощники у тебя водились!

– Да ведь нету у меня их! Ты знаешь, где они!

– Знаю. Как решил ты ремесло покинуть, так принес горшок да и в Черное болото бросил.

Дед Замора показал концом клюки на синюю гладь с багряными отблесками закатного неба: на другом берегу озера раскинулось Черное болото.

– У змеюшки-батюшки нынче твои помощники.

– Научи, как их назад достать.

– Вот оно что! – Дед Замора подался к нему, опираясь на клюку; он поднял косматые черные брови, показывая изумление, но Куприян не верил, что деда хоть что-то может на самом деле удивить. – Чего захотел! Назад достать! Неужто ты новую веру покинуть решил, на прежнее воротиться?

– Не покинул я веру! – Куприян мельком подумал, что никому не приходит в голову спросить, а какой веры держится сам дед Замора. – Но коли дела такие пошли, мне сила нужна! Прежняя моя сила! Племянница моя обмерши лежит. Кто на нее лихоту нагнал – та девка, или идол каменный, еще кто? Или Плескач-обертун, что неупокоенным с того лета бродит?

– И про это вызнал? Без помощников, гляжу, обошелся.

– Про Плескача знает кое-кто. А про ту девку никто не знает. Или ты знаешь?

Дед Замора молчал, будто обратился в пень. Куприян ждал. Тонко пересвистывались дрозды у них над головами, а где-то из глубин озера древний змей гнал волну на поверхность.

– Ты что же – воевать с ней хочешь? – спросил дед Замора.

– Коли она мою девку обморочила – и воевать, – угрюмо ответил Куприян. – Одна Устя у меня, я за нее самому сатане шею рожей назад переверну.

– А я уж было думал, ты такой смирный стал, будто тот Панфирий. Сидел в пещерке, молитвы творил да в колокол серебряный звонил. Пришла, стало быть, тебе нужда на былое обратиться… А клялся, что с бесами навек порвал, хитрости чародейные покинул…

– Я бы и покинул, кабы не Устинья. Может, ты ее разбудишь? – Куприян в приливе недоверчивой надежды заглянул в единственный глаз своего старого наставника.

– Я-то разбужу… да ведь оно не в последний раз. Коли избрала она твою девку…

– Избрала? – Куприян подался к нему. – На что избрала? Говори, дед!

– Понравилась она ей. Помнишь, как цветы под ноги бросила? – Дед Замора посмеялся. – Приманивала. Теперь не отвяжется. Она такая – до мужиков удалых жадная, до девок красных – завистливая. Всех к себе тянет. А я стар – за ней гоняться. Она хоть и старше меня, да ноги резвые.

– Старше тебя? – У Куприяна волосы чуть шевельнулись на голове.

– Князя Игоря так поцеловала, он оттого разболелся да и помер.

– Разболелся и помер? От поцелуя?

– А ты думал, почему он здесь у нас погребен? Демка, хоть и шалопут, а догадался, целовать ее не стал, она и разобиделась.

– Да кто ж она?

– Вот сумеешь своих помощничков воротить – узнаешь. А нет – не про тебя сии хитрости, Неданко.

– Где мне сыскать мой горшок? – твердо спросил Куприян. – Научи, дед. Крайняя беда пришла. Души своей мне не жалко, а жизни и подавно. Но девку мою я выручу.

– Куда бросил, там и сыщешь. На́ тебе. – Дед Замора протянул ему свой посошок. – Путь укажет, так и быть. Выручу по старой памяти, научу на нужную тропу встать. А дальше уж ты сам.

– Благо тебе будь, старче! – Куприян поклонился, принимая посох. – Буду жив – принесу назад.

Он знал: в делах Темного Света можно пользоваться помощью, но настоящее дело настоящий волхв делает только сам.

А если не будет жив – посох назад деду его собственные помощнички принесут…

Глава 8

– Встал не благословясь, вышел не перекрестясь, не из двери в дверь, не из ворот в ворота – в дыру подзаборную. Пришел не в чистое поле – в болото глухое. Вы, духи лесные, болотные, ветровые, боровые, чащобные! Собирайтесь ко мне! С черного медведя, с серого волка! С леса стоячего, с облака ходячего, с дерева сухого! С сырого бора. С серого болота, корчевого пеневья. Со мха, с темных лугов, с густого очерета, с гнилой колоды, где гуляли, обитали!..

Красные отблески заката еще виднелись над темными вершинами леса, когда Куприян, на дедовой долбленке переплыв Игорево озеро, оказался на краю Черного болота. Место это пользовалось в округе дурной славой – сюда не ходили за ягодами или мхом, не охотились. На болото князь Игорь с его богатырями загнал литву, у которой от воды священного ключа голова развернулась лицом назад, и оттого она не видела, куда бежит. В память о том местные шутники на Карачун, когда рядятся во всякое страшное, рядились литвою – сделав себе такие личины, у которых лицо смотрит назад. Демка в этих безобразиях всегда был заводилой, мельком вспомнил Куприян. Его же привела сюда нужда не в ряженых, а в подлинных бесах – тех, кто служат волхву, если он сумеет их подчинить. Когда-то он уже это сделал, но отказался от той силы вместе со старой верой в Перуна и Велеса. Сумеет ли он вернуть прежнюю силу? Признают ли отвергнутые бесы власть прежнего хозяина или разорвут, увидев в нем врага?

В Черном болоте не было тропинок, идти приходилось почти наугад. В лесу делалось все темнее. И без нечистой силы бродить почти в ночь по болоту – дурной смерти искать. Куприян ощупывал дорогу концом дедова посоха. Сделанный из стволика молодой ели, вытертый и гладкий, почти как стекло, тот был усеян мелкими шипами, оставшимися от сучков. А сколько бесов жило в этом посохе, накопленных за бесконечную жизнь деда Заморы, лучше было не думать.

Ноги быстро промокли, но об этом Куприян не беспокоился.

– Вы, духи лесовые, боровые, болотные, трясинные… – бормотал он, медленно продвигаясь вперед. – Куканы и кикиморы, пужалы и страшилы…

Все они теперь где-то здесь. Всякий, кто худо прожил жизнь, или худо умер, или неправильно погребен, не может уйти на тот свет, к дедам, чтобы в свой срок родиться вновь. И даже будь крещен – не пойдет ни в рай, ни в ад, а будет болтаться между тем и этим светом, страдая сам и стараясь причинить зло живым, выпить их силу и напитаться ею хоть на какое-то время. Места, где скапливаются мрецы, зовутся нехорошими, и это всегда места, где тот свет смыкается с этим. Болото – главное их обиталище, что ни земля, ни вода, где ни проехать, ни проплыть. Это место – то самое «пусто», куда отсылают, проклиная. Здесь их, этих голодных и злобных духов, бесчисленное множество. Это время – ни день, ни ночь, ни мрак, ни свет – пора их наибольшей силы. Куприян пока не видел их, но слышал: шепот, роптанье, бормотанье, скрип и визг, хохот и стон.

Куприян осторожно пробирался вперед, внимательно осматривая землю по сторонам. Он был здесь пять лет назад, когда приходил утопить горшок со своими духами-помощниками. Вернуть откуда взял. Найти то место он не думал, надеялся лишь, что они сами откликнутся на зов. Но в каком виде явятся? Духи будут злы, и доброй встречи ждать не приходилось.

Впереди мелькнуло что-то живое, и Куприян замер, крепко опираясь на посох. Навстречу ему бежал куст, вместо ног используя нижние ветки и корни. Живо прыгал с кочки на кочку, подскакивал и визгливо хохотал.

– Чур со мной! – Куприян выставил вперед конец посоха. – Ступай своей дорогой!

Куст прыгнул прямо на него, и Куприян недрогнувшей рукой сбил его посохом. Тот рухнул в лужу, потом выставил верхушку – среди перепутанных, обломанных веток распахнулась пасть вроде собачьей, усаженная клыками. Пасть захохотала гулким низким голосом, потом нырнула и пропала.

Куприян ждал, не появится ли еще кто. Он был не столько испуган, сколько сосредоточен. Пугает неожиданное, а он точно знал, когда сюда шел: его будут пугать, проверять на прочность. Пока шишиги – в каком бы облике ни явились – только скалят зубы и хохочут, это не беда. Беда, если попытаются укусить.

Осматривая кочки, Куприян скоро заметил, что они слегка шевелятся. И чем дольше он всматривался, тем лучше видел: никакие это не кочки. Из болота торчали человечьи головы. Пока он видел только маковки, заросшие густыми, длинными, спутанными волосами. Но вот на одной открылись глаза. Голова была погружена в болотную жижу по переносицу; она чуть дергалась, лоб был залит мутной водой, глаза открывались и закрылись, а снизу вырывались и гулко лопались пузыри. Было похоже на последние мгновения утопающего, который уже оставил борьбу за жизнь.

Куприян шел дальше, и уже не на одной, а на многих кочках мелькали отсветы в полумертвых глазах. Их были десятки – со всех сторон, сзади и спереди. Будто целое войско зашло в болото и стало тонуть… И когда он подумал об этом, страх впервые скользнул по хребту холодной змейкой и юркнул в душу, свернулся там клубком и затаился.

Но отступать нельзя, останавливаться тоже. Встав на эту тропу, остается идти – до победы или до гибели. Погибать Куприян не собирался – что тогда будет с Устиньей? Не вернись он из этого похода – ее сочтут ведьмой, и хорошо еще, если просто изгонят. Чем больше человек напуган, тем больше он жесток к тому, что пугает.

Болотное войско не тонуло – на глазах у Куприяна оно вырастало из болота. Когда он его заметил, видны были только маковки, но теперь уже каждая кочка шевелила веками, а лицо было видно до самой бороды – мокрой, напитанной грязью, тиной и мхом.

Когда Куприян проходил, ближние к его пути головы поворачивались к нему. Вот на одном лице открылся рот. Следующая голова издала хриплый крик, будто призывая Куприяна остановиться. Он с трудом подавил желание ускорить шаг – слишком опасно. Литва сидит в болоте уже трижды девяносто лет, а ему незачем привыкать к такой жизни. Но, при всем его опыте, и ему было трудно сохранять самообладание под десятками взглядов мертвых глаз из-под пропитанных водой и тиной волос. Теперь каждая кочка разевала черный рот при его приближении, хриплые крики, похожие на карканье, сопровождали Куприяна на каждом шагу.

Они растут. Они выходят. В голове стучало. Почему они высвобождаются? Приход живого человека потревожил давно мертвую литву? И что будет, когда они смогут… высвободить хотя бы руки?

Поддавшись этим мыслям, Куприян невольно ускорил шаг и опомнился только, когда оступился и провалился по колено. Ногу охватил ледяной холод – словно сомкнулась на ней пасть невидимого болотного чудища. Опираясь о посох, Куприян пытался освободиться. Рядом хлюпнуло – из жижи взметнулось то, что он в первый миг счел за гнилую ветку, – и вцепилось в полу свиты. Шевельнулась ближайшая кочка, потянулась вверх… Куприян, опираясь на колено, со всей силы хватил ее дедовым посохом и крикнул:

– Гром на тебя!

Хватка разжалась, и он выдернул вторую ногу. Отшатнулся и уловил с другой стороны движение. Еще одна ветка болталась над землей, вслепую пытаясь его найти, но глаз на ближайшей кочке не было…

Оттолкнувшись посохом, Куприян наконец встал и огляделся. Его окружало уже шесть-семь лохматых кочек, к нему тянулись гнилые руки, но его ловили вслепую – все головы были обращены лицами в другую сторону. Куприян видел плечи погруженных по грудь туловищ, но над ними возвышались затылки! Глаза смотрели назад, поэтому утопшая литва его не видела. А те головы, что были обращены к нему лицами, открывали черные рты и издавали хриплый яростный рык, но их руки бесполезно били по воде за спиной, не в силах потянуться к нему.

Угостив несколько голов посохом, Куприян вырвался из кольца и пошел, чуть быстрее, но сохраняя осторожность. Вслед ему летел хриплый крик. Новые головы чудовищными грибами вырастали на его пути, навстречу ему моргали глаза. Мельком вспомнился каменный идол, причинив новую досаду: поганый каменный гриб тянул за собой из земли и это стадо.

Еще не настолько стемнело, чтобы скрыть Куприяна от глаз мертвой литвы, а мертвецов – от него, но света было мало, приходилось вглядываться, и оттого любой предмет поначалу казался не тем, чем был. Близ тропы лежал, наполовину в воде, великан с почерневшим телом; Куприян шарахнулся, но тут же разглядел – это корявое упавшее дерево. Миновав его, услышал скрип и плеск. Обернулся: огромное тело ворочалось, длинный толстый сук силился приподняться, как рука спящего, но снова падал. Отвернувшись, Куприян пошел дальше.

Мысли о лезущей из топи литве не отпускали. Что будет, когда нежить совсем выберется и сможет передвигаться? Для чего они лезут? Им нужен только он, или его появление растревожило нежить и теперь она грозит всем окрестным селениям?

Вдруг Куприян заметил, что кочки исчезли, под ногами уже не хлюпает вода, он идет по довольно твердой, почти ровной тропе. Воздух налился густой чернотой, по сторонам встала стеной непроглядная чащоба. Куприян знал окрестности, но перестал понимать, где находится. Он уже миновал болото? И куда пришел?

Впереди что-то замерцало светом огня. Куприян еще ускорил шаг – когда жаждешь вырваться из оков чащи на вольный простор, проблеск света впереди неудержимо тянет, как бы ни устал. Свободное пространство перед глазами ширилось, свет огня усиливался. Долетел запах гари – и тоже уплотнялся с каждым шагом.

Куприян вышел на опушку – и застыл. Перед ним лежало поле – сплошное пожарище. Тут и там виднелись груды багровеющих головней, какие остаются от сгоревшей избы, торчали черные остовы печей с полуразваленными трубами.

Сколько же их здесь! Целая деревня сгорела! Над пожарищем висело плотное облако вонючего дыма. Из людей – никого. Куприян вертел головой, пытаясь понять, куда же вышел. Что за деревни в этой стороне, за Игоревым озером? Блазниха, Велебицы? Радобужи, Мокуши? С какой же такая беда приключилась?

Расположение погибших дворов показалось вдруг знакомым. Куприян гляделся и схватился за голову.

Это же Барсуки! Его собственная родная деревня! Как же он сумел обойти озеро и встать на прежнюю дорогу? А пока он ходил, Барсуки сгорели!

Не помня себя от ужаса, Куприян двинулся вперед. Угли шипели под его мокрыми кожаными поршнями. Один двор, другой, третий… Ему приходилось огибать какие-то груды мусора, наваленные на прежней улице… и вдруг он понял, что это не просто какой-то обгорелый хлам – это тела. Мертвые тела. Одни сгорели в уголь, другие обожгло – сквозь черную гарь проглядывали кости, – а иные оставались почти неповрежденными. Кое-кого он узнавал. Вот дед Быльча, вот тетка Хавра… Кузнец Великуша… от него осталась половина. Верхняя часть тела была почти целой, а ниже пояса имелся небольшой обугленный обрубок. Куприян зажмурился и торопливо прошел мимо.

За Левашовым двором находился его собственный. Едва приблизившись, Куприян остановился, будто ступил в капкан. Его двор и все постройки тоже обратились в угли, а перед бывшими воротами лежало несколько тел.

Устинья… Оторопев, Куприян рассматривал родное лицо – совершенно целое, только немного закопченное, так что белая кожа стала серой. Она была мертва, как и все остальные. Мертвые руки держали у груди новорожденного ребенка. Выпучив глаза, Куприян пытался понять – откуда дитя? Чье? У них на дворе такого нет! Вдруг заметил, что вокруг Устиньи лежит еще несколько маленьких тел – два, три… Две девочки и мальчик, лет от семи до трех…

Чур со мной! Ужас достиг наивысшей точки и опал. Это видения, сказал себе Куприян. У них в семье нет детей, откуда они возьмутся у бобыля и незамужней девушки? Это морок. Блазень. Черное болото знает, что опытного ведуна не напугать зверями и чудовищами, ни волками, ни змеями, и показывает ему самое страшное, что может быть для человека – гибель родной деревни, дома и близких. Не только тех, кто уже есть, но и и тех, кого только мечтал увидеть в будущем. А Устиньи сейчас и нет Барсуках, она в Сумежье, у Еленки. Там за ней смотрят…

Куприян стоял, опираясь на посох и переводя дух. Откуда же все-таки эти дети? У него никогда не было никаких детей, у Устиньи и подавно…

Пока он думал, в груде тел возникло движение. Куприян вновь насторожился.

Мертвая рука отодвинула младенческий трупик с груди. Куприян подался назад и перехватил посох как дубину.

Покойница с обликом Устиньи медленно села. Задергалась, отодвинула тела двух детей постарше, навалившихся на нее. С трудом встала, путаясь в распущенных волосах. Потянула руки к Куприяну…

Глаза ее были закрыты, лицо неподвижно. Тонкие, такие знакомые руки шарили по воздуху. На Куприяна напало оцепенение. Он понимал, что стоило бы бежать от нее, но не понимал – куда? Надо плюнуть вперед – за слюну она не перейдет, – но во рту пересохло. Сосредоточив на этом все силы, он приподнял посох и провел перед собой черту – под самыми ногами у покойницы.

Она дрогнула и встала, наткнувшись на незримую преграду. Зашарила руками по воздуху. Сдвинулась в сторону, пытаясь обойти эту стену. У конца черты она снова подалась к Куприяну – и он, за эти мгновения опомнившись, вскинул посох и со всей силы ударил нежить по голове.

Раздался громкий гулкий треск, и голова, сорвавшись с шеи, покатился по земле. Безголовое тело рухнуло, тонкие пальцы заскребли по углям, погружаясь в них и чернея. Голова подкатилась к самым ногам Куприяна. Он попятился – голова потянулась за ним, как привязанная. Он было примерился ударить еще раз, надеясь разбить ее вдребезги – но рассмотрел, что это вовсе не голова, а глиняный горшок с шарообразным туловом и узким горлом. В горле горшка зияла тьма, и Куприян сразу понял – пустой.

– Явился, стало быть! – раздался глухой, скрипучий, полузабытый, но знакомый голос.

Куприян поднял глаза. К нему обращался тот младенческий трупик, что поначалу лежал на груди мнимой Устиньи. Теперь он сидел, глядя на Куприяна, а на личике младенца ребенка было мрачное, совершенно взрослое выражение. Густой голос так не шел к этому тельцу, что это вызывало дрожь само по себе.

– Это ты, Моченец! Я за вами пришел, – ответил Куприян. – Вы нужны мне, помощнички мои. Полезайте в горшок.

– Еще чего захотел! – резким, визгливым голосом ответил другой детский трупик: он выглядел как принадлежащий девочке лет семи, старшей в этой чудовищной семейке, но голос был не женский и не мужской, а примерно как если бы заговорила старая рассохшаяся скамья. – Ты нас бросил, к другим ушел. Теперь мы тебя знать не хотим. Разве что сам с нами будешь.

– Мы тебя любииилии… – заныл дух, принявший облик мальчика лет трех, и очень правдоподобно заплакал в три ручья. – Служили тебееее, угождааалиии…

– Или худо служили? – язвительно ответил «младенец». – Ни у кого не было слуг вернее да проворнее, ни на этом свете, ни на том!

– Врешь! – резко ответил Куприян. – Подвели вы меня, Кощеевы дети! Самого легкого дела не сумели сделать, опозорили меня, осрамили! Через тот позор я вас и бросил, да и всю прежнюю жизнь мою. Простая девка одолела вас. – Он поглядел на якобы труп Устиньи, лежавший без головы. – Ну и на что вы мне нужны были, сквернавцы бесполезные? Только и можете, что по ночам на росстани выть!

В куче безликих тел у сгоревших ворот еще что-то зашевелилось. Куприян бросил туда настороженный взгляд, стараясь не выпускать из вида чудовищных чад. Медленно поднялось тело – крупное, имевшее вид взрослого мужчины. Мертвец поднял голову, провел руками по лицу, потом убрал ладони и взглянул на Куприяна. И тот содрогнулся всем телом: на него смотрел почти что он сам, только моложе на несколько лет.

– Напрасно ты внучков моих бранишь, Неданушка, – с печалью сказал другой Куприян. – Служили они тебе верно, усердно, и дел наделали много. Меня лихой наглой смертию извели, и жену мою бедную, Фотиньюшку-свет, да и тебя самого мало не отдали дьяволу в лапы. Так ведь?

– Бестужа… – невольно пробормотал Куприян.

Он знал: здесь все не настоящее, все – злые мороки. Но не мог вырваться из чувства, что на него смотрит его родной младший брат. Тот, что подобно иным святым, родился в семье идолопоклонников, но еще в отрочестве выбрал Христову веру, порвал с семьей, уехал в дальний край – в Новгород, там не просто крестился, но и выучился, стал священником и вернулся в родные края учить вере других. И погиб по вине кровного родича – его, Недана-Куприяна.

– Ты ведь, Неданко, лихую болесть наслал на меня с женой, – продолжал тот, кто от рождения звался Бестужей, а умер как отец Евсевий, священник в Марогоще. – Только дочь мою единственную Господь спас от твоих происков. Она-то этим чадам не по зубам оказалась. И сама устояла, и тебя еще от смерти лютой и от мрака вечного спасла. А ты чем ей отплатил? Пока ты здесь бродишь, ее там в Сумежье уже кольями забили за черную порчу…

Куприян не успел осознать смысла этой речи, как вдруг что-то больно вцепилось ему в ногу сзади. Он дернулся и оглянулся: девочка лет пяти подползла тихонько и запустила ему в ногу зубы, острые и крепкие, как у собаки. Во время перепалки она не сказала ни слова и не открыла глаз, притворяясь совсем мертвой, вот он и упустил ее из виду.

Вскрикнув, Куприян обрушил на нее посох. Остальные твари, отвлекшие его разговором, только и ждали этого мгновения: разом завопив и заревев, бросились на него.

Куприян отскочил, выигрывая пространство, и широко отмахнулся посохом. Сбил в полете наземь «младенца», что прыгнул на него и полетел, словно чудовищный шмель. Тут же угостил «мальчика»-плаксу, отбросил назад. «Отец Евсевий» ловко поймал «внучка» в полете и тут же метнул в Куприяна; пришлось и Куприяну проявить ловкость, еще в воздухе ухватить мальца за холодные ножки и швырнуть обратно. Визжащий снаряд угодил в грудь «Евсевию», и оба рухнули в груду багровеющий углей. Дикий вой оглушил; туча горячего пепла взмыла вверх, окатила Куприяна. Пользуясь мгновенной передышкой, Куприян схватил младшую «девочку» и швырнул в сторону горшка.

– Вихрушка, полезай в горшок!

Девочка на вид была гораздо больше горшка, однако ее живо втянуло в черное горлышко.

– Ну, давай сюда, Темнуха, подходи! – Куприян поманил «старшую девочку». – Думаешь, не узнал я тебя, неладная сила? Боишься, росомаха старая? Правильно боишься. Сейчас я тебе твою головенку откручу.

– Мама! – голосом старой лавки вскрикнула «девочка» и спряталась за лежащим телом Устиньи.

Тело зашевелилось. У него больше не было головы, однако оно поползло, огибая черту, к Куприяну. Встать оно не могло и ползло с усилием, рывками, как огромная и явно нездоровая гусеница. Куприян сосредоточенно ждал, прикидывая, как вернее ее одолеть.

Внезапно тело вскочило. Вместо головы на плечах его сидела верхом «девочка».

– Хватай его, мерзавца! – завопила она тем же надрывным деревянным голосом. – Он дедушку с бабушкой сгубил! Вон он, вон он!

Протянутая ручка, тонкая и измаранная в золе, указывала на Куприяна. Тело Устиньи кинулось вперед, как будто глаза «девочки» стали его глазами; чудовище с двумя парами рук, как исполинское насекомое, пыталось схватить Куприяна.

– Вихрушка! А ну… помогай! – выкрикнул он, уворачиваясь. – Помогай… я сказал… тьма!

Из горшка вылезла «молчаливая девочка» и бросилась в ноги четырехрукому пугалу. Пугало споткнулось о тельце и упало верхней частью в сторону Куприяна. Тот живо сорвал с плеч тела «старшую девочку», служившую головой, и швырнул в горшок. Та исчезла в отверстии, куда должен был пролезть разве ее кулачок; из тьмы донесся вой.

– Темнуха, в горшок!

Куприян прыгнул следом, схватил горшок и прижал ногой безголовое тело, силившееся подняться.

– Комяга, полезай в горшок! – Он сунул горшок под шею телу. – Живо!

Тело зашевелилось, задрожало, бесполезно дергая руками, – и потекло в отверстие, словно вода или плотный туман. Когда оно все оказалось внутри, Куприян швырнул туда «девочку». Взял горшок и направился к куче углей, где сидели, совершенно черные «дед» и его «новорожденный внук».

– Слабы вы против меня! – объявил им Куприян. – Не одолеть вам, хоть вы всей толпой навалитесь. Сидите тут, шишиги бесполезные. Я этих троих возьму, они побойчее будут.

Он шагнул прочь, но услышал слабый окрик:

– Стой! Хозяин! Возьми нас… ино еще послужим…

– До самыя смерти, – мрачно подхватил густой низкий голос «младенца», черного, как обгоревшая еловая шишка.

– А, Кощей с вами! – Куприян протянул горшок. – Моченец, Конобой, Безвест, полезайте. Уж всех чертей в одно лукошко!

Три шишиги рыбками нырнула в горлышко – Куприян чуть не выронил внезапно потяжелевший горшок. Потом подобрал с черной земли дедов посох и размеренным шагом, чуть качаясь на ходу от усталости, пошел прочь. Из горшка доносилось разноголосое гудение, словно там поселился рой чудовищных пчел Нави.

Глава 9

К озеру Куприян вышел в полной темноте – только над лесом еще горела, быстро бледнея, последняя полоска заката. Куприян опустился на холодный песок – осознал, до чего устал от этого путешествия по ночному болоту. Горшок поставил рядом с собой. От поршней, мокрых насквозь, пахло болотной влагой и гарью, напоминая о пройденном и увиденном. Мертвое лицо Устиньи, присыпанное пеплом, стояло перед глазами и не желало уходить. Куприян знал: это морок, видение, присланное его устрашить. Но покоя эти мысли не приносили. Мучительно хотелось вернуться в мир живых и увидеть ее живое лицо. Однако рано. Он пока не сделал ничего, чтобы снять с нее наведенный сон. Средство для этого пока не отыскано.

– Ну, неладная сила, помощнички мои! – повелительно обратился он к горшку. – Мары, навки, вилы, шуты, шиликуны, шишиги, бесы, умруны, мрецы, навцы, синцы и игрецы! Не соскучились без работы? Выходите, покажитесь. Давненько мы не виделись!

Пошарив за пазухой, Куприян вынул пожелтевшую костяную дудочку, перевел дух и заиграл.

Едва ли кому из живых понравилась бы такая игра. Свирель из старой человеческой кости хрипела и подвывала, от ее заунывное песни у самого Куприяна мороз пробегал по хребту. В ответ на эти звуки над горшком возникло, выскочив из горлышка, белое облачко тумана, за ним второе, третье… Каждое отлетало в сторону, зависало над песком и начинало вращаться в воздухе. Постепенно в каждом облачке проступали черты некоего существа – невидимые руки лепили человечков из невесомой материи тумана, и каждый начинал кружиться в неуклюжей пляске, спеша за звуками свирели, но не поспевая и не попадая в лад.

Первой появилась молодая девушка – не просто рослая, а длинная, как рыбка, с неестественно вытянутым телом и маленькой головой. С головы до самого песка спадали густые волосы цвета тумана. Одеждой ей служил тот же туман, разорванный на множество длинных лоскутов; непонятно, как они держались на худом теле, и при каждом движении между лоскутами мелькала то маленькая грудь, то острый локоток, но костлявая коленка. Лицо ее было, впрочем, довольно миловидно. Не открывая глаз, она танцевала в воздухе, вся отдавшись пению свирели, и каждая прядь ее волос вела свой танец.

Подруга, выскользнувшая из горшка следом, ни в чем не имела с ней сходства, кроме того, что тоже имела женский облик. Горбатая старуха, грузная, неуклюжая, была одета во что-то вроде рваного мешка; мешок этот, ее толстые руки и ноги, длинный крючковатый нос, седые нечесаные космы явно показывали, что живет она где-то среди земли, золы и пепла. Она тоже плясала, иной раз приоткрывая тяжелые веки то над одним, то над другим глазом и бросая на Куприяна неприязненный взгляд.

Третьим был чумазый младенец с очень хмурым лицом. Четвертыйм – «мальчик-плакса» трех лет на вид. Пятым – чудное существо невесть какого пола, с небольшим круглым туловищем, с руками и ногами, похожими на корневые отростки, и такого же цвета. Шестым – старик с длинной седой бородой и лошадиными копытами вместо ног, причем ноги начинались прямо там, где кончалась борода. Вся эта ватага приплясывала, выстроившись в круг, под звуки унылой свирели, и отвечая на каждую перемену лада. Звуки пониже заставляли их опускаться, повыше – подниматься, они плясали и вертелись то быстрее, то медленнее, повинуясь воле поющей кости.

Эта нелепая гудьба и пляска продолжались довольно долго. Несколько раз Куприян останавливался перевести дух, но снова принимался играть, добиваясь того, чтобы укрощенные духи беспрекословно повиновались невидимой узде и кружились кольцом вокруг него. Выбросив когда-то горшок, дудочку Куприян хотел сжечь, но не смог найти. Перерыв все свои лари, а на днях нашел ее там же, где когда-то искал.

Но вот он перестал играть, и духи медленно осели на песок.

– Вот что, неладная сила! – обратился к ним Куприян. – Изловил я вас, теперь снова будете мне служить. И такая будет для вас задача. Знаете ли вы средство с племянницы моей снять очарованный сон? Ведаете ли – кто его навел?

По череде духов пробежала волна трепета.

– Вихрушка! – велел Куприян тонкой деве. – Ты говори!

Дева медленно подняла веки. Даже при луне было видно, что глаза у нее пронзительного голубого цвета. Среди ее волос проросли мелкие цветочки на тонких стебельках, голубые и белые. Они стояли облаком вокруг головы, и это было бы даже красиво, если бы сквозь белейшую кожу не просвечивал скелет.

– Навела сон хозяйка источника, – тихим, шелестящим голосом ответила дева.

– Где источник?

– Там. – Бледная рука девы с просвечивающей костью показала на озеро.

– Как снять этот сон?

– Водой из источника.

– Принеси!

Дева задрожала, облик ее заколебался, грозя рассеяться и снова стать туманом.

– Мы не смеем… не смеем… – прошелестели, прогудели несколько голосов. – Стережет хозяин. Сам стережет.

– Меня проведете? – строго спросил Куприян.

Он знал: духи не всесильны. Они знают многое, но не все; могут многое, но не все. А главное, что отличает их от человека – у них нет силы воли. Они неспособны терпеть, одолевать себя, пересиливать себя и свой страх. Тот, кто может это делать, будет господином над ними.

– Проведем, – тихо скрипнула грязная старуха голосом старой скамейки.

– Ведите! – Куприян встал с песка.

Он еще не отдохнул, но время было дорого.

– А ты посмеешь ли? – ехидно прогудел старик с лошадиными ногами; звался он Конобой. – Хозяин сам дорогу открывает!

– Пусть только откроет. Я-то уж не сробею.

Духи дружно загудели, собрались вместе и белесым роем взмыли вверх. Куприян двинулся за ними по берегу, но вскоре остановился.

Перед ним на самой границе земли и воды темнела некая громада. Куприян на миг опешил – он знал, что это такое. Змеев камень! Валун величиной мало не с избушку, по которому само озеро в незапамятные времена называлось Змеевым. Но почему он здесь – они ведь на другом берегу, со стороны болота! Как же он обогнул озеро и не заметил?

Духи подлетели к камню и начали кружить над ним, множеством голосов напевая дикую песню без слов. Духов, которым Куприян дал имена, было всего шесть, но голосов он слышал многие десятки. На самом деле духи – что комариная стая, бесчисленная и неразличимая; можно слепить из комаров некий ком и дать ему имя, но он все равно не обретет ум и душу, подобную людской.

А потом раздался звук, от которого у Куприяна мороз пробежал по хребту и волосы шевельнулись на голове, – скрежет раскрываемой пасти камня. При лунном свете он видел, как верхняя часть громадного валуна поднялась и нависла крышкой. Перед Куприяном открылся проход в бесконечную черноту. По ней струились белесым светом жилы, а обрамляли проход длинные, острые, загнутые назад змеиные зубы. Каменная пасть распахнулась во всю ширь – даже будь Куприян вдвое выше ростом, и то прошел бы, не нагибаясь.

– Все пятеро – за мной! – недрогнувшим голосом приказал Куприян.

И шагнул в пасть, переступил через нижний ряд зубов, стараясь не задеть.

Перед ним был узкий, но высокий проход, похожий на нору. Через несколько шагов позади раздался скрежет – пасть закрылась, но Куприяна это не озаботило: из таких мест всегда выходят не там, где входили. Духи летели перед ним, освещая путь белесым тусклым светом. Куприян делал шаг за шагом, замечая, как тропа опускается, а дышать становится труднее. Проход расширялся, но от этого не делалось легче. Напротив, казалось, что эта тесная темнота заполонила весь мир и из нее не будет вовсе никакого выхода. Осознанным усилием воли Куприян давил в себе страх, что норовил поднять мерзкую голову в глубине души: испугавшийся пропадет. В таких делах выручает бесстрашие, а неспособному держать страх в узде нечего делать в колдунах.

Куприян шел по неоглядному полю, засеянному одной темнотой. Над головой гудели ветра и слышался плеск озерных волн. Вот он заметил, что духи остановились, сбились в стайку и зависли. Когда подошел, услышал журчание.

Дорогу преграждал бьющий из земли ключ с черновато-серой водой. Куприян подошел и наклонился. Было видно, что яма ключа, будто колодец, уходит на большую глубину. Куприян смотрел, бросив взор вниз, будто зоркий камешек; тот все опускался, опускался, и вода перед ним немного светлела. Там на дне что-то было. Смутно различались очертания лежащего тела. Вокруг него носились зеленоватые блики света… или мелкие живые существа вроде мух… Раздавалось жужжание, в котором постепенно стали проясняться отдельные голоса. Куприян прислушался: каждый голос повторял одно-единственное слово. Голоса были разными: высокими и низкими, тонкими и грубыми, приятными на слух и визгливым скрипучими, свистящими, воющими, булькающими, шипящими, хрипящими. Иные напоминали грохот камней, другие шелест сухой листвы. Одно свойство у них было обшим: все эти слова, произносимые ими, не имели никакого смысла.

– Авизу… Авизу… Авизу…

– Авиту… Авиту… Авиту…

– Аморфо… Аморфо… Аморфо…

– Хекеш… Хекеш… Хекеш…

– Одем… Одем… Одем…

– Эйлу… Эйлу… Эйлу…

– Татрота… Татрота… Татрота…

– Клобата… Клобата… Клобата…

– Пирташа… Пирташа… Пирташа…

Что это? Заклинание?

Жужжание сделалось яснее, в нем стали проступать отдельные понятные слова.

– Имя мне Анавардалея…

– Имя мне Патаксарея…

Понятных слов стало еще больше, и тут Куприян наконец понял, что такое слышит. Имена. Это были имена бесов или бесовок, здесь, в своем обиталище, не имевших зримых обликов: имя каждой было ее обликом.

– Душительница младенцев…

– Душительница детей…

– Уносящая детей…

– Топчущая детей…

– Жница детей…

– Детская смерть…

– Ночная давительнциа…

– Горе матерей…

– Безвозвратная…

– Кровопийца…

– Хватающая…

– Ненасытная…

Вдруг Куприян увидел совершенно четко увидел то, над чем они вились, как будто мог достать рукой. Это была молодая женщина: ясное лицо с закрытыми глазами, золотые волосы…

А голоса слились в один и запели мощным хором:

– Гилу! Гилу! Гилу!

– Лилит! Лилит! Лилит!

И только Куприян подумал – это ее имя, имя главной среди них! – как в лице лежащей проступило ясное сходство с Устиньей. Вздрогнув, Куприян наклонился ниже, но тем словно зеркало разбил: лицо пропало, сменилось видением голого черепа среди кучки костей, а потом осталась одна водяная рябь.

Опомнившись, Куприян отшатнулся.

– Мать-вода, государыня вода! – зашептал он. – Царь морской, царь речной, царь озерный! Прикажите мне воды брать, чары снимать!

И черпнул горшком из ключа. Вода, потревоженная прикосновением, вскипела и ринулась на Куприяна, окатила с головы до ног. Он не понял, была ли она ледяной или обжигающе-горячей; сквозь всю одежду его обожгло и толкнуло, так что он едва устоял на ногах, прижимая к груди горшок.

– Идем! Скорее! – подвывали духи. – Скорее! Бежим!

Куприян пошел вдоль ручья, текущего из ключа. Позади него слышался яростный плеск, будто волна нагоняет и вот-вот накроет с головой. Поглотит, закрутит, перевернет вниз головой, перекроет воздух…. А потом сомкнется пастью чудовища. Но Куприян не оглядывался, а все ускорял шаг. Вода в горшке яростно кипела и шипела, как против воли пойманное злое существо.

Тропа пошла вверх. Под ногами что-то зашуршало, потом вдруг на тропу впереди упал лучи бледного света. Куприян огляделся: он стоял в лесу, а под ногами у него текла вода. Повернув голову в сторону вдоль потока, увидел ветви кустов, луну в вышине, льющую серебристый свет на широкую водную гладь.

– Талица… – прошептал Куприян, сообразив, что стоит в единственной речке, впадающей в Игорево озеро.

Вода в горшке медленно ходила волнами меж глиняных стенок, успокаиваясь. Куприян снова сел на землю. Он был весь мокрый, пробирала дрожь холода и усталости. Ночь была на исходе, и он так обессилел, что едва смог установить горшок на песке и разжать онемевшие руки.

– Давай, Конобой, Комяга, огонь разведите, пока я тут от холода совсем не окочурился! – велел он.

Произнося имена своих шишиг, вспомнил духов озера. Кто знает имя, тот имеет власть… Но если бы он запомнил хоть одно! В памяти только и осталось, что гул и жужжание, вой и неразборчивое гудение.

В кустах слышался треск ветвей, ломаемых незримыми руками. Куприян вытянулся на холодной земле и подумал: а все же хорошо иметь слуг, которые не устают.

* * *

Когда Куприян очнулся, было уже утро, причем не ранее: солнце стояло высоко. Впервые после зимы Куприян заметил: веет не ночной стужей, а утренней свежестью, значит, и впрямь лето не за горами. Птицы пели, в лесу было тихо и прохладно. На ветвях берез ясно виднелись полураспустившиеся листочки. Вспомнив свои ночные походы, Куприян с тревогой заглянул в горшок. Вода в нем выглядела обычной, прозрачной, в ней плавало несколько веточек, а на дне сидела большая лягушка. Куприян быстро окинул веточки взглядом: пять. Лягушкой прикидывается Темнуха. На его взгляд она ответила угрюмым взглядом: ну, сижу! А куда деваться?

Размявшись, Куприян умылся в речке, поправил волосы и одежду. Живот подводило от голода, будто неделю не ел, но чему и дивиться: походы на тот свет отнимают много сил. В одной руке бережно держа горшок, а в другой – дедов посох, Куприян двинулся по тропкам вдоль озера. Сначала нужно вернуть деду Заморе посох, а потом спешить в Сумежье. Как раз пока он дойдет, мужики оттуда отправятся строить обыде́нную часовню возле девы в домовине. А может, уже и явились. Куприян прислушивался на ходу – не слышно ли стука топоров и шума работы? Но было довольно тихо, присутствия где-то на озере множества людей не замечалось. Может, сумежане передумали?

По пути к избушке деда Заморы нужно было миновать отмель, которую Куприян уже прозвал Гробовищем. Третий, кажется, раз он идет туда – и все еще надеется, что домовина с девой исчезнет, как и появилась, перестанет наводить смятение в Великославльской волости. Сам знал, что надежда тщетна. Эта дева, кто бы она ни была – опасна, наведенный на Устинью непросып – ясное тому свидетельство. Не покидая домовины, лежащая дева, застрявшая между живыми и мертвыми, способна постоять за себя и наказать противников. Куприян крепился, не привыкнув считать себя слабее соперника, но не мог одолеть тревоги, гнездящейся в глубине души, как тонкая змейка под кочкой. Очнется ли Устинья? Не причинен ли ей какой худший вред? Сердце обрывалось при мысли, что такая умная, честная, как говорят, состоятельная девушка может от порчи навек потерять волю и разум, стать дурочкой…

Куприян вышел на знакомую поляну… и охнул в голос, замер. На месте, где еще вчера стояла среди синих цветов домовина, теперь высилась часовня! Совсем небольшая, рубленая, с дерновой крышей, она выглядела сестрой избенки деда Заморы, только с деревянным крестом на коньке. Главное отличие – у нее не было двери, поскольку вовсе не было передней стены. С первого взгляда стало ясно почему: у дальней стены стояла на небольшом помосте закрытая домовина. Над ней на стене висела икона Богоматери с маленькой Параскевой Пятницей на руках[12], какие были здесь в ходу: резная, деревянная, в пол-аршина высотой. Все вместе напоминало те домовины, в каких в поганские времена хоронили – маленькие домики в лесу, поставленные на пеньки. В них еще оставляли оконца, чтобы в поминальные дни класть внутрь угощение для навий…

На этом сходство не заканчивалось. Как при всякой древней святыне, деревья вокруг часовни были обвязаны белыми рушниками и даже просто мотками пряжи. Висело несколько рубах. Возле домовины стояли горшочки – видимо, с угощением, белели в траве яйца.

Из живых Куприян был здесь не один. Две бабы стояли на коленях перед домовиной и молились. Куприян смотрел в изумлении, не веря своим глазам. Он не раз наблюдал обыде́нное строительство, но все же увиденное походило на чудо. Еще нет полудня, а часовня готова, да и щепок вокруг не валяется. Будто издавна тут стоит. Не работали же сумежане ночью!

Или это… чудо Господне? По коже пробежал холодок. Что если часовня для девы возведена без участия людей… руками ангелов? Оттого и тихо так было. Получается, что деву Проталию, или как ее там, и правда послал бог? Тогда наведенный ею непросып – гнев божий, а он, Куприян, опять выходит противник Господа, такой же, каким был в юности?

От страха, гнева, тоски душа перевернулась. Ощутив желание отшвырнуть прочь свой горшок с водой из нижнего источника и своими помощничками, Куприян все же сдержался и осторожно поставил его на землю. Выбросить шишиг нетрудно – трудно потом найти, и этот труд он только что испытал на себе.

Если бы Куприян мог издали слышать бабьи молитвы у часовни, они бы поразили его не меньше самого ее появления.

– Святая прекрасная Евталия сидит край моря, имеет при себе нянек, и мамок, и верных служанок. Говорит в море для избавления рабов божьих от скорби и болезни, от прокоса и урока, и посылает своих нянек, мамок и верных служанок, и дает сей песок рабам божиим для исцеления…

Одна баба закончила молитву, с поклоном взяла от домовины горсточку песку, завязала в лоскут и убрала за пазуху. Обернулась и хотела идти – взгляд ее упал на Куприяна на краю поляны. Куприян узнал Совею – из Усадов. В то же миг и она, узнав его, переменилась в лице и испуганно отшатнулась – едва не села на домовину.

– Бог помочь! – торопливо крикнул Куприян. – Совея! Ты чего скачешь?

Баба похлопала глазами. На их разговор обернулась вторая: пожилая, полная баба Палага. Она тоже подобрала горсть песка, ссыпала в припасенный лоскут и направилась к Куприяну.

– Ты, что ли, колдун? – Остановившись шагов за пять, она пристально оглядела Куприяна. – Черти, никак, назад тебя принесли? Или это бес какой в твоем образе?

Это неласковое обращение не смутило Куприяна – было не до того.

– Тетка Палага! Как же так быстро часовню-то выстроили – ночью, что ли, трудились?

– Какое ночью! В один день, как собирались, так и возвели всем миром. На другой день, как ты сгинул.

– На другой день? Сгинул? Я вчера ушел, под вечер!

– Хиии! – Палага взмахнула толстой рукой. – Слышь, Совка, что он говорит! Вчера, мол, ушел! И сам не ведаешь, где тебя черти носили!

– Ты о чем? – Куприяна пробрал холодок неприятных предчувствий.

– Шестой день часовня стоит! Стало быть, седьмой день, как ты сгинул. Уж всем в волости ведомо – Куприяна-де барсуковского черти унесли! Как ушел, так и пропал, и ты что хочешь делай!

– Седьмой день! – Куприян схватился за голову. – Неладная сила!

– Уж истинно. А ты неладную силу здесь не поминай! – сурово велела Палага. – Здесь, при матушке нашей, – она показала на часовню, – а то разгневается еще пуще, вовсе тебя со свету сживет, и ты что хочешь делай!

– Матушки?

– Дева Евталия, святая новоявленная, теперь под своим святым покровом волость нашу хранит. Уже в каждом погосте кому-нибудь да являлась во сне, особенно тем, у кого родня хворает. Она и велит: помолись, дескать, у гроба моего, песочку возьми – и будет человек здоров. Вот и я пришла – сынок к меня меньшой, Силванушка, захворал от того идолища.

Куприян обвел глазами поляну. Седьмой день… Вот откуда тут и часовня, и рушники, и подношения! Уже неделю вся волость сюда молиться ходит!

Но как же… Устинья? Если его не было неделю… В самом этом ничего особенного: кто же не знает, что на том свете время течет по-иному? Для него прошла одна ночь, а в белом свете мог пройти миг единый – или целый год.

Хорошо, что не год! Мысль об Устинье заставила Куприяна сбросить оторопь. Он еще раз глянул на домовину – даже закрытая, та имела величественный и горделивый вид, – подхватил свой горшок и пустился прочь как мог быстро, чтобы только не расплескать воду.

Глава 10

Два-три раза в день Мавронья прибегала к Демке: проведать и принести что-нибудь поесть. Демка явно пошел на поправку: лихорадка его отпустила, он больше не впадал в забытье и быстро возвращался к прежним силам. Но тело здоровело, а душу не отпускала тревога. Дева в домовине явственно не снилась ему, но в полудреме утром и вечером он часто слышал тихий, игривый, дразнящий смех где-то в отдалении. Смех этот намекал на что-то звал, обещал… Звучал не угрожающе, даже ласково, только холодные мураши бежали по спине от этой ласки.

На второй день после умывания с урочной травы Демка уже ходил по избе, на третий – выбрался во двор, на весеннее солнышко. Там и услышал кое-какие новости. Часовня при домовине построена, теперь бабы ходят туда молиться, приносят песочек, и всякому, кого треплет лихорадка-повесенница, песок тот помогает. Устинья все лежит у Еленки, поповой вдовы. А Куприян как сквозь землю провалился – прямо на тот свет. Третий день как ушел к Игореву озеру и с тех пор не показывался.

Такие новости утешить Демку никак не могли. На следующий день, когда уже смеркалось, он оделся, причесался и пошел к поповскому двору. На осторожный стук вышла Еленка. В избу не впустила, но подтвердила: Устинья так и лежит без памяти. Дышит, признаков хвори нет, но и сознания нет. Трижды читала над ней молитву «от непросыпу», да толку не было. Тогда Демка смущенно вынул из-за пазухи лоскут с песком, который ему принесла Устинья: может, поможет? Его не оставляло подозрение, будто Устинья взяла себе его болезнь, и это чувств так его грызло, что он предпочел бы снова захворать. Еленка посомневалась, но узелок песка взяла. Оказалось, напрасно: назавтра, снова пробравшись туда в сумерках, Демка узнал, что никаких перемен узелок святого песочка не произвел.

На пятый день он счел себя довольно окрепшим, чтобы отправиться в кузницу. Махать тяжелым молотом ему еще было не под силу, но он не сомневался, что Ефрем ему работу найдет. Лишь бы не сидеть одному в своей полутемной пустой избе, когда голову наперебой одолевают мысли об этих двух девах: одна слишком живая для мертвой, а вторая – слишком мертвая для живой. Мавронья твердила, что ему бы сходить к новой часовне и поблагодарить деву Еталию за исцеление, но все в нем противилось этой мысли, и он отговорился слабостью.

Каждый вечер, как темнело, Демка приходил тайком к поповскому двору, тихо стучался и полушепотом разговаривал с Еленкой. Если бы знать, чем помочь! Он собрался бы с духом сходить хоть к домовине, хоть куда, лишь бы не знать, что девушка, исцелившая его, лежит как мертвая. Его вина, дурака! Лучшая девка в волости – пропадет из-за него, бесомыги! Не трогал бы он ту домовину, не получил бы пощечину мертвой руки, не захворал бы… Еленка, с которой он наконец этими мыслями поделился, утешала его: Евталия сама явилась Устинье, знать, такова Божья воля. Он ведь, Демка, ей никто! Это да, это верно, вздыхал он и брел к себе.

И куда же запропастился Куприян! Только от дядьки Устинья и могла ждать помощи. Если же и тот не воротится, она ведь так сто лет пролежит во власти «спящей немочи»[13], пока не иссохнет, пока не остынет кровь и не перестанет биться сердце… Пока не станет как та дева в гробу, какой ее увидели сумежане.

Собственная родная изба, наполненная этими мыслями, стала для Демки неприятной и страшной. Делать ему было нечего, даже лучину жечь не для чего, но и сидеть впотьмах невыносимо. Попрощавшись с Еленкой, он до полуночи торчал на бревнах под поповским тыном, когда в избе уже спали. Смотрел на месяц, слушал, как на ручье, Меженце, просыпающийся мир мертвых урчит, рычит и заливается десятками лягушечьих голосов. Все прежние проказы стали в его глазах бессмысленными. Удар мертвой руки в один миг сделал то, что родне, крестной и наставникам не удавалось много лет: Демка вдруг опомнился и повзрослел. Пытался повторять молитвы, которым его учила Устинья, но только и мог вспомнить железные стены и замки, ключи, отдаваемые на хранение звездам.

Вернувшись наконец к себе, засыпал Демка с трудом. А в тяжких снах перед ним появлялась бесчувственная Устинья: высохшая, ломкая, невесомая, словно дохлая стрекоза, оставшаяся молодой и одновременно постаревшая лет на пятьдесят… Даже думал, не отпроситься ли у Ефрема и не съездить ли в Усть-Хвойский монастырь. Пусть мать Агния за Устинью помолится, она умеет! Ефрем скажет, да что тебе до Устиньи? Но кто же еще о ней порадеет, когда и дядьку бесы унесли? Демке было неловко от этих мыслей – не привык он заботиться о ком-то, но они не отставали.

Трава еще не выросла настолько, чтобы можно было выгонять скотину, Ярила Зеленый оставался впереди. Но вдруг на Сумежье пролилась с ясного неба совершенно летняя жара. Когда Ефремов сынишка прибежал звать отца обедать и Ефрем с Демкой вышли из кузницы – жарко было даже в одной рубахе. Кузня стояла за предградьем, возле Меженца – чтобы не сжечь весь посад, если что, – а жил Ефрем в самом Погостище, внутренней части селения, и по дороге им нужно было пройти почти через все Сумежье. Выйдя к Власию, Демка сразу понял: что-то происходит. Возле поповского двора толпился народ – по большей части бабы. Приближалось начало сева, мужики были в полях. При виде толпы на Демку нахлынули разом и надежда, и тревога.

– Что там? – Забыв про обед, он подошел к толпе. – Случилось что? Очнулась она?

И от одного этого слова «очнулась», пусть произнесенного собственным голосом, на миг показалось, что с плеч упала тяжесть шириной во все небо.

– Иии, куда там! – Ваволя, молодая баба из Параскевиных соседок, махнула рукой. – Как лежала, так и лежит. Говорят, ведьма она.

– Чего? Вавка, ты сдурела?

Эту бабу Демка хорошо знал: на пару лет его моложе, она ходила в девках в те же годы, когда он числился в женихах. Когда-то престарелый и плохо видящий отец Горгоний окрестил ее мужским именем Вавила, и, видно, от этой путаницы она получилась довольно бестолковой, однако была удачно выдана за разумного и степенного Павшу.

– А чего я? Люди говорят! – Ваволя сунула рукой в сторону толпы. – Что, мол, как святую Талицу к нам принесло, Устинька ума лишилась, так и лежит, не шелохнется. Стало быть, ведьма она. И надо бы ее убрать из Сумежья куда подальше, пока беды не…

Не дослушав, Демка полез через толпу к воротам. Его пихали и ругали, но он не замечал: дело привычное.

– Уж я и песочек приносила, и камушки от гробика! – громко жаловалась перед самыми воротами тетка Середея. – А они как хворали, так и не делается им лучше! Уж я и так, и этак, и бабу Параскеву звала к ним – ну что ты будешь делать!

Два сына-близнеца Середеи, Костяш и Осташ, ходили в младших приятелях Демки. От Мавроньи он уже слышал, что они слегли вслед за ним.

– Вот мне тетка Ахимья и говорит: никак из-за ведьмы, ведьма им поправиться не дает! А кто у нас чужой в погосте-то – она и есть, Устинья!

– Так есть способы верные, как ведьму распознать! – наставительно сказал старик Савва. – Вот вы бабы, народ бестолковый! Или не знаете?

– Чего же не знать? – загудели вокруг. – Коли застанешь в хлеву лягушку, лапу ей перебьешь – и назавтра которая баба будет со сломанной рукой, та и ведьма!

– А кто разве в хлеву у себя Устинью заставал?

– У нее разве рука сломана?

– Ничего у нее не сломано! Еленка говорила – лежит, будто спит, а так все у нее цело.

– Так в том-то все и дело! – горячо вступила сама Ахимья, бойкая старуха, тетка Середеи. – Я еще в девках была, у нас в Выдрах был случай. Видели одну бабу в чужом хлеву, коров портила. Сказали ее мужу, а он говорит: жена моя дома, вон она спит! Смотрят: и правда, спит баба у себя. Стали ее будить – а она не просыпается! Она двоедушница оказалась: тело спит, а душа бродит где хочет и разные дела творит! Сама спит, как бесчувственная, а ее тут и нету! И никак не разбудить – пока еще дух назад воротится! Тот же самый случай и с Устиньей вашей! Двоедушница она, тело здесь, а самой нету! И поди знай, где она бродит! Какие недуги на людей напущает!

Толпа загомонила так громко, что едва пробился голос деда Саввы:

– А еще есть способ, метлу на дорогу положить, и ведьма ни за что через нее не перейдет.

– Так она вовсе ходить не может. Что же, нести ее теперь?

– То-то и худо, – сказала старая Ираида, – все вроде как помирает, а помереть не может! Так оно с ведьмами и бывает, кто своих чертей не сдал.

– Еще ведьма костра купальского боится, никогда к нему не ходит.

– Да Устинья ходила к костру, – сказала Ваволя, и пара девок в толпе подтвердили. – Не боялась она.

– Прыгала даже через костер, стало быть, не ведьма. Демка, правда же?

Юлитка заметила Демку, и все повернулись к нему.

– Вот, он знает! – Середея ему даже обрадовалась. – Скажи, Бесомыга, изурочила ведь тебя Устинья?

– Не урочила она меня, а ее саму кто-то изурочил! – сердито ответил Демка.

– Да кто же? – напустилась на него Середея. – Нету у нас в Сумежье колдунов! Еще батюшка Касьян всех повывел, пока сам не сгинул!

– Я как молодой был, – вставил дед Овсей, – так если какая баба была ведьма, ее в воду бросали. Станет тонуть – честная, а коли вода ее не принимает, так ведьма.

Гул усилился. Хоть Устинья и пользовалась доброй славой, последние события растревожили и напугали народ. Ее загадочный сон не давал людям покоя, казался знаком беды.

– Так давай… – загомонили сперва в задних рядах. – Река-то вскрылась…

– Еленка ее не отдаст.

– Арсентий! Где Арсентий! Пусть за ним сбегают. Коли он скажет, так как ей не отдать?

Демка пробился к самым воротам и встал перед ним, решительно оттеснив тетку Середею.

– Ты чего пихаешься, баламут! – Она, не оставаясь в долгу, пихнула его в плечо.

– Подойдите только, косоплётки[14]! – Демка с вызовом оглядел толпу, потом быстро глянул по сторонам, прикидывая, где бы взять хоть кол. – Кто ее вздумает тронуть – руки-ноги повыдергаю и другим концом вставлю!

Шум усилился, взлетел к небесам. Побежали слухи про свару, из всех ворот показывались люди. Появился хмурый Ефрем: его из-за стола подняла весть, что подручный, пропавший по дороге, успел ввязаться в драку. Но Демка еще только примеривался. Драться с толпой баб ему не приходилось, но отступать он не собирался. Он понимал: защищая ту, кого считают ведьмой, он и себе славу испортит, если есть куда. Но помнил он и то, как они с Хоропуном ворвались к Куприяну, заикаясь от страха, а там их приютили и успокоили. Даже покормили и спать уложили. Вспоминал он тот вечер со стыдом, и то, что теперь нашел в себе решимость противостоять орущей бабьей толпе, подкрепляло его уважение к себе, хоть он и не имел времени сознать это. Знал только: не сойду с места, хоть вы деритесь. Не покажет же он себя слабее, чем старик и девка! Мужик он или кто?

– Демушка, уж ты бы не лез в это дело, желанной мой! – причитала где-то в задних рядах Мавронья. – Только было встал… Может, не в уме еще?

– Да когда ж Демка в уме был?

– Ошалелый он у тебя, Маврушка!

– Порченый!

– Ведьма его себе на службу нарядила!

– Что, Демка, никак Устинья на тебе верхом ездила на ихнюю ведьмину гулянку! – закричал, смеясь, Тихоля, из Параскевиных зятьев.

– А сама была без ничего! – заржал Гордята Малой. – И как тебе?

– Понравилось, знать, коли заступается!

– Да он обмороченный!

– Она ж на него ворожила, чего он хворал-то! Вот и приворожила!

– Давайте и его в воду! – закричал в задних рядах кто-то самый смелый.

– Ведьму тебе жалко? – вопила перед воротами тетка Середея, почти заглушая всех остальных. – А сынков моих тебе не жалко? Дружков-приятелей твоих! Всю родню ты ради той ведьмы готов покинуть! Одно слово – бесомыга ты, совести у тебя нет! А до ведьмы той я доберусь! Еленка! – Середея принялась колотить в ворота. – Отворяй! А то мы ворота выломаем!

– Отойди, тетка! – Демка снова ее отпихнул. – А то как бы руки не переломать, об чужие-то ворота!

– Людиии! – завизжала Середея. – Слыхали вы! Мне Бесомыга грозит руки переломать!

– Да мы сами ему переломаем!

– Давно тебя, Демка, не били!

– Едва на лубок не присел, а как встал, за прежнее принялся!

Еще во время этой перепалки Демка привычным глазом выцепил несколько тонких бревнышек, валявшихся под поповским тыном: еще прошлым летом отец Касьян нанимал Ираидиных внуков подправить тын, а лишние колья они так и бросили.

– Рррразойдись! – привычно рявкнул Демка, подхватывая с земли кол.

Пролежавший целый год, тот уже немного подгнил, но в дело еще годился.

– Зашибууу! – орал Демка, размахивая колом над головой.

Зашибить кого-нибудь на самом деле он не стремился, но бабы, истошно вопя, хлынули в стороны.

– Да что ж это деется!

– Убивают!

– Бесомыга сбесился!

– Арсентия зовите! Трофима!

– Люди добрые, убивают!

– Да где мужики, пусть его уймут!

Толпа отхлынула шагов на десять, Демка остался перед воротами один с колом наперевес. Положение было угрожающим: подойди сейчас бабам на помощь хотя бы два-три мужика, тоже с дубьем, он мигом окажется опять в том же хвором положении, из какого только что выбрался, – а то и с проломленной головой.

– Демка, не дури! – крикнул Ефрем, не приближаясь. – Бросай кол!

Скрипнули рядом ворота – калитка приоткрылась, выглянула испуганная Еленка.

– Заходи! – торопливо велела она.

– Не пойду! Я их всех разгоню, поперешниц чертовых!

Демка ничуть не боялся – вспыхнуло в нем знакомое упрямство, закипела кровь. Уж Воята Новгородец не отступил бы, будь перед ним толпа настоящих упырей, а он чем хуже? Чай, грамота греческая тут не требуется!

– А ну разойдись!

Никто сначала не понял, откуда прозвучали эти слова. Удивился и Демка: завертел головой, держа кол наготове. Низкий, рокочущий голос накрыл разом всю площадь перед Власием, а потом…

Воздух прорезал женский визг, следом еще один. Толпа раздалась в стороны, дрогнула, распалась на части, а потом люди побежали со всех ног. После одни говорили, что своими глазами видели перед Власием огромного медведя, другие слышали о нем, третьих просто обуял непонятный страх.

Несколько мгновений отчаянной толкотни – и толпа рассеялась, будто ветром сдуло. Зато Демка ясно увидел перед собой рослого медведя: стоя на задних лапах, тот был выше его на голову.

Задохнувшись от ужаса и неожиданности, Демка снова вскинул кол. Это уж точно колдовство – откуда медведь возьмется посреди погоста!

– Да это я, дурак! – знакомым голосом сказал медведь. – Кол бросай.

В глазах прояснилось – вместо медведя перед воротами очутился Куприян с каким-то горшком, прижатым к груди. От громадного облегчения кол сам выпал из Демкиных рук.

– Заходите скорее! – торопила их Еленка, открыв калитку. – Куприян! Ну наконец-то! Где ж ты пропадал целую неделю!

– В навях[15], вестимо! – Куприян протиснулся мимо ошалевшего Демки. – Ну, ты идешь, Добрыня-богатырь?

Озираясь и больше не видя поблизости врагов, Демка пролез вслед за Куприяном. Кол унес с собой, но, пройдя через двор, прислонил к крыльцу – не тащить же в дом.

В избе ждала изнывающая от тревоги Тёмушка.

– Что они там? Что?

– Ничего! – успокоила ее мать. – Разбежались. Куприян пришел.

– Дядя Куприян!

– Я уж думала, разорвали тебя… – тихо сказала Еленка, взглядом напоминая: кто именно, как она знала, мог разорвать ходящего меж тем и этим светом.

Но эти опасности Куприяна сейчас волновали мало.

– Как она тут?

– Лежит! – Еленка показала на занавеску при бабьем куту, где они устроили Устинью. – Каждый день вдвоем молимся, да пока толку мало.

– Теперь будет толк.

Куприян знаком попросил отодвинуть занавеску и осторожно поставил свой горшок на край лавки.

В подпечье что-то завозилось, загремело, даже зарычало – и весьма сердито. Тёмушка охнула и отскочила.

– Платонушка, потише! – прикрикнула Еленка.

– Ничего, мы ненадолго! – утешил Куприян здешнего домового: ясно было, тот учуял присутствие чужих шишиг и воспринял это как оскорбление.

Из подпечья полетели щепки. Куприян подобрал попавшуюся среди них палочку и велел:

– Полезайте сюда, неладная сила!

Из горшка сами собой вылетели пять веточеи, присели на палочку и приросли. Потом, разбрызгивая воду, выпрыгнула крупная лягушка, обиженно покосилась на Куприяна, подпрыгала к палочке… и каким-то образом юркнула в нее. Только мокрые следы остались на половицах. Демка от двери наблюдал за этим, вытаращив глаза. Еленка и Тёмушка остались невозмутимы. Тёмушка, двенадцать лет прожив у лешего, видела и не такое.

Но едва лягушка исчезла, как Демка о ней забыл и снова перевел взгляд на бабий кут. Еленка и Куприян загораживали от него лежащую на лавке Устинью, а ему так хотелось бросить на нее хоть один взгляд! Хоть убедиться, что она не такая, как ему мерещилось, – высохшая и потускневшая, с обтянутой желтой кожей черепом… Но подойти поближе его не звали, а соваться сам он не смел. Спасибо, что хоть в избу пустили, а дальше было не его ума дело.

Куприян подошел к лавке и какое-то время смотрел на племянницу. Потрогал ее лоб, проверил бьючую жилку на запястье. Потом кивнул Еленке:

– Поднимешь ее?

Та обхватила девушку за плечи и подняла в сидячее положение, поддерживая сзади.

– Тёмушка, подержи ей голову!

Тёмушка метнулась и приподняла свешенную голову Устиньи. Куприян черпнул горстью воды из горшка и забормотал чуть слышно: про чисто поле, сине море, бел-горюч-камень, про две зари – Утреннюю и Вечернюю, которые посылают черна Ворона Вороновича на тот свет за живой водой…

– Как скоро и борзо с камня вода течет, так бы скоро стекли с рабы Божьей Устиньи всякая порча и притча, уроки, призоры, страхи и переполохи, костоломы и непросыпы, прикосы ветряные, утренние, денные, вечерние, полуночные…

Бормоча заговор, он снова и снова умывал Устинью водой из горшка; вода капала с ее опущенного лица, стекала на руки Еленки и Тёмушки, слегка обжигая и тут же рассеиваясь искрами. Это была непростая вода, и обе они понимали: не Ворон Воронович, а сам Куприян сходил за ней туда, куда обычным людям ходу нет.

– А вы, неладная сила, – Куприян заговорил совсем без голоса, чтобы имена его помощничков не расслышал никто из живых, – Темнуха, Вихрушка, Комяга, Моченец, Конобой, – возьмите те призоры и уроки, порчу и притчу, понесите с рабы Божьей Устиньи на темные леса, на сухие боры, по мхам, по болотам, по гнилым колодам. И не бывать им более на свете белом, не стаивать на рабе Божьей Устинье отныне и вовеки веков – днем при солнышке, ночью при месяце, при частых звездах, при буйных ветрах, на молоду месяце, на исходе месяце, в каждое время, в каждый час!

Порыв ветра метнулся по избе – один, другой, третий… Каждый касался головы Устиньи и вылетал в чуть приоткрытое оконце.

А потом Устинья сильно вздрогнула, лихорадочно вскинула голову и закашлялась. Тёмушка радостно вскрикнула; Еленка ахнула; Демка безотчетно сделал два шага к ним, но опомнился и опять отошел.

– Милостивый Боже!

– Устя! Ты жива!

– Луна… – хрипло выкрикнула Устинья. – Она заберет… луну…

– Устя! Какую луну? Очнись!

Устинья повела вокруг вытаращенными глазами, и взгляд приобрел осмысленное выражение.

– Дядька! – прохрипела она. – Что ты делаешь! Чего я вся мокрая?

Обычно ясный голос Устиньи стал сухим и ломким, но это был ее голос, он звучал осмысленно, и Демка почти невольно перекрестился. От громадного облегчения внутри что-то оборвалось и опустилось. Она пришла в себя!

– Непросып с тебя смываем. – Куприян отставил в сторону горшок. – Ну, задала ты мне работы!

– Устенька, тебя же тут уже ведьмой выставляют! – Тёмушка сжала ее мокрые руки.

– Ведьмой? – Устинья хлопала мокрыми ресницами. Высвободив одну руку, вытерла лицо. – С чего?

– Как ты?

– Голова кружится… и есть хочу, будто неделю не ела.

– Так и было! – вскрикнула Тёмушка.

– Да я и сам неделю не ел! – вспомнил Куприян. – Елена Македоновна, матушка, сделай божеску милость, покорми нас хоть чем! А то до дома не добредем.

– На змее огненном долетите! – усмехнулась Еленка. – Ты, я вижу, и не тем еще повелевать ныне можешь.

– На змее, не на змее, а облаком укрываться придется. Как бы ваши людишки там нас с кольями осиновыми не ждали, под воротами.

– Людишек я разгоню, – подал голос Демка, радуясь, что тоже может быть полезным.

Куприян обернулся, и позади него Демка наконец увидел Устинью. Выглядела она почти как обычно, только вдоль бледного лица висели мокрые русые пряди из косы.

– Демка… – Ее изумленный взгляд задержался на нем. – Ты здоров? Как ты уже встал так быстро? Я что, сплю?

Устинья тревожно оглядела дядю и Еленку с Тёмушкой, а они так и жались все вокруг нее, будто боялись разрушить круг, внутри которого зародилось и крепло чудо.

– Мы все где? – напоследок спросила Устинья, оглядевшись и поняв, что находится не у себя дома.

Ей стали наперебой рассказывать, что произошло и как долго она пролежала. Еленка, спохватившись, кинулась мешать тесто для блинов. Куприян с Тёмушкой подняли Устинью и повели умываться; Тёмушка, заметив на скамье у двери совершенно обалдевшего Демку, велела ему отвернуться, пока Устинья не оденется и не причешется. Та, кажется, не соображала еще, что стоит перед мужчиной в одной сорочке и растрепанная, как истинная ведьма, но среди всех упавших на нее несообразностей эта была не самой большой.

Потом Куприян попросил у Еленки сито и с ним и со своим горшком вышел во двор. Поглядел на небо, потом пошел по двору, шепча что-то и проливая воду из горшка через сито на землю.

Когда он вернулся, Тёмушка уже расчесала Устинье волосы, заплела косу, помогла одеться. Когда сели за стол, позвали и Демку. Про то, что в начале всей этой кутерьмы шел из кузни с Ефремом обедать, он совсем забыл. Ефрем небось уже давно поел и ушел обратно работать, ругая на все корки исчезнувшего подручного.

Принялись за еду, и Демка, сидевший ближе к оконцу, первым уловил запах влаги и шум дождя. А тот с каждым мгновением усиливался – и вот уже бурные потоки, первые в этом году, лупят по крыльцу и омывают крышу. Теперь-то никто не полезет «искать ведьму», все будут сидеть по домам.

– Возьмите лошадь, – предложила Еленка. – Соловейка смирная, довезет вас. А мы потом заберем как-нибудь.

– Я схожу приведу, – вызвался Демка. – Все равно работа нынче псу под хвост… Пойду с вами в Барсуки, ворочусь с лошадью.

– Лучше так, – сказал Куприян, – мы уедем вдвоем, а ты завтра на заре приходи в Барсуки, возьмешь лошадь и приведешь, как раз ворота Погостища отворят. Сумеешь через закрытые уйти?

– Хе! – Демка издал звук, будто его спросили, сумеет ли он сырое яйцо разбить.

Дескать, да сколько раз я это делал!

– Может, все же провожу? А то прицепятся по дороге еще какие колотовки… Вот тетка Середея, вот перегрыза старая! Попомнит она меня!

– Не привяжутся, – уверенно успокоил его Куприян. – У меня, знаешь, нынче такие провожатые есть… Как ты, Устя? Опомнилась? На лошади позади меня усидишь?

– Да уж усижу. Только бы домой поскорее!

Устинья была еще бледна, но вполне пришла в себя.

– Возьми вотолу! – Еленка подошла с большой вотолой толстого сукна. – Под дождем ехать, застынешь. Нынче такое время…

Она имела в виду опасность весенних недугов, забыв за хлопотами, что нынешняя весна в Великославльской волости не чета прочим. Куприян ушел седлать Соловейку, поповскую лошадь: та везла отца Касьяна в день его исчезновения и последняя видела живым, но никому ничего не рассказывала.

Прощаясь, Устинья обняла Еленку, поцеловала Тёмушку, потом заметила застывшего в углу Демку. Сделала шаг к нему. На поцелуи он не рассчитывал, да и сама Устинья не знала, что ему сказать. Человек, от которого всегда ждали беспокойства, который в самом добром случае мог только «не начудить», вдруг повел себя отважно и даже самоотверженно. Она хотела его поблагодарить, сказать, чтобы поберегся, – но так странно было обращать подобные речи к Демке Бесомыге, что она не находила слов. Да и он имел такой вид, будто хочет поскорее с ней расстаться.

– Я приду завтра за лошадью – расскажу, как тут все, – сказал он, от неловкости отводя глаза. – Езжайте… с Богом.

– Никола в путь, Христос подорожник! – Еленка перекрестила Устинью.

Куприян уже ждал у крыльца с лошадью. Он сел в седло, и Демка еще помог Устинье взобраться и сесть позади дядьки, закутал ее вотолой. Потом отворил ворота, выглянув перед тем и убедившись, что площадь у Власия пуста – только дождь молотит по земле и весело скачет по лужам.

– Ну, неладная сила… – пробормотал Куприян и добавил что-то, чего никто не расслышал.

Куприян с Устиньей выехали за ворота, Демка глянул вслед… и заморгал сквозь текущую по лицу дождевую воду. Протер глаза, но не помогло – их не было, они исчезли! Единственное, что он видел – лошадиные следы на грязи, что появлялись сами собой, цепью убегая все дальше от поповских ворот…

Глава 11

«Пропал Куприян! – сказал Еленка, когда Демка с ней прощался. – Сызнова бесам своим предался». Сказала не осуждая, а только сожалея, и качала головой. Несмотря на все случившееся, когда Демка пришел, насквозь мокрый от дождя, продрогший в одной рубахе, к себе в избу и стал растапливать печь, чтобы и правда опять не свалиться, удивительно радостное чувство его наполняло. Будто клад нашел. Вспоминались серые глаза Устиньи, ее напряженный взгляд при расставании: как будто она вдруг узрела в Демке нового, незнакомого человека и не знает, как к нему обратиться. Он и сам дивился этому новому человеку и не знал пока, как с ним быть. Тут старого бы к делу пристроить…

Поднявшись задолго до зари, Демка пустился пешком в Барсуки. Пять верст одолел единым духом, не чуя под собой ног. Повидал только Куприяна: тот отворил на стук, вывел Соловейку, оседлал. Об Устинье сказал, что она еще спит, отдыхает после всего, но Демке велела кланяться. И Демка, вскочив на Соловейку, лихо поскакал назад в Сумежье, и впрямь чувствуя себя богатырем Добрыней, что одолел всех змеев и спас всех княжеских племянниц. Особенно одну, с серьезными серыми глазами. Может, теперь она поймет, что человек он не совсем пропащий? К чему это ему – он не знал, но уже само то, что Устинья будет думать о нем хоть с каплей уважения, казалось подарком.

Утро снова выдалось теплым и солнечным, в Сумежье воцарились мир и благодать. Еще на заре вернув Соловейку на поповский двор, Демка вышел на люди не без опаски, но, к его изумлению, все приветливо с ним здоровались, даже вчерашние бабы-супротивницы, а о столкновении перед поповскими воротами никто и словом не поминал. Ефрем встретил его в кузне без единого попрека, и вскоре Демка убедился, что о вчерашнем, да и вообще об Устинье с ее дядькой все в Сумежье начисто забыли! Видно, и здесь не обошлось без Куприяновых помощничков, но хотя бы стало можно перевести дух и отдохнуть от тревог.

Под вечер в кузне толпились мужики, обсуждали близкий сев. Прошел слух, что видели на выгоне старого пастуха Егорку: сидел, мол, возле своей избенки на выгоне, на солнышко щурился. Никто не знал, где, у какой родни Егорка проводит зиму; когда осенью скотину загоняли в хлев, он исчезал из Сумежья, а его появление означало, что вот-вот пора будет выгонять скотину на новую траву. С тем же приходило время и сева. «Егорий придет – соха в поле пойдет!» – говорили мужики. Возбужденные и обрадованные этой новостью, сумежане толковали, в какой день начинать сев, высчитывали дни до полнолуния, наилучшего времени для этого важного дела.

– Начинать надо в легкий день, – толковал опытный старик Савва, – во вторник, четверг или в субботу. Вот и гляди, когда хороший день выпадет.

Следующее полнолуние после Егорьева дня выпадало как-то далеко, и по пальцам счет не сходился. Решили идти к Трофиму, тиуну боярина Нежаты Нездинича: в Сумежье он теперь оставался единственным грамотным человеком, у него хранился поповский Месяцеслов, и он мог вычислить, когда придет тот самый день, удачный для сева и сулящий хороший урожай.

– Глядеть надо, на Зеленого Егорья какая будет погода, – толковали Савва и Овсей. – Если утро ясное – сев будет ранний, если вечер ясный – то поздний, спешить не надо…

Толпа мужиков повалила вслед за стариками, кузница почти опустела.

– Ну наконец-то пни старые убрались! – услышал Демка, и кто-то тронул его за рукав. – Как жив сам?

Обернувшись, он увидел Хоропуна. Тот несколько раз заходил Демку проведать, пока тот хворал, а теперь его явно распирала некая новость.

– Пойдем прогуляемся. – Хоропун подмигнул Демке, как бывало, когда они задумывали новую проказу. – Поглядим, как там листочки на березах – развернулись или нет?

Разворот листа на березе тоже был приметой близкого сева, о чем недавно говорили. Но у Демки своей земли не было, а Хоропун во всем подчинялся тестю и сам о приметах не заботился, делал, что скажут.

Работу на сегодня окончили, Ефрем собирался домой. Демку в пустой избе никто не ждал с горячим ужином, и в последнее время, после болезни, это начало его тяготить. Лезло в голову: сколько же еще по гулянкам шарашиться, через два-три года тридцать пробьет, а там и старость не за горами. Подрастут новые удальцы, а со старыми костями так не попляшешь, не поломаешься. С гулянок его скоро начнут гнать, а среди мужиков бобылю уважения нет. Неужели так и пропадать задаром? Но что поделать, как поправить дело, Демка не знал. Свою бы кузню завести, кузнец-то человек уважаемый. Усады, вон, деревня большая, а кузнеца своего там нет, ездят оттуда в Сумежье да в Барсуки. Умения и опыта у него уже хватило бы, да кузню завести – куны нужны, а где их взять, когда в избе одна паутина? И кто будет мехи качать, коли сыновей нет?

Хоропун помог прибраться: подмести с пола и собрать в мешок окалину, нападавшую с наковальни, – когда набиралось много, ее снова пускали в дело, переплавляли вместе с крицами, – собрать лом, вынести воду из ведра для охлаждения изделий и набрать новую. Разложив по местам все орудия, Демка наскоро умылся, взял кожух, и приятели пустились через Погостище и посад к ближнему лесу. После зимы все еще казалось удивительным: вечер, прохладно, но светло, и этот свет создавал ощущение безграничной воли. Ощущение это всегда пьянило Демку – так и хотелось идти куда глаза глядят в кожухе нараспашку. Весенний вечер дышал душистой влагой, запах этих самых листочков втискивал прямо в душу твердую веру: все будет хорошо. Как, отчего – Бог весть, но уж как-нибудь устроится. Ты хоть и не юнец, но еще не поседел, ноги ходят, руки держат, голова соображает – и ты еще найдешь свое счастье. Где-то же оно есть…

Россыпью золота в зеленой траве желтели цветочки на высоких тонких стебельках. Проходя, Демка скользил по ним небрежным взглядом, но в душе опасался: чудовищные сестры-лихорадки, что зимовали в снежных горах, еще были здесь, следили за людьми, выбирали новую жертву… Качали головками на ветру, словно посылали зловещее приветствие. Издевательски кланялись: захотим, и ты нам поклонишься! Однажды он вырвался, но вон их сколько – на всех хватит.

– Как там Осташ с Костяшем? – прервал Демка Хоропунову болтовню. – Не заходил к ним? Не пошли на поправку?

Сам он было думал зайти, да побоялся, что при виде его тетка Середея вспомнит столкновение у поповских ворот.

– Живы будут! – отмахнулся Хоропун и огляделся с вороватым видом. – Ты послушай, что я тебе расскажу! – Он еще раз огляделся. – Она ведь мне во сне являлась!

– Кто? – Демка невольно вздрогнул.

– Ну, она! Та, какую мы с тобой нашли…

– И что? – Демка окинул приятеля пристальным взглядом.

Больным тот не выглядел, напротив, казался оживлен и взволнован. Неужто и этого дева Проталица подбивала на поцелуи? Да Хоропун женат, куда ему мертвых дев оживлять?

– Сказала вот что. – Хоропун перешел совсем на шепот. – За то, дескать, что мы ее сыскали, она желает нас наградить. Укажет нам старинный клад литовский…

– Да ты че? – Демка вытаращил глаза от такого поворота.

Немаловажной частью сказаний о литве были байки о литовских кладах. Дескать, пока дошла литва до Игорева озера, много разных богатств награбила, и все они осели в здешних лесах. То ли литва сама их зарыла, то ли те оказались потеряны, когда литва утонула в болоте. В каждой деревне Великославльской волости имелись на примете особые места, где непременно есть клады, и каждое из этих мест было изрыто ямами. Говорили даже, что кто-то находил бочки и котлы серебра, но всякий раз счастливец жил в какой-то другой деревне и знавал его двоюродный племянник чьего-то тестя или шурина, уже покойный.

– А то! – Хоропун в ответ многозначительно выпучил глаза. – Сказала, клады литовские были заложены на тридевятьдесят лет, и вот к Егорьеву дню срок их выйдет. Сказала, коли пойдет смелый человек к Черному болоту, то увидит ночью свет из-под земли. И если не сробеть, то можно клад будет взять. Ты как?

– Ты, что ли, за кладом литовским опять собрался? – с сомнением спросил Демка. – Будто не ходили!

С отрочества, чуть ли не пятнадцать лет назад, они уже не раз ходили в Купальскую ночь к особенным местам – урочищу Тризна, на края Черного болота, к Дивному озеру, – надеясь увидеть тот волшебный свет из-под земли. Зря только в лесу проблуждали, пока другие веселились, и лет десять назад Демка заклялся этими глупостями заниматься.

– Так нонеча не то, что давеча! То мы сами ходили, на свой страх, а то сама дева Евталия знак подала!

– Ну так и иди ищи, коли охота, – хмуро ответил Демка.

От девы Евталии он не ждал ничего хорошего. Даже подумал, не рассказать ли Хоропуну, как она ему самому являлась во сне и что говорила, но неохота было вспоминать тот вечер, когда они мчались, как два зайца, от Игорева озера к Барсукам, от испуга спотыкаясь обо все корни на тропе. Перед Устиньей осрамились…

Но мысль за что-то зацепилась, и Демка оторопел.

– Она ведь и мне про какие-то сокровища говорила…

Речи девы во время болезни Демке помнились смутно. Про какие-то груды серебра она толковала, точно. Где-то возле озера… или в самом озере. Обещала его богатым боярином сделать, если ему то не померещилось в бреду.

– Так что – пойдем? – обрадовался Хоропун. – Не сробеешь?

– Я сробею! – оскорбился Демка. – Ты сам и сробеешь!

– Я не робею! Я как раз и хочу идти!

– А меня чего тогда зовешь? Сам бы и забирал клад.

– Так мы ж с тобой товарищи! – возмутился Хоропун, так что даже его похожие на перья усики встали дыбом. – Ты чего, Демка? – Он даже толкнул приятеля в плечо, будто пытаясь разбудить. – Клад возьмем, разбогатеем! Дворы себе хорошие поставим! Я от Вуколки уйду наконец, надоел он мне хуже горькой редьки! Скотины заведем! Холопов, чтоб работали!

– Да ну тебя! – Мечты эти снова напомнили Демке тот вечер и драгоценные перстни на пальцах девы в домовине. – Сам иди за своим кладом, а мне не надобно.

– Тебе-то не надобно? Ты что, богач какой? Боярин? Купец? Так и проваландаешься всю жизнь, уж скоро борода поседеет! А возьмем клад – в нарочитые мужи выйдем! Я свое хозяйство заведу, а Вуколку к бесам пошлю! Ты себе невесту сосватаешь хорошую…

– Да пусть черт берет тех невест! – Демка сплюнул в досаде, старательно отгоняя мысль, что лучшую невесту ему и с возом серебра не добыть. – Не нужны они мне, и серебро то не нужно.

– Демка, ну, пойдем! – стал упрашивать Хоропун. – Тебе хорошо, живешь сам по себе, как орел, и никто тебе темя не клюет! А на мне этих целая свора висит – и Вуколка, и Хриська, и Агашка! И Поспелка, братец ее, вечно им на меня наговаривает! Нет мочи с ними жить, хочу быть сам себе хозяин! А как тут без клада извернешься?

– Ну так и иди за кладом! Я тебя не держу.

– Да мне ж его не взять! Я у Саввы спрашивал, кому клад сподручнее брать и как. Он сказал, надо, как покажется, в него топором бросить. А еще сказал, что клад за себя мстить будет – кто его возьмет, захворает…

– Вот я и говорю: шел бы ты к бесам с этим кладом вместе! – грубо оборвал его Демка. – Я и так чуть на лубок не присел, а ты сызнова меня в домовину уложить норовишь!

Плюнул и отвернулся: при мысли о домовине пробрала противная дрожь.

– Так ты слушай! – Хоропун обошел его, чтобы снова оказаться спереди. – Одному только человеку клад можно взять и не пострадать! Дед Савва сказал: если кто сирота, вот ему – можно, будет ему от клада счастье и здоровье.

Они уставились друг на друга.

– А ты еще мальцом сиротой остался, – напомнил Хоропун. – Лет с семи, да?

– Да с пяти, пожалуй, – задумался Демка, который, будучи человеком на возрасте, уже лет пятнадцать не думал о себе как о сироте. – Я сперва год или два так у Мавроньи жил, а потом она меня Деряге отдала…

– Все равно ж ты сирота! И еще ты кузнец, силища у тебя немеряна. Уж коли ты топором в клад бросишь – попадешь. А я промахнусь, и что? Пропадет все дело! Жди потом опять тридевятьдесят лет! Не хочешь серебро брать – не бери, но мне хоть помоги! Буду тебе по гроб жизни обязан! Или тебя мертвеница так напугала, что ты теперь к озеру и подойти боишься?

– Не боюсь я! – Демка набычился. – Ну, смотри! Когда пойдем?

– А вот как Егорка покажется, стало быть, той ночью и пойдем. На Егорьев день надобно – тогда сладится…

* * *

Егорка-пастух не заставил себя долго ждать: через три дня с опушки послышался знакомый звук рожка, и все Сумежье вышло послушать Егоркину игру. Рожок его гудел то выше, то ниже, издавал то лихой веселый вой, то смех, а то и вовсе звук срывался и уносился куда-то в небо, утратив всякую связь с сосудом из бересты, – это подавали голоса Егоркины незримые помощнички, живущие в рожке. Людей его пение будоражило и веселило, звало куда-то вдаль. Лето пришло!

Для сумежан Егоркин рожок означал, что завтра нужно выгонять скотину, а для двоих приятелей это был знак собираться на ночные поиски счастья. Два дня Демка провел в сомнениях. Побывал у Мавроньи, невзначай навел разговор на удачу, на клады, выслушал, какие ей известны приметы и приемы, но все это он уже не раз слышал в детстве. Соблазн тянул его в одну сторону, недоверие – в другую. Можно ли верить деве в домовине? От нее захворал он сам, она навела непросып на Устинью, и если бы не Куприян, племянница его, быть может, и сейчас еще спала бы. Все девки уже заплетают цветные ленты в косы, собираясь вести первый в это лето хоровод. Если завтра к вечеру пойти на известный луг близ Барсуков, можно ее увидеть… Мысль эта и радовала Демку, и тревожила. Прятаться стыдно – он ведь не отрок с перьями над губой, здоровый мужик с бородой. Но явиться Устинье на глаза он отчего-то робел. Вот если бы и правда клад взять, доказать свою отвагу и удачливость… Показать, что он способен добиться чего-то, а не просто валандаться по гулянкам, пока не поседеет.

К третьему дню Демка решил: за кладом пойти надо. Будет страшно, но после пережитого ему всего важнее было доказать самому себе, что он способен обуздывать страх. И если дело выйдет, то, может, Евталия и в остальном не врет? Может, счастье его ждет совсем рядом, только руку протяни?

Вечер тянулся долго-долго. Хоропун заранее исхитрился вынести со двора лопату и припрятать на опушке. Демка, задержавшись в кузне после ухода Ефрема, незаметно прихватил свой молот. Молот ничем не хуже топора, и Демка, привыкший к своему орудию, верил, что сумеет метнуть его как надо. А метать придется издали и точно – неизвестно, на каком расстоянии покажется клад и насколько велик будет. Может, предстанет в виде шустрого зайца, да шагов за десять – поди в него попади!

Шли в обход Игорева озера. Завернули на Гробовище – Демка, вслед за Куприяном, называл это место так, а Хоропун, по примеру баб, говорил, «к часовенке». Хоропун отнес и оставил возле гроба три печеных яйца и коротко помолился, Демка только поклонился издали.

– Боишься подходить, да? – подмигнул Хоропун, вернувшись. – Как бы она тебе опять…

– Не боюсь! Да только я уже ученый и тревожить ее не стану.

«Она сама кого хочешь потревожит», – мысленно закончил Демка и перекрестился.

Постепенно темнело, по небу вытянулись полосами, как небеленый холст, серые облака, окруженные переливами пламенно-розового, соломенно-желтого закатного света. Одно облако было налито снизу огнем, и Демка все на него посматривал с сомнением: добрый знак или дурной?

– Коли тот клад просто кладово́й бес охраняет, – вполголоса рассуждал по дороге Хоропун, – то ему надо хлеба кинуть, он вечно голодный, в хлеб вцепится и пропустит. Я вот припас горбушку, сам не съел, за пазуху сунул. – Он показал себе на грудь. – А вот коли тот клад был с мертвой головой зарыт – ну, если с ним мертвеца вместе закопали…

– А как иначе? Откуда ж, по-твоему, возьмется кладовой бес, если зарыли без мертвеца? Из такого мертвеца он и берется.

– Не, бесы на Ивана Купалу собираются в стаю и меж себя выбирают такого, кто будет весь год клады сторожить. Это мне тетка Хриса рассказала, свиньевая парильщица. – Хоропун захохотал, вспомнив приключения жены и тещи в бане со свиньей. – У нее вроде бабка, пока девкой была, однажды видела в Купальскую ночь такую сходку. Папороть-цвет искала…

– Вспомнила бабка, как девкой была, – проворчал Демка, не склонный верить таким воспоминаниям.

– Еще того хуже, если клад зарыли с ужом, а тот уж в большущего змея превращается. – Хоропун понизил голос: самому стало страшно. – Такой змей из году в год все растет да растет…

– За тридевятьдесят лет он больше нашего озерного вырос, – с угрюмой насмешкой подхватил Демка. – Может, пойдем домой, ну его? Тут святой Егорий с копьем надобен, куда нам-то? Такой змей нас с тобой на один зуб положит, другим прихлопнет.

– Святому Егорию клад не надобен, у него на небе и так всего вдоволь, – обиженно отозвался Хоропун. – Змей-то и растерзать может, вот я чего опасаюсь. Одно спасение – если ты в него молотом точно попадешь. И еще важно молчать, что бы ни привиделось.

– Это само собой. Да ты не сумеешь, – поддел приятеля Демка. – Вечно тебя на болтовню тянет.

– Да ты и сам тот еще молчальник! Я так думаю, коли мы все эти чуды увидим, я от страху слова молвить не сумею, – признался Хоропун.

– На то вся надежда наша…

Когда они добрались до края Черного болота, в небе еще светились полосы желто-серого закатного света, но внизу, в зарослях, было уже черно.

– Так и хорошо, – шептал Хоропун, – как он затлеет – мы враз увидим.

Он храбрился, но невольно жался к Демке.

Тропинок в Черном болоте не было, и двое искателей счастья осторожно пробирались по сухой гривке вдоль берега. С каждым шагом все сильнее одолевала жуть.

– А тут ведь где-то литва… – зашептал Хоропун, беспокойно оглядывая заросли в стороне болота. – Ну, та, что потопла сослепу…

– Потопла, и все. Что она сделает?

– А вдруг она того… вылезать может? Земля-матушка нынче растворилась, все наружу выпустила… Вот сейчас мы идем… а у них головы назад лицом свернуты!

– Молчи уж! – хмуро бросил Демка, но невольно обернулся проверить, не подкрадывается ли утопленник со свернутым назад лицом.

В лесу было довольно тихо, только ухали совы. Вдруг серая тень промчалась над поляной; совсем близко раздался посвист крыльев, головы овеяло ветром – едва не задело.

– Ой! – Хоропун присел, прикрывая голову руками.

– Не ойкай! – одернул его Демка, тоже невольно пригнувшись. – Сплюнь и язык прикуси, а то все дело сглазишь. Да не бойся! Это сова! Она к ночи на охоту вышла, а тут мы.

– Чуть я дедам душу не отдал… – пробормотал Хоропун, распрямляясь. – Думал, это уже к нам…

Демка хмыкнул, но и сам ощутил внутри холодок. Они прошли еще немного – и вновь им навстречу кинулась размытая серая тень, едва не задевая голову крыльями.

– Гляди! – Хоропун тронул Демку за плечо. – Озеро…

Демка обернулся к воде – по озеру бежали в одну сторону сердитые волны.

– А я вот что подумал… – вполголоса сказал Демка. – Что если наш хозяин озерный… сам все те клады стережет?

– Думаешь? – Хоропун аж присел.

– Ну а то – почему ж за столько лет никто ни разу клада не нашел? Его-то, – Демка кивнул на озеро, – поди одолей! Ему твоей горбушки не хватит! И даже курицы черной, как Мавронья мне говорила, не хватит. Такой только за голову человечью клад отдаст… а то и за все сорок.

– Спаси и сохрани… батюшка святой отец Панфирий… – Хоропун трижды перекрестился, но твердости духа не обрел.

– Ты на озеро не смотри, ты в лес смотри. Где клад-то покажется – из земли ведь?

– А может, и из воды… Если хозяин озерный стережет – то скорее даже.

Они прошли еще немного, а потом путь им преградил выворотень – здоровенная ель недавно упала, вырвав и подняв на корнях огромный пласт земли. Одновременно ее увидев, оба ловца вздрогнули. Выворотень лесной – все равно что отворенные ворота на тот свет. Поди знай, что из этих ворот выйдет, но едва ли что хорошее.

С перепугу они не сообразили: это и есть то место, какое они ищут…

У Демки зарябило в глазах. Он моргнул: померещился свет под выворотнем, будто там горел костер, но уже погас, оставив тусклое мерцание углей. А жгли в том костре гнилушки – свет отливал сизым.

– Ой, гляди… – просипел Хоропун. – Видишь? Светится…

Демка, и сам порядком ошалев, дернул его за рукав и показал знаком: молчи! До него дошло: это сияние и есть выходящий клад! Теперь нужно молчать.

Хоропун тоже сообразил: закрыл руками рот, а Демке показал – бросай молот! Демка взялся за рукоять, примериваясь и прикидывая расстояние… и вдруг облако пламенно-сизых искр метнулось из-под выворотня прочь. Взмыло в воздух, уплотнилось, обернулось – перед ними оказался белый барашек. Каждая шерстинка на нем отливала сизым, резко выделяя его среди тьмы – благодаря этому свету и стало ясно, что вокруг уже совсем темно.

– Он, он! – в ужасе и ликовании завопил Хоропун. – Бросай же, черт, уйдет!

«Молчи, дурак!» – хотел крикнуть Демка, но не решился сам подать голос. Барашек метнулся прочь, Демка – за ним, боясь потерять из вида. Напрасно – и в зарослях свет барашка было отлично видно. Пытаясь убежать, тот запутался в ветках. Демка сделал три торопливых шага, поднял молот, крутанул над головой и метнул.

Молот ударил барашку в голову, раздался звон… и барашек разлетелся на тучу белых искр, почти таких же, из каких возник. Упав на землю, эти искры не погасли, а реяли во тьме, разбросанные шагов на десять или больше.

– Оно… оно! – Хоропун бросил лопату и кинулся к искрам.

Упав на колени, он стал хватать искры, и у него в руках они продолжали светиться.

– Демка, серебро! – глухо кричал Хоропун, лихорадочно ползая на четвереньках, как тот барашек. – Истово слово – серебро.

Одной рукой подбирая искры, он совал их за пазуху, потом переползал к следующим, но на трех получалось недостаточно быстро, он опять вставал на четыре, опять хватал. Не веря, Демка настиг его, обогнал, нагнулся, сам схватил несколько искр. Сколько он мог видеть в темноте, это и правда было серебро – старинные шеляги, какие чеканили не на Руси, а далеко на востоке, за Волгой, а царствах бохмитских. Демке уже случалось такие видеть, хоть и нечасто: два-три раза люди приносили в кузницу с заказом изготовить из них перстеньки и заушницы. Бог весть, где брали: из наследства прадедов, а еще рассказывали, что часто клады старинные состоят из таких шелягов.

Демка ощупал подобранные монеты – настоящее серебро, холодное и чуть влажное от сырой земли. Сунул две-три монеты за пазуху, передвинулся, опять нагнулся. Хоропун ползал у него под ногами, будто пес, хватал светящиеся шеляги, набивал ими пазуху, чуть ли не в рот пихал, судя по глухому полусмеху-полурычанью. Скоро и Демкой овладел тот же азарт жадности – шутка ли, настоящее серебро валяется под ногами! Чутье подсказывало: надо спешить, сокровище вечно тут лежать не будет! Что успеешь взять – то твое, а промедлишь – сам виноват.

Толкаясь, они ползали по земле, как два диких темных зверя, шарили среди палых листьев и влажного мха, подбирали шеляги. Не раз попали в лужи, извозились в грязи. Руки оледенели, но еще две-три искры горели в паре шагов, и тянула к ним неуемная жадность.

Но вот Демка опомнился и сел на землю. Огляделся. Земля была черна, ни одной искры больше не тлело. За пазухой ощущалась тяжесть, холодная, будто льдом набито. В кулаках были зажаты еще шеляги, тоже холодные; края тонких монет казались острыми, как льдинки.

И только кусты кругом… Куда это его занесло? Оттолкнувшись сжатыми кулаками от земли, чувствуя, как холодят и липнут к телу промокшие портки, Демка поднялся на ноги. Где Хоропун? Хотел покричать – не решился подать голос. В одной стороне было вроде посветлее – пошел туда и шагов через двадцать вышел к озеру. Далеко же он уполз, сам не заметив.

По озеру бежали волны, играя отраженным светом луны. Демка поспешно отвел глаза, не желая увидеть озерного змея. Вот, вроде, тот выворотень… Божечки, а молот-то где? Пробрало холодом: потерять молот Демка ни за что не хотел. Отвечай перед Ефремом… В то, что у него за пазухой стоимость сорока таких молотов, он пока не верил. С трудом Демка разжал онемевшие пальцы. На ладони лежали пять-шесть монет. При лунном свете была видна непонятная печать: этакой грамоты, похожей на сплетение корней, и сам Воята Новгородец не разберет.

Ха! Вспомнив Вояту, Демка невольно ухмыльнулся. Сегодняшним их делах и сам «вещий пономарь» позавидует. Еще бы живыми отсюда выбраться…

Осторожно ступая, Демка двинулся к выворотню. На том месте, где они впервые увидели свечение, зашевелилось что-то темное. Демка вздрогнул и отшатнулся.

– Чур со мной! – хрипло пискнули под выворотнем. – Чур белых, чур черных, чур своих…

– Хоропушка! – сообразил Демка. – Ты?

– Демка! Я уж думал, ты пропал!

– Молот мой где?

– Здесь. Я спотыкнулся об него.

– Давай сюда.

Демка запихнул последние горсти шелягов за пазуху, поправил пояс и, придерживая полу кожуха, чтобы серебро не высыпалось, подобрал с земли молот. Сжав привычную рукоять, почувствовал себя увереннее.

– Ну что – пойдем?

Не терпелось добраться до дома и рассмотреть свою добычу при свете огня.

– Встать помоги! – слабым голосом воззвал Хоропун.

Демка взял его протянутую руку и охнул: Хоропун, нагруженный серебром, стал вдвое тяжелее. Понятно, что ноги не держат.

– Да ты как брюхатый! – буркнул Демка, поднимая его.

– А и пусть! Приду домой – такую серебряную деточку рожу, что все от зависти треснут! Ой!

Хоропун пошатнулся и снова чуть не сел: в лунном луче блеснули круглые желтые глаза, и серая тень пронеслась почти над головами. Тот свет по-прежнему был близок и не давал забыть о себе…

* * *

До дому два ловца счастья добрались при первых проблесках рассвета. Ночь выдалась тяжкая. Обходя Игорево озеро, они в темноте заплутали. Не раз бывало, что брели наугад, придерживая сокровище за пазухой; Демка так запыхался, что ворчать «мы как бабы грудастые» мог только мысленно. Шли, пока под ногами не начинала ощутимо хлюпать вода или пока ветки кустов не сплетались, прочно преграждая дальнейший путь; тогда начинали выбираться, искать дорогу назад к озеру. Хоропун, набитый серебром под завязку, то ронял что-то из добычи, то начинал подбирать, наощупь отыскивая монеты среди мха и гнилой листвы. От усталости они даже забыли страхи. Когда выходили из чащи к озеру, светлеющий на востоке край неба указывал им путь.

Шатаясь хуже пьяных, добрались до Сумежья. Попасть в Погостище было нельзя, лезть через тын со своим бременем было не под силу, и пошли в кузню – там теплее, чем в какой-то из нетопленых бань у ручья. Высыпали серебро в два котла – новый и старый, принесенный дедом Немытом подлатать, – и повалились прямо на пол. Демка сумел стащить насквозь мокрую обувь, Хоропун так и заснул…

Проснулся Демка от удивленного окрика и свиста. С трудом подняв голову и продрав глаза, увидел стоящего над ним Ефрема. Сквозь отворенную дверь за спиной кузнеца лились яркие лучи утреннего света и слышался оживленный говор: хозяева Сумежья в первый раз в это лето провожали скотину на луг, подгоняя пучками вербы. В этот день обычной работы не было, и Ефрем, идя с женой, свояченицами и свояками на выгон, удивился приоткрытой двери в кузню и зашел глянуть. А тут такое…

– Вы чего это? – Кузнец в изумлении разглядывал двоих постояльцев. – Мокрые, грязные, как два кабана из леса, чего тут валяетесь-то? На гулянке были? Леший на свадьбу позвал?

Скрипя костями, Демка сел, помял лицо, поерошил волосы. Хоропун застонал, не в силах открыть глаза.

– На гулянке… ага… – прохрипел Демка, сам не узнавая своего голоса.

Наконец туман в голове несколько рассеялся, и он вспомнил: где были и что приключилось. Перевернувшись, на четвереньках Демка кинулся к котлу. Понимал, как нелепо выглядит перед Ефремом, но встать на ноги не было сил.

Котлы были на месте. Ухватив за ручку, Демка ощутил тяжесть, мельком почувствовал облегчение, перевернул…

Вместо светлого звонкого серебра на пол кузницы просыпались гнилые листья, смешанные с землей…

Глава 12

– Это потому что мы заговор не сказали и клад не зааминили! – вздыхал Хоропун.

– Ты, дурак, виноват – зачем ойкал? – злобно отвечал Демка. – Или тебя мамка в детстве не била за это? Вот и сглазил наше серебро. Мне Мавронья за каждый «ой» подзатыльник отвешивала – отучила. Молчать надо было!

– Это верно – молчать! – покаянно вздыхал Хоропун.

Что уж тут спорить?

Легче было думать, что они по небрежности упустили счастье, позволили серебру превратиться в гнилые листья, чем что все это был один морок и они, как два помешанных, ползали по земле и совали за пазуху всякий лесной мусор…

Два приятеля сидели на опушке, глядя, как сумежские девки водят первый в это лето хоровод. Девки светились от предвкушения летних игрищ, но оба ловца счастья смотрели на них, как на пни горелые. Всеми их мыслями владела вчерашняя неудача. Демка забыл свои сомнения – уж очень хорошо помнилось ощущение холода и тяжести серебра в руках. Хоропун, чучело, своими «ой» и болтовней сглазил клад, а ведь был уж в руках! За пазухой! Сейчас бы все Сумежье вокруг них толпилось, дивясь удаче. А теперь сидят, усталые, как черти, кости ломит, а в руках по-прежнему пусто. Да еще и Хоропуна домашние чуть не побили. Когда тот наконец собрался с силами выползти из кузницы и наткнулся на них, ведущих свою Пеструху и овец в стадо, Хриса и Агашка вдвоем на него напустились. У кого же это он, блудоум такой, ночевал, у какой зазорной бабы? От блудни на заре воротился, и не стыдно жене в глаза смотреть? И пошли, и пошли… Демка малодушно бросил приятеля и сбежал, радуясь, что у него такого хоть «счастья» нет. Помочь тут нечем: начни они рассказывать про клад, и ему веры будет не больше, чем Хоропуну. Лучше уж не срамиться.

С Егорьевым днем началась Зеленая Пятница – пять праздничных дней в честь наступившего лета. Назавтра отмечали Весенние Деды. С утра всякая семья ходила по могилки к своим дедам на кладбище близ Сумежья, и далеко разносились пронзительные вопли окликания покойных – чтобы на том свете услышали. Вечером мужчины собрались на опушке у бора Тризна. Развели костры, зарезали трех барашков, отнесли головы и ноги к ближайшим курганам, а мясо стали жарить. Сидели на расстеленных кошмах, передавали по кругу ковши пива. Пришел и Егорка-пастух: крепкий старик с дубленым лицом и седой бородищей кустом. При нем и здесь был батожок и две серые желтоглазые собаки; они так точно выполняли его приказы, отдаваемые взглядом, что казались продолжением его самого. Скотина, сегодня второй день выгнанная пастись, его присмотра не требовала: по его зову она к вечеру собиралась сама, и никакой лесной зверь ее трогал. Обычно пастух почетом не пользуется: на должность эту берут или подростков, или маломощных стариков, или каких увечных, или дурачков. Своего пастуха сумежане весьма ценили и уважали за особое умение договариваться с лесными хозяевами и сберегать стадо. Егорку никто не помнил молодым: даже нынешние старики застали его уже седобородым, семьи и родных у него никогда не было, в летнюю пору он жил в избенке на краю выгона. Считался в самых «знающих» людях в волости, и к нему приходили за помощью даже издалека, если в лесу пропадала скотина или люди.

– Как ты, Егорка, выучился так ловко скотину водить? – с завистью расспрашивали пастуха молодые мужики. – Сидишь тут себе, пиво пьешь, пирогом заедаешь, а коровы сами по себе гуляют.

– А вот так! – охотно рассказывал Егорка. – Семи лет я сиротой остался, в девять послали меня с пастухами. А коров тогда было людно в Сумежье – десятков пять или шесть. Два дня сходил со мной старый пастух, дядька Вертяй, а на третий послал меня одного. Мне боязно – как я один такое стадо уберегу, малец? Сижу, реву, что твоя корова. Глядь – идет из лесу седенький старичок. Спрашивает: чего ревешь? Я ему: боюсь, мол, коров не уберегу, меня вздуют. Он спрашивает: а хочешь пастухом быть? Хочу, говорю, чем же мне еще кормиться, сирота я. Ну, говорит, дай мне твой поясок. Дал я ему. Он его взял, пошептал над ним, мне назад дает. Вот, говорит, утром распускай – коровы разойдутся. Вечером затяни – сойдутся назад. А на ночь сымай. Он ушел, а мне любопытно: затянул поясок. Коровы из лесу ко мне бегом, как лоси, ломятся, чуть самого не затоптали. Так и делаю с тех пор.

– А где ж тот поясок?

– Да вот он! – Егорка показал на полураспущенный пояс поверх своего серого кожуха, волчьим мехом внутрь. – Берегу. Только такие пояски на одно лето даются, а чтобы давались, надо послужить… Зимой послужить…

Кому и как послужить – спрашивать не посмели.

Дед Овсей играл на гуслях и пел стари́ны про то, как в былые времена на землю Новгородскую делали набеги литовцы.

Там жило-было два Ли́вика,

Королевскиих да два племянника.

Они думали да думу крепкую,

Они хочут ехать во святую Русь,

Ай во батюшку да Великий Новгород,

К молодому князю Игорю Буеславичу,

Ай к ему да на почестный пир.

Ай приходят-то они к сво́ёму дядюшки,

Че́мбал ко́ролю земли литовские:

«Ах ты, дядюшка да наш Чембал-король,

Ай Чемба́л-король земли литовские!

Уж ты дай-ко нам теперь прощеньицо,

Ах ты дай-ко нам да бласловеньицо, —

Хочем ехать мы да во Святую Русь,

Ай во батюшку Великий Новгород,

Ай ко тому ко князю Игорю Буеславичу,

Ай к ему-то ехать на почестный пир»…[16]

Несмотря на предостережение дяди-короля, что, мол, «счастлив с Руси никто да не выезживал», отважные братья снаряжаются и едут, разоряют три села и берут в полон родную сестру князя Игоря с двухмесячным младенцем-сыном.

Как из да́леча-дале́ча, из чиста́ поля

Налетала мала птица, певчий жаворо́ночок,

А садился он ко князю во зеленый сад,

А в саду поет он выговариват:

«Ай ты, молодой князь Игорь Буеслаевич!

Ешь ты пьешь да прохлаждаешься,

Над собой ты ведь невзгодушки не ведаешь.

Во твою-то во Святую Русь

Ай приехало-то два поганыих два Ливика,

Королевскии да два племянника;

А полонили мла́ду полоненочку,

Ай твою-то родиму́ сестру

Со тыи́м младенцем двоюме́сячным,

Увезли-то ведь далече во чисто поле,

За быстру́ реку да за Смородину».

Ай закручинился тут князь да запечалился…

Попечалившись, князь собирает войско, отобрав самых лучших витязей, и велит им ждать, когда трижды прокричит черный ворон на сыром дубу.

А сам он обвернулся да серы́м волком,

Это начал он ведь по полю побегивать,

Это начал он по чистому порыскивать,

Прибегал-то он ведь близко ко белу́ шатру,

Заходил скоро́ во стойлы лошадиныи,

У добры́х коней головочки поо́торвал,

По чисту́ полю головочки поро́скидал.

Обвернулся белым малыим горно́сталём,

У туги́х луков тетивочки повыщелкал…

Одно чудо вызвало другое: двухмесячный младенец догадался и сказал матери, что этот горностай – не иначе как родной его дядюшка. Братья Ливики пытались зашибить горностая «шубонькой соболиною», да не вышло.

Обвернулся он тогда да черным во́роном,

Ай садился-то он да на сы́рой дуб;

Закрычал-то ворон во перво́й након,

А во пе́рвый-то након да на сыром дубу.

Говорят-то поганыи те Ливики:

«Ай не кричи-тко ты, черно́й ворон, да на сыром дубу!

А поберем-то ведь мы нонь тугу́ луки,

Ай постре́лим мы тебя да черна во́рона,

А мы кровь твою-ту про́льем по сыру́ дубу,

А мы пе́рьё-то распустим по чисту́ полю!»

Дружина княжеская услышала призыв, а оружие литвинов оказалось не годно и даже кони без голов. И расплата за набег не заставила себя ждать:

А спущался князь да из сыра ду́ба.

Обвернулся он да добрым молодцом.

А взимали о́ни тут поганых Ливиков,

А у бо́льшого-то руки сломали, глаза вы́копали,

А у ме́ньшого сломали резвы́ ноги до́ гузна,

Ай посадили тут-то ме́ньшого на бо́льшого,

А отпустили-то да их во свою сторону.

Сам же князь приговаривал:

«Ты, безглазый, неси безногого,

А ты ему дорогу показывай,

Кланяйтесь от меня королю литовскому,

Кляняйтесь да сказывайте:

Ай прав ты был, Чембал-король!

Многие на Святую Русь езживали,

Да никто с Руси счастлив не выезживал!»

Сказание это все в волости знали, но слушать никому не надоедало. Немыт и Савва, как обычно, заспорили, было богатырей в князевой дружине семь или двенадцать.

– Были те богатыри: Стремил, Радобуд, Борыня, Велебой, Станиша, Гвоздец да Деревик! – твердил Немыт. – Я от деда знаю!

– Плох был твой дед, беспамятлив! Забыл он еще пятерых: Теребец, Березовец, Вязник, Твердята да Воймир! – возражал Савва. – По ним и деревни названы: Твердятино, Воймирицы, Березовцы, Вязники! Деревни есть, а ты говоришь, богатырей нет!

– А еще был Буян-богатырь, от него наша деревня зовется Буйново! – встревал еще кто-то.

– Много вы знаете! – не сдавался Немыт. – Умных бы людей послушали! Теребец – это названа деревня потому, что там лес сводили под пашню – теребили, знать. Березовцы да Вязники – березняк да вязы росли! Воймир да Станиша – бог их весть, кто они были, а ты сразу – Игорев богатырь!

Поднялся шум. Всякой деревне хотелось иметь почетное основание от Игорева богатыря, и давно уже велось, что Игорева дружина прирастала новым витязем с появлением каждой новой деревни. И у каждой ведь находился могильный холм поблизости, под каким тот самый богатырь погребен!

– Будет вам! – унимал их Арсентий, слушавший эти споры каждый год. – Расскажите лучше, чем наши богатыри славны! Для дедовой славы мы тут собираемся, не для споров!

– А то подерутся еще сейчас – бороды седые в клочья! – негромко хмыкнул Трофим; человек приезжий, родом новгородец, он не принимал местные предания близко к сердцу.

– Спой нам, дедко, про князя Игоря и жену его, – попросил Павша.

Демка невольно вскинул голову. Он, как бездетный вдовец, почетом не пользовался, сидел на дальнем краю поляны, перед стайкой парней-женихов, и разговоры в кругу больших людей едва мог расслышать.

Овсей охотно взялся за гусли. В существовании Стремила-богатыря никто не сомневался, его могилу в бору Тризны даже могли показать точно. Старик начал петь: как ехал Стремил-богатырь по чисту полю, наехал на шатер высокий, зашел в него и заснул крепким сном. Вдруг услышал стук да гром: мать сыра земля колебается, реки синие колыхаются, леса дремучие к земле приклоняются. Едет к нему богатырь выше леса стоячего, ниже облака ходячего. Влез тогда Стремил-богатырь на высокий дуб и там затаился. А тот витязь был сам Игорь-князь, и вез он с собой жену, Талицу, деву красоты невиданной. Зашли они в шатер, поели, попили, Игорь-князь лег и заснул, а жена пошла по берегу озера прогуляться. Увидела на дубу Стремила-богатыря, стала его сманивать, желая с ним блудное дело сотворить. Грозила, что иначе пожалуется Игорю-князю, будто Стремил ее силой взял. Согласился он, сошел с дуба, и сотворил они, что надо. А потом спрятала Талица Стремила в седельную суму. Пробудился Игорь-князь, сел на коня, жену позади себя посадил. Поехали дальше, да стал конь его богатырский спотыкаться. Начал его князь плетью шелковой промеж ушей охаживать, конь и пожаловался: и двоих-то везти тяжело, а теперь троих везу! Вытащил Игорь Стемила из седельной сумы, вызнал, как все было, схватил жену свою да и бросил оземь. И где расшиблась она – стала река Талица, потекла в Игорево озеро. А со Стремилом Игорь побратался, и стал тот в дружине его первым богатырем…

Сказание это в Великославльской волости знали давно: нынешние деды слышали его от своих дедов. Но теперь сумежане переглядывались, на лицах отражалось опасливое недоумение. Уж не эту ли Талицу вынесло в домовине из озера? Не для нее ли часовню возвели? Но будь она блудлива, не стал бы бог ее прославлять нетленностью, не дал бы силы творить чудеса исцеления. Стало быть, лжет старинная песнь? Об этом вслух сказать не смели, и многие бросали тревожные взгляды в ту сторону, где стояла новая часовня над девой в домовине. Ну как услышит, разгневается… Гнева же ее боялись – не одному Демке немилость Талицы-Евталии принесла тяжкую болезнь. В ее власти и хворобу навести, и исцелить, не зря все бабы за «святым песочком» бегают.

Демка, слушая песнь, все больше мрачнел. Он-то верил, что так все и было. Та блудливая дева смеялась в его снах, просила поцелуев, сулила женитьбу с богатым приданым. Да как бы ее приданое не оказалось той же цены, что вчерашний клад…

– Демка, слышь! – раздался рядом тихий шепот.

Повернув голову, Демка увидел рядом Хоропуна: тот тихонько подкрался к нему на полусогнутых, пока все слушали.

– Давай отойдем. – Приятель кивнул на опушку. – Расскажу что!

Без охоты Демка согласился: тихонько поднялся и отошел шагов на семь, чтобы не мешать певцу. Они снова присели на землю, выбрав клочок сухой земли с мхом и хвоей, уже чуть нагретый солнцем.

– Чего ты тут лазишь?

– Слышь, я к Егорке тишком подкатился, – зашептал Хоропун. – Расспросил его. Бывает, мол, люди клад найдут, а он всякой дрянью рассыплется – что делать, чтобы не рассыпался? Он сказал, надо заговор сказать, сильное слово, мол. Я говорю, это дело верное, да только кто такой заговор знает? Он говорит, я знаю. Не хотел говорить, да я его уломал! Там зачин обычный: пойду перекрестясь… Потом так: на синем море есть остров, на острове бел горюч камень, как камне сидит Михаил Архангел, Пресвятая Мати Божия Богородица, Спас-Спаситель, Кузьма-Демьян, кормилец святой, и бог Мамонтий…

– Это что же за бог такой – Мамонтий? – изумился Демка.

– А я почем знаю? Егорка так сказал – стало быть, есть и такой. И говори: благословите меня в божий лес идти, клады брати, и чистое золото, и светлое серебро, и каменья самоцветные. И поставьте, мол, вокруг моего клада и меня, раба божия, тын булатный от земли до неба, от востоку до запада, и покрывает тын булатный медным небом, и запирает тын булатный девятью ключами… нет, тридевятью ключами. И относит на святое окиян-море, и мечет ключи золотые во святое окиян-море. Есть в окияне-море Кит-рыба, выходит, ключи пожирает и уходит Кит-рыба… и уходит… Кит-рыба под белый горюч камень… И Мать Пречистая Божия Богородица… и бог Мамонтий… или Мамонтей…

Окончательно запутавшись, Хоропун умолк.

– Сам ты бог Мамонтей! Чего-то ты, брат, перепутал все, – хмуро сказал Демка. – Вздор какой-то получился. Кит-рыба… Мы ж не рыбу ловить собрались!

– Да нет, Кит-рыба ключи золотые бережет, чтобы никто силу того заговора не превозмог!

– И царь водяной с ней! – отмахнулся Демка. – Теперь-то шиш толку от того заговора, ушел к лешим наш клад.

– Так надо ж сызнова пойти! В другой раз уж не упустим!

– Ты рехнулся? Другой раз через тридевятьдесят лет будет!

– Сам дурак! Пока Зеленая Пятница – сила держится, нынче ночью клад опять покажется. Пойдем, а? В другой-то раз мы уж не упустим!

– Да иди ты на хрен! Я ученый, больше в эти блудни ты меня не заманишь! Голым родился, гол и умру!

Но Хоропун настаивал, и постепенно Демка сдался. Не столько уже серебро, сколько азарт его манил – хотелось утереть нос судьбе, что поманила и насмеялась.

– Тебя из дома-то отпустят? Небось и так жена за ночную отлучку побила.

– Не побила! Пусть только сунется – я ей сам… Вот принесу клад – они все своей бранью подавятся, и Агашка, и Хриська, и сам Вуколка с ними! – Хоропун с досадой покосился на тестя, сидевшего со старшим сыном в почетной части собрания, неподалеку от Арсентия и Трофима. – Ишь, вытаращился…

Решили не откладывать: Хоропун боялся до завтра забыть заговор, а еще надеялся, что в вечер законной мужской пирушки его дома не так сильно будут бранить за отлучку. Скажу, мол, у Демки ночевал… За последнее время Хоропун уже две ночи провел не дома – когда после встречи с покойницей остались у Куприяна и вчера, когда искали клад, – и Агашка утвердилась в мысли, что муж нашел себе какую-то блудню-полюбовницу, и скорее всего, в Барсуках. Демка шашни завел с Устиньей, и этот за ним хвостом тянется, как она твердила матери и невесткам.

Гулянья у Тризны заканчивались поздно, когда половина уже заснет, а половина начнет стучать зубами от ночного холода – все-таки лето едва на пороге. Разожгли большой костер, пламя рвалось в вышину. Хмельные мужики завели песни, начались пляски с топотом и свистом. Пользуясь сумерками, Демка и Хоропун отступили в лес и скрылись с глаз. Сами были почти трезвы: хоть и жалели об упущенном случае налиться медовой и березовой брагой по уши, клада хотелось больше. Вчерашняя лопата так и лежала в кустах, где Хоропун ее оставил, – прихватили на случай, если новый клад покажется под землей.

Ободренные опытом, шли вокруг озера быстрее и почти не глядели по сторонам. Сумерки густели, начал накрапывать дождь. Ноги скользили по влажной грязи.

– Худо дело! – бормотал Хоропун, надвигая шапку ниже на глаза. – От дождя все по избам разбегутся, меня дома хватятся…

– А мы скажем, что у Егорки сидели, заболтались, – отмахнулся Демка. – Не ворочаться же назад. Ругать не станут – у Егорки какие же бабы?

Ради дождя невольно ускорили шаг и на вчерашнее место пришли, еще пока не совсем стемнело.

– Куда дальше-то? – пробормотал Хоропун, завидев знакомый еловый выворотень. – Это ж здесь было, да?

Пока Демка в раздумье озирался, Хоропун прошел к выворотню и стал, наклонившись, осматривать землю. Везде видны были следы вчерашних поисков, но ни кусочка серебра он не углядел. Демка нагнал его, придержал за рукав и шепнул:

– Твой заговор-то когда читать надо? Как клад увидишь или сразу?

– А леш… Бог Мамонтий его знает! Егорка не сказал.

– Что же ты не спросил?

– Не догадался…

– Не догадался! Знахарь из тебя, как из крота епископ!

– Сам ты кро… Тихо! – Хоропун судорожно вцепился к Демкин локоть. – Гляди…

Они стояли на том месте, где в первый вечер заметили свечение. Земля под ногами была темна, но впереди, в зарослях, шагах в двадцати, появилось знакомое сияние. Как зачарованный, Хоропун подался к нему. Демка пристально глядел, не сходя с места и держа молот наготове.

Свечение из-под земли усиливалось. Словно росток, пронзающий лесной сор, поднялся серебристый луч и на глазах у изумленных ловцов превратился… в девку. В чем-то белом, с распущенными светлыми волосами, она стояла, приложив руки к груди, и застенчиво взирала на мужчин. С игривым вызовом склонила голову, а на призрачном личике с острыми чертами было такое выражение, будто сейчас прыснет от смеха.

– Ой, де… – хрипло начал Хоропун, но тут Демка, неслышно подошедший сзади, крепко закрыл ему рот своей грубой ладонью.

Хоропун дернулся, но тут же сообразил – не болтать и тем более не ойкать! – и затих. Девка слегка пошевелилась и улыбнулась им. А Демка лихорадочно прикидывал: кто это? Навка из озера? После Егорьева дня они уже могут выходить из воды и появляться среди людей. Или все же клад? Клад чем хочешь может показаться – и девкой тоже.

Хоропун двинул его локтем в грудь. И Демка вспомнил про молот. Сделал плавный шаг в сторону от Хоропуна, чтобы не мешал, поднял молот…

Девка так шустро прянула в заросли, что он почти не успел этого заметить, – только белый сполох мелькнул.

– Давай! – шепотом закричал Хоропун. – За ней!

Демка уже и сам прыгнул вперед – оборотня-клад нужно ударить, иначе не получишь ничего. Обогнул выворотень и заметил девку в зарослях. Туда кидать молот было бессмысленно – запутается в ветвях, ищи потом. Кинулся вперед, с треском вломился в кусты, споткнулся, прикрыл рукавом лицо от веток, вырвался, снова глянул. Девка стояла в десяти шагах, подняв голову и заливаясь беззвучным хохотом. Все ее тонкое тело содрогалось, и с нее, как осенние листья с осины, сыпались серебряные шеляги.

Значит, не навка, это и есть клад! Демка ринулся к ней – она пропала. Лихорадочно завертел головой, отыскивая – увидел, как за толстой елью мелькнулось что-то белое, но уже не впереди, а позади!

Неладная сила – мечется блудячим огоньком, а гнаться за ней приходилось на обычных человеческих ногах.

– Вон она, вон! – кричал где-то невидимый Хоропун, позабывший, что надо молчать. – Бей скорее, уйдет!

Непонятно было, где это «вон», но Демка ясно видел, как шагах в десяти от него убегает белая женщина. С треском она ломилась сквозь кусты, даже, кажется, взвизгнула. Рыча в азарте, Демка пробежал еще несколько шагов, вырвался на прогалину, поднял молот над головой, крутанул… Девка обернулась, взвизгнула так, что резануло по ушам, пригнулась, прянула в сторону… Молот, уже отпущенный в полет, ударил ее в плечо сзади – и девка упала!

– Есть! – рявкнул Демка. – Наша!

И кинулся к ней. Где там этот чертов Хоропун, пусть скорее бубнит свой заговор, пока опять серебро не стало всякой дрянью!

На полпути к упавшей Демка вдруг осознал: она не рассыпалась грудой серебра, свечение исчезло. Упавшая слабо шевелилась, зато вопила. Демка упал на колени возле нее и вцепился в пленницу. И тут разобрал, что такое она кричит.

– Божечки! Не убивайте! Миленькие! Не буду больше! Не губите!

Голос был знакомый… Под руками ощущалось обычное человеческое тело в обычной одежде.

– Ты кто? – крикнул Демка, вглядываясь, но под сбившимся платком не мог рассмотреть лица, видел только вопящий рот. – Отвечай, ляд тя бей!

– Яааа…. Аааа…

Сзади раздался треск веток и топот – это примчался Хоропун, ломая заросли, будто лось.

– Поймал?

– Да вот – поймал чертовку какую-то! Ничего не разберу!

– Чер… – Хоропун тоже встал на колени, протянул руку к платку…

И вдруг рявкнул:

– Агашка! Ляд твою мать, Агашка, ты!

– Не убивайте! – верещала пленница. – Миленький… Хоропушенька… Не губите душу мою! Ничего отцу не скажу! Браниться не стану! Хоть ты со всей деревней блуди! Прости меня, дуру ревнивую! Миленький… отпустите… Ой, больно! Руку мне сломал, бесомыга! Чуть насмерть не убил!

Хоропун сдвинул платок с ее лица на маковку. Перед ними билась на мху, силясь подняться, его собственная жена – растрепанная, перепуганная, с искаженным от боли лицом.

– Агашка! – Хоропун взял ее за плечи и хотел потрясти, но она закричала так истошно, что он в испуге выпустил. – Ты как сюда попала? Какой встрешный бес тебя принес?

– Может, это не она! – Демка придержал его руку. – Может, опять нас морочит?

– А вот дай-ка ей молотом как следует! – в досаде велел Хоропун. – Посмотрим, не рассыплется ли!

– Не надо! Не бей! Христом богом! Да вы уж зашибли меня! Молотом! Демка, убивец! Все руки мне переломал! Все ребра! Ой, больно-то как!

– Ты откуда здесь? С неба свалилась?

– А за тобой, мухоблудом, следила! Вижу, вы вдвоем навострились куда-то на ночь глядя – ну, думаю, по мамошкам своим пошли! А вот, думаю, я тебя выслежу, балахвоста!

– Так ты за мной от Сумежья следила? – сообразил Хоропун. – Ох ты и дура!

– Я дура, что за такого сквернавца замуж пошла! Только и глядит, что на сторону, гулемыга!

– Да я…

– А скажешь, нет? Я видела, видела – здесь девка была! Тебя поджидала, да я спугнула! Падаль, стерва, гульня бессоромная! Уж я бы добралась до нее – все бы космы ей повыдергала! И где ты только сквернавку такую выискал, блудоум! Тощая как щепка, ходит раскосмаченная! Чтоб ее, потаскуху, бесы драли! Проведаю, откуда она – не спущу! Я до боярина дойду, до Нежаты Нездинича!

– То клад был! – Хоропун чуть не взвыл от досады. – Клад, понимаешь ты, недомыка! Ты нам все дело загубила, визгопряха! Не влезла бы – была б сейчас богатой, как боярыня!

– Бабы всегда все портят, – хмыкнул Демка, которому от досады стало даже смешно.

– Знаю я ваш клад! Кто перед тобой подолом потрясет – тут вам и клад! Бесомыга тот с ведьмой связался, и ты за ним хвостом! Дождешься – ведьмы на тебе верхом ездить станут!

Устав от Агашкиного визга, Демка подобрал молот и отошел подальше. Хоропун еще немного побранился с женой, потом с трудом поднял ее. Судя по неподдельным охам, у Агашки было сильно ушиблено плечо. Демка тайком перекрестился. Не отскочи она, попал бы молот в голову – и правда убил бы на месте. Пришлось бы за бабу отвечать – головником бы сделала. А он чем виноват, что она такая дура? От облегчения – чуть убийцей не стал! – даже прошла досада за сбежавший клад.

– Демка, помоги! – несчастным голосом позвал Хоропун. – Сам не доведу ее. Эх, попал бы в лоб тебе, глуподыре, – я бы хоть освободился!

Взяв Агашку под руки, осторожно повели ее назад, в обход озера. Она шаталась, висла на мужчинах и причитала. Демка раз-другой бросил взгляд по сторонам, но белое свечение больше не показывалось. Видно, и призрачную деву напугали вопли ревнивой Агашки, чтоб ее… Вот правда – где черт не справится, туда бабу пошлет.

Глава 13

Увидев у себя на пороге Хоропуна с подбитым глазом, Демка не знал, браниться или смеяться. Два дня им в Сумежье не было проходу, чтобы всякая встречная баба не осыпала их побранками. После Весенних Дедов шли Весенние Бабы – в этот день все сумежские женщины пировали на кладбище, поминая матерей и бабок. Агашка не пришла – лежала дома больная. Зато явилась тетка Хриса с двумя невестками, и все три взахлеб рассказывали: де Хоропун с Демкой после мужской пирушки на Тризне навострились к своим мамошкам куда-то в другую деревню, за озером, да Агашка их выследила, а когда они ее заметили, то избили до полусмерти и сами потом домой несли. Последнее было правдой: по пути обратно в Сумежье Агашка так умаялась от усталости и боли в ушибленном плече, что Хоропун и Демка поочередно тащили ее на закорках. И вот благодарность: когда родичи стали расспрашивать, что случилось, она, стеная, принялась винить мужа в блуде и избиении. Она же видела распутную девку, что ждала его, видела своими глазами! Попытки объяснить, куда два приятеля шли и кого на самом деле Агашка видела, оказались напрасны. Утром весть дошла до Поспела и Кирши, Вуколовых сыновей; похмельные и злые после вчерашней пирушки, шурья полезли в драку…

– Ладно, не грусти! – Демка хлопнул приятеля по плечу. – Проучим мы твоим дуроломов. Измыслим что-нибудь. Они нас еще попомнят.

– Одна последняя ночь осталась, – сказал на это Хоропун. – Ты как?

– Чего? – Демка даже не сразу его понял.

– Последняя ночь от Зеленой Пятницы будет. Идешь ты?

Демка уставил на приятеля; на лице у того было выражение обиды и решимости.

– Ты что… сызнова на озеро собрался?

– Я им докажу! Подавятся своей бранью, как принесу полный короб серебра!

– Лешачья матерь! – Демка рухнул на лавку и хлопнул себя по коленям. – Хоропушка, ты ошалел! Мало тебе?

– Визгопряха эта все испортила, а клад был уж в руках! Теперь-то не потащится – с лавки встать не может.

– Теперь вся эта свора потащится! И Вуколка, и Хриська, и прочее общество! Их всех мы с тобой назад не доволочем, у меня после суженой твоей спина болит! Придется в болото пометать.

– Туда им и дорога! Так что – идешь?

– Нет! Хватит с меня этих бесовых игрищ. Много было докуки, да не пришло в руки. Нынче с барсуковскими будем биться – и то больше чести.

Перед последним вечером Зеленой Пятницы парни из разных деревень сходились на бой – победившая деревня получала право все лето ходить на гулянья к девкам проигравшей стороны. Демка уже много лет возглавлял сумежских парней в этих делах. Вчера собирались на лугу, решали, куда идти драться в этот раз, и Демка сказал – в Барсуки, дескать, давно им лещей не отвещивали. Даже себе не хотел признаваться, почему именно в Барсуки, почему мысль о том, чтобы ходить на гулянья в Лепешки или Песты, казалась унылой. На кого там смотреть? Только при мысли о Барсуках в душе вскипала шальная радость и азарт предстоящего боя. Ни ради какого клада, пусть там хоть три воза золота, Демка не собирался этого пропускать.

– Демка, ну, пойдем! – уламывал Хоропун, который, как человек женатый, в весенних боях за будущих невест не участвовал. – Теперь-то мы уж ученые! Я молчать буду. Не ойкну, хоть что мне явись! Заговор буду говорить, я его весь помню! И про бога Мамонтия, и про Кита-рыбу! На сей раз взойдет, чтоб мне белого дня не видать!

– Пойдем к Мавронье, – Демка встал с лавки и взял приятеля за плечо, – она тебя спрыснет с трех угольков печных, чтобы отпустило. Хоропуша, нет там никакого серебра! Морочат нас навки! Забавляются! Да я им не потешка.

– Какое же морочат, когда сама дева Евталия сказала!

– Да видал я эту деву… в домовине.

Демка так это сказал, что стало ясно: ни с чем таким он больше дела иметь не собирается, твердо решил.

– Не пойдешь, стало быть? – насупился Хоропун.

– Не пойду. И тебе не советую. В третий раз, знаешь, или счастье, или того… пузыри на воде.

– А мне все равно! Пусть одно или другое. А дураком побитым я ходить не буду!

– Забудь, Хоропуша! – убедительно посоветовал Демка. – Много мы дурачеств делали, но с этим хватит уже.

– Не хочешь – я один пойду.

– Куда тебе одному – ты всякой пташки ночной боишься.

– Не боюсь! Это ты боишься!

Но в этот раз обычный прием не сработал: Демке просто надоело выставлять себя дураком, и он ответил лишь небрежной усмешкой. Храбрость свою он покажет нынче же, всей округе, более толковым способом.

– Так я один пойду. Бросишь, значит, друга?

– Ты один не пойдешь. – Демка глянул на него, полуприкрыв глаза.

– А вот пойду!

– Сиди дома, говорю! Нынче девки будут круги водить, пойдем лучше посмотрим. Живые девки лучше мороков.

– Куда мне за девками глядеть – меня и так блудником на всю волость ославили! Да и тебе! Борода поседеет скоро, а все на девок таращишься! Видит око, зуб неймет! Чего тебе глядеть на них – за тебя, вдовца, и хромая Лушка не пойдет, пока ты такая вот голь перекатная! Только и прибытку, что подбитый глаз! А добудем клад – девки сами к тебе сбегутся, выбирай любую, хоть Юлитку, хоть Ирицу, хоть Артемку поповскую!

Отчаяние сделало Хоропуна отважным, но Демка тем меньше хотел слушать эти поношения, чем ближе они были к истинной правде.

– Пасть закрой! Не тебе меня учить, как мне жить! Тоже, старец учительный сыскался!

– Уж и правда, нашел я себе приятеля хорошего! Шатун, голодранец, да еще и трус!

– А ты дурак!

– Да пошел ты к лешачьей матери!

С тем Хоропун и покинул Демкину избу, а тот с досады грохнул об пол горшок с шестка – осколки брызнули по всей избе.

* * *

Но хмурился Демка недолго: уже скоро за ним прибежали юные приятели. Вызов барсуковским был послан через младших отроков еще вчера. Местом встречи служило «барсуковское Победище» – широкая поляна, через которую проходила тропа на Барсуки, за мостиком через Болотицу. Когда сумежские прибыли, противники уже их ждали: издали в лесу был слышен перезвон гуслей. Бахарь, барсуковский гусляр, сидел на траве и пел, по обычаю подбадривая своих:

Заиграйте, наши гусли,

На четыре стороны́,

Сумежанам мы наложим:

Завтра будут все больны!

Десятка два барсуковских парней сидели и полулежали на траве вокруг Бахаря. При виде противников, показавшихся из леса на тропе, вскочили на ноги. А Демка, шедший первым, тут же запел в ответ:

Заиграйте, наши гусли,

А чужие – пололам.

Выходите, барсуковцы,

Вам навесим по ушам!

У сумежан тоже был для этих дел свой гусляр: Святогость, еще один зять Параскевы, сам в прошлом знатный боец. Мужчины в возрасте, от женитьбы и лет до сорока, участвуют в боях на льду, в стенке, но в ярильские битвы за невест не ходят, и Святога поддерживал младших товарищей игрой – кулачный бой без песни и пляски не живет. Он заиграл, а Демка продолжал, направляясь к середине поляны:

Воеводы у нас нету,

Воеводой буду я!

Мы сумежские ребята,

Нас не сдвинешь… никогда!

Свои засмеялись у него за спиной. Демке навстречу вышел Иванец – один из первых барсуковских силачей, тоже вдовец и ровесник Демки. Когда-то они начинали меряться силами, еще пока обоим было лет по восемь-десять и они выходили перед драками взрослых, «для затравки» – раззадорить своих и позабавить зрителей. Жители Барсуков и сейчас толпились у своего края опушки: бабы, девки, мужики. Особенно воодушевлены были, понятное дело, девки, по-праздничному разряженные, взволнованные и гордые. К досаде своих, победы они желали чужим. Если схватку выиграют сумежские – все лето будут ходить к ним на игрища, а если барсуковские – здешних девок ждет общество только своих, и так хорошо известных.

Воеводы у нас нету,

– запел в ответ Иванец, передразнивая Демку.

Воеводой буду я.

Дайте коня вороного,

А сгодится и свинья!

Зрители захохотали. Демка скользнул беглым взглядом по стайке девок, надеясь сразу выцепить Устинью. Как-то она там? Оправилась от своего непросыпа? Никаких вестей о ней до Сумежья не доходило, но это было, пожалуй, и к лучшему. Случись какая беда – живо бы разнесли по всей волости. Увидел он только Куприяна и понадеялся, что тот и племянницу привел. Воодушевленный этой надеждой, тут же пустился в пляс-ломанье, что всегда служит и разминкой, и прологом к драке, продолжая петь. Его руки и ноги болтались расслабленно, вроде бы бесцельно; голова моталась, как у пьяного, даже хребет как будто размягчился, роняя верхнюю половину тела. Демка как будто совсем утратил чувство равновесия, но ни разу его не терял; казалось, вот-вот его поведет и он рухнет наземь, но в последниий миг всякое его падение обретало законченность и переходило уже в другое движение.

Мы сумежские ребята,

Головой не дорожим.

Выходи хоть три деревни —

Хоть умрем, не побежим.

Гусляры теперь играли оба в лад, и барсуковские тоже принялись ломаться – вроде бы бессмысленно кружась по поляне, как могли бы плясать пьяные медведи, широко размахивая руками. А Иванец отвечал, с издевкой кланяясь противникам:

Выходите, сумежане,

Переведайтесь со мной!

Я хоть рылом неказистый,

А на драку заводной!

Его поддержал Радим, сын кузнеца Великуши и самый красивый барсуковский парень:

Сумежанские ребята,

Не боятся никого.

Выходили на калеку

Всемером на одного!

Не оставаясь в долгу, бойкий Сбыня, Овсеев внук, запел в ответ:

Барсуковские ребята

На гулянку собрались.

Увидали сера гуся

Разом все обделались!

Хохот зрителей и самих соперников почти заглушал гусельный перезвон. Приплясывая, корча рожи и всячески выделываясь, сперва сблизились самые молодые отроки, лет десяти-двенадцати, и стали обмениваться первыми ударами. Неопытные, они дрались довольно бестолково, и вскоре покатились по траве, сцепившись. Тот, кто ложился на лопатки, из игрища выбывал – и так, пока не останется на ногах последний боец, его-то ватага и выйдет в победители.

Шаг за шагом, в драку вступали старшие парни. В таком бое не требуется причинять серьезные увечья, это даже считается бесчестьем. Демка, своим ремеслом приученный наносить удары с точно рассчитанной силой и в точно выбранное место, с юности отличался в этих боях, и здесь на него любовались свои и чужие. Такая драка казалась продолжением пляски; широкие, хлесткие, по виду расслабленные удары руками сменялись ударами ног или захватами. И все время Демка продолжал петь, подбадривая себя и товарищей.

Мне до крови нос разбили

И ударили в живот.

Ну а мне и горя мало —

Все до свадьбы заживет!

Демка, как опытный боец, владел искусством смотреть поверх голов, чтобы видеть не только нынешнего противника, но и всю схватку в целом. Такая драка не делится на отдельные удары и выпады; один перетекает в другой, так что получить в ухо можно даже от того, кто вот только что стоял к тебе спиной.

Вот мне голову разбили

И на землю кинули.

За голубенькие глазки

Душу чуть не вынули.

Наконец, когда уже большая часть бойцов обеих сторон расползлась в стороны и села смотреть, сошлись друг с другом Демка и Иванец. Обычно парни участвуют в этих боях год-два, от силы три: только никуда не годный за три года не найдет себе невесты. Демка был старше большинства парней лет на десять, достойно противостоять ему они не могли, и если бы в Барсуках не было Иванца, тамошние могли бы потребовать, чтобы молотобоец в драку не вступал – а то не честно. Но наличие достойного, взрослого соперника давало и ему возможность показать себя.

Я к работе не охочий,

Я охочий до битья.

Сама лучшая девчонка

В Барсуках будет моя!

Увлеченный азартом драки, Демка лишь мельком вспомнил ту «самую лучшую» девчонку в Брасуках, но даже смутная мысль, что Устинья где-то здесь и смотрит на него, наполнила его новой силой и огнем.

Воеводы не торопились – а куда спешить, когда есть возможность показать себя? Для Демки этот день с кулачными боями был особенно желанным, может быть, лучшим за весь год. Сейчас никто не помнил о его шебутной славе, о раннем сиростве, о бедности, о вдовстве. Зато все видели его силу, ловкость, храбрость и упорство. Девки и молодые бабы любовались им, старшие тоже смотрели с удовольствием. Это искусство пригождалось всего пару раз в году, зато в эти немногие дни все Сумежье гордилось Демкой и радовалось, что такой ловкий боец живет у них.

С Иванцом они знали друг друга много лет и сейчас кружили по поляне, примериваясь. Иванец, более грузный, но крепкий, что дубовая колода, скалил щербатую пасть и манил к себе Демку – подходи, мол, не бойся. Демка только щурился, прикидывая, как бы эту колоду половчее уронить. Парни обоих ватаг и зрители орали и свистели, подбадривая бойцов.

Демка сделал два шага вперед, отводя правую руку для широкого замаха, и Иванец тут же прянул навстречу, махнул кулачищем. Демка только того и ждал: отшатнулся, уворачиваясь, ударил коротко и быстро – достал по лицу. И сразу отскочил, уходя от встречного удара левой.

Зрители вопили оглушительно, так что бойцы не слышали даже своего дыхания. У Иванца из носа текла кровь и капала в бороду. Недобро оскалясь, он медведем попер вперед. Два бойца сшиблись посередине поляны. Нырнув под размашистый удар, Демка врезал с правой Иванцу под ребра, добавил левой «под душу», но и сам получил слева в голову – едва удержался на ногах. Поршни заскользили по траве. Иванец снова замахнулся, что-то хрипло рыча, и от страшного прямого удара Демка сумел уклониться только отчасти – пришелся вскользь по подставленному лбу и уху. Иванец тут же навалился сверху, ухватил Демку за плечи, стараясь пригнуть к земле, а Демка бил и бил, будто молотом, короткими и злыми ударами справа-слева, все по ребрам. Тут его самого словно бревном по голове приложило: Иванец врезал сверху кулаком. Демку повело, и Иванец оттолкнул его от себя.

Иванец тяжело дышал. Видно было, что драка его могучему, но грузноватому телу дается тяжело. Демка чувствовал себя не в пример лучше – сказывалась привычка к тяжелой, упорной работе в кузнице, у жаркого горна. Встряхнув головой, отгоняя звон в ушах, он шагнул вперед и левой достал Иванца в глаз. Тот мотнул головой, но пробил в ответ удачно – теперь и у Демки потекло из носа. Не обращая внимания на кровь, Демка зарычал и вновь ударил во всю мочь, прямо в бороду, с правой и с левой. Пропустил на собой слепой, наотмашь, удар и вновь врезал в бороду. Иванец пошатнулся и отступил на пару шагов. Демка кинулся на него, надеясь опрокинуть, но Иванец перехватил его за руки, отпихнул и вдарил по ребрам, потом с левой в ухо и вновь правой – но мимо.

Теперь и Демка тяжело дышал, в ушах звенело, будто десять кузнецов разом лупят молотами. Но он сумел вовремя присесть, уходя от удара, а потом распрямился и вдарил Иванцу под дых, вкладывая вес всего тела. Иванца согнуло в дугу. Не упустив случая – еще немного, и победа! – Демка собрался с силами пробил снизу вверх правой, а затем добавил левой – Иванец опрокинулся и плюхнулся на задницу. Он все же поднялся, но, пока распрямлял подгибающиеся ноги, поймал прямо между глаз и опрокинулся на спину.

Демка стоял над распростертым противником, тяжело дыша. Из носа текло, в голове звенело, ухо распухало. Сосредоточив взгляд на орущей толпе, он вдруг увидел Устинью – прижавшись к березе, она не отрываясь смотрела на него, и в глазах ее было восхищение и гордость. От этой гордости – за него, – Демку охватил такой восторг, что он испытал прилив любви даже к Иванцу. Протянув руку, помог противнику подняться, и они обнялись, шатаясь.

Мне сегодня нос разбили

И подбили левый глаз.

Зато девки целовали

Меня за это восемь раз!

– прокричал на прощание Иванец, а потом, опираясь на двоих товарищей, которых вело и покачивало под его тяжестью, пошел прочь с поляны.

Демка, глянув на кровавые пятна у себя на груди – из носа натекло, а он и не заметил, – пошел к Болотицкому ручью умываться. Устинью он больше не искал, но ее восхищенный взгляд в памяти грел душу. Кровь из носа, отбитые ребра и распухшее ухо – недорогая цена за право до самых Купалий ходить на игрища туда, где он каждый раз сможет ее видеть.

Глава 14

Не мудрец, звания дурака Хоропун все же не заслуживал и умел извлекать толк из былых неудач. В этот раз он не взял с собой лопату – ясно уже, что лишняя тяжесть, – а взял легкий топорик для лучины, который и сам сможет метнуть, если понадобится. В третий раз он шел по знакомой дороге уверенным шагом, не оглядываясь по сторонам и не обращая внимания на крики ночных птиц. Отказ Демки даже пошел Хоропуну на пользу: не надеясь на силу и храбрость приятеля, он сосредоточился и собрал в кулак всю собственную решимость и здравый смысл.

Пройдя версты две, сошел с тропы, сел в кусты и затаился. Стал ждать. Не так уж много времени прошло, как послышались чавкающие звуки – по грязи шлепали две пары ног. Вот показались два мужика, в которых Хоропун без труда узнал любезных Агашкиных брателков, Поспела и Киршу. Как он и ожидал, его пытаются выследить. Идите, идите, думал он, из кустов глядя, как двое шурьев проходят мимо и удаляются по лесной тропе. Ишь, уличить его в блуде хотят! Будто он не знает, что Кирша сам тайком лазит к Домнишке на двор, как Ефтя куда уберется из дома на весь день. А Поспел такой дурак, что ему и коза не даст.

Когда шурья скрылись из виду, Хоропун вылез из укрытия и двинулся следом, но не по тропе, а скрываясь в зарослях. Так получалось медленнее, но он никуда не спешил.

Этот прием тоже оправдался. Еще не стемнело, как Поспел с Киршей опять показались впереди – теперь они не шли, а бежали, скользя по грязи и нелепо взмахивая руками, чтобы не грохнуться. Видно, бежали они давно – уже запыхались и, выбиваясь из сил, продвигались медленно.

– Так это что… медведь был? – проговорил Кирша, едва дыша.

– Какое… медведь? Видал ты… медведя… с избу ростом? – Поспел замедлил шаг и пошел, распахнув кожух и держась за грудь. Бежать больше не было мочи.

– Тогда… кто?

– Змей, может.

– Змей – он длинный. – Кирша совсем остановился, согнулся, упираясь ладонями в колени, и стал дышать. – А этот… круглый. Это, я скажу, мамонтий был.

– Это кто?

– Зверь такой… подземельный.

– Таких… не бывает.

– Сам же видал. Под землей… ходы роет. А сам… больше иной избы.

Они помолчали, шумно дыша, потом снова двинулись по тропе к дому.

– А где ж оглоед наш? – слышал из-за куста Хоропун их удаляющиеся голоса.

– А его, видать, и сожрал уже.

– Туда ему и дорога…

Когда голоса шурьев затихли, Хоропун вышел на тропу и двинулся дальше. Испугаться «мамонтия подземельного» ему и в голову не пришло. Клад предназначен ему, его и ждет. А этих двух дураков пугнул, чтобы не мешались.

Приближаясь к знакомому месту, Хоропун изо всех сил старался собраться с духом. «Не ойкай!» – вспоминался ему суровый голос Демки. Не ойкать, не болтать, молчать, что бы ни случилось, мысленно твердил себе Хоропун, воображая, как пришивает завязочки к собственному рту и крепко их затягивает.

Увидев впереди огромное темное пятно, он в первый миг вздрогнул, а потом едва сдержал смех. Этот выворотень, тот самый, под которым они с Демкой в первый вечер увидели белого барашка. Его-то шурья и приняли за неведомого зверя! Ну и дураки вздорные! Кулаками бы им махать, а у самих души заячьи. Не лучше баб! Возьмет он клад или нет, это как бог даст, но уж над шурьями завтра посмеется! Скажет, дуроломы вы, старого пня вдвоем испугались! Как дети малые, а еще бороды отрастили!

Осторожно миновав выворотень, Хоропун двинулся дальше. Топорик он держал наготове, старался ступать неслышно, как это делал Демка. Страха перед чудами не было – был лишь страх неудачи. Что, если больше клад не покажется? Только бы показался, теперь он уж не сплошает!

На топком месте у воды, где уже поднялась осока, зашевелилось что-то белое. Хоропун застыл. Вгляделся. В грязи у воды барахталось что-то мелкое, живое. Белое пятно среди осоки было отлично видно в сумерках. Хоропун осторожно сделал пару шагов, еще вгляделся. Курица, что ли?

Это утка! В душе поднялось облегчение и ликование. Он один, он не так удал, как Демка, вот клад и вышел к нему в самом безобидном виде. Осталось его настичь.

Стараясь не поскользнуться, Хоропун двинулся к белой утке. Та, казалось, его не замечала, не слышала шороха травы и хлюпанья шагов. Едва Хоропун ступил в жидкую грязь – та широкой полосой протянулась между твердым берегом и открытой водой – как сразу погрузился по колено. Пронзило холодом – казалось, на дне еще держится лед. Но Хоропун упрямо пробивался вперед. До уточки оставалось шагов пять-шесть. Метнуть в нее топор? Промахнешься – топор канет в жидкую грязь, и за сто лет его не сыщешь. Не имея навыков метания, Хоропун не спешил. Подобраться ближе… чтобы уж верно попасть…

До утки оставалось шага три-четыре, ясно было видно исходящее от ее перьев золотистое сияние. Что, если в этом кладе не серебро, а золото? Даже если он весь величиной с эту утку, на это золото всю Великославльскую волость купить можно!

Еще шажок… Ноги онемели, руки дрожали. Хоропун думал, это от волнения, и старался хранить спокойствие. До него не доходило, что он просто замерз до дрожи, копошась в ледяной жидкой грязи.

Наконец решившись, он метнул топор; испуганная этим резким движением утка растопырила крылья и скользнула в сторону. Топор с хлюпаньем исчез в воде. Вскрикнув от досады, Хоропун кинулся к утке с протянутыми руками. Поскользнулся, упал на колени и погрузился в ледяную воду по грудь, но тут же вскочил. Холод охватил все тело, одежда превратилась в ледяной кокон, но в первый миг он этого не заметил. Утка вышла на чистую воду и плыла, описывая полукруг, совсем рядом с зарослями осоки. Хоропун кинулся к ней – и снова погрузился по грудь. Попытался нащупать дно и встать на ноги – не понял, что уже стоит на онемевших ногах, попав на глубину.

Утка вдруг сама двинулась к нему, и Хоропун замер. Зубы стучали так, что этот стук отдавался под черепом, как гром под сводом неба. Не чуя рук и ног, он видел только белую уточку, окруженную золотистым сиянием. Она почти коснулась его протянутой руки – нырнула и пропала. Но едва Хоропун успел испугаться, что больше ее не увидит, как совсем рядом с ним вынырнула еще чья-то голова.

В сумерках прямо перед своим носом Хоропун увидел лицо – молодое, женское, белое как снег. Черные как смоль мокрые волосы стекали с этой головы и пропадали в воде. Черные как ночь глаза уставились прямо в его вытаращенные глаза. Клюквенно-красный рот дрогнул и растянулся в ухмылке – и зубы в этом рту были черными как уголь.

Вот теперь наконец ледяной ужас дошел до Хоропунова сердца. Разум он очнулся, навалилось осознание гибельной ловушки, в которую сам же залез. Хотел рвануть на берег – и понял, что не то что не владеет телом, а даже его не ощущает.

Две руки – холодные, упругие, – поднялись из воды и медленно, с томительной страстью обвились вокруг его шеи. И потянули в воду.

Карачун мне, успел подумать Хоропун.

Ледяная тьма сомкнулась над головой.

* * *

Бум-бум-бум… Демка очнулся и понял: это не Иванец молотит его по голове кулачищем. Это в дверь стучат. И уже давно. Не открывая глаз, подумал: проспал, Ефрем за ним прислал мальчонку. Закончилась Зеленая Пятница с ее гулянками, пора за работы приниматься, вот-вот сеять!

– Иду! – хрипло крикнул Демка в сторону двери. – Скажи, скоро буду.

Стук было утих, но почти тут же возобновился. Послышались голоса – мужские.

– Что за черти на мою голову…

Демка откинул кожух, которым укрывался, сполз с лавки, осторожно протирая подбитый глаз, и пошел к двери. После вчерашнего веселья побаливали отбитые ребра. Отворил и отшатнулся: за порогом стояли два угрюмых мужика – Поспел и Кирша, Вуколовы сыновья. Мигом сбросив остатки сна, Демка набычился. Пришли с ним разобраться за Агашку?

Он шагнул через порог, но приглашать эту пару в дом не стал и остановился на крыльце, уперев руки в бока и спиной загораживая дверь. Поспел, вытянув шею, попытался через Демкино плечо заглянуть в избу. Что, думают, он тут полюбовницу прячет?

– Здоро́во! – приветствовал его Поспел.

– Здоровее видали, хрен боялись! – с вызовом бросил Демка, не притворяясь, будто рад.

– Весело вам спать-почивать! – не без издевки добавил Кирша: дескать, добрые люди давно уж встали.

– И вам весело под оконцами гулять! – не остался в долгу Демка. – С чем пожаловали?

– Ты здесь, Бесомыга? – буркнул Поспел.

– Мне-то где еще быть. А вам чего здесь понадобилось? Свой двор с моим перепутали?

– Гулемыгу своего ищем. Как ушел вчера с вечера, так и пропал. Знаешь, где он?

– Волки на нем гадить уехали. Да откуда мне знать, я ему не нянька.

Не подавая вида, Демка ощутил, как пробирает в груди холодком. Он-то вчера понадеялся, что без него Хоропун не решится на новый поход за кладом. Ошибся?

– Куда вы ходите-то с ним? – неприветливо спросил Кирша. – В какую деревню?

– Не ходим мы ни в какую деревню. А пойдем – вас не спросим.

– Да ладно тебе врать! Мы бабам не скажем, где ваши мамошки, хоть вы с кимиморами любитесь. Помоги только Хоропушку найти. Агашка блажит, да и мать тоже…

– Не знаю я, где он.

– А ну говори! – Поспел было попер на Демку грудью.

– Вон поди! – жестко ответил Демка и уже готов был тычком в грудь отправить Поспела в полет с крыльца, но Кирша, чуть более умный, придержал брата.

– Вы ж с ним все бегивали куда-то, – стараясь говорить миролюбиво, добавил Кирша. – Куда? Скажи только! Мы на тебя слаться не будем, но надо ж нам найти оглоеда нашего! Все же зять, уж какого бог послал по грехам!

– Не знаю я, где он, я вчера как с Победища пришел, больше со двора не выходил. Где потеряли, там и ищите.

Братья переглянулись, на бородатых низколобых лицах отразилась некая мысль, и Демка заподозрил: сейчас они лучше его знают, где искать Хоропуна.

Они еще раз посмотрели на него, но по замкнутому лицу поняли: помощи в поисках им здесь не будет. Кирша махнул рукой и первым пошел прочь с крыльца.

Закрыв дверь, Демка сел на ближнюю лавку и расправил пальцами волосы. Внезапное пробуждение отодвинуло из памяти увиденный сон, но теперь он его вспомнил…

…Он был в кузне, но один, без Ефрема. Снаружи донесся громкий стук копыт – как гром. Демка вышел и увидел на дороге всадника на сером коне. Всадник приблизился и оказался женщиной – богато одетой боярыней. Лица он не мог разобрать, но видел парчовую шубу; по ловкой повадке знать, что баба молодая.

«Надобно мне коня подковать, – обратилась она к Демке. – Сделаешь хорошо, две куны дам».

И залилась смехом. Смех показался знакомым, но во сне Демка не вспомнил, где его слышал.

Конь был серый, явно усталый и измученный. Ноги по самое брюхо в грязи и тине.

«Ты бы, хозяйка, хоть выкупала его сперва! – в досаде сказал Демка всаднице. – Боров из лужи, а не конь!»

«Не тревожься – вымыт он по самую маковку! – Она опять засмеялась, и смех ее резал слух, холодил и вызывал дрожь, как льдинка за шиворотом. – Ни в какой бане так не отмоют. А ты знай делай свое дело и не болтай».

Демка взялся за работу. Холодная грязь с конских ног пачкала ему руки, он брезгливо вытирал их об одежду, но отчистить не мог. Рядом раздавался смех боярыни. В досаде он уже хотел бросить, и пусть катится куда хочет со своими кунами, – как вдруг увидел, что держит не конское копыто, а человеческую стопу и к ней собирается прибить подкову.

В испуге Демка бросил эту стопу – чуть человека не покалечил! Поднял голову – и увидел, что не конь перед ним, а Хоропун! Стоит на четвереньках, на нем седло, узда, а сам весь мокрый насквозь. В волосах болотная трава запуталась, с одежды ручьем течет…

«Хоропун! – хотел крикнуть Демка. – Что это с тобой!»

А тот повернул голову и глянул на него. И такая холодная, безнадежная тоска была в его глазах, что Демка сразу все понял. Не может так смотреть живой человек. А только тот, кто мертв, но остался без упокоения. Тот, кому метаться между белым светом и темным, не находя ни покоя, ни поминания, ни возвращения…

Может, на этом его разбудили братья Вуколовичи, может, сон закончился. Но теперь Демка помнил его почти ясно, лишь с небольшими прорехами, какие возникают во всяком сне, едва пройдет немного времени после пробуждения. Хоропун под седлом у неведомой боярыни… Холод растекался по жилам от понимания: не сыщут шурья Хоропуна. Такая «мамошка» им завладела, от которой не будет возврата…

* * *

Когда перевалило за полдень, братья Вуколовичи поневоле решили последовать Демкиному совету и поискать своего непутевого зятя там, где потеряли, то есть где видели в последний раз. О своей незадачливой попытке за ним проследить они никому не сказали, а решили якобы наведаться на то же место, где Агашка «застала мужа с девкой». С ними отправился Вукол и еще несколько мужиков. Хриса и еще две-три бабы тем временем сговорились наведаться к часовне – помолиться и попросить святую деву Евталию о помощи.

Демка пошел с мужиками. Обследовали тропу вокруг озера, по которой ходили в Мокуши, Велебицы и другие заозерные деревни. Но та, нахоженная тропа, огибала болото, и на ней наслаивалось друг на друга множество разных следов: в Зеленую Пятницу многие ходили между деревнями к родне и обратно. Лишь несколько цепочек следов отклонялись от широкой тропы и вели налево, вдоль берега озера. По ним и пошли.

Проходя мимо выворотня, братья Вуколовичи беспокойно косились на него и крестились. За выворотень уходили следы лишь одной пары ног. Кончались они у полосы жидкой грязи. Еще два-три отпечатка виднелись в самой грязи, налитые мутной водой. Осока в пяти шагах от берега была обломана. И все. Выходило, что Хоропун, если это был он, просто вошел в грязную воду и не вышел обратно.

Походили по берегу в поисках выходящей цепочки следов – без особой надежды, потыкали длинной жердью, потолковали, но лезть в ледяную грязь искать тело не желали даже Поспел с Киршей. Да и не найдешь, говорил Вукол, мрачно качая головой. Увели так увели… С тем и отправились назад в Сумежье. Добрались под порывами холодного ветра, несущего дождевые капли.

Бабы к тому времени уже были дома. Рассказали, что видели диво: по лесной тропе шла цепочка конских следов, будто кто-то ехал верхом к поляне Гробовища. Следы вели прямехонько к часовне – и там кончались! Совсем. Другой цепочки, обратной, не было, эту странность даже бабы заметили. Внятных объяснений ни у кого не нашлось. Демка был единственным, кто понял, что это значит, но промолчал. Он вообще стал куда молчаливее с тех пор, как начал знать больше других. Только все похлопывал невольно себя по плечам, будто мерз, внушая Мавронье опасения, как бы не воротилась к нему трясовица. А у него билась в голове мысль: это мог быть я… под седлом… с подковами…

Не успел Вукол объявить печальные вести, как небо потемнело и разразилась гроза – хоть и без грома, зато с градом невиданной величины. Градины с голубиное яйцо молотили по крышам, по земле, тысячей ледяных кулаков стучали в закрытые заслонками оконца. От удара о землю они подскакивали и снова разлетались; нечего было и думать выйти из-под надежной крыши – голову проломит. Внутри у каждой градины белело мутное зерно, а окружала его оболочка из прозрачного льда, из-за чего они напоминали яйца каких-то зимних птиц Марены. Сумежане сидели по домам, твердя «Михаил-Архангел, святой отец святитель Панфирий, оградите железным тыном от земли до неба…» и выжидая, пока ледяное побоище прекратится. Гроза эта служила несомненной вестью, что Хоропун погиб дурной смертью, и никто не хотел попасть под тяжелую холодную руку неупокоенного мертвеца. Нашлось бы тело – лежать бы ему не на жальнике, а в Лихом логу, где кладут за оградками из кольев те трупы, коими нельзя осквернять мать-землю.

Гроза миновала только в вечерних сумерках. Вся земля была густо усыпана ледяными яйцами – не пройти. С тех пор сумежане, завидев в небе темную грозовую тучу, показывали на нее и говорили:

– Вон, Хоропун идет!

И крестились.

Часть вторая. Лесное колечко

Глава 1

Гроза та оказалась последней пакостью ушедшей зимы. Мертвец излил свою ярость, и уже назавтра погода установилась ясная и теплая. Развернулись листья, прогрелась земля в распаханных бороздах, и старики постановили, что пришло время сеять. Коровы на свежей траве стали давать больше молока, но щи хозяйки варили из сныти, щавеля, крапивы и лебеды – квашеная капуста прошлой осени почти у всех уже вышла. Бабы и девки высаживали на огородах капустную рассаду и огурцы. Сеяли горох, а как появился дубовый лист и зацвела черемуха – и пшеницу. Из остатков прошлогодней муки пекли пироги и носили их к часовне Евталии: «прекрасная дева» уже прочно утвердилась в умах как покровительница волости. Идол каменный, вопреки обещанию, пока в песок не рассыпался, но прятался в зазеленевших кустах позади часовни и вел себя тихо.

Запели соловьи, и молодежь по вечерам ходила к роще за Меженцом их слушать. Много было толков про весенние чудеса, про исчезновение Хоропуна – не сказать, чтобы бесследное, как шутил Сбыня, одни следы и остались! Но страхи отступали, умами овладевали летние гулянья, игрища. Каждый вечер парни по привычке заходили за Демкой, чтобы вместе идти к роще. Он соглашался, но не с той охотой, что в прежние годы, только чтобы не сидеть в пустой избе.

– Ты смотри, – как-то вечером перед одной из первых весенних гулянок сказал ему Ефрем, будто между делом. – Мои две девки этим летом в невесты вышли, если будет им какая обида, я тебе вот этим молотом голову расшибу.

Демку аж в жар бросило, когда дошло, почему Ефрем ему это говорит. Тот имел в виду своих дочек, старших внучек Параскевы, на Зеленую Пятницу надевших поневы и с тех пор считавшихся взрослыми.

– Да ты что! – Демка бешено сверкнул глазами на Ефрема. – Я тебе что, коркодил какой? Пес бесстыжий? Да… да кабы Килька доносила, у меня, может, свои почти такие были бы!

К его тридцати без чего-то он уже мог бы иметь дочерей, готовящихся надеть поневу. Если бы жил путем, как все люди…

Ефрем ушел домой, а Демка еще долго сидел у порога кузни, глядя в закат за широкой Нивой. На гулянку ноги не шли, будто цепями железными опутанные. Ему ли с девками водиться – еще пара лет, и самые юные из новых невест будут годиться ему в дочери. А слава у него такая, что отцы этих дочерей ему не доверяют. Помнят, поди, почему он на Кильке-то женился… Еще прошлым летом это все Демку не волновало. Но нынешней весной тот свет уж слишком близко и пристально взглянул ему в глаза. Поневоле задумаешься: по какой тропе бредешь и куда она тянется. Дураком надо быть, чтобы не думать…

Однако вечера наступали долгие, светлые, а дома и словом не с кем перекинуться. Если и зайдет Мавронья – будет сидеть вздыхать, тоску нагонять. Однажды явилась Агашка во вдовьем платке и принялась Демку попрекать: мол, сбил Хоропунюшку с толку, завел в болото, погубил, ее горькой кукушкой оставил… Пока муж был жив – звала блудником бессоромным, и, кстати, напрасно, а как сгинул, так стал Хоропунюшка! Демка не знал, как ее выжить, пока не рубанул: рано, мол, ты, вдова молодая, по холостым мужикам пошла, и сорока дней не выждала. Агашка живо вскочила и вылетела прочь, осыпая его бранью. Она была не прочь снова пойти замуж, как минует срок вдовства, и заботилась о своей чести.

Опасаясь таких посещений, Демка вечерами ходил на гулянки, но и там больше отмалчивался. А то и впрямь девки прочь погонят… Девки, однако, его не гнали, напротив, слегка лебезили и даже пару раз назвали Демьяном Данилычем. Может, ехидная Юлитка и насмешничала, но куда деваться: всем очень хотелось послушать про Хоропуна. Глядя на закат, в густеющих сумерках опушки так приятно было слушать про белого барашка под выворотнем и про белую девку, с которой летели шеляги, как листья с осенней осины. Демка не скрывал, что они с приятелем хотели найти клад. Теперь, когда Хоропун сгинул, но даже и могилы не обрел, Демка только и мог, что поддержать его посмертную честь, не допустить, чтобы его приятеля запомнили как блудника, что бегал на свидания к какой-то бабенке в другую деревню и по дороге утонул. Хоропун и без расспросов не шел у него из ума. Все вспоминалась их последняя ссора, когда он, наверное, мог бы удержать того от похода, если бы постарался получше. Ведь сам же сказал: на третий раз или удачу поймаешь, или сгинешь. Демка знал, что Хоропун бестолков и трусоват, привык относиться к нему с пренебрежением и в решающий час недооценил его храбрость отчаяния.

Деву Евталию они нашли вдвоем. Поначалу она хотела сжечь Демку огнем лихорадки, но он вывернулся из лап. Тогда она приступила к Хоропуну, и тут ей повезло больше. Сам пошел в ловушку. О последней их встрече во сне, когда Хоропун явился ему в облике коня какой-то боярыни, статочно, ведьмы, Демка не рассказывал никому. Помолиться бы за душу пропащую – да не умел. И попа в Сумежье больше нет, тоже сгинул безвестно…

От опушки, где девки водили хороводы, с приближением ночи становился виден костер на дальнем лугу, куда коней выводили в ночное. Бывало, что с окончанием гулянья Демка брел на этот огонь и тихо присаживался к костру, окруженному отроками. Здесь же сидел на пне и Егорка-пастух, рассказывал что-нибудь. Непонятно, когда он спал, – может быть, зимой забирался в берлогу и отсыпался за все лето сразу? Демка молча сидел за гранью света от костра, слушал стариковы байки и пытался найти в них разгадку странных событий этой весны.

Еще не совсем стемнело, над лугом повисла полная луна, светлая, как серебряные шеляги.

– Клады литовские не на болоте надо было искать, – уверенно рассуждал Войка, четырнадцати лет, из Овсеевых внуков. – На болоте ничего нет, морок один!

– А ты будто знаешь, где клады! – отвечали ему.

– Я знаю. Мне дед сказал. Клады все в бору, где Тризна. Там князь Игорь с богатырями, там и серебро их, они его у литвы отняли и с собой забрали. А литва как пришла, они в одном селе пограбили три церкви, в другом шесть, а в третьем – девять! Все богатства себе забрали!

– А литва их все ищет с тех пор, – подхватил Конша. – Помните братьев Ливиков, которым князь Игорь одному руки сломал и глаза выбил, а другому ноги обломал по самое гузно. Они так и ходят по болоту с тех пор – старший на себе младшего везет, а тот ему дорогу показывает. Да не сыскали они дороги назад к царство Литовское.

– Ой, жуть! Не приведи такое увидеть!

– Войка, скажи лучше про клады!

– Дед говорил, когда он молодой был, один мужик пошел те клады поискать. Стал копать, а вдруг видит перед собой молодца огромного роста, как вон та береза. Тот ему говорит: «Ты чего здесь делаешь? А ну пошел отсюда!» Он и бежать.

Отроки засмеялись.

– Это точно, что на Тризне ничего брать нельзя, – поддержал отрок лет двенадцати, Ивша, Трофимов сын. – Моя тетка Марея из Пестов, она рассказывала, пока девкой была, в один год уродилось брусники мало, а там, на Тризне, было много. Она и пошла туда. Набрала лукошко, принесла домой. А как заснула, так снится ей сон: будто полна изба мужиков, ростом во всю избу, и давай они ее плетками стегать! Утром, как встала, так взяла ту бруснику, потащила назад в Тризну и там рассыпала. И больше ни ногой туда…

Отроки посмеялись немного, воображая испуганную девку, несущую лукошко ягод не из леса, а обратно в лес.

– А если туда не ходить, они же сами не выйдут? – опасливо спросил тонкий голос мальчишки, не видного в темноте за плечами товарищей. – Ну, мужики эти… витязи.

– Крепко спят витязи Игоревы, – ответил старик Егорка. – Пробудить их только одно может: чтобы старец Панфирий в свой серебряный колокол ударил.

– Какой еще колокол? – посыпали вопросами отроки.

– Серебряный колокол?

– А где он?

Даже Демка навострил уши: про это он слышал впервые.

– Про Панфирия все знают? – спросил Егорка.

– Был такой старец! – полетели ответы со всех сторон.

– На Дивном озере жил и сто лет за Великославль молился!

– Он сначала воеводой был у князя Владимира, его тогда Путятой звали.

– Они с богатырем Добрыней Никитичем пришли нашу волость крестить!

– Не с богатырем Добрыней, а воевода был такой у Владимира!

– А воевода что, не богатырь! Ты дурак!

– Сам дурак! Добрыня Никитич со змеем о двенадцати головах и двенадцати хоботах бился, а воевода Добрыня Новгород крестил!

– У самого у тебя двенадцать хоботов! – Жегуля отвесил леща Конше, тот не остался в долгу и воззвал о помощи:

– Станя! Чего он бьется!

– Дайте Егорке сказать! – Шестнадцатилетний Станя, как самый старший, двумя толчками раскидал поединщиков, и они повалились на траву в разные стороны.

– Расскажи, Егорка! – степенно обратился Станя к пастуху, восстановив порядок. – Что за колокол?

– Рассказывали ранние люди, что был у старца Панфирия колокол, из серебра литой, из самого Царьграда привезенный, и была на нем надпись. Говорят, в надписи той его сила дивная заключена, да прочесть ее никто не мог, письменами она сделана древними, забытыми. Держал Панфирий тот колокол в своей пещерке, звонил в него, когда богу молился. И говорят, что если придет беда лютая, то надо ударить в тот колокол, и тогда витязи Игоревы с ним самим вместе пробудятся и из могил своих высоких выйдут.

– А где же тот колокол?

– Как пришел Панфирию срок белый свет покидать, ушел он в сторону рая, ничего с собой не взял. Три святые книги людям отдал, а колокол в пещерке оставил. Чтобы, значит, богатырей не тревожили попусту. Как он вышел, пещерка его завалилась и все, что в ней было, под землей погребла. Так и лежит колокол под землей.

– Где же та пещерка?

– На Дивном озере, в горе.

– Там гор-то много, – заметил Станя. – В которой же?

– А того, внучки, никто не ведает…

Егорка замолчал, и все молчали, воображая молчаливый колокол из светлого серебра, навек погребенный в темную сырую землю.

– Луна тоже как тот колокол! – Ивша указал на круглолицую госпожу неба.

– Поди в нее позвони! – Конша пихнул его в бок.

– Полночь, однако… – отметил Войка.

Сумежские лошади тем временем паслись, рассеявшись по лугу. Было тихо, без ветра и лес не шумел. Со стороны леса тень его закрывала часть луга, и там было лишь смутно видно движение. Ночь выдалась прохладной – настало лишь второе полнолуние теплой половины года, – и Демка, ощутив, что мерзнет, подумал, не пойти ли уже домой спать. Из того возраста, когда посылают до зари коней пасти, он десять лет как вышел, его в кузне своя работа завтра ждет.

Он поднялся, открыл рот, собираясь попрощаться с пастухами, но его отвлек шум в стороне леса. В тени раздалось вдруг ржанье и топот; несколько лошадей вырвались из мрака и помчались по лугу, увлекая за собой других.

Охнул Егорка, поднимаясь с пня. Мальчишки тоже вскочили. Лошади мчались мимо костра, ветер их движения взбаламутил пламя. Людей, пытавших их остановить, кони не замечали. Егорка свистнул своим собакам, но те, припав к земле, зарычали, глядя в сторону тени у леса. Одновременно из тени доносилось испуганное ржанье, беспорядочный топот, и вот на более светлое место, куда падали лунные лучи, выскочила еще одна лошадь. Она бежала неровно, спотыкаясь, а за ней скачками неслось черное пятно, похожее… Разум отказывался дать хоть какое-то объяснение.

Зверь! Черное пятно было величиной с некрупного медведя, и поначалу Демка так было и подумал. Но он видел, как бегают медведи, – здесь было что-то иное. Пятно тьмы совершало странные прыжки, явно стараясь настичь лошадь.

Демка всплеснул руками в бессилии: нет ничего, что можно использовать как оружие. Все знали, что у Егорки положен твердый уговор с Волчьим Пастухом, что за скотину, отданную под его присмотр, бояться нечего. Но если это медведь… может, он какой-то раненый, искалеченный, что бегает так странно?

Предостерегающе вскрикнул Егорка, замахал руками и посохом:

– Назад, ребята! Назад!

Лошадь промчалась мимо и исчезла во тьме. А Демка увидел перед собой, шагах в десяти, некое существо, которому не смог бы подобрать названия.

Существо стояло вроде бы на четвереньках, но ноги его были согнуты, а руки выпрямлены и опирались о землю. На маковке торчали высоко посаженные волчьи уши. Морда тоже была вроде звериной – вытянутая, с приоткрытой пастью. Над этой пастью виднелись вполне человеческие лоб и глаза, а ниже морды – черная борода. Глаза горели зеленоватым огнем.

Демка застыл и безотчетно ухватил за плечо Ившу, не дав ему себя обогнать. Вокруг зазвучали крики ужаса: мальчишки тоже увидели странное существо.

– Назад! – кричал рядом Егорка. – Скорее! Мальцы, бегом отсюда!

Демка попятился, оттаскивая за собой Ившу. Бородатый полуволк двинулся к ним. Перемещался он странно: опирался о землю руками, на вид вполне человеческими, но покрытыми густой черной шерстью. Задние ноги у него были длиннее рук; существо не могло толком идти ни на двух ногах, ни на четырех, а перемещалось прыжками, отталкиваясь задними ногами и опираясь на руки. Лунного света хватало, чтобы Демка разглядел и эти руки с человеческими пальцами – на них блестели острые когти, – и морду-лицо, от волчьих ушей до человеческой бороды с седыми прядями по бокам.

– К костру! – крикнул Егорка. – Огнем!

Две его собаки опередили людей и бешено лаяли на чудовище, стараясь отогнать или хотя бы задержать. Оно взмахнуло рукой, едва не задев одну собаку, но та успела отскочить.

– Бегом назад все, глядь! – заорал Демка.

Он не понимал, что такое видит, но с головы до ног его наполнило холодное и ясное чувство смертельной опасности. Когда он успел заснуть, чтобы увидеть такой жуткий сон? Но сон все не кончался, и он понимал, что умрет страшной смертью раньше, чем проснется, если чудище до него доберется.

– К костру! Демка, к костру! – кричал Егорка. – А ну, куси его!

Это он приказал собакам, а сам засвистел так, что заложило уши и задрожал лес. От свиста этого разом ударил ветер, понесся по деревьям, за ним полетел шум, будто кто-то невидимый, огромный кинулся бежать прямо по вершинам.

Даже чудовище замерло, и Демка вслед за Егоркой пробежал несколько шагов назад – к костру.

– Мальцы, в город! – крикнул Егорка. – Коней сколько сможете соберите, и их тоже в город. Демка, держи его!

Егорка выхватил из костра горящий сук и швырнул в чудовище. То уклонилось, отскочило. Поняв, что надо делать, Демка тоже бросил горящий сук. При свете огня его глаза снова увидели такое, чему отказывался верить разум. Избегая встречи с огнем, чудовище повернулось, и Демка смог рассмотреть его целиком. В задней части оно походило на волка – волчья спина, задние лапы, хвост! – а передняя часть куда больше напоминала человеческую – торс, руки, шея, человеческая голова, только уши волчьи, нос и челюсти звериные. С головы спускались густые, спутанные черные волосы и сливались с такой же черной, с проседью, бородой. На плечах и руках просвечивала кожа, но на груди и животе она густела, переходя в плотный шерстяной покров.

Демку трясло от ужаса: ни человек, ни волк не могут напугать так сильно, как смесь того и другого в одном существе. Зеленоватые волчьи глаза были устремлены на людей, губа поднималась, обнажая волчьи клыки.

– Бросай! Бросай! – кричал Егорка. – Огня он боится!

И снова засвистел.

Крик его только увеличивал жуть: доказывал, что чудище существует на самом деле, а не мерещится.

В глубине леса раздался волчий вой. Навалилась безнадежность: да сколько же их там! Если сейчас бросятся стаей… Костер уже еле горел – Демка с Егоркой расшвыряли все горящие сучьи. Заболели обожженные ладони, но до сознания это почти не доходило. Головни тлели и дымили на влажной траве.

– Держись, парень! – слышал Демка задыхающийся голос старика. – Помощники мои уже близко!

Краем глаза приметив под ногами несколько сучьев, Демка пинком отправил их в костер. Но как же медленно они разгорались! Две Егоркины собаки наскакивали на чудовище, щелкали зубами, но едва успевали уворачиваться от ударов когтистой руки. Вот одна собака с визгом покатилась по земле.

Демка выхватил загоревшийся сук, стал размахивать им, чтобы усилить пламя. Заодно прогонял этим движением ледяное оцепенение жил. Он понимал, что от жуткой смерти его отделяют несколько шагов, но понимал и то, что бежать бесполезно, – это страховидло его настигнет, прыгнет сзади на спину, перекусит шею… А потом бросится на мальчишек. Не имея времени оглядеться, он не знал, все ли убежали или какой-нибудь балбес обеспамятел от страха и таращится, разиня рот, – готовое угощение чудищу. И Демка орал во всю голову, вопреки своему страху, с удалью отчаяния, чтобы хоть не стыдно было за последние свои мгновения.

– А ну давай, лешачий выродок! Рожа твоя шитая, нос плетеный, язык строченый, ноги телячьи, уши собачьи! Ступай сюда, ляд тебя бей! Ёжкина касть, подойди только! Я тебя угощу, попомнишь меня, страхоёжище! Раздерись ты громом, свинорылое ты страховидло лупоглазое! Провались ты сквозь землю, хрен курячий, ступай на мхи, на болото глухое, на дерево сухое! Жаба тебе в рот! Чур черных, чур белых, чур своих, чур чужих, чур и меня еси, а тебе, косому, лихому, три соломины в глаз!

Не раздумывая, он нес эту околесицу, перемежая обережные слова черной бранью. Неизвестно, что подействовало, но человек-волк попятился. Ободренный Демка сделал несколько шагов вперед. Горящим суком рубя воздух перед собой, словно Перун огненной молнией, он кричал, срывая голос:

– Михаил-Архангел, Никола Милостивый, Кузьма и Демьян! Оградите меня железным тыном, от земли до неба! А, не нравится! Пошел вон, жабий выкидыш!

Взгляд Демки зацепился за какое-то свечение под деревьями опушки. Снова оглушительно засвистел Егорка, и из тьмы леса на луг разом вылетели десятки зеленоватых светлячков. Окончательно перестав что-то понимать, Демка отшатнулся – а на человека-волка прыгнули несколько стремительных серых теней.

Раздался полувой-полурев: чудище впервые подало голос, и в нем слышалось нечто от человеческого голоса. Демка невольно пригнулся. Выйдя из леса, несколько волков набросилось на чудовище, на миг оно исчезло под их серыми телами… а потом волки прыснули в разные стороны. А чудовище исчезло. Там, где Демка видел его мгновение назад, осталось пустое место. Демка лихорадочно завертелся, держа перед собой тлеющий сук и отыскивая врага: подкрадется сзади! Но того нигде не было – лишь Егорка, две собаки у его ног и затухающий костер в нескольких шагах позади.

– Где? Где это чудоёжище?

Демка еще раз огляделся. Волки исчезли. На лугу не осталось никого, кроме их с Егоркой и двух собак. Одна лихорадочно зализывала рану в боку. Вторая тоненько выла, будто жалуясь на пережитый испуг.

– Ушел он… – слабым голосом сказал Егорка, и по этому голосу Демка вдруг понял, как же сумежский пастух на самом деле стар. – Сгинул, проклятый.

– Они… его… разодрали? – Демка все оглядывался. Собственный голос показался очень хриплым: он сорвал его, а сам и не заметил, как дико орал. – Волки? Тут были волки? Я видел!

– Были волки. – Егорка слабо кивнул и всем весом навалился на свой посох. – Разорвать они его не могут – он ведь дух. Прогнать только. Как вцепятся – он и сгинет.

– Дух?

– Двоедушника дух. Голодом томим ненасытным. Доберись он до нас, глотни крови живой… Как он человек пять-семь задерет, так снова телом обзаведется, и тогда ему вовсе удержу не будет.

Демка сел на землю: вдруг задрожали ноги, все мышцы и жилы ослабли.

– Дед, откуда у нас такое?

– Пойдем-ка. Пойдем в избу ко мне, – не отвечая, велел Егорка. – Нечего тут делать… все равно кони ушли.

Глава 2

– Я его уже в-видел.

Демку било крупной дрожью – началось еще по дороге от луга к Егоркиной избенке. Теперь он сидел перед печью, в избенке было тепло, но дрожь никак не проходила. Егоркино жилище топилось по-черному, и для дыма пришлось оставить дверь открытой. Демка с тревогой косился на нее, но Егорка его успокоил:

– Не бойся, в избу он не войдет. Да и нынче не покажется больше. Полночь миновала.

– Я его видел где-то раньше, – твердил Демка. – В морду глянул – знакомое что-то признал. Ляд его бей…

– Помстилось тебе, – уверенно возразил Егорка. – Не видел ты его нигде.

– Врешь, дед, я знаю. Это… это Хоропун был, да?

Не сказать, чтобы чудище было похоже на Хоропуна, но некое сходство с чем-то знакомым имелось. И ведь известно, что умерший плохой смертью не будет лежать спокойно и, скорее всего, превратится в упыря. Едва осознав, что случилось и кто на них напал, Демка сразу подумал о Хоропуне.

– Не он это.

– Должен быть он. Я знаю, что не лежать ему мирно. Я его… во сне видел, – признался Демка. – Будто приезжала какая-то боярыня коня подковать, а я смотрю – тот конь и есть Хоропун. В ту самую ночь, как он сгинул.

– О как! – Егорка оглянулся на него, приоткрыв глаза пошире, словно никогда о таком диве не слышал, но Демка видел, что старик не очень-то и удивлен.

– А теперь вон что… Ведь нам то страховидло не привиделось? Что это было, дед?

Егорка не ответил, глядя в устье печи. Лицо его, обычно добродушное, стало суровым.

– Ты, парень, не говори никому, будто знакомое признал, – сказал он помолчав, и голос его прозвучал непривычно повелительно. – Пользы не будет, нечего народ мутить.

– Это… да, – согласился Демка, вообразив ошарашенные лица Агашки, Вукола и прочих. – Какая уж тут польза… Крик один.

– Дверь притвори да ложись спи. – Егорка кивнул на скамью. – Утро вечера удалее.

Подойдя к двери, Демка выглянул наружу. Луна невозмутимо красовалась над лесом, пели соловьи и дрозды, веяло прохладным и сладким духом едва распустившейся листвы. Дрожь его прошла, и уже сейчас не верилось, что он своими глазами видел жуткое существо – полуволка-получеловека. «Михаил-Архангел, Никола Милостивый!» – вспомнил Демка и перекрестился. Кто-то все-таки услышал его, прикрыл «железным тыном», невидимым, но прочным. С благодарностью вспомнилась Устинья, научившая его этой молитве. Видела бы она это! И еще подумалось: об этой битве не стыдно было бы ей и рассказать. Хоть он едва порты не намочил от страха, однако же не побежал. От одной мысли об Устинье теплело на душе, и Демка с удовольствием втянул свежий запах ночи. Жив! И мальчишки живы, и лошади все.

Над раной своего пса Егорка пошептал, поводил вокруг пальцем – и та закрылась, подсохла на глазах. Только эта рана сейчас и подтверждала, что блестящие звериные когти на почти человеческой руке Демке не приснились. А подпусти он чудище ближе – одним ударом могли бы живот разорвать.

Вернувшись в избенку – та вся была столь мала, что Демке, с его ростом, только и было место улечься, – он растянулся на лавке, укрылся своим кожухом. Закрыл глаза и подумал: не дай бог, приснится это страхочудище… Лучше бы Устинья приснилась. Потянуло к ней, как тянет из холода в тепло, из тьмы в свет. Можно же теперь и навестить их с Куприяном в Барсуках, рассказать, что тут произошло. Даже надо – Куприян лучше других разберется, что такое это было… и не вернется ли оно опять. И с мыслью, что жуткое происшествие дает ему вполне весомый повод наведаться в Барсуки и рассказать о нем, не стыдясь себя, Демка заснул почти счастливый.

* * *

Через отворенную дверь на пол возле лавки лился солнечный мед. Свежий теплый воздух, налитый духом трав, нес блаженство с каждым вдохом, птичий утренний гвалт усилился и звучал деловито. Открыв глаза, Демка вспомнил ночь – и содрогнулся. Не верилось, что все случилось наяву, но уж слишком жива была в памяти та жуть.

Егорки в избушке не оказалось – видно, давно ушел к стаду, гостя будить не стал. Пригладив волосы, Демка вышел и направился к луговине: посмотреть, остались ли какие следы. Да и просто тянуло к месту, где видел невиданное. Посреди ясного летнего утра в ночную жуть совсем не верилось.

Еще по дороге через рощу до Демки стал долетать гул голосов. На луговине обнаружилось целое общество: несколько десятков сумежан осматривали траву, толковали и спорили.

– Да вон он! – завопил вдруг кто-то.

Демка вздрогнул и живо огляделся: неужели страховидло опять вылезло? Или нашлось в кустах дохлым? Но оказалось, что показывают на него, и к нему обратились десятки изумленных лиц.

– Демка, смотрите! Сам идет!

– Живой?

– Живой!

– Желанныи матушки!

– Стой, погоди – живой ли? Может, он сам теперь упырь!

– Да он всегда таким был! – хихикнул старик Немыт.

– Демка, ты жив! – К нему почти подбежал Ефрем. – А крестная твоя воем исходит – думает, сожрало тебя то чудище!

Демку мигом окружили, осмотрели, даже потрогали. Оказалось, по Сумежью прошел слух, что ночное чудище его разорвало и сожрало. Мальчишки рассказали, что Демка вместе с Егоркой остался отгонять волколака, вооруженный только горящими сучьями из костра, но вслед за ними в погост он не вернулся, и что с ним стало, доселе никто не знал. Шли сюда, опасаясь найти его растерзанным в клочки.

– Да живой я, живой! – отбивался Демка. – Руки убери, нечего меня щупать, я тебе не девка!

– Павшину кобылу волколак чуть не загрыз! Вот такие у нее царапины, и укушено прямо на шее!

– Да ты расскажи, как вы отбились-то?

– Ты как – порты не намочил? – ехидничал дед Немыт.

Все хотели услышать от взрослого видока о событиях ночи. Стоило Демке заикнуться, что не до басен ему, поесть бы чего, как сам староста Арсентий повел его к себе домой, усадил за стол, велел бабам подать всего, что сыщется в печи и в погребе. Сама хозяйка низко кланялась Демке, призывала на его нечесаную голову божье благословение: среди спасшихся ночью отроков был и ее младший сын Кирюха. Демка и правда сильно проголодался; смущенный непривычным почетом, он налегал на кашу с маслом и блины со сметаной, а человек пять-шесть лучших сумежских мужей сидели на лавке и ждали, когда можно будет приступить к расспросам. Во дворе гомонили бабы; через их толпу с воплем пробилась Мавронья, растолкала отцов и припала к Демкиной груди: она его уж оплакала.

Суета продолжалась далеко за полдень. Демка не раз пересказал, что видел, слышал и делал, но, помня наказ Егорки, не упомянул о замеченном сходстве волколака, как он думал, с Хоропуном. Вуколовы домочадцы тоже были в числе слушателей и, судя по их ошарашенным лицам, о своей беде уже и забыли.

Вспомнив о работе, Демка пошел было в кузню, но и там весь день толпились любопытные, и Ефрем, которому они мешали, отправил Демку домой. Лишь ближе к вечеру от Демки отстали: надо было решать, как пережить ночь. Собрание перед Власием постановило в ночное лошадей не гонять, запереть ворота Погостища, а на валу разжечь костры и выставить сторожей. Посад тоже окружить со стороны поля цепью костров, заготовив побольше смоляных факелов – метать в чудище, если покажется. Демка вспомнил, что Егорка упоминал о полнолунии: выходило, что обороняться надо еще две ночи, потом волколак сам сгинет. До следующего полнолуния…

Когда расходились с площади, кто-то тихо окликнул Демку и тронул за рукав. Обернувшись, он увидел Еленку, попову вдову. Выглядела она бледной и озабоченной, как все бабы, хотя сыновей-подростков у нее не имелось, а была только Тёмушка, единственное ее дитя.

– Демка, зайди ко мне, сделай милость! – полушепотом позвала Еленка, кивая на свои ворота. – Важное дело к тебе есть.

Демка зашел с охотой: близ поповских ворот ему всякий раз вспоминалась Устинья. Приятно было бросить взгляд на избу, где он видел Куприянову племянницу. Заведя Демку во двор, Еленка остановилась у крыльца.

– Дело у меня небольшое. Просьба к тебе. – Женщина несколько мялась. – Некого мне больше попросить, нет здесь родни… Чужие узнают – пойдет разговор. А ты уж знаешь кое-что…

– Да что такое, мать? Не томи.

– Надо мне с Куприяном повидаться. – Еленка решилась. – Да куда мне самой… дочь оставить не на кого. Съездил бы ты в Барсуки, а, Демка? Я тебе Соловейку дам, перекусить соберу…

– Да я и сам хотел! – обрадовался Демка. – Куприяну передать, что у нас за дела творятся.

– Вот-вот. И еще скажи… у меня весть для него очень важная. Пусть наведается к нам, да поскорее. Выручи, ради бога. Сможешь завтра на заре съездить, или Ефрем тебя не отпустит?

Демка взглянул на солнце – до заката еще оставалось время.

– А я нынче же и съезжу. Из кузни меня Ефрем выставил, а на заре еще сторожа будут у ворот – без ведома не проехать.

– Не страшно тебе – на ночь глядя?

– До полуночи обернусь, а страховидло только в полночь вылезет, – с видом бывалого борца с нечистью ответил Демка. – При солнышке не посмеет, хрен куричий.

– А ты все же… – Еленка явно колебалась и тревожилась, – осторожнее. Возьми с собой хоть что… не знаю… топор, что ли?

– Я молот свой возьму! – Демка обрадовался этой мысли. – Мне с ним сподручно. Полезет – любой зуб вышибу, на выбор.

Он не бахвалился: опыт молотобойца наградил его способностью попадать тяжелым молотом в нужную точку с нужной силой.

– Ну, храни тебя бог…

* * *

Пока Еленка седлала лошадь, Демка сбегал в кузню за молотом; замотал его в тряпье, чтобы скрыть с глаз, однако, выезжая из Сумежья, чувствовал себя Добрыней-богатырем, что собрался на бой с чудищем о двенадцати головах, двенадцати хоботах. Поначалу посмеивался сам над собой, но, когда дорога влилась под лесную сень, смеяться перестал. Вечер был ясный, солнце золотило верхушки берез, по обочинам дороги вместо желтых глаз лихорадок белели приветливые цветы земляники. Выдадутся солнечные дни – скоро и ягоды появятся, нальются жарким румянцем, как те девки, что пойдут их собирать. Мерещилась Устинья, тонкая и высокая, в белой девичьей вздевалке похожая на березку, как она идет с туеском через мелкую траву, опущенные глаза выискивают красные ягоды. Как присаживается гибким и ловким движением, протягивает руку, словно лаская теплую от солнца ягодную щечку, и та сама прыгает ей в ладонь… Толстая русая коса спускается по груди до пояса… Лицо Устиньи, вроде бы обыкновенное, освещало душу, словно в ней заключалась какая-то неизведанная ценность. И никого во всей волости Демка не знал, кто был бы достоин этим сокровищем владеть. Был Воята Новгородец – убрался восвояси, и слава богу.

Лес был пронизан птичьим пением – скачи да радуйся. Но следовало помнить, что таит в себе этот лес, и Демка пристально скользил взглядом по зарослям вдоль дороги. Если он успеет увидеть страховидлу – есть надежда от него ускакать, догнать лошадь оно, как вчера выяснилось, не может. Потому и нападает из засады… Но не при солнце же! Таким, как волколак, при ясном дне разгуливать не дозволено.

Что это за чудище, откуда взялось? Первая мысль – о Хоропуне – день спустя уже не казалась Демке убедительной. На его светловолосого, худощавого приятеля страховидло совсем не походило. Неужели тот свет наделил его не только волчьими лапами и хвостом, но еще черными с проседью волосами и такой же бородой? Нет, не Хоропуна оно напоминало. Но кого? Кого-то столь же знакомого…

А ведь Еленка, пожалуй, знает кое-что, раздумывал Демка. Что-то же она собирается поведать Куприяну? От Еленки мысль перескочила к ее сгинувшему мужу, отцу Касьяну, и связала эти два события. Хмурясь от усилия, Демка стал вспоминать. Незадолго до Купалий прошлого лета отец Касьян поехал на этой самой Соловейке в Ящеров погост и не вернулся, пропал. В дупле дерева нашли все его вещи, вплоть до нательного креста, а самого не нашли – ни живого, ни мертвого. Может, его страховидло сожрало? Было ли тогда полнолуние? Этого Демка почти год спустя не мог вспомнить. Однако сейчас до Купалий остается около месяца… Новое полнолуние с ними почти совпадает… Выходит, что и прошлогоднее исчезновение сумежского попа вполне могло прийтись на полнолуние. И не явилась ли им вчера жуткая разгадка этой тайны? Статочно, Еленка о чем-то таком и думает…

Но даже мысли о волколаке не могли приглушить невольное ликование, что лезло из-под тревог, как свежая трава из-под палых листьев. Еще немного – и он увидит Устинью. Она удивится, вопросительно взглянет на него своими серьезными серыми глазами в длинных черных ресницах: дескать, чего тебе здесь надобно, Бесомыга? А он ей и расскажет… В Барсуках тоже теперь гулянья по вечерам… Раза два сумежские парни уже ходили туда, отвоевав это право на бое в Зеленую Пятницу, но Устинью Демка видел только один раз, издали. Если Куприян опять предложит ему переночевать, можно будет сходить туда с Устиньей. Тогда уж верно слухов не оберешься: скажут, зачастил Демка к Куприяну… Демка понимал, насколько пустым был бы такой слух, но даже такая связь с Устиньей была приятна. Она узнает, что он умеет не только от нечисти бегать. Может и постоять…

В Барсуки Демка въезжал на закате, когда коров гнали с выпаса по домам. Пышнотелая молодуха со знакомым лицом помахала ему рукой: Оксенья, двоюродная сестра сумежского Сбыни. Несколько прежних зим они с Демкой виделись на здешних супредках, но с прошлой осени она замужем. При виде Демки Оксенья удивленно округлила глаза: чего это ему здесь понадобилось? Да еще и верхом едет, что твой боярин! Махнув Оксенье, Демка отвернулся и стал шарить взглядом по бабам, ведущих домой коров, – нет ли здесь Устиньи?

Однако ни на улице, пока ехал вдоль Барсуков, ни на Куприяновом дворе Устинья не попалась. А оставив Соловейку у крыльца и войдя в дом с обычным приговором «Здоровья в избу!», Демка, к своему изумлению, вместо девушки застал там Егорку.

– Лезь в избу! – не без удивления, но приветливо предложил Куприян и хмыкнул: – Долгонько ж ты бежал в этот раз!

– Чего долго-то? – Демка сразу не понял насмешки. – Я на Соловейке поповской ехал, а она, чай, не Сивка-Бурка, чтоб леса дремучие мимо глаз пропускать, озера синие хвостом заметать!

– На Соловейке поповской? – Егорка пристально взглянул на него. – С чего бы?

– Еленка мне дала. Еленка меня прислала к тебе, дядька Куприян, отца Касьянова вдова. Повидаться просит.

– Ну, мне пора. – Егорка встал со скамьи. – И так задержался…

Застать здесь сумежского пастуха было делом удивительным: тот не ходил по гостям, и Демка сообразил, что вообще не встречал его нигде, кроме лесов и лугов вокруг волостного погоста. Судя по лицам гостя и хозяина, разговор между ними был долгий и значительный. Не стоило гадать о его содержании: о ночном происшествии Куприян уже знал.

Егорка вышел, Куприян указал Демке на то же место. Садясь, тот украдкой огляделся, прислушаться: Устиньи не были ни видно, ни слышно где-то поблизости. Ни следов стряпни, ни забытого платка… На столе горшок и две ложки; проходя мимо, Куприян забрал их и бросил в бадью, стало быть, это они с Егоркой ужинали.

– Голодный?

– Благодарствую… Меня Еленка накормила, перед тем как ехать. Нынче целый день кормят. – Демка ухмыльнулся. – Будто Никольщины или еще какой праздник.

К тому, что уже сказал, Демка мало что мог добавить. Как и к рассказу о страховидле: Егорка, надо думать, сказал побольше, чем мог он. Но очень хотел кое о чем спросить.

– А где… племянница твоя? – смущаясь, выдавил Демка. – А то… опять вылезет это чудоёжище… Гуляют у вас девки-то по вечерам?

– Девки гуляют, – внешне спокойно, но с налетом внутренней удрученности ответил Куприян. – А Устяши нет.

У Демки от этих коротких слов будто свеча в душе погасла: сразу все вокруг потемнело. Чуял же, что ее нет поблизости, но надеялся, что чутье обманывает.

– Где ж она?

– В монастырь уехала, к матери Агнии.

Отчасти на душе полегчало: Демка успел вообразить, что Устинья вышла замуж. Хоть и не время для свадеб, но, может, испугалась, что если ославят ведьмой, то никто потом не возьмет… На такую невесту всегда охотники найдутся.

– А… воротится когда? – скрывая облегчение, спросил он.

– Никогда. Поступить в инокини хочет.

Демка сидел на лавке, но что-то словно дернуло его вниз. Потянуло уцепиться за скамью, чтобы не провалиться… и все равно охватило ощущение падения в темный холод.

– Это как же?

– Давно она собиралась… – вздохнул Куприян, которому незачем было скрывать свое огорчение. – Уж лет пять, если не больше. А теперь, сказала… словом, сказала, что пришла пора. На Пасху я отвез ее на пение, а там она сказала, что не воротится со мной, останется…

При запертой церкви в Сумежье Пасха прошла почти незамеченной: усердные к вере молились у себя дома, а неусердные соблюдали дедовские обычаи, да бабы справляли свои «святые пятницы», как сами знают. Трофим, в Новгороде привыкший чтить церковные праздники, с семьей ездил в Усть-Хвойский монастырь, Демка об этом слышал. Стало быть, уже недели три прошло. Устинья могла уже успеть постричься. Пока он воображал, как увидит ее, она там, в Усть-Хвойском, в церкви, в черном платке, среди так же обряженных старух, псалмы поет. Нет у нее и мысли о нем, Демке Бесомыге, у нее теперь другие заботы…

Онемев, Демка сидел, застыв, и не мог собрать себя в кучу. Казалось бы, ему что за дело – не по шерсти рыло! Для него это что меняет? Вроде бы и ничего. Но куда-то делось все его воодушевление, гордость собой… Победа над барсуковскими стала бессмысленной. Кому все это теперь надо? Она улетела, как лебедь за облака, в другую жизнь, полную молитв и отречения от всего земного… Все равно что умерла…

– Это моя вина! – вдруг сказал Куприян.

Демка взглянул на него: знахарь выглядел таким же опечаленным, и это стало видно, когда он перестал насильственно улыбаться.

– Сказала: коли ты, дядька, сызнова за прежнее ремесло взялся, придется мне за тебя день и ночь бога молить… Ну а как не возьмешься? – Куприян развел руками. – Глаза б мои не видели шишиг этих проклятых, помощничков. Да и как было без них обойтись? Без того она сама до сих пор бы, статочно, в непросыпе лежала. А теперь уж, коли такие дела пошли, – он кинул на дверь, имея в виду услышанное от Егорки, – и вовсе не приходится мне их обратно в болото провожать. При таких делах без шишиг – как без рук. Может, боялась она, что ей их после меня взять придется, – больше-то у меня нет никого. Да разве ж я змий, враг детищу своему? И сам не отдал бы ей. Не такая она, чтобы с шишигами водиться.

– Если б этом было дело, – в сердцах ответил Демка, – я бы сам твоих шишиг взял!

– Ты? – Куприян сдавленно хмыкнул по своей привычке. – Не потянешь ты, Демка, сей хомут. Тут большая храбрость нужна, иначе разорвут тебя свои же шишиги.

– Потяну! Научи меня – а храбрости я найду! Я понял… – Ясно Демка понял это в тот самый миг, как об этом заговорил. – Я в тот раз мертвой девки испугался – захворал, чуть дуба не дал. А потому что не знал ничего. От таких бежать нельзя. Я того страховидла не забоялся, и вот, ничего. Рассказал же тебе Егорка?

– Это правда, – согласился Куприян. – Я подивился еще.

– Ты что же – меня трусом считал? – Демка набычился. – Что смогу старого деда и мальцов перед этим хреном курячим бросить и бежать? Я того и не думал! Не хочу больше нечистой силы бояться, будет с меня! Хочу научиться… ее одолевать. Научи, дядя Куприян! Я смогу. Не видел ты, как мы с Хоропуном на Черное болото ходили!

– Ну, расскажи. – Куприян ровно положил ладони на колени, настраиваясь слушать. – Я уж слыхал, сгинул Хоропун? Тебе та мертвеница оплеуху дала, а его себе забрала? Как же ты отбился?

– Его забрала?

Демка, сперва опешив от этих слов, вдруг взглянул на дело по-иному. Все началось перед Ярилой Зеленым – с того, что Хоропуну во сне явилась дева Евталия и пообещала открыть клад… И не она ли была той боярыней, что приехала во сне «коня подковать»? Так обещание клада было вздором, обманом? Приманкой для жадных глупцов, думающих, что можно вот так просто на пустом месте богатым стать, серебро из болота добыть? А уж выплыть на другой стороне озера лукавой обитательнице гроба – труд невелик.

– Ёжкина касть…

Демка сидел, как мешком по голове ударенный. Куприян терпеливо ждал, а в глазах его светилось понимание и некое новое любопытство…

Глава 3

До Усть-Хвойского монастыря от Барсуков добраться было совсем просто: на лодке вниз по течению сперва Ясны, потом Хвойны. При впадении Хвойны в Ниву он и стоял, как говорили, вот уже более ста лет. Основали его, как и многое в Великославльской волости, новгородские бояре Миронежичи. Первой его игуменьей была дева из рода Миронежичей, и это вошло в обычай, соблюдаемый до сих пор. Мать Агния, нынешняя игуменья, в волости считалась за чудо сама по себе. При виде ее Устинье каждый раз хотелось наклониться, признавая ее духовное превосходство, столь же заметное, как разница в росте между нею и простыми людьми. Мать Агния, женщина лет тридцать или несколько больше, ростом и сложением была как десятилетняя девочка, но это не мешало ее величию, ее властной и притом мягкой повадке. Не она казалась маленькой перед прочими людьми, а они перед ней – неуклюжими верзилами.

– Зайди ко мне, – кивнула мать Агния Устинье, когда утреня закончилась и монахини стояли перед крыльцом своей маленькой деревянной церкви, провожая отца Ефросина. Тот жил в своей келлии за оградой монастыря и трижды в день приходил служить.

Монастырь прятался в лесу, в версте от берега Нивы. Высокий тын окружал площадку, где в середине стояла церковь Благовещенья с пристроенной к ней трапезной, напротив – маленькие срубные келлии. Позади, за тыном, стоял скотный двор, за ним – огороды за плетнем. Собирая с волости дань, Нежата Нездинич, родич матери Агнии, уделял инокиням часть хлеба для пропитания и воска для свечей, но чтобы прокормиться, им приходилось трудиться не покладая рук. Для огородов шла горячая пора – перекапывать, высаживать рассаду, сеять семена, – и все эти дни Устинья была занята, так что даже у нее, молодой сильной девушки, заболела спина. Мать Агния благословила ее пожить в монастыре, потрудиться, пока решит, стоит ли ей остаться. Помощь Устиньи была очень нужна: из девяти инокинь шесть были стары, хворы и малосильны. Устинья одна за день делала больше, чем три других работницы.

Все думала: как там дядька? Мужчине на огороде работать не годится – ничего не вырастет, и Куприян, надо думать, наймет кого-нибудь в деревне, старую Перенежку и ее внучку Настасею. Следить, как они работают, ему будет некогда – еще ведь сеять, бороновать. На прощание она снова упрашивала его жениться, иначе в избе совсем перестанет пахнуть жилым. Устинья знала, что шишигам из горшка постоянно требуется работа, но дядька дал ей слово не пользоваться ими без крайней нужды.

Вслед за матерью Агнией Устинья прошла через площадку к срубам-келлиям. Игуменью сопровождала ее келейница, сестра Виринея, готовая исполнить любое повеление.

Келлия игуменьи ничем не отличалась от прочих – была почти так же тесна, бревенчатые стены ничем не прикрыты, а единственная роскошь – образ Богородицы новгородского письма, настоящая икона, а не те резные, деревянные, которых архиепископ не признал бы. В серебряном окладе с самоцветами, с лампадкой красного царьградского стекла, образ вносил в тесное помещение отпечаток роскоши духовных богатств.

Устинья вошла вслед за матерью Агнией, перекрестилась на образ, опустила глаза. Не просто так ее позвали: сейчас она узнает судьбу свою. Виринея встала с другой стороны от двери и устремила на Устинью недружелюбный взгляд из-под густых, вечно сведенных черных бровей, придававших ей грозный, почти воинственный вид. Она на голову с лишним возвышалась над матерью Агнией, и Устинья не могла отделаться от нехорошей мысли, что келейница напоминает бдительную, всегда готовую оскалиться сторожевую собаку. Ее грозный вид, как сказала однажды сама мать Агния, объясняется любовью, ей все время хочется защитить игуменью, да только на нее никто не нападает. Устинья же подозревала, что любовь эта простирается до ревности: Виринея опасается, как бы мать Агния не полюбила другую инокиню и не приблизила ее к себе, отдав должность келейницы. На Устинью, единственную молодую, приятную собой девушку в монастыре, к тому же новое здесь лицо, сестра Виринея взирала с особой, не совсем необоснованной подозрительностью.

– Сегодня три недели, как ты у нас, Устиньюшка, так ведь? – мягко спросила мать Агния. – Перед Великой Субботой дядька тебя привез, а теперь у нас третья седмица по Пасхе кончается.

Голос ее был удивительным: властность и ласка сливались в нем неразделимо.

– Так, матушка. – Устинья поклонилась.

– Нравится ли тебе у нас? Говори смело, не бойся.

– Нравится, матушка. – Устинья снова поклонилась.

– Мать Илиодора о тебе доброе говорит. В трудах ты усердна, старшим покорна. По дому не скучаешь ли?

– О дядьке беспокоюсь – как он там один? – призналась Устинья. – У него ведь нет никого, кроме меня, ни родни, ни жены…

«Только шишиги его горшочные», – мелькнуло в мыслях, но этого, конечно, перед игуменьей нельзя было сказать. Устинья не смела поднять глаз, но ощущала, как благожелательный и острый взор матери Агнии пронзает ее лоб и видит все, что за ним таится.

Ведь все в волости знают: к матери Агнии Господом приставлен особый ангел-прозорливец. Его не видит и не слышит никто, кроме нее, а она от него все помыслы стоящих перед ней ведает.

– Не лучше ли тебе будет к дядьке воротиться? Поживи еще с ним, пока не женится.

– Он, матушка, говорил, что не женится, пока я с ним, – смиренно ответила Устинья, смущенная, что приходится возражать. – Пока или замуж не уйду, или в обитель.

– Коли жениться не хочет, стало быть, ты нужна ему. Не жаль тебе дядьку покинуть? Ты ведь одна у него на всем свете белом.

– Жалко, матушка, но ты ведь знаешь… Кто же у Бога его душу вымолит, коли не я?

– А сама не боишься? Не вспомнила, что с тобой было?

Они говорили о тех днях, когда на Устинью напал непросып. Услышав об этом случае в тот день, как Устинья сюда приехала, мать Агния спросила: помнит ли Устинья, где была ее душа в те семь дней? Видела ли она что-то в своем наведенном сне? Куприян тоже об этом спрашивал, но ответить Устинья не могла; она знала, что видела какие-то сны, но восстановить их в памяти не сумела. И это тоже побуждало ее искать пристанища в монастыре: уж отсюда неблагая сила не заберет ее душу и не отправит блуждать невесть где.

– Смутно стала припоминать, – неуверенно ответила Устинья. – Видение или сон… Понемногу… по несколько слов. Видела я, будто некий царь сидит на троне из зеленого камня и золота. А стоит перед ним… некий дух, бес, обликом с женщиной схожий, но с головы до ног укутан не то в свои волосы, не то в темноту, и сквозь ту темноту немного светится зеленым. И только голос ее слышен ясно. Спрашивает ее царь: «Кто ты?» А она дерзко так ему отвечает: «А ты кто? Зачем тебе знать, каковы мои дела, царь Соломон?»

Мать Агния слушала внимательно, но при этих словах выпрямилась и немного подалась вперед.

– И снова вижу, спрашивает царь: «Кто ты?» Она назвала имя, но я не смогла его запомнить. Только помню, она сказала, что рождена бездною морскою и водами подземными. Он второй раз спрашивает: «Что ты делаешь?» Она ему: «По ночам я не сплю, по всему миру брожу, брюхатых женок ищу. Когда родить им, заранее мне ведомо, а как найду – младенца насмерть задушу, да и мать его, коли сумею. Тогда спрашивает ее царь: «Скажи мне, злой дух, какому ангелу покоряешься ты?» Она ему в ответ: «Ангел Божий по имени… – Устинья запнулась. – Имени не помню, не слышала я раньше о таком. И все, не помню больше ничего.

Мать Агния оглянулась в правую сторону, где, незримо для других, стоял ее ангел-прозорливец. Немного помолчала, потом сказала:

– Я просила ангела прояснить твою память. Послано было тебе чудное видение – сам царь Соломон беседовал с нечистым духом…

– Да, так! – вырвалось у Устиньи, и глаза ее широко раскрылись.

– Чтобы беса сделать безвредным, нужно вызнать его имя.

– А я не запомнила…

Устинья переменилась в лице от досады на себя. Она могла бы узнать, что за сила наслала на нее непросып, если бы запомнила имя, но увы – оно было ей незнакомо и не смогло зацепиться в памяти.

– Но что мне до того беса – а ему до меня? Я не замужем, младенцев у меня нет.

Лицо игуменьи застыло, словно пряча внутреннюю борьбу. И Устинья сама догадалась о смысле этой борьбы: мать Агния подозревала, что Устинье грозит опасность, но не решалась оставить ее в монастыре, чтобы не пострадали другие сестры.

Устинья впилась глазами в лицо матери Агнии – в овальном отверстии черного апостольника оно напоминало золотистую луну на ночном небе. Поднять взор пришлось совсем невысоко, но казалось, что мать Агния намного больше остальных, а просто находится очень далеко, и каким-то чудом с ней можно разговаривать, не повышая голоса.

– Я буду молить Господа, чтобы послала архангелов своих на защиту тебе. А ты помни: в любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх[17]. Понимаешь ли, что это значит?

– Если любишь Господа, бояться нечего. Полагайся на Него, и Он все устроит.

– Искренне ли веришь в то, что сказала?

– Да, матушка.

– Тогда выслушай. Я вижу, что ты для нашего жития пригодна, но Господней воли на то нет.

Устинья переменилась в лице. Нет? Так ей откажут?

– Ведомо мне, – мать Агния посмотрела куда-то в стену позади Устиньи, на ангела, – что ты станешь инокиней…

Устинья вспыхнула, устыдившись, что так быстро огорчилась, и мать Агния закончила:

– Но только когда овдовеешь.

– Овдовею? – Устинья, забыв о смирении, вытаращила на нее глаза. – Но я же девица! Нет у меня мужа!

Мать Агния улыбнулась, хотя глаза ее оставались серьезны:

– Ты молода, Устиньюшка. Матери наши тебе и в бабки годятся, в преклонных годах в обитель пришли. Сестра Виринея да мать Георгина в девичестве пришли, да еще Калидота, она хроменькой родилась. А все прочие – вдовы. Мужей схоронили, детей вырастили, тогда и пошли Богу служить.

Устинья не поднимала глаз, но не могла избавиться от мысли: сама мать Агния – тоже дева. Хромуше от рождения не сыскался бы жених, но дочь богатого и видного боярского рода легко вышла бы замуж, если бы желала, однако двоюродная сестра Нежаты Нездинича вступила в обитель двенадцати лет. Сперва в новгородский монастырь Святой Варвары, а когда пять лет назад на Хвойне умерла игуменья Домника, ее тетка, приехала сюда. Но у бояр свои обычаи, да и ангел при ней…

– Ты дева красивая, здоровая, работящая, разумная, честная…

Любая девка волости умерла бы на месте от гордости, если бы такое услышала от самой игуменьи, но для Устиньи эти похвалы звучали приговором.

– Ты выйдешь замуж, детей вырастишь… – мать Агния снова взглянула в воздух за спиной Устиньи, – четверых. А как младшего сына женишь, дела земные покончишь – так и приходи. Я тебя дождусь, ты сама еще после меня игуменьей станешь.

Это обещание для любой инокини стало бы поводом умереть от гордости, тем более что ранее в Усть-Хвойском монастыре игуменьи были только из Миронежичей. Даже Виринея в изумлении выпучила глаза, услышав это, и устремила на Устинью вдвойне ревнивый взор.

А Устинья подавила вздох. Упоминание о четверых детях и поразило ее, и убедило, что все решено, спорить и надеяться незачем. Против Божьей воли не пойдешь, а матери Агнии она известна. Нету у нее этих четверых детей – стало быть, и срок не пришел. А пока младший сын дорастет до женитьбы – это лет тридцать пройдет!

И даже то, что ей являлась бесовка – губительница детей, как-то перекликалось с необходимостью обзавестись семьей. Не будь ей это суждено, чем бы ей та бесовка была страшна?

– Так что и рада бы я была тебя оставить, да не могу, – закончила мать Агния. – Ступай с Богом к дядьке твоему, заботься о нем, коли так тебе велено. О видении том никому не рассказывай, но не бойся: Господь тебя не оставит. Скажи матери Илиодоре, голубка Виринеюшка, – обратилась она к келейнице, – чтобы сговорилась с Миколкой: пусть долбушку возьмет да Устиньюшку в Барсуки отвезет. Как раз, я знаю, самые игрища начинаются, – мать Агния улыбнулась не без лукавства, – ты себя сохранишь, да жениха присмотришь.

– Благослови, матушка, в дорогу, – безнадежным голосом ответила Устинья.

Мысленно она видела перед собой дорогу не по реке до Барсуков, а куда более длинную – длиной в жизнь, с дальним концом в густом тумане.

– Бог тебя благословит! – торжественно ответила мать Агния, и ясно было, что она тоже говорит о той, дальней дороге. – И помни: совершенная любовь изгоняет страх!

* * *

Утром на самой заре Устинья вышла к большому деревянному кресту, что стоял на реке, отмечая начало тропки в обитель. Подрясник, который носила в монастыре, она вернула матери Илиодоре и надела свою поневу и шерстяную свитку – утром было еще прохладно. Мать Агния велела выдать ей кое-каких съестных припасов – дороги предстояло дня на два, – и Устинья несла их в берестяном коробе за спиной.

У креста ее уже ждал долбленый челн, а в нем сидел мужичок с обширной загорелой лысиной, окруженной венчиком седых волос, с длинной седой бородой. Миколка жил в паре верст от монастыря, в лесу; летом бортничал и пас монастырское стадо, зимой снабжал обитель дровами и ездил за сеном. Семьи у него не было, кажется, никогда, но в каждой деревне и в каждом погосте водилась та или иная родня. Худощавый, подвижный, он ни в какой работе не знал устали, словно был вырезан из хорошо высушенного дерева. Живя один в лесу, Миколка тем не менее любил общество, был всегда весел и дружелюбен, всякому охотно брался помочь и делом, и советом. Как все такие люди, считался человеком «знающим», но Христовой веры не чурался и всякий день приходил в обитель на пение. Там-то Илиодора, мать-келарница, и поймала его, чтобы передать повеление игуменьи отвезти Устинью в Барсуки.

До Барсуков предстояло плыть против течения, и Устинья с Миколкой вдвоем взялись за весла. Миколка всегда был не прочь поболтать, но Устинья отвечала ему вяло. Со вчерашнего дня она старалась подавить тревогу и даже обиду. Мать Агния выслала ее из монастыря, хотя знает, что нечистая сила тянет к ней когти. Но вспоминалось застывшее лицо игуменьи, ее взгляд куда-то в пустоту, где она видела незримого для других ангела, и Устинья понимала: возможно, мать Агния повинуется переданной ей иной воле. А в ту волю не стоит пытаться проникнуть и тем более ее осуждать. Стоит помнить: совершенная любовь изгоняет страх…

Да и чего она боится? Воспоминания о чудных видениях были как вспышка – мигнули и пропали. Царь на троне зеленого камня, перед ним что-то темное, косматое, и сквозь космы на лице горят глаза. Царь спрашивал: «Кто ты? Какое дело делаешь? Какому ангелу покоряешься?» Ответов беса Устинья не запомнила. Но запомнила вопросы. Может быть, это и есть самое важное? Ведь мать Агния сказала: если вызнать имя беса, он станет безвредным.

Но зачем вызнавать – дева в домовине сама назвала свое имя: Евталия. И спрашивать не пришлось. Видно, сон тот был пустым, и незачем о нем думать.

Никуда не спеша, в полдень они остановились и сварили себе кашу на костерке.

– Что же – не понравилось тебе среди наших старух? – добродушно спросил Миколка, когда они сидели на бревне, поставив наземь котелок и ожидая, пока каша остынет. – И то верно: молода ты еще от белого света запираться. Старухи ревновать тебя будут, клевать что ни день. У дядьки-то тебе лучше.

– Я с пятнадцати лет думала: буду Богу служить, дядькину душу спасать, – вздохнула Устинья. – Он от волхования было отстал, да теперь опять принялся – и это из-за меня! Меня он хотел разбудить, чтобы я сто лет не проспала. Кому же и отмаливать его, как не мне!

– Отмаливать кого и в миру можно. Не только же иноческие молитвы Господь слышит.

– В миру… Боязно мне. Раз вот напал на меня непросып – мало ли, что потом будет? Уж в монастыре не достал бы меня никакой урок и прикос, ни с воды, ни с ветра, ни от злого глаза. А вон как вышло – мать Агния позволила мне вернуться, как овдовею, а я и не замужем! Это сколько же ждать!

– Чего же ждать? Быстрее замуж выйдешь, быстрее овдовеешь! – хмыкнул Миколка, и Устинья тоже засмеялась этому неожиданно простому решению ее затруднения. – Вернешься домой – и принимайся за дело.

– Легко тебе говорить! За худого замуж не хочется, а доброго где взять? Да так вот, разом?

– А игрища на что, по-твоему? Самое время им идет. В былые времена в Ярилины ночи сходились парни с девками у реки: кто с одной стороны, кто с другой. Девки на своем берегу оставались, парни на другой перебирались, чтобы, значит, с чужими гулять. Песни играли, круги водили. Кто за ночь кому приглянется – ту и уводили к себе. Один раз посмотришь, бывало, на девку, и уже знаешь: твоя или не твоя. И девки так же. Один раз в год такие игрища, одна ночь на все. Так и женились. А ты-то девка видная, состоятельная. – Миколка с одобрением осмотрел Устинью. – Зрелая, будто ягода в бору. Тебя взять всякий будет рад…

– Да я буду не всякому рада, – вздохнула Устинья. – Попадется… бесомыга какой-нибудь, наплачешься с ним.

– Так ни к кому сердце и не лежит?

Устинья покачала головой:

– Хорошие парни есть и у нас, и в других деревнях. Но как его угадать – своего? Воята Новгородец был хороший парень, да ему другая суждена. Он ради нее ни волколака, ни лешего, ни змея озерного не побоялся, она его ждет. Где же мне другого такого взять удальца? Да и змей, слава богу, улетел от нас невесть куда, не воротится.

Она хорошо помнила Вояту: его открытое приятное лицо, честные глаза. Вот кто всем хорош: и удал, и вежлив, и грамоте учен. Рода хорошего, уважаемого, всю Псалтирь с детства на память знает. Прошлым летом Воята не раз приходил к ним в Барсуки за советом; соседки еще тогда думали, что он положил глаз на Устинью, но она знала: он ведет свои опасные розыски ради другой девушки, той, которая нуждается в помощи и надежной опоре. Ее-то, Устинью, леший не уводил, родной отец не проклинал и на дно озерное, во власть беса в облике змея, не отсылал – не требуется ей отважный витязь. Слава богу, грех жаловаться. Не пострадав, такого сокровища не получишь, это справедливо.

Воята Новгородец был храбр той самой храбростью веры, что родится из совершенной любви. «Уповай на Господа и делай добро», – сказал царь Давид[18]; Воята жил по этому простому завету, и не было страха, способного его устрашить. По прошествии времени поповский сын из Новгорода уже казался каким-то витязем вроде святого Егория, и не верилось, что когда-то он был среди них. Да и ушел он не в райские обители: живет себе в Новгороде, дай бог ему здоровья. Может, когда-нибудь еще и воротится…

– Ты сделай, как в сказке сказывается, – подсказал Миколка, – задай женихам задачу. Пусть парень покажет храбрость свою, да и есть ли ему счастье-доля.

– Как же?

– Вот хотя бы… – Миколка кивнул на зеленые хвосты папоротника, окружавшие поляну; совсем недавно они пышно поднялись, среди них виднелись скрюченные ростки, напоминавшие Устинье только что вылупившихся, еще мокрых цыплят. – Знаешь, что ранние люди про папороть-траву говорили?

– Да уж кто не знает! Что в Купальскую ночь зацветает папороть-трава, горит ее цветок синим пламенем. Искать его нужно в лесу глухом, где крик петуха не слышен. – Устинья мельком вспомнила Вояту, как они с дядькой принесли ему в Лихой лог петуха, вспомнила его изумленное лицо, и невольно улыбнулась. – Кто цветок тот добудет, великую силу обретет: станет понимать, чего птицы щебечут, о чем коровы мычат, и зелия разные сами станут ему рассказывать, от чего лечат, для чего пригодны…

– Не один цветок, еще и корень волшебную силу имеет! – подхватил Миколка. – Его еще купальским корнем зовут, либо Ивановым, от сглаза его хорошо носить. А еще есть у него такое чудо. Как выпадет рябинная ночь[19], то если кто зайдет в самую чащу и папоротника куст одним махом с корнем вырвет, то на самом конце корня найдет перстень золотой. С тем перстнем многие дела можно делать. Под землей видеть – где какие клады лежат, где водяная жила есть. Невидимым стать. Ведьм и прочую пакость отогнать, а где навредили они – исправить.

– Нам бы такой перстень, пока я в непросыпе лежала! – вырвалось у Устиньи. – Да ведь его не сыскать, если бесы не помогут, а когда дядька шишиг своих вернул, ему уж и перстень не понадобился.

– Никогда никакая болезнь или нечисть не привяжется к тому, кто такой перстень носит. Скажи, что выйдешь за того, кто тебе такой принесет. Кто справится – тот и будет самый храбрый да удачливый. Да и тебя заодно обережет, чтобы больше не достала злая сила.

Устинья засмеялась, потом вздохнула, махнула рукой… Был бы здесь Воята Новгородец – он и такое бы сумел. А без него кому же?

Весь день они гребли, а на ночь попросились в Дедогощ, пребрежный погост. И Миколку, и Устинью везде знали и охотно пустили ночевать, покормили ужином и стали расспрашивать. Многие из здешних побывали на Игоревом озере, на Гробовище, и хотели знать, что о явлении девы думает мать Агния. За кого же следует признавать Евталию – за неведомую святую, прославленную нетлением, или за бесовку, которую земля не принимает? С самого появления красавицы в домовине об этом шли споры: одни говорили, что надо ей угождать и молиться, а другие – что от нее-то все беды и идут. Здесь, в Дедогоще, две бабы даже подрались за это.

– Приезжал из Сумежья Трофим-тиун, тоже расспрашивал, – рассказывал людям Миколка. – Мать-игуменья поведала, как архиепископ в Новгороде такие дела разбирает. Если откроется где новый чудотворец, то архиепископ посылает из Новгород попов толковых розыск чинить. Первое, надобно им выяснить, есть ли от тех мощей исцеления. Коли есть исцеления – стало быть, праведник, а нету – грешник. Если те попы найдут, что истинные исцеления есть, тогда архиепископ нашу деву за святую признает и церковь построить разрешит. А пока оно дело темное…

В Дедогоще говорили, что и у них многим помогал песок с Гробовища. Устинья помалкивала, не рассказывала о болезни Демки и своем наведенном сне. Только назавтра, когда они с Миколкой снова пустились в путь, заметила:

– Тревожно мне, Миколка. Мать Агния сказала, надобно вызнать о святой – так все разное болтают. Одни говорят, была она женой богатыря какого-то и от него к князю молодому ушла, другие – что она жена была самого князя и ему с богатырем изменила. То ли оболгали ее, то ли правда она в блуде провинилась – как теперь узнать. Говорят, Господь за невинную смерть жалует даром чудотворения, а еще говорят, кто дурной смертью умер, тому нет покоя и земля не примет, будет выходить. Если ее муж в озере утопил, князь о землю расшиб и река от того места потекла – что одно, что другое, разве ж это добрая смерть? Говорят, она из Царьграда была, крещеная. А умерла без исповеди, без покаяния. Крест вроде на ней видели, когда гроб открывали, а Демка сумежский говорил, не видел креста, видел только перстни золотые на всех пальцах. Не о том бы надо молиться, чтобы она святого песочку даровала, а о том, чтобы Господь ее душе дал упокоение! Разве не так? Пусть бы шла она к Господу, если невинна, он помилует, и не будет она у нас на Гробовище лежать, людям во сне являться. Добра она или зла, но где она – там между белым светом и темным прореха незакрытая, оттуда и лезут к нам пакости разные. Помнишь, какие холода пошли, как она объявилась? Сколько хворей по волости ходило! Демка чуть не умер от ее руки. Разве от святых умирают? Шла бы она своей дорогой, зачем на белом свете оставаться, коли умерла трижды по девяносто лет назад!

– Ну так помоги ей, – посоветовал Миколка. – Молись за нее, чтобы Господь ее душу призвал. И ей хорошо, и тебе. А я тебя молитве хорошей научу. Утром и вечером читай «Отче наш», а потом говори: «Взыщи, Господи, душу девы Евталии, коли возможно, помилуй, да не поставь мне во грех молитвы сей, и да будет твоя святая воля». И еще говори:

Пироги – в печи,

Гридьба – в корабли;

Евталия-дева,

В гробу не сиди,

Перелкой серой

В дубраву лети,

Там тебе каша, там каравай,

Туда ступай, а нас не замай![20]

– Будет Господня воля, – закончил Миколка, – уведет он ее, куда ей положено. Живое к живому, мертвое к мертвому, а встречаться им не надобно, это ты права, девка…

Глава 4

Узнав, что Устиньи в Барсуках нет и больше не будет, Демка хотел тут же ехать домой в Сумежье. Даже с надеждой подумал о возможной встрече со страховидлой – вот попадись мне сейчас под руку… Но Куприян властно велел ему остаться и отправил на луговину, где гуляла здешняя молодежь: рассказать про волколака и наказать, чтобы к полуночи духу их там не было. Демка пытался перекинуть эту обязанность самому Куприяну, но тот сказал, что пойдет предупредить старейшин, а Демке, как видоку и участнику сражения, поверят больше. И он пошел, в досаде поерошив волосы. Устинье он хотел рассказать, как дрался с волколаком… ну, не дрался, но отбивался. Не побежал же! А без нее кому там рассказывать, перед кем гордиться? Перед парнями на десять лет моложе?

С Устиньей Демка был знаком давным-давно. По пути через деревню пытался вспомнить, когда увидел ее в первый раз, но не смог. Она его моложе лет на семь-восемь; когда она только начала ходить на девичьи посиделки, он, надо думать, был женат? Или успел овдоветь? Даже если Кикилии-Кильки уже не было в живых и он опять стал слоняться по гулянкам, Устинье он тогда должен был казаться стариком. Вдовец для молодых девок все равно что старый дед: и свадебную черту перешел, и похоронную, от отроков-ровесников две стены его отделяют. Пусть даже лет ему двадцать с чем-то, все равно одной ногой на том свете. Ждут его там, поджидают, в оконце поглядывают…

Ему же Устинья всегда казалась очень взрослой, чуть ли не старше его. Бывают такие девчонки, что кажутся взрослыми уже в восемь лет: уверенные, деловитые, надежная опора матери. Сами про все знают, как надо, и других научат. Их с первого взгляда видно: они даже играют так, будто важное дело делают. Как Демка теперь вспоминал, Устинья всегда смотрела на него немного свысока. Видать, знала, что суждена ей не обычная бабья доля: с замужеством, детьми, вечной возней с горшками, пеленками и рубашонками. Она будет жить в уединении, ради одного только бога, за прочной оградой монастыря, куда нет доступа чужим. Как царевна, которую ревнивый царь-отец прячет на дне моря или на вершине стеклянной горы…

Никогда раньше Демке и в голову не приходило, что его судьба может быть как-то связана с судьбой Устиньи. Но вот она исчезла – и словно само солнце покинуло Великославльскую волость. Навсегда.

Барсуковские гуляли близ берега Ясны. Направляясь от деревни к реке, Демка прислушивался, ожидая услышать пение. Однако пели в сумерках только соловьи, людских голосов не раздавалось. Может, гулянья сегодня и нет? В эту пору – от Ярилы Зеленого и до Купалий – гуляют всякий погожий вечер, но, может, тут уже знают про волколака? Егорка мог рассказать, проезжая мимо. Тогда от Демки уже ничего не требуется: можно вернуться к Куприяну и завалиться спать, раз уж ехать в Сумежье поздновато. Однако, когда он вышел к реке, среди темноты бросилось в глаза пламя костра на обычном месте. Никто не пел, не играл на рожке, плясок не было видно. Подходя ближе, Демка различил гул голосов и увидел, что вокруг костра не пусто: парни и девки сидят тесным кругом и что-то оживленно обсуждают. Раздавался смех: нет, не про волколака они говорят. Ну, сейчас вы у меня смеяться-то бросите…

– Да откуда же на корне возьмется перстень золотой? – услышал Демка недоверчивый и веселый девичий голос. – Наврал тебе Миколка, сказок нарассказал!

– А откуда все серебро, золото, железо берется? – отвечал девке парень, кажется, Лупандя. – С того света! А корень любой откуда растет? Тоже с того света! Вот папороть-трава его и приносит.

– Что же – каждый? Под каждый кустом по перстню золотому? Не может такого быть!

– Тогда уже все бы люди в золоте ходили!

– Как бы не так! Золото там есть, да не всякому в руки дается!

– Как же угадать, где оно есть?

– Мудрый человек угадает, под каким!

– Где ж такого мудрого взять? Чтобы такой корень найти, сквозь землю надо уметь видеть, а это только тому дано, у кого папороть-цвет уже есть… или перстень с «купальского корня».

– Тот сумеет, кто удачлив!

– Кому богом дано! Чтобы такой корень искать, три дня поститься и молиться надо! Возле цветка круг очертить и сказать: «Бесы из круга, бог в круг!»

– Наоборот, дурак! «Бес в круг!» Выгонишь беса из круга, не получишь ничего!

Демка, подойдя тихонько, присел за спинами, чтобы дослушать любопытный разговор.

– Да не в этом дело! – горячо доказывал Радим, Великушин сын. – Как пойдешь в лес глухой, где папороть растет, как наступит полночь, появятся всякие чуда и дива, бесы и черти, и ведьмы, волки и медведи, и змеи, и жабы, и всякие гады! Будут на тебя бросаться, пугать, щипать, смертью грозить! Нет сил человеческих это выдержать! А кто не убоится, сумеет отбиться и куст одним махом с корнем вырвет, тому и перстень золотой достанется! Вот как! Первое дело тут – храбрость. Без храбрости и счастья-доли не будет.

– А коли ты знаешь, отчего ж тебе счастья не попытать? – лукаво смеясь, предложила ему Настасея. – Награда-то вон какая – и перстень, и Устинья.

Устинья? Демка вздрогнул от этого имени. При чем она-то здесь?

И вдруг увидел, что среди девок, между Нежкой и Кулиной, сидит Устинья – в белой свитке, с тканым шелковым очельем с подвесками, спокойная и сдержанно-оживленная, как всегда.

Потянуло протереть глаза. Она ему мерещится? Снится?

– Устинья! – В изумлении Демка встал на ноги. – Ты как здесь… ты воротилась?

Уж не подшутил ли над ним Куприян, когда сказал, что племянница в монастырь ушла?

– О, Демка! – заговорили кругом. – Демка сумежский! Бесомыга!

Весь кружок обернулся к нему, вдруг заметив возле себя новое лицо.

– Ой, ты и подкрался! – Яроока передернула плечами, изображая испуг. – Будто волколак!

Но Демка едва отметил важное слово – во все глаза смотрел на Устинью. А она так же в изумлении смотрела на него, не понимая, как он здесь, в Барсуках, оказался.

– Здравствуйте беседовать! – запоздало поприветствовал он сборище, видя только ее одну.

– Будь здоров, Демка, – ответила Устинья, опомнившись. – Присаживаться и тебе! Я воротилась. Нет божьей воли мне инокиней покуда делаться, так мать Агния сказала. А ты здесь чего? На гулянья к нам?

– Я… нет. К дядьке твоему… – Демка все еще не мог овладеть собой, стараясь скрыть недоверчивую радость.

– К дядьке? По какому же делу? Неужто опять… – Устинья слегка улыбнулась, вспомнив их с Хоропуном позорное бегство.

– Еще хуже того. Не гулять вам нынче долго, девы красные и отроки удалые. Собирайтесь по домам.

– Это еще почему? Что такое? Ты, Демка, что ли, разгонишь нас?

– Не я, а кто похуже меня. Объявился у нас в волости волколак, под полной луной бродит. – Демка указал на небо, и все, проследив за его рукой, изумленно уставились на луну. – До полуночи кто домой не воротится, пойдет ему на угощение.

– Врешь! – недоверчиво сказал Радим. – Что это еще за басни?

– Не басни, а я сам его вчера ночью у нас близ Сумежья видел.

Демка стал рассказывать о вчерашнем – для того сюда и пришел, – а сам все не мог оторвать глаз от Устиньи, и волколак для него сейчас был не важнее букашки. Как и прочие, Устинья сперва слушала недоверчиво, но по мере рассказа недоверие уступало место сперва сомнению, потом тревоге, потом страху. Как и другие, она стала коситься на темные заросли и явно желала оказаться подальше отсюда.

– Так что расходитесь, коли не хотите сами с этой страховидлой повстречаться, – закончил Демка. – Пойдем-ка, Устинья, я тебя домой провожу. Что же ты, приехала, а дядьке на глаза не показалась? Он о тебе печалится…

– К нему Миколка пошел, он меня в челноке привез, – ответила Устинья, явно думая не об этом. – Ночевать у нас будет. А меня девки задержали, как увидели… я и заболталась…

– Вот, Демка-то какой храбрище оказался! – с недоверчивым уважением сказала Настасея. – Неужто так все и было – ты с волколаком одними огненными палками бился?

– Вот те крест, чтоб мне белого дня больше не видать! – Демка рассеянно перекрестился, уже не думая о своей вчерашней храбрости.

– Вот тебе бы и поискать с «купальского корня» кольцо! – воскликнула Нежка. – Правда, девки? Коли он волколака не испугался, то и всяких чуд не испугается!

– Да, Демка! – подхватил Радим, несколько ревнуя к новой славе Бесомыги. – Только ведь идти придется не в простую ночь, а в рябинную – чтобы гром гремел, зарницы блистали!

– На кой ляд мне ваши зарницы? – Демка нахмурился, подозревая насмешку.

– Ну, чтобы с корня папоротникова золотой перстень взять.

– На кой ляд мне перстень! Я уж видел перстни золоты… – заикнулся Демка, вспомнив деву во гробе, но осекся.

– Ты, может, простые видел, а то с корня папороть-травы! Такой перстень и сквозь землю видеть дает, и с травами разговаривать…

– Ты, Радимка, с крыльца упал да головой стукнулся? Что ты несешь? С травами разговаривать! Перстень на корне! На своем корешке поищи, да он больно мал, не много на нем сыщешь!

Девки дружно захихикали.

– Несведуший ты человек, Дема, малосмысленный! – с насмешливой снисходительностью пояснил Радим. – Устинья сказала: кто такой перстень ей принесет, с корня папоротникова, за того она замуж и выйдет. Правду говорю, Устяша?

– Правду. – К изумлению Демки, Устинья спокойно подтвердила этот вздор и вздохнула.

На миг повисла тишина – все ждали, найдет ли Демка достойный ответ, а он пытался понять, с чего бы Устинья, девушка разумная, взялась морочить его и людей такой чепухой.

Из леса на западе, где в небе уже погасли последние полосы заката, донесся долгий вой. Похожий на волчий, он, однако, был иным, и звук этот леденил кровь.

– А ведь полночь уже… – полушепотом возвестила Настасея, с благоговейным ужасом глядя на луну.

И будто спали чары: все девки разом завизжали, вскочили и стремглав бросились в деревню. Словно уже увидели волколака, словно он уже скакал за ними и ловил когтистыми лапами сзади за подолы.

Миг – и покинутый костер остался догорать на пустой луговине, как отважный витязь, в одиночку прикрывающий отступление войска.

* * *

Когда Демка, как ему было велено, привел Еленку к Егоркиной избе за выгоном, вся поляна перед ней была усеяна овцами. Десятка два, серые и черновато-бурые, они лежали, как лежат собаки, вытянув передние лапы. Выпученные желтые глаза на черных мордах провожали людей не по-овечьи пристальными взглядами – пробирала жуть. Демка при виде их только удивился: в Сумежье овец держали по большей части белых, – а Еленка вздрогнула и было хотела взять его за локоть, но сдержалась и лишь отвела глаза. Одна овца забралась даже на крышу избенки – полузарытой в землю и такой низкой, что скаты крыши почти касались травы, – и растянулась там.

В избушке, куда Еленка и Демка осторожно спустились по трем вырезанным в земле ступенькам, уже сидели трое: Егорка, Куприян и приехавший с ним вместе Миколка.

– Дай бог добра! – Еленка поклонилась, войдя. – Тебе, Егорка.

Она подала хозяину лукошко с яйцами и творогом: каждая жительница Сумежья, имевшая скотину, подкармливала пастуха. Икону Еленка искать не стала: ее заменял лежащий на лавке в углу медвежий череп. Говорили, что через этот череп, возложив его себе на голову, Егорка может обернуться медведем. Сейчас череп был прикрыт рушником.

Еленку усадили возле печи, Демка скромно отошел к двери и уселся там. В этом собрании он был самым младшим и самым же несведущим. Боялся, что его выгонят и он не узнает, что все это значит, но уйти ему не приказывали. Он уже понял: здесь собрались на совет «знающие» люди. Себя он к ним никак не мог отнести, но разве он не заслужил права хотя бы послушать? Демка чувствовал себя на пороге чего-то нового, опасного, но увлекательного. За ночь и утро его желание выучиться у Куприяна волхованию не прошло, а только окрепло. Может, это и есть новое дело, какого уже какое-то время жаждала его душа?

И, как родник на дне глубокого оврага, билась в глубине души живая мысль о золотом перстне с корня папороть-травы и той награде, какая за нее обещана. Чтобы этакое чудо найти, уж верно надо держаться знающих людей!

Ночуя в одной избе с Устиньей, Демка полночи не спал от радостного волнения. Избу заполнял храп Куприяна и Миколки, совершенно заглушая тихое дыхание девушки на печи, но от мысли, что она совсем рядом, внутри разливалось тепло. Даже и памяти не было о зубастом страховидле, которое, быть может, скачущей своей нелепой походкой шныряет сейчас по улице, вдоль спящих барсуковских дворов.

«Ты про папоротник-то что, пошутила? – спросил Демка нынче утром, когда Устинья, вновь принявшись за хозяйство в Куприяновой избе, подавала мужчинам яичницу с копченым салом и тощие весенние блины. – Или правда хочешь перстень из-под корня?»

«Какая шутка? – вместо племянницы ответил заметно повеселевший Куприян. – При народе объявлено, зарок дан. Кто принесет золотой перстень из-под папороть-травы, тот и будет нам жених. Да, Устяша?»

«Миколка, может, пошутил, – Устинья взглянула на старика, – а я уж слово дала, так тому и быть».

«Миколка, так это сказка, про перстень, или правда?» – приступил к нему Демка.

«Ранние люди сказывали, есть такое чудо в свете! – сказал Миколка. – Я мыслю, кого бог Устяше в мужья судил, тот и золото под корнем найдет».

Устинья только вздохнула, не поднимая глаз. Ей, похоже, все женихи были желанны одинаково мало.

«Хочешь счастья попытать, а, Демка?» – смеясь, подначивал его Куприян.

«А я, что ли, хуже других? – с вызовом ответил тот. – Где-то ведь и для меня счастье припасено. Может, как раз под тем кустом!»

Помня Хоропуна – ходил три дни, принес злыдни, – он не так чтобы верил в возможность пойти в лес и найти счастье. Кто на такую приманку поведется, сам добычей станет. Но Устинья… Как он не верил, что она выйдет замуж ради перстня из-под корня папоротника, так она и Куприян не верили, что Демка не шутя думает поискать это чудо. Но если это все же возможно… Не по шерсти рыло, убеждал он себя, этого нам и не донюхаться! Но вопреки всему решимость в нем крепла. Пусть он Устинье не пара, но никого другого во всей волости он бы за эту пару, достойную ее, не признавал. Радимка, что ли? Лупандя? Сбыня и Домачка из Сумежья? Да они кто – мальцы! А он, Демка, уже с волколаком бился! Не желая быть поднятым на смех, он пока молчал, но от самой возможности достичь такой награды в груди разрастался теплый пузырь счастья. Казалось, заполучи он Устинью – мигом сам станет совсем другим человеком, в пять раз лучше нынешнего. Это было все равно что воображать себя в сказке – тем царевичем, что мог верхом подскочить до оконца самого высокого терема и в нем поцеловать царевну. Демка знал: не версту он тем царевичам, – но мысли о таком чуде грели и веселили. Как в детстве, когда, вооружившись палкой и круша заросли крапивы, так легко было вообразить себя витязем, богатырем Добрыней… Пока Деряга не погнал опять в кузню мехи качать.

Еленка не удивилась тому, что, кроме Куприяна, ее послушать явились Егорка и Миколка. Но все же явно была смущена, теребила край завески, поджимала губы. Никто ее не торопил, знахари невозмутимо ждали. Раз сама напросилась на разговор – дойдет и до дела.

– Вот что, отцы мои, – наконец Еленка решилась. – Дурное дело сделалось… да уж что теперь… Я тоже виновата, не доглядела… А девка… ну, что с нее спросить… он же ей отец родной… Уж какого бог послал… того не переменишь.

Демка не понял в этой сбивчивой речи ничего, но пристальным взглядом отметил, что остальные не так уж удивились. Егорка кивнул: мол, я так и думал; Миколка сделал опечаленное лицо. Только Куприян живо вскинул брови и воскликнул:

– Так он все-таки?

– Он. – Еленка сокрушенно опустила голову. – Воята Новгородец… жизни его грешной конец положил. Там, в Крушининой старой избе. Он мне-то сразу рассказал, чтобы я больше не боялась, не ждала. Я с первого дня и знала… что я вдова. Его бы сжечь, по-хорошему, да Вояте было недосуг, а я и подумать не могу – воротиться туда. Пусть, думала, лежит… сам не встанет…

– Однако же встал, – буднично заметил Егорка.

– Не мог он сам встать, – возразил Куприян, глядя на Еленку и ожидая истинной причины.

– Не сам, – подтвердила та, не поднимая глаз. – Подняла его… эта… Я бы если ведала – не пустила бы ее. Да она молчком…

– Кто? – настойчиво уточнил Куприян.

– Девка моя…

…Трижды подряд в ночных снах к Тёмушке являлась дева Евталия. «Отец твой родной лежит в глуши лесной… – шептал прямо внутри головы жалобный голос. – Непогребенный, неоплаканный. Некому за него помолиться, некому помочь ему с белого света уйти. Так и будет лежать, маяться. Косточки его сгнили, а духу покоя нет и не будет, пока не отпустят его на божий суд. Помоги ему, Тёмушка. Ты дитя его единственное, нету у него никого больше на всем свете. Ты ему не поможешь – никто не поможет…»

Тёмушка старалась не слушать: уж очень страшно было вспоминать о мертвом теле отца Касьяна, лежащем в давно всеми забытой, заброшенной дедовой избушке. В той избушке родились когда-то сыновья волхва Крушины, Плескач и Страхота, там жили, когда соперничали в борьбе за поповскую дочь Еленку. Там же надолго поселился дух погубленного братом Страхоты, но менее года назад был наконец Воятой Новгородцем отпущен в божьи руки. И, словно в насмешку от судьбы, там же осталось тело бывшего Плескача, умершего в получеловеческом-полуволчьем облике. Тёмушка смутно помнила своего деда-священника, отца Македона, но совсем не знала дева-волхва, и мысль о его затерянной в лесу избушке вызывала у нее содрогание. Больше всего на хотела забыть все это: былое своей злополучной недружной семьи, избушку, гибель отца… Думать только о Вояте и о том счастье, что ждет ее, когда он вернется в Великославльскую волость. И это ей удавалось, пока Игорево озеро не извергло домовину с нетленной красавицей внутри…

Странное дело, но утром Тёмушка даже не вспомнила об этом голосе, потому и ничего не сказала матери. Но стоило ей заснуть на другую ночь, как голос зазвучал снова.

«Грех тебе, Тёмушка, отца родного на вечную погибель покинуть… На блуждание между тем и этим светом бесконечное обречь. Хоть и был он не без греха, а все же человек, отец твой. Ты – дитя его единственное. Больше ему и понадеяться не на кого. Неужели так и оставишь его? Спросит с тебя бог, как срок придет. А до тех пор дух неупокоенный много зла натворить может. Отпусти его, пусть идет, куда ему богом назначено».

«Да как же я его отпущу? – отвечала во сне Тёмушка, не зная, как избавиться от голоса. – Мне ли по силам такое дело?»

«Дело то нетрудное, – живо ответил голос, явно повеселевший. – Два острия железных его в белом свете держат: рогатина да стрела. Если вынуть их – дух освободится и своим путем уйдет. Отпусти его Тёмушка, сделай благое дело отцу своему родному…»

Но мысль о подобном деле так испугала Тёмушку, что голос, почуяв ее ужас, умолк.

Однако не отстал.

«Тёмушка, решайся… – шептал он на третью ночь. – Отпусти дух отца твоего с белого света, отдай его в руки божии, освободи. Тогда и молиться за него будет можно, прощение Господне вымаливать. А иначе всей волости беда придет – неурожай будет, мор и голод. Злоба его тучи градовые принесет, дождевые, вымочит поля, выбьет до последнего колоса. Коровья смерть придет, лошади падут все одна за другой».

«Но почему же я? – с отчаянием спрашивала во сне Тёмушка, уже чувствуя, что обречена согласиться. – Я разве витязь какой? Жутко и думать – в ту избушку идти!»

«Кроме тебя – некому! – убедительно шептал голос. – Никто на всем свете к той избушке дороги не найдет».

«Матушка дорогу знает!»

«Не пойдет она туда. Ей твой отец всю жизнь изломал, ненавидит она его и не простит никогда. За зло, ей и тебе причиненное. Но ты – иное дело. Ты дочь его родная. Знаешь ли ты, что родители, своих детей проклявшие, за это ответ держат? Нет ему пути к богу, пока ты его не простишь».

«Я прощаю…» – отвечала Тёмушка, больше всего желавшая отца забыть.

«А коли прощаешь, то вынь из него стрелы железные, что в белом свете его держат. Пока он здесь, и тебе его не забыть. Отпусти – и он уйдет, из мыслей твоих уйдет, не будет темной тенью мрачить жизнь твою молодую».

«Ох, страшно!»

«Не бойся. Я с тобой буду незримо и помогу. Никакое зло тебя не коснется, обещаю. Не нужно ночи ждать – на рассвете ступай. Чего страшного – светлым днем по лесу пройтись? Тебе ли леса бояться – ты двенадцать лет в нем прожила. Так, как ты, никто на свете его тропок не ведает».

«Матушка меня хватится!»

«Не хватится. Я о ней позабочусь…»

Тёмушка продолжала отговариваться, но уже знала: она сделает, как велено. Душой ее завладело убеждение: ее долг – позаботиться об отцовской душе, лучше, чем он сам сумел это сделать. Она помнила, как они с Воятой отыскали безвестную могилу ее дяди Страхоты, как Воята отпустил его душу в небеса, как взметнулся и пропал ее белый платочек, данный духу «на сорочку». Если Воята Новгородец сумел отпустить дух волколака, в человеческом облике не принимавшего крещения, то неужели она не освободит дух священника! И, что бы ни говорила мать, отец Касьян и правда Тёмушке родитель. Он проклял ее дважды – в шесть лет и совсем недавно, минувшим летом, хотя она ни в чем не была перед ним виновата. Выходит, за это на Касьяна наказание наложено, и будет он блуждать и маяться, пока она его не простит и не отпустит. А если того не сделает, то сама будет виновата перед всей Великославльской волостью – неупокоенный дух может принести людям много бед. Не он ли вызвал такой холод и снег в эту весну, так что едва успели засеять поля? А лето едва началось, вызревание хлебов и жатва впереди.

Едва проклюнулся рассвет, Тёмушка оделась и выскользнула со двора. Вышла из ворот Погостища вслед за зевающими хозяйками, что гнали коров к Егорке в стадо. Висел густой туман, и Тёмушка легко растворилась в нем – никто не заметил, как она направилась через луг к лесу, словно канула в молочное море.

Будь Тёмушка обычной девушкой, не найти бы ей избушку незнакомого деда и за целый год. Много лет там никто не жил – с тех пор как умер старый Крушина. Один отец Касьян да Еленка помнили туда дорогу, но за годы прежние тропки заросли, поднялись новые рощи, одни части болота пересохли, другие размокли. Но Тёмушка, двенадцать лет прожившая в дочках у самого Лесного Хозяина, в любом лесу была так же дома, как в материнской избе. Стоило ей беззвучно попросить – и сам лес взялся указывать ей дорогу, пролагать невидимую для других тропинку. Тёмушка проходила – и заросли вновь смыкались за ее спиной. Никакая другая не смогла бы так ловко пробраться по стволам бурелома через почти непроходимое болото, никому другому кочки не подставляли бы головы для опоры.

И все же путь оказался долгим и нелегким. Было хорошо за полдень, когда уставшая Тёмушка, вся усыпанная лесным сором, выбралась на большую поляну. На другом конце ее виднелась избушка с просевшей крышей и разломанным крылечком. За все последние годы на поляне лишь дважды появлялся живой человек, она была густо усыпана палыми сучьями и даже стволами. Осторожно перешагивая через них, Тёмушка добралась до избушки, но лишь бросила на нее опасливый взгляд. Ей нужна была клеть позади – без крыши и с пустым проемом двери.

Внутри за проемом лежало бревно, обвязанное полугнилой веревкой, – остатки ловушки на волколака, в которую тот не попал, поскольку в клеть проник вовсе не через дверь. Посреди клети виднелось кострище: здесь жег огонь Воята Новгородец, ожидая оборотня, и вокруг этого костра они преследовали друг друга. И где-то здесь, в шаге от того места, где Тёмушка сейчас стояла, это преследование окончилось. Вместе с жизнью одного из них.

Перекрестившись, она боязливо огляделась.

И сильно вздрогнула. В пустой клети без крыши она оказалась не одна. Такое было чувство, хотя лежащий на земле череп нельзя считать за живое существо. Тёмушка замерла – первым порывом было отшатнуться, но она не решилась сдвинуться с места, опасаясь еще на что-то страшное наступить.

Еще раз перекрестившись, она собралась с духом и снова взглянула на череп. Он лежал у самой стены клети, вокруг него виднелось несколько крупных костей. Череп… Никак Тёмушка не могла вообразить, что это – останки ее родного отца, Касьяна, сумежского священника у Святого Власия. Скорее череп напоминал волчий, но для волка у него был слишком высокий лоб и человеческие глазницы. Кучу костей прикрывала насыпавшаяся за год хвоя с ближайших сосен и мелкие ветки, а снизу уже лезла трава и папоротник, милосердно скрывая от глаз прочие останки.

Но каким же образом она должна освободить Касьянов дух? Тёмушка прошлась взглядом по стене клети вверх. В бревнах торчала рогатина: длинный копейный наконечник с перекрестьем не заржавел, даже ясеневое толстое древко выглядело почти новым. Выше сидела короткая и толстая стрела для самострела.

Тёмушка еще раз содрогнулась, невольно вообразив, как страшно дергалось получеловеческое-полузвериное тело, когда его пригвоздили к стене этими двумя орудиями. За прошедшее время тело распалось, кости осыпались наземь, острия теперь торчали в стене сами по себе.

Но они продолжали удерживать на месте дух. Дух полузверя до сих пор корчился здесь, не способный ни жить в белом свете, ни уйти на темный.

Подумав об этом, Тёмушка не могла ждать более ни мгновения. Встав как можно дальше от черепа, она обеими руками ухватилась за ясеневое древко и попыталась вырвать рогатину из стены. Железное острие, направленное мощной рукой Вояты Новгородца, засело прочно и девичьим рукам не поддавалось. Тёмушка налегла, мельком вспомнила обещание девы Евталии помочь – и вдруг у нее так прибавилось сил, что наконечник вырвало из старого бревна, словно оно было не плотнее свежего хлеба. Тёмушку даже отбросило на пару шагов, и пришлось спешно ткнуть острием в землю для опоры.

Над избушкой пронесся порыв стылого ветра, затеребил Тёмушкин подол. Загудели вершины сосен, но тут же стихли.

Утвердившись на ногах, Тёмушка прислонила рогатину к стене и вернулась. Чтобы достать древко стрелы, пришлось подойти вплотную. Полузвериный череп теперь был у нее прямо под ногами. Тёмушка подвигала поршнями по земле, чтобы встать попрочнее, потянулась вверх, почти распластавшись по стене, и снова обеими руками взялась за древко.

«Дева Евталия, помогай!» – мысленно воззвала она и дернула.

Стрела вырвалась из стены, и Тёмушку снова отбросило собственным же усилием.

Послышалось, будто где-то далеко раздается женский смех – ликующий, торжествующий. Вверх прянул вой; Тёмушка услышала его не ушами, а каким-то внутренним чувством; бросив стрелу, спешно перекрестилась.

Но вой не стихал; он носился кругами над вершинами сосен, то приближаясь, то удаляясь. Тёмушка вслушивалась, опираясь о стену, и душу заполняло нехорошее чувство роковой ошибки. Непоправимой…

Вдруг ей, разгоряченной усилиями, стало зябко. Ветер не унимался, и Тёмушку все сильнее пробирала дрожь. Стало так страшно, словно земля могла раскрыться под ногами и утянуть в бездну. Придерживаясь за стену, она стала пробираться к дверному проему. Не нашла сил оглянуться на усмехающийся череп…

* * *

– А я по хозяйству закрутилась и не заметила, что девки нигде не видно, – огорченно закончила свой рассказ Еленка. – Корову доить и выгонять, кур кормить, то да се, да Ираида пришла, заболталась с ней… Мнилось, где-то тут девка. Да и откуда мне было знать, где ее искать? А как узнала – поздно было.

Выслушав ее, четверо мужчин какое-то время молчали.

– Но зачем ей было девку-то впутывать? – первым нарушил тишину Демка, забыв, что ему в этом собрании лучше бы голоса не подавать. – Сама, что ли, не могла?

– Да как же ей смочь? – Куприян взглянул на него, как на дитя. – Не может она к железу прикоснуться. Железно ненавистно ей издавна…

Какая-то мысль проскользнула у Демки по дальнему краю ума – и пропала, непойманная.

– А тут и железо не простое! – добавил Миколка. – Сам Кузьма с росстани ту рогатину ковал.

– Это… святой, что ли? – не поверил Демка.

Миколка многозначительно кивнул. Демка смотрел во все глаза. Он еще мальцом слышал от старого Деряги: дескать, если выйти на росстань на заре и крикнуть: «Жару в горн!» – то покажется кузня, а в ней святые Кузьма и Демьян. Если в добром деле помощи попросить – помогут. А если в худом – подкуют тебя, как коня, и будешь конем ходить семь лет.

– Это, стало быть, когда было? – спросил Егорка.

– А вот на подполонь.

Старики еще раз переглянулись. Дух получил свободу перед полнолунием, а на полонь и пошел искать добычи.

– Плачет теперь весь день, молится, – продолжала Еленка о дочери, – говорит, не знаю, как на меня такое забвение ума нашло, очаровала меня та дева в домовине.

– И не мудрено! – вздохнул Миколка. – Она всю волость у нас зачаровала. Может, только мы и видим, что она такое есть…

– Что? – жадно спросил Демка. – Отцы, будьте милостивы! Не томите! Она меня самого чуть на тот свет не отправила!

– Навка же она, – просто пояснил Миколка. – Уж чьей она там была женой тридевятьдесять лет назад, князя Игоря или витязя его, а умерла она дурной смертью и упокоиться не может. Не принимает ее земля, извергает вода. Зачаровала она людей, теперь их силой питается. Нового мужа себе ищет, без него не может уйти. Хоропуна твоего сгубила…

– Хотела, видно, тебя, да тебя так просто не возьмешь! – подхватил Егорка. – Ты ж кузнец, в твоих руках – огонь небесный.

– С чего я ей сдался? Что во мне за красота? – злобно спросил Демка, даже обиженный на судьбу: из всех девок волости его возжелала мертвая девка!

– Заведено так, что навки за первыми сыновьями охотятся, в них сила особая, – пояснил Егорка. – Ты ведь у родителей был первое чадо?

– Вроде да… После меня мать рожала еще каких-то, да на свете они не зажились. Даже вроде крестить всех не успели – под порогом положили кого-то. Мать их угощала, мне говорила: здесь, мол, братики твои лежат… Да я сам был от горшка два вершка, плохо помню. – Демка вдруг смутился, вспомнив мать и себя маленького.

– А не помнишь, она песню пела? – обратилась к нему Еленка и улыбнулась слегка, тоже вспомнив давние годы.

Во сыром бору одолень-трава,

Породила ее мать-сыра-земля,

Породила ее мать-сыра-земля,

Федотьюшка на белой заре брала.

На белой заре брала, приговаривала:

Уж ты матушка, одолень-трава,

Сбереги мое чадо милое,

Чадо милое, первородное,

Чтоб лиха болесть его не взяла,

Чтоб русалка в бор сырой не увела…

– Хоропунова матушка, видать, той песни не знала, – проворчал Демка, за гневом скрывая смущение. – Теперь на нем навка верхом ездит! Так чего не уходит? Мало ей Хоропуна?

– Мало ей одного! – Миколка развел руками. – Видать, много злобы в ней, хочет за прежние свои обиды мстить.

– Но коли не извести ее, тварь скверную, она так и будет людей губить! – с негодованием закончил Куприян. – Волколака освободила, теперь с ним еще хватит нам возни. Понимаешь теперь, – он взглянул на Демку, – с чем придется дело иметь? Не передумал волхованию учиться?

Они говорили совсем о другом, но Демке вспомнилась Устинья. Ее наведенный сон, который мог бы перейти в смерть. Хоропун, мечтавший разом разбогатеть. Мальчишки-пастухи, которых мог бы растерзать волколак.

– Не передумал! – твердо ответил он. – Бери меня в ученики, дядя Куприян. Коли ей со мной не просто совладать, так кому и быть, как не мне? Вот увидишь, дядя Куприян! – Еще одна мысль наполнила Демку воодушевлением и даже развеселила. – Воята Новгородец-то, выходит, не доделал дело! Не до конца волколака упокоил! Придется нам самим управляться, без пришлых! Вот и посмотрим: может, мы не хуже будем!

– Ну, готовься! – Куприян глянул на двух других стариков. – Будет тебе испытание…

Глава 5

Пироги – в печи,

Гридьба – в корабли;

Евталия-дева,

В гробу не сиди,

Перелкой серой

В дубраву лети,

Там тебе каша, там каравай,

Туда ступай, а нас не замай…

Так Устинья теперь заканчивала и утренние, и вечерние свои молитвы. Услышав позади шум, отвернулась от красного угла с отцовскими образами – Куприян у двери натягивал свиту.

– Дядька! Ты куда собрался на ночь глядя?

– На добычки! – Подпоясываясь, Куприян оглянулся на Устинью и хитро подмигнул.

– Какие еще добычки?

– Жениха тебе будем добывать.

– Желанныи матушки! – Устинья сделала плачущее лицо и села. – Что ты задумал?

– Сговорились мы с Егоркой… Будет нынче не простая ночь, а рябинная! Пускай твои женихи в лес идут, золото в «купальском корне» искать! – Куприян опять подмигнул. – Кто сыщет, тот мне и будет зять! В дом возьму, вместо сына будет со мной жить.

– Но я… – жалобно начала Устинья.

– Устяша, ты же в игуменьи хочешь? – перебил ее дядька.

– Ты уж скажешь – в игуменьи!

– Мать Агния так сказала – быть тебе игуменьей. А ее слово – крепче камня, чище серебра. Как сказала, так и будет. Хочу, чтобы племянница моя была игуменьей, и весь сказ! – заявил Куприян, давая понять, что не потерпит возражений. – Уж тогда-то ты все грехи мои отмолишь! Или передумала?

– Нет, нет!

– Ну так и не спорь! Пока не побываешь замужем, игуменьей тебе не стать. Вот я и пойду… сам о своей душе позабочусь.

– Но отчего же прямо сейчас?

– А когда? Как рак на горе свистнет?

– Хоть пока избудем… – Устинья повела рукой, – это все.

– Вот и избудем… как бог даст. Устяша! – Куприян сел рядом с племянницей и обнял ее за плечи. – Мать Агния правду тебе сказала: будет у тебя четверо детей. Сперва девчонка, через два года – парнишка, еще через два года – другой парнишка, еще через три – другая девчонка. Хочу поскорее внуков повидать.

– Ты откуда знаешь? – Устинья в изумлении повернулась к нему.

– А вот знаю!

– Тебе… шишиги сказали?

– Кто бы ни сказал, а это правда! Чего перед судьбой упираться – она по-своему сделает, да еще по шее наподдаст.

Куприян не сразу сообразил, где видел подтверждение предсказания матери Агнии. Шишиги не сказали ему о будущих детях Устиньи, они показали ему этих детей. Сами прикинулись ими, когда пытались его напугать, и тем выдали будущее. Но понял Куприян, когда Устинья рассказала ему, как ее проводила мать Агния, и с трудом припомнил, где уже видел Устинью и ее детей… Однако рассказывать племяннице свои страшные видения, где она и ее дети были мертвы, Куприян не собирался. Навь пугает, да не на того напала.

– Ты не причитай пока, – закончил Куприян, встав с лавки и направляясь к двери. – Может, он и не сдюжит еще.

– Кто?

– Как бы не никто. – Куприян вздохнул. – Уж больно трудную задачку вы с Миколкой придумали… Ну, ложись и спи! Что бы там снаружи ни приключилось – не тревожься, в избе оставайся да молись богу. Нынче ночь особенная будет – сами небесные кузнецы твою судьбу станут ковать!

Еще раз подмигнув, Куприян вышел и плотно затворил дверь избы. Устинья смотрела ему вслед, сложив руки на коленях. Неужели судьба ее так важна, что сами кузнецы небесные, святые Кузьма и Демьян, ради нее за работу возьмутся? А дядька – тот человек, кто сможет до них докричаться.

И что же будет? Неужели скуют ей в небесной кузнице жениха – златокудрого синеглазого красавца в красном с золотом кафтане, будто Святой Егорий, что спас царевну от змея? Устинья улыбнулась, а воображение очень живо нарисовало ей этого красавца – как он выходит из пламени горна, волосы его сливаются с небесным огнем, в руках сверкают молнии, красный плащ расстилается по небу крылом заката, а синие глаза смотрят на нее, Устинью, с любовью и лаской…

Вздохнув, Устинья отогнала мечтания и стала готовиться ко сну.

* * *

Хоть Куприян и знал, что задача ему – и не только ему – нынче предстояла трудная, по пути через лес к Игореву озеру его одолевала шальная радость. Он был как грозовая туча, бурлящая огнем и водой, и предвкушал, как вот-вот даст волю своим силам. Пять лет он пытался задавить в себе волхва, избавиться от искушения управлять стихиями, делом и словом вызывать отклик земли и неба, жить только по воле божьей. Но силы его никуда не делись, и теперь он был рад найти им применение.

Горшка с шишигами он с собой не взял – они сидели в посошке, который он нес то на плече, то в руке, помахивая им в воздухе. Куприян шел по лесной тропе, птицы вокруг сыпали в воздух мелкое серебро, и ветер в лесу откликался на его присутствие – бежал по вершинам, заставляя березки кланяться и приветственно шелестеть. Куприян в ответ помахивал ему посохом, как приятелю. Тянуло запеть – но он сдерживался, чтобы не расплескать силы раньше времени. Где-то в крови зарождался и постепенно усиливался знакомый жар, воодушевляющий и грозный, – знак тех сил, что хоть ненадолго делают колдуна родней древним божествам.

К Игореву озеру Куприян вышел на закате. От Змеева камня открывался широкий вид на озерную гладь и садящееся над дальним берегом солнце. Куприян поклонился камню, погладил его серый, изгрызенный ветром и покрытый желтоватым лишайником бок… и легко, как белка, вскочил наверх. Во всей округе только дед Замора да Куприян смели забираться на Змеев камень, остальные и близко не подходили: под камнем начинался ход в змееву нору. Но Куприян, еще отроком решившись шагнуть в змееву пасть, утратил способность испытывать страх и приобрел умение его внушать.

С высоты камня озеро и закатное небо были видны еще лучше. Куприян подошел к самому краю, так что светлые, прозрачные озерные волны над ребристым песком и пестрыми камушками плескались прямо под ним, поднял руки и заговорил:

– Выйду я в чисто поле, во сырой бор, освещусь светлым месяцем, опояшусь мелкими частыми звездочками!

Внутренний жар возрастал с каждым словом: растекался по телу, доставая до кончиков пальцев. Куприян смотрел на мир с высоты и чувствовал в себе силу взлететь над камнем, чтобы пролить эту силу на озерную гладь, на лес и дальние поля.

– На море-окияне, на острове Буяне лежит бел-горюч-камень, а на камне том сидит стар-матер-дед – сам Громовой Илья, а с ним братья Кузьма и Демьян! – провозглашал Куприян. Он говорил о сокрытой в вечности сердцевине мира, но тот самый бел-горюч-камень был у него под ногами, а сам он сливался духом с тем матерым дедом, перенося его волю с темного света на белый. – Берет Громовой Илья свою железную палицу, бьет по белу-горючу-камню, наказывает: вы, утренняя заря Марья, вечерняя заря Дарья, полуночная заря – Макарида! Доставайте и напущайте молонью горючую, тучу сверкучую, громовую стрелу, гром гремучий!

Выкрикивая заговор, Куприян размахивал руками, будто собирал что-то с неба, и ударял по камню посохом. В руках его была сила Громового Ильи, и он, изливая ее в мир, испытывал великую радость. Упоенный этой силой, он засвистел – громко, пронзительно, будто сам змей, и свисту его немедленно откликнулся ветер. Закачались вершины, побежала по озеру рябь.

– Собирайтесь, собирайтесь! – во все горло кричал Куприян в небо, обращаясь к тучам. – Огнем-пламенем на сыру-землю проливайтесь! Громом грозным разражайтесь!

Увидь его сейчас кто из жителей волости, не признал бы Куприяна из Барсуков. Пышные волосы его встали дыбом; подпрыгивая, он зависал над камнем, невидимые молнии трещали меж его растопыренных пальцев. Свисту его и крику отвечал свист в воздухе: это шишиги, вырвавшись из посоха, полетели к тучам – дразнить и расталкивать, будить грозовых духов, вызывая на небесную игру с ветром, огнем и водой…

* * *

– Хоропун идет! Хоропун! – вопили мальчишки, мчась по улицам и площади Сумежья, и подпрыгивали в веселом ужасе, словно беспокойный мертвец уже гнался за ними. – По домам, все по домам!

К ночи над Сумежьем собралась гроза. Разбирая после дневного выпаса коров, коз и овец, хозяйки с тревогой посматривали вверх и подгоняли скотину, чтобы скорее спрятаться под крышей. У Демки скотины не было и беспокоиться ни о чем не приходилось. Возвращаясь домой из кузни, он задержался во дворе, подставил лицо порывам ветра со свежим запахом неба. Где-то там собирался разгуляться Громовой Илья; из растворенных ворот его небесного жилища и шел это запах, свежий и будоражащий. Напуганные его приближением, грозовые бесы носились по тучам целыми толпами, визжали в ужасе, высматривали себе укрытия под корягами и в ямах.

Демка взглянул в густые, грозные тучи, словно выискивая там своего злополучного приятеля. Вздохнул – Хоропун хоть и не был при жизни яичком красным, а все же такого дурного конца и такой невеселой посмертной участи не заслужил. Но как знать, последний ли он? Старики сказали, та навка в гробу не уймется, одного ей мало… Демка в гневе стиснул зубы, потом ударил кулаком по столбу крыльца и выбранился. Пойти бы сейчас туда с топором да порубить ее на мелкие кусочки вместе с домовиной! Но нельзя. Невольно потрогал щеку, где так долго держалось красное пятно от удара мертвой руки. Пока он ей не соперник. Нашлет лихорадку – истреплет до смерти. И ладно если на него. А если на Устинью?

При мысли об Устинье на душе посветлело. Демка от себя самого скрывал эту робкую радость, как нечто ему не принадлежащее и неуместное. Будто звякнуло что-то в душе: ведь она обещала выйти за того, кто найдет… Золотой перстень под корнем папоротника. Будто такое может быть. Как будто каждый мальчишка и девчонка в свое время не выкапывал эти корни, похожие на черные стрелки, и не вешал на шею – от сглаза, использовав вместо ремешка раздерганные стебель того же папоротника. И ни разу никаких перстней под ним не находилось. Да уж, когда под папоротником заведется золото, тогда Устинья достанется ему, Демке Бесомыге!

Только закрыв за собой дверь избы, по охватившей его тишине и неподвижности воздуха Демка понял, какой сильный ветер остался снаружи. Грядет целый ураган! С ветхих избенок может и кровлю снять. Если такое случится, непременно скажут, в той избе тайный колдун жил и буйство подняли его бесы, чтобы выйти из тела.

Мысли прервал стук в дверь, и Демка вздрогнул: вот и бесы. Потом облился холодной дрожью: Хоропун! Хоропун пришел за ним и стоит за дверью, опять поведет на Черное болото… чтобы не было так тоскливо служит ведьме – или навке, Кощей ее разберет, – в одиночку. Еще не стемнело, но был тот переломный час заката, когда раскрываются врата темного света. Как наяву Демка увидел сквозь дверь Хоропуна: бледного, с красными глазами, мокрого, с запахом болота. Не увидит его никто, даже вдова и бывшие сватья, никто, кроме того, за кем он пришел… За другом, что оставил его одного и обрек на гибель.

Стук повторился, в нем слышалось нетерпение. «Да что я за баба!» – выбранил сам себя Демка и рывком распахнул дверь. Ведь говорил же Куприян: трусливый бесам на корм идет, а кто темного света не убоится, сам будет им повелевать.

А увидев, кто стучал, охнул от неожиданности.

– Егорка! Ты ли это?

На его памяти пастух никогда не входил в Сумежье, не бывал даже в церкви в те годы, когда тут случалось пение. И уж тем более незачем ему было наведываться к Демке: после смерти жены тот скоро распродал немногочисленную скотину, не имея ни времени, ни сноровки за ней ходить.

– Заходи! – Демка шагнул за порог, чтобы, как положено, пропустить гостя впереди себя в избу.

Сообразил: у Егорки может быть для него весть от Куприяна. Или, может, волколак внеурочно объявился?

Но Егорка заходить не собирался.

– Добро в дом! А ты чего здесь? – едва поздоровавшись, напустился на Демку старик. – Я думал, ты уж в лесу, не знал, где догоню-то тебя. А он дома рассиживается, завалень!

– В лесу? – Демка выпучил глаза от изумления. – Чего там делать, в лесу об эту пору! Гляди, дед, гроза идет! Только в лес и лазить!

– Ты Устинью хочешь сватать или так, языком болтаешь попусту? – Егорка с издевкой прищурился.

– Устинью… сватать?

Ополоумел дед, подумал Демка – так дико было слышать эти слова, кем-то произнесенные вслух.

– Забыл, что она обещала?

– Про перстень, что ли?

– А ты думал, он сам к тебе на двор придет и в ножки поклонится? Пойдем со мной – научу добыть. Или так и будешь весь век бобылем пропадать? Как упадут силы молотом махать – мне на смену пойдешь, в пастухи?

– Но что же… нынче?

– А когда, мухоблуд ты, печной ездок! Ночь-то какая идет! – Егорка потыкал свернутым кнутом в небо. – Рябинная! Самая та ночь, когда в корнях золото заводится! Упадет в лес молния – вот тебе и перстень!

– Оно так заводится? – Демку озарило понимание. – Где молния в землю уйдет?

– Нет, где медведь нагадит! – с издевкой ответил Егорка. – Ну, идешь? Или мне другого поискать, похрабрее тебя?

– Храбрей меня не сыскать нынче! – Демка схватил с лавки свиту и шапку. – Пойдем!

Если и есть на свете человек, способный научить отыскивать золото в корнях лесных трав, то это Егорка.

– На смену тебе, ишь! – бормотал Демка, спешно одеваясь. – Крестная говорит, она девчонкой была, гусей пасла, а ты был такой же, как сейчас!

– Идем, идем! – Егорка первым сбежал с крыльца. – А то как бы не обогнал кто, добычу из-под носа не увел! На Устинью-то не ты один глаза пучишь!

Егорка-пастух в сваты подался – кто бы мог подумать…

– А что – молния такая только одна будет, из которой перстни родятся? – на ходу спрашивал Демка, пока они торопливо шли через Погостище к воротам вала. – А то принесут ей три перстня…

– Коли будет три перстня, придется на кулачках решать! – хмыкнул Егорка.

– Ну уж это я завсегда!

Отважившись на такое безумное дело, Демка был бы даже рад с кем-то схватиться. Погостище как вымерло: всяк забился под свою кровлю, собаки попрятались. Только петух прокричал, потом еще один – предупреждали о грядущей опасности.

Небо совсем потемнело, облака были еле видны серым налетом в густой синеве. Сильный тревожный ветер несся ураганным потоком, так что и разговаривать стало невозможно. Держа обеими руками шапку, Демка спешил за Егоркой, и его наполняло новое чувство – ужас перед разгулом стихий и восторг от слияния с ней. «Вымокнем до костей!» – подумал Демка, мельком глянув на небо, но и эта мысль его только пуще развеселила.

В поле ветер был еще сильнее – невидимое исполинское чудовище вело упругим языком по дороге, норовя слизать двух букашек. Сумеречная синева сгустилась, кусты и лес за краем поля громоздились черной путаницей ветвей. Где-то очень далеко погромыхивало – еще не по-настоящему, а как-то приготовительно, будто Громовой Илья запрягал свою повозку и деловито стучал чем-то в конюшне.

Вспыхнула первая зарница – вдали над небокраем разлилось лиловое пламя.

– Видал! – Егорка обернулся, ветер трепал его длинную седую бороду. – Рябинная ночь идет, для нашего дела пригодная!

Еще одна зарница – пламенно-лиловые вспышки шли снизу вверх, будто сама земля бросала их, отбиваясь от разгневанного, лезущего в драку неба. Эта мысль Демку развеселила, и он засмеялся. И удивился: совсем рехнулся. В такую грозу лезет в лес, да еще и веселится! Хоропун ничему не научил…

А вот и небо взялось за свои стрелы – вдали сорвалась с высоты молния, как длинный извилистый змей, и пала на лес.

– Видал! – восторженно повторил Егорка, снова оборачиваясь. – Это она!

– Та самая? – прокричал Демка. – С перстнем?

Лес гудел и гнулся всеми вершинами. Даже дети знают – нельзя соваться в лес в грозу, но Егорка устремился в самую чащу, и Демке иного не оставалось, кроме как идти за ним. Зарницы мигали все чаще и выше: за облаками вдруг разливалось пламя, и хотелось закрыть голову: вот-вот оно прольется вниз. Дождь все не начинался, хотя громовые раскаты приближались. Где-то там уже катилась колесница Громового Ильи, копыта белых его коней колебали тучи. Вот-вот он заметит внизу человечков и удивится: что за два безумца, старый да молодой, полезли в лес на погибель?

В лесу Егорка сбавил шаг, и Демка перевел дух: хоть он и моложе старого пастуха на невесть сколько лет, а запыхался. Идти было страшно: стволы раскачивались и трещали, так и казалось, вот-вот какой-то рухнет. Но Егорка отважно продирался сквозь заросли, по ему одному ведомой тропе, и Демка старался не отставать.

Если в открытом поле еще было что-то видно, то в лесу стало совсем темно. Несколько шагов Демка делал на ощупь, а потом снова вспыхивала зарница или молния, дрожащий пламенный свет на миг выхватывал из тьмы ближайшие окрестности, помогая сообразить, куда идти. Как и все жители, Демка хорошо знал ближайший к Сумежью край леса, но быстро перестал понимать, где находится. Егорка шел уверенно, к ему одному ведомой цели, а уж если кто и мог найти в лесу след упавшей молнии, то только он.

Сквозь шум ветра впереди стал слышен треск. Шедший чуть впереди Егорка обернулся и схватил Демку за плечо:

– Стой! Дерутся…

Кто? Снова вспыхнула зарница, и Демка увидел, как две, нет, три старые, рослые сосны толкаются, колотят друг друга ветками, наваливаются стволами, норовя опрокинуть. От этого зрелища Демку шатнуло назад; пробила дрожь. Кто это? Волоты, лешии в облике деревьев?

Зарница погасла, и в наступившей тьме раздался яростный, но глухой рев, потом треск, скрип – и шум падения. Демка и сам подался назад, а потом Егорка скакнул на него и оттолкнул. Они едва успели ввалиться за какое-то дерево – и нечто огромное с оглушительным треском и воем рухнуло на то место, где они только что стояли. Земля содрогнулась, и Демка замер, вцепившись в шершавый ствол сосны. Смерть мягкой лапой прошлась по коже, усмехнулась в темноте. А драка продолжалась: двое противников еще оставались на ногах, то есть на корнях, и молотили друг друга пуще прежнего. До Демки долетали обломанные ветки, куски сорванной коры; что-то острое больно ударило его в лоб, и он схватил обломанный сук. Ревело и трещало так, что закладывало уши; хотелось бежать отсюда со всех ног, но этот же рев сковывал, не давал двинуться. Слава богу, что одичавшие деревья не могут сойти с места! Иначе ничего живого вокруг не уцелело бы…

Кто-то там стал одолевать – рев звучал то торжествующе, то болезненно-яростно. При новой вспышке Демка увидел – одна сосна навалилась на другую, клоня к земле, та трещала, готовая сломиться. Демку передернуло: представилось, как один боец другому ломает хребет…

– Обойдем! – Егорка дернул его за рукав и потянул в другую сторону. – Там не пройти!

Чуть опомнившись, Демка весьма охотно последовал за ним. Они снова пустились через лес, Демка шарахался от всякого куста, колеблемого ветром: а вдруг и те оживут? Да как схватят ветками, обовьются вокруг горла… Если нынешней ночью бесы в деревья вселяются… безумцем надо быть, чтобы в такую ночь забраться в лес!

Егорка снова остановился и согнулся, переводя дух. Демка обнаружил, что тоже изрядно запыхался.

– Иди… – Егорка махнул рукой в чащу. – Там… А я тут пока…

– Как же я найду? – Демка смутился, поняв, что дальше ему идти одному.

– Увидишь, – сказал Егорка так уверенно, будто не увидеть было невозможно. – Ступай, ну!

Демка сделал несколько шагов, вглядываясь в чащу. Новая зарница осветила сплошные непролазные заросли. Не видя иного выхода, Демка попер напролом, стараясь только не споткнуться и не упасть. Выставив вперед локоть, старался защитить лицо и особенно глаза от ударов веток. За гулом ветра, раскатами грома вверх и треском зарослей вокруг ничего другого не слышал – и не сразу понял, почему не может сделать ни шагу.

Потом осознал: наткнулся на что-то и уперся. Шагнул в сторону – ощутил, что его держат за плечо и за выставленный локоть.

– Демка… – прозвучало совсем рядом.

Голос был низкий, глухой и смутно знакомый.

Однако Демке было не до того, чтобы его узнавать, – облившись холодным потом, он безотчетно вскинул кулак и врезал, как в драках, когда его пытались задержать, примерно туда, где должна быть голова супротивника.

Попал – во что-то холодное и твердое. Ледяной холод напомнил ему о прикосновении к руке девы в гробу, и стало ясно: повстречался ему гость из того же мира.

– К-кто здесь! – едва владея голосом, выдавил Демка.

– Я это… – прохрипело из тьмы, с расстояния в пару шагов.

– Кто – ты? – Демка уже знал ответ.

– Пойдем со мной…

– Не пойду я… Прочь поди! Кончилась наша с тобою дружба – мертвый живому не товарищ!

– Пойдем со мной… – упорно твердил встречный.

Хуже всего было то, что Демка его не видел. Только слышал голос, с трудом разбирая слова сквозь шум ветра, и порывы того же ветра до него доносили ледяной холод и влажный запах болота. Запах тины, как если бы что-то, облепленное ею, выбралось с самого дна омута.

– Сгинь! Михаил-Архангел… Никола Милостивый…

– Пойдем со мной! – прозвучало вплотную за спиной.

Невидимый во тьме мертвец навалился на Демку, холодные руки вцепились в плечи. От этого холода стыла кровь и немели члены; яснее ясного делалось, как слаб и хрупок человек перед этим миром. Демка уже видел бездну мрака, куда вот-вот будет утянут.

– Ты… нужен… за тобой… – бурчал полуразборчиво мертвец. – Послала…

Послала – ясно кто. Дева в гробу. Навки охочи до сыновей-первенцев…

Упрямство взыграло в Демке и помогло сбросить оцепенение.

– Да пошел ты Кощею на хрен, с ней вместе!

Развернувшись, он ухватил невидимого соперника за плечо, другой рукой за пояс и с силой отшвырнул прочь. В кустах затрещало, а Демка бросился вперед, не оглядываясь. Авось мертвец потеряет след, пока будет собирать себя в кучу…

Куда идти – Демка понятия не имел, но вдруг ему померещился впереди свет. Непонятно было, как он велик и насколько далеко, но это была видимая цель, и Демка, отводя с дороги ветки, стал довольно шустро пробираться на свет. Только бы не исчез! Мельком вспомнились рассказы: огнем горит в ночном лесу папоротников-цвет, а он на месте не сидит, перебегает, за ним умаешься гоняться, потому и так мало людей, сумевших этим чудом овладеть. Вспомнился Егорка – запропал старик, но где ж его теперь искать? Придется самому…

Огненный свет усиливался, растекался над почвой. Не здесь ли то место, откуда земля бросает в небо зарницы? Демка уже ясно видел пламя – горит лес, подожженный молнией? Деревья разошлись, он очутился на широкой поляне. Невольно вытаращил глаза: вся покрытая пышными кустами папоротника поляна была объята желтовато-синим пламенем. На Демку веяло дымом, летели искры. Он попятился – огонь хлынул ему навстречу. Демка завертелся, отыскивая обратный путь. При жарком свете ему ясно были видны все заросли вокруг – и то, что выхода уже нет. Стремительно, будто текущая под уклон большая вода, огонь окружил то место, где он стоял. Оказалось, что все вокруг заросло папоротником, это он путался в ногах, пока Демка сюда шел. И теперь весь он горел, поле пламени расстилалось везде, сколько хватало глаз. Кружок чистой земли с Демкой посередине быстро сжимался.

Стащив шапку, Демка закрыл ею лицо от дыма, но и так ощущал, как трещат волосы. Не может свежая зелень так полыхать, это морок, уверял он себя. Темный свет на него страх наводит! Отгоняет. Не бояться, не поддаваться – и морок отступит.

Сквозь одежду стал просачиваться жар, хранить самообладание делалось с каждым вздохом все труднее. «Михаил-Архангел! Никола Милостивый! – твердил Демка про себя. – Закройте меня… раба божия… железным тыном от земли до неба…»

Но вместо небесных покровителей перед его мысленным взором почему-то появилась Устинья. Вспомнилось, как он лежал у себя в избе, томимый лихорадкой и мучимый таким же жаром, как коснулась лица прохладная ладонь и он понял, что она несет ему избавление… Как эта рука омывала ему лицо холодной водой, но он ясно ощущал, что целящая спасительная сила – в руке, а не в воде…

Погруженный в эти воспоминания, Демка не знал, долго ли так стоял, но вдруг опомнился. Вокруг было тихо. Осторожно он опустил шапку. Огонь угас, только еще веяло гарью и под ногами сверкали искры. Вся поляна вокруг него была пуста и черна. В вершинах гудел ветер.

Только в одном месте что-то светилось. Одинокий куст папоротника, большой и пышный, сиял, но не горел, а просто испускал пламенный свет каждым своим узким листиком на длинном стебле. Сперва Демка подумал, что этот куст просто еще не догорел… а потом понял.

Да это же он! Тот самый куст, за которым он сюда явился!

Не сводя глаз с чудесного куста, Демка сделал несколько шагов. Под ногами трещала сгоревшая зелень, при каждом шаге взлетали искры и облачка горячей золы. Но это уже были мелочи. Главное – нашел.

Демка приблизился к кусту. Вблизи тот источал жар. Демка окинул его опытным глазом. Работа в кузнице научила его хорошо различать, какую степень нагрева железа означает каждый цвет – от багрового до белого. Куст пылал соломенно-желтым – какой бывает при закалке.

И что делать дальше? Заговор какой-нибудь сказать? Какой? Хоропун, бедолага, прежде чем второй раз за кладом идти, и то у Егорки какой-то заговор выпытал… а он, Демка, не догадался.

Но про заговор Куприян ничего не сказал. Сказал, кто одним рывком куст из земли выдернет… Видно, тут не слова, а сила нужна. И решимость.

Демка приблизился и осторожно протянул руку, словно щупая воздух. Воздух вокруг куста был горячим – как близ раскаленного железа. Никто не возьмет голой рукой металл, раскаленный до вот этого соломенно-желтого цвета.

Но клещей-то кузнечных при нем нет. И про клещи Куприян ничего не говорил…

И что, так и буду стоять, как идол каменный, спросил себя Демка. Куст из желтого пошел в охряной цвет. Потом уйдет в синий и серый, а этого допускать нельзя.

«Не стой столбом!» – гневно сказал себе Демка. Не знаешь, что делать? Ну, еще постой – пока куст не посереет и не разлетится в пыль, а ты всю жизнь будешь ощущать себя последним дураком!

Сделав последний шаг к кусту, он резко ухватил его обеими руками у самого корня и дернул – торопясь, пока до сознания не дошла дикая боль ожога.

Вырвав куст, он под собственным усилием отшатнулся и тут же выпустил куст. Поднял руки, развернул ладонями к лицу. Что такое обжечься о железо, Демка хорошо знал, но боли не было. Ладони его после блужданий по лесу были изрядно грязными, но ожогов он не увидел. До ума дошло: куст показался горячим только в миг первого прикосновения, а потом ощущался как чуть теплый.

Вырванный куст лежал на земле, его охристое сияние потускнело, переходя из брусничного в черничный. Перстень! Где-то на его корне должен быть перстень золотой! Упав на колени, Демка сунул руку в сплетение мелких корней, набитое холодной землей, и пошарил там. Должно быть здесь, под самой почвой… Задыхаясь от волнения, он перебирал корни и землю, всякий миг ожидая наткнуться на нечто круглое, гладкое…

Ничего. Демка перевернул куст и пошарил с другой стороны. Стряхнул с пальцев землю, потом тряхнул кустом. Земля, корни и всякий сор. Куст еще сиял, давая немного света, но никакая искра не откликалась золотым блеском…

– В яме поищи! – вдруг сказал рядом чей-то голос.

Сильно вздрогнув, Демка выронил куст и вскочил на ноги. В трех шагах за его поисками наблюдал леший – ростом с человека, весь заросший мхом и сизым лишайником.

– Оторвалось, может, – добавил леший, и тут, будто пелена спала, Демка узнал Егорку: седую бороду он принял за лишайник.

– Ты где бродил, старинушка? Тут со мной такое было…

– Давай, поищи, а то как бы в землю не ушел! – Егорка кивнул на яму, давая понять, что не до болтовни.

Не особенно веря в успех, Демка встал на колени возле ямы и пошарил в земле.

Пальцы его сразу наткнулись на что-то твердое, с ровным округлым краем.

Тот же опыт кузницы наградил Демку способностью прикосновением пальцев определять природу вещи: камень это или металл, а если металл, то какой. В полной темноте он смог бы отличить хорошее железо от дурного. Его пальцы нащупали среди холодной земли нечто круглое, плоское, металлическое. Но это было не железо, не медь, не бронза, даже не серебро. А что-то такое, с чем он еще не имел дела.

Демка поднял находку к лицу. Вверху вспыхнула молния, и он увидел в своей ладони желтый кругляшок шириной с верхний сустав женского пальца. И сразу понял: это золото.

Небо над лесом с оглушительным грохотом треснуло. Громовой Илья наконец пробрался сквозь нагромождения туч к небесным чанам, зачерпнул ковшом и от всей души плеснул вниз – на землю обрушился проливной дождь.

Глава 6

Проснувшись, Демка обнаружил, что лежит на большущей мохнатой медвежине. Под головой – свернутая овчина, другой овчиной он укрыт. Вокруг светло, свежо, воздух напоен духом разогретых солнцем трав. По этому духу, даже еще не оглядевшись, Демка понял, где он: в избушке у Егорки, как в ту ночь, когда напал волколак. Скоро совсем сюда переселится…

Медленно, словно проверяя, все ли кости целы, Демка сел. Спал он на полу, куда Егорка постелил ему эту медвежину – ту самую, какую надевает, когда весной хозяйки призывают медведя кисель есть. На Демке была надета чужая рубаха грубого льна, весьма поношенная и заплатанная на плечах и локтях. Для самого Егорки слишком просторная и длинная – видать, досталась ему от какой-нибудь бабы, что раздавала после смерти мужа лишнее добро.

Ночью они с Егоркой добрались до избушки мокрые насквозь. Еле добрели, усталые после блужданий по лесу, скользили по раскисшей грязи в поле, поливаемые дождем как из ведра. Егорка, помнится, потом бороду отжимал.

Демка огляделся, но своей одежды нигде не приметил. Зато обнаружил рядом деревянную чарочку. Заглянул в нее – на дне лежал вроде бы осиновый листок или цветок, маленький, желто-золотого цвета… Демка вздрогнул – вспомнил то, что было до дождя. Дрожащими руками схватил чарочку и вытряхнул «листок» на ладонь. Ощупал его неуверенными пальцами. Это металл, и похоже, что золото. С золотом Демка дела не имел, знал о нем понаслышке, но что это могло быть еще? На желтом кружке виднелись какие-то черточки… вроде изображение, и померещилось даже чье-то усатое лицо, но света не хватало.

Отбросив овчину, Демка встал и, в два шага покрыв расстояние до двери, вышел на воздух. И даже о находке забыл на миг – так хорошо было снаружи, на поляне. Лето уже набралось сил, день был теплым, солнечным, душистым. И уже дело к полудню – хорошо же он поспал. А в Сумежье Ефрем своего подручного поди обыскался, думает, в грозу вчерашнюю Хоропун его унес. Мавронья опять крик поднимет…

На ближайших кустах была развешана вся Демкина одежда – чтобы просохла на солнышке. Мысленно поблагодарив Егорку за заботу, Демка разжал кулак и внимательно осмотрел находку.

Однако! Утро настало, а в гнилой лист она не превратилась! Золотой плоский кругляшок, шириной с верхний сустав женского пальца, тонкий, но для такой величины довольно тяжелый. На той и другой стороне грубо изображены некие старцы: от одного бородатая голова, другой в полный рост, сидящий, судя по подогнутым тонким ножкам. Бородатая голова была заключена в кружок – надо думать, это солнце. Но что означает изображение сидящего человека, усатого и с толстым носом, Демка взять в толк не мог. Может, это сам Громовой Илья? Кто еще может быть изображен на золоте с неба?

Демка пощупал свою одежду, но та еще была влажной. Огляделся – никого не видно, и пошел, босиком и в чужой рубахе, искать Егорку.

Из-за рощи донеслись звуки рожка – напевные, протяжные, неторопливые. Егорка сидел на пне, наигрывая для себя и двух своих собак. При виде Демки псы вскочили и побежали навстречу, прижав уши и помахивая хостами – уже признали за своего.

– Здорово, дед! – Демка поклонился, заодно погладил псов.

– Здоровее видали! – Егорка ехидно покосился на него. – Я уж думал, ты на тридцать три года заснул!

– Умаялся вчера. Дед, что это мы нашли? – Демка показал ему кругляшок на ладони.

– Это, соколик мой, старые куны – златник князя Владимира, что Новгород крестил.

– Куны? – не поверил Демка. – Да разве ж такие куны бывают?

Демка видал новгородские гривны – слитки серебра, похожие на толстенькие палочки. По весу они делятся на ногаты и резаны, ногаты делятся на мортки, четвертецы, лбецы, веверицы, что выражается в шкурках или их частях, а совсем облезлые куски, где одна кожа без меха, – это драницы. Демка с кунами встречался редко: Ефрем за свои железные изделия с людей брал то полотном, то хлебом, то мясом, если кто свинью или бычка забьет, и тем же расплачивался за работу с Демкой. О кунах речь в Сумежье заходила, только когда боярин Нежата Нездинич приезжал за данью. Но этот желтый кругляшок куда больше напоминал украшение, какую-нибудь подвеску к женскому ожерелью, чем привычные средства расчета.

– Шеляги серебряные видел? Круглые, только побольше.

– Видел. Да и мы с Хоропуном… – Демка запнулся, вспомнив, как схватился с бывшим приятелем в ночном лесу.

– Вот и эти такие же, только из золота. Бил их князь Владимир, Красно Солнышко, лет двести назад.

Демка помолчал, разглядывая златник. Что-то не вязалось…

– А как он… в землю-то попал? Под папоротник?

– Как? – Егорка воззрился на него. – Гроза была?

– Была.

– Молонья с неба пала?

– Пала.

– Вот в ней он и прилетел.

– Откуда?

– Да с неба, дуботолк ты этакий!

Демка посмотрел на золотую голову в круге. Само солнце послало ему этот дар? Со своим изображением? Отпечатком?

– Но как же… говорили же – перстень золотой…

– Это золото?

– Ну… вроде да.

– Под папоротником нашел?

– Нашел.

– Так чего ж тебе еще надо? А что не перстень – ты кузнец?

– Кузнец…

– Перстеньки бабьи делать умеешь?

– Умею.

– Ну и отвяжись от меня! Дальше – тебе и дело в руки.

Демка сжал златник в ладони. Это золото из-под папоротника – да где еще он мог бы его взять? На женский перстень здесь хватит. И кому надо знать, в каком виде сокровище нашлось? Уж Егорка не проболтается. Его псы – и подавно, подумал Демка, свободной рукой поглаживая мягкие уши, которые сами совались ему под ладонь.

* * *

Пироги – в печи,

Гридьба – в корабли…

За прошедшие дни Устинья так привыкла к этому заговору-молитве, что повторяла и напевала его за разными занятиями почти безотчетно.

Перепелкою серою

В рощу лети… лети… лети…

Сейчас она возилась на длинных огородных грядах позади избы. Свекла и морковь уже выпустили по два-три листочка, пришла пора их прореживать, и вечер выдался пасмурным, в самый раз для такой работы. Ковыряясь в земле, Устинья вдруг ощутила, что кто-то ее слушает, рядом кто-то есть. Дядька? Она разогнулась, обернулась – и обнаружила в трех шагах от себя застывшего столбом Демку сумежского.

– Ох! – От неожиданности Устинья вздрогнула и прижала к переднику грязные руки.

Поморгала – подумалось, что это блазень. А если нет – то как некстати гость явился, когда она тут возится, растрепанная и вся в земле.

– Свекла что свинья – толста да красна! – пожелал блазень. – Лучок что медок, чеснок что творог!

– И ты будь здоров! – Устинья невольно засмеялась этому приветствию, явно придуманному тут же. – Ровно с дерева слетел!

– Может, и с дерева.

Демка имел непривычно хмурый вид, не такой, как на гуляньях, где красовался перед другими холостяками и задирал девок. Устинья хотела пошутить, не гонится ли за ним опять какое-нибудь чудище, но не стала: знала, как сильно его самолюбие задело то бегство от мертвой девы. Сражением с волколаком он поддержал свою славу храбреца.

– Ты к дядьке? Он в избе.

Куприян два дня назад вернулся к ночи, совершенно без сил, и вчера весь день пролежал. Сегодня он уже вставал и выбирался посидеть на воздухе, но за работу пока не брался. Устинья ухаживала за ним, не задавая вопросов и понимая: Куприян не болен, просто очередное волхование выпило из него все соки, и ему требуется время снова собраться с силами. И к чему то волхование было? Гроза гремела полночи да молнии сверкали. Одно хорошо – поливать огород пока не надо.

– Нет. У меня к тебе дельце есть.

Удивившись, Устинья ждала продолжения. Демка молчал. На лбу у него красная свежая ссадина, костяшки на левой руке содраны – явно опять подрался с кем-то. Но спрашивать Устинья ничего не стала – не ее дело. Пусть Мавронья о нем печалится. Говорить с Демкой наедине было немного неловко, неуютно; не то чтобы она его опасалась, но веяло от него силой, слишком резкой для нее. Как будто можно пораниться, просто стоя рядом с ним. Хотелось, чтобы появился дядька, хотелось уйти, но любопытство и вежливость держали Устинью на месте. Если уж Демка явился из самого Сумежья, значит, есть причина.

– Ты говорила в тот раз… – начал Демка и замолк.

Устинья еще раз удивилась: в прежние времена Демка за словом за пазуху не лез, а теперь как будто терялся.

– Что я говорила? В какой – тот раз?

– Ну, словом… Вот.

Демка поднял правую руку, снял с мизинца какое-то колечко и протянул Устинье.

Она невольно двинула рукой, но опомнилась и не стала прикасаться, только вгляделась. В изумлении подняла брови. Колечко из светлого, желтого, ярко блестящего металла, витое, как бы из двух тонких переплетенных прутиков. Не медное и не бронзовое.

– Это что? – В удивлении Устинья подняла глаза к лицу Демки и встретила его напряженный взгляд. – Это не мое… Впервые вижу.

– Теперь твое. Это то… что ты хотела… – Его напряженный голос звучал низко и хрипло. – Из-под корня папоротника кольцо!

Устинья переменилась в лице. До нее дошло, что означает появление Демки и этот нежданный дар.

– Не мож… Желанныи матушки!

– Чтоб мне белого дня не видать – золото из-под корня папоротника, – подтвердил Демка, и не ждавший, что ему сразу поверят. – Своими руками из земли достал. Ты сказала… Оно для тебя.

Демка снова протянул Устинье кольцо, и теперь она осторожно взяла его – получше рассмотреть. С золотом она тоже нечасто встречалась. Это было такое чудо, что только под корнем травы чародейной его и сыскать…

– Как же это вышло? – пробормотала она, еще не зная, верить ли.

– Помнишь, давеча ночь была рябинная? Ну вот. Я в лес пошел. Папоротник сыскал… где молния в землю ударила. Он светился весь, как железо каленое. Вырвал. Это под ним было. Наш Егорка-пастух – видок мне. Не веришь – у него спроси.

Демка старался не солгать: это золото он и правда достал из земли. Но перстень из двух перевитых прутков был изделием его собственных рук. Вечером, когда Ефрем и мальчишки, качавшие меха, ушли по домам, Демка остался в кузнице один. Положил златник на краешек горна и задумался.

Из золота он ни перстней, ни чего-то другого никогда не делал – здесь не Новгород, богатых бояр не водится. Может, и ничего сложного, но страшно было взяться. Испортишь – другого златника бог не пошлет. Подумывал было посоветоваться с Ефремом – тот постарше и поопытнее, но не решился. Придется рассказывать, откуда такое чудо взялось и зачем оно ему. Ефрем расскажет Недельке, та – матери и сестрам, и назавтра вся волость будет знать, что Демка Бесомыга где-то раздобыл кусок золота и мастерит перстень, чтобы свататься к Устинье. Наврут еще с три воза. Демка вовсе не хотел, чтобы Устинья услышала об этом перстне раньше, чем он будет ей поднесен. Да и если дело все же не сладится – в успехе Демка не был так уж уверен, не считая себя хорошей парой для нее, – чтобы меньше позору.

– Железо ковал? – раздался из угла тихий тонкий голосок, и сегодня он звучал озадаченно.

– Ковал, – с любопытством ответил другой.

– А в песок совал?

– Совал.

– А золото ковал?

– Нет, золота не ковал…

При этом дополнении привычной беседы Демка встрепенулся, но заставил себя сидеть спокойно. Голоса зазвучали куда ближе обычного: не из противоположных углов, а как будто их невидимые хозяева стояли прямо у него за плечом.

– Да тут невелика мудрость, – заговорил первый голосок. – Златник расплавить, слиток сделать. В два прута расковать и перевить. Вот и вся работа. Мальчонка справится.

– Спасибо вам, помощнички! – вслух сказал Демка. – Только прошу: при Ефреме не болтайте…

Ковать золото пришлось по ночам, чтобы никто не видел, благо мелкая работа не производила много шума. Помощнички не отходили от Демки: давали советы, он все время ощущал их незримое присутствие у себя за плечами. Когда он стал свивать два прутка, они даже запели. Ни разу в жизни он не слышал от них пения и вздрогнул, когда за плечом два голоска вдруг затянули:

Я два волоса скую,

Волос с волосом совью!

Кому волосы свивать,

Тому свадебку играть!

Он бы смутился, но помощнички, допев, разразились уже привычным сдавленным смехом: дескать, шутим.

Колечко вышло ладным: будто и впрямь само в земле выросло. Закончив, Демка хотел было повременить, но побежал в Барсуки сразу же, как только смог на другой день уйти из кузни. Перстень жег ему руки. Поглядывая на него по пути, сомневался: за такую-то безделку он надеется приобрести в жены Устинью? До сих пор он не видел себя рядом с ней – там должен быть царевич какой-то, на него вовсе не похожий. Бова-королевич, как Мавронья рассказывала: во лбу месяц, в затылке ясные звезды. А Устинья, даже в простом переднике и с землей на руках, казалась ему истинной царевной. Ее лицо с узким подбородком и большими серыми глазами в окружении густых черных ресниц стояло перед мысленным взором, не отпускало, и все на свете имело смысл только благодаря ей.

– Ночь рябинная! – Устинья ахнула и свободной рукой схватилась за щеку.

Уходя в тот вечер из дома, Куприян намекал, что будет творить волхование. Это он вызвал грозу с молниями и зарницами! Ту самую, когда надо искать в лесу чудеса. И вот… Демка нашел?

Демка? Не говорливый Сбыня, не красивый светловолосый Радим и не обстоятельный Лупандя…

Это что же получается… Демка и есть тот синеглазый царевич, который ей мерещился выходящим из небесной кузницы?

– Желанныи ма…

Держа в руке перстень с корня, Устинья подняла глаза на Демку. Он стоял, застыв и стиснув зубы, его лицо было скорее угрюмым, чем радостным. Закружилась голова от потрясения. В мыслях не укладывалось – чтобы Демка…

– Так ты… – с усилием выдавил Устинья, – ты пришел… ты ко мне…

Демка глубоко вдохнул. Да тыща бесов с бесенятами! Наткнуться в ночном лесу на мертвеца показалось ему не так страшно, как внятно и вслух сказать Устинье, чего он от нее хочет.

– Ты сказала, что если кто принесет тебе такой перстень – пойдешь за него. Вот перстень… ты как?

Устинья молчала.

– Или пошутила? – с горечью, но и с облегчением добавил Демка.

Если это шутка была – ну, посмеемся. Но перстень-то из-под корня – вот он. И пусть кто-нибудь из парней волости попробует достать другой такой! А мы поглядим…

Устинья из всех сил старалась собраться с мыслями. Да, она так сказала. Но – Демка? Более его своим сватовством ее удивил бы только дед Замора. Или отец Ефросин. Какой же из Демки муж… для нее?

Но ей надобно замуж. Предсказание матери Агнии сделало замужество Устиньи неизбежным – в девках ей жизнь не пересидеть. Совет Миколки был словно из сказки – но она не шутила, когда обещала пойти за доставившего ей перстень. Только не верила, что кто-то доставит. И что же…

Или пошутила?

Она еще раз взглянула на Демку, будто впервые. Попыталась увидеть в нем не всем известного вдовца-шалопута, кому век коротать в бобылях, а своего будущего мужа. Не красавец, ничего общего с тем синеглазым витязем, что ей мечтался. Лицо рябоватое, на брови старый шрам, на лбу свежая ссадина. Волосы темно-русые, борода в рыжину. Нос со следами переломов – уже по носу видно, что за человек. Взгляд темно-серых глаз неласков, напряжен и угрюм. Будто и сам не рад… Зачем же тогда пришел? Зачем отправился грозовой ночью в лес, бесам на потеху? Неужто из одного упрямства, из обычного желания выкинуть нечто такое, чтобы все ахнули?

И вот… Устинья вообразила себя на свадьбе рядом с Демкой, рука об руку… Ровно белая лебедь с серым волком. Всхлипнула и засмеялась – над тем, как причудливо играет божья воля с нашими ожиданиями. А видно, такова судьба, иначе не видать бы Демке этого перстня…

Не дав ей времени справиться с собой, Демка развернулся и пошел прочь. Устинья хотела позвать его назад, но не могла выдавить ни единого внятного слова сквозь судорожный смех. Тогда она просто побежала за ним и догнала у конца огородных гряд. Заслонила ему дорогу и выставила руки, так что Демка наткнулся на ее ладони грудью. Однако не остановился, а обошел и тронулся дальше, так что Устинье пришлось снова его догнать и схватить за рукав свиты.

– Да стой же ты! – выдохнула она, крепко держа его и загораживая путь: не станет же он сносить ее с места. – Ты куда? Вроде свататься… а сам бежать?

– Ну если я тебе на насмешки сдался…

– Нет, нет! – Устинья выпустила его и отступила, чтобы удобнее было смотреть в лицо. – Я не над тобой смеюсь. Это надо мной… судьба посмеялась. Но коли так… я своего слова назад не беру. Да будет надо мною божья воля… Суженого, говорят, и конем не объедешь.

– Ты что же – согласна?

Осознав, что она пытается ему сказать, Демка удивился немногим меньше, чем Устинья, когда поняла, зачем он сюда пришел. Сейчас он осознал, что согласия не ждал и в него не верил. Зачем же тогда пришел? А потому что не мог не прийти! Само колечко золотое было ему нужно только для того, чтобы ей показать.

Встретив его взгляд, Устинья прочла в нем недоверие. И опять засмеялась:

– Ты что же – жениться-то на мне не хотел? Пришел только удалью похвалиться?

Она показала кольцо, которое Демка у нее не забрал. Он посмотрел на свое изделие и вдруг подумал: а лихо было бы – оставить этой царевне чудесное кольцо и ничего не взять взамен. Просто чтобы она знала, что он за человек.

Хотел ли он на самом деле на ней жениться? Или только мечтал о такой награде, чтобы вся волость ахнула?

Устинья смотрела ему в лицо и ждала ответа. Демка взглянул сверху вниз в ее вопрошающие серые глаза. Душу залило ощущение ее красоты – неяркой, но неодолимой. Пусть он ей не пара – но если тебе в руки вдруг падает звезда с неба, кто ты такой, чтобы божьи дары отвергать?

– Если ты не хочешь… – Демка глубоко вдохнул, – я неволить тебя не стану. Я ж не волколак какой…

Устинья приоткрыла рот, но ничего не сказала. Я хочу? Я не хочу? Она не знала, еще не в силах уяснить, что Демка и есть ее судьба.

– Ясное дело – не такого бы тебе надо жениха! – Демка вдруг решился сказать ей о том, о чем так много думал. – Кого-нибудь… сына боярского… вроде Вояты Новгородца. Я супротив него… Ты вот что! – Он вдруг понял, как надо поступить, чтобы им обоим не было стыдно перед людьми. – Ты ничего сейчас не говори. И дядьке даже не говори. Воята Новгородец одно дельце не доделал… со страховидлом тем. Оставил его бегать. Я доделаю. Или я его угомоню, или пусть он меня сожрет. Выпадет мне счастье – тогда и меня, и тебя никто не попрекнет… Идет?

Устинья слегка улыбнулась в растерянности: Демка Бесомыга задумал сравняться с Воятой Новгородцем! Но поняла, что ей не смешно: этот сегодняшний Демка, стоящий перед ней, был не тот, какого она за несколько лет привыкла видеть на гуляньях. И даже не тот, что нынешней весной прибежал к ним с Игорева озера искать спасения от драчливой покойницы. Теперь он замахивался на дело не то чтобы совсем невозможное. Однажды он уже перед волколаком не сробел… да и перстень этот ему не на блюде поднесли. Стало быть, есть в нем и сила, и толк, только раньше не было им случая проявиться. Он хочет делом доказать, что не хуже Вояты, и она обязана помочь ему хотя бы своей верой. Иначе будет грех.

– А как же перстень? Возьми его. – Устинья протянула кольцо обратно Демке. – Коли у нас дело не решено…

– Нет. – Он сжал ее руку перстнем в своей. – Я его для тебя добыл. Что бы ни вышло – это твое, даже коли сам я сгину.

Устинья не возражала, сосредоточенная на ощущении своей руки в его руке. Весь ее привычный взгляд на Демку рассыпался, а новый еще не сложился. Но она уже понимала – новый будет совсем другим.

Вдруг Демка уловил неподалеку какое-то движение, шепот… Повернул голову. За невысоким плетнем в соседнем огороде рядком стояли три бабы: Перенежка, Хавра да Лукишка. Приложив ладони к щекам, тихонько охая, они наблюдали за невозможной парой такими глазами, будто перед ними сам Великославль-град заново вставал из глубин озерных…

Глава 7

Ночью Устинье приснилась ее мать, пять лет как покойная попадья Фотинья: будто бы она ходит по избе и что-то ищет. Смотрит на полках с горшками, роется в укладках, даже заглядывает под лавки и в печь. Много раз проходит по одному и тому же месту, минует только лавку, на которой лежит Устинья. Суетится, будто мышь. Эти ее бессмысленные и явно безнадежные поиски причиняли досаду.

«Что ты ищешь, матушка?» – спросила во сне Устинья.

Не удивилась, что снова видит покойницу живой: во сне душа ходит в те края, где покойные живут ныне.

«Перстень тот бесовский ищу!» – ответила мать. Потом подошла и встала возле Устиньи. «Дурной тот перстень, сила в нем недобрая! – заговорила она, с тревогой глядя на дочь. А та подумала, какой молодой выглядит мать: моложе, чем умерла, Устинья видела ее такой в своем детстве. – Какая девица тот перстень возьмет, с самим нечистым обручится!»

Устинья подумала о Демке – разве он нечистый? И тут же испугалась: да уж точно не ангел!

«Кто ему тот перстень послал – разве бог? Подумай сама-то! Да и такого ли тебе надобно жениха? – с тоской заговорила мать. – Демке ли, псу безродному, владеть моей дочерью? Ты же у меня красавица, лебедь белая, а он вдовец, еще года два – и бобыль. Брось его, доченька! Оставь и думать о нем! Будут у тебя другие женихи, не ему чета! Сыновья боярские! В чести жизнь проживешь, а с Демкой свяжешься – промыкаешься! Была у него одна жена, да не зажилась на свете! Одну он сгубил, да и другую сгубит! Разве такой доли я желала моей дочери единственной? Возьми тот перстень да брось в озеро – тем от власти нечистой избавишься, и скоро будут у тебя женихи получше того. Выйдешь на гулянье – увидишь молодцев кудрявых, родовитых, богатых да вежливых! Что один, что другой – любого выбирай. Ты мне верь…»

Проснулась Устинья, пока еще и не светало. Стала вспоминать: где же перстень? Вчера она, не зная, куда его девать, завязала в платок и спрятала под подушку. Вспомнив, сунула туда руку, почти уверенная, что узелка там не окажется: мать унесла. Но нет – узелок был на месте, и в нем прощупывалось кольцо. И что теперь с ним делать?

На конике храпел Куприян. Он-то, вчера увидев золотой Демкин перстень, обрадовался и даже захохотал: «Ай да Егорка, ай да куричий сын!» Дядька, как подумалось Устинье, был рад этому перстню больше, чем Демка и она сама. Будто ему какой-то дар поднесли. «Вот теперь может и сладиться дело!» – веселился Куприян.

Какое дело? Ее замужество?

«Мы еще не сговорились! – поспешила пояснить Устинья. – Демка сам сказал: дескать, ничего не говори, слова не давай. Он хочет сначала… – она невольно засмеялась, – показать, что не хуже Вояты Новгородца. Хочет того волколака угомонить…»

«Вот я и говорю! – подхватил Куприян. – Коли Демка перстень из земли добыл – стало быть, и храбрости, и счастья-доли в нем довольно. Не добыл бы – только корм для волколака из него и вышел бы. А то, гляди, рано его в бобыли неудалые зачислили».

Но теперь, после того сна, и дядькина радость показалась Устинье подтверждением материнских слов. Она понимала: дядька и Егорка как-то помогли Демке достать перстень, и помогли обращением к неладным силам. Сколько мук ей причиняет мысль, что ее дядька водится с бесами – и теперь ей предлагают перстень, добытый волхованием, предлагают мужа того же ремесла! Никогда ей из этого болота не выбраться!

Летняя заря приблизилась неслышным, но скорым шагом. Когда стало можно различить предметы в избе, Устинья бесшумно встала, тихонько обулась, сунула узелок с перстнем за пазуху и вышла, даже не умывшись: боялась плеском воды разбудить дядьку. Только перекрестилась на иконы, а привычные молитвы творила мысленно, выходя со двора. Взыщи, Господи, душу девы Евталии, коли возможно, помилуй…

На дворе Устинью охватил пронзительный холодок летнего утра, разом бодрящий и тревожный, насыщенный влагой. Во дворах задорно перекрикивались петухи. Заспанный Черныш подошел, прижав уши и помахивая хвостом. Устинья знаком велела ему оставаться дома и выбралась со двора, стараясь не скрипеть калиткой. Полосы тумана висели вдали меж деревьев, как дым от холодного костра, что жгла ночь. «Перепелкой серою в рощу лети!» – с воодушевлением повторяла Устинья слова Миколкиной молитвы, и себя чувствовала летящей к лесным просторам птицей.

За околицей тихонько наигрывал пастуший рожок, пробуя голос: Лучец только ждал стадо, но нигде еще не скрипели ворота. День обещал быть ясным, радостным, и это бодрило Устинью. Но под этой радостью холодным омутом таилась тревога. Бегом она пустилась вдоль дворов, пока соседки не вышли с коровами и не стали спрашивать, куда это она собралась в такую рань.

Первую версту до Игорева озера Устинья пробежала одним духом: торопилась уйти подальше от деревни, пока никто ее не увидел. «Брось перстень в озеро – тем от власти нечистой избавишься!» – звучал в нее в душе встревоженный голос матери. Но, выйдя в поле, ощутила усталость: выскочила ведь из дома, даже глотка воды не выпив. Она пошла медленней, задумалась о том, что собирается сделать. Демка… Рано или поздно она опять его встретит, и что скажет? Не очень-то ему понравится, если его дар, с таким трудом, через такие страхи, добытый, полетит в озеро. Если не хочешь у себя держать, лучше бы отдать ему обратно, и пусть делает с эти бесовым сокровищем, что сам знает. Может, другой какой девке подарит…

Сумежских девок Устинья хорошо знала, но при мысли о Демке и «другой» подумалось не об Юлитке или Янке, а почему-то о той, что лежит на Гробовище. Смутно помнилось: здесь была какая-то связь…

Собрав под себя полы суконной свиты, наброшенный от утренней прохлады, Устинья присела на поваленный ствол близ дороги. Был какой-то разговор… нет, не с Демкой – стала бы она с ним о таком говорить. С Куприяном… или с Мавроньей… о каких-то поцелуях. В бреду Демка твердил: «Не стану ее целовать». Сумежане подумали, что эти слова относятся к ней, Устинье, а они с дядькой подумали на мертвую деву Евталию… Дядька еще сказал, что если Демке взбрело в голову целовать покойницу, то он и сам не жилец. Но он оправился, значит, не было такого. Не отдаст он свое кольцо мертвой деве. Да нужно ли оно ей?

Поколебавшись, Устинья вынула из-за пазухи платок, развязала узел. Вот оно, лесное колечко. Тускло блеснуло золото, заново вызвав удивление перед такой диковиной. Колечко небольшое, как раз ей по руке. Из двух перевитых прутиков, более толстых к середине и сужающихся к концам, – будто два травяных корешка переплелись между собой и по волшебному слову сделались золотыми.

Повертев кольцо, Устинья вспомнила, что даже его не примерила. Потянуло посмотреть – хорошо ли будет на руке. Подойдет ли? Оглядевшись и убедившись, что на всем протяжении поля от леса до леса никого нет и никто ее не видит, осторожно надела на безымянный палец правой руки. Испугалась: так надевают кольцо при обручении в церкви. Поповская дочь, Устинья несколько раз видела венчание еще при жизни отца Евсевия. Но самой себе надеть – не значит обручиться.

Устинья вытянула руку, чтобы получше разглядеть… и вдруг заметила в той стороне на дороге двух девок, идущих к ней.

В испуге Устинья спрятала руку за спину и уставилась на девок – кто это? До них было всего-то шагов двадцать – почему она не заметила их у края поля, ведь нарочно оглядывалась? Как из воздуха вышли! Лица были ей незнакомы, и она удивилась: откуда на ближнем поле взялись сразу две незнакомые девки, да в такую рань? Посмотрела еще. Девки были какие-то странные…

Осознав, в чем странность, Устинья похолодела и застыла. Одеждой девкам служили белые рубахи, грязные и несвежие, без поясов. Распущенные волосы болтаются ниже бедер – неряшливые, спутанные, в колтунах. Лица нездоровые, с запавшими глазами и щеками-ямами, недовольные и злые. Сами тощие – одни кости. Вокруг глаз бурые круги, как у умирающих… или уже покойных. Углы бледных ртов кисло опущены. У одной кожа пылала явно болезненным жаром, глаза тоже были красны. Лоб в поту, грязные влажные волосы слиплись, на груди мокрое пятно – тоже от пота. Вторая была бледной как береста, и все ее члены выгибались неестественно, будто их переломали, как соломинки.

Устинья, сидя на поваленном дереве, застыла от ужаса. В первый миг, заметив девок, она хотела снять кольцо, пока его не увидели, но теперь забыла о нем, боялась пошевелиться, чтобы не привлечь к себе внимания. Хотела помолиться – привычные слова не шли на ум.

Девки были все ближе – шли по дороге, и уже скоро поравняются с ней. Длинные их подолы волочились по земле, скрывая ноги, они двигались беззвучно, и казалось, что плывут над землей, ее не касаясь. Оледенев, Устинья ждала, что они ее заметят, и едва дышала, боясь поколебать воздух. Но они смотрели мимо нее, вдоль дороги.

С другой стороны тоже почудилось движение. Чуть скосив глаза, Устинья увидела третью девку – та шла навстречу двум первым. Не решаясь повернуть голову, Устинья окинула ее косым взглядом: третья выглядела даже хуже первых двух. Сухая как щепка, она еле брела и качалась на ходу. Руки ее, шея и череп были так плотно обтянуты кожей, что видно каждую косточку.

До Устиньи страшным девкам оставалось шагов пять, когда одна из первых двух заговорила.

– Сестрица Трясея! – донесся до Устиньи голос, от которого все в ней противно задрожало: скрипучий и пронзительный. – Откуда бредешь?

– Из деревни Котлы бреду, сестрица Огнея! – чуть слышно ответила ей третья. Голос ее напоминал шуршание сухого листа, под которым затаилась ядовитая змея. – А вы куда идете?

– В деревню Котлы! Которого человека я поймаю, – буду жечь и палить, будто солому, и жив не будет!

– А я буду ломить у человека кости, и спину, и иные члены, так что жив не будет! – подхватила вторая.

– Ох, сестрица Огнея, сестрица Ломея, не ходите в Котлы! – застонала третья. – Была я там, хотела в мужика одного войти. Думала, обернусь соринкой, паду в молоко, он станет пить да и меня проглотит! Вот тогда я и разгуляюсь, буду его мучить гораздо, трясти, будто лист осиновый, пока вовсе не изведу! А он, вишь, догадался: глянул в кринку, меня увидел, вынул да и замазал в сажу у чела печи! Ох, и худо мне пришлось! Как печь разожгут – жжет меня и печет! Недели три терпела я муки невиданные! Только нынче стали печь поправлять, я и выскочила! Теперь вот бреду – заклялась я ходить в деревню Котлы!

– Тогда и мы не пойдем!

– Ох, ох, разбранит нас сестрица наша старшая, Плясеюшка! – застонала Ломея, раскачиваясь; ее руки, ноги, шея, даже спина изгибались, как сломанные стебли.

Три девки отправились в сторону озера: Трясея шла между Огнеей и Ломеей, а они поддерживали ее на ходу.

Они уже скрылись, но Устинья еще долго сидела на бревне, не смея пошевелиться. Потом перекрестилась. Посмотрела на перстень на своей руке. Перстень-то, видать, и впрямь непростой! Что говорил Миколка: кто таким владеет, тот видит клады под землей, слышит речи трав и животных, а еще защищен от чужого колдовства… Кладов она пока не видела, зато увидела трех лихорадок. А они ее не увидели. Обычно бывает наоборот: незримые бесовки свободно выбирают жертву, оставаясь невидимы для нее. Выходит, перстень сделал все наоборот: духи стали видимы для нее, а она для них – нет.

Вообразив, что было бы, если бы все три, разозленные неудачей с мужиком из Котлов, разом набросились на нее, Устинья зажмурилась. Потом с трепетом стянула перстень, тщательно завязала в платок и сунула обратно за пазуху. Даже думать не хотелось – идти к Игореву озеру, куда ушли лихорадки, ступать в их следы: тут уж точно здоровой не бывать.

Да и мысль расстаться с перстнем уже не казалась Устинье доброй. У нее будто прояснилось умственное зрение, и она усомнилась: а точно ли мать, матушка Фотинья, к ней приходила во сне? Или кто другой под ее личиной? Если на ночь надевать перстень – тогда и во сне она всякого увидит в истинном облике?

Еще раз перекрестившись, Устинья встала с бревна и пустилась назад в Барсуки. Одно ей было ясно: лесной перстень – слишком ценная вещь, чтобы распоряжаться им, не подумав.

Глава 8

Под вечер Демка выпросил у Мавроньи два блина, завернул в лист лопуха и вернулся в кузницу. Там он разложил блины по дальним углам, а сам подошел к наковальне и позвал:

– Братья-помощнички, Кузька да Демка! – Имена их ему однажды сообщил Деряга, но велел не трепать попусту. – Блинов покушайте, моего горя послушайте! Дело у меня такое… не знаю, как и приступить. Бродит по волости волколак… бывший поп наш, отец Касьян. Только не попом бродит, не человеком, а полузверем с волчьими ногами и хвостом. Воята Новгородец его бил-бил… не убил, а если убил, то не до конца. Неупокоенный дух на волю выбрался. Чем его теперь угомонить? Прежде был он оборотнем, а теперь чем его упокоить, когда у него и тела-то нет?

Некоторое время стояла тишина. Демка с замиранием сердца ждал ответа. Ему мерещились в углах легкие звуки, но помощнички молчали. Неужели и они не знают?

И когда он уже почти утратил надежду, из одного угла спросили:

– Железо ковал?

– Ковал… – ответили из другого; оба голоса чуть причавкивали, но звучали задумчиво.

– А в песок совал?

– Совал…

– А колдуна-двоедушника одолевал?

Опять повисла задумчивая тишина.

– Слышь, брат? – потом сказал кто-то из помощничков.

– Ну?

– Помнишь, Славоша все хотел меч-кладенец ковать?

Славоша? Демка сроду не слышал такого имени.

– Ты вспомнил! – Второй голос удивился. – Это ж до Деряги еще…

– Что за Славоша? – осторожно вмешался в беседу Демка.

– А был у нас тут такой молодец, Славошей звали, – охотно пояснил голосок. – Завара у него поначалу в подручных ходил.

– А Завара – это кто?

– За ним был Деряга, сын его.

– Дерягин отец? – Демка запомнил Дерягу угрюмым стариком с седой бородой, и отец того для Демки был жителем былинный времен. – Так ваш Славон, поди еще князя Игоря с воеводой Добрыней застал!

– Неет, при Добрыне был тут кузнецом Осмуд-варяг, – засмеялся голос. – Славон много после него. Был он молодец, всей волости на зависть: и собой хорош, и удал, и силен как бык. Ковал он и топоры, и копья, и стрелы, и косы, и сошники, и что хочешь, а того ему было мало. Хотел он меч-кладенец сковать, чтобы был лучше басурманских. Ну, поднес он нам сладкой кашки да медовой бражки, мы его и научили…

– Чему научили? – спросил Демка.

Он понял намек, но не было у него никого, кто приготовил бы достойное угощение для помощников.

– Нету у меня больше, чем угостить. Завтра чем Ефрем покормит, вам принесу. Только скажите.

– Научили мы его взять крицу железную, – с сомнением все же начал рассказывать голосок, – и на три года в землю закопать. Потом достать, от ржи очистить…

– На пруты расковать…

– Те пруты переплести и сызнова расковать…

– Сызнова переплести – и так трижды по три раза.

– Потом сделать заготовку наподобие клинка…

– А ту заготовку зарыть надо в болоте при полной луне…

– Уже на десять лет.

Помощнички замолчали.

– И что? Получилось у него?

– Прошло десять лет… – многозначительно протянул один голосок.

– И пошел Славон за своим кладенцом…

– Тоже на полной луне…

– Да разразилась той ночью гроза превеликая…

– Ударила молния сверкучая…

– Славона убила насмерть. Потом нашли его, а у него по телу будто молнии ветвятся.

– Зарыли его в Лихом логу…

– А куда и зачем ходил он – так никто и не прознал.

– Подумали, с неладной силой хотел переведаться, да она одолела.

Демка содрогнулся: очень хорошо он помнил свой поход в лес под молниями сверкучими. И самого мало что упавшей сосной не убило. С опозданием он порадовался своей удаче: в ночь похода думал только о перстне с корня попоротника, не осознав, что унести голову целой уже немалое везение.

– Так что с тем кладенцом? – спросил он у помощников.

– Ничего. Так и лежит, поди.

– Это сколько ж лет прошло?

– Да с полсотни. Никто не ведал о нем, никто и не искал.

– Славоша свое дело в тайне держал.

– Десять лет молчал как рыба.

– Жены не было – вот ни с кем и не поделился.

– А вы знаете, как тот кладенец сыскать? – спросил Демка.

Не он один, выходит, в этой кузне в бобылях мается. Но он все шалопутничал, по гулянкам слонялся, как со стыдом отметил Демка, а Славон искал, как сделать меч не хуже булатного. Делом занимался человек…

Помощнички помолчали.

Демка ждал с надеждой. Вот это клад так клад! Лучше горшка с серебром, погубившего беднягу Хоропуна. За полсотни лет в болоте все мягкие примеси обратились в ржавчину, а то, что осталось, по прочности будет не хуже сарацинского булата, который, говорят, князья покупают на вес золота. Демка слышал о таком способе, но никогда не видел, чтобы его применяли. А оказывается, он для того поздновато родился.

– Много ты хочешь, сынок, – с непривычной суровостью сказал один голос. Вдруг он из тонкого и дурашливого сделался таким низким и глухим, и ясно было слышно: он идет из-под земли. – Нету у тебя ничего такого, чтобы нам за сию тайну отплатить.

– Так уж и ничего? – осторожно спросил Демка.

В мыслях промелькнуло: потребуют душу? Вечную службу? Одно у него сокровище было – то колечко. Но его уже нет – отдал.

– Ин ладно, – хором сказали два тяжелых голоса, и Демка едва не подпрыгнул: показалось, сама земля под кузницей от них дрогнула. – Плату нашу мы тебе через двенадцать лет объявим. Поглядим, может, до той поры и наживешь добра…

У Демки отлегло от сердца. Повезет ему – за двенадцать лет и правда на ноги встанет. Не повезет – спросить будет не с кого. Еще на нем ведьма в эту кузню приедет – подковать…

* * *

Вблизи Сумежья болот не было, и чтобы найти подходящее место для кладенца, кузнец Славон полсотни лет назад забрался на речку Болотицу. Места были известные: за Болотицей лежали Барсуки, и каждый раз по пути туда Демка пересекал ее по старому низкому мосту из толстых, посеревших от времени бревен, заросшему мхом, травой и даже с кустом на одном конце. Под мостом среди крупных серых камней неспешно следовала своим путем рыжая вода, колебала длинные стебли трав. У моста Демка сошел с тропы на Барсуки и двинулся вдоль берега. Самый берег был заболоченным, густо заросшим высокой травой и кустами, но вдоль него вилась слабая тропка. Помощнички велели искать Вязников камень – крупный валун шагах в двадцати от реки. Раньше Демка про этот камень не слышал; чтобы узнать, где он находится, пришлось спросить кое-кого из стариков. Дед Овсей сказал, что под тем камнем погребен Игорев богатырь Вязник; дед Савва сказал, что Вязник этот камень бросил, когда воевал с литвой, и разом убил сорок человек, а сам погребен в бору Тризны, с прочей дружиной. Мавронья сказала, что про богатырей она не знает, а в ее детстве говорили, что если взять воды из углублений Вязникова камня и полоскать рот, то не будет зубной боли. Почему сейчас никто этим средством не пользуется, она не ведала.

Это Демка выяснил сам. Ему приходилось забирать все дальше от реки, чтобы пройти посуху, между деревьями стояла вода. Сперва он думал, что это остатки половодья, но вскоре понял истинную причину. На глаза стали часто попадаться обгрызенные, поваленные стволы берез и осин, ветки и щепки. Болотицу перегородила бобровая плотина – внушительный вал из березовых и осиновых жердей, стволиков, веток и грязи. Позади нее раскинулась водная гладь запруды – роща оказалась в воде, от берез остались тонкие голые стволики без веток. Демка присвистнул, оглядывая это препятствие. И как теперь пройти?

На плотине мелькнуло что-то светлое. Краем глаза Демка успел увидеть, как девчонка в белой рубашке легко пробежала по запруде и исчезла в зарослях на другом берегу. Проследив взглядом ее путь, он и обнаружил среди дальних берез серую спину камня. Во времена Славона камень стоял на влажной почве, но был доступен; теперь он оказался в воде, и вода расстилалась вокруг него, сколько можно было разглядеть.

Душевно высказав, что думает о бобрах и их бобровой матери, Демка пошел искать обход. Ноги живо промокли, и он смирился с неизбежным: разулся, закатал порты выше колен и полез через воду, ощупывая путь жердью, которая почему-то не понравилась бобрам и они ее бросили. Было неглубоко, рослому Демке не более чем по колено. Осторожно ступая по затопленному берегу, он подобрался к Вязникову камню вплотную и огляделся. До края разлива от камня теперь было шагов тридцать, и Демка еще раз прошелся по бобровым родичам.

Славон, зарывая свое сокровище, понимал, что за десять лет местность может измениться. Одни деревья подрастут, другие упадут или будут срублены; целые участки леса могут быть сведены под пашню, на брошенном поле поднимутся густые заросли, да и затопленность из-за всего этого может прийти или уйти. Старые тропки зарастут, новые пролягут по другим местам. Он выбрал знаком Вязников камень – крупный, чтобы не потерялся в кустах, достаточно удаленный от жилья, чтобы здесь не ходил кто попало, но достаточно близко, чтобы не заблудиться, если приметы исчезнут. А чтобы самому не забыть точное место, он принес и другой камень, величиной с человечью голову, и его поставил над зарытым сокровищем.

Демка снарядился на поиски как следует: взял не только лопату, но и, по совету помощничков, приготовил щуп: толстый железный прут. Один его конец Демка заострил и закалил, чтобы отыскать кладенец под землей, не превратив окрестности Вязникова камня в «поросячью деревню»[21]. На большой камень Демка сложил свои орудия, котомку и свиту – день разгулялся, светило солнце и делалось жарко, – а сам взял ту же жердь и стал описывать круги, отыскивая под водой второй камень. Начал от самого Вязникова, постепенно от него отодвигаясь. За полсотни лет второй камень, скорее всего, ушел в землю, покрылся всяким сором, мхом, палым листом, и приходилось на каждом шагу ощупывать затопленную поляну жердью.

Один круг, второй. Полоса мути вокруг камня расширялась. На третьем, обходя большой камень, Демка вдруг услышал шепот где-то поблизости, ойканье, быстрый неразборчивый разговор. Голоса вроде бы женские. Ну вот еще! Не хватало, чтобы какие-то прохожие бабы его тут застали – объясняй, чего понадобилось! Чего, скажут, ищешь, или что потерял?

Демка огляделся, но никаких баб не увидел. Опомнился: откуда здесь взяться бабам, когда на сорок шагов во все стороны вода! Баба в этот мокрый край и не полезет, какая ей тут может быть нужда? Для грибов и ягод еще не пора.

Померещилось. Успокоенный, Демка двинулся дальше, шаря жердью по дну. Вот конец жерди задел что-то твердое. Демка потыкал вокруг: твердое было нужной величины, с человечью голову. Воткнув жердь во влажную землю под водой, закатал повыше рукава и, наклонившись, ощупал находку. Под слоем палой листвы и еще какого-то сора она походила на камень – нечто округлое, с неровной поверхностью. На ощупь выяснив, где находка кончается, Демка подцепил жердью под нижний край, забитый грязью, и потянул.

Находка легко вышла из размокшей земли. Демка взял ее в руки, глянул… и руки сами разжались. Он вытащил человеческий череп, побуревший от времени, с грязью в глазницах и между зубов.

– Михаил-Архангел!

Отшатнувшсь, Демка перекрестился мокрой рукой, брезгливо вытер руки и рубаху, еще раз перекрестился.

Откуда здесь мертвая голова? Подумалось первым делом, что это сам Славон и есть, погибший в тот час, когда пытался по прошествии десяти лет достать свой кладенец. Так спешил, что грозовую ночь не мог переждать. Помощнички сказали, его погребли в Лихом логу. Лихой лог вовсе не здесь, там густой еловый бор. Воята Новгородец прошлой осенью в нем ночь провел, упырей отчитывал…

Но чья же это тогда голова? Может, Славон уже после смерти перебрался поближе к своему сокровищу и сам взялся его охранять?

– Славон… – хрипло от волнения позвал Демка. – Коли это ты… Я из кузни Дерягиной… из Сумежья. Мне твой кладенец не для забавы и не для корысти нужен. Волколака надобно истребить, пока он все Сумежье не погрыз. Мне помощнички твой кладенец указали. Будь добр – не мешай, мне для доброго дела надобно.

Мертвая голова, само собой, не ответила – лежала под водой, пустыми глазницами таращась на Демку. Вода вымывала из глазниц землю, вокруг черепа расползалась муть, будто он плачет землей. У Демки по телу гуляла дрожь. Он вдруг ощутил, что уже подмерз, расхаживая по колено в воде. Хоть уже и лето, а земля и вода не прогрелись как следует.

Вспомнилось, что клады скрывают, заговаривая на голову человечью – а то и не одну. Может, это кто-то уже положил здесь голову, а кладенец забрал?

Может, это литвин какой? Двести лет назад их здесь целое войско сгинуло. Говорят, они в Черном болоте, но какой-то мог и здесь голову сложить… «Метнул Вязник камень такой огромный, что сорок человек разом пришиб», – сказал дед Савва. Мигом Демка вообразил, что этих зашибленных литвинов тут вокруг сорок голов лежит, как грибов-поганок, и все таращатся на него пустыми глазами…

Демка смотрел на череп под водой, не зная, как поступить. Продолжать поиски? А то нет – вернуться домой в мокрых портках и с пустыми руками! Проститься с надеждой одолеть волколака и показать Устинье, что он не хуже новгородцев! Не сделав этого дела, он не посмеет больше завести речь о сватовстве… и поход в лес за перстнем окажется напрасным. Эх, скажет Устинья, вроде и не робкий был человек этот Демка, а до конца не сдюжил! Наобещать с три воза всяк мастак, а ты поди сделай!

– А и хрен тебе! – сердито сказал Демка черепу. – Не на такого напал. Я похуже тебя страхов повидал.

«Угу!» – невнятно сказали где-то рядом, звук затерялся в шорохе берез. Демка вскинул голову, взгляд его упал на Вязников камень… и на девку, что сидела там наверху, свесив голые ноги.

От неожиданности вздрогнув, Демка выпучил глаза и заморгал. Девка тоже таращилась на него. Очень странная девка – будто только из бани. Волосы распущены и свисают до половины камня, с них течет вода… Голыми руками она обхватила себя, но все равно видно, что никакой одежды на ней нет.

Не время еще девкам купаться, да и не место здесь… Демка потряс головой, безотчетно перекрестился.

В тот же миг девка исчезла. Каменный бок влажно блестел – а только что был сухим. Демка еще раз перекрестился, уже медленно. Померещилось?

Да это никак навка… От этой мысли стало и легче, и тревожнее. До Купалий меньше месяца, навки уже зрелые. После схода снега они во множестве появляются, имея поначалу вид младенцев, но потом растут вместе с травой и листвой, к Купалиям приобретают вид зрелых дев – и исчезают к рассвету до следующей весны.

Демка помедлил, то озираясь, то бросая взгляд на Вязников камень. От навок лучше держаться подальше. Едва миновал полдень, светило солнце, и только здесь кроны высоких сосен немного прикрывали от лучей. Ветер колебал тень на воде, от этого колебания рябило в глазах. Вот отсюда и лезет всякое… Трудно было поверить в опасность, и все же пробирала дрожь. Вода блестела, покачивалась, и казалось, навок здесь полным-полно, только их не видно. Они и живут, и показываются всегда толпой. А толпой на одного – и мужик не выстоит.

Ну так что же – возвращаться ни с чем? А хрен вам! Демка снова взял жердь и продолжил круг, ощупывая затопленную землю.

У Вязникова камня снова угукнули. Демка обернулся: на камне сидели уже три девки. Им было тесно, они прижались друг к другу, переплелись руками и напоминали кустик причудливого растения с тремя человеческими головами, осыпанный черными волосами с зеленоватым отливом. Три пары вытаращенных глаз наблюдали за его поисками. Увидев, что Демка на них смотрит, навки игриво захихикали и помахали ему двумя или тремя руками. Демка отвел глаза: нечего пялиться, они холодные как лед и скользкие. Только подойди – защекочут и утопят. Он перекрестил их – сам себе напомнил отца Касьяна, пока тот еще был сумежским священником, а не волколаком, – и навки пропали.

Однако дрожь не отпускала – не то Демка замерз, бродя по воде, не то дыхание навок щекотало затылок. Вдруг послышалось шлепанье, будто кто-то сзади бежит к нему через воду; Демка обернулся, выставив жердь, как для драки, – никого не увидел. Только отвернулся – волна окатила ноги по самые бедра, как будто кто-то возник прямо за спиной. И опять никого.

Тогда Демка побрел к камню: жердью уже не обойдешься, нужно железо. Его вещи там и лежали, где он их оставил. Протянув к ним руку, он вдруг прямо в воздухе наткнулся на что-то очень холодное, гладкое, округлое и мягкое. Вскрикнул от неожиданности, сделал шаг назад – и тут же увидел на расстоянии вытянутой руки от себя девку, одетую только в собственные волосы. Девка держалась за свой зад и смотрела на Демку, гневно нахмурившись.

– Угу! – возмущенно крикнула она, будто чужой мужик вломился к ней в баню.

– Тьфу ты, пакость! – Демка отскочил. – Касть облезлая!

Девка исчезла, но из-за камня послышалось хихиканье, да не одного, а двух-трех голосов. Подойти еще раз Демка не решился: они его видят, а он их нет. Схватят да как начнут щекотать в шесть холодных рук! Сильно передернулся, ощутив эти руки на коже, эти бесчисленные пальцы, похожие на ледяных червей… И ясный свет дня не успокаивал, а только хуже сбивал с толку, не давал понять, на каком свете находишься. От дрожания светлых бликов на мелких волнах кружилась голова.

Воята Новгородец на месте Демки твердил бы псалмы не переставая, к нему никакая нечисть не подошла бы. Демка же только и помнил те молитвы, каким научила его Устинья. Сначала вполголоса, потом громче, он забормотал: про море-океян, про остров Буян, про бел-горюч камень и прекрасное общество, собравшееся на нем: и Матерь Божья Богородица, и орел-батюшка Владимир, и святой святитель старец Панфирий, и Кузьма с Демьяном, и даже бог Мамонтей. Демка путался в словах, повторял одно и то же, выдумывал свое, но цели добился: хихиканье прекратилось. Снова подойдя, он взял щуп и дальше обшаривал дно им, всякий миг готовый ткнуть туда, где почудится движение или голос. Опасаясь закаленного острого прута, навки больше не лезли.

Сделав еще круг, Демка снова наткнулся на нечто твердое, подходящей величины. Обстучал его щупом, потом пощупал босой ногой – поверхность напоминала каменную. Наклонился, пощупал рукой – камень. С натугой вытащил его – пожалуй, тот. Отбросил в сторону, сунул щуп в яму, уже заполненную мутной водой, стал осторожно обследовать дно…

Захваченный новой находкой, он забыл творить молитву и немедленно за это поплатился. Несколько рук ухватили его сзади и с пугающей силой потянули вниз.

– Ляд твою мать! – Демка отмахнулся щупом, но его успели макнуть, и теперь он был мокрым по плечи.

Хотел еще выразиться, но опомнился: чем больше бранишься, тем больше нечисти вокруг собираешь. Посмотрел в небо:

– Никола Милостивый, скорый помощник! Один я тут против этих тварей, помоги: постереги мне спину!

Вспомнил Хоропуна: эх, не утоп бы его приятель, мог бы стоять за спиной с чем-нибудь железным. Но пришел на память глухой голос в ночном лесу, настойчивый свистящий призыв: идем со мной… Да нет, зря бы понадеялся: и при жизни Хоропун был трусоват, только корысть и жажда утереть нос вздорным родичам вдохнули в него немного отваги – ему же на беду. А поиски Славонова кладенца никакой выгоды не сулили. Сам Демка искал здесь не корысти – не осознавая того, он искал здесь нового себя, достойного уважения.

Демка еще раз перекрестился, плюнул за плечо и стал тыкать щупом в дно залитой ямы. Нету у него товарищей, на себя надо полагаться.

Что-то тут есть. Щуп упирался в твердое, но что там – под мутной водой было совсем не видно. Демка воткнул щуп в землю и встал на колени. Его охватил холод воды – теперь он стоял в ней по пояс и оказался куда более уязвим. Уже не заботясь о рукавах рубахи, пошарил на дне, среди жидкой грязи…

Пальцы попали в какую-то щель, потом эта щель быстро сомкнулась и больно прищемила пальцы. Вскрикнув, Демка вырвал руку, глянул – на дрожащих пальцах отпечатался след зубов. Хотел вскочить – смог лишь медленно, с трудом подняться на ноги. Схватил щуп, хотел воткнуть его в яму. Вода забурлила, из нее показалось что-то вроде кочки… Нет, это не кочка, это голова в копне спутанных мокрых волос… Лицо… женское молодое лицо, залитое водой, медленно запрокинулось, впитывая долгожданный свет.

У Демки кружилась голова: он стоял среди воды глубиной по колено, но из этой воды поднималась голая девка, которая никак не могла бы поместиться под этим слоем воды. Она будто вырастала – по грудь, по пояс, по колено… На белом лице зияли черные впадины глаз, бледные губы были плотно сомкнуты. Тут Демка опомнился и как копьем сунул щупом ей в грудь. Но щуп не успел ее ударить – она исчезла.

Рыча от ярости, Демка снова упал на колени и погрузил руки в холодную воду. Коснулся жидкой грязи под взбаламученной водой…

– Угу! – страстно сказали ему прямо в ухо, холодные руки тронули шею.

Схватив воткнутый рядом щуп, Демка неловко отмахнулся им назад, себе за спину. Уколоть не вышло, но холодное, как лягушка, скользкое тело отшатнулось, испугавшись острого железа. Волна плеснула, окатила Демку с головой. Спешно выпрямившись, он провел грязными ладонями по лицу, стирая воду с глаз. С промокших волос текло и ослепляло.

– Да чтоб вас, к навьей матери, лягухи недожаренные…

– Давай, ищи, я посторожу тут! – раздался из-за спины голос, вовсе не девичий.

Демка повернулся – позади него стоял монастырский бортник Миколка в подвернутых штанах.

– Здорово, дед! – выдохнул Демка. – Ты откуда тут взялся?

– Шел мимо, гляжу – молодца навки одолевают. Надо, думаю, помочь. Давай, ищи, чего надо, сзади не подойдут.

Демка снова погрузил руки в воду. За спиной слышалось досадливое гуканье, но никто его не касался. Он разгреб размягченную водой землю и нашарил наконец нечто твердое, длинное, с неровной жесткой поверхностью. Выволок продолговатый железный брусок, покрытый густой и толстой коростой ржавчины. С него текла жидкая грязь.

Злость, холод, усталость, досада – все исчезло. Мокрый с головы до ног, грязный, как дикий кабан, Демка встал над взбаламученным озером. С него лило, но в руках был он – кладенец, полсотни лет пролежавший во влажной земле.

– Смотри, дед!

Демка поднял глаза – он был один, только Вязников камень в десяти шагах. Никакого Миколки.

Померещилось? Демка огляделся – ничего живого. Ни Миколки, ни навок. Легкая рябь от ветра бежит по мелкой воде. Единственный, кто за ним наблюдал, был старый черный бобр, вынырнувший близ своей плотины посмотреть, что тут за шум.

– Неистовая сила…

Демка хотел еще перекреститься, но руки были заняты. Теперь он не сомневался, что Миколка ему померещился. Чего старому бортнику тут делать – до Усть-Хвойского монастыря день пути, а ему стадо монастырское надо пасти.

Однако кладенец-то вот он. Задыхаясь, Демка хрипло засмеялся. Не обманули помощнички.

Он вернулся к Вязникову камню. Ни на что холодное больше не натыкался: одно присутствие старинного кладенца, овеянного силой небесных и земных кузнецов, чудесной силой пламенного горна, прогнало навок. Демка убрал кладененец в заплечный короб, забрал прочую свою поклажу и побрел, опираясь на жердь, через воду к краю заводи. В мыслях мелькало: найти валежника посуше, отполоскать и отжать одежду, малость погреться и подсушиться, а тем временем отдохнуть, иначе до Сумежья не дойти…

Усталость лежала на плечах тяжестью не слабее самого Вязникова камня, но душу грело сознание великой удачи. Вот это клад так клад, не какой-нибудь сор лесной!

Глава 9

…Тьма, бесконечная глухая тьма. И тяжесть. Устинья лежала на спине, глаза ее были закрыты, а может, у нее вовсе и не было глаз. Она видела тьму, ощущала ее, вдыхала и выдыхала. Вверх и вниз, во все стороны не было ничего, кроме тьмы. Снаружи тьма давила на нее тяжестью, которую никогда не преодолеть, а изнутри ее до краев заполняло отчаяние и безнадежность. Она не знала, где верхний край этой тьмы, но знала, что у нее нет и никогда не будет сил до него добраться.

Где-то у верхнего края этой бездны грохотал гром. Потом стало ясно, что это грозный мужской голос.

«Нечистый дух! – говорил он, и каждое слово давало вспышку пламени. – Нечистый дух, проклятая похитительница, откуда пришла и куда ты идешь?»

«Михаил, великий князь, почему ты меня спрашиваешь? – прошелестел в ответ женский голос, схожий с шелестом волн. – Я древо сухое, неплодовитое, искореняю молодость и юность, мужской пол и женский, прихожу как змея, и как мышь, и как голубица, и как медведица, и как птица черная и злая. Я сильнейшая из всего рода своего и гублю самых хороших людей. Я иду грабить дома, похищать младенцев, отнимать женское молоко, и наводить на дочерей Евы вечный сон смерти, чтобы они не успели вырастить своих сыновей».

«Злой дух, назови мне твои имена».

«Мое первое имя Эйлу, вторым именем называют меня Аморфия, третье Мдило, четвертое Авизу, пятое Зивиту, шестое Алмония, седьмое Алуя, восьмое Шишини, девятое Бирбизу, десятое Мадту, одиннадцатое Вашкушини, двенадцатое Арпакши, тринадцатое Нокши. В доме, где знают тринадцать моих имен, не дозволено мне вредить, а к телу, на котором висит амулет, на котором написаны тринадцать моих имен, не дозволено мне прикасаться».

«Заклинаю тебя Престолом Высокого Бога, возвышающегося на херувимах и серафимах! Все воинство небесное восхваляет его, и именем Бога высокого, Возвышающегося Бога, великого, могучего и ужасного, от гнева Его дрожит земля, и горы трепещут от страха! Заклинаю тебя Отцом, и Сыном, и Духом Святым, огнем и святой водой! Заклинаю, чтобы с этого дня не вредила ты всем сыновьям и дочерям Евы отныне и во веки веков, но удались от нее и от ее сыновей так же, как запад удален от востока. Связана и запечатана. Санви и Сансанви, Саманглаф, Хасдиэль, Шамриэль. Ворожеи не оставляй в живых. Ворожеи в живых не оставляй. Не оставляй в живых ворожеи. В живых ворожеи не оставляй… Аминь и Аминь».

Мужской голос стих, исчезли пламенные вспышки. Было тихо, потом женский голос сказал с досадой:

«Заберу-ка я луну!»

Накатил ужас: она знала, что во власти говорившей сделать это, но больше не понимала ничего.

Она лежала так, сама не зная сколько. Потом где-то вверху появился проблеск света. Вниз, как песок со склона, прошелестел чей-то тихий голос. Этот голос звал, искал, творил… нес надежду… тень надежды… но был так далек, что едва ли даже знал о ней. И все же она ощутила – впервые за целый океан времени этот голос может что-то изменить…

Она попыталась собраться с силами, позвать, крикнуть: я здесь! Но тяжесть тьмы не давала издать ни звука. Она еще раз напряглась, отчаяние бессилия разрывало ее…

Она услышала стон… «Со мной все кончено, кончено!» – прокричал отчаянный голос; она узнала собственный голос, но в то же время ощущала, что ее рот закрыт и нем.

А потом она очнулась и поняла, что стонет, вернее, мычит она сама. Тяжесть отступила, тьма просветлела. Она… дома, в избе. Да это был сон!

– Устяша! Что с тобой!

Над ней наклонился дядька Куприян. Была ранняя ночь, за оконцем еще не до конца стемнело, и Устинья смутно видела дядьку возле своей скамьи.

– Я… сон… – Она села, стараясь окончательно прийти в себя. – Мне… как будто я была…

Устинья попыталась подобрать слова, чтобы описано виденное, но запнулась. Во сне звучали какие-то слова, важные слова, но, попытавшись вытащить их из памяти и повторить, она ощутила, что они стремительно утекают, как вода через щель. Осталось только ощущение беспредельной тьмы и голос-шелест, несущий угрозу.

Луна… Устинья потерла лоб. Там была луна? Она видела желтоватый блеск? Или что-то говорилось о луне?

Куприян поднес к ее лицу что-то маленькое. Устинья взглянула и ахнула: это было ее лесное кольцо. Вспомнила: ложась спать, она надела его. Думала, не явится ли к ней во сне какой гость, и надеясь благодаря кольцу разглядеть его истинную природу.

– Слышу – ты стонешь. Подошел, хотел разбудить – кольцо увидел. Снял – ты и очнулась. Страшное что-то видела?

– Я видела тьму… и я уже когда-то видела ее… раньше. – Устинья взялась за голову. – Не помню… И правда, нехорошее это кольцо. Куда же это оно занесло меня?

– На ночь не надевай. Не по силам тебе туда ходить, куда оно путь проложит.

– Возьми его себе, дядька! – Устинья с неприязнью взглянула на кольцо, положенное Куприяном ей на одеяло. – Пусть у тебя. Боюсь я его.

– Оно не мое. – Куприян качнул головой. – Не мне назначено. Боишься носить, не носи, но храни у себя. И никому, смотри, не отдавай! – строго закончил он. – Как бы ни просили. Кто бы ни был.

– Постой, дядька! – окликнула Устинья, когда Куприян уже повернулся, чтобы уйти на свой тюфяк. – Что же это за кольцо? Демка сумежский… Может, не стоило мне у него кольцо брать? Боюсь я! Как та девка из сказки, за которой жених-мертвец приехал…

– Демка-то живой! – Куприян хмыкнул. – Тут не сомневайся.

– Ты, что ли, меня за Демкой видеть хочешь? – с недоверчивым удивлением спросила Устинья. – Что он тебе за зять? Будто мы получше не найдем!

– Может, такого мне и надобно. – Куприян вернулся и сел возле нее. – Эх, Устяша! Ты смотри, Демку из рук не выпускай. И кольца ему назад не отдавай. Пусть он лучше тебя невестой считает. Так сохранее будет. А то ведь до него другая охотница есть.

– Та, что на Гробовище? – догадалась Устинья, и как будто через душу потянуло сквозняком.

– Та самая. Приглянулся он ей, да взять его трудно. Он и первенец у родителей, и кузнец, за ним сила огня небесного. А он к той силе еще другую прибавляет. Кольцо вот добыл… может, еще кое-что добудет полезное. Настанет полонь – поведу его…

– Куда? – Устинья в испуге схватилась за руку дядьки.

– В лес дремучий! И там уж кто кого…

– Дядька, что вы задумали? – Устинья с мольбой сжала его руку. – Ты хочешь… колдуном его сделать? Зачем?

– Силы в нем много, в Демке. Да не знал он, куда ее девать, вот и прожил, на одно шалопутство ее тратя.

– Но неужто и другой дороги ему нет, кроме как в колдуны? Не справится с бесами – навек погибнет!

– Пока что бесы на нем верхом катаются. Не выдержит – невелика потеря. А примет науку – станет бесами повелевать. Нужен он нам, Устяша, – добавил Куприян, видя ее огорчение. – С волколаком управиться трудно. А это, может, и не последняя еще наша беда…

– Какая же еше беда?

– Знал бы я… Смотри, кольцо береги, – повторил Куприян и ушел спать.

Не решаясь больше надевать лесной перстень, Устинья завязала его в платок и убрала под подушку. Подумала о том, что дядька ей сказал. Покойница с Гробовища нацелилась на Демку? Недаром же он захворал тогда, как с ней повидался… и бредил о поцелуях. Устинья вдруг ощутила прилив ревности и гнева, как будто другая пытается увести у нее нареченного жениха. Еще нынче вечером Устинья не считала Демку таким уж сокровищем и с трудом верила, что между ними случилось нечто вроде тайного сговора. Что она правда почти пообещала выйти за него, а не в шутку, как в игре на посиделках. Но при угрозе, даже подозрении на угрозу, все в ней возмутилось. Хорош Демка сумежский или плох – деве с Гробовища она его не отдаст. От такой «невесты» никому добра не будет, а он все-таки человек, не пес! И снова Устинья принялась твердить, засыпая:

– Взыщи, Господи, душу девы Евталии, коли возможно, помилуй, да не поставь мне во грех молитвы сей, и да будет твоя святая воля…

Имя… Может, во сне что-то говорилось не о луне, а о чьем-то имени? Именах? Было чувство, что это очень важно, но вспомнить услышанное во сне было так же невозможно, как проследить путь мухи в воздухе.

* * *

Утром Устинья, одеваясь, сунула узелок с перстнем за пазуху, потом передумала, продела в кольцо ремешок и повесила на шею, под сорочку, – так не вывалится. Надевать перстень она не собиралась, но и оставлять не хотела. Так и носила его с собой, когда ходила к скотине, по воду и в огород. Разговор с дядькой оставил в ней впечатление, что перстень этот важен, и не только ценностью золота. Как будто его могут украсть… а эта кража будет опасна для Демки. Казалось, с этим перстнем сумежский молотобоец доверил ей нечто важное, и Устинья чувствовала себя обязанной это важное сберечь.

Вчерашний сон не забывался – так и стоял где-то внутри, как темная вода на дне глубокой ямы. Устинья и хотела бы его забыть – мало ли жути порой приснится. Но это была не простая жуть. Не покидало чувство, будто все это – непроглядную тьму, ужас безнадежности – она уже видела раньше. Этот сон не первый? Но лесной перстень перед сном она надевала впервые. Пока доила корову, пропалывала гряды, варила щи – все думала о той тьме, о проблеске света где-то наверху… Луна? Кто-то хотел украсть луну? Говорят, ведьмы посягают украсть звезды и съесть месяц, даже песня такая есть. Устинья нахмурилась, вспоминая.

Лихая девица

По бору ходила,

Болесть говорила,

Зелья собирала,

Корни вырывала,

Месяц скрала,

Солнце съела.

Чур ее колдунью,

Чур ее ведунью!

Во сне приходила ведьма? Не раз Устинья разгибалась, отрываясь от работы, и стояла столбом, сосредоточенно хмурясь, но ни одной связной мысли не обрела. Было тревожно: с этим кольцом в ее собственную жизнь вошли чары, которых она никогда не желала. Но от одной мысли положить его в укладку и оставить дома ее охватывало острое беспокойство.

Или эти чары пришли не сейчас, а намного раньше? Непросып… Перед началом лета на нее был наведен непросып, и Куприян винил в этом деву с Гробовища. Дева же охотится за Демкой… и теперь видит в Устинье соперницу. Вот же попала! Устинья даже руками всплеснула от досады. Ладно бы, сохла бы она от любви к Демке, так в сказках, где девушка соперничает за ясного сокола с самой богиней смерти. При любви, говорят, ничего не страшно, хоть к волкам в пасть. Но ведь нет… Устинья вспоминала Демкино рябоватое лицо, рыжеватую бороду, темно-серые глаза с сосредоточенным, суровым взглядом, кольца темно-русых волос на упрямом лбу… По-своему он привлекателен, есть в нем дикая сила – и телесная, и душевная. Может понравиться – и живой деве, и мертвой. Ничего похожего на страстное томление Устинья в себе не находила, но и отмахнуться от образа сумежского молотобойца не получалось. Так или иначе он завладел частью ее души, но Устинья не могла и вообразить, что ждет ее впереди. Сумеет она избавиться от всех этих тревог и от Демки заодно, или они уже связаны навек? Мать Агния предрекла ей замужество, а Демка выполнил условие, принес кольцо…

Неужели получше не найдем, сказала она дядьке. Кого – получше? Устинья перебирала в памяти знакомых ей парней-женихов, из Барсуков и окрестных селений, из самого Сумежья. Многие были всем хороши, но рядом с Демкой казались как-то мелки… Обращаясь мысленно к тому или другому – Радиму, Сбыне, Миляте или Гриде – младшим сыновьям сыну богача Чермена из Волотов, – Устинья невольно чувствовала, что оставила самое важное позади. Но не может такого быть, чтобы лучшим женихом для нее оказался вдовец не первой молодости! Что у Демки есть, кроме славы шалопута? Тяжко вздохнув, Устинья снова наклонялась над грядками моркови и репы и принималась молиться.

К вечеру, когда вернулось стадо, пришла старая Перенежка – подоить корову, и с ней ее внучка Настасея, принаряженная для игрища: в беленой сорочке, нарядной поневе и вздевалке с оторочкой. Бабка и внучка остались вдвоем из всей семьи, своего хлеба не имели и жили козами и огородом, а еще нанимались на всякие женские работы. Куприян звал их на покос и жатву, и просто помогать Устинье, если что: у волхва хозяйство было слишком обширное для одних пар мужских рук и одних женских. Настасея – рослая, плотного сложения, с очень светлой косой до лопаток, с крупными чертами лица, не считалась красавицей, зато обладала решительным и уверенным нравом. Из-за бедности к ней не сватались; Давша, вдовец с тремя малыми детьми, охотно взял бы ее замуж, но Настасея кривилась и говорила подругам, что лучше за пса пойдет, чем за Давшу. Устинья, жалея ее, часто дарила ей что-нибудь: полотна, сукна. Настасея относилась к ней с внешней почтительностью, но Устинья знала, что эта почтительность замешана на досадливой зависти: обе ни были сироты, потерявшие родителей, не имеющие братьев и сестер, но Устинья жила куда богаче и считалась завидной невестой.

Устинья тоже приоделась, перечесала косу, и вдвоем они отправились к берегу Ясны, на обычное место летних игрищ. В эту пору, между Зеленой Пятницей и Купалиями, молодежь из Барсуков собиралась там всякий погожий вечер. Могли прийти парни из Сумежья: это Демка, как Устинья вспомнила со смесью гордости и досады, в боях на Зеленого Ярилу отбил это право. Сама не зная, хочет ли его увидеть, она то и дело бросала взгляд на тропу в западной стороне.

С берега доносились голоса: Яроока, Нежка и Людинка уже были здесь и пели, призывая остальных. Радим и Долган лежали на траве, дожидаясь, пока соберется довольно народу для игр и плясок.

В той деревне тыночек стоит,

Вью, вью, вью, лелю!

Как в том тыночке беседушка сидит,

Вью, вью, вью, лелю!

В той беседе пляшут девушки…

Три первых певицы помахали вновь прибывшим. Подойдя, Устинья и Настасея подхватили песню, а Настасея стала приплясывать перед подругами; больше всех за день наработавшись, она должна была и больше всех устать, но от того ей только пуще хотелось веселиться. Глянув в ее лицо, полное отчаянного задора, Устинья подумала: Настасея еще не потеряла надежды на счастье-долю, вот и гонится за ними. Красуется своей неутомимостью и веселостью. Но еще несколько лет – и от ее удали и бедности останется только бедность, безнадежность поглотит задор, и что ее ждет? Бабка Перенежка помрет, и как у Настасеи не будет сил себя прокормить, пойдет в челядь к кому побогаче, вот и вся жизнь.

Мимо ехал удалой молодец,

Вью, вью, вью, лелю!

Снявши шапочку, да девке челом,

Слезши с коня, он руку подает.

Девица ему поклонилась,

Красна и ему руку подала,

Взявши с тыночка, за руку повел,

Вью, вью, вью, лелю!

Настасея плясала с самозабвением, выманивая у судьбы того молодца. На зов поющих голосов парни и девки быстро собирались. Каждый раз, как на глаза попадался мужчина, в душе Устиньи что-то легонько вздрагивало: не Демка ли? Множество раз он приходил в прежние годы, и никогда она не обращала на него внимания. Если он все-таки придет… Почему бы ему и не прийти, если здесь его невеста… ну, почти? Невеста… Среди подруг ей вдруг захотелось надеть Демкин перстень – оказалось, и она не свободна от обычного девичьего тщеславия, а чем девки хвалятся охотнее, как не устроенной судьбой? Надеть и ничего не говорить – пусть сами заметят. Вот они удивятся, примутся гадать, будут выпытывать – кто же такой счастливый? А она не скажет. Ведь если скажет, назовет имя – пути назад не будет.

Устинья вспоминала вчерашний разговор с дядькой, ее тянуло расспросить самого Демку: что за испытание ему придумали старики, Куприян и Егорка, точно ли он хочет обучиться «темному делу»? Опасно ли это? Да уж конечно, опасно! Об опасности Куприян говорил не раз. Стыдно был тревожиться за Демку: он не дитя, мужик сильный и упрямый, свою смелость уже не раз доказал и сам охотно лезет чертям в зубы – как в ту рябинную ночь, когда добыл кольцо.

Думая обо всем этом, Устинья теряла нить общей беседы, не слышала, когда к ней обращались. Демка не появлялся, и по мере того как она убеждалась, что он не придет, душу все сильнее царапало и саднило разочарование. Оно ведь к лучшему, убеждала себя Устинья. Если он придет, будет на нее смотреть тем же пристальным взглядом, и глазастые девки могут догадаться, что между ними что-то завязалось. И так уже с начала лета глупые слухи ходят…

– Ой, смотрите! – вдруг вскрикнула Кулина. – Что там? Что это такое белое?

Она смотрела вдоль Ясны, в сторону лугов, где уже бродили выпущенные на ночь кони.

– Шатры! – Радим, самый высокий, потянулся и всмотрелся. – Шатры какие-то!

Оставив песни и разговоры, все стали вглядываться. Невесть откуда на дальнем лугу появилось несколько просторных белых шатров – не те навесы, под которыми отдыхают в сенокос, а настоящие терема из полотна. Возле них горели два костра, суетились какие-то люди.

– Что это?

– Купцы какие-нибудь?

– Я не слышал, чтоб купцы…

– Шатры-то богатые – видать, новгородские!

– Воята Новгородец приехал! – сказал Зубаха, и все засмеялись.

– Точно! Истинно! Воята Новгородец приехал к Устинье свататься!

Все смеялись, оглядываясь на нее. Не то чтобы Вояту здесь ждали, а просто он, как витязь из сказки, всем приходил на ум, если заводилась речь о чем-то необычном.

– А пойдемте посмотрим! – предложил Радим, и все дружно двинулись к шатрам.

Пока они подходили, Устинья каким-то краем мысли отметила нечто необычное, но не смогла сообразить, что именно не так с этим станом. Два больших белых шатра, несколько отроков возле костров, над углями печется барашек, в котле что-то кипит, испуская пар с запахом вареного мяса. У отроков и девок глаза вылезали на лоб – во всей Великославльской волости они не знали таких богатых людей.

– Это не наши, – сказал рядом с Устиньей Радим. – Не то купцы, не то бояре, и правда, что из Новгорода.

– Может, им твой отец нужен? – предположил Шумята. – Подковать чего?

– Мо… а кого подковать? – Радим огляделся, но чужих лошадей поблизости не увидел. – Они небось в ладьях пришли!

– И где те ладьи?

На этом обсуждение прервалось. Из шатра показались двое, явно хозяева, и барсуковские замерли, глядя на них во все глаза.

Перед ними стояли два молодца, один постарше, другой помоложе, но такие похожие, что сразу видно – родные братья. И такие красавцы, что девки разинули рты. Золотистые кудри, белые точеные лица, темные брови, а глаза голубые, ясные. Одеты оба в кафтаны, один в красный, другой в зеленый, с золотым шитьем на груди, с парчовыми поясами, в сафьяновых сапогах.

– Прямо… жар-птицы, а не люди! – пробурчал Лупандя рядом с Устиньей. – Откуда только прилетели к нам?

– Здоровы будьте, девицы красные, отроки честные! – охотно приветствовал их старший из молодцев. – Вы, видно, здешние?

– Барсуковские мы, – ответил за всех Радим, признаваемый прочими парнями за вожака. – И вам бог помочь!

– Вижу, не признали вы нас! – засмеялся младший, показывая белые как снег зубы.

– Не прогневайся… боярин молодой, не признали, – забормотал Радим, непривычно растерянный; прочие и вовсе молчали. – Мы тут… в углу своем сидя, мало кого видаем… слыхаем…

– Мы – сыновья Нежаты Нездинича! – объявил старший. – Я – Невед Нежатич, а это брат мой – Незван Нежатич. Сколько раз мы с батюшкой в Сумежье бывали, неужто никого из вас не встречали? Неужто никто не видел нас?

– Я видел! – сказал Лупандя. – Простите, бояре молодые, не ждали мы вас… А сам батюшка ваш?..

– Батюшка в Новгороде. Послал нас сестру свою проведать, в Усть-Хвойский монастырь, припасов отвезти, а то ведь нынешняя пора голодная. Ехали мы ехали, да решили на возвратном пути здесь переночевать.

– Так Сумежье близко, там и двор ваш! – Зубаха махнул рукой на запад. – Там бы и ночевать, а то здесь, на лугу…

– Коли боитесь, что мы вам луг просидим, так вы выкуп дадим, не поскупимся! – опять засмеялся младший.

– Мы боимся? – Радим опомнился. – Да разве мы жабы какие, земли нам жалко? Хоть все лето живите!

Получив объяснение загадке, молодежь расслабилась, рассмеялась.

– А все-таки без выкупа нехорошо! – сказал старший. – Садитесь, гостями нашими будьте, как раз ужин поспел!

Он показал на костры, где кипела похлебка и дожаривался барашек.

– А у нас и чем запить найдется! – подхватил веселый младший и махнул своим отрокам. – Мы в дорогу столько взяли, что самим не съесть, не выпить!

– Может, в Барсуки послать, отцов наших уведомить? – предложила Устинья. – Они лучше нас сумеют таких гостей принять.

– Зачем нам отцы? – Младший из братьев подмигнул ей. – Мы сами – молодцы удалые, неженатые, нам ваше общество приятно! Со стариками-то скучно.

– Стариками мы и в Новгороды сыты по горло! – подмигнул и старший. – Мы лучше с вами, девушки, беседу веселую заведем!

– Пора ведь какая! – Младший вскинул руку, словно щупая теплый душистый воздух и пение птиц. – Только по лужочкам гулять, цветочки срывать!

Не успев опомниться, барсуковские обнаружили себя сидящими на коврах вокруг костра. Боярские отроки живо разложили большие медные блюда, выкатили пару бочонков с медом и пивом, повесили на края резные чарки, и вот уже Невед Нежатич поднял братину за здоровье гостей, а Радим вслед за ним – за здоровье хозяев. Барсуковские вытаращенными глазами разглядывали богатое пиршество: медная и бронзовая посуда, на блюдах и свежий пшеничный хлеб, и сало, и капуста квашеная, и жареная рыба, и дичь, каша, и моченые ягоды. Невед Нежатич сам разрезал несколько караваев, каждому выдал по полному ломтю, а на ломти стали укладывать мясо, срезанное с печеного барашка. От изумления барсуковские сперва робели, но, изголодавшись за весну, не смогли одолеть соблазна запахов. Когда вторая братина обошла круг, все уже налегали на угощение.

Устинья подумала было: странно, что приезжие угощают молодежь, а старейшины в Барсуках о них и не слышали! Нежата Нездинич – большой боярин в Новгороде, глава рода Миронежичей, хозяев волости. Он и дань с Великославльской волости собирает, и суд судит, и попов ставит. Сыновья его – не кулики с болота! Если уж они посетили волость и остановились близ Барсуков, то не они с подругами, а Великуша, Куприян да Мирогость должны встречать их хлебом-солью. Пристать им надлежит в Сумежье, где боярский двор. Но потом подумала: так было бы, если бы явился сам боярин. А сыновья его рады на время избавиться от строгостей присмотра и повеселиться на воле с такой же молодежью. Уж конечно, с девками им веселее, чем со старейшинами мудрыми.

Эти двое, вовсе не заносясь над своими гостями, правили пиром по-ученому, по три раза каждому предлагали того или другого; с парнями говорили уважительно, с девушками – ласково, и даже длинноносая Кулина не могла не поверить, что доставит боярским сыновьям великую радость, если возьмет кусочек утиной грудки. Судя по обилию всего, те по дороге настреляли дичи и не знали, куда девать. Сидя в середине, словно возглавляя стол, оба Нежатича и сами ели и пили за четверых.

Из шатра вынесли гусли, и пока ели, на них играл кто-то из отроков. Потом гусли взял младший брат и заиграл пляску. Устинья вспомнила Вояту – тот прославился не только храбростью своей и знанием божественных книг, но искусной игрой. Подумала, спросить бы, как там в Новгороде Воята, но забыла об этом: Настасея и тут не уступила первенства, вскочила и принялась плясать. Другие девушки тоже встали, парни раздвинули круг, давая место, и вскоре уже все девки кружились и выхвалялись одна перед другой. Гусли звенели, загудели рожки, прочие, разогретые едой, пивом и медом, хлопали и подсвистывали.

Отдохнув, затеяли играть «в козу». Первой «козой» была опять Настасея. Устинья поглядывала на нее: та раскраснелась, больше всех воодушевившись таким обществом, и переводила жадный взгляд с одного Нежатича на другого, словно хотела съесть их, но не знала, с которого начать.

К ней подошел старший Нежатич и ласково погладил по склоненной спине; прочие девки не удержались от смеха.

– Козушка, где была?

– В поле, бэээ!

– Что там делала?

– Травку ела! – ответила Настасея, дергая траву из-под ног, и все опять покатилсь со смеху – так непохоже было на «травку» то, чем их только что угощали.

– Зачем сюда пришла?

– Отдохнуть!

Услышав это слово, прочие девушки кинулись бежать в разные стороны; Настасея погналась за ними и поймала Нежку. Теперь та стала «козой». «Козам» задают разные вопросы, кому что в голову взбредет, доходят, расшалившись, и до полного бреда.

Пришел черед и Устиньи быть козой.

– Козушка, где была? – спросил ее младший Нежатич.

– В лесу дремучем.

– Что там искала?

– Грибов да ягод.

– Ой, неправду говоришь, козочка! – крикнула запыхавшаяся Настасея. – Искала ты золотой перстень?

Тревожно дрогнуло сердце: Устинье вовсе не хотелось говорить об этом.

– Ишь чего! – небрежно ответила она. – Где же видано, чтобы в лесу золотые перстни водились?

– Правда, Устяша! – крикнула Яроока. – Нашел тебе кто-нибудь перстень из-под корня?

– Какого корня? – удивился младший Нежатич. – Или у вас есть умельцы папоротников цвет ловить?

Им стали наперебой рассказывать, как Устинья пообещала выйти за того, кто найдет ей перстень под «купальским корнем». Устинья старалась не меняться в лице и сжимала руку в кулак, чтобы не проверить – на месте ли кольцо на ремешке? Под сорочкой его не видно, никто о нем не знает.

– И что же – ходил кто-нибудь в лес, искал ли перстень? – спросил младший Нежатич. – Мы про Миколку-то знаем, слышали. Он человек мудрый, знающий. Коли сказал, что есть такие перстни, стало быть, есть.

В его речи слышалась настораживающая уверенность – он как будто точно знал, о каком перстне они говорят. Но нет, эти двое не могут знать, убеждала себя Устинья. Откуда им? Еще вчера, еще нынче утром их здесь не было. Она выгоняла корову на заре и видела – луг был пуст. Они никак не могут выведать ее тайну…

– Только искать надобно умеючи, – добавил старший. – Я мал был, слышал от матушки, какое слово надо сказать, чтобы папоротник расцвет, а в нем золотой перстень появился.

– Шутишь, боярин! – охнула Настасея.

Остальные тоже смотрел недоверчиво.

– А хотите – пойдем в лес да поищем! – азартно предложил младший Нежатич.

– Папоротник только в Купальскую ночь цветет!

– Кто сильное слово знает – у того и в эту расцветет. Ну что, пойдете с нами?

– Пойдем! – с тем же азартом первой выкрикнула Настасея. – Я пойду! Кто со мной?

Никто не мог отказаться, боясь, что сочтут трусом. Устинья огляделась: пока они пировали и резвились, спустилась ночь, и половина луны уже смотрела на их игры с темно-синего неба. Боярские отроки все подбрасывали сушняка в костер, и тот горел ярко, высоко, будто в Купальскую ночь. Да и осталось до Купалий дней десять – волшебство уже рядом.

– Прямо вот в лес пойдем? – недоверчиво спросила она.

– Да неужели ты побоишься? – с вызовом сказал ей старший Нежатич. – Не верю! Мы от тетушки нашей, матери Агнии, слышали о тебе, Устинья Евсевьевна! – понизив голос, сказал он ей почти на ухо. – Мы, может, только потому и встали здесь, что хотели тебя повидать.

– Не может быть! Что до меня за дело вам, сыновьям боярским?

– Тетушка наша, мать Агния, много о тебе говорила. Сказала, такая есть в Барсуках девица, и красивая, и разумная, и быть ей после меня игуменьей.

Устинья вздрогнула: значит, мать Агния и правду ждет этого, если рассказала своим новгородским племянникам?

– Тут у нас сердце молодецкое и загорелось – повидать тебя, – продолжал старший Нежатич почти шепотом, чтобы слышала она одна. – Оттого и крюка дали. Теперь видим – правду сказала мать Агния. Таких девок, как ты, и в самом Новгороде не много сыщется. И красотой красна, и разумом востра… не всякая боярская дочь с тобой сравнится.

– Ох, перестань! – Устинью смутила неприкрытая льстивость этих слов. – Не к лицу тебе со мной такие речи вести.

– Отчего же не к лицу?

Старший Нежатич встал перед ней, не давая пройти, и тем вынудил взглянуть ему в лицо. Устинья посмотрела в его глаза – голубые, как небо, холодные, как вода, – и заново поразилась его красоте. Где-то она уже его видела… Нет, не видела, а воображала: такого жениха ей скуют Кузьма и Демьян в своей небесной кузнице.

Не оттуда ли они и явились – не в ладьях, не на конях, а прямо с неба?

Но додумать эту мысль Устинья не успела – Невед Нежатич снова зашептал:

– Чего тебе стыдиться – ты роду хорошего, поповского. Батюшку твоего, отца Евсевия, в Новгороде помнят. Дядька, правда, говорят, колдун, ну да ты за него не в ответе. Кабы я или брат мой привез в Новгород такую жену, многие бы нам позавидовали.

Устинья возмутилась: да он ее за совсем глупую считает? Но скрыла возмущение и засмеялась:

– Ничего не могу поделать, добрый молодец! Не вольна я уже собой распоряжаться. При всех людях я обещание дала: за того выйду, кто мне золотой перстень с папоротника принесет.

– А если я принесу – обручишься со мной? – Нежатич прикоснулся к ее руке.

Но Устинья отдернула свою. Она правда это услышала? Но такого быть не может. Закружилась голова, возникло вдруг ощущение, что все это сон. Два боярских сына, красивых, как два ясных месяца, первый вечер ее знают – и уже сватаются. К ней, к племяннице барсуковского колдуна!

Сон… Когда она мать видела во сне, та сказала: будут у тебя женихи, не Демке, псу кудлатому, чета… Она сказала, что их будет двое и они из боярского рода? Или это Устинья сама сейчас придумала?

– Морочишь ты меня!

– А вот увидишь! Слушайте, люди добрые! – Старший Нежатич вдруг взял ее руку и высоко поднял, призывая всеобщее внимание. – Уговор у нас: найду золотой перстень – Устинья будет моя невеста.

– Нет, я не обещала! – в ужасе закричала Устинья, но всеобщий восторженный крик заглушил ее голос.

О Господи, что творится! Она не может ничего такого обещать! Она уже обещалась! У нее уже есть перстень с корня! Хоть они с Демкой и договорились, что еще ни о чем не договорились, сейчас Устинья поняла, что никак не может считать себя свободной и необещанной. Если у нее вдруг образуется другой жених – как она взглянет на Демку? Она так и видела перед собой его взгляд – гневный и пренебрежительный. А как еще смотреть на девку, что не держит слова и обещает себя тому и другому, всем подряд? Даже Демка Бесомыга получит право презирать ее!

Но что делать? Показать Демкин перстень и объявить, что уже обручена? Что-то мешало Устинье так поступить. Будто кто-то на нее зарок наложил: эту тайну следет хранить. И от своих, и от чужих.

А вся толпа уже валила к лесу, старший Нежатич тащил Устинью вслед за всеми, она не могла и слова вымолвить сквозь общий крик. Одно утешало: ничего у него не получится. И ночь сейчас неподходящая, да и не может быть, чтобы у другого нашлось столько же счастья-доли! Такое счастье, может, один раз в сто лет появляется. Чтобы предания не умирали, но и не находилось никого, кто видел бы это чудо своими глазами.

Глава 10

Входя в лес, ватага приутихла. До того молодежь, разогретая боярским пивом и медом, гомонила и веселилась, но прохладная тьма леса разом заставила всех утихнуть и насторожиться. Рука Нежатича-старшего вдруг показалась Устинье холодной и жесткой, как кость, и она отняла свою. Второй Нежатич тоже держался возле них, и ей было неуютно: чего они вдвоем возле нее одной трутся? Она так и не запомнила, как кого из них зовут: старший – Невед, а младший – Неждан? Или Нечай? Или Невем? Наоборот?

– Ой, Радимка, а ты говорил, что папороть-траву охраняют всякие дива, – раздался из шелестящей тьмы голос Настасеи. – Всякие… чудовисча, и звери, и упыри…

– Молчи! – крикнула ей Кулина. – Накличешь еще!

Постепенно Устинья отстала от братьев и забилась в стайку девушек. Вслед за Нежатичами вся ватага пробиралась по темной тропке. Это был ближний к Барсукам лес, всякий из них часто здесь бывал и местность знал хорошо, но их вожатые скоро оставили тропу и стали ломиться сквозь заросли.

– Куда вы, заплутаем! – пытался остановить их Радим. – Там Болотица течет, берега топкие!

– А ты хотел, чтобы тебе волшебный цветок посреди луга чистого рос, да в ясный день? – раздался в ответ насмешливый голос, и Устинья не поняла, который из двух братьев говорит. – Не бойся, мы нужную тропку знаем!

Как это может быть, подумала Устинья, Нежатичи ведь здесь люди чужие. Может, в Сумежье они и бывали, но в Барсуках – нет, и здешнего леса они знать не могут.

– Да мы рехнулись – за какими-то бояричами чужими в темный лес ночью полезли! – зашептала рядом с ней Меланка, томимая схожими сомнениями. – Устя! Давай отстанем да и побежим домой!

Подумав, это это предложение разумное, Устинья остановилась. Во тьме нетрудно отстать, никто не заметит. Когда хватятся, поздно будет догонять.

– Постой, а где мы? – Она огляделась. – Ты понимаешь?

– Тропу на Усады миновали.

– А почему моста не проходили?

– Проходили!

– Да нет же! Мы бы тогда по гати уже шли, а здесь земля.

– И правда…

– Устинья, свет мой, где ты! – ласково и притом властно окликнул ее кто-то из братьев Нежатичей. – Не отстала?

– Ох, Меланка, заплутаем мы с тобой, в топи заберемся… – зашептала Устинья.

Вместе со всеми своими было не так страшно блуждать по темному лесу, как вдвоем с Меланкой. На ходу Устинья притронулась к Демкиному колечку на ремешке под сорочкой. Оно было на месте, и хотя весь день его близость ее тревожила, теперь, напротив, успокоила, будто оно была залогом каких-то дружеских, оберегающих сил. Подумала: если бы Демка все же пришел к ним этим вечером! Был бы он сейчас здесь! Тогда она не боялась бы ни лесной тьмы, ни братьев Нежатичей. На его силу и храбрость можно положиться, и он доказал, что предан ей. Тоска по Демке была таким странным чувством, непривычным, но отрадным и греющим душу. Никогда раньше ей не пришло бы в голову ждать помощи от Демки сумежского, но за последниие дни что-то изменилось. И уж если выбирать между Демкой и этими чудными сыновьями боярскими…

Вместо Меланки с ней рядом вдруг оказалась Настасея – и тоже схватила за руку.

– Устя! – зашептала она. – Ты какого-нибудь себе выбери, а второго мне оставь! Тебе же два не нужно, что ты их обоих сразу при себе держишь!

– Мне и одного не нужно! – Несложно было понять, о чем Настасея говорит. – Я их не прошу возле меня тереться. Да и тебе тоже ни к чему.

– Ты как хочешь, а мне еще как нужно! – сердито прошептала Настасея.

– Боярские сыновья нам не чета, толку не выйдет. Ты себя пустыми мечтаниями не тешь, а то позору не оберешься.

– Неправда! Там один так на меня все поглядывает! Счастье не боярство, не родом ведется. Может, в Новгород заберет!

– Тебя? Настя, очнись! Мы и роду простого, и приданое у нас не для боярского рода. Нужны им наши пояски да рукавицы!

– Они сами богатые, что им мое приданое! – отмахнулась Настасея. – Ну а если тебе кто другой по сердцу, – она усмехнулась, – то мне и лучше. Моя бабка видела – к тебе Демка сумежский приходил, льстивые речи говорил. Я скажу им, что ты уже сговорена.

– Я не… не говори ничего! – Устинья рассердилась, но не решилась прямо отрицать сговор с Демкой. – Какое им дело? Да и тебе тоже.

– А мне очень даже какое дело! Мне о себе позаботиться надо – сирота я, даже и дядьки толкового нет!

– Девушки, где вы! – окликнул их кто-то из Нежатичей. – Не отставайте!

– Мы здеесь! – игриво пропела Настасея и убежала на голос.

Устинья пошла за ней, но скоро натолкнулась на чьи-то спины: ватага остановилась. Судя по жесткому касанию хвойных лап, они очутились в ельнике. Давно уже они шли через шуршащее море пышного папоротника, достигавшего людям до пояса.

– Устинья, где ты! – Обе Нежатича опять подошли к ней, но в темноте она не поняла, старший с ней заговорил или младший. – Вот место подходящее. Теперь смотрите все, что будет.

Они вышли вперед, и один из них заговорил. Второй молча стоял у него за плечом. Устинья ждала чего-то похожего на знакомые ей заговоры – про море-окиян и остров Буян, – но в речи Нежатича не поняла ни единого слова. Это был вовсе не русский язык, а какой, она и предположить не могла.

Из какого же народа была их мать, если это она научила сыновей такому заклинанию? Из чуди, как у Меланки? Говорят, в Новгороде чуди живет много.

Но тут же лишние мысли выдуло из головы – впереди во тьме возникло мерцание. По замершей ватаге пробежал изумленный шепот. Заросли папоротника осветились собственным светом, по узким листочкам запрыгали темно-рыжие и синие искры.

Зачарованная зрелищем, Устинья смотрела, как пышные листья, похожие на хвосты, наливаются светом. Уже целые волны света ходили по зарослям, и ей были видны окрашенные рыжими и синими отблесками ошарашенные лица барсуковских подруг.

В вершинах елей возник глухой ропот, будто и там удивлялись. Устинья бросила взгляд по сторонам: во тьме казалось, что старые ели смыкаются плотнее, тянут лапы к мерцающим кустам.

Нежатич выкрикнул еще что-то, взмахнул руками – и один куст, в самой середине, вспыхнул так ослепительно, что барсуковские, жмурясь, закрыли лица руками. А когда снова посмотрели…

На поляне было светло как днем. Из середины куста поднялся высокий, в рост человека, побег, а на нем, прямо на глазах у людей, выросла толстая почка. Вот она лопнула, раскрылся цветок, растопырил во все стороны пламенные лепестки с синими прожилками. Сердцевина его сияла так, что слепила глаза.

– Вот он – папоротников цвет, а вон в нем и перстень золотой! – раздался голос, но за сиянием цветка говорящего было не разглядеть. – Есть кто смелый – подойти и взять?

– Я! – с дрожью, но решительно ответил женский голос, и в сияние цветка вышла Настасея. – Я пойду!

Девушки ахнули, Устинья прижала пальцы к губам. Настасея, как видно, поверила, что и для нее пришел счастливый час, когда можно долю ухватить за крыло. Богатое угощение, пиво и мед, на который барсуковские по неопытности налегали вперемешку, пляски и красивые лица братьев Нежатичей, их дразнящие улыбки наполнили ее шальной смелостью. Чего было терять – бедняцкую жизнь, уходящую молодость? А приобрести можно все: счастье, богатство, жениха, будто из сказки вышедшего…

Настасея сделала несколько решительных шагов к пламенеющему цветку, потянулась…

Высокий гибкий стебель вдруг обернулся змеей в тускло мерцающей темной чешуе, расправленные лепестки – разинутой пастью, и уже не огненные тычинки, а длинные, загнутые назад зубы горели в этой пасти. Змея нависла сверху над Настасеей, заметно превосходя ее ростом; пасть гада распахнулась, будто ворота в Навь. По поляне разнеслось шипение – громкое, пронзительное, царапающее слух.

Вся ватага с визгом кинулась прочь. В ужасе парни и девки налетали друг друга, на стволы и кусты. Настасея отшатнулась, поскользнулась, зацепилась за что-то на земле и рухнула. Устинья хотела кинуться к ней и вырвать из-под нависшего гада, но зацепилась подолом за крепкий еловый сук и тоже упала, успела только закрыть лицо руками, чтобы не повредить глаза.

Тут же она отняла руки и вновь взглянула. Над Настасеей стояли оба Нежатича, закрывая от гада; в руке у одного оказалась сабля – откуда только взял? Когда пировали и потом уходили с луга, никаких сабель при них не было. Быстрым взмахом Нежатич срубил гадине голову, и та отлетела на несколько шагов. Толстое тело грянуло наземь, поляна содрогнулась, будто упало бревно, и Устинья снова зажмурилась.

Грозный шип смолк. Устинья открыла глаза. Сияние цветка исчезло, но заросли еще мерцали, и при их свете она увидела, как Нежатичи подходят к ней. Мимо лежащей Настасеи они прошли, будто это была не девушка, а сухая ветка.

– Устиньюшка, цела ли ты? – Один из братьев взял Устинью за руки и помог утвердиться на ногах. – Не ушиблась?

– Н-нет… – Едва глянув на него, Устинья снова нашла глазами голову змеищи. – Ч-что это?

– Папоротников-цвет не всякому дается, а только тому, кто страха не ведает! – гордо ответил Нежатич. Устинья видела, что на нем зеленый кафтан, но не могла вспомнить, был такой на старшем или младшем. – Пойдем посмотрим, чем нас темный свет наградил.

Голова змеищи лежала на земле, ее глаза погасли, но в пасти еще тлело пламя. Устинья упиралась, но Нежатич подвел ее к голове, наклонился. Бесстрашно протянув руку к полуоткрытой пасти, он вынул оттуда что-то похожее на пылающий уголек.

– Смотри! Видала ли где такое?

На его ладони сверкал золотой перстень с крупным красным камнем – выпуклым, гладким, будто ягода налитая. При собственном свете камня Устинья ясно видела каждую мелочь: узор в виде тонкой косички, оправу в виде лепестков, так что камень сидел в них, как земляничка в своей чашечке. Внутри камня дышало пламя, и казалось, только тронь его – обожжешься.

– Это тебе.

Нежатич взял ее кисть и хотел надеть перстень на палец, но Устинья отдернула руку.

– Чего ты боишься? – Он засмеялся, и Устинья заметила, как пламенные отблески пробежали по его белым зубам, придав им хищный вид. – Не обожжет.

– Н-нет, я н-не возьму! – едва выговорила Устинья. Ее трясло, как будто на огненном ветру, опаляющем, но знобко-хододном. – Н-не надо мне…

– Для тебя я и добыл его. Ты теперь моя невеста, Устиньюшка. Повезу тебя в Новгород, покажу отцу-матери, боярам, князю Игорю Буеславичу…

– Н-нет… велика честь для меня… – Устинья пятилась, но он снова взял ее руку и не отпускал. – Другую невесту себе поищи… рода боярского…

– Неужели я тебе не мил?

Он снова улыбнулся, наклоняясь над ней и заглядывая в глаза; Устинье вспомнилось, как тот змей из куста нависал над Настасеей. Отметила, что улыбаются оба брата, не размыкая губ, и это придает их улыбкам неискренний, даже глумливый облик.

– Или у вас тут есть молодцы получше меня? Ну хоть на память возьми перстенек. Не выбрасывать же его. Возьми! – Почти силой сын боярский вложил перстень в холодную ладонь Устиньи, и его руки показались ей горячими, как раскаленное железо. – Я тебе его, а ты мне другой взамен, как водится.

– К-какой – другой?

– Неужто нет у тебя никакого перстенька, хоть простенького? Только чтобы была мне память о тебе.

– Н-никакого нет! – одолевая дрожь, с твердостью ответила Устинья.

Больше всего ей хотелось оказаться подальше отсюда, от этих пугающих чудес. Неужели и Демка видел нечто такое? Безотчетно она положила свободную руку на грудь, сквозь сорочку нащупывая Демкино колечко – хотела убедиться, что оно на месте, и искала у него защиты.

Взгляд Нежатича тут же устремился за ее рукой.

– Может, все же какое-то есть? – Он придвинулся к Устинье, поднимая руки как для объятий, и она отодвинулась.

За его плечом возник второй Нежатич – то есть Устинья сейчас его заметила, а он, как видно, стоял тут уже давно. Да почему же они все время вместе – дальше шага друг от друга не отходят? Второй тоже устремил взгляд на нее, но при свете угасающего чародейного пламени его глаза казались неподвижными, мертвыми, незрячими…

И едва Устинья подумала об этом, как ее хватил ледяной холод ужаса. Все мелкие странности, которые она весь вечер подмечала по одной, вдруг слились в темное облако; она еще не могла истолковать их, но опасность стала яснее этого призрачного света. «Беги, беги!» – кричало что-то в душе.

Устинья попятилась, быстро огляделась – не придет ли кто ей на помощь.

Между ней и Нежатичами вдруг возникла Настасея – с вытаращенными глазами, растрепанная, с темной царапиной на щеке.

– Она не хочет – мне перстень отдай! – воскликнула она и вцепилась в руку Нежатича, держащего перстень. – Я возьму! А ей не надо – у нее, видать, уж есть!

Нежатич, говоривший в Устиньей, обернулся, на его красивом лице мелькнула досада. Второй стоял так же неподвижно, глядя в никуда. Пользуясь тем, что Настасея отвлекла их, Устинья шарахнулась в темноту, в безумной надежде спрятаться за еловыми лапами.

Вдруг ее осенило: да ведь Миколка говорил, что лесной перстень может сделать человека невидимым! Она надела его, и три сестры-лихорадки, встреченные в поле, ее не заметили! Кто бы ни были эти Нежатичи, люди или черти, если она наденет Демкин перстень, они потеряют ее из вида!

Устинья бросилась бежать. Позади раздался негодующий крик мужского голоса, крик Настасеи, звук пощечины, потом затрещали ветки. Но бежать далеко Устинья и не собиралась. Отдалившись на десяток шагов, она на ходу вынула из-под сорочки ремешок и, не снимая перстень с ремешка, просунула в него палец.

Обернулась – все равно от мужчин ей по лесу не убежать, надежда ее была не на быстроту ног.

Огненный свет позади дрогнул… Устинья застыла. Казалось, она стоит, а вокруг нее крутится вихрь. На самом деле ничего не крутилось, а просто ее глаза отказывались воспринимать то, что видят.

Перед ней было двухголовое чудовище, сразу двойной природы: и зрячее, и слепое. Так показалось на первый взгляд. Мужчина, а за его головой позади и чуть выше – еще одна голова, будто растущая из спины. У передней головы вместо глаз были черные дыры. Задняя, напротив, смотрела прямо на Устинью – очень злым взглядом, ощерилась, будто хотела укусить. Куда девались нарядные кафтаны – на чудище было нечто серое, грязное, в лохмотьях, даже не поймешь сразу, одежда или шкура. Чумазые лица в обрамлении свалявшихся грязных волос исказила ярость.

Чудище сделало несколько шагов к Устинье. Убежденная, что это жуткий сон, она сорвала с шеи ремешок, вскинула руку с кольцом и крикнула что было мочи:

– Сгинь! – И перекрестила чудище Демкиным кольцом.

Чудище отпрянуло, чуть не упало, ударилось о дерево, повернулось… Устинья наконец закричала – немного опомнилась, и ужас происходящего плеснул на нее, как ледяная вода.

Это оказались два существа – два человека, и один чудовищным горбом висел на спине у другого, держась руками за шею. Ног у этого ездока не было вовсе.

Устинья заметила это лишь мельком; земля дрогнула, где-то под ногами раздался удар грома, и чудище исчезло.

Привалившись к какому-то дереву, оказавшемуся позади, Устинья таращилась в темноту. Хотела помолиться, воззвать о помощи – не могла вспомнить ни одного слова, кроме «чур со мной!» Папоротник погас, только где-то в вышине мелькал серебристый свет – она не сразу и сообразила, что это луна. От ужаса Устинья почти теряла сознание. Ничего не видя в темноте, ожидала, что вот-вот ее схватят мертвые руки, вопьются зубы, когти разорвут на части… Стояла глухая тишина – она уже провалилась в Навь? Устинья не осознавала, что у нее заложило уши.

Потом ее вдруг скрутило; тошнота подкатила к горлу, она согнулась, и ее вывернуло. Во рту остался вкус прели – будто наелась земли и мха. Цепляясь за дерево, Устинья сползла по стволу вниз – не держали ноги, и села на выступающий корень.

Внезапно на нее обрушились крики, вопли, плач и стоны – это к ней вернулся слух. Устинья помнила, что где-то рядом должны быть барсуковские, хотела позвать – не могла шевельнуть языком. Вопли перемежались известными звуками – выворачивало наизнанку не ее одну…

* * *

Кое-как собравшись в кучу, барсуковские парни и девушки просидели остаток ночи на земле, тесно прижавшись друг к другу и дрожа. К утру все не то заснули, не то впали в беспамятство от полного изнеможения, и даже рассветный холод не смог их разбудить. Когда прояснилось настолько, что стало видно деревья, Устинья и Радим, сами дрожа, с трудом растолкали остальных. Настасею разбудить не удалось: она была в неуме, и Устинье вспомнился собственный непросып. Прочие девушки не могли идти, их не держали ноги. Вчера, когда свет погас, всех стошнило. Думали, что от страха. Теперь Устинья разглядела – следы остались такие, будто они ели мох, траву и палую листву. «Что делала?» – «Травку ела!». Вот тебе и поиграли «в козу»!

Никто не понимал, что это было. Двухголовое чудище – безногий верхом на слепом – видели многие, но никто не понял, откуда оно взялось. Посреди поляны лежало черное полугнилое бревно – на том месте, куда упало туловище огромной змеи. Где была голова – оказалась гнилушка. Возле нее валялись другие гнилушки, поменьше. На одну из них Устинье, как она теперь понимала, предлагали сменять Демкино кольцо… С ночи она держала его на пальце, сняв с ремешка. Вот в чем его истинная ценность: оно рассеивает чары, наведенные на зрение, позволяет видеть скрытое и истинное. Если бы она носила его на пальце, то с самого начала увидела бы, что никакие не сыновья боярские заводят с ней знакомство, а двое… два каких-то упыря, из которых один, слепой, возит на себе другого, безногого, а тот указывает ему дорогу…

Но сейчас не время было обсуждать вчерашнее: надо было выбираться. Поддерживая девок, стали искать дорогу к Барсукам, но местности никто не узнавал. Зубаха, самый рослый и здоровый, взвалил на плечи Настасею – у нее поднимался жар, она не приходила в себя и только что-то бомотала, чуть слышно и неразборчиво. Зубахе явно было жутко от этой ноши, но он крепился – а куда деваться, не бросить же девку в лесу!

Принялись кричать – довольно скоро откликнулись голоса. Боялись идти туда – вдруг лешии заманивают? Но прокричал вдали петух – значит, там Барсуки! Уже бодрее двинулись на крик, потом разобрали пастуший рожок – играл Лучец. И еще через сотню шагов увидели за деревьями несколько темных фигур. Испугались опять, но узнали Куприяна, Великушу, Красила…

Оказалось, что молодежь искали с полуночи. Первыми всполошились матери девок, потом и парней – куда все чада подевались? Родители выходили на луг к Ясне – там никого. Никаких шатров у реки они не видели. У опушки жгли костер, ходили в лес, кричали – отвечал только леший, передразнивал. А ведь, как оказалось, чудища завели молодежь не так уж далеко.

В Барсуках матери потащили всех по баням: смывать чары. Но еще несколько дней все участники гулянья пролежали больными. Матери же каждый день ходили на Игорево озеро, молились деве Евталии, благодарили за спасение детей от упырей.

Только старой Перенежке было не за что благодарить. Настасея день и ночь пролежала без памяти, на всю щеку у нее краснело пятно, похожее на след от удара. Ее била дрожь, стучали зубы, и при этом она была горячей, как раскаленные печные камни. К следующему утру она стала метаться, стонать – и скончалась, так и не очнувшись.

Глава 11

Под вечер в кузню забрел дед Савва. Ефрем и Демка уже закончили работу и прибирались, отрок Конша подметал пол.

– Ох, неладная сила-то разгулялась! – Опираясь двумя руками о посох, Савва удрученно покачал головой. – У нас Хоропун, упокой… суди его бог. – В покой умершего такой нехорошей смертью никто не верил. – А в Барсуках и еще того хуже вышло. Упыри, слышь, к ним на гулянку явились, парней с девками в лес увели, так одна после того и померла.

При этих словах Демку продрало морозом.

– Кто? – выдохнул он, подавшись к Савве.

– Крякушина дочь, сирота. С бабкой жила, теперь бабка вовсе одна осталось. Как ее звали-то? Ты, Демка, всех девок по волости знаешь.

– С бабкой… – Демка сглотнул, пытаясь прийти в себя. – Это… Настасея, видать.

– Во, она, бабы говорили.

Демка отвернулся, пряча лицо. От испуга и облегчения сердце билось во всю грудь. Чего он только не успел передумать за этот мелькнувший, как искра, краткий миг! Устинья… Почему же именно Устинья? Ну а кто еще – дева с Гробовища уже на нее покушалась раз, так, видать, не отстала. И если бы это оказалась Устинья… На этот жуткий миг Демка ощутил в себе силу перебить всю нечисть Черного болота, пусть бы даже сам не вышел оттуда живым.

– Что за упыри? – Ефрем нахмурился. – Откуда взялись? Этот наш… волколак туда добрался? Не полонь ведь еще.

– Не волколак, а самые упыри и есть. Сие не одно и то же, у них порода-то разная. Волколак – это кто колдун и зверем перекидывается. А упырь – это кто бывший человек, умрет, а лежать спокойно ему не лежится, вот он и бродит, ищет, из кого бы теплой крови выпить, свои жилы холодные согреть…

– Дед, это я знаю. Ты расскажи, что за упыри?

– Хоропун? – осененный еще одной неприятной мыслью, спросил Демка.

– Да если б Хоропун! Тут еще похуже дело. Знаете, кто такие братья Ливики, короля литовского племянники?

– Кто ж не знает!

– На Зеленую Пятницу дед Овсей про них на Тризне пел.

– Вот они и были.

– Да ты что! – в один голос сказали Ефрем с Демкой и переглянулись.

– Это ж былина!

– А вы что думали – былина вам лжет? – Старик почти обиделся. – В ней вся правда истинная. А кто не верил – поверит теперь. Все барсуковские отроки и девки их своими глазами видели, а было их там с полтора десятка. У одного глаза выбиты и руки переломаны, он на себе другого везет – у которого ноги оторваны, тот за его шею держится и куда идти указывает. Так и ходят вдвоем.

– Где ж они повстречали это чудище?

– Сами к ним на игрище явились, к Ясне, где гуляют всегда. Слава богу, из наших там не было никого…

Савва пересказал, что стало известно о том случае. Демкино кольцо не упоминалось: Устинья никому не сказала, каким образом обнаружила истинный облик «сыновей боярских», а остальные в темноте и при всеобщем потрясении не заметили бы и колеса тележного, не то что колечка.

– Остальные-то как… целы? – спросил Демка, не решаясь назвать имя Устиньи.

Его не отпускала холодная жуть: упыри-калеки были рядом с Устиньей, тянули к ней свои мерзкие лапы, пытались увести с собой! Хотелось бежать туда – да что толку теперь, она уже дома. А была бы не дома – тоже поздно кулаками махать. Томила жажда все время держать ее при себе, чтобы никакие чудоёжища к ней и на полверсты не подошли, но как? Для всех – он ей никто. Да и она сама не очень-то ему радуется, хоть и не смогла прямо отказаться от слова.

– Да тоже не слишком, – вздохнул дед Савва. – Лежмя лежат все. Как бы того… еще кто не помер.

Демка не заметил, как распрощался и ушел из кузницы. Все его мысли были в Барсуках. Пойти сейчас, спрашивал он себя, глядя на закатное небо. Проведать… Но идти, показывать, что ему есть особое дело до благополучия Устиньи, Демка не смел: он ведь сам ей сказал, чтобы она пока не считала себя обрученной, да и от дядьки она могла их последнюю встречу скрыть. Повадился, скажет, бегать сюда, честь мою мараешь… Да и чем он ей поможет? Если она хворает – лучше Куприяна никто с бедой не управится.

Не в силах сидеть в избе, слишком взбудораженный, чтобы спать, Демка дотемна бродил над Нивой, глядя, как постепенно гаснут вдали багряные борозды заката. Известие об упырях неизбежно подвело его к мысли: дольше тянуть нельзя. Уже несколько дней как он принес в Сумежье Славонов кладенец, но, спрятав у себя в избе, никому не показал, даже словом не обмолвился. Сперва хотел похвастаться Ефрему – тот поймет, что за сокровище! – да и поможет обработать. Очень страшно было испортить кладенец.

Но, еще пока шел от Вязникова камня в полувысушенной одежде, Демка успел сообразить: если о кладенце станет известно, дело очень осложнится. Кладенец – немалое сокровище, говорят, за такие платят их вес в серебре, если не в золоте. Объявись такой – сразу все спросят, а чей он? Кому принадлежит? Сколько Демка знал, у того Славона потомства не осталось, но могут быть родичи, какой-нибудь двоюродному забору троюродный плетень. Они скажут, это наше. Соберут стариков на судбище, будут доказывать свои права. Но даже если законных наследников у Славона не сыщется, кто же отдаст такое сокровище Демке Бесомыге? Даже Ефрем может сказать, что раз кузница теперь его, то и все, что осталось от прежних кузнецов, тоже его. А того вернее, Трофим-тиун заявит, что раз после Славона, сгинувшего без наследников, кузня отошла боярам Нежатичам и от них была перепродана Дерягиному отцу, Заваре, то и кладенец, последний остаток Славонова наследства, тоже принадлежит Нежане Нездиничу. А где замешана корысть, там прочие доводы бессильны. Не сможет Демка убедить людей, что из кладенца надо сделать орудие против волколака, а не отправить в Новгород. Тянуло похвалиться своей удачей, рассказать, как отбил кладенец у навок и мертвой головы, чтобы все знали, что он за человек… Но как бы потом с пустыми руками не остаться. Победа над волколаком значила много – за ней было и уважение, и право открыто свататься к Устинье, знать, что не менее других достоин такой чести. Словом, проще было никому не говорить.

Обработать кладенец тайно в Ефремовой кузнеце не выйдет: придется оставаться там на ночь, но будет слишком много шума, да и подручные какие-никакие нужны. Тайну не сберечь.

Оставался один выход…

Белая заря застала Демку в полях, уже покрытых густым зеленым ковром, – рожь взошла дружно, – у перекрестка дорог на Лепешки и Песты. Многие слышали о кузнице на росстани, а всякий кузнечный подручный с отрочества запоминал передаваемые из поколение в поколение предания о ней.

– Жару в горн! – собравшись с духом, крикнул Демка в пустые росистые поля.

Перехватило дыхание. Потом потянуло знакомым духом разогретого железа. Демка обернулся: вот она, кузница. Из распахнутой двери валит дым, изнутри доносится звонкий стук.

Стараясь ступать твердо, Демка направился к двери. Сердце обрывалось – даже в семилетнем возрасте, поступив в подручные к угрюмому, заросшему седой бородой Деряге, он не чувствовал себя таким неумелым и робким. А тот, кто внутри – это даже не Деряга. Это все Деряги, Завары и Славоны, сколько их было, есть и будет на свете. Тот самый кузнец, что из волосков кует судьбы и свадьбы…

Хозяин обернулся, едва услышав от порога Демкино «Бог помочь». Совершенно седые борода и усы выдавали почтенный возраст, но карие глаза под черными бровями блестели живо, весь вид рослого, длиннорукого, полноватого кузнеца источал бодрость. По малейшему его движению делалось ясно: время лишь несло и несло ему знания и умения, как послушный данник, но не посмело забрать ни частички его силы.

– Помогай бог и тебе! – отозвался он. – Явился наконец, брат ты мой Демьян! Где ж ты прохлаждался? Я уж который день один тут работаю!

– Я… – заикнулся Демка.

Да разве он прохлаждался? Кто бы его стал кормить задаром? Однако кузнец смотрел так, будто только его и ждал.

– Я, Кузьма, кладенец принес, да не знаю, как с ним управиться. Помоги, сделай милость, чтобы мне не загубить…

– Работы у меня невпроворот! – перебил его хозяин, словно даже пятидесятилетний кладенец был мелочью перед важностью его работы. – Илья покоя не дает, каждый день стрелы требует. Надобно наготовить, чтоб ему на все лето хватило! Давай, отработаешь со мной день, я тогда тебе с твоим кладенцом помогу.

Демка спустил с плеч короб. Ему предстояло непростое время: здесь он отработает целый день, а потом, выйдя назад в поля ровно в тот же час и миг, как зашел, пойдет махать молотом еще один такой же день, только уже для Ефрема. Тот еще и смеяться станет: с кем, скажет, ты всю ночь-то трудился, какую бабу подковывал, что теперь на ногах едва стоишь?

Но, что бы о нем ни говорили, от работы Демка никогда не бегал. Сбросив свиту, надел кожаный передник, висевший на стене, отыскал взглядом молот, совсем такой же, как оставшийся в Ефремовой кузнице, и подошел. Наковальней Кузьме служил большущий серый камень, похожий на грозовую тучу. Только успев это отметить, Демка разглядел то, что лежало на ней. И онемел: это был поток живого огня, раскаленный почти до белизны, змеящийся, рвущийся сбежать, да только Кузьма ловко удерживал его клещами.

Демка вскинул молот, по знаку Кузьмы опустил, раздался звон. Отвечая, сквозь отворенную дверь издали долетел рокочущий громовой удар…

* * *

С рассвета задуло. До полудня еще светило солнце, но потом ветер натянул стада облаков; подгоняемые вихревыми бесами, они сердились и от гнева темнели, и под вечер случилась гроза. Казалось, ночь пришла раньше срока – так стало над землей темно, и только молнии огненными змеями то и дело падали с неба, пугая землю-мать. Тугие дождевые струи мяли и рвали ее зеленое платье, приготовленное во всей пышности к скорым Купалиям.

К ночи бесы выдохлись и расползлись кто куда, немного посветлело, но солнце уже не вышло, и грозовая тень передала утомленный день в мягкие руки вечерних сумерек. В воздухе висел густой запах мокрой земли и древесного сока, на улице вдоль дворов стояли прозрачные лужи. Не было ветра, оробевшие птицы еще не решались петь, и после недавнего буйства воды и ветра тишина казалась осязаемой – будто держала тебя за руку и подносила палец к губам. Не шуми, дай земле-матушке отдохнуть от перепугу…

От рощи донесся звук рожка: Лучец пригнал стадо. Грозу оно пережидало под ветвями, коровы и овцы все промокли, да и сам Лучец тоже. Барсуковские хозяева беспокоились, не пострадала ли скотина: не убило ли какую корову молнией или упавшим деревом, не разбежалось ли стадо по лесу.

Меланка, посланная матерью за коровой, сошла с крыльца и стала осторожно пробираться между лужами, опасаясь поскользнуться. Она не смотрела по сторонам и ничего не замечала, пока ее слуха не коснулся чей-то шепот:

– Меланка…

Услышав свое имя, та подняла голову. Мать Меланки была чудинка, от нее дочери досталось круглое лицо с очень высокими скулами, сплошь в крупных рыжих веснушках, и узкие, глубоко посаженные глаза. Красивой ее не назвали бы, но, молоденькая и свежая, небольшого роста, она была по-своему привлекательна и обладала живостью маленькой птички.

Оглядевшись, она поначалу не увидела рядом никого, кто мог бы ее позвать – только кусты у тына.

– Меланка… – прошелестело снова.

Та вгляделась и вдруг осознала, что видит среди кустов девушку. В первый миг Меланка не поняла. Только удивилась, отчего подруга так странно выглядит. И лишь через несколько мгновений до сознания дошло: эта подруга не может стоять в кустах у тына, три дня назад ее положили в гроб-домовину и зарыли на жальнике. С цветочным венком на голове, Настасея была в наряде невесты – все девушки Барсуков помогали собрать для нее наряд к свадьбе в темном свете. Лицо ее было почти обыкновенным, только каким-то серым, затененным сильнее, чем кусты вокруг.

– Меланка… – голосом, похожим на шелест кустов, позвала Настасея. – Пойдем со мной. Мое житье нынче привольное, богатое. Жених у меня знатный – королевского рода. Для брата его невеста нужна. Пойдем. Не пожалеешь.

Она протянула к Меланке руку – серую, как зола. Только тут Меланка опомнилась. Издав дикий крик, она козой скакнула назад, промчалась по двору, уже не замечая луж и разбрызгивая воду, взлетела на крыльцо и вломилась в избу, чуть не снесла собственного отца, который уже шел посмотреть, отчего она так кричит.

Когда к кустам выбежали отец и Петеля – брат Меланки, никакой Настасеи там, конечно, не было…

* * *

Загнав корову в хлев, Устинья с трудом себя заставила сперва ее выдоить и убрать молоко в погреб, а уж потом бежать в избу, где сидел Куприян.

– Дядька, ты слышал! Настасея воротилась! Меланка сейчас видела ее у своего двора. Все бабы у стада только о том и толкуют.

– От неладная сила! – Куприян с досадой хлопнул себя по коленям.

– Как же она воротилась? Ведь не должна была! Или что-то неправильно сделали, не так ее проводили? Ты же сам следил!

Вчера при погребении Настасеи все было сделано для того, чтобы покойница не вернулась. При выносе домовины пол в избе залили водой – смывали след умершей, домовиной трижды стучали о порог избы, давая душе знак к уходу, закрывали позади все двери и ворота, след засыпали зерном «от солнца» и цветами, как делают для умерших девушек, впереди несли политый медом блин… И все напрасно – Настасея не ушла куда положено, а вернулась, да еще и пыталась увести другую девушку с собой! Никто не думал, будто Меланке померещилось: взбудораженные недобрыми чудесами барсуковские жители ждали, что на этом дело не кончится. Только Устинья верила, что усилия дядьки и «молитва перепелки», которой она обучила всех подруг, укажут душе Настасеи правильную дорогу.

– Следить-то следил… – с досадой, однако без удивления ответил Куприян. – Да я ведь и вчера знал, что толку не будет.

– Почему – не будет? – изумилась Устинья.

Хоть она и не одобряла занятие дядьки, однако верила, что чародейными хитростями тот владеет лучше всех вволости. Может, кроме деда Заморы, но дед от Змеева камня далеко не отходит.

– Ведь не было ее там, – понизив голос, признался Куприян. – Ни при гробе, ни на поминках – не было.

– Настасеи? – подумав, шепотом уточнила Устинья.

– Ее.

Душа покойного сопровождает гроб с телом, потом возвращается с кладбища, чтобы посидеть на поминках и угоститься горячим паром от блинов и каши. Волхвы умеют видеть эту душу. Куприян старательно проделывал все нужное, но, выходит, знал, что труды напрасны? Нельзя проводить того, кого и так здесь нет.

– Но как же… Где же она… была?

– Увели ее сразу, из лесу еще. Оттого она и лежала в неуме, ни разу с той ночи глаз не открыла, слова не сказала. Ты говоришь, слышала, будто те чудища ее ударили?

– Я тогда не поняла, но я вроде слышала такой хлопок, а потом у нее было пятно на щеке… Как у Демки сумежского тогда, как они к нам прибежали… – совсем тихо добавила Устинья.

Почему-то в последние дни – с тех пор как Демка принес лесное кольцо, – Устинье стало неловко произносить его имя вслух, будто сам звук его уличал ее в чем-то. А воспоминание о Демкином пятне на щеке после удара мертвой руки ее встревожило, хотя она еще не видела связи.

– Вот он, упырь, тогда душу из нее и выбил да с собой в болото унес, – пояснил Куприян. – А добывать ее оттуда…

Он не закончил, но Устинья и сама понимала: такой поход будет слишком трудным и опасным, чтобы решиться на него ради чужой девки.

– Но коли она других за собой увести норовит, придется, видно… – Куприян вздохнул, – что-то решать. А ты спи, не бойся! – Он поднял глаза на племянницу. – К тебе она и близко не подойдет.

Ночью Устинье мерещилось, будто избу окружают высокие ели; в вершинах их кричала какая-то птица, и ее крик был похож на женский стон. Устинья пыталась понять – наяву до нее доносится этот крик-стон, или он ей снится? Во сне она все ходила через маленький мостик, туда и обратно, и что-то искала под ногами; она обронила кольцо и слышала, как оно упало, и она находила разные перстни, даже с красными и желтыми камушками, но все это было не то, не ее… И там же рядом был Демка, он пытался ее поцеловать, но Устинья отворачивала лицо; на них неодобрительно косились какие-то незнакомые женщины, и она думала – еще не время…

Проснувшись, она лучше всего помнила стон птицы где-то в высоких деревьях. Теперь ей было ясно, что это: душа Настасеи пыталась пройти к ней, но чары Куприяна заграждали ей дорогу, не пускали дальше моста, и Устинья с благодарностью подумала о дядьке. Лесной перстень был на месте, на ремешке под сорочкой, и Устинья слегка вздохнула с облегчением.

Разлеживаться было некогда: забота о скотине, об огороде, ведение дома теперь оказались на плечах одной Устиньи. А вот-вот нагрянет сенокос! «Хоть бы дядька женился, что ли!» – как не раз уже бывало раньше, думала она, но теперь уже с уверенностью, что осень либо оставит Куприяна вовсе одного на всем хозяйстве, либо, напротив, поселит в доме еще одного мужчину, а для женских рук работы только прибавится…

Вроде бы Устинья еще не решила, выходить ли ей за Демку, но за работой, пока руки были заняты, воображала, как Мавронья придет свахой, как они с Куприяном станут сговариваться, как потом будут готовить и справлять свадьбу… Поднимется беготня девок по деревне… Разговору будет! Едва ли ей позавидуют: скорее подумают, что вдовец не первой молодости приворожил лучшую невесту. Мечты эти ей нравились, но благоразумие мешало очертя голову устремиться им навстречу. Будет ли она и впрямь с ним жить хорошо?

Устинья старалась вообразить, как Демка поселится с ними – Куприян давно решил, что зятя возьмет в дом, да и у Демки своего хозяйства нет, чего ему держаться за Сумежье? Пыталась понять, понравится ли ей это. Демка ведь собой-то мужчина видный, сильный, а что лицом не красавец, так уже видела она красавцев, что сыновьями боярскими назвались… Устинья передернула плечами, вспоминая, как этот ложный Незван Нежатич – или Нечай, или кикиморы его знают! – держал ее за руку, норовил обнять… Когда к ней вернулась способность здраво все обдумать, многие странности прояснились. «Два Нежатича» держались вместе, потому что не способны перемещаться по отдельности: один не может видеть, а другой – идти. За руку ее брал младший – у старшего руки переломаны, и он слеп. Но старший все время топтался рядом – без него младший не смог бы к ней приблизиться. Устинья еще раз передернулась, отгоняя мерзкие образы.

С чего братья-упыри вдруг явились? Трижды девяносто лет сидели в болоте, а тут вдруг вышли? Или и раньше иногда выходили, бродили по болотам, пугая до жути редких встречных, раз предания их не забыли? Кто их вызвал на белый свет – идол каменный, дева Евталия? Упыри пытались выманить лесное кольцо. Может, добычей этого кольца Демка как-то растревожил тот свет, и Навь пытается заполучить свое сокровище назад?

Устинья разогнулась, отерла руки о передник грубого полотна и вынула из-под сорочки ремешок с кольцом. С той ночи она больше его не надевала… а хотелось. Даже не потому, что он открывает незримое. Ведь если подумать – от роду она не видела и не слышала, чтобы какой-то парень невесте подарил золотое кольцо! Может, в Новгороде так и водится, у настоящих бояр, но не в Великославльской волости! Но даже если Навь шлет своих выродков за этим кольцом, Устинья больше не собиралась отдавать его. Она уже привыкла видеть в нем знак своей судьбы, и пусть Навь идет… куда хочет. Свою судьбу, какова бы ни была, Устинья никому не отдаст!

Собираясь вернуться к прополке, Устинья глянула вперед и заметила, как через гряды репы и капусты, через наваленные на тропинке груды сорной травы к ней пробирается старуха. Узнав Перенежку, в первый миг Устинья вздохнула с облегчением. Перенежка и Настасея каждое лето помогали ей с огородом и скотиной, а теперь бабка, разбитая смертью последней внучки, отстала от работы. Причитать после похорон уже нельзя, да и плакать не следует, чтобы покойный не утонул в этих слезах, но старуха не могла оправиться от горя. Бабы-соседки, забегая по вечерам, приносили ей кое-чего поесть. Сама Устинья несколько раз ходила к ней доить коз. Неужто наконец Перенежка решила взяться за дело? И хорошо – безделье горя не утолит, да без хлеба оставит.

– Бог помочь, бабушка! – Устинья пошла ей навстречу и обняла.

Бедной старухе теперь до самой смерти не утешиться – никого не осталось.

– И тебе… – пробормотала Перенежка. – Как ты тут… Управляешься?

– Бог помогает, да если еще ты поможешь, и вовсе справимся. Ты как, в силах? Хорошо, поливать пока не надобно – вчера дождем полило…

Устинья запнулась, вспомнив о Меланкиной встрече после вчерашнего дождя. Перенежка вздохнула раз, другой, потом решилась.

– Устюша… А ведь я видела ее, кровиночку мою…

– Нас… Настасею? – Устинья, полная нехороших предчувствий, понизила голос.

– Ее, желанную мою… Снилась она мне. Я уж ее спрашиваю: чего тебе надобно, доченька, чего тебе не хватает, я раздобуду, принесу… Хорошо ж я тебя проводила – и волосы расплела, и полотна тебе положила, чтобы ровненькая дорожка тебе была к дедам… Или кто тебе путь перешел? Она и говорит: принеси мне, мол, перстенек, без него не будет мне счастья на том свете. А говорю: какой перстенек? Она говорит: Устинья знает, у нее он, мол. Пусть мне принесет и отдаст. Тогда уйду, не буду ходить больше. А если не принесет, то и буду ходить… все лето буду ходить… Ты знаешь, что за перстенек-то, Устяша? Отдай уж ты ей. Не выпало ей в белом свете счастья-доли, может, хоть на том свете, где отец с матерью ее…

Из блеклых глаз старухи снова полились слезы, затекая в морщины, как талая вода в овраги.

– Перестань, бабушка, прошу, – мягко попыталась утихомириить ее Устинья, – а не то в другой раз внучка к тебе в мокром платье явится, упрекать будет!

– Отдай ты ей перстенек! У тебя их много, и от матери осталось, и к свадьбе еще надарят. А ей, кровинушке моей, никто уж не подарит ничего! Где мне-то взять ей перстень, не по достаткам мне, старой…

Перенежка явно не знала, о каком перстне идет речь, но Устинья поняла послание с того света, и похолодела от ожидания будущих бед. Дядька сказал правду: его чары не подпускали покойницу к самой Устинье, но та сумела передать через бабку. «Не принесет – буду ходить…» Хождение покойника опасно не только тем, что он может насылать болезни на живых, на людей и скотину, уводить с собой. Он приносит грозовые тучи, дожди, неурочные заморозки. Дождями вымочит хлеб на полях, грозой перед жатвой переломает колосья, выбьет зерно на землю, оставит всю волость без хлеба. Урожаи в этих краях и так не слишком обильные, запасов мало. Сперва Хоропун, теперь Настасея. Голодный год, болезни, множество смертей… С Настасеи уже не спросишь. Даже коли выволокут ее останки из могилы и бросят в Ясну – причиненного вреда тем не исправить. Проведай кто, отчего Настасея не уходит, чего добивается, – и во всех грядущих бедах виновата окажется Устинья. И Демка… Устинья испугалась разом за себя и за него, стиснула зубы, чтобы не выдать своих мыслей. День был солнечный и жаркий, скоро начало сенокоса, но по коже пополз холодок. Хорошо, что перед тем как здороваться с Перенежкой, она убрала кольцо на ремешке снова под сорочку.

– У меня нет… этого кольца.

Впервые в жизни, сколько себя помнила, Устинья решилась на сознательную ложь. Всегда она считала, что людям честным лгать ни к чему – они своего не стыдятся, чужого не хотят, – но ни выполнить просьбу покойницы, ни прямо отказать в ней Устинья не могла. Как знать, что в итоге приведет к большему злу: вернуть лесной перстень на тот свет или разозлить Навь отказом?

– Как же нет? – Перенежка заговорила с вызовом. – Она знает!

– Она про другое кольцо знает! – Устинья вдруг придумала, как выкрутиться. – Когда мы той ночью в лесу были, те чародеи вызвали побег из куста, на нем вырос цветок огненный, в том цветке был перстень золотой, с красным самоцветным камнем. Те чародеи хотели мне его дать, а Настя просила, чтобы отдали ей. Так и сказала: она не хочет, мне отдайте, я возьму. А потом, как я… увидела, кто они, закричала, перекрестила их – они сгинули, а перстень в лесную гнилушку превратился. Да Настя того не видела – уже в неуме лежала. Да, видать, запомнила его, ходит, ищет. Очень он ей полюбился. Вот и думает, что мне его отдали, он у меня. А его и вовсе на свете нет, того перстня! – храбро закончила Устинья. – Это все морок был.

Перенежка только качала головой, слушая. Но не уходила.

– Хочешь – помогай, – не дождавшись ответа, Устинья кивнула на гряды, – рада буду. А долго беседовать мне, сама видишь, недосуг. И косить уже вот-вот.

Она снова принялась за сорняки.

– Так ты отдала бы ей тот перстень, – снова начала Перенежка. – А то ведь так и будет ходить… все жито сгубит…

Устинья вздохнула: занятая своим, старуха ничего не услышала из ее объяснений. Но что толку повторять?

Одно радовало: что она не поддалась искушению похвастаться лесным кольцом и теперь о нем не знает никто, кроме нее самой и Куприяна. Нужно следить, чтобы никто его не увидел, и с нее не спросят. И Демка, наверное, о нем будет молчать…

Демка! Не раз с той ночи Устинья думала не без чувства обиды: мог бы он прийти ее проведать, наверняка ведь в Сумежье уже все знают! Мог бы обеспокоиться, не захворала ли невеста? Или ему и дела нет, жива ли она тут? Жених, называется! Никакой помощи Устинья от него не ждала, но должен же он о ней тревожиться? Или она много хочет от Демки Бесомыги, а он на самом деле пустой человечишка, и все ее мечты о жизни с ним – пустые?

Глава 12

– Взыщи, Господи, душу девы Евталии, коли возможно, помилуй, да не поставь мне во грех молитвы сей, и да будет твоя святая воля…

Помня недавние дива, Устинья с особым чувство повторяла свои обычные утренние молитвы.

Пироги – в печи,

Гридьба – в корабли;

Евталия-дева,

В гробу не сиди…

В душе только окрепло убеждение: кто бы ни была эта дева в домовине – пусть уходит! Если она крещеная душа, не принятая землей, – для нее же будет лучше пойти на Божий суд и обрести свое место. Если же она – навка, то и подавно ей место на Темном Свете, а не на берегах Игорева озера.

Перелкой серой

В дубраву лети,

Там тебе каша, там каравай,

Туда ступай, а нас не замай!

Молитва была ее оружием, и она вкладывала в нее все силы души, чувствуя, что сражается не только за себя и Демку, но за всю волость, которой нечего ждать добра с этакой «покровительницей».

Не раз она думала и спрашивала Куприяна: не попытаться ли открыть людям глаза на их «новоявленную святую»? Но Куприян отсоветывал: люди им не поверят. Вздумай Евталия прямо указать на Устинью как на источник зла, и беда может нагрянуть непоправимая. В деревне на нее уже поглядывали косо: не сидит ли в ней, самой красивой невесте деревни, черное ведьмино нутро? Ведь и братья-упыри за нею приходили, а Настасея, выходит, пострадала из-за нее. Барсуковские парни и сами теперь дивились, как поддались на обман. Ладно, два калеки-упыря прикинулись красивыми боярскими сыновьями, на то он и темный свет. Но как им в головы засунули воспоминания, будто они уже видели этих двух красавцев в Сумежье, будто знали их раньше как сыновей боярина Нежаты? Вот это было самым непонятным.

Помолившись, Устинья повела корову к околице, где Лучец собирал барсуковское стадо – уже доносилось знакомое пение его рожка. Еще издали Устинья увидела на краю луга стайку баб, оживленно что-то обсуждавших. В середине толпы обнаружилась Перенежка, и Устинья, ее завидя, невольно тронула лесное кольцо на ремешке под сорочкой. Ощутила решимость: даже и проведай кто-нибудь про него, она его не отдаст! Кольцо, связавшее ее с Демкой, стало дорого ей этой связью не меньше, чем его чудесными свойствами.

Но оказалось, что речь идет совсем о другом кольце – о каком не слышал ранее в Великославльской волости никто и никогда.

– И говорила ей прекрасная дева Евталия таковы слова, – нараспев повествовала Перенежка. – Ступай, говорила, Настасеюшка, ко всем добрым людям, передай им мой наказ. Стоит в лесу дремучем, в болоте глухом, где солнце не светит, кольцо каменное, а в том кольце – ворота широкие на Темный Свет. Из тех ворот идут упыри и упырицы, волхвы и волхвуньи, мрецы да навцы. Размечите кольцо каменное, утопите камни в болоте глухом – затворятся ворота, не будут упыри да упырицы ходить в белый свет, губить добрых людей…

Подходили новые слушатели, Перенежка принималась заново рассказывать, как ей явилась во сне покойная внучка и передала вести от девы Евталии. Проснулись мужчины и тоже столпились вокруг старухи.

– Да как же нам сыскать то кольцо каменное? – начали спрашивать они. – В чаще лесной, в болоте глухом! Мало ли у нас болот? Сто лет будешь искать!

– Никогда о таком не слыхал!

– Видать, на Черное болото надо идти!

– Надо-то надо, да и Черное болото велико.

– Сказала прекрасная Евталия: дорогу я укажу, провожатых вам дам верных, – отвечала Перенежка. – Будет час – явится дорога к кольцу каменному.

Весь день старуха слонялась по деревне, повторяя одно и то же, даже когда ее никто не слушал. Люди тревожно крестились, глядя на нее. Перенежка была бабой довольно бестолковой, только и годилась, что полоть огороды да сгребать сено, а теперь у нее вдруг откуда-то взялось красноречие сказительницы. В этом видели верное доказательство: она говорит не от себя, а речи эти вкладывает в ее уста сама прекрасная Евталия. Все были взбудоражены и напуганы, работа валилась из рук. В страхе Барсуки ждали новых вестей.

Долго томиться не пришлось. Устинья, да и не она одна, ожидала нового появления Настасеи – раз уж дева Евталия избрала ее вестницей, то могла избрать и вожатой. Направляясь вечером к околице встречать корову, Устинья невольно косилась на тыны и кусты – не появится ли там бледное мертвое лицо? Возле околицы уже толпились бабы, но стада не было, за рощей не гудел рожок пастуха. Ждали, переговариваясь – и напрасно. Еще подождав, решили пойти навстречу. Прошли гурьбой рощу – ближний луг у реки был пуст. Ни коровы, ни овцы, ни козы. Удивившись, пошли на дальний луг – и там пусто! Тут уж бабы встревожились, загомонили громче – что за неладная сила увела скотину? Кое-кто начал причитать. Но что могло случиться? Посреди лета волки и медведи нападают редко, да и не могли они вырезать все стадо, не оставив следов!

– Лучец-то где? – недоумевали бабы.

Послали мальчишек в деревню – и мужики, день отработавшие на косьбе, пустились искать пастуха. Кричали, звали – напрасно.

Наконец, уже в сумерках, кто-то наткнулся на пастуха: тот лежал под кустом, носом в землю, и сквозь зелень его серая рубаха была почти не видна. Кто-то с перепугу закричал «Убили!», но Лучец, когда его вытащили из куста и перевернули, оказался жив – он крепко спал! Рядом лежал его пес – и тоже спал! Пастуха будили, бранили, теребили – он не просыпался. Принесли воды и облили – вода скатилась с бледного лица на траву, а у него и ресницы не дрогнули.

– Отстаньте от парня – в непросыпе он! – сказал Куприян. – Наведенный этот сон…

– Коровы-то наши где? – уже в полном смятении кричали бабы. – Коровушки наши! Что за злыдень увел? Как жить будем! Ищи, волхв, говори с кем хочешь, но скотинушку нашу вороти!

Бывает, что какая-то скотина исчезает в лесу – говорят в таких случаях, леший увел. Но, если с лешим уговор был положен правильно – искусством этим владеют и волхвы, и толковые пастухи, – то леший забирает не более одной коровы в год. Но не так чтобы всех сразу! Есть способы и вернуть похищенное. Куприян знал их, однако сейчас был уверен – дело в другом.

К спящему пастуху привели пару псов, велели искать. Один взял след; явно робея, пустился через лес, нюхая землю, и привел к свежей коровьей лепешке. Чуть дальше, на влажной земле у Болотицкого ручья, нашли множество следов – здесь прошло все барсуковское стадо. Но ни одного человеческого следа, как ни вглядывались, различить не сумели. Будто коровы собрались да и ушли сами по себе, по решению какого-то своего коровьего веча.

Близилась ночь, что-то делать было поздно. Сумрак леса внушал пронзительный страх – что за неведомая голодная жуть там затаилась? Змей двухголовый, уже сожравший стадо и теперь ждущий, что по коровьим следам к нему придут и люди? Уговорились вернуться завтра как можно раньше, едва развиднеется, и дальше идти по следу.

Этой короткой ночью мало кто в Барсуках спал спокойно. Близились Купалии – время, когда раскрывается Темный Свет, выпуская в белый все, что есть в нем благого и худого. Исчезновение стада казалось первой вестью этого сближения – и явно недоброй. Прошел слух, будто следом за скотиной исчезнут дети, потом бабы, потом и мужики – и не останется в Барсуках никого живого. А там и во всей волости… Люди разумные не хотели верить в бабьи страхи, но и отмахнуться не получалось: Темный Свет уж слишком явно показал свою силу и власть.

На заре луг за околицей дышал туманом – казалось, это уходит, постепенно испаряясь, сон земли. Косые лучи встающего солнца золотили белые стволы берез, из-под тумана проступал такой же белый, густой покров цветущего купыря, разбавленный розово-алой полевой гвоздикой. Небо было закидано облачками, похожими на щипаную шерсть – так и виделось, как выйдет небесная хозяйка с метлой да и сметет это все, забросит за небокрай. Свежий травяной воздух, влажный и уже теплый, пьянил лучше медовухи. Пока шли через луг, едва верили, что где-то рядом затаилось неведомое зло.

– Упыри скотинушку нашу увели! – толковала тетка Хавра. – А приходили-то они за кем? За Устиньей. Она им нужна – а нам что, всем теперь за нее пропадать? Коли нужна им – пусть уж забирают, а от нас отвяжутся.

Так она говорила, толкаясь среди собиравшейся толпы – зевающих мужиков и взволнованных баб. Пока за спиной у Хавры не возник Куприян и не приказал вполголоса:

– Умолкни, глуподыра!

Возмущенная Хавра обернулась, взглянула Куприяну в глаза… и обнаружила, что ответить ему не может: язык залег во рту камнем, в горле кончился голос. Хлопая ртом, она не смогла издать даже писка. Пыталась жаловаться, но лишь размахивала руками, и скоро раздосадованные мужики стали гнать ее прочь: хватало забот и без Хавры, хлопающей крыльями, будто курица.

– Идемте, мужики! – хмуро сказал Куприян. – Скотина наша цела покуда, да искать далеко придется.

Еще ночью он достал свой горшок и снарядил на поиски духов-помощников: велел сыскать стадо и воротить. Неладная сила расстаралась, но выполнить приказ не смогла. Уже под утро в горшке булькнуло, и на дощатый пол, расплескивая воду, выпрыгнула крупная лягушка – Темнуха.

– Сыскали мы скотину вашу, – квакнула она. – В лесу стоит, на Черном болоте, на дальнем конце сосновой гривы. Да привести не можем – держит ее сила посильнее нашей.

– Понеладнее? – мрачно уточнил Куприян.

– Сам увидишь.

Понимая, что дело опасное, не представляя, с чем могут столкнуться, каким окажется неведомый похититель, барсуковские мужики снарядились, как на войну: взяли топоры, рогатины, с какими ходили на кабанов и медведей, луки и стрелы. Умам рисовался некий змей о двенадцати головах, способный заглотнуть разом целое стадо. На опушке леса бабы отстали. Неровным длинным строем ватага мужиков растянулась по неширокой тропе в обход озера; следы коровьих копыт и уже подсохшие навозные лепешки указывали путь. Но, как ни вглядывались, никаких иных следов, кроме коровьих, не нашли. «Он, злодей, видать на крыльях летел!» – сказал дед Быльча. Мужики шли в угрюмом молчании. Возглавлял строй Куприян с посохом – вместилищем помощничков.

За Игоревым озером начиналось Черное болото. Ради его дурной славы здесь никто не бывал: ягоды бабы брали в других местах, и ловцы сюда не забредали, опасаясь сами стать добычей. Тропинок тут не было, и мужики по одному осторожно пробирались вслед за Куприяном прямо через лес. Помня рассказы об утонувшей литве, беспокойно озирались, вздрагивали при виде каждой кочки – не голова ли упыря, лезущего из болота?

Дорога давалась трудно: сухих мест было мало, под ногами хлюпала вода, и обувь у всех быстро промокла. Иной раз приходилось жердями прощупывать почву, прежде чем ставить ногу.

По широкой дуге огибали гиблые места, где мертвые стволы без веток торчали из темной воды среди моховых кочек. Такие урочища, где нельзя ни плыть, ни идти, считаются воротами на тот свет, и даже издали смотреть на них было жутко. Из мелкой воды торчали огромные выворотни, и при виде каждого мужики заново вздрагивали, видя в нем чудовище. Иные вытянули вверх свои кривые корни-лапы выше человеческого роста. Неприятно было смотреть на путаницу сухих, колючих еловых ветвей – будто на ждущие тебя жесткие тенета. Лежащие стволы, одни голые, другие в изжелта-зеленой моховой шкуре, выставили длинные крепкие сучья, будто копья, и обходить этих копейщиков приходилось далеко. Среди зелени леса сухие, мертвые ели торчали стражами того света, в броне желтых твердых грибов-наростов. А на останках прежних лесных богатырей уже растопырили лапы бодрые молоденькие елочки, но даже их зелень казалась ядовитой, недоброй. Каждый обломанный ствол в человеческий рост прикидывался здешним обитателем, – неживым, но опасным. Сам воздух здесь был напоен злом – мужики старались дышать неглубоко и постоянно крестились, прикасались к оберегам под одеждой, судорожно сжимали топоры. Иной раз вскрикивали, увидев под ногами длинные серые сучья и приняв их за исполинских змей.

Путаница мертвых ветвей и темной воды уходила во все стороны, сколько хватало глаз, терялась в лесном мареве. Поистине здесь начинался тот свет, и каждому было ясно, почему его с детства учили держаться подальше от Черного болота. Утешало то, что на влажной земле четко виднелись коровьи следы – стадо прошло здесь, ведомое невидимым, но уверенным пастухом, и нигде не попалось ни одной отставшей скотинки. Если не перетонули все, так что уже и пузырей не осталось. «Леший вел!» – думал всякий, не решаясь сказать об этом вслух, и на каждом шагу сердце трепетало от страха. Но куда деваться? Скотина – главное богатство каждой семьи, без коровы как жить?

Уже за полдень присели на сухом местечке – так устали, что повалились прямо на мох. Достали из котомок припасенные горбушки, сало, сыр, без охоты пожевали, отмахиваясь от комаров. Озираться вокруг было жутко: когда стих шум движения, показалось, что болотистый лес поглотил людей, что отсюда уже не будет выхода. Задерживаться не стали – передохнули немного и тронулись дальше.

Коровьи следы поднялись на гриву и здесь, на сухой хвое, исчезли. По твердой земле мужики пошли быстрее. Куприян сказал, что осталось недолго, и барсуковские приободрились. Прошли еще несколько сотен шагов – как вдруг откуда-то спереди донесся жуткий рев.

От неожиданности мужики прянули назад, наталкиваясь друг на друга, присели и застыли. В лесу выло и ревело, будто там засел змей о двенадцати головах, и каждая из его глоток вопила в ожидании добычи. Самые робкие даже подались было назад. Подумалось: вот куда нас леший манил, чудовищам на добычу!

– Да стойте вы, остолопы! – крикнул Куприян. – Это ж коровы наши ревут! Они ж сутки не доены!

Ужас сменился робкой радостью: опомнившись, мужики узнали голоса своей скотины и чуть ли не бегом побежали к оконечности гривы. Даже усталость как рукой сняло.

Коровий рев усиливался. Вот среди сосновых стволов замелькали знакомые шкуры – черно-белые, рыжие. Все барсуковское стадо тесно сгрудилось на оконечности гривы, занимая пространство шириной шагов в пятнадцать-двадцать.

Завидев родных коров, мужики ускорили шаг, готовые броситься им на шею… а потом резко остановились.

– Господи боже!

– Чур со мной!

– Желанныи матушки!

Куприян, немного отставший, пробился сквозь толпу – и спервого взгляда понял причину замешательства.

Коровы не просто так сбились в кучу. Они теснились близ кольца, образованного светло-серыми валунами, внутри и снаружи. В камнях ничего дивного не было, в окрестных лесах лежит немало таких: округлых, довольно гладких, похожих на облизанные ветрами голые черепа. Но неведомая сила выстроила их кольцом, причем давно – камни заметно вросли в землю.

А ровно в середине кольца стоял давний Куприянов знакомец – каменный бог, тот самый, который волхв невольно добыл из дедовой пашни возле Тризны.

– Это ж наш… идольский бог! – Мужики в изумлении хватались за шапки и сдвигали их на макушки, будто это помогало лучше видеть. – Тот, что на Гробовище стоял!

– Как же он сюда попал?

– Принес кто…

– Кто ж его принесет – он, бесяка, тяжелый, что твоя изба!

– Сам, видать, пришел.

– Камни не ходят.

– Это простые не ходят. А этот ходит, на то он и бог!

– Бес он, а не бог!

– Обое рябое.

– Да он, братцы, скотину нашу и подманил!

– Жертвы захотел, идолище!

Приходилось кричать – при виде людей коровы, некормленные и недоенные, заревели еще сильнее, стали толкаться, тесниться, пытались выйти из круга – и не могли. Валуны были вовсе невелики – какой с коровью голову, какой еще меньше, и стояли они неплотно, с промежутками. И скотине, и человеку, даже ребенку ничего не стоило бы преодолеть эту преграду, что через камни, что между ними. Но выйти коровы не могли – держала их иная сила, невидимая.

Только Куприян не удивился. Он-то помнил, как шустро каменный бог перемещался, когда он пытался от него избавиться. Теперь вот от Гробовища в такую глушь перебрался. Куприян невольно вообразил, как идол идет через чащу, ведя за собой стадо, – и содрогнулся.

Однако отступить он не мог: все барсуковские мужики, даже великан-кузнец Великуша, косились на него, явно ожидая, что он первым вступит в бой с идолом. Куприян подошел вплотную к череде валунов и вгляделся. На грубом каменном лице ему вновь мерещилась издевательская усмешка. Коровы, как ни тесно им было, к идолу не прижимались, сторонились.

«Не тронь его, – шепнул в самое ухо голос незримого помощника. – Молнией пламенной он заряжен».

– Давайте, братцы, камни те… – Куприян показал посохом на валуны, составлявшие круг. – Выбросим их, тогда пройдем.

– Так это же и есть то кольцо каменное! – охнул Левша. – Дева Евталия посылала нас искать…

– И верно! – оживленно заговорили мужики.

– То самое кольцо, точно! Упыриное!

– Откуда нежить лезет!

– Искали мы одно, а нашли другое!

Великуша, перекрестившись, первым приступил к ближнему валуну. Тот до половины высоты плотно сидел в земле – видно, положен был очень давно и врос в нее за многие годы. Куприян мельком задался вопросом, кто же выстроил это кольцо из камня – и для чего? – но ответ мог знать разве что дед Замора. Поднатужившись, Великуша вывернул округлый валун из земляного гнезда и отбросил в сторону. Прокатившись вниз по склону, камень пропал в зарослях.

Мужики подождали, но ничего страшного не случилось. Тогда сразу с десяток человек кинулись к валунам; иные, потяжелее, требовали усилий двоих-троих, иные так прочно вросли в землю, что их пришлось выворачивать жердями. Один за другим камни отлетали в стороны. Пустые ямы в земле зияли, как гнезда выбитых зубов.

Когда проходы стали достаточно широкими, коровы с ревом устремились наружу. Чахлую траву внутри кольца они вытоптали, и теперь, оголодав, жадно хватали любые подходящие ростки. Испугавшись, что глупая скотина залезет в топь, мужики бросились ловить своих коров, привязывать к деревьям.

Возле полуразрушенного каменного кольца осталось человек десять.

– А с этим что? – Великуша кивнул на идола, который теперь, не заслоненный коровьими боками, торчал посреди кольца с вызывающей наглостью.

– Не трогайте его, – посоветовал Куприян. – Знаете же, что он натворить может. Помните, как он Красила чуть не утопил?

– Вот я с ним, бесякой, и посчитаюсь! – Красил решительно шагнул к идолу. – Здесь-то не утопит!

– Не трогай! – строже предостерег Куприян.

– Евталия велела кольцо разрушить, – напомнил Великуша. – А этот бес в кольце-то, видно, главный!

– Он, видать, здесь все те тридевятьдесят лет и жил! – догадался дед Быльча. – А как у нас в волости попы повывелись, сызнова в силу вошел и явился крещеный люд смущать.

– Думает, настало его время! А вот хрен ему!

Куприян хмуро молчал, не собираясь рассказывать, как собственными руками выволок идола из земли, где тот и пролежал все долгие годы после крещения волости воеводой Путятой – он же старец Панфирий. Лихорадочно думал, пытаясь всести воедино все, что известно. Каменный идол вышел из земли, потом появилась Евталия, потом полезли упыри… Каменное кольцо среди Черного болота – ворота Темного Света, это Куприян понял бы и без Евталии. Почему скотина ушла сюда – каменный идол ее приманил? Так от него добра ждать и не стоило. Куприян колебался: Евталии и ее советам он не слишком доверял. Но братья-упыри и правда приходили, покушались увести с собой Устинью… Мысль о племяннице решила дело: Куприян готов был рискнуть многим, лишь бы обезопасить ее.

Видя, что волхв молчит, Великуша счел это за разрешение и, кивнув Красилу с Иванцом, приступил к идолу. Тот был невысок – мужикам по колено. Перекрестившись и помянув Николу Милостивого, мужики с трех сторон взялись за идол и дружным напором столкнули его с места.

Куприян даже не понял, что призошло. Вот перед ним три мужика, обхватив идол, налегают на него – и тут же все скрылось в огненной вспышке. Раздался громовой удар, волна горячего воздуха отбросила Куприяна. Не удержавшись на ногах, он отлетел на несколько шагов и ударился спиной о пень.

Некоторое время он лежал, приходя в себя. Потом услышал стон. Собравшись с силами, заставил себя поднять голову, открыть глаза.

Идол валялся, опрокинутый, в шаге от прежнего места. Вокруг него своеобразным живым цветком – да живым ли? – лежали три человеческих тела. Великуша, Красил, Иванец растянулись на земле в одинаковых позах, на спине, широко раскинув руки. От всех трех тел поднимался дым, и от дикости этого зрелища у Куприяна волосы зашевелились на голове. В следующие мгновения он разглядел, что одежда на всех троих превратилась в обгорелые клочья, а часть ее повисла на кустах вокруг.

Опираясь на посох, Куприян встал на колени, потом на ноги. Дрожа от ужаса, подошел к Иванцу, проверил бьючую жилку на горле. Жилка билась, и Куприяну чуть полегчало. Ощущался запах гари. Спешно он проверил двоих других – сердца бились, дыхание было слабым.

Захваченный ужасом и волнением, Куприян не замечал полной тишины – у него заложило уши. Потом звуки вернулись, и на него обрушилась волна криков. Другие мужики, оставшиеся возле каменного кольца, тоже были сбиты с ног огненной вспышкой. Людям казалось, что те трое убиты на месте, и иные, даже не поднявшись на ноги, ползком стремились убраться подальше от идола. С трудом Куприян, бранясь и размахивая посохом, вернул их и заставил помочь.

На шум сбегались остальные – те, что ловили коров. Наконец все собрались в кучу. Стояла лютая «чертова свадьба», суматоха и галдеж: люди кричали, коровы мычали, все толкались туда-сюда, не зная, что делать. Принесли болотной воды, облили троих пострадавших – двое вроде очнулись, раскрыли глаза, но не могли даже поднять головы. Иванец лежал, как мертвый, и только приложив ухо к груди, можно было разобрать слабый стук сердца.

Всем хотелось поскорее убраться с этого места, но трое попавших под удар не могли не то что идти – даже стоять, руки и ноги их не слушались. Все трое оглохли и онемели: не слышали обращенных к ним вопросов, только слабо хрипели. Мужики попытались было сделать носилки из жердей, но было нечем их покрыть. Дед Быльча предложил везти пострадавших на коровьих спинах – лучше ничего не придумали. Выбрав трех самых смирных коров, на спины им положили лицом вниз кого-то из противников идола и привязали веревками, чтобы не упали. Так и тронулись цепочкой назад, по своим и коровьим следам. Каждый мужик вел свою скотину, свободные присматривали за больными.

Куприян со своей буренкой теперь шел позади, опираясь на посох. Покидая оконечность гривы, оглянулся. Идол каменный так и лежал лицом вниз, в середине полуразрушенного кольца валунов. Пытаясь оживить Великушу, Куприян бросил беглый взгляд на прежнее место, где стоял идол. И увидел кое-что, о чем никому не сказал. В той яме лежал топор без топорища – и не просто топор, а боевая секира с неким знаком, выбитым на обухе. Видно, секира, заклятая невесть кем, невесть когда и невесть зачем, и метнула молнии в мужиков. А идол, выходит только секиру стерег. Куприян тревожился о тех троих – молния редко кого-то поражает насмерть, но и восстановить здоровье полностью после такого удается мало кому.

Но еще больше он тревожился о последствия их сегодняшнего похода. К добру или к худу они разрушили каменное кольцо? Что за силы оно хранило? Секира, невесть сколько лет пролежавшая в земле, выглядела новой, без налета ржавчины. Уж не сам ли Илья-Громовник ее положил туда? Или Перун, древний владыка неба. Сдерживал идол каменный силу молний, заключенных в секире, или, наоборот, оберегал? Куприяна переполняло неприятное чувство, опасение: как бы последствия этого похода не оказались еще хуже, чем пропажа всей барсуковской скотины.

Глава 13

Подошло третье полнолуние лета. Жертвы идола каменного еще не оправились. К следующему утру на теле у всех троих проявились красно-синие ветвистые узоры – след прошедшей молнии. Здоровее всех оказался Великуша: через несколько дней он уже мог работать, но оглох. Красил едва ковылял по избе, говорил невнятно, как столетний дед. Иванец и вовсе лежал пластом, у него все расплывалось перед глазами, и не отпускала боль в груди. Куприян пользовал их укрепляющими зельями и обещал, что со временем они поправятся, но думал больше о другом. Ночью полнолуния ему предстояла схватка с волколаком. Зная, что на эту встречу дядьку будет сопровождать и Демка, Устинья так волновалась, что у нее все валилось из рук. Но здесь она никак не могла помочь.

– Дядька, ты побереги его немножко! – вырвалось у нее вечером одного из самых коротких дней, когда Куприян стал собираться в дорогу.

– Что – неужто полюбился? – Куприян засмеялся, прищурясь.

– Меня двоедушницей славят. – Устинья вздохнула. – Еще немного – и такому жениху буду рада. Все получше упырей…

– Да уж как сказать, что лучше: упырь или… хм… – Куприян запнулся. – Елена Македоновна вон…

– Что?

– Ничего. Так. Ладно, пригляжу, чтобы не съели нашего жениха. Ты меня не жди, ложись спать – так и ночь быстрее пройдет.

Когда Куприян в сумерках добрался до мостика через Болотицкий ручей, Егорка и Демка уже ждали там. Демка полулежал на земле, опираясь о заплечный короб. Егорка, сидя на краю мостика, рассказывал о разных случаях, когда навки являлись пастухам. При виде Куприяна Демка вскочил, Егорка только кивнул.

– Потому как мы, пастухи, к Темному Свету люди зоркие, – закончил он и буднично добавил: – Ну что, пошли?

Будто они втроем за грибами собрались или сети на ночь ставить.

– Устяша тебе кланяется, – не без ехидства сообщил Демке Куприян.

Тот только кивнул в ответ. Мысли об Устинье и воодушевляли его, и смущали. Почему воодушевляли – понятно: явись он к ней завтра с успехом, дело с женитьбой можно считать решенным. Ну, почти… Если она все же не передумает. А почему смущали и даже пугали – об этом Демка не сразу решился сказать своим спутникам.

Не мешкая, пустились в путь. До короткой летней ночи еще оставалось время, но и дорога была неблизкой. Первым шел Егорка, а впереди него бежал пес – так уверенно, будто проделывает этот путь каждый день. Демка удивился бы – ему говорили, что дороги к давно заброшенной лесной избушке волхва Крушины не знает никто из ныне живущих, кроме поповой вдовы Еленки, – но способностям старого сумежского пастуха он удивляться уже перестал. Давно поумирали те старики, каких Демка в детстве считал Егоркиными ровестниками, даже имена их припоминает с трудом, а Егорка, вон, бодро шагает впереди, посвистывает, помахивает батожком, продолжает какие-то байки о соблазнительных навках и не запыхается даже, а молодой сильный Демка за ним едва поспевает…

Шли через сосняки и ельники – слава богу, болота остались в стороне. Куприян рассказал, как из Барсуков на днях ходили искать стадо и чем дело кончилось. Рассказ его, хоть и мог внушить тревогу, подкрепил Демкину решимость. Темный Свет не оставлял в покое, искал себе новой добычи каждый день. Требовалось сильное оружие для защиты… чего? В первую голову Демка думал об Устинье. Что если за нею снова явятся упыри, а он и не узнает?

Начинало темнеть, когда трое вышли на широкую поляну в окружении сосен. Видно было, что здесь много лет никто не бывал: вся поляна завалена обломанными сучьями, шишками, сухой хвоей. Изба, поднятая на пеньках, с первого взгляда выдавала заброшенность: крыша просела, сама перекошена, дверь приоткрыта. Но она не казалась пустой: это было гнездо духов, и в черных дырах окошек мерещились их недобрые глаза.

– Куприян… слушай, – решился Демка, когда все трое остановились на краю поляны, издали разглядывая избу. – Я вот что…

– Никак передумал и домой к Мавронье захотел? – Куприян насмешливо оглянулся на него. – Дело твое, мы никого здесь не неволим.

– Да нет! – Демка поморщился с досадой. Вернуться домой и жить как жил ему и в голову не приходило. – Если он меня одолеет, ты сумеешь… прикончить меня? Не хочу волколаком стать и разум утратить. Я ведь, если… Ты понимаешь, куда я пойду первым делом?

– Еще бы мне не понимать, – спокойно ответил Куприян. – Еленка могла бы порассказать… Я своей Устяше такой судьбы не желаю. Ты будь спокоен: коли не заладится у тебя дело, мы с Егоркой вам обоим хребты переломаем. Да, Егорка?

Демка глянул на старого пастуха. Тот ничего не ответил, только сглотнул… и на миг Демке померещилось, что вместо Егорки он видит перед собой крупного зверя – волка вдвое больше обыкновенного, с белой как снег шкурой и черными глазами. Поглядел на Куприяна: тот стоял спокойно, в облике его ничего не менялось, но при взгляде на него возникало ощущение, что где-то рядом затаился огромный змей, свивающий чешуйчатые кольца и готовый к броску.

Сгущались сумерки, скрывая очевидное и выводя на поверхность таящееся в глубине…

– Пошли, – обронил Куприян. – Не то зорьку пропустим.

– Вы ступайте, – сказал Егорка. – Я тут постерегу.

Осторожно перешагивая через наваленные сучья, Куприян и Демка пересекли поляну. Заходить в избу было бы страшно и без всяких духов – того гляди обрушится под тяжестью живого человека, – но Куприян повел Демку в обход, к клети, где раньше жили козы. От нее остались одни стены без крыши. Половину земляного пола занимало кострище, везде были разбросаны угли и головни – это Воята Новгородец развел здесь огонь, дожидаясь волколака, пока тот еще был живым существом и большую часть времени проводил в облике отца Касьяна, священника сумежской церкви Власия.

Вслед за Куприяном зайдя в клеть, Демка осторожно поводил глазами вдоль стен – отыскивал то, что к этому дню осталось от обертуна.

И увидел. Он помнил рассказ Тёмушки, Касьяновой дочери, которая не так давно побывала здесь и вынула из стены лезвие рогатины. Она говорила, что останков почти не видела под разным сором и папоротником. Кусты папоротника и правда пышно кудрявились под стеной, но раньше их в глаза бросался череп. Даже будучи готов к чему-то подобному, Демка вздрогнул. Белый, будто нарочно очищенный, странного вида череп скалил волчьи клыки, но для зверя у него был слишком высокий лоб. Демка невольно пересчитал взглядом эти зубы. Попадись такому – и клочков не останется.

Хозяина этого черепа он уже видел – в прошлое полнолуние, на опушке, где паслись сумежские кони. Отогнанный, волколак исчез, сбросил зримый облик, будто шкуру, и растворился в глубинах Нави. Но он может вернуться, и эти челюсти снова щелкнут…

Длинная рогатина лежала на земле под той же стеной. Демка уже знал, что это оружие вышло из кузницы Кузьмы на росстани. Но оно свое дело уже сделало, растратило ту силу, что была в него вложена.

– Ты, главное, помни, что я говорил, – сказал у него за спиной Куприян, и Демка снова вздрогнул. – Кто испугается – пойдет на корм. Кто не боится – тому Темный Свет покоряется.

– Одно из двух, – согласился Демка, не сводя глаз с черепа. – Или его упокою, или сам здесь лягу.

Никто не тащил его сюда силой, но и мысли не было – вернуться домой и жить как прежде. Одолеть волколака – одолеть прежнего себя, стать другим. Стать тем, кто достоин Устиньи, уважения людей. Уже ясно видя нового себя, Демка готов был скорее умереть, чем оставаться прежним.

– Здесь и будем ждать, – сказал Куприян и бросил свой мешок наземь у другой стены. – Сядь так, чтобы он тебя не увидел. А потом не зевай.

Птицы почему-то защелкали все разом в лад: чив! чив! чив! – словно дружно двигали что-то звенящее. Демка взглянул на небо: еще не совсем стемнело, но полная луна уже взобралась на шелковое небо и таращилась оттуда всем своим серебряным лицом. До полуночи оставалось недолго. И тогда… У Демки перехватывало дух, от ужаса – и от шальной радости. Будет он жив к утру или нет – но прежнего шалопута, Демки Бесомыги, больше никто в волости никогда не увидит.

– Что притих? – поддел его Куприян. – Помню я, на драку ты иной раз повеселее собирался. Как у тебя там: «Воеводы у нас нету…»

– Да и я сейчас не горюю! – с вызовом ответил Демка. И запел:

Воеводы у нас нету,

Воеводой буду я!

Мы сумежские ребята,

Нас не сдвинешь… никуда!

Куприян засмеялся, а Демка снова запел, вспомнив привычный способ настроиться на драку:

Не как люди я родился

И как люди не помру!

Выходите поразмяться —

Руки-ноги оторву!

– А ну давай еще! – Куприян радостно прихлопнул себя по коленям. – Того зверя не спугнешь, не бойся, он с того света не услышит.

Демка вскочил и, сдвинувшись на более ровное местое среди сора и углей, пустился «ломаться», как всегда делают перед дракой. Подыгрывать ему на гуслях было некому, только Куприян прихлопывал и покрикивал, пока сам не вскочил, увлеченный Демкиным порывом: и Куприян еще лет пять назад выходил на Веснавки-Марогощи биться на льду Ясны. А Демка и не нуждался в гуслях: у него в душе играл знакомый перебор, слышанный много раз.

Не браните меня, люди,

Молодца задорного,

Я пойду искать в болоте

Волколака черного!

– Вот так! – одобрительно хохотал Куприян. – Жги, Демка!

Как сыщу я волколака

Пусть посмотрит мне в глаза.

Я ему по морде врежу

И по шее два раза́!

Не слышные снаружи гусли играли все быстрее, взмахи Демкиных рук уже не казались бессмысленными, они наливались силой, обретали четкость, отвешивая оплеухи невидимому противнику – то открытой ладонью, а то и кулаком. С тем противником, какого ожидал, Демка собирался драться совсем иным образом, но привычная пляска вводила в состояние безудержной удали и веры в свою безграничную силу, выдавать которую надо, однако же, не теряя головы. Ему предстоял не обычный бой на поляне, где самой страшной потерей может стать пара зубов. Сегодня Демка расставался со шкурой обычного человека: или он станет много больше, или много меньше… Но выбор был сделан добровольно, и Демка не шел, а плясал ему навстречу, весело, расставаясь с прежней жизнью, – на похоронах всегда так пляшут. Он притоптывал, подпрыгивал, кланялся и хлопал себя по коленям, подсвистывая той песне, что играла в душе.

Оба так уломались, что в конце концов рухнули на папоротник, хохоча.

– Будет! – выдохнул Куприян. – Теперь гляди в оба…

Они затихли, только птицы пощелкивали – будто нынче самая обычная ночь. В этой тишине лес казался безграничным, и ясно становилось, как далеко они ушли от человеческого мира, белого света. Где-то в немыслимой дали спит в Барсуках Устинья, а в Сумежье – жалостливая Мавронья, и вздорная Агашка, и мудрая Параскева, и хлопотливая Неделька, понятия не имея о том, что затеял Демка Бесомыга, бесполезный в их глазах человек…

То и дело Демка поглядывал на луну, опасаясь пропустить полночь. Но не луна подала ему знак. Куприян тихонько свистнул. Демка взглянул на череп… В пустых глазницах затлели два сизых огонька.

Демка живо поднялся, ощупал за пазухой приготовленное орудие. Встал так, чтобы морда черепа была обращена от него прочь. Куприян поместился с другой стороны, держа наготове дубину. Духи-помощники, все шестеро, витали вокруг волхва; Демка их не видел, но ощущал их присутствие так, как будто у одного Куприяна было семь душ.

Как все произошло, Демка увидеть не успел. Вот перед ним лежит белый зубастый череп получеловека-полуволка. Потом череп скрылся в невесть откуда взявшемся темном дымном облаке. Потом облако сгустилось, и над землей поднялось то самое существо, что он месяц назад видел на краю выпаса.

Но в этот раз Демка хорошо знал, чего следует ждать. Страх даже не коснулся его души – был отброшен прочь, как ненужный груз. Существо еще не встало толком, не распрямило руки в верхней части тела и лапы – в нижней, как Куприян со всего размаху огрел его дубиной по шее.

Чудовище еще не увидело ловцов, и удар, прилетевший в самый миг воплощения в белом свете, стал для него сокрушительной неожиданностью. В этом своем убежище, неизвестном, как считалось, почти никому на свете, он мог не опасаться подобной встречи! Лязгнув зубами, волколак ткнулся носом в землю. В тот же миг Демка вцепился обеими руками ему в загривок и вскочил верхом на мохнатую спину.

Под его тяжестью волколак чуть не распластался по земле. Чувствуя, как он подается, Демка на миг ощутил торжество победы, но рано. Перед ним было не обычное существо. Волколак успел черпнуть силы с Темного Света – и поднялся. Демка, было сунувший руку за пазуху, был вынужден выдернуть ее и тоже вцепиться в шерсть на загривке.

Куприян вновь взмахнул дубиной и хотел огреть чудовище по морде – полуволк отскочил, используя мощные задние ноги, с размаху врезался в стену клети. Демке пришлось принять этот удар боком – он глухо взвыл и крепче вцепился руками в шерсть, ногами сжимая бока чудовище. Темная земля ушла вниз – волколак вдруг вырос и стал, как показалось Демке, ростом с быка. Осознав, что на нем кто-то сидит, волколак выпрямился, стоя только на задних лапах, и Демка повис, цепляясь сзади за его шею – ощущение было сродни тому, как если бы его вдруг занесло на вершину дерева. Волколак потянулся руками назад, когти цепанули Демкину свиту, но тут же чудищу пришлось отмахнуться – Куприяновы духи в облике псов повисли на его руках, хватали зубами за плечи и бедра.

Из тьмы доносился многоголосый визг и лай – будто их не шестеро, а все шесть десятков. Волколак взвыл и наклонился, пытаясь отогнать призрачных псов. Кого-то зацепил – раздался пронзительный вопль, у Демки зазвенело в ушах. Но Демка сумел снова оседлать зверя обхватить ногами его бока. Стало ясно: борьба будет трудной, но Демку наполнил привычный азарт и упрямство. Упрямство было тем чувством, что питало его бесстрашие: хоть умрем – не побежим.

Куприян опять огрел волколака дубиной, и тот отшатнулся. Ветхая стена полугнилой клети не выдержала удара – с треском рассыпалась, и волколак, увидев путь к свободе, ринулся в пролом. Демка сжался в комок у него на спине, и, на его счастье, волколак с разбегу сильно ударился головой о бревно. Полуоглушенный, он вырвался из клети, и тут Демка, отпустив одну руку, со всей силы вдарил его кулаком по голове.

Волколак взвыл, подпрыгнул и пустился бежать. Куприяновы духи с визгом мчались следом и на ходу хватали его за лапы; Демка слышал, как их зубы щелкают совсем рядом с его ногами, но не видел их. Он вовсе ничего не видел, все его силы уходили на то, чтобы удержаться на спине полузверя.

На Демкино счастье, волколак почти не сохранил человеческого рассудка. Избитый и растерянный, он мчался через лес, желая только избавиться от преследования и сбросить со спины то, что там сидело. Пользуясь всеми четырьмя конечностями, он совершал неровные прыжки, то и дело натыкаясь на стволы и ветки; он видел в темноте куда лучше человека, но лес был густ и избежать встречи с препятствиями не удавалось. Демка же и вовсе не смотрел по сторонам, наоборот, крепко зажмурился и пригнул голову, стараясь уберечь глаза. У него было всего две задачи: удерживаться на звере и при всяком удобном случае охаживать его кулаком по голове. Ногами он как клещами вцепился в волколаковы бока, одной рукой держался за загривок, захватив и шерсть, и кожу, а вторую временами отпускал, чтобы ударить. Волколак выл на бегу, трещали ветки, у Демки закладывало уши. Мир состоял из воя, шума, хлестких ударов ветками и диких беспорядочных прыжков. Его мутило, другой уже свалился бы, но Демка знал одно: он существует, пока держится. Упади он – если только волколак догадается вернуться, то лишит его жизни одним движением волчьих челюстей. Падать было некуда – Демку окружала черная бездна, и все его надежды были в том, чтобы удержаться. Это миг… и еще… еще один прыжок… С ним на спине волколак не уйдет на Темный Свет, рано или поздно он выдохнется. Главное – не выдохнуться раньше.

К упрямому терпению Демка был привычен с детства, работа в кузнице дала ему упорство и выносливость. Выходя из сил, чувствуя, что волколак уже занес его за тридевять земель, он упрямо продолжал держаться и наносить удары во волчьей морде.

Волколак прыгнул – обоих сотряс сильный удар, и волколак растянулся на земле. Демка не понял, не то его скакун наткнулся на слишком толстое дерево, не то запнулся о высоко лежащий ствол, но звериные лапы подогнулись, и чудище рухнуло. Демка крепче сел на сего спине и принялся охаживать голову и морду кулаками, вкладывая все остатки сил и всю ярость, которая за время скачки только усилилась.

– Ууууууууу! Ууууууу! – доносилось снизу.

Демкины кулаки вымокли в крови и скользили по влажной шерсти. Сам он поранился об оскаленные зубы, но не обращал внимания на боль.

– Пу… пусть… – долетело до него нечто похожее на членораздельную речь.

– Ах ты касть облезлая… – задыхаясь, прошипел Демка. – Я тебе покажу! Ты меня попомнишь!

– Пуууус…ти…

– А ну лежи смирно!

– Лежуууу…

Демка крепче сжал волчьи бока ногами, сунул руку за пазуху и вынул крученый железный обруч. Отпустил вторую руку, развел концы, надел сверху обруч на шею лежащего полузверя и защелкнул кованые головки друг за друга. Раздался звонкий щелчок – и волколак взвыл, будто его прижгли каленым железом. Ошейник был холодным, но волколак понял, что попал в неволю. Ошейник, выкованный из Славонова кладенца в кузне Кузьмы с росстани, сделал порождение Темного Света беспомощным и покорным.

– Теперь я, Демьян из Сумежья, твой хозяин и господин! – прохрипел Демка. – Признаешь?

– Уууу…

– Отдай мне силу твою, иначе удавлю.

А потом… Где-то в глубине души вдруг открылось нечто похожее на родник, бьющий из-под земли. Из этого родника потекла сила – незнакомая, непривычная. Прохладным огнем она ринулась по жилам, быстро распространяясь по всему телу. Демка вдохнул – и никак не мог закончить вдох. Грудь расширялась и делалась величиной во все темное небо. Он скатился со спины полузверя, лег лицом вверх, раскинул руки и ноги, стараясь стать как можно больше, чтобы вместить эту силу. Его корежило, подбрасывало, корчило; это было мучительно больно, страшно, но он сопротивлялся, не давая страху завладеть им. Он понимал – новая сила пытается приспособиться к новому обиталищу. Теперь он владеет силой, но и она владеет им, иначе не бывает.

А потом… Демка остался лежать – и одновременно встал. Поднялся на волчьи ноги. Выпрямился. Посмотрел на лежащее тело – свое собственное. Потом посмотрел на свои руки – похожие на человеческие, но покрытые черной шерстью, с длинными пальцами и когтями на них. Скакнул вперед на волчьих ногах. Его человеческая суть осталась лежать на темной земле, а он устремился вперед уже в новом облике – облике волколака, своего обретенного духа-помощника. Куприян предупреждал его, что так будет в случае удачи: волхв может принимать облик покоренного духа. И теперь он, Демка Бесомыга, будет носить новое прозвище, о чем будут знать лишь особые люди. Демка Волколак.

* * *

Тьма сделалась прозрачной, в голову бились сотни звуков и запахов, которых Демка еще не умел различать. Он мчался по лесу без тропы, но прекрасно знал, куда ему двигаться. Упиваясь своей силой, он перескакивал через поваленные стволы, скользил между деревьями. Он пытался смеяться над своей неловкостью – не сразу ему удалось заставить слушаться новое, так бестолково сложенное тело, – но из горла рвалось рычание. Мощное влечение тянуло его вперед; мало было овладеть этой силой и новым обликом, нужно было еще донести их. Победа не была завершена, пока он не принес ее плоды в одно известное место. Пока он не вручил их кому надо, они вовсе не имеют значения.

Лес кончился, перед ним открылся берег Ясны, блестящей под луной, а дальше темные крыши Барсуков. Ночь заканчивалась, вот-вот начнет светать. Сдерживая желание торжествующе завыть – и перебудить всю деревню, – Демка проскакал вдоль спящих изб. Перемахнул тын, будто тот был по колено. Из-под крыльца показался нос Черныша, но Демка только рыкнул на него – пес юркнул обратно. Неслышным шагом Демка поднялся на крыльцо. Положил косматую руку на дверь – заперто изнутри. Его новый разум стал искать щелочку – и нашел вдоль косяка.

А потом… Вот только что он стоял на крыльце во весь свой волколачий рост… и вот он течет легким дымным облаком через щель. Не заметив как, Демка оказался в темной избе.

Лишь немного лунного света проникало через оконце, затянутое редким холстом от комаров, да и то Демка улавливал его благодаря своему новому, звериному зрению. Но он отлично видел всю избу – не то чтобы видел, а воспринимал каким-то иным чувством. Знал, что здесь только одно живое существо, и это – человек, и это – молодая женщина, и это – Устинья. Она спала на лавке, и Демка ясно слышал ее спокойное, ровное, тихое дыхание, которого человеческий слух не различил бы.

На неслышных лапах он двинулся к ней. Подошел вплотную, наклонился, жадно втягивая черными ноздрями теплый запах – влекущий, кружащий голову, вызывающие животное вожделение и голод. Но к этому голоду примешивались чувства, каких звериных дух не знал – нежность, благоговение. Демка крепко держал звериный дух в оковах человеческого разума и знал, что не причинит девушке вреда. И все же не удержался – присел на пол, склонился к самому ее лицу и, не в силах поцеловать ее звериной пастью, уткнулся мордой ей в грудь.

Устинья слегка вздрогнула, и Демка ощутил, что сон ее лопнул, дыхание изменилось. Ее рука поднялась и упала ему на косматый загривок. Устинья вздрогнула сильнее, ее пальцы впились в длинную жестковатую шерсть.

Сейчас она придет в ужас, мельком подумал Демка. Завизжит, вдруг обнаружив в темноте рядом с собой огромного косматого зверя. «Исчезни!» – одним усилием воли приказал он волколаку, вышвыривая его прочь из себя.

И как будто упал с высоты – в собственное человеческое тело, родное, но после недавнего потрясения показавшееся непривычным и тесным. Рука Устиньи у него на шее еще раз вздрогнула – она ощутила перемену, когда исчезла шерсть, сменилась прядями человеческих волос.

– К-кто здесь?

Устинья, с усилием сбрасывая остатки сна, села на тюфяке и отпрянула. Она Демку не видела, но он продолжал и видеть ее, и ощущать ее близкое присутствие – глуше, чем зверь, но острее, чем прежде.

– Это я, Устяша, – прохрипел он, с некоторым трудом вспоминая, как пользоваться человеческой речью. – Не бойся.

– Демка?

– Да… – подтвердил он, желая и не зная, как сказать ей, что он уже вовсе не прежний Демка.

Язык заплетался, мысли теснились, не перетекая, как должно быть, в человеческие слова.

– Как ты сюда попал? – Устинья не испугалась, но очень удивилась.

– Через тот свет, Устяша.

– Через тот свет… – До Устиньи дошло, что это значит. – У вас получилось?

Она охнула и зажала себе рот – и восхищаясь, и ужасаясь. Это была победа, но такая, что не могла ее не смущать.

– Да. Теперь я волколаком владею. Без моей воли он с темного света больше не выйдет. Одолел я его… – повторил Демка, чувствуя, как тело и душу наполняет упоение победой. – Теперь я…

Кто я теперь? Тот царевич из сказки, какого в мечтах видел рядом с ней? Что-то у него звезда во лбу не засияла, скорее наоборот: волосяная поросль на груди и руках стала гуще. Волколак я косматый? Демка сам не знал, кто он теперь, но зато ясно помнил, ради чего все это было нужно.

– Ты пойдешь за меня?

Да кем бы он ни стал – если Устинья его примет, до прочего нужды нет.

Устинья помолчала, потом тоже засмеялась:

– Ну и сватовство! Я тебя не вижу! Это все во сне… Ты мне снишься, да?

– Может, мне самому все это снится.

Мысль эта придала Демке недостающей смелости: он придвинулся к Устинье и обнял ее. Неважно, что он не мог различить ее черты, как при дневном свете: на была в его объятиях, одетая только в льняную сорочку, и блаженное ощущение ее близости пронизывало его насквозь.

– Ты моя теперь? – шептал он, отыскивая губами ее ухо под теплыми тонкими волосами. – Совсем моя?

Устинья ответила не сразу: ее привычный мир в эти мгновения тоже разбился на кусочки, и она не могла собрать воедино отражения в них. Ночь, темнота – то ли это явь, то ли продолжение тревожного сна. Она слышит голос Демки – хриплый, но узнаваемый. Она скучала по нему и теперь была рада, что он рядом – и при этом чувствовала, что он стал другим. Прикасаясь к нему, она ощущала под руками человеческое тело, но вместо одежды его покрывала звериная шерсть. От этого ощущения Устинью пронзала жуть, вызывая дрожь и непривычное возбуждение, но страха не было. В ночном госте был и Демка, и какое-то иное существо, неведомое и опасное. Но в нем было достаточно много от Демки, чтобы она его узнала.

И еще Устинья сквозь весь этот морок понимала: Демка изменился, чтобы быть с ней, и именно теперь она нужна ему куда больше прежнего.

Да и разве у нее есть иной путь? Жить, ничего не меняя, и она больше не могла; путь к ее прежней мечте об иночестве преграждала необходимость замужества, но никого другого она так же не видела в своей судьбе, как год назад не могла представить себя с Демкой Бесомыгой. Все прочие парни и молодцы казались каким-то прозрачными, легковесными, и только Демка – настоящим.

Устинья коснулась колечка на шее, которое не снимала и ночью. Все давно решено. В тот день, когда она приняла колечко. Или в тот вечер, когда Демка только надумал его добыть? Или… Говорят, всякая невеста для своего жениха родится, так может, доля ее была выпрядена много-много лет назад?

– Да, я пойду за тебя, – выдохнула Устинья.

– Ты будешь меня любить?

– Буду, Демка! – В этот миг она наконец решилась. – И думать я не могла, что ты и есть моя доля, а все же божья воля сильнее всего. Знаю уже: нет мне иной судьбы, кроме тебя.

– Но ты хочешь за меня?

– Хочу, Демка…

Устинья нерешительно обняла его за шею, и его вновь пронизала волна непривычного блаженства: блаженство неведомой ему до того страсти, что наполняет разом тело и душу.

– Страшно мне… – прошептала она, – дядька мой с шишигами знается, а теперь и ты…

«Я теперь – волколак», – продолжил Демка ее мысль, но только про себя. Жутко было думать, что такой ценой он получил на нее право – на Устинью, которая не так давно хотела стать инокиней, – но для него это оказался единственный путь.

Отгоняя жуть, Демка повернул лицо и нашел ее теплые губы; поцеловал ее так, как давно мечтал. Она сначала только покорилась, но потом стала немного отвечать ему; по ее телу прошел трепет, и Демка осознал, что совершенно готов немедленно закрепить свои права. Поняла это и Устинья; она отстранилась и даже уперлась в его плечи, стараясь вырваться из объятий.

– Не бойся… – с мольбой прошептал Демка.

– Пусти меня.

– Давай поскорее! Не будем осени ждать. Вот-вот Купалии – просто уйдем ко мне, как исстари делается. К чему нам вся эта хлопотня со свадьбой – у меня родни одна Мавронья, у тебя один дядька. А приданое ты, поди, лет пять как собрала. Мавронья счастлива будет тебе повой надеть – а до прочих нам нужды нет.

– Дядька хочет, чтобы ты к нам жить перешел.

– Пусть так. – Сейчас Демка был согласен жить хоть в гнезде на дубу высоком, лишь бы с ней. – Стало быть, с Купалий ты меня к себе уведешь. Согласна? То-то все удивятся!

– Да! Согласна! – Устинья снова обняла его за шею и провела рукой по волосам сзади. – Не жили мы как люди – нечего и приниматься.

Демка снова поцеловал ее и никак не мог оторваться.

– Но ты… правда любишь меня? – Не привыкнув, что кто-то его любит, а не просто терпит, он не мог в это поверить. – Не боишься? Я и сам был – не яичко красное, а теперь и вовсе… ты знаешь, кто во мне поселился.

– Я не боюсь, – тихо, уверенно сказала Устинья, не снимая рук с его плеч. – Совершенная любовь изгоняет страх. Где есть страх – любви нет, а где есть любовь – там нет страха. Но ты сейчас уходи. Как пройдет Купальская ночь, все, что с темного света пришло, обратно уйдет, тогда мы и станем жить-поживать, добра наживать… – Она оборвала сама себя и засмеялась. – Все равно никто не поверит!

– Много они знают…

– Где мой дядька? – спохватилась Устинья.

– Придет. Ничего ему не сделалось.

– Придет вдруг, а ты здесь! Еще до свадьбы по хребту наложит – скажет, честь мою рушишь…

– Ушел я, ушел. – Демка встал, заранее чувствуя тоску, что накатит, когда между ними окажется хотя бы несколько шагов. – Это теперь и мой дядька, придется с ним в мире жить…

Подойдя к двери, он толкнул ее, стал на ощупь отыскивать засов… заново поразился, как проник сквозь запертую дверь… Сейчас в нем не было этой способности, но он чувствовал, что может вернуть ее когда захочет. Тень волколака теперь всегда будет занимать логово на дне его души. И Устинья необходима ему, чтобы прочно держать этого зверя в узде. Где она – там божья власть, не даром же волколак покинул его от одного касания ее легкой руки.

Глава 14

С незапамятных времен Купалии в Великославльской волости справлялись возле озера Дивного, хранителя самого важного здешнего предания. К нему приезжали даже из дальних деревень и погостов, так что в эти дни там было не меньше народу, чем на новгородском торгу. Но нынешним летом барсуковские бабы объявили, что водить круги надо близ Игорева озера, у Гробовища, дабы почтить прекрасную деву Евталию: дескать, она сама так повелела. Чудно было ломать старый обычай, но сильно никто не возражал – на Игоревом озере лежал Змеев камень, тоже издавна почитаемый в округе, там было подходящее место, чтобы отметить встречу белого света с темным.

О месте игрищ барсуковских Демка знал – заранее подослал туда двух нарочных, Жегулю и Коншу. Но никому не сказал, что собирается не просто погулять с девками, а сделать то, для чего эти игрища и предназначены: по праву, за которое бился на Зеленого Ярилу, увести с собой самую лучшую тамошнюю невесту. В Сумежье он о своих замыслах никому не сказал. По пути через лес смеялся, воображая, как изумлены были бы сумежане, наутро обнаружив среди молодых женщин, вышедших к Меженцу за водой, Устинью в новом повое молодухи! Решили бы, что он совсем ошалел – умыкнул с игрищ лучшую невесту волости. Возникшие было в конце зимы толки, связавшие их имена, позже утихли, как совсем бессмысленные, и теперь, когда связь эта стала истиной, ничего такого в Сумежье не ждали. Старинный обычай, когда невесту просто уводят по уговору с купальских игрищ, хоть и не одобрялся, но еще держался – к нему прибегали те пары, что желали сойтись вопреки воле родных, и совсем бедные семьи, кому не поднять свадебных расходов. На таких родители тоже якобы сердились, но притворно: для вида разок вытянут плетью по склоненным спинам, и станут все жить-поживать. Однако Устинья – невеста вовсе не бедная. Назавтра Куприян привез бы на телеге ее приданое, и пустая Демкина изба неузнаваемо изменилась бы. Взамен пауков по углам и сора под ногами появилась бы всякая утварь, посуда, хорошая постель, разные полавочники. Запахло бы в избе свежим хлебом, завелась бы в хлеву скотина, по двору стали бы гулять куры. Его, хозяина, каждый день стала бы ожидать после работы горячая еда, чистая рубаха и женская ласка.

Но Устинья желает, чтобы ее муж переселился в Барсуки. Демка и на это был согласен. Даже лучше так – в Сумежье его слишком хорошо знают, скоро кто-то приметил бы, что Демка Бесомыга изменился. Он пока не был уверен – не начнет ли в полнолуние обращаться в волколака поневоле, как злополучный отец Касьян? А в Барсуках от новоявленного зятя знахаря и ждали бы странностей. Может, для него найдется привычная работа у Великуши, а если нет, он был готов вместе с Куприяном осваивать премудрости крестьянского труда, благо силы и выносливости не занимать. А заодно и те хитрые науки, путь к которым ему открыла ночная схватка с волколаком.

При мысли об этом темная тень подняла голову на дне души – по коже хлынул легкий озноб, волосы на затылке приподнялись, даже пальцы загудели, готовые выпустить когти. С усилием Демка ее успокоил: пока еще не умел так легко управлять своим духом-помощником, как это делают опытные волхвы, вроде Куприяна. В этом ремесле он еще новичок. С тестем будущим повезло – уж Куприян научит…

С утра было солнечно, только ветрено, и ближе к вечеру натянуло облака. Порывы ветра усилились, похолодели. К ночи, как часто бывает на Купалии, стоило ждать дождя, и Демка обеспокоился: нужно найти Устинью поскорее! Хлынет сейчас – все бросятся врассыпную. Конечно, он ее все равно найдет – дорога в Барсуки известна, но смешно было думать: явиться к будущей жене насквозь мокрым!

Он представил, как обнимает мокрую Устинью, как ее руки во влажных рукавах обовьются вокруг его шеи, как накатит запах ее волос, смешанный с духом дождя, – прихлынуло возбуждение, даже более острое среди этого воображаемого холода. Представил, как прижимается щекой к ее свежей прохладной щеке, как находит ее губы – тоже прохладные, как погружается в них и ощущает горячую влагу ее рта… Бросило в жар, и Демка живее стал озираться по сторонам, выискивая знакомый стройный стан и русую косу. Теперь она принадлежит ему, и эти мечты – не пустые, она сказала «да» в ту дивную ночь, когда он одолел волколака. Если согласилась за него пойти – значит, любит. На корысть такая девушка не польстилась бы – да и какая в нем корысть! Еще чуть-чуть – и эти мечты станут явью, навсегда, до самой смерти… По рукам пробегала дрожь от томительной жажды обнять ее.

Еще издали было слышно, что на берегу Игорева озера играют рожки, звенят гусли и бубны, как женские голоса выпевают, бойко и звонко, тянутся – не порвутся, не переломятся.

На горе, на горе петухи поют, да,

Ой ладу-ладу, петухи поют, да.

Под горой, горой озеро с водой, да.

Ой ладу-ладу озеро с водой, да.

Озеро с водой всколхалося, да,

Ой ладу-ладу, всколыхалося, да.

Красны девицы разгулялися, да,

Ой ладу-ладу, разгулялися, да.

Девицы цветы у воды собирали, да,

Ой ладу-ладу, собирали, да.

Собирали цветы для Купалы, да,

Ой ладу-ладу, для Купалы, да…

Сквозь стволы и ветки виднелся свет огня, и Демка пошел на него. Гулянье заняло весь берег и оказалось обширнее, чем он ожидал. Увидев несколько знакомых лиц, понял, что сюда явились не только барсуковские, но и жители заозерных сел – Мокуш, Велебиц и прочих, что тоже в это лето ходили молиться у домовины нетленной покойницы, чья красота обличала ее святость. Вся опушка была густо усеяна людьми: сидели на земле, возле бочонков пива и меда, глядя, как змеится девичий хоровод.

Кругов было два: один внутренний – из парней, второй внешний – из девок. Демка припозднился: пропустил долгие сборы женского круга, поклоны и приглашения. Теперь уже пели веселое: как девка пошла по воду, да уронила перстенек, да попросила парня достать… Демка ухмыльнулся про себя: он свой перстенек уже достал, его счастья никто больше не отнимет. Оба круга сперва шли в противоположные стороны, потом стали перестраиваться, чтобы разбиться на пары. Заводила петли барсуковская Яроока, девка ловкая на пляски. Остановившись на краю поляны, Демка нетерпеливо скользнул взглядом по веренице нарядных девок. Одетые в праздничные поневы и лучшие беленые завески, румяные, с венками на головах, они все были хороши, но самого желанного лица он среди них не нашел и встревать в круг не стал.

Дальше по берегу тоже раздавались поющие голоса, и Демка, будто волколак, неслышно подался обратно в тень.

* * *

Вдоль воды горели костры, а самый большой устроили прямо на Гробовище, посреди поляны, между озером и зарослями.

Стоит кузня на горе

На горе!

В этой кузне молодые кузнецы,

Кузнецы…

Устинья сама заводила круг и запевала песню, а прочие девушки – и барсуковские, и усадовские, и радобужские, – подхватывали за ней. Песня была обычная, ее всегда поют в этот вечер, но сейчас Устинью наполняло такое дивное чувство – будто она во весь голос кричит о самом дорогом, что скрыто в сердце, и вся земля десятком голосов подхватывает, сплетая прочную нить ее доли.

Они куют, куют,

Они куют, куют,

Они куют, приговаривают…

– хором пели девки, остановившись и притоптывая. Призывали тех небесных кузнецов, что куют золотые волоски, свивают из них золотые перстеньки, соединяя судьбы людские – долго-надолго, крепко-накрепко.

Во время остановок Устинья быстро оглядывала лица людей вокруг поляны, ловила десятки устремленных на нее веселых глаз. Демки все не было, но это ее не огорчало. Пока его нет – идут последние мгновения ее девичьей жизни. Когда он появится – все изменится. Он просто растолкает всех прочих, подойдет к ней и возьмет за руки. Она снимет с головы свой венок и отдаст ему, а он поцелует ее на глазах у всех – это и будет их свадьба. Венок из купальских цветов – знак приобщения к Темному Свету, источнику судьбы и даже будущих детей. Всякий, кто в этот вечер надевает такой венок, выражает готовность изменить свою судьбу: неженатые находят свою долю, молодые женатые – новое потомство.

Всю жизнь Устинья думала, что замуж будет выходить, как положено «состоятельной» девице – ведь во всей волости не сыщется состоятельнее ее. Со время обрядами прощания с подругами и старым домом, с приобщением к новой семье, даже с венчанием. Венчались в волости немногие, но она ведь поповская дочь! А теперь и венчать некому, разве что к отцу Ефросину в Усть-Хвойский монастырь съездить. Да, так и сделать, чтобы мать Агния увидела… Но будущее иночество теперь виделось Устинье чем-то очень далеким и смутным. Между нею и прежней мечтой встала целая долгая жизнь, совсем другая. Вот этот венок у нее на голове – это ее четверо детей, еще неведомых. Цветы пролески – их голубые глазки… Устинья засмеялась посреди песни – вот уж выбрала себе царевича, молодого кузнеца! Но в ее мыслях рябоватое лицо Демки с неоднократно сломанным носом и темно-серыми глазами казалось прекраснее любого другого; от него веяло прочным теплом, и Устинью тянуло к этому теплу. То, что раньше казалось недостатками – его лихость и задор, широкая слава, ловкость в драках, – стали достоинствами, едва были предложены на службу ей, Устинье. А человек он не злой, работник умелый. Не хватает ему только веры, что он не один на свете и живет не для себя, а для семьи, которой нужен. От сиротства одичал. Устинья не желала себе иной судьбы и ничего не боялась. А где нет страха, там есть любовь, дающая сил одолеть любые буреломы.

Сила судьбы струилась в ее жилах; увлеченная этим чувством, Устинья вынула из-под сорочки ремешок, сняла с него золотое витое колечко и надела на палец. В суете и толкотне никто его не увидит – а увидит, так и пусть. Завтра все узнают, как решилась ее судьба. Пусть не глядят на нее другие женихи – ничего уже не изменить.

Заплетися, плетень, заплетися,

Ты завейся, труба золотая,

Завернися, лента шелковая,

Что на свете сера утица

Потопила малых детушек,

Что во меду, во патоке…

Устинья завела новую песню и потянула за собой девичью череду, вырисовывая сложные петли. Сперва плетень ведут против солнца – заходя на Темный Свет. Проскакивая под воротцами поднятых рук, каждый ощущал, как екает сердце, – выскочишь уже на той стороне. Плетень выходил длинный, и звонкие голоса пели снова и снова:

Ты завейся, труба золотая,

Завернися, лента шелковая,

Что на свете сера утица

Потопила малых детушек…

Потом двинулись в обратную сторону, разматывая плетень и возвращаясь в белый свет:

Расплетися, плетень, расплетися,

Ты развейся, труба золотая,

Развернися, лента шелковая,

Что на свете сера утица

Вонимала малых детушек,

Что со меду, со патоки…

Вот круг встал на прежнее место, и Устинья с изумлением увидела, что он стал как будто больше! Между знакомыми девками появились незнакомые. Наткнувшись взглядом на первое лицо, Устинья вытаращила глаза. Девка нарядная, в цветном платье, красивая, румяная, коса ниже колен, щеки маками, глаза звездами!

Не дожидаясь приглашения, одна из этих новых девок выскочила в круг и принялась плясать.

Девушка в избушке сидела,

Сквозь окошечко глядела,

Русу косыньку плела,

В гости милого ждала.

Не дождавши своего милого,

Постелюшку постлала,

И заплакал пошла.

Почастехонько в окошечко поглядывала.

Что нейдет ли, не летит ли

С поля миленький дружок?

Кружась и распевая, незнакомая девка глядела прямо на Устинью и даже ей подмигивала. Будто знала, как нетерпеливо она ждет своего «миленького дружка»! От лихорадочного проворства движений незнакомой плясуньи Устинье вдруг стало тревожно; ветер от пляски нес волны то жара, то прохлады, и ее бросило в дрожь.

С трудом оторвав глаза от девки, она оглядела край опушки. Где же Демка? Уж скорее бы он появился!

Поводя руками, девка вызывала Устинью в круг. Та вышла, они стали плясать вдвоем.

Не ясен сокол летит,

С поля миленький идет,

Своими резвыми ногами

Мил постукивает;

Своими русыми кудрями

Мил потряхивает…

– Ты… кто же такая, девица? – выкрикнула Устинья сквозь слова песни. – Не припомню… я тебя. Откуда ты? Как твое имя?

Искрой мелькнуло смутное воспоминание: кто-то мудрый задавал вопросы неведомой сущности; Устинья не могла вспомнить, ни кто это был, ни откуда она об этом знает, но в ней вдруг проснулось то мудрое знание – что делать.

– Нас двенадцать незнамых сестер! – весело отвечала девица, подмигивая, будто их связала некая тайна, и от этого веселья в ее голосе Устинью обдало холодом. – Мы – дочери Ирода царя.

– Что вы делаете?

У Устиньи зазвенело в голове, душу залило ощущение ловушки. Что такое она подхватила, заводя плетень на тот свет? Что поневоле вытащила оттуда?

– Пришли мы мучить род человеческий! – с победным торжеством выкрикнула девка. – И топтать, и кости ломать, и сердце, и голову возжигать!

Устинья бросила взгляд по сторонам. Уже три, четыре незнакомых нарядных девки вытащили из круга кого-то из ее подруг и плясали с ними. Лица чужих разгорались все сильнее; нет, не у всех, у одних лица делались все краснее, а у других – бледнее, и то же происходило с их жертвами. На лицах живых девок отражалось все более сильное недоумение и страх; пляска уже вела их против воли, они кружились и скакали, не в силах остановиться; руки и ноги их сотрясала дрожь, дыхание теснило, в груди возникала боль.

– Как имена ваши? – крикнула Устинья.

Она уже поняла: надев лесное кольцо, она вновь обрела способность видеть то, что от прочих скрыто. Никто, кроме нее, не видит недобрых гостий с того света, никто не понимает, что за неладная сила ведет эту лихорадочную пляску, откуда веет и жаром, и холодом, отчего рябит в глазах, ломит голову, стучат зубы, но невозможно остановиться и отдохнуть. Это страшный сон! Нет, это сам Темный Сет надвинулся, накатился на белый, и от нынешней их встречи не стоит ждать добра!

– Много у нас имен! – зазвенело со всех сторон.

И голоса заговорили, перебивая друг друга:

– Мне имя есть Стужея, не может человек согреться!

– Мне имя есть Огнея, как разгораются в печи дрова смолистые, так разжигаю во всяком человеке сердце и голову!

– Мне есть имя Гнетея – ложусь у человека под ребрами, как камень, и утробу воздымаю, и вздохнуть не даю, с души мечу!

– Мне есть имя Забываючи-Ум, да спит человек много, не пьет и не ест!

– Мне есть имя Хрипуша, у души стою, кашлять не даю, у сердца стою и душу занимаю!

– Мне есть имя Ломея – в человеке кости и голову ломлю, аки дерево сырое ломится!

– Мне есть имя Сухея – в человеке кости сушу, и тот человек как дерево сухое засыхает!

– Мне есть имя Пухлея…

– Мне есть имя Желтея…

– Мне имя Ледея…

Бросая взгляды по сторонам, Устинья видела, как меняется внешность чужих девок. Исчезают румяные лица, длинные косы, нарядные одежды; вокруг нее мечутся смертельно-бледные, лихорадочно-красные, желчно-желтые, землистые лица, осунувшиеся, отекшие, блестящие от пота. Голодным торжеством горят запавшие глаза. Волосы летают растрепанными, спутанные космами, руки и ноги тощи, как кости…

Раздался испуганный, жалобный крик: какая-то из живых девок осознала, что не может остановиться, что пляшет не по своей воле и что с каждым вздохом ей делается тошнее. Крик подхватили; кто-то упал на песок, кто-то забился в судорогах. За пределами круга раздались испуганные вопли, но они доносились до Устиньи как издалека.

Какой… Который… нужно задать третий вопрос, самый главный! Мысль витала, не даваясь, Устинья мучительно пыталась ее поймать.

– Чего… боитесь… вы? – крикнула она.

Было жутко говорить с «незнамыми сестрами», но Устинья понимала: только ей лесное колечко дает власть задавать вопросы и требовать ответов.

– Боюсь я травы – адамовой головы! – кривясь, ответила Огнея.

– Боюсь я плакун-травы! – сказала Ледея.

– Боюсь я травы пиянки, оттого и побегу! – прохрипела Хрипуша.

Сквозь звон в ушах Устинья едва разбирала их ответы. И все не то! Это ложь. Но о чем спросить, чтобы услышать правду, она не могла собразить. Она же не царь Соломон!

Но едва она осознала, будто увидела вспышку, – Соломон, правильный вопрос где-то рядом! – как над поляной рванул ледяной вихрь такой силы, что все разом повалились с ног. Игра и пение смолкло, над берегом стоял сплошной стон и вопль. Устинью отбросило к краю поляны и ударило о березу. Цепляясь за дерево, сильно дрожа и стуча зубами, она сумела удержаться на ногах и вновь взглянула на Гробовище.

Песок был усеян лежащими телами. Над домовиной взвилось сизое пламя, и прямо из этого пламени вышла женская фигура – вдвое, втрое выше человеческого роста. Длинные волосы, грязные и спутанные, окутывали ее до самых пят. Они закрывали и лицо, и лишь горели на нем пламенные глаза – само адское пламя светилось сквозь них. От ее движений по поляне веяло затхлым духом недуга и смерти – вонь грязи и всяких выделений, прелой соломы, свернувшейся крови.

Сам облик смерти не мог быть ужаснее. А вышедшая из гроба принялась плясать. Такой пляски никто из живых не видывал: она и скакала, и вертелась, и кланялась, и притоптывала, и гордо выступала, и махала руками, будто береза ветвями в неистовую грозу. От быстроты ее движений рябило в глазах, и все же лихорадочное ее веселье затягивало, гудьба ветров дергала за каждую жилочку, вынуждая последовать за ней. Жар и холод волнами метался над поляной, доводя до изнеможения. Раздавался ликующий хохот: неистовый, скрипучий, навязчивый и раздражающий. Чувствуя, что вот-вот и ее затянет в эту губительную пляску, как в водоворот, откуда не будет выхода, Устинья закричала и изо всех сил вцепилась в березу.

– А я – старшая над всеми сестрами, имя мне Плясея! – достиг ее слуха голос, похожий на вой метели, и коем сплелись семьдесят смертоносных вихрей. – Ничего я не боюсь и смертна для человека; ничем, ничем, ничем не отгонима, во веки веков…

Передвинувшись так, чтобы береза оказалась между нею и поляной, Устинья отлепилась от дерева и метнулась в темную, живую прохладу леса.

Глава 15

Вон же она… Уже в сумерках – самый длинный день в году кончился, дело шло к полуночи, – Демка заметил впереди знакомую спину под белой девичьей вздевалкой и длинную русую косу. Душа вспыхнула и посветлела – ну наконец-то. Устинья стояла у березы, прижавшись к стволу и склонив к нему голову. Отыскивая ее, Демка переходил от одного костра к другому; лес подступал вплотную к берегу озера, и между полянами, где были люди, лежали довольно длинные участки зарослей. И вон она наконец – не среди людей, а в березах, одна. Тоже искала его?

Взволнованный, с замирающим сердцем, Демка неслышно подошел – шум леса заглушил его шаги. Она не обернулась, пока он не приблизился вплотную. Не говоря ни слова, Демка обнял ее сзади. Девушка вздрогнула.

– Это я! – шепнул он, наклоняясь и целуя ее в маковку.

От ее волос сильно пахло лесной зеленью.

Устинья обернулась, отстраняясь, и Демка содрогнулся – вместо радости ее большие глаза выражали испуг и враждебность.

– Да я это! – повторил он, снова протягивая к ней руки. – Едва нашел тебя. Что ты сюда забилась?

– Демка… – произнесла Устинья; ее голос показался ему хриплым, низким. – Это ты?

– А ты кого ждала – епископа новгородского? – усмехнулся Демка.

Но Устинья не поддержала его смех, а бросила, как выплюнула:

– Не трогай меня!

– Что такое? – Демка опешил и привычно ощетинился. – Чем я тебе не угодил?

Даже до всех этих событий, пока они изредка встречались на разных игрищах и посиделках, Устинья никогда не разговаривала с ним так враждебно – была ровна, лишь немного небрежна, поглядывая на известного шалопута свысока, но все же благожелательно, как на всех.

– Если гневаешься, что припозднился, – говорю же, искал тебя по всем полянам. Что ты не с вашими? Видел их – там Яроока круги заводит.

– Вот и шел бы ты с Ярооке! – сердито ответила Устинья. – А ко мне не лезь.

– Чего? – Демка с трудом верил своим ушам.

Эта колючая речь не вязалась с их последними встречами. Да, он знает, что сам не яичко писаное, но еще несколько дней назад он был для нее достаточно хорош!

– Устинья, ты что, белены объелась? Сдалась мне Яроока!

– Ты обманул меня! – Глаза Устиньи, черные в полумраке, метнули молнию.

– Я? – Демка сам начал злиться, но недоумение пока было сильнее. – Да в чем? Может, коли оболгали меня… Да не было ничего! Я на других и не глядел, тебя только искал! Слова ни с кем не сказал!

– А в том! Ты не человек теперь! Ты – волколак! Думаешь, я с волколаком водиться стану?

Демка замолчал. Ее огромные глаза, такие прекрасные и совсем недавно такие родные, смотрели на него отстраненно, с досадой, враждой и презрением.

– Но ты… ты же знала.

– Что я знала? – с вызовом спросила она.

– Что я на волколака пойду. А кто нечистый дух одолеет, тот его хозяином станет и сам сможет… его шкуру надевать. Дядька твой… разве не говорил тебе?

– Дядька у меня волхв, так неужели мне еще и муж такой нужен! Будто его одного мало для погибели моей!

– Но ты знала! Я тогда ночью к тебе приходил…

– Ты не сказал мне, что ты теперь волколак!

– Я сказал!

– Врешь! Не говорил ты!

– Да я…

Демка пытался вспомнить их ночной разгвор, но помнил только исходящее от нее тепло и свое влечение к этому теплу. Помнил ее тело в своих объятиях, жар долгого поцелуя. Неужели она целовала его, не поняв, что с ним в ту ночь произошло? А как поняла, так и передумала?

От мысли, что поцелуй тот был украден, у Демки волосы на голове зашевелились.

– Но ты знала… Когда я тебе колечко принес… Мы же сговорились. Я сказал, что пойду на волколака… И ты колечко приняла…

– Вот тебе твое колечко! – Устинья сорвала с пальца кольцо и холодной рукой схватила Демку за руку. – Забирай его и каким хочешь кикиморам отдай!

И не успел Демка опомниться, как она надела кольцо ему на палец.

Мир содрогнулся. В тот самый миг, как кольцо коснулось его кожи, Демка понял, что совершил огромную ошибку. Попал в ловушку. Кольцо сразу стиснуло палец – не содрать, оно было холодно, как вырезанное изо льда, и тот же ледяной холод хлынул от него по руке, быстро распространяясь по жилам. Холод сковал так, что Демка не мог шевельнуться. Зрение заволокло туманом, он уже не видел стоящую рядом девушку – только какое-то марево, навевавшее тяжесть и тоску.

Сознание начало меркнуть. Примерно так может чувствовать себя человек, со связанными руками и ногами камнем идущий ко дну и видящий, как стремительно улетает вверх светлая поверхность воды – воздух, тепло, сама жизнь. И, как у такого человека, у Демки в голове вспыхнула одна ясная мысль.

«Со мной все кончено…»

* * *

Устинья сказала бы, что это похоже на страшный сон – но никогда в жизни она не видела таких страшных снов. Даже в ту ночь, когда заснула, надев лесное колечко. Даже когда лежала в непросыпе, ощущая округ себя холодную, безграничную, безнадежно тяжелую тьму, где вспыхивали и гасли непонятные видения. Теперь она торопливо пробиралась через заросли, прочь от берега, где гудел вихрь и слышались стоны одолеваемых злыми духами людей. Не зря в эту ночь живые не спят, жгут костры, собираются вместе, поют, скачут, хохочут и пляшут, чтобы общим порывом веселья, объединенной силой своих душ отогнать мертвящее зло, что ползет с Темного Сета. В этот раз Темный Свет одолел. И Устинья знала почему – ему открыла ворота прекрасная мертвеница, притворявшаяся благодетельницей. Манила красотой, запугивала и сулила защиту от того зла, которое сама же принесла. Заманивала в теплые объятия, а на деле добычу ждала жадно разинутая пасть…

Устинья знала, что дальше от озера начинается болото, что можно угодить туда и сгинуть – никто даже не будет знать, где ее искать. На каждом шагу ожидала, что под поршнями захлюпает вода – но не решалась остановиться. И теперь, среди лесного мрака, ей отчетливо вспомнилось все то, что она несколько месяцев напрасно, со страхом, старалась вспомнить. Безграничную тьму, населенную болезненными тенями. Холод озерного дна, кружащий над головой хоровод «незнамых сестер» – их двенадцать, их сорок, их семьдесят семь. Все они наперебой выкрикивают ей в лицо свои имена и перечисляют творимые пакости, а она знает одно: с ней все кончено.

Запыхавшись, Устинья наконец остановилась, привалилась к березе. Дальше идти нельзя: мох под ногами стал упруго проседать, давая знать о близости болота. Закрыв глаза, Устинья переводила дух, и перед взором металась пляшущая женщина – вдвое, втрое выше человеческого роста.

Плясея – так она назвала себя. Когда Устинья впервые надела колечко и посреди поля увидела трех сестер-лихорадок, они упоминали сестру свою старшую, Плясеюшку… И от пляски ее у многих теперь будет кости ломить… как бы не до смерти.

Устинья открыла глаза и огляделась. Поляна у озера осталась далеко позади, крики сюда не достигали, она слышала только шум ветра. Дело шло к полуночи, уже почти стемнело, но стволы берез еще ясно белели, и можно было разглядеть темные ели.

А между елями что-то шевелилось. Сперва Устинья подумала, это дрожат под ветром еловые лапы, но потом поняла: оно не просто шевелился, оно движется. И приближается. Из глубины болота приближается к ней.

Сердце оборвалось, внутри плеснуло холодом. Ноги ослабели. Бежать – и думать нечего. Это нечто сразу ее увидит – если у него есть глаза, а убежать у нее нет сил. Устинья прочнее вжалась в березовый ствол; мельком подумала, что в своей белой вздевалке сливается с белой корой и ее не заметят… может быть. И лучше не дышать. Каждый ее легкий вздох для этих существ – как жаркий порыв пламени.

Движение стало еще яснее. Сперва показалось, что к ней идут обломанные сухие стволы – такие, что остаются на заболоченном участке леса, когда дерево высыхает и постепенно, стоячий лесной мертвец, теряет и ветки, и верхнюю часть ствола, и кору. Еще десяток шагов ближе – и Устинья разглядела, что это все-таки люди. Человеческие тела – только лиц она не могла рассмотреть, они были темны.

Оледенев от ужаса, она не решалась даже закрыть глаза. Это движение было повсюду. Мелкая болотная вода хлюпала под десятками ног. Они шли к ней – темноликие выходцы из болота. Это не могут быть живые люди – Устинья знала это так же верно, как обычно знаешь при свете дня, человек перед тобой или дерево. Ближе… Она не знала, видят ли они ее, есть ли у них глаза – но они шли прямо к ней. Десять, двадцать, пятьдесят – она не считала их, но видела, что их много, как деревьев в лесу.

Десять шагов… пять… три… Устинья наконец нашла в себе силы зажмуриться. От ужаса по коже бежали ледяные волны.

Последниий судорожный вздох… еще один…

Ничего не произошло. По коже проскользил ветер с густым запахом сырости, болотной травы и тины. Еще раз. Устинья открыла глаза.

Они проходили мимо нее – один за одним. Проходили не оглядываясь, не сбавляя шага. Они ее не видели. Наконец она решилась прямо взглянуть на того, кто в это миг шел мимо березы, давшей ей приют. И поняла, почему ее не видят.

Лица у них были. Только они смотрели назад. У каждого, кто проходил из глубин болота мимо Устиньи, лицо было развернуто назад и смотрело ему за спину. Поглядев им вслед, Устинья увидела эти лица. Мертвенно-темные, отекшие, с запавшими глазами. В глазницах горел сизый огонь. Отросшие волосы и бороды от самых глаз были черны, мокры, в них запуталась болотная трава.

Встретив взгляд пары сизых огоньков, Устинья в новом приливе ужаса зажмурилась. Да что же она делает – ведь сейчас они ее увидят! Бросятся, разорвут на клочки!

Ничего. Упыри со свернутыми назад головами продолжали идти – мимо нее и дальше. Их прошла уже сотня или больше, но Устиньи для них не существовало.

Поняв это, она оторвала окоченевшие ладони от ствола березы и потерла дрожащие пальцы. Задела что-то твердое. Желанныи матушки! Да это же Демкино кольцо!

В мыслях прояснилось. Благодаря лесному кольцу она видит упырей, но сама для них невидима. Если стоять тихо, не шевелиться, они не заметят ее, пройдут мимо…

Но куда они тянутся всей толпой? Сколько же их там? Это… та самая литва, которую загнал в болото древний князь Игорь? Им свернуло головы назад из-за какого-то чуда… не то они церковь разграбили, не то еще что. Выпили воды из священного ключа девы Евталии… или реки Талицы… Если дева Евталия и есть Плясея, старшая над всеми лихорадками, то понятно, от такой воды никому хорошо не будет. Или Талица – жена князя Игоря, которую он за измену ударил оземь и из нее потекла река? Предания смешались в голове Устиньи и образовали бессмысленный ком, где ничего не сходилось ни с чем. Она зажмурилась и опять прижалась лбом к березовой коре.

Вокруг стало тихо. Прекратились порывы ветра с запахом болотной гнилой влаги.

Устинья открыла глаза – поток упырей иссяк. Древнее воинство выбралось из болотного плена и ушло… куда?

А когда она сообразила, в какую сторону направлялось упыриное войско, сердце комком льда упало куда-то в бездну.

* * *

Из леса лезли упыри. Куприян успел почуять, как из чащи в стороне болота повеяло густой влажной гнилью, но пока до него дошло, что это может означать, они уже были здесь. Да и что он мог бы сделать за эти мгновения, в одиночку? Не боясь купальского огня, без малого триста лет как мертвая литва лезла из зарослей на поляны, полные людей. Смолкла игра на гуслях и рожках, не звенели бубны, не хлопали ладоши, не пелись песни – шум гулянья сменился воплями ужаса и боли. Истошно кричали женщины, которых вдруг хватали, выныривая из тьмы, когтистые руки и тянули во тьму.

Из оружия почти ничего у гуляющих не было – только топоры, которыми готовили дрова для костров. Те мужики, кто сумел сохранить присутствие духа, хватали эти топоры, жерди, нарубленные поленья, кидались на упырей, норовя разбить головы и отсечь конечности. Упыри не были такими уж сильными – хороший удар опрокидывал их наземь, там они возились, извивались, как черви, но потом опять вставали. Иной раз, не имея сил подняться на ноги, гонялись за живыми на четвереньках, щелкая зубами, как злые голодные псы.

Отчасти людей спасало то, что у литвы головы были свернуты лицами назад. Упыри ничего не видели перед собой – не видели, куда шли, а замечал только то, что у них за спиной, но спиной вперед гоняться за добычей не очень-то удобно. Неловкие от ужаса люди, мечась между упырями, сами налетали на них, попадали в когти. И вот тогда наступал конец – холодные острые зубы вцеплялись в горло, грызли руки и ноги, жадно вытягивая кровь.

Куприян растерялся менее всех и сразу понял, что это за жуть. И сообразил, почему она здесь. Каменное кольцо на болоте и правда служило воротами с того света – только запертыми. Секира в земле, которую охранял шустый идол, была, видать, у тех ворот замком. Напуганные пропажей скотины, сбитые с толку, барсуковские поверили деве Евталии – и взломали те ворота своими руками.

Подхватив длинную кривую жердь – на счастье, осиновую, Куприян уверенно отбивался от нескольких упырей, что вслепую лезли к нему. Позади него жались, беспрерывно вопя, несколько баб или девок, но Устиньи среди них не было. Где же она? Только эта мысль и пугала Куприяна. Этим вечером он не старался держать племянницу под присмотром – знал, чего она ждет. «Так у нас, стало быть, теперь два волхва в деревне будет?» – с усмешкой сказал он ей, когда она на белой заре торопливо переплетала косу, чтобы идти с девками собирать купальскую росу. Устинья только смущенно засмеялась и ничего не сказала. Но Куприян знал: когда он увидит ее снова, это уже будет не его племянница, а Демкина молодуха. Решил, что сам на остаток лета переберется спать на сеновал или в клеть – чтобы не мешать молодым в избе. Всю жизнь Устинья была девушкой благочестивой и благоразумной, не одобряла всякого буйства и тем более волхования – но когда Демка как-то сумел ей полюбиться, она примирилась и с тем, и с другим. Так всегда бывает с девками. Они сами не знают, почему влюбляются, но если уж это произошло, никакие недостатки суженого им не помешают. Ради парня они «переходят реку», как в песнях поется, все их мысли переворачиваются вверх дном.

И что же? Успела она найти Демку? Если успела – можно тревожиться в пять раз меньше: Демка и раньше был парнем неробким, а теперь, обретя силу волколака, и вовсе свою суженую в обиду недаст.

Ну а если нет? Если Устинья была одна, когда все это началось? От ужаса при этой мысли Куприяна корежило, но он не мог ничего сделать – только гвоздил упырей жердью, с утроенной яростью, стремясь быстрее с ними покончить и вырваться на простор.

Низкая темная тень метнулась на ближайшего упыря. Не то волк, не то крупный пес опрокинул чудище наземь и вцепился в горло, перегрызая шею и отделяя голову от плеч. Голова завыла, но глухо – ее лицо было прижато к земле.

А перед Куприяном вдруг возник Егорка – в руке увесистый посох, борода стоит дыбом.

– Беги! – задыхаясь, крикнул старый пастух. – Беги, Неданко!

– Да я… Мне бы Устяшу… – сквозь бабий визг и вопль выдохнул Куприян.

– К Змееву камню беги! Громовика на помощь зови! Иначе не разогнать их нам – все воинство клятое из болота вылезло!

Оценив этот совет, больше похожий на приказ, Куприян огляделся. Егорка позвал на помощь тех, кем мог повелевать, – волков лесных. Стремительные серые тени бросались на упырей, рвали в клочья. Уже вся поляна была завалена ошметками холодной, давно мертвой плоти, руки и ноги шевелились, как огромные черви, и еще норовили схватить пробегающих людей. Но со всей мертвой ратью волкам было не управиться – на смену разорванным из леса лезли все новые. Черное болото казалось бездонным.

Отмахиваясь жердью, Куприян побежал. Миновал Гробовище, промчался по тропе через участок леса, сбил по пути трех-четырех упырей, попавшихся навстречу и не увидевших его слепыми затылками. Бежал, так что грудь едва не разорвалась.

Вот поляна Змеева камня. Посередине еще дымилось затоптанное костище, тянулась вонь – на углях лежал упырь и слабо шевелился, но встать не мог. Виднелись следы прерванного пиршества и бегства – разломанные гусли, разбитые горшки, помятые венки. Темнело несколько неподвижных тел, и Куприян сразу понял, что это люди. Наткнулся на рослое тело, которое не мог не узнать, – барсуковский кузнец Великуша, кровавая дыра во всю грудь, правой руки нет по локоть. Но просто перепрыгнул через него – оглядываться и горевать было некогда.

Подбежав к огромному камню, Куприян привычно поставил ногу на более мелкие валуны у него под боком, подтянулся и выбрался на плоскую поверхность.

Шатаясь, встал, подошел к тому краю камня, что нависал над водой. Вода бурлила – с той стороны находился вход в змееву пещеру глубоко под камнем. Перед Куприяном расстилалось озеро. На западе еще догорали последние полосы самого позднего в году заката, а за спиной, на востоке, небо уже серело, обещая новый рассвет. Но не радовал он, а ужасал – тем зрелищем, которое откроет, когда сдернет пелену ночи.

Вынув из-за пояса батожок, где сидели духи, Куприян поднял руки к небу и заговорил:

– На море-окияне, на острове Буяне лежит бел-горюч-камень, а на камне том сидит стар-матер-дед – сам Громовой Илья, а с ним братья Кузьма и Демьян! Берет Громовой Илья свою железную палицу, бьет по белу-горючу-камню, наказывает: вы, утренняя заря Марья, вечерняя заря Дарья, полуночная заря – Макарида! Доставайте и напущайте молонью горючую, тучу сверкучую, громовую стрелу, гром гремучий! Приказывает он тучам темным – соберитесь, соберитесь! Приказывает он молниям палючим – упадите, упадите! Упырей проклятых бейте и жгите, в сырое болото гоните! Ты, Громовой Илья, бери твою палицу железную, бей и громи силу мертвую, упыриную…

Куприян подпрыгивал над камнем, взмахивал руками, будто собирая что-то.

В темном небе мигнула зарница – Громовой Илья, разбуженный его криками, открыл свои огненосные глаза.

– Просыпайся, просыпайся! – неистово кричал Куприян, бесом скача над камнем. – Снаряжайся, снаряжайся! На бой сбирайся!

В отдалении глухо пророкотал долгий гром…

Глава 16

Когда наверху с тяжелым хрустом треснул небесный свод, Устинья все еще сидела на земле, прижавшись к березе и не имея отваги показаться из леса. Она понимала, что́ сейчас должно твориться близ озера, на игрищах – не для того мертвая литва потянулась туда всем войском, чтобы ладу петь[22]! Чем она поможет? Литва ее не видит, но только и всего…

Дядька Куприян… Демка… где они? Устинья обмирала от ужаса, думая, что они могут попасть в зубы упырям, ее тянуло бежать искать их, но она понимала: им же будет легче отбиться, если не придется защищать ее. Она вроде пока в безопасности – они были бы рады это узнать.

Громыхнуло еще раз – лес содрогнулся. В вершинах возник шум. Шорох, ровный, все сильнее с каждым мгновением, потек сверху вниз – а потом на лицо Устиньи упали первые холодные капли.

Да это дождь! Гром грохотал уже непрерывно, на небе молнии перебивали одна другую, как борющиеся огненные змеи. Бесчисленные капли ударили по листве. Повинуясь животному чувству, Устинья побежала – сама не зная куда. До ближайшего жилья было несколько верст, пока доберешься, промокнешь до нитки. Она уже была почти мокрой, по лицу текли струи, вздевалка на плечах напиталась дождевой водой. Устинья сама не знала, где надеется найти укрытие, но бежала, страх не давал ей стоять.

Пробираясь через лес, она вдруг наткнлась на колючие еловые лапы. Очередная молния высветила высокую ель; ее раскидистые лапы были опущены к самой земле. Устинья встала на четвереньки и проползла под лапы.

Вода перестала на нее падать – ель закрыла ее лапами, будто курица цыпленка крыльями. Каким-то кусочком сознания Устинья помнила, что в грозу опасно находиться под высокими деревьями; мелькнуло воспоминание о рассказе дядьки, как троих мужиков поразила молния от идола каменного. Она сама видела на руках у Великуши и Иванца красные ветвистые следы. При разговоре с кузнецом теперь приходилось кричать – иначе он не слышал, а Иванец, так ловко бившийся с Демкой на боях Зеленого Ярилы, только-только начал подниматься с постели. Устинья не хотела, чтобы нечто такое случилось с ней, но не хватало решимости вылезти из-под ели, под плотные струи холодного дождя. Не касаясь ствола, она встала на колени и съежилась лицом вниз, сжалась в комок, обхватив руками голову. Полог еловых лап создавал ощущение приюта, почти безопасности, и Устинья была полна горячей благодарности к этой ели. Зажмурившись, прижавшись к земле, укрытой плотным слоем старой колючей хвои, старалась ни о чем не думать, а только вслушивалась в громыхание неба и ждала, пока все кончится.

Что это за гроза? Небо разгневалось на злополучную Великославльскую волость? Или, наоборот, пришло на помощь? Ведь известно же, что всякая нечисть боится грозы, а когда молнии бьют в землю и воду – это Громовой Илья преследует врагов пламенными стрелами. Устинья пыталась молиться про себя, но не могла связать двух слов; «Отче наш» вдруг перетекал в просьбу выставить тын железный от земли до неба. Бросив эти попытки, Устинья только твердила про себя: Никола Млостивый, Михаил-Архангел, Гавриил-Архангел, святой святитель старец Панфирий, Кузьма и Демьян…

…Очнувшись, Устинья ощутила неудобство и холод. Желанныи матушки, да она заснула! Прислушалась: вокруг было почти тихо, раздавался только шорох капель с ветвей. С трудом Устинья повернула окоченевшую шею, подняла голову – повеяло плотным духом влажной зелени и мокрой хвои. Этот здоровый запах подбодрил Устинью, и она распрямилась. С трудом села, стараясь не оцарапаться о низко нависшие еловые лапы – при каждом касании с них падали обжигающе-холодные капли.

Было уже не темно – рассвет пришел. Самое отважное существо в мире – рассвет, он приходит, какие бы ужасы ни творились ночью. Приходит – и люди жмурятся от страха, увидев то зрелище, какое он им приносит. А ему – ничего, улыбается, играет росой…

Гроза давно ушла, дождь прекратился. В лесу пересвистывались птицы – звонко, нежно, лишь немного робко. Устинья подвигала плечами, потом, собравшись с духом, попозла из-под ветвей наружу.

Как и ожидала – промокла, еще пока лезла, все тело охватила зябкая дрожь от увлаженной одежды. Выбравшись из елового шатра, Устинья встала на ноги. Все тело затекло, но от движения к нему возвращались жизнь и бодрость. Весь лес был напоен влагой от ночного дождя. Устинья огляделась – и куда идти? Определилась, где болото, – значит, ей в другую сторону.

Стараясь не задевать мокрые ветки, Устинья осторожно направилась, как она надеялась, к озеру. С каждым шагом ее все сильнее одолевала жуть. Что если… она осталась… одна… Одна, уцелевшая после нашествия упырей… во всей волости… Куприян… Демка… Прочие барсуковские, мужчины и женщины, ее подруги… Нет, не может быть! Гроза разогнала упырей, люди успели спастись… А мысль бежала вперед, рисовала ей молчаливый берег озера, лежащие тела… Пустые Барсуки, навсегда покинутые избы… Вымершее Сумежье, Мокуши, Песты, Велебицы… Устинья так сильно вздрогнула, что плечи передернулись: вообразила родную волость, населенную одними упырями. Да нет же, прошла самая страшная ночь в году, они больше не посмеют выйти из болота… Ее и тянуло ускорить шаг, и страшно было это сделать. Она хотела скорее увидеть, к чему привел ночной набег, и боялась этого зрелища. Нетерпение победило страх – Устинья почти побежала, уже не обращая внимания, что каждая задетая ветка окатывает ее холодными брызгами.

Пока она шла, совсем рассвело. Деревья поредели, впереди блеснуло озеро. Устинья вышла на поляну, боязливо огляделась. И снова вздрогнула, прижала руку ко рту. На траве лежала какая-то баба – по одежде Устинья не признала ее, а на залитое кровью мертвое лицо бросила лишь один взгляд и тут же отвернулась.

Постояла, закрыв лицо руками и судорожно сглатывая. Ей все это не приснилось. И куда теперь идти? Пробираться скорее домой, в Барсуки? Надеяться, что Куприян и Демка уже там? Или… обходить поляны и искать их… их тела?

Оглядев озеро и сообразив, где находится, Устинья повернула в сторону Барсуков. Поскорее пробежала поляну, больше не глядя на мертвую бабу, вступила в лес… и отшатнулась, наткнувшись взглядом на что-то живое.

В первый миг подумала, что это упырь, и замерла деревцем – понадеялась на защитную силу лесного колечка. Но встречный уставился прямо на нее единственным глазом: хоть и жуткий с виду, он был на белом свете зряч.

– Д-дед Замора… – прошептала Устинья. – Ты ли?

– Ты жива, упыриная невеста? – хмыкнул в ответ старик. – Я думал, тебя первую под белы рученьки в Черное болото увели…

– Дед Замора! – Устинья заломила руки. – Ты не знаешь, где мой дядька? Где Демка сумежский? Ты не видел их? Они живы?

– Дядька твой на Гробовище. А Демка… тебе ли не знать?

– Откуда мне знать! Где он, скажи на милость? Он жив?

– Ты ж сама увела его… – Старик прищурил на нее единственный глаз.

– Куда увела?

– Не знаю, не знаю… Видел, ты вела его, а он шел за тобой, будто барашек на веревочке.

– Я его и не видела… Где это было-то? Куда… вела?

Дед Замора видел Демку с девкой, которую принял за Устинью? Ее затрясло, и уже не от холода мокрой одежды.

– Дедушка, где ты их видел? – настойчиво повторила Устинья. – Покажи мне!

Дед Замора молча сделал ей знак идти за ним. Провел ее по тропке, вывел на маленькую полянку, шириной в три-четыре шага. Из-за тесноты здесь не было никаких следов ни гулянья, ни, к счастью, упыриного пиршества.

Зато на песке отпечались следы. Кто-то прошел здесь – с травы на песок, с песка – в воду. Прямо в воду. Ближние к воде следы уже замыло волной, но было ясно видно: тот, кто вошел здесь в озеро, не вышел назад.

– Как же…

Устинья оглянулась, но старика не увидела: он пропал, скрылся снова в зарослях, пока она, заледенев, разглядывала эти следы. Не может быть, чтобы это был Демка. Может, кто-то другой… купаться полез, а выплыл на другой поляне… Так Устинья старалась успокоить себя, но не получалось. От цепочки отпечатков веяло безнадежностью. Последний путь – в один конец… Душу заливало холодом.

Устинья прижала к груди руку с лесным кольцом. Потерла его пальцами другой руки. Демкино лесное колечко… Накатило ясное чувство: это кольцо – все, что ей осталось. Нету больше в белом свете того, кто его ей принес. Нигде нету – ни в Барсуках, ни в Сумежье. Озерная трава шелестела, мелкие волны полизывали берег. А Устинья ощутила себя такой одинокой, будто на свете нет больше ни одного живого человека. Она и не заметила, как много места в ее душе постепенно занял Демка сумежский. Сама толком не зная, в какой день это случилось, она приняла его как свою судьбу. И вот он исчез – вместе с ним исчезло ее сердце, счастье, будущее. Мысль искала, на что опереться, обо что согреться, – и находила лишь пустоту.

– Да что же это такое? – во весь голос закричала Устинья, вдруг переполнившись обжигающе-холодной ярости. – Да как ты посмела, тварь проклятая! Господи Боже, да почему же ты меня не услышал? Тысячу раз я к тебе взывала: взыщи, Господи, душу девы Евталии, коли возможно, помилуй! А ты, Евталия-дева, в гробу не сиди, перепелкой серой в дубраву лети… Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…

Теперь она вспомнила хорошо знакомые слова; вера ее взлетела острым копьем, достигла наивысшей силы, грозя обломиться…

Пока она говорила, озеро впереди забурлило. Устинья видела, как расходятся, разбегаются все шире волны от какого-то источника на глубине.

С утреннего неба золотистым копьем пал светлый луч и коснулся бурлящих волн. Выговорив «аминь», Устинья замерла. Душа ее затрепетала, готовая покинуть тело и взлететь.

В светлом луче появился некто… похожий на человека, но не человек. Златокудрый юноша с лицом ясным и добрым. Нет, не тот царевич, который когда-то ей воображалася – некто в тысячу раз прекраснее.

Юноша протянул руку к воде. Над кипением волн мелькнула чья-то голова. Потом плечи, грудь… На глазах Устиньи из воды выросла женская фигура. Как живую она видела молодую женщину с длинными золотистыми волосами, в голубом платье. Она походила на покойницу в домовине – и была другой. Бестелесной, как солнечный блик, и все же более живой, чем та. Неужели эта красота принесла Великославльской волости столько зла?

Вот она встала на поверхность воды, вложила руку в протянутую к ней руку юноши. И подняла веки. Голубые ее глаза взглянули прямо в лицо Устиньи.

– Благодарю тебя, Иустина… – прошептал ей прямо в душу нежный женский голос. – Тридевятьдесят лет я на дне лежала. Сгинула без покаяния, злобой людской погубленная. Ты спасла меня, душу мою своими молитвами из плена вырвала.

«Кто ты?» – мысленно спросила Устинья, не в силах шевельнуть губами.

Да что там разговаривать – она не понимала, на каком свете сама находится, не ощущала ни земли под ногами, но собственного тела. Все вокруг поглотило золотистое теплое сияние, и в нем остались только двое – златоволосая дева и юноша рядом с ней.

– Я – Евталия. Та, за кого ты молилась.

Устинья смотрела на нее, пытаясь понять, что за сущность перед ней. Красавица, которую она сама и Демка видели в домовине. Жуткая Невея, плясавшая над той же домовиной. Это одна и та же?

«Евталия? Игоря жена? Полюбовница? Или бесовка Невея?»

– Ни то и ни другое. Не бесовка я, человек. Из Константинополя я была родом, из царства Греческого, в полон попала, не своей воле женой Стремила-витяза сделалась. Морок наведенный обманул его, он погубил меня, да и себя заодно погубил навек».

В мыслях Устиньи чуть прояснилось: если эта Евталия приняла внезапную страшную смерть, то понятно, почему ей не лежится спокойно, почему тянет губить других.

«Зачем ты людей губила, тварь проклятая? – От ярости Устинья не могла говорить. – Куда ты увела…»

– В том гробу была не я. Злая сила, бесовская, облик мой украла, именем моим прикрылась. Такова природа ее – мужчин она губит из злобы, женщин – из зависти. Тридевятьдесят лет я у нее в плену томилась, и помолиться за меня было некому. Пока ты не стала Бога за меня просить.

Накатила растерянность. В гробу была не она? Другая? Так их две?

«Но кто же она?» – мысленно воззвала Устинья.

Она закричала бы, но не могла даже шевельнуть языком.

– Она – дух нечистый, дьяволица. Тысячи лет она по миру скитается, по воле сатаны людей губит: рожениц, детей, всех, кого достанет. Звалась она Обезуф, звалась Гилу, звалась Звездой Маргалит, Иродиадой и еще сотнями имен. Да только конец ее проискам один: святой Сисиний и архангелы имеют власть связать, ее, запечатать и прогнать. В ваших краях зовется она страшительная Невея, что значит – Неведомая, из всех злых духов губительных старшая. Притвориться она может чем угодно – мухой, зерном, соринкой, пылью, зверем или птицей, змеем-драконом. Любой человеческий облик ей принять ничего не стоит. Теперь я на суд Божий уйду, более она моим обликом прикрываться не сможет. Но зло, ею принесенное, на земле останется.

«Зачем она Демку погубила?»

– Из мужчин ненавистнее ей те, в ком она видит родство с давним ее врагом – Сидеросом, демоном с железным телом. От кого чует она дух железа. Не могла она его взять без того, чтобы он с ней кольцом обручился – не одним, так другим. Для нее он – сын Сидероса, ее врага ненавистного.

– Где он, Демка? – Желанное имя сняло чары, Устинья обрела голос. – Он жив? Скажи, что он жив!

Евталия покачала головой:

– Не жив он и не мертв, между тем и этим светом пребывает. Жаждет нечестивая Гилу его погубить, да подступиться не может. Две силы в нем – сила огня небесного и сила волка. Боится она их. Своим кольцом она силы его сковала, да отнять не может. Но это не навек. Придет зима, уснет огонь небесный, остынет вода – вот тогда…

– Как же нам ее избыть? – Устинья заломила руки, загоревшись от желания бежать и что-то сделать, пока не поздно. – Как мне его спасти?

– По Божьему повелению власть над нею имеет святой Сисиний, а меч пламенный ему дает ангел Сихаил. Позови их на помощь – они изгонят страшительную Невею и всех сестер ее…

– Но где же мне найти их?

– Больше я тебе ничем не помогу. Прощай, Иустина. Извлекла ты меня из плена мрачного, теперь пойду я своей дорогой, ждут меня. – Евталия оглянулась на блистального юношу, державшего ее за руку. – Да пребудет с тобой сила Господня, да помогут тебе святые святители, как ты помогла мне. Буду за тебя молиться, как ты за меня молилась. Прощай.

Светлый луч начал бледнеть, а с ним вместе и они оба – девушка в голубом платье и златокудрый юноша в белых одежда. Что-то широкое мелькнуло над их головами, померещилось движение огромных белых крыльев – и они исчезли.

Устинья бесчувственным мешком осела на песок – все кости в теле будто растворились. Новый день набирал силу, встающее солнце самому себе слало тысячи улыбок, отраженных в гладких водах озера. Позади шумел на плотном ветру еловый бор…

Никак не удавалась собраться с мыслями. Устинья понимала: через ее молитвы и Божью волю случилось нечто очень важное. Носивших имя Евталия на самом деле оказалось две! Настоящая Евталия – безвинно погибшая тридевятьдесят лет назад женщина, княжеская пленница из Царьграда, спасена из тьмы междумирья. А нетленной на Гробовище лежала вовсе не она, не красавица-гречанка, которую путаные и противоречивые древние предания сделали то девой при источнике, то женой Игоря, то полюбовницей. Это была, прикрываясь ее именем и обликом, сама Невея – старшая из лихорадок. Прочих ее имен Устинья не запомнила, но осознала, какие жуткие древние силы всплыли вдруг из Игорева озера. Думая об этом, Устинья себя саму ощущала сделанной из хрупкого льда и боялась шевельнуться, чтобы не разлететься на кусочки. Ей нельзя разлетаться – она одна теперь кое-что понимает в происходящем.

Больше Невея не сможет морочить людей, прикидываясь неведомой святой. Но многим ли оттого легче? Зло, ею принесеное, на земле останется…

Святой Сисиний… Где же его искать? Он, поди, давно умер, коли в святые попал! Устинья огляделась, будто надеялась, что осока и березы позади дадут ей ответ.

И наткнулась взглядом на следы, уводящие в воду.

Ее снова затрясло, и она с трудом встала на ноги. Сделала шаг к воде и остановилась. Что же делать? Евталия спасена, а Демка? Где он? Неужели он…

Не жив и не мертв, сказала Евталия, между тем и этим светом пребывает. Но может окончательно уйти на тот свет, когда остынет вода и Невея выпьет из него горячую жизнь, такую для нее сладкую. С самого начала, с того дня, когда Демка и Хоропун обнаружили деву в домовине, она подбиралась к нему. Как ей удалось? Какой случай отдал добычу в ее цепкие холодные руки? Своим кольцом она силы его сковала, сказала Евталия. Каким кольцом?

От боли навалившегося горя заломило во лбу. Устинья прижала пальцы к глазам, давя грозящие прорваться слезы. Нельзя терять власти над собой, нужно что-то делать. Неужели Евталия спасена – а Демка сгинул? Глубоко дыша открытым ртом, Устинья старалась подавить рыдания, справиться с ужасом. Нет, она не позволит ему пропасть! Ведь еще не поздно, до осени еще далеко.

– Где ты там? – прокричала Устинья, с ненавистью глядя в воду озера – обиталище «незнамых сестер». – Ты, бесовка проклятая? Ты его не получишь! Он мой! Я на тебя, тварь скверную, управу найду! Хоть всю землю и небо пройду, сыщу хоть самого святого Сисиния – а тебя одолею!

Шелестела озерная трава. Шумел за спиной бор. На серебряно-голубой глади озера качались безмятежные улыбки солнца…

Часть третья. Подземный колокол

Глава 1

Стучат…

Устинья очнулась, в душе разлилось облегчение: она спала и видела сон! Она бродила по берегу Игорева озера, а под ногами были сплошь лужи и везде шевелились змеи. Она смотрела под ноги, чтобы не наступить на какую-нибудь, но почему-то не бежала оттуда, что-то держало ее на топком берегу. Потом она взглянула на воду – там показалась лодка… Нет, это не лодка, это гроб. Тяжелая дубовая домовина без крышки медленно плыла мимо нее, в домовине кто-то лежал. Это мужчина… Устинья увидела лицо… лицо Демки. Белая рубаха, глаза закрыты, руки сложены, в руках горящая свеча. «Нет, нет! – закричала она во сне. – Демка ты ведь не умер! Ты жив! Скорее вылезай из гроба, а не то тебя накроет крышкой, и ты сгинешь, как Святогор-богатырь!» Но Демка не отвечал, даже не шевелился. Так и лежал, как покойник. Она бежала за ним, стараясь догнать уплывающий гроб, поскальзывалась, чуть не падала…

Мысли о дубовой домовине преследовали Устинью. Утром после той жуткой ночи, выбравшись из зарослей на Гробовище, она застала там немало народу и в самой середине толпы – своего дядьку. Уцелевшие участники купальских игрищ голосили над родичами – погибшими, ранеными, больными. Эта ночь обошлась окрестным деревням и погостам не дешевле давнего нашествия литвы. Несколько десятков человек оказалось убито или искалечено, и Куприян, по плечи в крови, перевязывал обкусанные руки и ноги обрывками праздничных рубах. Покойников грузили на телеги, но все понимали, что хоронить их на жальнике нельзя – придется везти в Лихой лог и класть там, где раньше оставляли погубленных обертуном.

Кроме раненых, имелись и больные. Те, в основном девушки, с кем плясали лихорадки, теперь были в жару и ознобе, иные не смогли даже сами добраться домой.

– Где эта жупелица скверная! – слышала Устинья, приближаясь к поляне. – Да я ее сейчас в прах размечу!

Перед часовней «девы Евталии» стоял Чермен, староста погоста Волоты, лежавшего немного выше по Ясне, – рослый мужик с длинной темной бородой, в которой белели две пряди седины. Чермен был из числа богатейших людей волости, умелый и удачливый хозяин, человек храбрый и властный. Имея семерых взрослых сыновей и восемь дочерей, он распахивал столько земли, сколько не во всякой деревне имеют, старшие внуки пасли целое отдельное стадо. В Волотах его слово было законом не только для родичей. Теперь он, с топором в руке, проталкивался через гомонящую толпу к часовне. Его праздничная рубаха, отделанная красным шелком, была вся в крови, в грязи и порвана в нескольких местах, борода растрепана, густые темные волосы всклокочены, синие глаза пылали яростью. Еще недавно он был одним из лучших в волости кулачных бойцов; явись в Великославльскую волость какой враг, его бы без споров выбрали воеводой. На братчинах Ильина дня именно он всегда забивал бычка.

В испуге Устинья спряталась за толстую березу: подумала, не на нее ли Чермен ополчился. Но он нацелился на другого ворога.

– Сейчас я со святой вашей переведаюсь! – яростно гремел Чермен. – И хвори от нее, и упыри от нее! Довольно ей людей морочить, больше уж я в обман не дамся! В труху бесовку искрошу!

«Поздно», – подумала Устинья. Разве они с Куприяном не пытались с самого начала сказать людям, что не добрую силу вынесло из озера в домовине, что не принесет мертвая дева блага волости? Сами же и оказались виноваты: на Устинью «Евталия»-Невея наслала непросып, а других исцеляла от хворей, которые сама же и навела, поддерживая свою славу «защитницы».

Устинья не ошиблась. Под мощными руками Чермена тяжелая крышка домовины, вытесаная из половины дубового ствола, отлетела, как берестяная. Чермен занес топор… и замер.

Домовина оказалась пустой. Устинья, осторожно пробравшись ближе, тоже заглянула в домовину – с трепетом и ненавистью. Ничего. Старая, слежавшаяся солома. Никакого тела – ни прекрасного и цветущего, ни ссохшегося и страшного. Разоблаченная, Невея больше не старалась продлить обман. Она добилась своего: ее сестры собрали обильную жатву, упыри из Черного болота получили выход в белый свет. А она, многократно усиленная, вернулась в озеро – обычное место обитания всего ее рода.

– Поздно, брат! – сказал Куприян. – Раньше надо было крушить. А теперь уже сбежала девка.

Чермен, с искаженным яростью лицом, с размаху ударил топором пустую домовину, так что вся часовня содрогнулась.

– А ну, молодцы! Давай сожжем эту мерзость! Чтобы ей, твари, воротиться было некуда!

Его сыновья и прочие мужчины притащили остатки дров, заготовленных для купальских костров, обложили домовину. Чермен сам выбил огонь, бормоча что-то. Огонь занялся охотно, стал быстро пожирать топливо. Задымили стены часовни. Вскоре вся она превратилась в огромный костер, и народ подался прочь с поляны, изгнанный дымом, жаром и потоками искр. Пламенели щели между бревнами, с грохотом рушилась черная кровля. Возвели эту часовню в один день – сгорела она еще быстрее. Народ разошелся с проклятого места, вся округа была охвачена горем и ужасом.

Но оказалось, что жуткая купальская ночь была только началом…

* * *

Опять деревянный стук. Он-то ее разбудил, сообразила Устинья, но тот звук, от которого просыпаешься, не помнишь. Она села на своем тюфяке. Сердце билось быстро и тяжело. Устинья прижала к груди руку с кольцом. Теперь она не снимала его никогда, чтобы не пропустить выходцев с темного света, когда бы и в каком бы облике они ни появились. И этот сон про Демку в гробу – тоже знак?

– Что там за неладная сила опять колотится? – послышался с коника недовольный голос Куприяна.

В избе было совсем темно – внутреннее чувство подсказало Устинье, что перевалило за полночь. Еще не миновала пора самых коротких ночей, но сейчас шел промежуток полной темноты. Душновато: заслонки на оконцах плотно задвинуты.

Опять стук. Вкрадчивый и притом настойчивый. Без слов молящий: отворите мне, отворите! А не хотите – я все равно войду, не отступлюсь!

Устинья перекрестилась – с усилием, будто некая сила ей мешала. Уже третий раз подряд этот стук будил их с Куприяном в самую темную пору короткой ночи после Купалий. Ясно было, что от ночных гостей не стоит ждать добра. Даже Черныш, которого они третью ночь брали в избу, чтобы его не разорвали во дворе, забился под скамью и только поскуливал. Но Устинью бросал в дрожь не только страх, но и мучительное сомнение. Кто это пришел? Мысль металась – упыри или… Демка? Сколько рассказывают баек о мертвом женихе, что приходит за живой невестой и пытается увести ее в свой новый дом – в яму на жальнике. День и ночь мысли Устиньи крутились возле Демки – прошлых встреч и разговоров с ним, его недавнего исчезновения, попыток придумать, как его спасти… Нечему будет дивиться, если он придет за ней. Если он позовет, если она опять услышит его голос – хватит ли у нее сил противиться? Она твердо знала, что хочет быть с ним – но хочет вернуть его в белый свет, а не уйти за ним на темный. Однако он тоже не хотел идти за Невеей – как-то же та его заставила?

И мучили сомнения – а вдруг он придет с какой-то вестью? Сам научит ее, как оделеть Невею и его вызволить?

Неслышно Устинья соскользнула с лавки и подкралась к оконцу. Стук возобновился – более нетерпеливый, веселый. Там снаружи знали, что она близко.

– Устиньюшка, душа моя… – зашептали снаружи. – Отвори оконце, дай взглянуть на тебя хоть одим глазочком. О тебе, моя желанная, все мысли мои. Выйди, не бойся. Это я, жених твой.

Устинья стояла неподвижно, пальцами левой руки сжимая кольцо, надетое на правой. Этот голос не мог ее обмануть: он был скрипучим, шелестящим, неживым. Из щели оконца веяло болотной гнилью. Пока голос молчал, можно было, прислушавшись, разобрать, что у соседей тоже стучат, тоже что-то бормочут. Вся деревня была полна нежеланных гостей из Черного болота. В первую ночь после Купалий, еще пока все не опомнились от потрясения, кое-кто открыл на стук и на голос погибших у озера близких. Утром две избы стояли с дверями настежь, а внутри – никого живого, одни ошметки кровавые. Не сбылись надежды, что упыри вышли из болота только на одну ночь и, прогнанные Громовым Ильей, больше не вернутся. Они возвращались.

«Сами мы и виноваты! – прямо объявил Куприян, когда к нему прибежали обезумевшие от ужаса барсуковцы, с криками, что-де Заботино семейство и Мильшу с домочадцами упыри ночью растерзали по косточкам, что ж это деется! – Сидели они в болоте, пока кольцо каменное им путь затворяло. А мы его разрушили, камни в болото пометали. Вот они теперь и ходят, как к себе домой».

На вторую ночь еще одна изба опустела. Все в деревне знали, что стучатся упыри, но все же как-то они уговорили Зорку открыть – видать, прикинулись мужем ее, что на озере пропал. Мужики было предлагали нести ночью дозор, жечь огонь, но Куприян отсоветовал: пустое дело. Не боятся злыдни огня. Подкрадутся сзади, прыгнут на плечи, и с головой проститься не успеешь…

Многие жители бежали из Барсуков, к родне в другие деревни и погосты. По волости разлетались жуткие вести. Ясным днем приезжали люди из Сумежья – разузнать. Заодно спросили, не видал ли кто Демку – Ефрем обыскался, но после Купальской ночи никто его не видел. Устинья промолчала. Никто так и не узнал, что сгинувший сумежский молотобоец был ее женихом, и ни от кого она не ждала помощи.

– Отвори, Устиньюшка… – шептал голос. – Выйди, не бойся. Я тебе тайну открою… К нему отведу…

Голос был так близко, что казалось, губы говорящего касаются щели на краю заслонки. Подумав об этом, Устинья живо вообразил, как это может быть: безногий упырь сидит на закорках у слепого и безрукого, вот потому и говорит в самое оконце! Она так ни разу за три ночи и не осмелилась выглянуть, но узнала голос. Это он говорил ей однажды ночью, среди леса: «Ты теперь моя невеста, Устиньюшка. Повезу тебя в Новгород, покажу отцу-матери, боярам, князю Игорю Буеславичу…» Уже потом она сообразила: в Новгороде ведь сейчас другой князь, а Игорь Буеславич жил почти триста лет назад! Только для того он все еще княжит, кто сам триста лет назад перестал жить.

Но и сейчас, слушая ласковые уговоры и посулы, Устинья невольно видела перед собой того «сына боярского» – златокудрого, синеглазого, нарядного да любезного… Не будь у нее лесного кольца – поверила бы. Но не ложная красота ночного гостя ее смущала. Тайна! Есть тайна, которую ей нужно знать. Кроме души, все она отдала бы за эту тайну – как вызволить истинного своего суженого. Чтобы не пришлось потом, как раньше за Евталию, день и ночь молить Бога за раба Божьего Демьяна.

День и ночь молить… Устинья стояла, прижавшись к стене, за которой ждали ее упыри-калеки; если бы не бревна, легко коснулась бы их рукой. А они бы взяли эту руку и отгрызли…

Вернулись мысли об иночестве: за высоким тыном Усть-Хвойского монастыря ее не достанут эти «женихи» из Черного болота!

Но нет. Чтобы прийти в монастырь, ей сначала нужно овдоветь. А перед тем – вернуть жениха, выйти замуж и вырастить четверых детей.

– Да вы не уйметесь, неладная сила!

Куприян слез с коника и подошел к оконцу, с батогом в руке.

– А ну пошли вон! – гаркнул он и врезал батогом по стене; Устинья в испуге отшатнулась. – Стану я, раб Божий Куприян, на восток лицом, увижу на восточной стороне святого Кузьму и Демьяна; идут на Божии колеснице, в руках несут тридесять замков, тридесять ключей. Святой Кузьма и Демьян защитит, соблюдит и сохранит меня, раба Божия Куприяна, и рабу божию Устинью от колдуна и колдуницы, от упыря и упырицы, от семидесяти семи бесовок-лихорадок. Святой Кузьма и Демьян запирает замками, тридесятью ключами. В щиту огненном, в тыну железном, в горе каменной, за воротами каменными от земли до неба, с востока до запада, с севера до лета, со всех четырех сторон…

Еще какое-то время Куприян расхаживал перед оконцем и плевал в щель, но Устинья отошла. Внутреннее чувство подсказало ей – двор опустел.

– Принимает ключи щука глотуча, сглотнула и ушла под бел-горюч-камень. Ту щуку не добыть колдуну и колдунье, ведуну и ведунье…

Куприяну были ведомы «сильные слова», способные изгнать упырей со двора. Но не более чем до следующей ночи. И что откроет утро – чья еще изба окажется вымершей?

* * *

Опять стучат…

Еще не открыв глаз, лишь поняв, что ее разбудило, Устинья ощутила прилив усталой досады. Неужели опять – они теперь приходят дважды за ночь?

Прокричал петух. Петух? Устинья открыла глаза – легко было различить стены и утварь, стало быть, уже рассвет. Ночь прошла, и упырей теперь не будет… до новой ночи.

Стук повторился. Стучали не в оконце, а в дверь.

Устинья в рубашке подошла и прислушалась. Несмотря на явный приход утра, она медлила, не решалась не только открыть, но даже окликнуть гостя.

– Устя! – донесся из-за двери женский голос. – Устяша, ты здесь? Вы живы? Это я, Людинка!

Устинья колебалась, но пристыдила сама себя: уже утро! Петухи кричат! А если упыри разгуливают и по утрам, то все равно не уберечься.

Людинка заскочила в избу так проворно, словно за ней гнались – даже не стала ждать, пока Устинья выйдет на крыльцо, чтобы ее пропустить.

– Устя! Я к тебе!

– Что у вас там?

Выглядела гостья испуганной. Уж не съели ли за ночь всех ее домочадцев?

– Приходили к вам ночью?

– Ну а как же? Ко всем приходили, да?

– Они опять тебя звали. – Людинка прислонилась спиной к закрытой двери. – И в те ночи, и в эту. Стучат и зовут: Устинья, Устинья! А Перенежка и говорит… ты знаешь, она у нас третью ночь ночует. Боязно ей одной-то в пустой избе… Вот, она говорит: за Устиньей нежить ходит. Она им нужна. Если возьмут ее, нас оставят. Утром пришла к нам тетка Хавра, стали они толковать… И сколько наговорили, что у меня волосы дыбом! Они да моя бабка Прося. Столько набредили…

– Что набредили-то? – К девушкам подошел Куприян.

Едва проснувшийся, растрепанный, он был хмур и очень напоминал волхва, которого боятся.

– Что, мол, за Устей упыри пришли. И что лихорадок она приманила. Она же «плетень» вела, когда они появились. А когда упыри полезли – ее никто не видел. Думали, ее первой увели, а она воротилась. И что весной Демку Бесомыгу в Сумежье изурочила, а потом сама в «спящую немочь» впала и душу погулять отпустила, пакости разные творить.

Устинья закрыла лицо руками, прячась от этого бреда. Упоминание Демки – никто ведь не знал, кто он для нее, – сделало глупые попреки еще больнее.

– Ну, вот, Перенежка и говорит, увырья старая: мол, надо Устинью на болото отвести и в том каменном кольце оставить. Мол, как они опять пойдут – увидят ее, заберут с собой, а нас больше не тронут…

– От неистовая сила! – Куприян хлопнул себя по бедру.

Устинья прижала руку с кольцом к сердцу. Представила себя в лесу, на конце гривы среди болот. В остатках кольца из валунов, перед опрокинутым идолом каменным… ждущей ночи…

«Они не увидят меня!» – хотела она сказать, но смолчала. Людинка всегда была ей подругой, теперь вот пришла предупредить, но о силе лесного кольца и ей лучше не знать. Люди страшно напуганы, озлоблены, многие потеряли кого-то из семьи. Многие больны – из тех, кто был на Гробовище, когда там бесновалась Плясея-Невея. И если ее сочтут виновной… Если ее просто оттащат на то заклятое место и оставят, привязав к дереву, ждать женихов из болота, это будет еще не худший исход. Озверевшие от страха бабы могут прямо тут разорвать.

– Пойдет она, Перенежка, сейчас языком трепать по дворам, – огорченно продолжала Людинка. – Как бы народ того…

– Я этому народу… – мрачно пригрозил Куприян. – У Перенежки язык отниму – пусть как хочет объясняется.

Устинья молчала. Мир за дверью избы с приходом утра не стал дружелюбнее. Теперь ей угрожали не только мертвые чужаки, но и живые, ее друзья и соседи. Припомнят ей все, даже то, что родной отец ее был попом в Марогоще, а значит, она от рождения причастна к тайнам того света. Все страхи и нелепости последних месяцев сходились на ней, будто темные копья, готовые пронзить. Среди таких страхов и мирным людям придет в голову: если от нее избавиться, все это прекратится.

Но куда ей деваться? В Марогоще осталась ее крестная, больше у них с Куприяном родни нет. Но если упыри и недуги расползутся по волости, слухи о ее винах живо долетят до Марогоща, там ее никто укрывать не станет. За тридевять земель надо бежать…

В дверь постучали. Все трое в избе вздрогнули, у Устиньи упало сердце. Уже? Начинается? Там за дверью мужики с кольями и бабы с ухватами?

– А ну отойдите… – Куприян подумал о том же и решительно отодвинул девушек от двери.

Разлохмаченный, босой, с пустыми руками, он в этот миг выглядел угрожающе – незримые шишиги-помощнички одевали его силой темного света.

– Ну… – начал он вызывающи, но осекся.

– Добро в дом, дядька Куприян! – раздался мальчишеский голос, несколько неуверенный – видно, гонца напугало явление грозного хозяина.

– Эва! – Куприян удивился. – И тебе добра, а ты кто?

– Тимоня я, бабы Параскевы внук! Из Сумежья.

Устинья выскочила к двери и во все глаза уставилась на отрока лет двенадцати. Из Сумежья! Душу облило радостью – может, они там что-то проведали о Демке? Но тут же она сама себя осадила: видать, Параскева прислала узнать, не проведали ли о нем чего-то здесь.

– И что тебе надобно, Тимоня? – спросил Куприян.

– Просят тебя, дядька, нынче к полудню на Игорево озеро прийти, к Змееву камню.

– Кто просит?

– Бабка моя Параскева. А до того она к Егорке-пастуху ходила, толковали они о чем-то. Теперь вот меня к тебе послали, а Мельча еще третьего дня за Миколкой монастырским уехал.

Устинья взглянула на Куприяна, и тот со значением ей кивнул. Не успев обдумать, что означает это собрание людей куда мудрее ее, Устинья мигом решила:

– Я пойду с тобой!

Глава 2

К Змееву камню – означало в избушку деда Заморы. Устинья не раз видела ее, но внутри не бывала, и теперь вступала в низкую дверь с робостью и трепетом. Очень старая, чуть покосившаяся, избушка с дерновой крышей с грубым изображением на коньке крыши, вырезанным из комля, – такого толстого, что казалось, крыша сейчас просядет под его тяжестью, – как нельзя лучше могла бы служить входом на темный свет. Но Устинья не боялась – даже обрадовалась бы такому ходу и ради надежды отыскать Демку полезла бы туда без колебаний. Отыскать, где бы он ни находился.

Войдя вслед за дядькой, она поначалу, после яркого летнего дня, увидела только темноту. Огня не горело, единственное небольшое оконце прикрывала зелеными лапами старая ель снаружи, так что света сюда почти не проникало.

– Добро в дом! – сказал Куприян.

– И тебе добра! И тебе! – ответили несколько голосов из мрака.

Устинья вздрогнула: кто здесь? Шишиги деда Заморы? Уж у него-то помощнички будут похлеще всех прочих…

На коротких лавках сидели некие гости; темнота прятала их лица.

– Что это ты, брат Куприян, девку притащил? – сказал знакомый голос, и Устинья с облегчением узнала Егорку.

– Боюсь одну дома оставить. Садись. – Куприян показал Устинье место возле печи. – Народишко озлобился со страху, виноватого ищут…

– Тут озлобишься, – вздохнул другой гость, и Устинья разглядела Миколку.

На душе совсем полегчало: Миколке она доверяла, если он здесь, то ничего страшного не случится.

– Что у вас стряслось? В самую горячую пору всю работу бросил! – пожаловался третий.

Дверь оставалась открытой, глаза Устиньи уже привыкли к темноте, и она разглядела незнакомого ей мужчину. Уже в годах, плечистый, с седой короткой бородой, выглядел он тем не менее сильным и бодрым.

– Обожди, Кузьма, – ответил ему женский голос, и Устинья заметила, что рядом с ней у печи сидит не кто иная как старушка Параскева. – Сейчас Илья подойдет, и побеседуем.

Несколько мгновений все сидели в тишине. Казалось бы, немолодые люди, всю жизнь знакомые, найдется, о чем поговорить. Но тишина подчеркивала значимость этого собрания – не для обыденной болтовни, не для толков об урожае. Устинья тревожилась все больше и больше. В густом полумраке, в тишине эти люди, которых она знала, сколько себя помнила, становились как будто больше, значительнее. Будто это и не люди вовсе…

Мощный стук в косяк прозвучал ударом грома, и Устинья едва не подпрыгнула от неожиданости.

– Вот и он, – обронил Миколка.

– Бог в избу! – прогудело из дверного проема.

– Лезь в избу! – шепнуло из угла в ответ.

Только сейчас Устинья заметила невысокую фигуру в дальней тени. На первый взгляд подумалось – это сам идол каменный, и лишь потом она разглядела деда Замору. Показалось вдруг, что он сам и превращается в тот идол. Или идол – в него.

Проем отворенной двери потемнел: кто-то с трудом протискивался внутрь, огромный, как медведь.

– Здорово, братия! – Войдя, новый гость даже не смог полностью разогнуться. – Есть тут где сесть?

– Здорово, Илья! – Куприян встал и усадил его подле себя.

И Устинья узнала пришедшего: это же Чермен из Волотов, по-крещеному – Илья. Раньше Устинья над этим не задумывалась, но теперь поняла: могущество Чермена заключено не только в многочадии, силе и богатстве.

Теперь их стало семеро: пять мужчин и две женщины. Маленькая изба показалась тесной, как лукошко; воздух сгустился, в нем повеяло прохладной силой текучей воды и свежим, возбуждающим духом грозы. Устинья затаила дыхание, чувствуя себя так, будто вдруг вознеслась на небо, прямо в сердце тучи.

– Ну, братие, мудрая чадь! – Миколка слегка хлопнул себя по коленям, давая понять, что пора приступать. – Такие дела у нас творятся, что сидеть сиднем больше нельзя, надобно что-то делать. Две беды у нас. Первая беда: страшительная Невея, всем лихорадкам-бесовкам старшая, в волости у нас поселилась. Неведомой святой притворилась, ложным благом людей подманивала, а сама в добычу сестрам их отдавала. Не выведем ее – обезлюдеет наша волость.

– А сама сбежала, тварь! – буркнул Илья-Чермен, вспомнив свою попытку запоздало извести злодейку.

На Гробовище вместо весенних цветв чернело пятно гари. На соснах с обгоревшими нижними ветками вокруг еще висели, частично обугленные и грязные, те полотна, рушники и мотки пряжи, что женщины волости приносили в дар «святой Евталии».

– Вторая беда, – продолжал Миколка, – литва мертвая из болота полезла. Трижды по девяносто лет ее кольцо каменное на темном свете держало, изредка один-другой прорывались, а теперь сломан замок, растворены ворота. Так и будут каждую ночь ходить, людей отлавливать, пока…

– Не обезлюдеет наша волость, – повторил на ним Егорка.

– Третья беда еще, – добавил Куприян. – Уволокла Невея с собой Демку сумежского, теперь он где-то в навях, сам ни жив ни мертв.

– Так вот он куда… – всплеснула руками Параскева. – А Мавронья волком воет, де увели лиходейки-бесовки крестничка ее…

– Увели, – подтвердил Куприян. – А Демка ныне – один из нас, нашей братии…

– Это точно так! – поддержал Кузьма. – Он ко мне работать приходил, для тебя, Илья, стрелы мы ковали. Как же она поймала его, Куприян?

Дядька глянул на Устинью и знаком велел ей говорить.

– Кольцо, – тихо сказала Устинья. – Я поняла. Демка ее, Невею, на Гробовище первым нашел, она его первого увидела, понравился он ей. Хотела сразу себе забрать, отметила, да мы его вылечили. Хотела она обручиться с ним, его колечко лесное у меня выманивала: моей матерью прикидывалась, «сыновей боярских» – тех упырей-калек ко мне подсылала, и Настасею тоже, та все ходила, колечко выпрашивала. Да я не отдала никому.

– А почему то колечко у тебя? – спросила Параскева, судя по голосу, улыбаясь в полутьме.

– Я сама с ним обручилась, – тихо, но твердо призналась Устинья. Уже понимала: эти люди повидали столько, что едва ли она их этим удивит. – Он мне его принес. И я никому не отдам. Видно, она сумела как-то ему свое кольцо вручить, вот он и попал в ее власть. Теперь если до осени его не вызволить, погибнет он… как остынет вода. Вы, мудрая чадь… Вы знаете… Есть ли какой способ его найти?

Устинья с надеждой обвела взглядом темные фигуры на лавках. Они сидели плечом к плечу, молчаливые, почти неподвижные, напоминая деревянных идолов старинных капищ.

– Парня-то жаль, – прогудел Илья, – он знатный боец был…

– И работник добрый! – вставил Кузьма. – Ему б еще подучиться – стал бы лучшим в волости кузнецом.

– И парень храбрый! – сказал Егорка. – Волколака одолел же, а?

– Хоть и непутевый, а к крестной матери все же почтительный, – вздохнула Параскева.

– Парня мы не бросим, – сказал Илья. – Да сперва с упыриным войском надобно разобраться. Если им путь не затворить, они скоро от озера по всей волости разойдутся. Ни в одной деревне по ночам покоя не будет. Что же ты, Куприян, позволил кольцо каменное разрушить?

– Она, Невея, людей и научила. Запугала народ, а народ напуганный на всякое зло способен. Под руку ему лезть – самому живым не быть.

– Да ты мог бы…

– Уймись, Илья! – приказала Параскева. – Теперь надо думать, как быть. Куприян, где те камни? Можно их собрать и заново кольцо выстроить?

– Камни можно собрать. Да там не в камнях было дело, а в заклятии. При Игоре заклял кто-то кольцо из валунов, чтобы упырей держать в болоте. Где мы теперь такого мудреца найдем?

– А кто он был-то, тот мудрец? – хмыкнул Егорка. – Неужто Игорь с собой на войну волхвов возил?

Все задумались ненадолго. А потом взгляды один за другим обратились в дальний темный угол, где тихо, как домовой, сидел дед Замора.

– Дедко? – окликнул его Куприян. – Это ж ты и сотворил. Откуда Игорю было в наших краях другого волхва сыскать?

– Я того не говорил, – буркнул дед Замора, дескать, думайте что хотите.

– Сможешь заново кольцо заклясть?

– Заклясть – дело нехитрое, коли Перунова секира на месте лежит. Да упыри уже по всем болотам разбежались. Назад их загнать – вот вам задачка, мудрая чадь!

В скрипучем голосе старика явственно слышалась насмешка: дескать, маловато вашей мудрости для такого дела. Устинью проняла холодная жуть. По одной этой насмешке она убедилась: сколь ни были стары эти знающие люди, а перед дедом Заморой они – юнцы несведущие. Да кто же он такой? Неужто и правда – сам змей, от сотворения мира лежащий в корнях сыра-матера-дуба?

– В тот прежний раз князь Игорь с витязями своими, богатырями, литву в болото загнал, – напомнил Куприян.

– Только князю с витязями такое дело и под силу, – вздохнула Параскева. – Да где его взять?

– В Новгороде есть князь, – сказал Илья. – Мстислав Всеволодович.

– Да куда ему – молод больно! – Егорка махнул рукой.

– А прежнего Игоря уж не поднять из могилы… – начал Миколка и вдруг сам себя перебил. – Стой! Егорка! А помнишь – у старца Панфирия был колокол серебряный, из Царьграла, великой силы чудодейственной. Говорят, если в тот колокол ударить, то Игорь с витязами пробудится.

– Есть такое предание, – подтвердил Егорка. – Да того колокола уже двести лет никто и не видал. Как ушел Панфирий рай искать, пещера его обрушилась и колокол погребла.

– А где была та пещера?

– На Дивном озере. В холме.

Все помолчали: вспоминали берега Дивного озера и окружавшие его холмы. От Панфириевой пещеры там не осталось ни малейших следов, и мысленный взор скользил по лесистым склонам, не находя, за что зацепиться.

– А Невея как же? – шепнула Устинья. – Ее-то не прогонит тот колокол? Евталия сказала, что Невея и сестры ее только одного боятся – святого Сисиния. А его где взять?

– А райских обителях, – смеясь, подсказал Егорка.

– Я бы и туда дошла, только кто бы дорогу указал. Может, вы знаете? – настойчиво спросила Устинья.

Она уже верила, что эти люди знаю дорогу в рай. И даже ключи от него видели…

– Это нам не под силу. – Миколка качнул головой. – Мы в земных делах сведущи, а в небесных нужен кто-то посильнее нас. Может, епископ новгородский…

– А как упырей со всех болот собрать и в кольцо загнать, тоже епископ знает? – с досадой спросил Куприян.

– Нужен нам особенный воин, – сказал Илья. – И умом острый, и сведущий, и храбрый, и могучий…

– Гавриил-Архангел, – подсказал Кузьма.

Устинья ахнула. Через это имя мысль ее метнулась к Демке – она вспомнила, кого он называл Гавриилом-Архангелом.

– Воята! Воята Новгородец!

Никто ей сразу не ответил, но Устинья чувствовала, как тесная изба наполнилась удивлением и надеждой.

– Да уж это был витязь так витязь! – с удовольствием подтвердила Параскева, у которой Воята жил, пока служил пономарем при Власьевой церкви. – Ему и храбрости не занимать, и книги Панфириевы он сыскал да прочел, а сам парень вежливый да ласковый. Я, Устяша, тогда думала: посватается он к тебе, а как года выйдут, станет нашим попом новым, ты при нем попадьей…

– С Великославля он заклятье вековое снял, змея-беса прочь изгнал! – подхватил Илья.

– Касьяна-обертуна упокоил, – добавил Егорка.

– Так надо в Новгород послать, – сделал вывод Куприян. – У епископа совета попросить и Вояту разыскать.

– Верно! Истинно так! – заговорили все разом.

По избушке прокатилась волна радостного облегчения. В мыслях у всех рисовались темные тучи обложивших волость бед, а между ними – ясноглазый витязь с пылающим мечом.

– Только кто же за ним поедет? – спросил Егорка. – Мы с вами стары уже – в такую даль пускаться, да у меня стадо, у Миколки тоже…

– Я бы съездил, да на кого хозяйство оставить? – с досадой сказал Куприян. – И так покос забросил с этими делами, сено гниет, чем буду корову кормить? А там не оглянешься – и жатва. Пусть бы вон Илья пару сыновей отрядил, у него рук в семье много.

– Поезжай ты, брат! – сказал ему Илья. – Я своих молодцев с девками пришлю за твоим хозяйством поглядеть. В Новгород абы кого не пошлешь, человек нужен дельный. С самим епископом, статочно, толковать придется.

– И я поеду, – тихо сказала Устинья.

– Девке-то куда? – удивилась Параскева. – Коли боишься одна – иди у меня поживи, а нет – так у Еленки. Вы же с Тёмушкой подружки?

– Нет, я поеду. Воята… Может, он не захочет с нашими бедами возиться. А я… уговорю его.

Устинья вспомнила, как соткала поясок и научила Вояту этим пояском вызволить Тёмушку из-под власти лешего. Никогда не собиралась просить расплаты за эту услугу, а теперь подумала: придется – напомню про должок. Воята человек честный – платить не откажется.

– А и поезжай! – Параскева передумала. – Может, и правда, девку красную он скорее послушает. Парень молодой, может, не женился еще там…

– Не женился! – уверенно ответила Устинья.

– Ты почем знаешь? – хмыкнул Егорка.

– Знаю, и все.

– Девке виднее! – поддержал ее Миколка.

– Она ведь поповская дочь, – заметил Илья. – Дядька-то ее… известной славы человек, – он метнул на Куприяна многозначительный взор, – а ее, поповскую сироту, епископ выслушает. Может, еще и батюшку, отца Евсевия, вспомнит.

Душа Устиньи рвалась пополам: не хотелось уезжать от Игорева озера, куда увели последниие следы Демки, но что толку бродить в зарослях над водой? Нужно привести того, кто сможет что-то сделать, а витязя лучше Вояты Новгородца ни один мудрец не знал. Дело было не только в его силе и храбрости. Была в поповском сыне из Новгорода та впитанная с раннего детства совершенная любовь, которая делает любой страх несущественным, упование на Господа и стремление сделать жизнь ближнего лучше. Сама весть о том, что за Воятой Новгородцем послано и скоро он, даст Бог, будет здесь, должна была утешить и подбодрить жителей Великославльской волости.

Перед тем как идти домой в Барсуки, спешно готовиться к дороге, – пока Куприян толковал с Ильей, обещавшим дать им еще одну лошадь, – Устинья прошла на тот песчаный клочок берега, где дед Замора показал ей уходящие в воду следы. Следов на песке уже не было – замел ветер, слизала волна. Устинья села у воды. Глядела на осоку, на камешки в мелкой прозрачной волне. Вот это и лесное колечко – все, что осталось от Демки Бесомыги?

Воеводы у нас нету.

Воеводой буду я…

Устинья невольно улыбнулась, вспоминая кулачные бои на Зеленого Ярилу. Тот самый день в году, когда беспутный Демка был гордостью Сумежья, любимцем всех девок волости. День, когда в нем кипела и искрилась жизнь, когда бурлящие силы и задор находили выход и радовали честной народ.

Мне до крови нос разбили

И ударили в живот.

Ну а мне и горя мало —

Все до свадьбы заживет!

Не может такого быть, чтобы эти задор и удаль, лихость, как говорят, смешивая в этом слове восхищение и осуждение, навек сгинули в холодных волнах!

Встав коленями на бурый плоский камень, Устинья наклонилась, набрала в ладони воды и погрузила в них лицо. Новгород! Что там Новгород – пути всего-то три-четыре дня. Она и дальше бы пошла – как та девушка, которой жених являлся в виде сокола. Незачем сидеть здесь, роняя слезы, слезами горю не поможешь. На упырей и Невею нужно сыскать управу – витязя с огненным мечом, с пламенным копием. И не медлить – времени в запасе мало. Пока не пришла осень, не остыла вода…

Глава 3

– А вот и жених наш явился! – прокричала Нилка, челядинка, в дверь избы, с крыльца завидев, как младший поповский сын входит в ворота.

Услышав такое приветствие, Воята в изумлении застыл на месте. Жених? С чего это? Опять, что ли, притащилась баба Ксенья – намекать на Аглаиду, младшую дочь попа Геннадия из Святого Ильи на Славне? Теперь ведь не то, как прошлым летом, когда никто из состоятельных поповских дочерей не хотел идти за поповича, буйного нравом и не пристроенного к делу. Теперь Воята, Тимофеев сын, был писцом у самого владыки Мартирия и пользовался его милостями; свахи готовы были привести для Вояты самых лучших невест, красивых, из честного семейства, с богатым приданым. Но он, пусть события последнего года его изрядно пообтесали и вразумили, под венец не спешил, хотя даже родная мать его не очень-то верила в какую-то никому неведомую невесту, ждущую его в Великославльской волости.

Решительным шагом Воята пересек двор, поднялся на крыльцо. Наклонился, проходя в низкую дверь – на двадцать втором году он еще раздался в плечах, и теперь матушка Олфимья каждый раз опасалась, что сынок застрянет в дверном проеме и своротит косяки. Выпрямившись, огляделся. Заслонка на оконце была отволочена, яркие лучи садящегося солнца заливали избу, и он легко разглядел несколько гостей – двоих мужчин и девушку с косой, что сидела на дальнем конце скамьи, позади них.

Тем временем Вояте навстречу метнулась мать.

– Невеста твоя приехала! – На волне чувств матушка Олфимья кинулась сыну на грудь. – Из Великославля! Ты ждал? Что же мне ни слова не сказал! Хорош сынок – невеста приехала, а я стою, рот разиня!

– Святые святители!

Придерживая мать за плечи, чтобы не снести с дороги, Воята попытался ее обойти. В душе все вспыхнуло от радости, изумления, недоверия. Артемия? Его чудесная лесная невеста, здесь? В его памяти она была так прочно связана с Сумежьем, что явись сюда сама старая Власьева церковь – он удивился бы немногим больше.

– Воята, здравствуй! – раздался взволнованный женский голос. – Прости, что незваны явились, да дело у нас к тебе великой важности… Великая нужда привела…

Тут Воята наконец рассмотрел гостью.

– Устинья! – Он порывисто шагнул вперед, обрадованный почти так же, как если бы и правда увидел Тёмушку. – Ты ли это?

– Не забыл нас! – Устинья робко подошла к нему, но Воята, исполненный радости, живо обнял ее и поцеловал в обе щеки.

Потом обхватил и приподнял над полом, прижав к груди, – сам удивился, до чего сильно обрадовался. Рядом охнула матушка Олфимья, с ней Нилка и Марина, невестка.

– А вот и дядька мой, Куприян. – Поставленная на ноги, смущенная Устинья обернулась к одному из гостей. – А это – Гридя, Черменов сын, из Волотов, он тоже с нами.

– А… а петух где? – Воята деловито огляделся.

Домашние удивились, а Устинья с Куприяном, вспомнив первую встречу в Лихом логу, рассмеялись вместе с ним.

– Петух на хозяйстве! – Куприян тоже подошел обнять Вояту и шепнул: – Упырей отгоняет. Такие у нас дела в волости творятся, что не поверишь. Послали нас мудрые люди – Миколка, Параскева, Егорка, Кузьма с росстани да Илья Чермен. О помощи тебя просить, да чтобы еще к епископу отвел.

– К епископу? – Воята еще сильнее удивился. – К владыке Мартирию?

На честном открытом лице его было ясно написано изумление: да какие же дела творятся в Великославльской волости, если волхв Куприян явился на поклон к архиепископу новгородскому? И не осенью, с боярским обозом, посланным за данью, а среди лета, когда на полях и лугах столько дела?

– К нему. Рассказал бы тебе, да неохота баб пугать. – Куприян покосился на матушку Олфимью и Марину, с жадным любопытством ловивших обрывки их беседы.

– Ладно. – Воята дружески и почтительно похлопал Куприяна по спине. – Давайте-ка присядем и толком побеседуем. Скоро отец вернется, тоже советом поможет, если что.

– Как без отца-то о свадьбе говорить? – поддержала матушка Олфимья. – Сейчас придет, поужинаем. Да и Кирик подойдет, как с делами покончит. А средний сын, Никола, у нас по торговому делу, – обернувшись к Куприяну, пояснила она. – Сейчас в Новгороде нет его – в Торжке с обозом…

– Чьей свадьбе? – Воята, уже забывший, с чего все началось, посмотрел на мать и на Куприяна. – Вы, что ли, Устинье в Новгороде жениха нашли?

– Тебя и нашли! – ответила ему мать, дескать, чего непонятного?

Воята в недоумении воззрился на Устинью. Она вздохнула.

– Матушка твоя нам честь оказала… Объясниться мы толком не сумели, растерялись… Я только сказала, что из Великославльской волости, знакомцы твои добрые, а она и говорит: с тобой, что ли, сынок в Сумежье дружбу водил? Я говорю, со мной. А уж потом поняла, что она нас с Тёмушкой спутала…

– И как там Тёмушка? – понизив голос, спросил Воята, сам не заметив, как просияло его лицо. – Как Еленка?

– У них все благополучно, в Сумежье сидят, на поповском доре. Тебе велели кланяться. – Устинья тоже улыбнулась и понизила голос, глазами договаривая то, о чем Воята и сам должен был догадаться.

– Что… не сватаются там к ней?

– Сватаются наперебой. Да она нейдет ни за кого.

«Тебя ждет», – глазами закончила Устинья, и Воята опустил взгляд в греющем душу смущении.

Прошлой осенью воротившись из Сумежья домой, он не решился пугать родичей полным рассказом о своих приключениях. Все без утайки рассказал только владыке Мартирию, а родителям лишь намекал, что присмотрел в Сумежье девушку, осиротевшую дочь последнего тамошнего попа и единственную наследницу всего хозяйства. Матушка Олфимья живо смекнула: женившись на дочери прежнего попа, Воята, при его роде и связях, наверняка закрепит приход за собой, только бы вышли года и владыка дал ему рукоположение. И это будет приход хоть и у лешего на рогах, зато один на десять погостов и три десятка деревень! С бесом из Дивного озера, губившим прежних попов, было покончено, и теперь ничто не мешало человеку крепкому и толковому разбогатеть и прожить жизнь в чести и довольстве. Когда, через добрых людей разыскав двор попа Тимофея в Людином конце, явились два незнакомых мужика с девкой, назвавшейся поповой дочерью из Великославльской волости, матушка Олфимья, только глянув на Устинью, решила, что это и есть та самая дочь.

Когда все разъяснилось, матушка Олфимья даже огорчилась: вежливая, статная Устинья, за чьим спокойствием угадывалась доброта и твердая воля, успела ей понравиться, особенно когда она поняла, что этот, как снег на голову, приезд поповны-сироты не означает, что она, Олфимья, в Сумежье сделалась еще раз бабкой. «А такая девка хорошая!» – сожалеюще приговаривала матушка, сама рассказывая обо всем вернувшемуся от Святой Троицы отцу Тимофею.

– А ты-то как – не выбрала жениха? – в это время расспрашивал Воята.

Он сидел рядом с Устиньей и держал ее за руку, полный самого теплого братского чувства. Он и раньше вспоминал Устинью, ее дядьку и даже рыжего петуха, но только увидев их воочию, понял, как сильно соскучился. Было так странно видеть эти лица из дальнего края у себя в родном доме – будто вышли из сна в явь, – но они так оживили в памяти прошлый год, что Воята заскучал и по Сумежью.

– Выбрала. – Устинья опустила глаза. – Вот у меня и колечко…

Она тоже очень рада была увидеть Вояту – найдя его, здоровым и благополучным, в самый день прибытия в огромный шумный Новгород. Многие пытались их сосватать, от бабы Параскевы до его же родной матери, и при виде Вояты Устинью заново поразило несходство между ним и тем, кого же она выбрала. Воята, такой красивый, хорошо одетый, в двадцать с небольшим лет служил писцом и ларником у самого архиепископа (матушка Олфимья успела похвалиться), то есть, в представлении Устиньи, жил где-то в сенях у самого Солнце-Князя. Как непохож на него был Демка – с его рябоватым лицом, сломанным носом, въевшейся в руки чернотой железа и в рубахе с разодранными плечами. Но от этого несходства тоска по Демке, от которой Устинью было отвлекло городское многолюдье, вспыхнула снова.

– И кто же тот удалец? – Воята был само любопытство, мысленно перебирая знакомых сумежских и барсуковских парней.

– Не поверишь. Помнишь… Демку из кузницы, Ефремова подручного?

– Демку? Еще бы не помнить! Как же забыть, как мы с ним на Никольщинах друг друга христианскому смирению учили! – Воята засмеялся. В воспоминаниях его веселило даже то, что когда-то огорчало. – А потом на последние за зиму супредки к вам в Барсуки ходили – когда ты мне поясок дала. И что Демка?

– Ну вот… он. – Устинья едва решилась поднять глаза, понимая, какой неподходящей парой они с Демкой покажутся Вояте. – Мы сговорились с ним. На Купалиях хотели… уводом… Да не было счастья… Бесовка Плясея его в Игорево озеро утянула.

– Чиво? – Воята перестал улыбаться.

Эти речи смущенной Устиньи походили на бред. После известия, что она, Устинья, самая благочестивая и строгая девушка волости, по доброй воле собиралась выйти за драчуна, вдовца и шалопута Демку, да еще и уводом, то есть без обрядов и благословений родни… даже чудное сообщение о бесах в озере казалось лишь еще одним поводом усомниться, в своем ли она уме.

– Знаю, что так сразу не поверишь. – Устинья вздохнула. – Давай-ка, дядька, мы по порядку все расскажем…

На самом деле Куприян и Устинья еще по дороге, занявшей у них четыре дня неспешной езды на двух телегах, условились, о чем рассказывать в Новгороде, а о чем умолчать. Ни архиепископу, ни даже семье Вояты пока не стоило знать о возвращении волколака: если поп Тимофей с домочадцами проведают, что покойный отец Тёмушки был обертуном, то родительского благословения Вояте и за сто лет не выпросить, а без него он жениться не посмеет. Зато повесть о явлении «неведомой святой» была передана во всех подробностях. Она особенно увлекла отца Тимофея: он хорошо знал, как трудно добиться признания нового святого, особенно когда тот никому не известен. Но на деле «святая» оказалась бесовкой, а для одоления ее требовалась помощь настоящих небесных угодников.

Пока об этом говорили, пришел диакон Кирик – Тимофеев старший сын. Не найдя у себя дома своей жены, он пошел искать ее у родителей и застал целое собрание.

– Святой Сисиний, говорите? – Выслушав гостей, отец Тимофей задумался.

– Это кто же такой? – спросила Олфимья. – Тот, что от трясовицы по молитве излечивает?

– Так сказала Евталия, – подтвердила Устинья. – Меня матушка молитве учила, что, мол, святой отец Сисиний встречает в поле бесовок-трясавиц и жезлом железным их изгоняет, а кто такой – не ведаю.

– И я знаю! – обрадовалась случаю вступить в беседу Марина, Кирикова жена, и затараторила, не особенно вдумываясь в слова и не следя за связностью речи: – Святой Сисиний и Сихаил, сидяще на горах Синайских, смотряще на море. И был шум с небес, велик и страшен. И увидел ангела, летящего с неба, – святого Сисиния и Сихаила, наручи имуще ледяные, а в руке держаща оружье пламенно. Абие возмутися море, и изиидоша семь жен простоволосых, окаянные видением. И рече святые Сисиний и Сихаил: откуду грядете…[23]

– Да тише ты! – осадила матушка Олфимья. – Перепутала все: у тебя Сисиний с Сихаилом разом и на море сидят, и с небес грядут! Надобно так: «Святыи Сисиний седяще на горах Синаистии, смотряще на море. И бе шум с небесе велико и страшно. И види ангела летяща с небесе Сихаила…»

– Владыка таких-то бабьих молитв не одобряет, – проворчал отец Тимофей. – Говорит, то ложные басни, в житиях святых нету такого ничего, то все ереси болгарские.

– А Сихаил-то кто? – прошептала Устинья, удивленная появлением еще одного небесного заступника.

– Михаил-Архангел, а не Сихаил, – поправил Воята, – у него пламенное копье имеется и наручи из хрусталя.

– Что же это за святой такой отважный, что самому Михаилу-Архангелу товарищ?

– Святых, именем Сисиний, всего вроде… четверо. – Отец Тимофей, человек ученый, мысленно подсчитал. – Да, Воята? Или пятеро?

– Сисиний был один из сорока Севастийских воинов, – припомнил Воята.

– Севастийских мучеников девятого марта, а трясавицы весенние когда появлются?

– В самом конце зимы, как снег сойдет, земля оттает, цветы желтые повылезут, а с ними и лихорадки из вод выходят, – ответил Куприян.

– Конец зимы – это по Месяцеслову… преподобномученица Евдокия Илиопольская. Вот и сходится, – решил отец Тимофей. – Бесовки из воды выходят, трясавичные недуги приносят, а вслед за тем Сисиния Севастийского память, его и просят о защите. Это ведь те мученики, что на льду озерном замерзли? Чем не защитники от лихорадок?

На лицах слушателей отразилось сомнение: замерзнуть зимой все же не то, что пасть жертвой весеннего недуга. Да и конец зимы в глазах деревенских жителей приходился вовсе не на первое марта, как по Месяцеслову, а чуть ли не двумя месяцами позже – на Егория Вешнего.

– Да что же, батюшка, – почтительно возразил Кирик. – Мало ли святых? В генуаря-месяца второй день, когда дьявол мороз приносит, а с ним все недуги зимние, лихорадки из ада лезут и по теплым избам от мороза себе пристанища ищут, на людей нападают.

– Это точно так, – поддержала его мать, – на сей день воду наговаривают и пороги обмывают, чтобы нечистой силе входу не было, меня еще моя крестная учила, Кирица. А она еще от лихорадок говорила: «Преподобный Макарей ходил по горам Афонским, бесовских дочерей проклинал и железными ключьями побивал…»

– Крючьями? – недослышала Марина.

– Ключьями, – уверенно поправила матушка Олфимья.

– Какими ключьями? – Даже отец Тимофей удивился этой бабьей несуразице. – Ключами, может?

– Ключьями! – Попадья твердо стояла на своем. – Так матушка Кирица меня учила, а что за ключья – она, видать, знала.

Отец Тимофей только рукой махнул.

– В сей день – память Сильвестра, папы римского, да Феогена, епископа Парийского, – куда лучше было б их о защите просить! – вставил Кирик. – К тому же они и саном священным обличены. А то мученик, да всего один из сорока!

– А он разве не апостол был? – решилась спросить Устинья, хоть и понимала, что тут спорят люди куда ученее ее. – Я слышала, у нас Параскева, мудрая старушка, заговаривала: мол, при море черном стоит столп каменен, на том камне сидит святой отец, апостол Сисиний…

– Стало быть, не тот Сисиний, – сделал вывод Воята, – не из воинов севастийских.

– Какие ж еще есть? – стал припоминать отец Тимофей. – Сисиний-епископ из города Кизика, память его ноября в двадцать третий день. При Диоклетиане принял мучения. Есть Сисиний – из сорока пяти мучеников в Никополе Армянском, память июля в десятый день. Был еще Сисиний, архиепископ в Константинополе, муж красноречивый, в любомудрии сведущий и в священном писании. Память его октября в одиннадцатый день.

– Это четверо, – подсчитал Кирик.

– В той повести про диакона Кирика, где царевна Артемия, Диоклетианова дочь, беснованием страдала, тоже есть Сисиний, – несколько смущенно вставил Воята. – Их память июня месяца в седьмой день.

Повесть об Артемии из житий напомнила ему о той, другой Артемии, его лесной царевне. Он потом уже в Новгороде перечитывал Житие священномученика Маркелла, папы Римского, иначе едва ли запомнил бы Сисиния среди множества других упоминаемых в нем лиц.

– Это пять, выходит, – сказал Кирик. – Который из них-то?

Но тут матушка Олфимья глянула за оконце, где давно погас солнечный луч, и спохватилась:

– Охти мне! Ночь на дворе, а мы гостям отдохнуть не даем. Пойдем, Устюша, я тебя спать уложу, а мудрецы наши пусть хоть до утрени святителей перебирают.

– Да, ложитесь-ка вы отдыхать, с дороги ведь! – поддержал мать Воята. – А мы если проведаем, что за Сисиний, завтра вам расскажем. А лучше вот что – к дьякону Климяте сходим. Уж он-то разберется, где Сисиний, где Сихаил, где Синаил, кто из них на каком море, на каком камне сидит и кого побивает… ключьями железными.

Марина повела Кирика домой, и отец Тимофей тоже собрался спать. Матушка Олфимья увела Устинью наверх, во второе жилье. Воята долго еще не спал – вспоминал Великославльскую волость. Как ни рад он был видеть Устинью, появление ее воскресило в его памяти Тёмушку и заронило мысль – не слишком ли долго он заставляет ее ждать его возвращения?

Глава 4

На другой день Воята повел Устинью на Владычный двор.

– Это мы что – к епископу пойдем? – Устинья даже испугалась.

– Нет, вам еще рано его тревожить, а мне к владыке сегодня не надо, он сам меня в книгохранильню послал. Я там Псалтырь переписываю. – Воята подмигнул. – Он сам мне велел, как я тем летом от вас воротился. Сказал, коли у них в волости только греческая, сделай им славянскую. Уж у конца – «Вознесу Тя, Боже мой»[24] начал.

Устинья невольно вытаращила глаза. Она и до того была очень высокого мнения о способностях Вояты, но умение писать книги делало его в ее глазах почти равным святителю старцу Панфирию.

Матушка Олфимья качала головой: ну и сынок, лучше бы девку на торг сводил, платье цветное и всякое узорочье посмотреть, небось у них в волости такого и не видали! С этим Устинья не спорила, но что ей было до платья цветного в рядах Торговой стороны, когда Демка томился в плену у самой Невеи! С каждом вздохом утекало время, отпущенное на его спасение. Если не вытащить его, пока не пришла осень и не остыла вода… Сердце обрывалось, не давая додумать эту мысль до конца. Устинья не могла припомнить, как вышло, что душа ее приросла к Демке, но сейчас она знала: если не он, то больше никто. Погибни он – и она не выйдет ни за кого другого. Владычная книгохранильня, где, возможно, скрывались средства к его спасению, была для нее желаннее сокровищницы греческих царей.

Куприян предпочел остаться на Тимофеевом дворе: ему, волхву, не хотелось без большой нужды соваться в самое гнездо, откуда по Северной Руси пошла Христова вера. В других городах в детинце, укрепленной части, сидел князь или князев муж-посадник, но в Новгороде было иначе. В те времена, когда Новгород возник и начал возрастать, князья сидели на Городище, в двух верстах выше по Волхову, и детинец Новгорода был возведен для защиты первого епископа и первого христианского храма.

На Владычный двор Воята и Устинья отправились вдвоем. День выдался пасмурный, с серого неба сыпал мелкий дождь, Устинья прикрыла голову и плечи большим платком серой грубой шерсти. Бревенчатые мостовые между высокими тынами просторных, богатых боярских дворов Людина конца сделались скользкими, и она придерживалась за локоть Вояты.

– Это у нас Пробойная улица, она до самого детинца тянется, – по пути рассказывал Воята. – Там Ярышева, там Черницына, там Волосова, на ней Власьева цервковь.

– Как у нас в Сумежье.

– Точно, как у вас. Я от бабы Параскевы слыхал, на том месте прежде было капище Волосово. – Воята вспомнил предание об идоле каменном, разбитом по приказу княгини Ольги и обращенном в ступени перед входом в сумежскую церковь. – Здесь, сказывают, тоже… – Он подумал, что не стоило об этом говорить, но уж раз начал, пришлось закончить: – В былые времена здесь тоже Волосово капище было, оттого улица зовется, и оттого здесь Власьеву церковь устроили. Теперь тут бояре живут. Вон там Мирошкиничи сидят, посадника Дмитра родня, и вон там тоже.

Воята показывал дворы самых знаменитых боярских семей, что населяли эту часть города, но мало что откладывалось у гостьи в голове. Даже по двору Нежаты Нездинича, олицетворявшего высшую власть в Великославльской волости, Устинья лишь скользнула растерянным взглядом. До того не видавшая селений крупнее Сумежья, она растерялась, даже почти не замечала, какие взгляды встречные бросают на нее саму. Вояту здесь все знали, и миловидная, глазастая девушка рядом с ним, одетая не по-городскому, вызывала любопытство.

Улицы между тынами, похожие на ущелья, снующий незнакомый народ, – все это внушало Устинье больший страх, чем даже дремучий лес: в лесу она знала, что опасно, а что нет. Если бы не Воята – шагу бы ступить не посмела. Почти все дворы выглядели довольно новыми; Воята рассказал, что десять лет назад здесь прошел сильный пожар и чуть ли не весь конец выгорел. На Ярышевой улице, как говорили, у кого-то уголек из печи выскочил да на солому попал… Устинья содрогалась, воображая эти тыны, объятые пламенем, вот где был истинный огненный ад!

Зато восхитило ее обилие церквей. На одном Людине конце, через который они шли, их насчитывалось восемь или девять: Введения, Вознесения, Якова, Луки, Василия Парийского, Всех Святых, Варвары, Воздвижения, Троицы. Но сильнее всего Устинью поразил Софийский собор – его свинцовые шлемовидные главы на невероятной высоте были видны издалека, возвышаясь над морем тесовых крыш. Так высоко, что казались частью скорее неба, чем земли. Воята сказал, что Софии полтораста лет – построена она не при старом Владимире, крестившем Новгород, а при его внуке, Владимире Ярославиче, и епископе Луке Жидяте. До того Устинья знала только деревянные церкви в Сумежье и Марогоще, любила их старое потемневшее дерево, особенно Николину церковь, где когда-то служил ее отец. Но София новгородская было частью совсем иного мира. Больше всего она напоминала дружину небесных воинов-исполинов – стоящих плечом к плечу богатырей в шлемах, всегда готовых к бою за царствие небесное и за родную землю. От них было невозможно оторвать глаз; без слов они что-то говорили душе, что-то настолько важное, что было не пройти мимо, не прислушавшись, не постаравшись понять. Даже Воята, знакомый с Софией с рождения, при каждой встрече смотрел на нее с волнением и любовью. Глянув на него, Устинья поняла, откуда берется его сила. И не мог быть иным человек, выросший под крылом этих богатырей.

– Собор сам как крепость, – сказал Устинья Воята, знавший здесь каждый камень. – В ней даже хранилище для воды есть, можно в осаде сидеть.

Когда, при князе Владимире и воеводе Добрыне, сюда прибыл первый епископ для Новгорода – грек Иоаким, для жительства и служения он выбрал место, хорошо защищенное самим богом. Поселившийся в окружении язычников Христов служитель нуждался в надежной защите, а в то время здесь был остров между Волховом и двумя-тремя ручьями. Попадали на Владычный двор по мостам, а главный из этих мостов был подъемным. Постройки Владычного двора занимали самую высокую часть острова и на городские дворы смотрели сверху. На самом высоком месте Иоаким Корсунянин возвел церковь в честь его покровителей, Иоакима и Анны, – первый христианский храм Новгорода. Его разобрали через полвека, когда взялись строить каменную Софию. Один ручей засыпали – Воята показал, где он раньше был, – а другой укрыли каменным коробом. Остаток его, ближайшая к устью часть, теперь образовал затоку, и по ней небольшие суда из Волхова подходили почти к самому собору – для них там имелась особая пристань.

Понимая, что Устинье нужно время осмотреться, Воята привел ее до начала литургии, пока народ только тянулся к храму и колокола в проеме над южным входом еще не звонили. Едва они вошли, как Устинью охватило чувство божественного присутствия – оно наполняло храм и вмиг пало на нее теплым облаком. Пораженная и оробевшая, она застыла, и если бы не Воята, державший ее за руку, не посмела бы сделать и шага от входа. Казалось, переступив порог, она очутилась прямо в царствии небесном. Храм был огромен – отойди от входа, и не сыщешь дорогу назад. Многочисленные столпы, целые столпища, делили его на небольшие части, ниоткуда его нельзя было увидеть весь целиком, и это усиливало ощущение его беспредельности. На исполинского Спаса Вседержителя, взиравшего на земной мир из-под купола, Устинья только глянула и тут же опустила голову, крестясь, до ужаса подавленная его огромностью и мощью. Воята сказал, что под куполом, в простенках, изображены восемь пророков, но разглядывать их она не решилась. Даже не глядя вверх, чувствовала, как лежит на ней всевидящий взгляд из-под самого свода небесного.

Все пространство храма было густо заполнено живыми существами. Внизу толпились прихожане, собирающиеся на литургию, а выше, с расписных стен и столпов, на них взирали многочисленные святые. Вид людей, нарисованных в полный рост, так изумил Устинью, что она застыла. У нее рябило в глазах: люди перед ней были как живые, но плоские и неподвижные! Воята не сразу понял, отчего она вдруг вросла в землю, зачарованно глядя на стену, и только потом сообразил: едва ли она когда-нибудь видела изображения людей, само это было в ее глазах чудом. Какая уж роспись в бревенчатых церквях Великославльской волости! Древние святители и цари в роскошных греческих одеяниях, в драгоценных венцах, так ее поразили, что она не находила слов. Все косилась на них: казалось, они и видят ее, и слышат, и могут заговорить.

Прямо поверх изображений или в промежутках между ними виднелись, от пола и до высоты человеческого роста, многочисленные процарапанные кресты, разные значки и знаки.

– Это молитвы, – пояснил Воята. – Кто грамотный, написали. «Господи, спаси и помоги рабу божию такому-то». «О святый Петре, прости и отпусти все, что тебе согрешил, рабу своему Михаилу», – прочел он на стене под изображением апостола Петра. – Благослови, отец Николай!

Молодой священник прошел мимо с кадилом; у него было смеющееся лицо, будто он только что вел какую-то веселую беседу. Проходя, он кивнул Вояте как знакомому, и это подкрепило убежденность Устиньи, что Воята – человек не простой. Родившийся в семье новгородского попа, выросший, воспитанный и обученный под сенью Святой Софии, он в ее глазах был кем-то вроде земного ангела. И даже то, что крестильное его имя был Гавриил, казалось не случайностью, а необходимым признаком его особенной природы, исполненной доброты и духовной силы.

– Вон там моя любимая молитва. – Воята провел Устинью за столпы, к дальней части храма, и показал длинную, многострочную надпись, в ее глазах – скопище неразличимых знаков. А Воята прочел более по памяти:

И пакы ти реку,

О душе моя:

Чему лежиши,

Чему не востанеши

Чему не молишися

Господу своему день и ночь,

Зло видучи,

А добра не видучи,

Чужему добру завидучи,

А сама добра не творячи?[25]

В подобном месте подобный вожатый был необходим. Устинья цеплялась за локоть Вояты – под взглядами десятков нарисованных святых она совсем растерялась и стала неуклюжей, будто ей приходилось ступать по облакам. Воята, знавший здесь каждый камень, водил ее по храму, показывал изображения пророков. Потом остановился под сводом и указал на еще одного святого:

– Вот он, узнаешь?

Устинья вгляделась, но не поняла, чем этот святой муж отличается от других.

– Ну, погляди как следует?

– Не понимаю. – Устинья растерянно глянула на Вояту.

– Вот же написано: агиос… Агиос – значит святой по-гречески. Агиос Сисиний!

– Ох, это он? Правда?

С наклонного свода на них смотрел святой Сисиний – может, епископ, может, мученик. Но Устинья вся загорелась от радости – этот был тот Сисиний, что грозил лихорадкам и обещал помощь в ее беде. Встреча с ним была добрым знаком – он будто вышел ей навстречу из царствия небесного, услышав, что в нем есть нужда.

К началу службы народу в храме собралось множество, из-за толпы Устинья с Воятой остались за расписным столпом. Воята предлагал ей пройти ближе, но Устинья отказалась: здесь, как бы в укрытии, она чувствовала себя увереннее. Отсюда ей не был виден священник, она лишь слышала красивый низкий голос и не могла отделаться от ощущения, что это говорит сам Господь из облака золотистого света. Воята высился у нее за спиной, и ей казалось, сам небесный воин Гавриил уже привел ее в царствие небесное.

– Святый Боже, святый крепкий, святый сильный, помилуй нас! – пели впереди мужские голоса, пронзая ее душу чувством благоговейного умиления.

Не страх, не радость даже наполняла ее, а только чувство потрясения от близости божества, от пребывания в собственном его доме. В скромных церквях Марогоща или Сумежья такого чувства у нее не было. Она пережила опасности и страхи, она несла груз тяжкой потери, проделала немалый путь в неизведанное, чтобы найти помощь – и попала в то самое золотое царство, где ей любую помощь подадут. И когда низкий голос в золотом сиянии провозглашал: «Чаю воскресения мертвых!» – Устинья ощущала силу, поднимающую мертвых для новой радостной жизни, как мотылек ощущает пламя свечи. Ей виделись ее покойные родители, а где-то рядом с ними Демка – не мертвый, но и не живой. Эта сила вернет его в мир живых раньше, чем восстанут все прочие, теперь Устинья знала это так же твердо, как если бы все уже произошло у нее на глазах.

* * *

После окончания службы Воята вывел Устинью из храма, и она словно очнулась от сна – за порогом Святой Софии шумела обыденная жизнь, и даже воздух здесь был другим. Отвечая ее душе, солнце разогнало утренние облака и залило светом Владычный двор, так что она, псле сумрака храма, прикрыла глаза рукой. Теперь этот, внешний мир казался ей странным – душа еще пребывала там, внутри.

– Ну, пойдем Климяту поищем, – сказал ей Воята. – Вон там, за кельями, наша книгохранильня, он в эту пору здесь должен быть.

Владычный двор был не хуже иного городка. За прошедшие со времен Иоакима двести лет каждый новый епископ пристраивал к старым зданиям свои; пытаясь вписать новые постройки в крепостные стены и берега ручьев, им придавали довольно причудливые очертания. Части Владычного двора за деревянными стенами и порядок их расположения почти не менялся, сохранялись и названия, только обветшалые или сгоревшие здания возводились заново. Здесь же обитал сам владыка со своей дружиной чернецов. Деревянные кельи располагались за собором и уже лет сто назывались Никитскими – в честь епископа Никиты, а рядом с ними каменные – от Иоанна. Чужой человек с трудом нашел бы дорогу к нужному месту, но Воята знал тут каждую конурку. За Святой Софией тянулись улочки, закоулки, теснились бревенчатые и даже каменные строения, и простые, и в два яруса, и деревянная лестница, прилепясь к каменной стене, вела к верхней двери епископских палат, с особым резным крылечком. Могучие клены проливали тень, защищая от солнца, птицы в их ветвях пели, как казалось Устинье, с особым чувством покоя и торжества – будто по мере сил старались в этом святом месте заменить райских птиц. Дальним концом все это упиралось в стену детинца.

Везде сновали чернецы. Когда какой-то из них, спешащий по своим делам, нагонял сзади, Устинья слышала шум особенной походки: быстрый, твердый, широкий мужской шаг – и хлопающая по ногам длинная, как женское платье, ряса. Это напоминало ей об отце, и все тянуло обернуться – не он ли? В детстве Устинья была твердо намерена выйти за священника и стать попадьей, как мать, хоть и понимала, что такого жениха ей только сам Господь и сможет послать: на всю волость попов было только два, один из них – ее отец, а второй, сумежский батюшка Горгоний, старый и женатый. Прошлым летом она уже думала больше об иночестве, чем о замужестве, но, познакомившись с Воятой, невольно вспомнила свое давнее намерение: поповского сына ждала верная дорога в иереи. Однако его достоинства все же не заставили ее передумать, и Устинья не огорчилась, что судьба связала его с Тёмушкой, другой поповской дочерью. Рассказали бы ей хотя бы прошлым летом, что ее долей станет Демка Бесомыга, из всех жителей волости меньше всего похожий на иерея…

Теперь Устинья снова поневоле думала: желая стать попадьей, ей стоило бы приехать сюда. Вон здесь сколько священного чина! Так и мелькают черные рясы. Цепляясь за руку Вояты, она почтительно кланялась каждому встречному; смущаясь, думала, что появление здесь чужой девушки может вызвать чье-то неудовольствие. Но мало кто обращал на нее внимание, церковные и мирские люди только кивали в ответ на приветствие Вояты, иногда обращались к нему с вопросами о делах владыки. Как Воята рассказал по пути от Людина конца, владыка Мартирий, не зная, куда его девать, но не желая отпускать с глаз, взял к себе на службу, так что Воята, несмотря на молодость, был вхож к архиепископу и пользовался его доверием. Но пока Воята не считал нужным беспокоить владыку Мартирия делами Великославльской волости, сперва следовало разобраться в них самим.

Воята повел Устинью к избе за кленами, ближе к крепостной стене – это была епископская книгохранильня. Сам Воята, вместе с братом Кириком, стал часто бывать здесь еще отроком лет десяти, когда отец Тимофей выучил сыновей грамоте и передал для дальнейшего наставления дьякону Климяте. Здесь стояли книгохранительницы – большие прочные лари с нутряными замками, таившие в себе сокровища епископских книг; здесь сидели переписчики, и сюда же к дьякону Климяте прибегали новые отроки, которых он обучал грамоте и службе. Здесь дьякон-книгочий содержал запасы харатьи, иначе кожи, или даже «телятины», чернил, настоянных на обломках старого железа и дубовой либо ольховой коры, красок, разные переплетные снасти. Здесь и писали, и рисовали буквицы, только драгоценные оклады самых дорогих книг изготавливали златокузнецы у себя в мастерских. Оказалось, что над каждой книгой трудится по очереди несколько человек: доброписец выписывает чернилами столбцы, потом статейный писец делал нужные знаки, заставный писец рисовал буквицы и заставки, живописец делал красочные изображения святых.

Впервые увидев дьякона Климяту, Устинья чуть не рассмеялась – так чудно они с Воятой смотрелись вместе. Лет сорока, худощавый, ростом дьякон был своему молодому товарищу только по плечо и напоминал подростка. Красноватое лицо с очень курносым носом было совсем не красиво, жиденькая рыжеватая бородка, жидкие волосы, связанные сзади, поношенная ряска придавали ему вид смиренный до убожества. Но, взглянув ему в глаза, Устинья поняла, что он не так прост. Взгляд серых глаз был твердым, умным, сосредоточенным; в этом человеке имелось некое внутреннее сокровище, объяснявшее уважение, с которым явно относился к нему Воята.

Устинья уже знала: именно дьякон Климята учил Вояту с братьями книгам и обрядам службы, после того как отец дома выучил сыновей грамоте по Псалтыри. Климята у епископа ведал службу книгохранительства, разумел не только русскую грамоту, но и греческую. В последний год Воята обучался у него и греческому языку.

Сейчас здесь, кроме Климяты, был только один чернец, подчищавший что-то на листе харатьи. Увидев в своих владениях Устинью, дьякон сперва так удивился, что не поверил глазам и перекрестился: дескать, вспомнил епископа Илию, коему однажды дьявол явился под видом пригожей девицы. Но Воята его успокоил: это не дьявол, это настоящая девица, поповская дочь, а здесь ищет книжной мудрости. Тогда Климята удивился еще раз: девицы, ищущие мудрости, встречались ему не чаще, пожалуй, чем дьявол…

Устинья охотно осмотрела бы здесь все подробно – и готовые книги, и листы харатьи, и рисованые заставки в виде небывалых зверей и птиц. Но каждый миг промедления мучил ее, хотелось скорее узнать, найдется ли здесь средство помочь Демке.

– Мы с отцом и братом Кириком вчера святых Сисиниев вспоминали, припомнили четверых, – рассказывал Воята. – Мученик Сисиний из Кизика, мученик из Никополя Армянского, из Севастийских воинов, потом архиепископ Константинопольский. Да тот еще диакон римский Сисиний, что с Маркеллом пострадал заодно. Путались изрядно… Но те за веру страдали, врачеванием не занимались, да и дни памяти их с приходом лихорадок в мир не связаны. Который же из них силу имеет бесовок изгонять?

Дьякон Климята призадумался.

– Сдается мне, не те вам нужны. А нужен вам Сисиний, епископ Лаодикийский, что в Диоклетиановы времена жил.

О Диоклетиане слышала даже Устинья – его век прославил многих святых, хоть она и не могла сказать точно, насколько давно был тот век. До Владимира и Добрыни, даже до княгини Ольги, а между сотворением мира и крещением первой русской княгини-христианки Устинье из важных событий было известно только само пришествие Христа двенадцать столетий назад. Нужный Сисиний жил где-то между приходом в мир Христа и правлением Ольги.

– Когда ж его память? – Воята нахмурился, вспоминая. – Мы с отцом и Кирей пятерых насчитали, это уже шестой, выходит?

Не то что Устинья, даже он не припоминал в святцах Сисиния, епископа Лаодикийского.

– Тринадцатого апреля бывает память священномученика Артемона-пресвитера, – пояснил Климята. – В нем о чудотворце Сисинии говорится, хоть отдельного его жития и нет.

– Что же там говорится? – спросила Устинья.

– Достать вам житие прочесть? – Дьякон Климята окинул взглядом большие лари-книгохранильницы, вспоминая, в котором содержатся Минеи за месяц апрель, но посмотрел на растерянную девушку и передумал: – Лучше я вам покороче расскажу.

– Вот-вот, расскажи сам, – попросил Воята, уверенный, что Устинья мало что поймет в писании на славянском языке Кирилла и Мефодия.

– В царствование Диоклетиана великое было на христиан гонение, – начал дьякон Климята. – По всем городам и областям разослал царь своих людей – принуждать христиан приносить жертвы богам еллинским, а кто откажется, того смертию казнить. В Лаодикийскую область отправлен был некий царев муж, комит, именем Патрикий. А в Лаодикии епископом был Сисиний. Узнав, что скоро приедет от царя Патрикий и станет принуждать христиан богам жертвы приносить, Сисиний и с ним Артемон-пресвитер пошли ночью в святилище Артемиды-богини, разломали идолов да сожгли…

При этих словах Устинья мельком вспомнила идол каменный с дедова поля – единственного известного ей языческого бога, хоть и едва ли идол Артемиды был на него похож. Жги его, не жги – толку не будет.

– Вот приехал Патрикий, принес жертвы в капище Аполлона, устроил для народа всякие игрища и объявил свой указ. Пять дней прошло, и отправился Патрикий в храм Артемиды. Приходит – а идолы все разбиты и сожжены. Он спрашивает: кто это сделал? Ему отвечают: епископ Сисиний да пресвитер Артемон. Он спрашивает: где они? Ему отвечают: в церкви затворились, от города в пяти поприщах. И вот садится Патрикий на коня своего и едет к той церкви, желая христиан, в ней собравшихся, всех умертвить, на части мечом рассечь. Оставалось до церкви одно поприще, а Патрикий вдруг занемог: напала на него трясовица великая, всего будто огнем объяло, не мог и на коне усидеть. Пришлось его на носилки положить и нести в ближайший дом, какой там случился. Настала ночь, воины Патрикия сидели со свечами вкруг него, ожидая кончины предводителя своего. А он и говорит:

«Христиане меня прокляли, это их Бог меня мучит».

Воины было отвечали, чтобы уповал на Артемиду, Аполлона и прочих богов, они ему здоровье возвратят, да он им не верил. Поезжайте, говорит, в церковь к епископу Сисинию и скажите: мол, Патрикий, царский посол, говорит, что велик бог христианский! Помолись ему, чтобы он исцелил меня, тогда я сделаю из золота изваяние твое и посреди города поставлю.

Пошли воины в церковь и передали Сисинию, что сказал Патрикий. А тот говорит:

«Не надобно мне твоего золота, а если ты уверуешь в Господа нашего Иисуса Христа, то избудешь недуг свой».

Передали воины его ответ Патрикию, а тот велел сказать:

«Верую в твоего Бога, только бы мне исцелиться».

Помолился о нем епископ Сисиний, и тотчас комит Патрикий сделался здоров…

– Немало еще чудесных и страшных событий было в той повести, – добавил дьякон Климята. – Олень там человеческим голосом говорил, пресвитер Артемон силой веры укротил змей ужасных, что жили в святилище Асклипия… Но коли вам нужно знать, которому Сисинию дана сила лихорадок укрощать, то по всему выходит, это епископ Лаодикийский и есть.

– Да, это он. – Воята переглянулся с Устинье. – Сперва озноб, потом жар – это лихорадка на него и напала.

– Но что же он сделал, Сисиний? – воскликнула Устинья. – Какую он молитву прочел… как он изгнал ту лихорадку? Как он изгоняет их теперь? В молитвах он раны жезлами железными наносит… или только грозит. Взывает к Господу… Как к нему подобраться, чтобы он нашу злодейку из озера Игорева изгнал?

Теперь Воята переглянулся с дьяконом Климятой. Лицо книгохранильника выражало растерянность. Он привык к мысли, что Господни чудеса совершаются по молитвам святых, услышавших молитвы христиан. Но теперь требовалось нечто другое.

Дверь книгохранильни снова отворилась, вошел рослый худой чернец средних лет, скорее молодой, чем зрелый – всем, кроме Устиньи, знакомый здесь епископский келейник.

– Бог помочь, брат Климята!

– И тебе, брат Аполинар.

– Воята, я за тобой. И за девицей. – Брат Аполинар с невольным любопытством воззрился на Устинью. – Владыка вас видеть желает.

Глава 5

– Это что за святая неведомая у вас в волости объявилась?

Владыка Мартирий смотрел на своих гостей в выразительном изумлении. Гости – Устинья и Куприян – были ошарашены и смущены, внезапно, будто шальным вихрем, занесенные прямо в палаты ариепископа. Они даже не удивились тому, что на следующее утро после их приезда в Новгород владыка уже знает и о них, и о деве на Гробовище. Зато Воята, в этих палатах бывающий почти каждый день, был не столько смущен, сколько удивлен.

– Твой отец у меня был, – пояснил владыка, понимая его чувства. – Сказал, тоже поначалу за бредни принял, а к утру решил, что надобно довести. В Великославльской волости – неведомая никому святая? Да еще и бесовка к тому же? Иродиада? Что все сие значит? Кто из вас ее видел?

Воята настойчиво закивал Куприяну – отвечай.

– Я, владыка, сам ее видел во всех видах, – прокашлявшись, выдавил Куприян.

Как ни был он храбр в битвах с темным светом, а глава всего Христова воинства Северной Руси подавлял его одним своим присутствием. Владыка не выглядел грозным: чуть старше пятидесяти лет, немного выше среднего роста, худощавый, прямой станом, со светло-русыми волосами и бородой, с большими глазами, он источал едва приметное сияние; казалось, в каждой тонкий морщинке на высоком лбу заключена мудрость целой книги. В нем ощущалась и строгость, и милосердие, но в первую очередь – пытливый ум. И этот ум сейчас требовал ответа.

– Явилась… за неделю или больше до Яр… до Егория Вешнего, – начал рассказывать Куприян. – Озеро у нас в волости, Игоревым зовется. И вынесло из озера домовину дубовую, а в ней деву чудной красоты. Как живая была, а только не живая. У нас же перед тем, как ты ведаешь, – Куприян метнул взгляд на Вояту, – последний поп, отец Касьян сумежский, сгинул безвестно, остались наши два храма без пения, а волость без попов. Невесть откуда взялся на озере идол каменный, – Куприян опустил глаза, чтобы проницательный взор владыки не прочел в них истину о появлении идола, – народ в смущение пришел. Весна – вышли из воды лихорадки, много по волости появилось недужных. Стала людям во сне являться дева, называлась Евталией, говорила, де за смерть безвинную Господь ее прославил. Сулила исцеление, если кто будет молиться возле домовины и песок оттуда брать. Бабы молились, песок брали, своих детей лечили.

– Вы и часовню ей возвели?

– Велела она – возвели. Да только обманщицей она оказалась. Манила к себе людей, завлекала на гибель. Научила каменный круг в лесу разрушить – оттуда упыри и полезли. А в Купальский вечер и явила себя – чуть не сотню человек сразу трясавица охватила. Не ведаю, сколько из них живы нынче. Бесовка она, имя ей – Плясея.

– Плясея? – в изумлении повторил Мартирий. – Откуда такая взялась? Не видал я ни в одной книге святой…

– Ох, батюшка! – Куприян, как ни был смущен, с трудом удержал улыбку. Он видел, что перед ним человек, сведущий в священных книгах, но откуда же ему знать бесов, известных всякой деревенской бабке? Их, лихорадок, неистовое множество. Они ходят не менее чем по три, чаще – по семь или двенадцать, а всего их, говорят, семьдесят семь. Есть такие, кто всем ведомы – Ледея, Огнея, Ломея, Гнетея, Хрипуша, Пухлея, Желтея… Другие такие имена носят, что только бесам и впору: Киза, Орыхта, Косилея, Оледия, Кузлея, Горея, Кулея, Чудея, Хлудея, Гадея… Стыдно перед тобой и называть их. А самая над ними старшая – Плясея, она – страшительная Невея, что значит – Неведомая. Говорят, стоит она на цепи и перебивает по семнадцать цепей всяк день и всяку ночь.

– В молитвах святому Сисинию называет она себя Иродиадой, Иродовой дщерью, – сказал Климята.

– Оттого и злоба ее неуемна, – кивнул Куприян, – и прощения ей нет, и только одного она хочет – по земле бродить, род людской губить.

Воята тайком окинул взглядом палату: здесь были и Гостята, второй писец, и Аполинар-келейник. Знали бы они, что Куприян у себя в волости – почти то же, что владыка Мартирий в Новгороде, только по своей, волховской части. Кому как не ему знать по именам все семьдесят семь лихорадок! Церковные мужи знают, вестимо, повесть о гибели Иоанна Крестителя, но не могут взять в толк, как его убийцы превратились в озерных бесов, живущих в лесных и болотных краях на восток от Новгорода. Как бы Куприяну владыка не назначил покаяние только за эти знания! Судя по тревоге на лице Устиньи, она тоже об этом думала.

– Но откуда вам ведомо, что ваша бесовка – это Иродиада? – задал вопрос владыка. – Иродиада давным-давно в пекло отправилась…

– Вот там она и сидит на цепи! – подхватил Куприян. – А как перервет цепь – вылазит опять в белый свет, людей губить, злобу свою тешить! Сатана ее посылает род людской мучить.

– Откуда вам знать? Ни в каких книгах такого не написано!

– Евталия сказала. Покойница.

– Сама та бесовка?

– Н-нет, влыдыка, – решилась подать голос Устинья, и мужчины в палате повернулись к ней.

Никто не ждал, что девушка посмеет вмешаться в беседу, да Устинья и сама не ожидала. Но после того как ей на рассвете явилась настоящая Евталия, Устинья несла ответ за ее честь и не могла позволить, чтобы невинную женщину путали с бесовкой.

При взгляде на Устинью лицо владыки несколько смягчилось.

– Рассказывай, девица. Не бойся.

– Я говорила с ней… на заре. Я молилась за нее… с самой весны. Миколка монастырский, мудрый человек, меня молитве научил, чтобы душа ее на Божий суд пошла. Я не знала, кто она, но молилась за нее всякий день, поутру и вечером, и во всякое время. Я только имя ее и знала, которым бесовка называлась, а вот Господь услышал – за настоящую Евталию молитвы мои принял. И я видела, как на воду светлый луч пал, а в нем был отрок, прекрасный видом… с белыми крыльями… – совсем смутившись, добавила Устинья и, ища поддержки, глянула на Вояту. – И он руку к воде протянул, и она вышла со дна – дева с золотыми косами. Сказала, что она – Евталия, гречанка из Царьграда, что ее бесовка по злобе погубила, что трижды по девяносто лет она на дне лежала, а теперь по молитве призвана на суд Божий. Она и назвала мне имя. Сказала, у той бесовки имен великое множество, что веками она по миру бродит, людей губит. Даже царь Соломон…

– Что?

– Нет, это мне… сама не знаю, что говорю, – смутилась Устинья. – Сон привиделся… да я не помню.

Матери Агнии она могла рассказать сон, как царь на троне зеленого камня беседовал с какой-то бесовкой, закутанной в грязные волосы, но перед архиепископом повторять это не решилась. К тому же ответы бесовки она забыла начисто.

Зато вспомнила те три вопроса, которые царь ей задавал. «Как твое имя? Что ты делаешь людям?» И третий, последниий: «Какому из ангелов ты покоряешься?» Ибо мудрость Божия так велика, что на каждую бесовку он накинул крепкую узду и дал держать ее надежным рукам.

Владыка Мартирий выслушал их молча, только брови его поднимались все выше и выше.

– Это кто же тебе явился… Ангел Господень?

– Не знаю, господин. Прежде я не видала их.

– Архангел… Гавриил? – Владыка взглянул на Вояту, чье крестильное имя было Гавриил. – Добрый вестник?

– «И говорит ему: истинно, истинно говорю вам: отныне будете видеть небо отверстым и Ангелов Божиих восходящих и нисходящих к Сыну Человеческому…»[26] – ошарашенно пробормотал дьякон Климята.

– Тебе лучше знать, господин. И она сказала, что изгнать Плясею-Иродиаду из наших краев может только святой Сисиний. Тот, что исцелил…

– Комита Патрикия, – подсказал дьякон Климята, изумленный не менее прочих. – При Диоклетиане.

Владыка мягким шагом прошелся по палате – так ему было удобнее размышлять.

– Иродиада… Началось все дело с похотливых помыслов. Воспылала царь Ирод нечистой страстью к снохе своей Иродиаде, жене брата его Филиппа, и взял ее себе в жены. Видно, нелегко ему было такое сотворить, да больно великая страсть им овладела… по дьявола наущению. А где страсть любовная, там и жар, и недуг.

«Говорят же – любовная лихорадка», – мысленно отметил Воята.

«То-то для приворота любовного такие травы бабки используют, что тошноту и тоску утробную вызывают», – подумал Куприян.

– Иоанн Креститель Ирода обличал, говорил: не должно тебе иметь жену брата твоего! Давай-ка, прочти! – Владыка глянул на Вояту и кивнул ему на стол, где лежало Евангелие.

Воята подошел, перекрестился на знакомую книгу, осторожно и почтительно, с привычной ловкостью поднял крышку, просмотрел кожаные листы и скоро нашел нужное место.

– «Иродиада же, злобясь на него, желала убить его; но не могла.

Ибо Ирод боялся Иоанна, зная, что он муж праведный и святой, и берег его; многое делал, слушаясь его, и с удовольствием слушал его.

Настал удобный день, когда Ирод, по случаю дня рождения своего, делал пир вельможам своим, тысяченачальникам и старейшинам Галилейским, – дочь Иродиады вошла, плясала и угодила Ироду и возлежавшим с ним; царь сказал девице: проси у меня, чего хочешь, и дам тебе; и клялся ей: чего ни попросишь у меня, дам тебе, даже до половины моего царства.

Она вышла и спросила у матери своей: чего просить? Та отвечала: головы Иоанна Крестителя.

И она тотчас пошла с поспешностью к царю и просила, говоря: хочу, чтобы ты дал мне теперь же на блюде голову Иоанна Крестителя.

Царь опечалился, но ради клятвы и возлежавших с ним не захотел отказать ей.

И тотчас, послав оруженосца, царь повелел принести голову его.

Он пошел, отсек ему голову в темнице, и принес голову его на блюде, и отдал ее девице, а девица отдала ее матери своей[27]…»

– Э, так их там две было, злодейки! – шепнул Куприян племяннице. – Мать да дочь!

– Так это не Иродиада плясала? – шепнула Устинья.

– Плясала ее дочь, – пояснил Воята, закрыв книгу и возвращаясь к ним. – Писано где-то, что ее звали Соломия.

– У Иосифа Флавия, – подсказал Климята.

– Почему же тогда Плясея – Иродиада?

Воята только двинул бровями: кто же ее знает?

– А эта Соломия, ее дочь, – она тоже среди лихорадок? – шепнула Устинья дядьке.

– Такой не припомню, – озадаченно ответил Куприян. – Может, она теперь по-другому зовется. Стихия или Хихия…

– Кого же еще Сатана и станет посылать род людской мучить, как не Иродову дщерь, первых христиан гонителя, Иоанна Пророка погубителя? – вставил негромко брат Аполинар.

– В писаниях такого нету. – Климята мотнул головой. – Бабьи сказки это.

– Ересь эта от греков и болгар тянется, – с досадой сказал владыка Мартирий. – От Еремии, попа болгарского, еретика[28], эти басни. Это он выдумал: мол, сидел святой Сисиний на горе Синай, видел семь ангелов, из моря исходящих, и ангела Сихаила именуема, и те семь ангелов семь свещ держаща, семь ножей остряща… Многих неразумных теми баснями соблазнил, даже и попов. В житиях ни одного Сисиния такого нет, и в Писании про Михаила и прочих архангелов нигде не указано, чтобы шли они по морю да встречали трясовиц. Все это басни еретеические – такие молитвы! Будто бы семь трясовиц – дщери Иродовы, но о таком ни евангелисты, ни один из соборов святых отцов не писал! В Писании не семь, не двенадцати, не сорок дочерей Иродовых не упомянуты, но только одна, и та – не Ирода, а брата его Филиппа. Еремия, презвитер болгарский, до того изоврался, выходило у него, будто бы патриарх константинопольский Сисиний с трясовицами ратился. Тот патриарх сам послание писал, обличал эти враки вредоумные. Триста лет минуло, а враки те еще живы!

Возражать ему, конечно, никто и не думал; окончательно запутавшись, все выжидательно уставились на владыку.

– Хотите-то вы чего? – ответил Мартирий, оглядев обращенные к нему лица.

– Научи, владыка, как изгнать-то ее, бесовку, будь она хоть Иродиада, хоть Соломия, – попросил Куприян. – Человека живого, другую душу христианскую, она взамен той Евталии полонила. Зятя моего нареченного. Знаем мы, что святой Сисиний помогает – как добраться до него? А то как бы не запустела вся наша волость.

– У вас больше пения нет – можно в Новгороде молебен заказать к святому Сисинию, – подсказал дьякон Климята. – Поп Тимофей отслужил бы у Троицы. А, Воята? Попросишь родителя?

– Я попрошу… А не лучше ли будет… – Воята смущенно запнулся. – Как ты рассудишь, владыка… Может, лучше кого из иереев в Сумежье послать и там, у Власия, отслужить? Попов там нет, а церкви-то есть. Три дня дороги… за неделю обернуться… Я бы проводил… если позволишь.

– Помоги нам, влыдыка! – взмолилась Устинья, глядя в задумчивое лицо архиепископа. – Не дай душе крещеной сгинуть! Отпусти с нами Вояту – он нам лучше всякого богатыря поможет.

Владыка Мартирий посмотрел на Устинью и вздохнул:

– Как же я тебе не помогу, девица, когда тебе сам ангел Господень явился? Помогу, как сумею. А как… Обождите. Надобно сие дело как следует обдумать…

* * *

Отпущенные владыкой восвояси, Воята с Устиньей и Куприяном до вечера толковали про Иродово семейство. У знахаря с его племянницей лишь раз в неделю была возможность слушать в Сумежье, как читают из Евангелия, и то – до пропажи отца Касьяна, и повесть об отсечении головы Иоанна Предтечи они представляли себе смутно. В Новгороде Воята растолковал им подробно, но дело не сильно-то прояснилось. Особенную путаницу вносило то, что в дело были замешаны две женщины, а не одна – мать и дочь.

– Выходит, Ирод женился на своей снохе, когда у нее уже была дочь взрослая? – рассуждала Устинья. – Не маленькая же девчонка там на пиру плясала!

– Истовое слово!

Воята бросил взгляд на Куприяна: двое мужчин хорошо понимали, что не детские пляски могли привести в такой восторг царя и его гостей, избалованных разными зрелищами и пресыщенных любовными играми, чтобы Ирод в награду был готов отдать даже половину царства. Пусть даже и был в тот час, статочно, пьян вусмерть.

– Уж верно, она по годам… невеста была, – поддержал Куприян. – И красою, и умением, видать… по-царски одарена.

– В храме Артемиды обучена, – добавил Воята, вспомнив погром в капище, учиненный епископом Сисинием и другом его, святым Артемоном.

– Вот еще за тот храм Артемида озлобилась и подучила девку Иоанну отомстить! – вставила от печи Нилка.

– Оно… после было, – сообразил Воята. – Диоклетиан же после Иисуса с Иоанном жил… лет на триста.

– Обое рябое! – Куприян махнул рукой.

В таких баснословных временах, казалось, время могло идти и вперед, и назад, как вода в Волхове по воле его грозного владыки – Ящера.

– Стало быть, мать ее, Иродиада, была женщина в годах! – Устинья все держалась своей мысли. – С чего же Ирод ее так полюбил, что брата родного опозорил?

– Так она же чародейка была! – Матушка Олфимья легко разрешила это затруднение. – Ирода-царя она приворожила, корнями обвела, зельями опоила, чтобы на себе женить. Вы не знаете, какие по этому делу есть искусницы, эх! Вот, матушка Кирица рассказывала, была у них на Черницыной улице одна вдова, и не первой молодости, и не сказать чтобы собой хороша…

Воята поморщился, опасаясь, что сейчас дело потонет в ворохе сплетен, Куприян переменился в лице, вспомнив свои давние неудачи с приворотной ворожбой; Устинья с невольным опасением взглянула на дядьку. Заметив недовольство слушателей, попадья вернулась к прежнему.

– А дочь ее, Соломия, в мать пошла – нечистый ее пляскам обучил прельстительным. За все то Господь их и покарал. Как пошли они в ад, там сатане на службу поступили. И по той службе посылает он их в белый свет – народ губить и мучить.

– Но если плясками дочь отличалась, почему же Плясея – ее мать?

– Может, мать и научила ее? – предположил Воята. – Может, Иродиада в юности в плясках искусна была, а как постарела, дочь обучила да пустила Ирода обольщать?

Ясно было, что истины в том древнем деле уже не доискаться. Образы матери Иродиады и дочери Соломии сливались в один – молодой и зрелый, коварный и обольстительный. Устинья хмурилась: ей рисовалась некая ведьма, единая в двух лицах и телах, двухголовое чудище, меняющее облик, то растекающееся на два тела, то сливающееся в одно. Бесовка, что сказать! И эту бесовку она ненавидела, как никого и никогда – мерзавка отняла у нее Демку и пыталась его сгубить. Царя Ирода ей, вишь, мало! До кузнецов простых деревенских доплясалась! Но, как ни странно, Устинья не чувствовала страха или робости перед такой противницей. Да пусть за Иродиадой вся сатанинская сила – за собой Устинья ощущала не уступающую тому мощь. Ощущение близости божественной силы, пережитое в Святой Софии, и сейчас не покидало ее. Для Иродиады Демка – только забава, один из тысяч погубленных ею мужчин, прельщенных ее нечистой красой, а для нее, Устиньи, он единственная судьба. И он не будет лежать на дне озерном трижды по девяносто лет, одолеваемый хороводом трясавиц!

Куприян тоже сидел хмурый: в идольские времена образ матери и дочери, двух разных и в то же время единых, тоже был почитаем. Древняя Мокошь и дочь ее Жива… Две небесных оленихи… две Рожаницы, которым и сейчас еще в Великославльской волости ставят трапезы по пятницам, хоть и называют их порой Богородицей и дочерью ее Параскевой. Мария и Параскева на небе, Иродиада и Соломия в аду… Мать и дочь, прельстившие Ирода и сгубившие Иоанна, в мыслях Куприян приобретали огромную силу и власть, только власть эта была опрокинута с неба в глубокие черные бездны ада. И если в Царствии Божием есть Богородица, царица небесная, то, быть может, и в аду у престола Сатаны есть своя владычица… царица зла? Но, как ни мало Куприян был сведущ в Писании, эту мысль он счел еретической и поскорее отогнал, никому о ней не сказав.

Разошлись спать, чувствуя, что обсуждение не столько прояснило дело, сколько запутало. Вояте той ночью приснилась Соломия – очень молодая вертлявая девка, смуглая, с тонкими руками и ногами, гибкая как змея, с гривой черных волос, с огромными черными глазами. Одетая почти только в золотые украшения, она внушала и влечение, и отвращение; борьба того и другого во сне была досадна, постыдна, Воята просыпался, вставал умываться, крестился, повторял молитву «от бесовского соблазна», которую как раз недавно толковал с ним по-гречески Климята. И думал невольно: если Тёмушка, которую он тоже поначалу принимал за бесовку, оказалась бы такой, как Соломия… стал бы он бороться за нее с лешим и змеем озерным? А если бы стал – не погубил бы тем и самого себя?

Глава 6

Провожая гостей, архиепископ Мартирий посоветовал Устинье сходить в церковь Спаса Преображения и помолиться перед образом Пречистой Богородицы: та уже немало чудес совершила. Воодушевленная литургией у Святой Софии и беседой с владыкой, Устинья жаждала повидать другие новгородские святыни, и утром Воята повел ее на Ильину улицу. Путь был неблизкий: сперва по длинной Пробойной улице вдоль могучего Волхова к мосту, где Воята не раз сходился в драке с парнями Торговой стороны, на саму Торговую сторону, через Торг, в который с другого конца упиралась Ильина улица и тянулась через Славенский конец.

– Знаю, почему владыка тебе Богородицу посоветовал, – улыбаясь, сказал Воята, когда они вышли за ворота. – Я, когда со змеем в Дивном озере беседовал, – он понизил голос, оглядевшись, не слышит ли их кто, – рассказал ему про владыку Илию, нашего, новгородского…

– Змею рассказывал? – Изумленная Устинья остановилась и повернулась к нему.

– Ну, да. – Воята еще раз огляделся, не желая в родном городе прослыть змееборцем. – Он ведь, хоть и в образе змея огромного жил, сам-то был бес простой. Епископ Илия на таком же в Ерусалим летал, и пришлось тому бесу в коня оборотиться… Но я сейчас не о том. Было раз… лет тридцать назад, когда у Троицы служил дед мой по отцу, Василий Воиславич, первый в нашем роду иерей. Пришел к Новгороду суздальский князь Андрей с ратью великой. Привел с собой других князей, Романа и Мстислава, и полочан, и торопчан, и смолян.

– Из-за чего же была та рать?

– Прогнали новгородцы князя Святослава, был им любезнее князь Роман, из Киева. А Святослав других на помощь позвал, не знаю, родня они ему были, видать. Осадили все те князья Новгород. Полков у них было видимо-невидимо, и новгородцы, видя такую беду, храбро бились, но духом упали. Только на бога надеялись и на молитвы своего владыки, Илии. И вот на третью ночь, как стоял он на молитве, услышал вдруг голос: ступай, мол, Илия, в церковь Господа Ииисуса Христа на Ильине улице, возьми образ Пречистой Богородицы да вынеси его на стены городские. Тогда, мол, увидишь, что будет…

Устинья снова остановилась; слова «увидишь, что будет», обещавшие нечто чудесное, взволновали ее и заставили сосредоточиться на рассказе. Воята тоже остановился. Подавляя улыбку, подумал мельком: ну я и чудак, что красивой девице посреди улицы про Господни чудеса толкую!

– Утром пошел владыка Илия в Святую Софию и стал там молебное пение совершать, а протодиакона с клиром послал на Ильину улицу, велев принести ему ту икону. Те пришли, поклонились ей, хотели взять – а не могут, не двигается она с места. Тогда сам владыка отправился в Спасову церковь, пал там перед иконой, стал молить пощадить люд новгородский и милость явить. И вот вдруг икона с места двинулась сама собой. Взял ее владыка Илия и принес на стены, обратил лицом к врагам. А те князья уже хотели на приступ идти, тучу стрел разом пускали. И попала одна стрела в образ Богоматери, и повернулась она лицом к Новгороду, а из глаз у нее слезы полились. Стал тогда Илия слезы ее в свою фелонь собирать, а народу сказал: вот, мол, преславное чудо! То нам знамение, что Царица Небесная молится со слезами Сыну своему о нашем избавлении. А на врагов внезапно страх ужасный напал, покрыла их тьма, и стали они сами друг друга убивать. Новгородцы ворота отворили, вышли с оружием, одних мечами посекли, других в полон взяли и победили всех. А икона после того в Спасову церковь воротилась.

Устинья так и видела, как икона, без всякой поддержки, сама идет по этим вот улицам, возвращаясь после битвы к себе в дом, словно воин-избавитель, а народ вокруг кричит, приветствуя и благодаря ее.

– Ну, понимаешь? Видишь знакомое что-то?

– Нет, – честно призналась Устинья. – Что же я увижу знакомое – я той Богородицы не видела еще.

– О, звонят! – Воята поднял голову. – Это у Спаса как раз. Сейчас увидишь. Идем. – Воята взял Устинья за локоть и повел дальше по улице. – Я когда у вас в Сумежье жил, у бабы Параскевы, она мне предание одно рассказывала – про литву.

– Про литву?

Устинья чуть не подпрыгнула, вспомнив темные фигуры со свернутыми назад лицами, что шли мимо нее через темный бор. За всем дальнейшим она ту жуткую ночь уже и подзабыла, все ее мысли были с Демкой.

– Наверняка и ты то предание слышала, как литва в болоте утонула и сама себя перебила? Что жила близ святого источника дева, святая Анастасия, и попросила она Богородицу о помощи, чтобы прогнала литву. И тогда пала на литву тьма, объял ужас и безумие, и увидели они врагов друг в друге. Богоматерь то чудо сотворила, она и снова поможет. Ты ее попроси.

– Разве у источника святая Анастасия жила? – усомнилась Устинья. – У нас говорят, Евталия… Или Талица. И она была… женою не то Стремила-богатыря, не то самого Игоря.

– Может, так. Мне Параскева много всякого рассказывала, мог и я перепутать. Но литва же ослепла и сама в болото убежала, так? Точно как суздальцы да смоляне. Богоматерь такое чудо сотворяет, если кто ей мил. Ты проси ее, она поможет.

Судя по лицу Устиньи, ей казалось, что она уже в царствии небесном и любая просьба ее немедленно дойдет до слуха Господа Вседержителя.

После службы Воята не смог проводить Устинью обратно – ему нужно было спешить на Владычный двор. Вместе они перешли мост на Софийскую сторону, Воята вывел Устинья на длинную Пробойную улицу и показал: ступай прямо и прямо, пока не увидишь Рядятину улицу, уже знакомую. Устинья заверила, что от угла дойдет до Тимофеева двора и сама, не малое дитя, – и Воята с ней распрощался. В палаты владыки он явился не вполне выспавшийся, но, как всегда, полный усердия читать грамоты, писать послания и разбирать прочие дела по епархии. Но о бесах Игорева озера владыка Мартирий тоже не забыл.

– А что, у них в волости совсем никого из иереев не осталось? – спросил он среди дня.

– Отец Ефросин остался, инок, при Усть-Хвойском монастыре живет. Он старенький совсем, ему уж лет девяносто. – Воята не знал, сколько лет отцу Ефросину, но хорошо помнил седенького, словно невесомого старичка с доброй улыбкой.

– Сможет он молебен отслужить?

– В монастыре служит.

– Далеко там?

– От Сумежья до монастыря один день пути.

Владыка Мартирий только кивнул и ничего не сказал. Однако по лицу владыки Воята видел: какое-то решение тот принял.

* * *

– Что? – Воята в изумлении подался вперед и схватил Устинью за руки.

– Она сказала, ее Марьица зовут, – повторила Устинья, думая, что Воята просто не расслышал. – Крестница твоя. Тебе кланяться велела. Постой! – Устинья сама сообразила, какая здесь несуразность. – Когда ж ты успел бы ее крестным стать – ей на вид… ну, лет четырнадцать… пятнадцать… Может, она сказала, крестная сестра? Кума?

– Какова она из себя?

– Ох, красивая такая! Коса гладкая, длинная, светло-русая, глаза небесные, румянец зарей, улыбка такая ясная! Сама невелика, а вся такая ладная! Беленькая, опрятная. Не налюбуешься.

– Нет… – ошарашенно пробормотал Воята. – Не кума. Крестница и есть.

Расставшись утром с Воятой на Пробойной улице, Устинья прошла совсем немного, как вдруг ее приветливо окликнула незнакомая девушка.

– Дай тебе Бог добра, Устяша!

– Будь здорова и ты… – с удивлением ответила Устинья, не зная, каким именем назвать встречную.

Удивление ее было двоякого рода: ее знакомцев в Новгороде можно было по пальцам пересчитать, и хотя среди них имелся сам владыка-архиепископ, молоденькой девушки в опрятном голубом навершнике среди них не было. И в то же время лицо ее казалось не просто знакомым, а даже родным.

– Я Марьица, – назвалась девушка и улыбнулась. – Дело у меня к тебе. Велено мне кое-что рассказать. И подарочек передать.

– Подарочек? – Устинья еще сильнее удивилась. – От кого?

Вместо ответа девушка протянула ей на ладони что-то маленькое. Устинья вгляделась: это была литая из меди иконка, в длину как два верхних сустава ее пальца, в ширину – один. На иконке были вылиты две фигуры с нимбами вокруг голов, обращенные одна к другой, будто беседуют; не слишком ясный рисунок позволял различить, что у одного за спиной большие крылья, а руками он касается рук другого, преклонившего перед ним колени, а может, что-то ему передает. Новенькая, ярко начищенная иконка сияла, как будто была из красного золота.

– Что это? – Устинья подняла глаза на Марьицу. – Мне? От кого? Владыка…

Естественно было подумать, что иконку ей посылает владыка Мартирий. Но почему через незнакомую девушку? Архиепископ – чернец, у него не может быть дочери…

– Это иконка малая, а на ней ангел Сихаил перед святым Сисинием. В ней сила тех двух воинов святых, что имеют от Бога власть любой недуг зловредный одолеть и лихорадок отогнать, даже и самую из них злобную.

– Ангел Сихаил? – повторила Устинья. Она помнила, как это имя упоминала в заговоре Марина, но такого она не знала, а Воята сказал, что это на самом деле Михаил. – Разве такой есть? Только Михаил – Архангел, а еще Гавриил, Рафаил…

– Ангелов, Устяша, суть неисчислимое множество, – улыбнулась Марьица. – Есть ангел дома, имя его Афемеил. Если поставить крест в доме своем и написать имя его, и он от тебя отгонит всякого злого и нечистого духа. Есть ангел сна, имя его Иоил. Напиши его имя на листе и положи к больному, и будет спать. Ангел Рагуил заботится об овцах, ягнятах и прочем скоте. Мелхиседек охраняет реки и колодцы: призывая его, можно брать воду ночью и не опасаться колдовства, но прежде трижды скажи: «Глас Господа над водами». Есть свой ангел у победы и радости, зовется он Агатоил. Напиши имя его и носи при себе, и тогда победишь в суде соперников своих. Есть ангел, имеющий власть над громом и градом, его имя Флоготеил. Когда гремит гром, сверкает молния или сыплется град, призывай его, и он спасет тебя. Спящего человека во сне оберегает ангел Фармахаил. Есть ангел над миром во дни и ночи, зовется он Сарисаил, он охраняет путников. Есть ангел, имеющий власть над больными и страдающими, по имени Эхтрусаил. И Сихаил – ангел, имеющий власть над лихорадками. Напиши имя его и носи, и не коснется тебя никакая немощь.

Устинья смотрела на Марьицу, онемев от изумления. Нежный девичий голос ровно и уверенно говорил такое, чего не знали даже умудренные седые иереи. Откуда об ангеле, одном из неисчислимого множества, могла знать молоденькая девушка?

– Но… написать… – Устинья растерялась. – Грамоте я не учена…

– Я написала для тебя. – Марьица вложила ей в руку медную иконку, а потом небольшую, свернутую полоску бересты, шириной в два пальца. – И расскажу тебе, откуда у святого Сисиния эта сила. В царствие Траяна царя была одна женщина по имени Мелетина, родила она шестерых детей – нечестивая бесовка Гилу, грязная Гилу с волосами до пят, с пламенеющими очами, забрала их. И снова во чреве зачала Мелетина, и пришла в место, зовущееся Халкопратии, и, построила высокую башню, оковала ее и запечатала свинцом, и взяла с собой двенадцать прислужниц. И, войдя в башню, родила там дитя. Однажды святые братья Сисиний, Синий и Синодор приехали навестить свою сестру и, стоя у башни, закричали ей: «Открой нам, сестра Мелетина!» Она же отвечала им: «Я родила дитя и боюсь открыть дверь». Они же упорствовали: «Открой нам, ведь мы – Божьи посланцы и храним божественные таинства». Стояли они у ворот, кони их звенели уздечками. Тогда она им открыла, и Божьи святые вошли. Тогда-то нечистая Гилу, засмеявшись, обернулась мухой, вошла внутрь и в полуночный час умертвила младенца. Мелетина горько зарыдала, говоря: «О, Сисиний, Синий и Синодор, что же вы наделали! Не говорила ли я вам, что родила дитя и боюсь открывать? Пришла скверная и убила его!» Тогда святые сотворили молитву Богу, и спустился ангел Сихаил с небес, и сказал им: «Услышана Богом ваша мольба, ищите ее в краях Ливанских». Тогда святые сказали своей сестре: «Не печалься, сестра Мелетина, мы именем Бога станем охотниками и изловим ее». Тут они сели на коней и поскакали за нечистой Гилу. Она же, видя святых позади себя, бросилась к морю, но погнали своих коней святые и настигли ее на морском берегу. Схватил ее святой Сисиний за бок, пригвоздил к земле посохом железным, стал избивать жезлом железным, приговаривая: «Не вырвешься из наших рук, пока не вернешь семерых детей Мелетины живыми, как забрала». Она сказала ему: «Если ты сможешь вернуть материнское молоко, которым вскормлен, тогда и я отдам тебе семерых детей Мелетины». Тогда Божий святой Сисиний воззвал к Богу со словами: «Господи, ты сказал, что нет ничего невозможного перед Господом, яви же мне сейчас твою благость, чтобы все знали имя твое, что ты единый Бог». И тотчас же Божий святой Сисиний изрыгнул материнское молоко на ладонь и говорит: «Вот материнское мое молоко, изрыгни теперь семерых детей Мелетины». И тотчас изрыгнула она семерых детей Мелетины. И весь город восславил Бога, сотворившего чудо через своих святых…

По мере этого рассказа глаза Устиньи раскрывались все шире и шире. Сердце билось, пробирала дрожь – перед ней будто растворилась даль времен. Девичий голос рассказыала ей как раз о том, о чем она сильнее всего хотела знать. И пусть Демка ей вовсе не сын…

– Понимаешь? – сказала Марьица. – Святой Сисиний принудил бесовку вернуть детей живыми. И твоего… Того человека, что тебе дорог, он из бесовских лап вырвет живым. Пусть он сии обереги носит – и убежит она за триста поприщ, и больше к нему не подступится вовек.

– Где же ты мудрость такую превзошла? – пробормотала Устинья, не зная, можно ли верить. И не мерещится ли ей эта Марьица, приятная собой, будто ангел.

– Теперь это и твоя мудрость, – улыбнулась Марьица. – И помни – бесы лживы, речам их хвастливым веры не давай. Прощай. Кланяйся Вояте – от крестницы его.

– Благо тебе будь, Марьица, – пробормотала Устинья, держа в ладонях два маленьких, но очень ценных дара.

Марьица тепло улыбнулась ей и пошла дальше. Устинья обернулась – Марьица удалялась легким шагом, длинная коса покачивалась на спине… Моргнула – и вот уже нет на улице между тынами русоволосой Марьицы. Кем же к ней была послана эту премудрая дева?

– Кто она? – спросила Устинья у Вояты, когда вечером они встретились в Тимофеевой избе: уж он-то знает, кто его крестница. – Она… от владыки?

Устинья уже сообразила: ведь и владыка не родился чернецом, он мог до пострижения иметь семью и дочь. Или племянницу какую…

– От владыки, – с непонятным выражением: сразу и да, и вовсе нет! – ответил Воята. – Царя Небесного. Но что там в грамоте? Ты открывала?

– Открывала, да я читать-то не умею.

– Дашь мне посмотреть?

– Для того тебя и жду! – Устинья протянула Вояте свернутую трубочку бересты, перевязанную тонким шелковым шнуром.

Перекрестившись, дрожащими руками Воята развязал шнур и расправил грамоту. Увидел надпись из трех строк, сделанную красиво, ровно выписанными буквами. От волнения сердце обрывалось – он-то понимал, откуда это послание пришло на самом деле.

– Ну, что там?

– «Иисус Христос… Ника» – начал читать Воята. – И распятие… «Ника» – это по-гречески «побеждает», – пояснил он для Устиньи, – то есть «Иисус Христос побеждает»[29]. – «Сихаил Сихаил Сихаил» – это первая строка. Потом «Ангел Ангел Ангел». А внизу – «Дамиан Дамиан Дамиан»…

Оба они сперва растерялись, не поняв последних слов, но через несколько мгновений до Устиньи дошло.

– Это же про Демку! Это его имя. Оберег для него назначен.

– Верно! – вставила матушка Олфимья. – Кто при себе имеет имя ангела Господня, на бересте или на коже начертанное, того оно хранит и всякое зло отгоняет. Даже пусть тот человек в грамоте и ступить не умеет, лишь бы при себе держал.

– Но откуда эта дева… или владыка могли знать… о Демке? Мы ему-то не рассказывали. Может, ты…

– Им не надо рассказывать. Там все ведают и без рассказов. – Воята придвинулся к Устинье вплотную и шепнул в ухо: – Это ты ангела повстречала.

– Что? – Устинья отстранилась, чтобы взглянуть ему в лицо. – Ты шутишь?

– Нет. Марьица была душой младенца из Сумежья, что умер сразу, как родился, некрещен был и оттого маялся. А я ее в чистом поле окрестил и имя дал – Марья. Господь тогда сделал ее моим хранителем. Теперь она уже в Царствии Небесном… И сдается мне, сама Богоматерь ее к тебе и послала.

И пока изумленная Устинья вспоминала свои утренние молитвы перед иконой Богоматери у Спаса, Воята улыбнулся:

– Марьица в белом свете вырасти не успела, а там красивой девушкой сделалась. Хотел бы я ее увидеть. Ведь в зримом облике ни разу не являлась она мне, только голосок слышал.

– Ты шутишь… – повторила Устинья, но Воята коротко качнул головой и перекрестился: вот те крест.

Устинья осторожно взяла медную иконку и снова в нее вгляделась. Теперь и ее проняла благоговейная дрожь. Она стояла рядом с настоящим ангелом! Пыталась восстановить свои ощущение, когда Марьица передавала ей иконку и бересту – была ли ее рука теплой, человеческой? Или невесомой, как дым ладана? Не могла вспомнить. Да если б она знала, что это ангел… Девочка, родившаяся год с четвертью назад и не успевшая на земле подрасти ни на палец…

Устинья взяла бересту и осторожно свернула. Хотелось спрятать ее у самого сердца – это была новая жизнь для Демки.

* * *

На другое утро, по пути к Владычному двору, Воята все никак не мог решить: рассказывать владыке о встрече Устиньи с Марьицей и о ее дарах, или лучше не надо? Он доверял владыке и не сомневался в его знаниях, но от их изысканий про Иродиаду и Соломию попахивало ересью. А теперь еще какой-то Сихаил-ангел! Не утерпев, Воята вчера же, пользуясь тем, что вечера еще долгие, сбегал к дьякону Климяте и тайком спросил, знает ли тот что-нибудь о Сихаиле. Климята наморщил лоб, вспоминая; втроем с братом Харламом, доброписцем и тоже знатоком Писания, они перечислили известных им архангелов: Михаил, Гавриил, Рафаил, Уриил, Иеремиил, Селафиил, Варахиил, Иегудиил… Брат Харлам где-то видел имя Сихаила или какое-то похожее; с Климятой они стали вспоминать «Енохову книгу», Книгу Ездры и плен Вавилонский. Вспомнили старого отца Исидора, что в молодые годы – лет пятьдесят назад – ходил паломником в Святую Землю, проходил через Греческое царство, жил там в монастырях, где храмы вырублены прямо в скалах, и потом рассказывал, что там множество ангелов почитают, каждому свое дело Господом определено. А знают об этом от святого Григория, ему сам архангел Михаил являлся и всех поименно перечислил. Вот он, отец Исидор, и рассказывал про Сисиния с Сихаилом, даже книгу берестяную написал с молитвами от лихорадок. Да, та самая молитва, которую знают бабы в Новгороде, про меч пламенный и наручни ледяные.

И хотя эти вспоминания сходились с тем, что рассказала Устинье Марьица, – о множестве ангелов, имеющих каждый свое дело, – Воята все же решил промолчать. Ведь если Марьица была послала прямо к Устинье, значит, больше никому знать и не надо.

Весь день за работой Воята чувствовал себя очень неуютно: владыка нередко посматривал на него своими ясными, проницательными глазами, будто видел тайную мысль.

– Ну, вот что! – сказал наконец Мартирий, когда Воята уже складывал в ларцы грамоты и прибирал перья. – Хочешь в Великославльскую волость ехать?

– Хочу, владыка! – Воята встрепенулся. – Там добрые люди живут, только вот с иереями им счастья нет.

У Вояты тревожно, с надеждой, заколотилось сердце; его все сильнее тянуло в Великославльскую волость, но отпустит ли владыка? Нарушать владычью волю, после его прошлых подвигов, ему никак не годится…

Другой сразу сказал бы: а чего я-то? Что мне до вашей волости и ваших упырей? Я, слава богу, в Новгороде родился, от честных родителей, выучился, у владыки в милости, вот, женюсь на поповне Аглаиде из Славенского конца, богатое приданое возьму, стану диаконом, потом иереем, даст Бог, хороший приход получу, буду всю жизнь как сыр в масле кататься! Но Вояте такое даже на ум не приходило. Он хорошо помнил, как прожил в Великославльской волости почти год, как сжился со всеми ее обитателями – и даже с Демкой Бесомыгой, начав знакомство с драки на Никольщинах, к весне примирился. Бог уже однажды избрал его прогнать беса Дивного озера и освободить древний город Великославль. Те края были близки ему, как родные. Может, и потому, что жила там единственная на свете поповская дочь, которую он видел рядом с собой в своем будущем. Да если бы его и не просил никто – только узнал бы о тамошних бедах, сам пошел бы.

– Думал я, думал, кого бы с вами послать. – Мартирий снова двинулся в привычную прогулку по палате. – Есть у меня один пастырь, отец Даниил, он сейчас без места, а сам человек честный и отважный, из гридьбы, он бы не побоялся с любым бесом схватиться. Да неспокойно на душе. Лживыми баснями отдает, писаниями еретиков болгарских – мол, что Иродиада нынче по земле ходит в образе бесовки… И вам грех, и мне с вами заодно.

Воята молчал: и стыдился, что замешан в такое сомнительное дело, и радовался, что не рассказал про Сихаила.

– А все же помочь надо, – продолжал владыка. – И вот что. Поезжай в Великославльскую волость с тем мужиком и племянницей его, а на Хвойне пойдешь к старцу Ефросину и скажи: я его благословляю на озере молебен святому Михаилу-Архангелу отслужить и одоления на бесов просить у Господа. Он, отец Ефросин, в тех краях всю жизнь сидит, тамошних бесов знает. Будет Господня воля – подаст вам помощь. А из здешних никого в это дело вмешивать не будем. И ты лишнего никому не говори.

– Уж больно стар отец Ефросин, – заикнулся Воята.

– Так ему и не в поле с мечом ратоборствовать. Телом-то он немощен, а духом покрепче молодых будет.

– Прости, владыко, и благослови! – с тайным облегчением попросил Воята.

– Благословение Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа на рабе Божии Гаврииле всегда, ныне и присно и во веки веков. – Владыка Мартирий перекрестил его, касаясь головы, живота и плеч. – Аминь.

Глава 7

Пользуясь летним временем, четверо путников ехали, пока хватало дневного света, а там устраивались на ночлег под открытым небом – на лугу между недавно сметанных копен, на опушке леса.

Матушка Олфимья, опасаясь, как бы чадо в долгой дороге не ослабело от голода, надавала им с собой полтелеги всяких припасов – «на свадьбу еще хватит», шутил Куприян. Три дня дороги от Новгорода они почти постоянно обсуждали, как теперь быть и за что скорее взяться. Устинья, храня в мешочке на шее медную иконку Сисиния и молитву-оберег на бересте, жаждала поскорее послать за отцом Ефросином в Усть-Хвойский монастырь и передать ему благословение архиепископа, чтобы выручить Демку. Куприян и Воята высказывались за то, чтобы заняться сперва упырями из Черного болота – те вредили не одному человеку, а всей волости. Куприян и Устинья пробыли в отъезде не более двух недель, но им казалось – целый год, и тревожила мысль: что за это время случилось дома? Кто попался в лапы чудищам? Остался ли в Барсуках хоть кто-нибудь живой, если незваные гости всякую ночь продолжали тереться под воротами и склонять жителей впустить их?

– Невея-Плясея тоже многих людей губит, – возражала Устинья. – Надобно и ее изгнать из волости поскорее.

– Ох, ну и беды у нас! – вздыхал Куприян. – И чем мы бога прогненевили – сколько всего на нас разом напустил!

– Это потому что попов не осталось, обе церкви закрыты, пения нигде нет, – сказала Устинья.

Воята тяжело вздохнул – это он истребил последнего в волости попа.

– Касьян был не поп, а обертун вредный, – утешил его Куприян. – Его извести – не вина, а заслуга.

– Как-то же он Богу служил, как умел. Может, ему зачтется. А теперь вот никого…

Снисходя к их нужде, владыка Мартирий обещал прислать попа и дьякона, когда подберет подходящих, но ждать предстояло не менее чем до осени. А до осени Устинья не могла ждать – остынет вода в реках и озерах, и Демка сгинет, навсегда останется добычей Невеи. Той самой, что ничего и никого не боится.

– До осени еще время есть, – утешал ее Куприян. – Гляди, вон, едва Петров день миновал, солнце только что лучиками отыграло. Сенокос в разгаре, а к жатве не приступали.

– Но Демку выручить быстрее! – убеждала Устинья. – Надобно только за отцом Ефросином съездить, на Игорево озеро его привести, и чтобы он там помолился.

Повидав Святую Софию новгородскую и чудотворную икону Богородицы, спасшей целый город от вражеского нашествия, побеседовав с ангелом и получив два дара – от самой Богоматери, надо думать, – Устинья твердо верила в скорую божью помощь. Благословение архиепископа само по себе было драгоценным духовным даром, владея которым, отец Ефросин справится с любой сатанинской силой.

– Ведь за старцем съездить – это всего два-три дня! – убеждала она Вояту. – Один день отдохни, если тебе надо, и поедем!

Воята, молодой, полный сил парень, не слишком устал за несколько дней спокойного путешествия на телеге, да и сама Устинья тоже. Но устань она в десять раз сильнее – и это не заставило бы ее по доброй воле терять время. Жажда вызволить Демку была в ней так сильна и неотступна, что она без сомнений пустилась бы и в более долгое и трудное путешествие. Как та девушка из сказки, что пошла искать своего сокола, снарядившись тремя парами железных сапог, тремя железными посохами и тремя железными колпаками. Да встань перед ней та вертлявая избушка на курьих ножках – она бы только обрадовалась возможности получить совет и указание пути. Вспоминался тот сон, когда она видела Демку в гробу. Так и виделось, как он лежит – бесчувственный и остывший, будто камень, и холодом веет от его неподвижного лица…

Устинью передергивало от ужаса, хотелось немедленно куда-то идти и что-то делать. Лишь бы Демка поскорее оказался перед ней, живой и теплый… Но возможно ли это? Сколько людей похищает смерть, сколько близких рыдает по ним, но никому еще не удавалось выпросить свою потерю назад. А если мертвец и приходит в родной дом, то приносит только зло. Так не желает ли она невозможного? Даже если и так, Устинья хотела поскорее убедиться в этом и не терзать себя напрасными надеждами. Тогда… можно будет считать, что условие выполнено, она выбрала мужа и лишилась его. Мать Агния не откажется принять ее в обитель…

Незадолго до переправы через Ниву, на восточный берег, Куприянова лошадь потеряла подкову. Добрели до Корочуна – первого погоста Великославльской волости, пошли искать кузнеца, а он оказался на покосе. Пришлось посылать за ним мальчишку, потом ждать, пока вернется. Близился вечер, да и жители, знавшие Куприяна и Вояту, наперебой зазывали в гости, но оставаться на ночь путники отказались. Куприян, Устинья, Воята каждый по-своему стремился достичь Сумежья как можно скорее.

Миновав Корочун, поехали дальше на восток – уже через хорошо знакомые места. И радовались, и тревожились. Сиял Гридя, Черменов сын, сидя на целом возу разных товаров и подарков с новгородского торга. У Вояты вид был задумчивый. Порой он поглядывал на Устинью и словно бы хотел о чем-то спросить, но, встретив ее взгляд, качал головой и отворачивался. Чутье ей подсказывало – он думает о Тёмушке. Хочет знать, ждет ли она его, обрадуется ли? Устинья могла бы сказать, что да, но молчала. Это их дело – пусть сами разбираются.

К Сумежью подъезжали, когда над рекой уже остывали угли летнего заката. Над водой взрастал туман, белой полосой обозначая русло Нивы. Солнце давно кануло за небокрай, лишь немного тускло-красного сока разбавляло сумерки, переходя в серовато-желтый, потом в тускло-голубой – а выше уже расстилалось беспередельное море ночной синевы. Взошел тонкий месяц – сегодня был его последний вечер. Напоминая острый коготь, откованный из червоного золота и обведенный пламенем по краям, он был красив необычайно. Что за небесное чудовище обронило этот коготь, с содроганием подумала Устинья.

Синевато-черные шкуры небесных волков все ширились, наползали, норовя поглотить месяц. Теперь торчал только его верхний край, и оттого он напоминал загадочную огненную рыбу в синем море небес. Устинья то и дело поглядывала туда: ей вспоминалось то синее море – или черное – где лежит огненный Алатырь-камень, а на камне сидит святой Сисиний. Да вот же они – то море и тот камень, только голову подними! Устинья вглядывалась, готовая к тому, что сейчас ей покажется святой, а возле него ангел с пламенным мечом…

Куприян и Гридя шли пешком, ведя в поводу запряженных лошадей, Устинья и Воята сидели на телеге.

– Ох ты лихота! – вдруг воскликнул Воята рядом с ней и ухватил ее за локоть. – Куприян! Глянь! Справа!

– Неистовая сила! – охнул Куприян.

Устинья тоже глянула и вздрогнула: справа от дороги, шагах в десяти, тускло мерцали зеленоватые огоньки… попарно…

– Волки! – вскрикнул от другой телеги Гридя. – Матушка-Пятница!

Хищники появились так неслышно, что даже лошади их не заметили; но вот повеяло ветерком, и лошадей пришлось удерживать. Две телеги, одна за другой, застыли на дороге, среди темных зарослей.

– Давай вперед! – Куприян, лишь на миг замерев от неожиданности, быстро опомнился. – Гридя, не отставай! Воята, дай топор! Сам бери, что у тебя там! Лук сыщи!

Перед отъездом из Новгорода Воята позаботился об оружии – взял с собой лук, рогатину и два топора в придачу к тем, которые имелись у Куприяна. Теперь он кинулся шарить в соломе на дне телеги, под мешками.

– Господи, господи, избави нас от всякия стелы, летящая в дни, избави нас от всякия вещи, во тьме приходящая… – бормотал он, торопливо натягивая тетиву на лук.

– Слева! – крикнул Гридя.

Зеленые огоньки мерцали и с другой стороны дороги. За шумом собственного движения путники не слышали шороха ветвей, и казалось, что звери перемещаются совершенно бесшумно. Да и звери ли это?

Сунув Куприяну рогатину и топор, Воята направил стрелу к зарослям, но пока не стрелял: тряская телега не давала прицелиться, да и зверя он толком не видел.

– Что если… упыри? – едва слышно выдавила Устинья.

От страха у нее перехватило горло. Тянуло схватиться за Вояту, но она понимала, что только помешает ему, и сидела, вцепившись в борт телеги, чтобы не вывалиться на неровной дороге. Днем Куприян встал бы в телеге и гнал лошадь, но сейчас, в темноте, так они только заедут в кусты и не смогут сдвинуться с места. А тут на них и набросятся разом… По жилам толчками струился холод, а в мыслях сквозь заросли лезли те косматые чудища с завернутым назад лицом… И как медленно они продвигаются – так ни от зверей, ни от упырей не убежать.

– Заходила от востоку туча огненная, туча огненная и полуогненная, туча каменная и полукаменная! – доносился спереди громкий голос Куприяна. – Выходили Власий да Егорий, всем лесным зверям отец! Сохраняли они раба Божия Куприяна, раба Божия Вояту, рабу Божию Устинья, раба Божия Гридю от семидесяти семи серых волков, семидесяти семи черных медведей! Посылали Власий да Егорий Господних ангелов во синё море достать ключи. Доставали ангелы и приносили ключи, приносили со всех четырех сторон, подавали Власию и Егорию в руки. Брали Власий да Егорий ключи и замыкали замки крепко-накрепко, твердо-натвердо…

Куприян не успел закончить заговор: где-то впереди раздался свист – громкий, повелительный. Куприян и Гридя, не сговариваясь, придержали испуганных лошадей.

– А ну стойте! – прокричал спереди мужской голос. – Назад, слуги мои верные, сынки мои храбрые!

Воята и Устинья, смотревшие по сторонам, увидели, как десятки зеленоватых огоньков замигали и стали гаснуть – звери попятились от дороги в глубь леса.

– Кто там? – крикнул Куприян. – Что за бес ночной?

Воята, с рогатиной в руке, соскочил с телеги и встал рядом с волхвом.

– Сам ты бес ночной, Куприян! – послышалось в ответ, и теперь Устинья узнала голос, хотя еще боялась себе поверить. – Откуда ж ты свалился на голову мою на ночь глядя!

Рыба-месяц высвободился из туч, пролил немного света, на дороге посветлело. Стало видно, что шагах в десяти впереди стоит некто, собой невысокий, с большой седой бородой, – человек или леший, не разобрать. Вокруг него мелькали во множестве черные тени, поблескивали зеленоватые глаза.

– Егорка! – воскликнул Куприян. – Ты, что ли?

– Нет, святой Власий да Егорий! – передразнил старый пастух. – С ума вы сбрели, что ли, ночью раскатываете!

– Уж как поспели! Только вот из Новгорода возвращаемся! Не видишь, кого мы с собой привезли?

– Малость вижу…

Старик пошел им навстречу, и вскоре его уже можно было рассмотреть.

– А ну перекрестись! – Воята вдруг выставил перед ним рогатину.

Егорка перекрестился.

– «Очченаш» прочесть? Хотя это вы верно делаете, что бережетесь…

– Егорка, ты чего здесь расхаживаешь ночь-заполночь? – спросил Куприян. – Волков, что комарья…

– Волков пасешь, что ли? – Воята опустил рогатину. – Будь здоров, Егорка! Помнишь меня? Воята я, новгородец.

– Да уж тебя забудешь! Ну, после поздороваемся, а пока давайте-ка за мной живее!

Егорка коснулся лошадиной морды, и лошадь успокоилась. Пастух шустро двинулся по дороге, обе телеги поехали за ним. Опасные огоньки вокруг поугасли, но Устинья видела, как мелькают в зарослях темные низкие тени и посверкивают зеленые искры. Однако страх отпустил: она поняла, что эти тени подвластны Егорке и не угрожают им.

– С чего это волки у вас под самым погостом шастают? – расспрашивал по пути Куприян. – Не зима ведь, чего они к жилью полезли, да целыми стаями!

– Шастает здесь кое-что похуже волков, и тоже – целыми стаями! – Егорка обернулся на ходу. – Гости к нам повадились – из Черного болота…

– И сюда? – ахнула с телеги Устинья. – К Сумежью?

– Ну а чего же? – Егорка обернулся к ней. – Далеко ли? Жених твой только и бегал из Сумежья в Барсуки, а этим, думаешь, семь верст не добежать?

– Не шутишь, пень старый? – на ходу спросил Куприян.

– Чтоб над нами сатана так шутил! По всей волости уже это воинство гнилое расползлось! Вокруг Игорева озера, и до Ярилина, до Ящерова добрались! Близ Марогоща видели их! В Барсуках ваших мало кто остался… По деревням разбежались, у нас в Сумежье шесть или семь домов оттуда укрывается, – пояснил Егорка, перекрывая испуганный крик Устиньи: та было подумала, что жителей Барсуков упыри уже всех сгубили. – Одна Перенежка там осталась, навья потворница…

Путники вышли из леса, и сразу в глаза бросилась за ближним полем цепочка огней, зависших в воздухе.

– Вон, в Сумежье на валу костры жгут! – кивнул туда Егорка. – Вам не отворят, у меня до утра пересидите.

Свернув с дороги, проехали луг и рощу. Всю дорогу Устинья дергала головой на всякое движение; несколько раз она слышала шум схватки, рычание, низкий глухой вой, и от этих звуков ее обливало холодом. На поляне перед избушкой пастуха собралось целое стадо каких-то животных; при виде Егорки они поднялись с земли, двинулись навстречу. В свете месяца Устинья не могла разобрать, кто это: не то овцы, не то волки… Старалась не приглядываться, всей душой желая оказаться наконец в избе.

– Лошадей ваших всю ночь сторожить придется! – ворчал Егорка, помогая снять с телеги кое-что из поклажи.

Заходя в избушку, Устинья видела, как серые тени смыкаются кольцом вокруг лошадей. Наконец дверь затворилась за нею, Егорка раздул огонек и засветил лучину. Пять человек заполнили тесную избушку почти целиком, а когда расселись, Гриде и Вояте пришлось сесть на пол.

– Что вы – голодны? – спросил Егорка.

– В Корочуне Фларь-староста покормил нас, – ответил Куприян. – Ну, рассказывай, что здесь творится.

Добавить Егорке оставалось не много. С каждой ночью упыри Черного болота все шире расползались по волости. Был разгар сенокоса, жители расходились по лесным прогалинам, выкашивали опушки, поляны, сырые низины возле рек и на краях болот. Страшно было в небольшоим числе, с домочадцами, забираться в сырую глушь, но куда деться – без сена не будет скотины, а без скотины как пережить зиму? Косили, ворошили, метали стога, оглядываясь на каждый шорох. Обычно, забравшись далеко от дома, оставались на дальних покосах по нескольку дней, но после того как два-три таких покосных стана были разорены ночью упырями, стали спешить к темноте домой. Из-за этого сенокос шел трудно и медленно, все опасались, что не сумеют заготовить сена, сколько нужно. А впереди была жатва, скоро уже созреет рожь на самых ранних делянках. Грибы пошли, ягоды зреют, но даже ясным днем матери не отпускали девок и детей в лес. И как быть? Только и было разговоров, что со всех сторон гибель: или сейчас упыри задерут, или зимой с голоду все сгинем.

Рассказывая, Егорка обращался в основном к Вояте. Тот внимательно слушал.

– Слава богу, что ты приехал, сынок, – с непривычной теплотой закончил Егорка. – Совсем у нас народишка духом упал. Говорят, покинул нас Господь. Змееву камню твоему, Куприян, всякий день дары носят на озеро, а то и похуже того…

– Куда похуже-то? – Куприян поморщился, когда о камне было сказано «твой».

– Ходят слухи, будто надо змею озерному жертву… красную девицу…

– Что? – Все слушатели разом подпрыгнули.

– Змею озерному девицу поднести, как в давние времена идольские, – повторил Егорка. – Выбирать, дескать, по жребию, не минуя ни бедных, ни богатых.

– Это кто же такое придумал?

– А знакомица твоя старая – бабка Перенежка. Чуть не всякую ночь ей внучка покойная во сне является и от Невеи приказы передает. Бабка теперь ходит, толкует: коли змею двухголовому в озеро метнуть красную девицу, он выйдет и упырей назад в болото загонит.

– Вот, а я что говорю! – закричала Устинья, едва не перебив Егорку. – От Невеи все беды, она и упырей вызвала, а теперь змеем грозит! Ее надо первым делом истребить, а то одну беду избудем, а она новых нагонит! Еще похуже прежних.

Воята содрогнулся: ему сразу вспомнилась повесть о Егории Храбром, который нашел на берегу озера царскую дочь, ожидавшую, когда змей выйдет и пожрет ее. Эту царевну он в воображении видел точь-в-точь как Тёмушка. И Еленкина дочь ведь могла оказаться той девицей, на которую падет жребий; одна мысль об этом приводила Вояту в негодование и ярость.

– Да я бы эту бабку… – Он двинул руками, будто сжимает и сворачивает чью-то шею.

– Что бабка, дура старая! – отмахнулся Куприян. – У нее упыри внучку сгубили, она и помешалась с горя…

– Хватит этих бредней! Что делать будем, а, Егорка? Ты знаешь. Я слышал, у старца Панфирия, кроме трех книг божественных, еще какой-то колокол был серебряный?

– Был колокол, – подтвердил Егорка. – Сказывали ранние люди, князь Владимир из Царьграда привез колокол из серебра. И как в тот колокол ударят, так вся нечисть на сто верст в округе разбежится и больше не покажется. Висел колокол у Панфирия в его пещерке, над Дивным озером. А как Панфирий удалился в сторону рая, пещерка его обрушилась и колокол погребла. Так он и лежит там, в горе.

– В которой горе? Можешь ее показать?

– Да которая гора… – Егорка задумался. – По-разному люди толкуют. Завалилась она больно давно, заросла, и ни видать ее, и ни знать.

– Будем искать. Завтра же и двинемся.

Устинья подавила вздох. Она хотела, чтобы Воята поскорее отправился за отцом Ефросином в Усть-Хвойский монастырь, но понимала: если упыри ходят уже под стенами Сумежья и тревожат косарей, с их изгнанием медлить никак нельзя.

– Утро вечера удалее, отдыхайте пока. – Егорка встал с лавки и взял свой волчий кожух. – А я пойду…

– Куда? – Куприян глянул на оконце, за которым царила глухая ночь.

– Стадо мое пасти.

– Ночью? – удивился Воята.

– Ночью и стадо ночное. А ты будешь много знать – скоро состаришься.

Воята замолчал: этими словами Баба-Яга в сказке кладет предел расспросам юных и немудрых, оберегая от опасного для них знания.

Даже без Егорки в избушке было тесновато, Воята и Гридя легли на полу. Куприян скоро захрапел, остальные спали плохо. Гридя беспокоился о лошадях, стоявших прямо возле оконца, несколько раз подходил, крадучись, и выглядывал – целы ли? Устинья невольно прислушиваясь к звукам леса снаружи. Не раз ей казалось, что в лесу раздается шум – словно кто-то за кем-то гонится, ломая ветки, кто-то на кого-то нападает… Раздавались глухие вопли, и она жмурилась, крестилась, сжимала мешочек с медной иконкой на груди. Один раз этот шум раздался так близко, что Воята подскочил и метнулся к двери. Но звуки борьбы сразу стихли, и Воята, постояв, вернулся к своей подстилке из шкур. Кажется, так и не заснул.

Только когда восточный край неба посветлел, лес успокоился, и Устинья задремала.

Проснувшись, Устинья увидела широко раскрытую дверь избушки – свежий дух утренних трав ее и разбудил. Гридя на полу и Куприян на лавке спали, Вояты не было. Устинья спустила ноги с лавки, пригладила волосы и тоже вышла. Встающее солнце золотило белые стволы берез, румянило заросли белого купыря и розовой ревелки. Над лугом белел туман, светлое небо было полно серебристых облаков. От этого зрелища неизменная радость заливала сердце, хотелось дышать, вбирая в себя всю силу летнего рассвета. Устинья огляделась, но нигде не заметила ничего угрожающего. Так легко было подумать, что в этом мире не живет ничего злого!

Костры на валу Сумежья погасли, сторожа разошлись спать. Вскоре у околицы раздался звук рожка: Егорка созывал стадо. Бабы гнали коров и овец… и первые, кто дошел до Егорки, останавливались и всплескивали руками. Рядом с ним стоял рослый, красивый парень с темно-русыми волосами, хорошо здесь всем известный, и с легкой улыбкой, чуть смущенной отвечал на изумленные приветствия.

– Воята! Воята Новгородец приехал! – полетел по Сумежью слух и вскоре достиг самого сердца Погостища.

Еленка, ходившая доить корову, вбежала в избу, даже ведро оставила на крыльце.

– Ох, Тёмушка! Говорят, твой… наш… Говорят, Воята из Новгорода приехал!

Тёмушка уронила гребень. Не так чтобы эта новость была неожиданой – все в Сумежье знали, что Куприян барсуковский после Купальской ночи отправилася в Новгород, надеясь привезти Вояту. Но до последнего мгновения Тёмушка не решалась в это поверить. Мало ли что могло случиться за год? Может, он не захочет или не сможет к ним приехать… Может, он женился на какой-нибудь тамошней невесте и забыл Сумежье со всеми обитателями…

– Где… где он?

– Говорят, с Егоркой…

Тёмушке полагалось, одевшись и умывшись, вести корову к пастуху. Но теперь она, забыв о корове, метнулась со двора и уже на ходу завязывала ленту на конце темной косы. Сердце разрывалось от недоверчивого ликования и от ужаса, если слух окажется ложным. Как невесомая тень, она пробежала через Погостище и у ворот посада увидела – ей навстречу шел Воята с мешком за плечами, окруженный гомонящей толпой. Бабы, мальчишки, несколько мужиков что-то наперебой рассказывали ему. Бабы то и дело трогали его за локти, не веря глазам, мальчишки нослись туда-сюда, подпрыгивая, возбужденные псы лаяли…

Остановившись, Тёмушка впилась глазами в толпу, над которой возвышалась голова рослого Вояты. Это и правда он – ни с кем другим его не спутаешь, он на свете один такой! В груди стало горячо, а тело охватила истома, будто все силы ее притекли к сердцу.

Воята глянул вперед, взгляд его упал на Тёмушку. Он было остановился, потом широко улыбнулся и ускорил шаг. Тёмушка видела, как глаза его вспыхнули от радости. Он не забыл ее за этот год, среди красивых и хорошо одетых новгородских девок…

Когда он был уже близко, Тёмушка сделала несколько шагов навстречу. Это был не сон – Воята, живой, наяву потянулся к ней. Торопясь, будто за миг промедления счастье может исчезнуть, Тёмушка устремилась вперед и упала в его объятия. Вся ее жизнь в этот миг перевернулась. Целый год она думала только о нем, ждала его, не зная, когда снова увидит, отказывала женихам, охочих до красивой невесты и поповского хозяйства. Не замечая толпы вокруг, Тёмушка подняла лицо, и торопливый поцелуй Вояты словно весь мир отдал ей во владение. Он ровно сошел с неба, ее ангел-избавитель, недавние страхи показались смешными. Ведь опасение, что Воята, избавивший ее от отцовского проклятия и вернувший в мир людей, к матери, больше не покажется в Сумежье, и было для Тёмушки страшнее всех озерных змеев на свете.

Глава 8

Отец Ефросин, старенький инок, служивший в церкви Усть-Хвойского монастыря, славился как человек очень добрый, но идти сразу к нему со своим делом Куприян и Устинья не решились. На службу в монастырь собралось с два десятка жителей Иномеля и ближних деревень. Весной, когда Устинья три недели жила в обители, посторонних прихожан было меньше. Как ей шепнула перед службой одна тетка из Иномеля, и сюда доползли слухи о рыщущих по волости упырях, оттого жители и устремились под защиту Божьей силы.

Однако, несмотря на толпу, мать Агния быстро приметила Устинью с дядькой. Устинья только поклонилась ей издалека, трепеща от волнения: первым делом она хотела рассказать о своих делах игуменье и дальше следовать ее советам.

Служба началась. В здешней церкви – маленькой, с бревенчатыми стенами, – Устинья бывала уже не раз, и теперь ей вспомнилась литургия в Софии Новгородской. Как же различались между собой эти два храма: как мир земной и царствие небесное. Устинья не могла отделаться от мысли, что побывала в царствии небесном и принесла с собой часть его силы, и это укрепляло в ней веру в спасение Демки. Не только его жизни – и его души тоже. Ведь останься он во власти Невеи – будет, как гречанка Евталия, столетиями маяться, не имея пути из земного мира.

– …яко язвении, спящие во гробех, их же неси помянул ктому, и ти от руки Твоея отриновени быша[30]… – Эти слова псалма так ясно отвечали мыслям Устиньи, что она невольно зажмурилась и стала креститься.

Она спасла от этой участи Евталию, пусть и почти невольно, но неужели ей придется остаток жизни, затворившись в монастыре, вымаливать душу Демки из озерного плена! Она пошла бы на это – но теперь уже знала, что предпочла бы по-иному посвятить ему жизнь.

После службы, когда прихожане и монахини выходили из церкви, мать Агния задержалась на крылечке и сделала Устинье знак подойти.

– Матушка-игуменья, – зашептала Устинья, приняв благословение, – чудные дела творятся!

– Я уж слышала, ты в самом Новгороде побывала? – с улыбкой ответила мать Агния. – С владыкой Мартирием беседовала? Экая ты девица удивительная!

Устинья, изумленная, – кто мог так скоро ей рассказать? – подняла глаза и вдруг заметила за спиной малорослой игуменьи красивого светловолосого юношу в белой одежде. Юноша улыбнулся ей, будто их связывала некая тайна. И Устинья прикусила язык, поняв ответ на свой вопрос. Это он – ангел-прозорливец, сопровождающий мать Агнию. О нем в волости все знали, но никто не видел его своими глазами – кроме самой игуменьи и Вояты. А теперь и она… Лесное колечко раскрыло ей глаза или встреча с другим ангелом, Марьицей?

– Тогда ты уж ведаешь, что у меня за нужда, – тихо ответила Устинья. – Владыка Мартирий благословил отца Ефросина на помощь нам, но Воята…

– Идем, расскажешь мне все с начала. – Мать Агния указала ей на узкую дверь трапезной, пристроенной к церкви.

Появление Вояты произвело в Сумежье и окрестностях шум и ликование. Уже к полудню собрались люди из ближних деревень – Лепешек, Пестов, – желая увидеть его и убедиться, что Бог наконец подал помощь. Старики наперебой стали вспоминать, на какой из гор вокруг Дивного озера жил старец Панфирий. Но, поскольку он удалился от мира земного лет двести назад, никто из ныне живущих той пещеры не видел, и оставалось только спорить, чей дед вернее передавал воспоминания прадеда. Молодежь, приунывшая после исчезновения Демки, воспрянула духом и жаждала приступить к поискам. Видя, что у Вояты и без них хватит помощников, Устинья вскоре сказала дядьке: а давай-ка мы с тобой съездим за отцом Ефросином. Свое благословение владыка Мартирий передал через Вояту, но неужели им старец не поверит? Собственный дом внушал содрогание своим заброшенным видом посреди заброшенной деревни. Куприянову скотину забрал к себе Чермен, огород подзарос сорняками, и сидеть в Барсуках было жутко. Там почти не осталось жителей, только бабка Перенежка день и ночь бродила вдоль закрытых изб – ее и упыри не трогали, – и бормотала что-то. Поглядев на это, Куприян вспомнил свое страшное видение – сгоревшей родной деревни, – перекрестился да пошел прочь. Прежде чем возвращаться, нужно вывести корень этого запустения.

В трапезной мать Агния указала гостям на лавку, сама села напротив. По бокам от нее стояли два стража, черный и белый, словно два крыла. Но если сестру Виринею, ее келейницу, суровую видом чернобровую женщину средних лет, хорошо видел и Куприян, светлого ангела видела только Устинья. Посматривая на него, она каждый раз встречала взгляд голубых ясных глаз – приветливый и немного заговорщицкий, – смущалась и отводила взор. И совершенно ясно видела в юноше большое сходство с Марьицей, встреченной на Пробойной улице в Новгороде. Да уж, эти двое – родня по небесному отечеству.

Поначалу, не желая отнимать у игуменьи время, Устинья хотела рассказать покороче. Но быстро увлеклась: мать Агния не просто слушала ее внимательно и доброжелательно, было в ее внимании что-то еще, от чего казалось, что сама ее осведомленность пойдет на пользу делу. Беда, о которой она знает, уже вот-вот будет избыта, будто она силой мысли может расставить все по местам. Увлеченная этим чувством, Устинья рассказала все мелочи, даже сомнения архиепископа, не ересь ли – называть старшую бесовку-лихорадку именем Иродиады, а ее сестер – дочерями Ирода.

– И, может, кто-нибудь из инокинь знает, в какой горе пещерка Панфриева была, – закончила Устинья. – Они все женщины мудрые, может, слышали когда…

В Усть-Хвойском монастыре сестра Виринея, лет тридцати, была самой молодой, а остальные состояли в почтенных годах. На лице матери Агнии мелькнуло сомнение, но потом она кивнула:

– Я расспрошу их. И отцу Ефросину волю владыки передам. Ступайте пока к Миколке, а завтра на пение приходите все вместе – может, разведаем что.

Кланяясь игуменье на прощание, Устинья опять бросила взгляд на ангела-прозорливца: глаза сами бежали к такому чуду. И показалось, что ангел сделал ей некий знак: не теряй надежды, все устроится.

День Куприян и Устинья провели с Миколкой: тот пас монастырское стадо на полянах вокруг монастыря. Заодно успели ему все рассказать, звали с собой, но Миколка отказался: не мог оставить стадо и обитель, пока по волости рыщут упыри. Мол, Бог уже послал воина покрепче, а мы тут за него помолимся. Устинья не рассердилась: и впрямь, Миколка стар с упырями воевать. Она и так уже была ему благодарна за совет насчет лесного колечка: если бы не это, она не обручилась бы с Демкой.

Наутро, придя к пению, Устинья застала перед церковным крыльцом мать Илиодору, келарницу[31]. Рослая, мощная старуха, с морщинистым, загорелым, будто вырезанным из дуба лицом напоминала воеводу монастырского войска.

– Благословила меня матушка-игуменья передать тебе кое-что, – сказала мать Илиодора, ответив на приветствие. – Отойдем-ка.

Они немного отошли от церкви, встали под сень развесистых берез возле череды бревенчатых келлий. Могучая, суровая мать Илиодора, в черной рясе и низко надвинутой скуфье, могла бы внушить робость, но Устинья, прожив под ее началом три недели, знала, что эта женщина в глубине сердца добра и напрасно не обидит.

– Расспрашивала нас вчера матушка, не ведает ли кто про Иродиаду да про Иродовых дочерей-бесовок, – начала мать Илиодора, и Устинья устремила на нее пристальный, полный ожидания взгляд. – Я в обитель пришла при игуменье матери Феофании, тому лет тридцать будет. Была тогда у нас одна старая матушка, мать Асклепиодота. И она на всю волость тем славилась, что от лихорадок молитвой хорошо лечила. Любого могла исцелить, ни один у нее не умирал, сейчас таких мудрых нет уже. И она рассказывала, откуда они, бесовки эти, по земле-то повелись. Жил царь Ирод в былые времена, и был у него брат меньшой – Филин. А тот брат женился на первой раскрасавице, что тогда во всем свете имелась. И дочь от нее родилась, тоже красавицей стала. Вот умер брат Филин, и взял Ирод его вдову себе в жены. И она, и дочь ее хотели бы за Ирода выйти да царицей стать, а Иван Креститель укорял их: дескать, что же вы за псицы распутные, за родного дядю хотите выйти! Да не послушалась его Иродиада, хоть и была ей та брань в великую досаду. Подговорили они Ирода, поразгневался он на старого Ивана-пророка, засадил его во погреб во глубокий, во холодный, затворить велел за решетки железные, да на три года поры-времени. И вот раз было Рождество Христово, да собрал Ирод-царь почестен пир, всех своих собрал князей да бояр, всех могучих богатырей. На пиру все сидели, веселилися, разные яства кушали, беленьку лебедушку рушили. Выпили немало меду пьяного, немало вина заморского, пошли бабы и девки все плясать. А лучше всех плясала Иродиадина дочь, Иродова племянница. Уж она плясала-плясала, вертелась-вертелась, всем на диво! Правой рукой махнет – станут леса и воды, левой рукой махнет – разные птицы полетят да запоют. Вот Ирод-царь и говорит: ай же ты моя любимая племянница! Проси у меня чего хочешь, ничего для тебя не пожалею, даже полцарства моего. А мать ей и говорит тайком: проси голову Ивана-пророка, пусть тебе на блюде золотом поднесут! Та и попросила. Заплакал Ирод-царь, а делать нечего. Пошли бояре его в погреба глубокие, растворили решетки железные, взяли Ивана-пророка, взяли острый меч, да и снесли ему голову с плеч. А потом Ирод-царь женился на вдове Филиновой и на дочери ее, своей племяннице, разом – так у них, у нехристей, положено. От них и родилось сорок дочерей, сорок лихорадок – Огнея, Пухлея, Хриплея, Желтея, Кряхтея, Зубнея и прочие. Как умер Ирод-царь, пришли они все на могилу его, расступилась земля и поглотила их – пошли они прямо в ад, к сатане на службу. Вот и мучат народ православный до сего дня. А племянницу ту зовут с тех пор именем Плясея, что пляской своей сгубила она и Ивана-пророка, и народ христианский.

Мать Илиодора замолчала; Устинья тоже молчала, укладывая все услышанное в голове. Длинные пряди березовых ветвей полоскало на сильном ветру, и в их шуме Устинье слышались отзвуки древнейших преданий. Так вот оно что: бесчисленные бесовки-лихорадки родились от Ирода и его нечестивых жен!

– Матушка Асклепиодота всех тех бесовок знала по именам и тем великую силу над ними имела! – тише заговорила инокиня. – Она учила: коли беса заставить его имя назвать и вынудить признаться в его делах пакостных, то силу он утратит. Я от нее молитву затвердила, и ныне, по благословению матушки Агнии, тебе передам. И вот еще что передам…

Она вынула из рукава ремешок, и Устинья увидела висящий на нем литой из меди крест, высотой с половину женского пальца. На нем изображение: Спаситель в длинной одежде чуть наклонил в сторону голову с широким носом и небольшой бородкой. Расправленные по перекладине креста руки с необычайно крупными ладонями не то приглашали в объятия, не то изливали благословение. Над головой Христа виднелся еще один крест-венец.

– Сей крест старинный, – доверительно шептала мать Илиодора, – его, может, сам Панфирий в нашу волость принес! Мать Асклепиодота его в воду чистую опускала и больного нечаянно спрыскивала – на утренней заре и на вечерней, и так до трех раз. Велела матушка Агния дать тебе сей крест на время. Как излечишь своего недужного, привези назад.

– Благо тебе будь, матушка! – Устинья всплеснула руками, подставила платок, и мать Илиодора опустила туда крест.

– А теперь научу тебя той молитве. Запоминай, с божьей помощью…

Пока они беседовали, одна из инокинь ударила в било – начиналось пение. Из-за старых елей в дальнем конце проковыляла к церкви схимонахиня Сепфора, древняя старуха, в черном куколе, от маковки до пят расшитом белыми крестами. Устинья проводила ее глазами. От Вояты она знала, что мать Сепфора в миру была Стефанидой, женой сумежского попа Ерона, и прибежала в обитель после того, как однажды ночью сам бес явился отцу Ерону, и тот не пережил этой встречи. С собой Стефанида принесла греческую Псалтирь, наследство старца Панфирия, которую Воята разыскивал и получил после многих лет забвения. В той Псалтири он и нашел девяностый псалом, прогнавший змея из Дивного озера. Глядя, как с трудом поднимается на крыльцо мать Сепфора, сама словно огромный крест, легко было подумать, что такой ее сделала злополучная ночь встречи с бесом…

Вслед за матерью Илиодорой Устинья прошла в церковь и встала на месте для мирян. Ее не отпускало потрясение от всего услышанного, и она все повторяла про себя молитву матери Асклепиодоты. Мать Илиодора даже показала ей могилу своей давней наставницы: для этого им не пришлось сдвинуться с места, мать-целительница была погребена у стены церкви, они стояли почти над ней! Медный крест Устинья припрятал в тот же мешочек, где уже лежала иконка Сисиния и берестяная молитва с именем Сихаила. Чувствовала себя так, будто держит при себе груду сокровищ.

После службы Устинья с дядькой вышли на двор и встали под березами, ожидая, когда выйдет отец Ефросин. Мать Агния обещала сама передать ему волю архиепископа, и им оставалось только узнать, когда он будет готов поехать с ними.

Вслед за другими инокинями из церкви показалась мать Сепфора. Устинья отвела глаза, пока та проходила, – эта дряхлая фигура в белых крестах на черном куколе внушала жуть, страшно было и глядеть на нее, и попадаться ей на глаза. Она так раскачивалась на ходу, что казалось, на каждому шагу может упасть, и немедленно могила сама собой разверзнется и захлопнет пасть над той, что давно уже принадлежит земле. Глядя в траву, Устинья ждала, пока схимонахиня пройдет – и вдруг Куприян слегка подтолкнул ее локтем. Подняв глаза, Устинья увидела мать Сепфору прямо перед собой – та стояла и как будто ждала чего-то.

Чего? Схимонахиня не общалась с мирянами, все свое время проводила в крошечной дальней келлии у монастырского тына, где помещалась только она сама и ее молитвы.

– Слышала я, о чем мать Агния у сестрии нашей допытывается, – вдруг заговорила мать Сепфора. Ее тонкий голос дрожал, и руки, сложенные на посохе, тоже подрагивали. – Стояла я нынче ночью на молитве, увидела старца святительного, и был то сам Никола Милостивый. Велел он мне – что знаю, то тебе, девица, передать.

– Что же тебе ведомо, матушка? – осторожно просил Куприян.

Сама Устинья не смела подать голос. Она лишь раз решилась взглянуть в лицо матери Сепфоре, но куколь был надвинут так низко, что она видела только выпяченный подбородок с седыми волосками вокруг впалого рта. Глаз было не видно, и это, пожалуй, к лучшему.

– Когда была я девкой молодой, – начала мать Сепфора, и Устинья мельком усомнилась, говорит ли та правду: невозможно было представить схимонахиню юной девушкой, – сказывали ранние люди, что та гора, в какой Панфириева пещера была, зовется Звон-горой. Если наземь лечь и ухом послушать, то в полночь различишь под горой звон – то Панфириев колокол звонит, на утреню созывает. Ибо словеса Господня, словеса чиста, сребро разжжено, искушено земли, очищено седмерицею[32]. Если же сумеешь достать его, то повесить его надобно в полную луну на самом высоком месте в бору Тризны, в полночь ударить в него двенадцать раз. И увидишь, что будет.

Старая инокиня поковыляла дальше. Устинья с трепетом смотрела ей вслед, пока та не исчезла среди бурых еловых столов. Не стоит высчитывать, сколько лет назад та была молодой, но в ее молодости «ранние люди» уж верно помнили самого Панфирия и точно знали, где над Дивным озером находилась его пещера!

На крыльце показались две невысокие, одетые в черное фигуры, – мать Агния и отец Ефросин. Игуменья кивнула, Куприян с Устиньей подошли.

– Вот уж не думал, что придется мне в путь пускаться, дальше чем до келлии моей! – улыбнулся отец Ефросин. Седой, немного кривобокий, щуплый, он был схож с высушенным до белизны травяным стеблем – и таким же хрупким. – Но коли владыка новгородский благословил, делать нечего, полезай в кузов! Ступайте к лодке, я только келлию мою навещу и к вам спущусь. Откладывать незачем – немощен я, и разсыпашася вся кости моя, бысть сердце мое яко воск, таяй посреде чрева моего, изсше, яко скудель, крепость моя[33]… Уж вот-вот сведет меня Господь к персти смертной[34], и братия моя прежняя, юрьевская, небось уже каждый день к воротам со светильниками ходит – меня встречать!

Отец Ефросин тихонько засмеялся мысли, что может отправиться на небо, не выполнив поручения архиепископа, если призовет его владыка более могущественным, чем Мартирий Новгородский.

– Благослови, матушка! – Устинья поклонилась игуменье, чувствуя себя почти воином перед битвой.

– Благословение Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа на рабе Божией Иустине всегда, ныне и присно и во веки веков… – Мать Агния перекрестила ее, потом потянулась к ней с крыльца, и Устинья увидела, что светло-голубые глаза игуменьи блестят живым сочувствем, даже беспокойством. – Вот еще… Коли не сладится ваше дело, то приходи к нам, я тебя в обитель приму…

– Спасибо, матушка! – выдохнула Устинья: об этом она уже думала.

– И еще… – Мать Агния оглянулась через правое плечо, на своего незримого для других ангела. – Ведомо мне… коли и вырвешь ты твоего жениха из лап бесовских… может, все же захочешь к нам воротиться… Не сомневайся, приходи.

– Я захочу… – Устинья не поняла ее. – Почему?

– Там увидишь. Тебе за жениха с бесовкой губительной соперничать пришлось, может, кое-что она у него отнимет… Не захочешь за него идти, передумаешь, знай – никто тебя не неволит, для тебя у нас место есть. Прощай!

Видя, что удивленная Устинья хочет еще о чем-то спросить, мать Агния торопливо перекрестила ее еще раз и сошла с крыльца. Келейница, суровая сестра Виринея, тут же двинулась следом, своей широкой спиной загородив игуменью от Устиньи. А Устинья осталась стоять перед крыльцом маленькой деревянной церкви, ошарашенная. Последние слова матери Агнии, хоть и были милостивы, обещали ей какую-то неведомую беду. Бесовка что-то отнимет у Демки? Что еще, кроме жизни и души? Но бежать следом и досаждать расспросами немыслимо – мать Агния сказала ей все, что позволил сказать ангел-прозорливец.

Так неужели он знает, что даже одержав победу над страшительной Невеей, Устинья захочет вернуться сюда?

– Устяша! – окликнул ее Куприян, уже дошедший до ворот. – Ты идешь?

Не отвечая, Устинья побежала к нему. Надежды было укрепили ее и дали уверенность, но теперь покой снова ее покинул. Она отсюда пешком побежала бы до Игорева озера, лишь бы скорее узнать, чем завершится ее борьба и чем грозит победа.

Глава 9

День за днем Воята во главе целой ватаги сумежских парней и молодцев обшаривал берега Дивного озера. Круглое озеро обсели холмы, каждый величиной с Софию Новгородскую, их-то и называли горами. Воята уже бывал на Дивном озере, но, явившись сюда ради поисков Панфириевой пещерки и оценив свою задачу, ошарашенно присвистнул. В Сумежье он расспрашивал стариков, но твердого мнения, где именно жил Панфирий, не сложилось, всяк указывал другое место. Да к тому же и пещерка давно завалилась – искать предстояло старую яму в склоне холма, не такую уж большую.

– Ну смотри, – рассуждал кузнец Ефрем, встреченный у бабы Параскевы, где Воята опять охотно поселился. – Панфирий был человек старый. Чтобы жить, ему за хворостом и за водой приходилось ходить. Высоко и далеко ему тяжелое таскать было не по силам…

– А ему медведи служили! – вставила Неделька. – Они все нужное приносили.

– Зимой-то медведи спят. – Муж строго взглянул на нее, дескать, не встревай. – По снегу ходить еще тяжелее. Стало быть, жилище он себе такое устроил, чтоб вода была недалеко. Лучше всего воду брать в ручье. Ручьев там несколько, в ложбинах меж холмов. Как зовутся они… я не знаю, давно перемерли те, кто помнил, как они звались.

– А еще Теплые ключи, – вставила Параскева. – Зимой старцу трудно было лед колоть, чтоб воды добыть. Сдается мне, он близ Теплых ключей жил, там в любой мороз чистая вода есть.

– Это разумно, – согласился Ефрем. – Вот оттуда и начинай.

Сам Ефрем хотел, но не мог присоединиться к поискам: без Демки едва управлялся с работой. Но нашлось немало других охотников. Все ближние к жилью лужки и поляны уже были выкошены, а забираться дальше не позволяли упыри. Воята и сам уже видел их с сумежского вала: едва темнело, как из леса появлялись жуткие существа – голова развернута назад лицом. Вытянув перед собой руки, они неклюже ковыляли к валу и шарили по нему, надеясь найти проход. В них стреляли, швыряли факелами, но помогало это мало: получив стрелу в грудь, они падали от силы удара, но вставали и продолжали путь. Поджечь их не удавалось – мокрая болотная гниль не горит. Жители предградья при первых же сумерках прочно запирали дворы и избы, не оставляя снаружи ни пса, ни цыпленка. Лошадей в ночное не гоняли. И хотя в последнее время, когда жители стали беречься, упырям никто не попался, ясно было, что долго так не продержаться.

Весть о возвращении Вояты Новгородца и поисках серебряного колокола наполнила народ надеждой и воодушевлением. Воята раз спросил у Параскевы, когда в избе больше никого не было: а чего сами-то не додумались, про Панфириев колокол вся волость знала!

– Колокол-то не простой, желанной мой, – ответила ему старушка. – Это всем кладам клад. Надпись на нем какая-то особенная, в ней сила могучая заключена. Да только, сказывали, ее не всякому прочесть, а может, и вовсе никому. А кому ту надпись не прочесть, тому и колокола не достать. Будут над ним хоть в десять лопат рыть, а он будет только глубже в землю уходить. Думаешь, не искали его? Да я еще девкой была – искали. И отроки искали, и мужики, и сам боярин тогдашний, Гюрята Даниславич, приказывал искать. Рыли его отроки, рыли, все горы изрыли, что твою «поросячью деревню», нашли шиш да ничего. Вот так, желанной мой! Да ты не печалься, – утешила она, видя, что Воята переменился в лице. – Когда-нибудь же ему суждено отыскану быть. Может, тебе Бог и даст. Коли времена пришли такие, что без колокола всем пропасть – смилуется Бог.

Каждое утро Воята отправлялся к Дивному озеру, возглавляя два десятка парней и молодцев. Лопаты пока не брали – понять бы сперва, где копать. Прямо возле озера двести лет не пахали, не косили и не пасли скотину, даже ягод не собирали, хотя земляники там, в березовых рощах на холмах, было множество. Все склоны густо заросли – на взгляд не поймешь, где там могла быть пещера, все скрыли кусты. Приходилось прочесывать склоны, осматривая все подозрителные ямы и провалы. Начали с холмов возле Теплых ключей, поднимаясь от подножий к вершинам. Вот тут Воята, хоть и старался хранить спокойствие, чуть не проклял любопытного боярина Гюряту Даниславича и его усердных отроков. А также всех их соратников. Холмы близ Теплых ключей были усеяны ямами, большими и малыми. Сейчас они крылись под кустами и зарослями крапивы, иные из них обнаруживались, когда кто-то из Воятиной дружины летел туда кувырком. Если и была среди них яма, оставшаяся от завалившейся пещеры, то как ее теперь выбрать среди множества других, да еще под зарослями? Воята крепился, не показывая людям, как тает надежда. Сказал, что сперва надо обследовать склоны всех подходящих холмов, поискать, может, будут какие знаки? Но про себя думал: знаки нашли бы и до него, а на эти обследования может уйти десять лет.

Других тоже посещали такие мысли. На четвертый день, видя, что прямо сейчас никаких чудес не будет, половина его ватаги вернулась на покосы, и Воята не мог людей винить: скотину зимой сеном кормят, а не чудесами. Но в тот же вечер в Сумежье объявились Куприян, Устинья и с ними отец Ефросин – тот велел привезти его сюда, чтобы для начала отслужить литургию у Власия. Старого инока увел к себе тиун Трофим, а Куприяна с племянницей позвала ночевать Еленка. Там Воята и изложил им худые свои успехи, не скрывая тревог.

– Не видать той пещеры теперь и не знать! Дядя Куприян, может, шишиги твои отыщут? Это ведь сквозь землю видеть надо уметь!

– Нет! – Куприян засмеялся. – Мои шишиги – одной породы с упырями, они того колокола сами как огня боятся. От них нам толку не будет.

– Я знаю, которая гора тебе нужна, – сказала Устинья. – Мать Сепфора мне сказала.

– Ну! – оживился Воята. – Отца-Еронова вдова?

– Она самая. Она от своих стариков слыхала, что Панфирий жил на Звон-горе. Надобно в полночь слушать землю – колокол под горой сам зазвонит, весть подаст. Но отцу Ефросину надобно скорее в монастырь воротиться, там без него пения нет. Завтра мы на Игорево озеро пойдем.

– Тогда уж я с вами. Заодно людей спросим – может, кто вспомнит, где там была Звон-гора.

Уже минул год с исчезновения отца Касьяна, и с тех пор Власьева церковь в Сумежье стояла закрытая. Накануне вечером бабы под руководством Параскевы и Еленки – у Еленки хранились все церковные ключи – прибрались там, вымыли полы, обмели с углов паутину, протерли резьбу тябла, начистили подсвечники и прочую утварь. Воята звонил в било на крыльце, читая «Помилуй мя, Боже, по велице милости Твоей» и глядя, как со всех сторон стекается народ. На первую за год службу собралось чуть ли не все население Сумежья – все внутри не поместились, толпа запрудила и площадь.

После службы отец Ефросин вышел, неся напрестольный крест и Евангелие. У крыльца его уже ждал Куприян с телегой, куда было навалено сено и подушки для удобства старика. До Игорева озера от Сумежья было не менее семи верст – пешком отец Ефросин такое расстояние не одолел бы. Другие старики и женщины тоже поехали в телегах, большинство двинулось пешком. Шествие вышло длинное, внушительное и оживленное. Толпу наполняло возбуждение – радость, надежды, воодушевление, но вместе с тем и тревога, и трепет, и страх. Даже ясным солнечным днем в тени ветвей вокруг тропы, за темными стволами елей мерещились упыри. Престарелый служитель Божий собирался схватиться с самой Невеей – Иродовой женой, и от исхода этой схватки зависела судьба всей волости. С весны волость не покидали лихорадочные хвори, после Купальской ночи произошла новая вспышка, и в каждом погосте, в каждой деревне уже умелись умершие. Невея с ее нечестивым воинством прочно обосновалась в Игоревом озере, откуда рассылала свои злые чары; если не вывести ее, то и упырям скоро станет нечем поживиться.

– Ох, ну и попик, у самого-то в чем душа держится! – толковали бабы. – Не нашел для нас владыка новгородский кого покрепче!

– Старый да малый, – тетка Середея подмигивала на Вояту, – вот и весь наш причт.

– Да я бы не прочь от такого попа – который помоложе! – смеялась Ваволя, давняя знакомица Вояты. – Вот увидите – будет он еще у Власия петь! И попадью себе уж присмотрел!

Хорошо за полдень шествие прибыло на Игорево озеро, к тому месту, где начались дивные дела этой весны. Его еще называли Гробовищем, хотя теперь там лежал лишь черный круг угля и золы от сгоревшей часовни. Кроме него, ничто не напоминало о бедах: день был прекрасный, ясный и жаркий озеро сверкало под солнцем, но в тени берез и елей веяло прохладой от близкого болота.

У самой воды поставили скамью, привезенную с собой из Сумежья, Еленка покрыла ее чистой скатерью. На скамью отец Ефросин возложил крест и Евангелие. Народ, постепенно подтягиваясь по лесной дороге, тесно заполнил небольшую поляну, парни и даже мужики полезли на деревья, чтобы ничего не упустить.

Пока отец Ефросин читал молитвы, Устинья стояла с Куприяном, Еленкой и Тёмушкой позади Вояты, так что ей было все хорошо видно и слышно. Медную иконку Сисиния, грамоту с именем Сихаила и крест матери Асклепиодоты она вынула из мешочка и держала в сомкнутых ладонях, приложив их к груди. В них для нее сосредоточилась вся сила, обещавшая победу над стаей бесовок.

– Глас Господень на водах, Бог славы возгреме, Господь на водах многих… – читал по памяти Воята псалом «Принесите Господеви, сыны Божии», употребляемый при освящении воды.

Закрыв глаза, Устинья вслушивалась в его низкий, сильный голос, который не перекрывал, а поддерживал более слабый голос инока; казалось, она слышит настоящего архангела, одновременно находится на Гробовище и в Софии новгородской, откуда изливался неиссякаемый источник Воятиной силы.

– Боже великоименитый, – приступил отец Ефросин к главной молитве водосвятия, – творяй чудеса, имже несть числа! Прииди ныне к молящим Тя рабом Твоим, Владыко, и посли Духа Твоего Святаго и освяти воду сию: и даждь пиющим от нея и приемлющим и кропящимся ею рабом Твоим пременение страстей, оставление грехов, болезнем исцеление, и освобождение от всякого зла, и утверждение же и освящение домом и очищение всякая скверны, и навета диавольскаго отгнание…

Закончив, отец Ефросин взял крест и сделал несколько шагов к воде. Перекрестил мелкие волны озера нижней частью креста, потом зашел в воду по колена – Воята шагнул за ним, чтобы поддержать, если что, – и трижды погрузил крест в воду.

Устинья испугалась: а вдруг сейчас из воды взовьется здешний змей – как тот, что жил в Дивном озере? За тысячи лет своего существования тот еще не видал освящения озера Христовой силой! Пролетел резкий порыв ветра, заплескали длинные косы берез.

– Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое… – трижды пропел Воята.

А потом отец Ефросин повернулся к Устинье и велел:

– Сказывай, девица.

Устинья подняла перед собой ладони, глядя на медную иконку, крест и грамотку, и заговорила нараспев:

– Ходящу некогда преподобный отец наш Сисиний в край моря синя, и возре на море: и выходят из моря двенадцать жен пустоволосых, видением страшных, зело окаянных…

Едва подав голос, Устинья ощутила, что попала в некую волну, в поток, что увлек ее куда-то прочь от того места, где она стояла. Она не двигалась, но двигался мир вокруг нее. На озеро упали прозрачные серые сумерки, но не затемнили, а странным образом прояснили взор. По озеру побежали волны – в одну сторону, волна за волной. И каждая волна выбрасывала некую фигуру – обнаженную женщину с распущенными, спутанными волосами. Каждая была ужасна на свой лад: одна распухшая, как насосавшийся комар, другая худая, как щепка. Буро-желтые, как воск, зеленые, как плесень, серые, как пепел, красные, как каленое железо, синие, как кровоподтек, бледные, как береста… Искаженные лица дышали злобой, от одного вида их по телу Устиньи пробегали жар и озноб, борясь между собой, и один уступал только для того, чтобы дать место другому. Но она упрямо продолжала:

– Приступиша отец наш Сисиний к окаянным проклятицам и рече им: окаянные проклятицы, заклинаю вам именем Господним и силою крестной, поведайте мне, кто вы суть, откуда идете, куда грядете?

Устинья произносила слова, заученные от матери Илиодоры, но слышала не свой голос. Ее голос тонул и терялся в другом, что вторил ему с троекратной силой, как будто за ее спиной стоял некий исполин, повторяя за нею. Мерещился одетый в белое всадник с копьем в руке, она как будто видела его затылком.

– Закляты мы именем Господним и силой крестной! – заныли, завыли, застонали в ответ жуткие женщины. – Не могуща бежати и с места двигатися и неходяще реша[35]…

Их стало много – не семь, не двенадцать, не сорок, не семьдесят семь. Над всем озером колебались, дрожа и кривляясь, их жуткие разноцветные тела. Устинью трясло от одного их присутствия, но она уже не могла бы остановиться, даже если бы хотела. Иконка, крест и грамотка в ее ладонях нагрелись, они как будто ожили и соединили свои силы, крепко взяли друг друга за невидимые руки, и это они говорили ее голосом.

– Мы есмы дщери Ирода царя, иже усекну Иоанна Предтечи главу, ею же поиграла дщерь, аки яблоком на блюде, а живем мы во аде преисподнем, и оттуда посылает нас отец наш сатана в мир мучити род христианский.

– Каковы суть имена ваши? – спросил мужской голос за спиной Устиньи, и теперь она повторяла за ним. – Каково есть дело ваше?

– Имя мне Ледея, аз стужу человека, и тот человек дрожит всем телом, и не может и в печи согретися!

– Мне имя Жегея, аз жгу человека и распаляю внутренность, и тот человек не может студеной водою жажды своей утолити.

– Мне имя Ломея, аз ломлю человеку кости в руках и ногах.

– Мне имя Гнетея, аз гнету человека, и тот человек не может от тяжести восстати.

– Мне имя Трясея, аз трясу человека, и того человека не могут путы железные удержати.

– Мне имя Пухлия: аз вхожу в человека, и тот человек начнет пухнуть и не может нагнутися.

– Мне имя Корчея: аз корчу у человека жилы ручные и ножные…

Глухея, Хрыпуша, Желтея, Голодея… Синевато-бледные, желтые, как кора дубовая, они бились в корчах, выли и дергались, но не могли уйти или уклониться от ответа.

– Какому ангелу покоряетесь вы?

– Покоряемся мы ангелу Господню Хасдиэлю…

– Ангелу Господню Зедекиэлю…

– Ангелу Господню Садохаилу…

– Ангулу Господню Сахакиилу…

А потом… из гущи их выступила самая жуткая фигура, раза в три крупнее остальных. Темные, грязные волосы обсыпали ее всю, и горели сквозь них с невидимого лица страшные глаза.

– Мне имя Невея, – прогудела она, и сам ее голос, как ветер, насыщенный горячим пеплом, заставлял склониться, наполнял душу ужасом безнадежности. – Я всех злее и окаяннее всех мучаю народ христианский. И ничего же, ничего же не бояюсь я, ничего же, ничего же не может меня изгнати…

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий! – заговорил мужской голос позади Устиньи. – Услыши молитву раба Твоего Сисиния и пошли, Господи, Архангела Михаила, Архангела Гавриила, Архангела Сихаила, и помоги, Господи, заключити и прогнати окаянных сих.

В ладонях Устиньи что-то засветилось, из них полился свет, цветом схожий с крошечными цветочками вереска. Лиловый луч быстро рос, ширился, пока не превратился в столб яркого света. По столбу пролетела сверху вниз огромная крылатая фигура в сверкающих латах из льда и пламени, за ней – другая, потом третья. Их лица трудно было разглядеть – сияние отталкивало взгляд, как слишком яркий свет, – но ощущение их нечеловеческой красоты и восхищало, и внушало трепет. У каждого был в руках пламенный меч – у двоих золотой и белый, у третьего густого лилового цвета.

– Окаянные проклятицы! – заговорили хором три грозных голоса. – Послал нас Господь Бог закляти и прогнати вас, и дати вам по триста ран!

Три сияющих меча пронеслись над озером, и триста бесовок затряслись, попадали на колени, повалились друг на друга, завыли с утроенной силой.

– Ступайте вы в бездну преисподнюю, – гремели голоса, догоняя один другого, заполняя все пространство от неба до земли, – и оттуда не исходите и не приближайтесь к рабам Божьим, народу христианскому, ни в какое время, ни во дни, ни в нощи.

– Где мы услышим имя твое, Архангела Михаила, Архангела Гавриила, Архангела Сихаила, – завопили лихорадки, – и преподобного Сисиния, отбежим от того места за триста верст, побежим и назад не оглянемся!

Невея распахнула огромную пасть и завопила. Устинья зажмурилась, но не избавилась от этого зрелища – в пасть Невеи, как в бездну, устремились все прочие лихорадки, словно невесомые листья. Их разноцветные фигурки летели, вращаясь и кувыркаясь, вереницами исчезали в этой пасти – пасти самого ада. Невея содрогалась под ударами пламенных мечей, но не сгибалась.

– Как имя твое? – вопрошали ее три громовых голоса.

– Невеяааа! – провыла она, пытаясь уклониться от ударов.

– Лжешь! Как твое имя?

– Плясеяаа!

– Лжешь! Как твое имя?

– Вештица!

– Лжешь!

– Мора!

– Лжешь!

– Верзилья!

– Лжешь!

– Звезда Маргалит!

– Лжешь!

– Эйлу! Обизуф! Авдишу! Аморфо! Мдило! Авизу! Зивиту! Алмония! Алуя! Шишини! Бирбизу! Мадту! Вашкушини! Арпакши! Нокши! Ламия!

Имена множились – вылетали из бесовской пасти одно за другим, собирались в черный гудящий рой. Их были десятки, сотни – но ни одно не удовлетворяло грозных божьих посланцев.

– Ги… Гилу! – прохрипела она наконец, и архангелы быстро переглянулись, подавая друг другу знак.

Один из них схватил обессиленную бесовку и бросил наземь, встал коленом ей на грудь и железным жезлом придавил горло.

– Как твое имя?

– См… сммм…смааа… – Бесовская пасть выла и гудела бурей, казалось невозможным, чтобы она произнесла хоть слово членораздельно – так мало осталось от ее человеческого облика.

– Смааамит!

– Лжешь!

Архангел сильнее навалился ей на горло. Ужас и ярость бесовки заполнили мир; вот-вот этот черный пузырь лопнет.

– Как твое имя? Первое, истинное имя!

– Ли… Лилит!

Грохот и гул несколько стихли – впервые ей пришлось сказать правду.

– Что ты делаешь?

– Как змея… как дракон… как любое животное вхожу я в дом человека… Я похищаю… сыновей и младенцев, отнимаю женское молоко и навожу на нее вечный сон смерти…

– Какому ангелу ты покоряешься?

– Тебе… архангел Михаил… Тебе, архангел Гавриил… Тебе, Архангел Сихаил!

– Связана и запечатана! – медленно и торжественно прогремели голос под небесами. – Связана Лилит, связана Смамит, связана Гилу, связана Невея. Я заклинаю тебя Престолом Высокого Бога, возвышающегося на херувимах и серафимах, и все воинство небесное восхваляет его, и именем Бога высокого, Возвышающегося Бога, великого, могучего и ужасного, от гнева Его дрожит земля, и горы трепещут от страха, чтобы с этого дня не вредила ты всем, кто знает твои имена, отныне и во веки веков, но удалилась так же, как запад удален от востока. Аминь и Аминь.

Синее море схлопнулось, поглотив всю бесовскую рать.

– Святые же Архангелы вознесошася на небеса. И бысть тишина великая… – услышала Устинья голос, может, свой собственный, а может, ангела Марьицы. – Сам же преподобный Сисиний отиде в пустыню, славя и хваля Господа Бога ныне и присно и вовеки веков. Аминь.

– Аминь, – сказал мужской голос позади нее.

– Аминь, – повторили разом слабые далекие голоса.

Будто схлынула волна: Устинья ощутила, что лишилась поддержки и идет ко дну. К счастью, дно было недалеко – она села на песок, сжимая ладони, чтобы не потерять свои сокровища. Голова кружилась и болела, и не осталось сил даже открыть глаза. Она была так потрясена увиденным – наяву это было или только померещилсь? – что даже не помнила, зачем и ради чего она читала эту древнюю молитву-заклинание.

И где-то очень-очень далеко, продолжая удаляться, так что разум едва улавливал, она услышала усталый голос:

«Сколько же раз я произносил эти заклятья, брат Гавриил?»

И ему ответил другой, еще более тихий и далекий:

«Столько раз, сколько песчинок в Пелагос – море великом, и еще семь раз, брат Михаил…»

Голоса стихли, растаяли в беспредельной дали.

Кто-то сел рядом с ней и сильной рукой обхватил за плечи.

– Вот видишь! – сказал ей в ухо знакомый голос, и в мыслях мелькнули лица архангелов. – Она лгала! Бесовка та лгала, будто ничего не боится. Как ни сильна она, а есть на свете сила посильнее…

– Смотрите, смотрите! – закричали рядом, не дав ему договорить.

– Плывет, смотрите!

– Неистовая сила!

– Лодка!

– Бревно!

– Дерево!

– Гроб! Домовина это!

– Желанныи матушки!

Устинья с усилием раскрыла глаза. Воята встал на ноги и поднял ее; она почти висела на его руках, но тоже вглядывалась в озеро.

В полусотне шагов от берега на мелкой волне покачивалось нечто темное, довольно большое. Одной рукой Устинья протерла глаза.

Так и есть. Это домовина. Здоровенный гроб, вытесанный из расколотого вдоль дубового ствола.

В нем кто-то лежит.

– Вроде… человек!

– Опять та тварь проклятая! Никак ее не избыть!

– Да нет, там мужик какой-то!

У Устиньи прояснилось в глазах – а может, в мыслях. Ясно вспомнился давний сон – теперь казалось, что с тех дней после Купалий миновали годы. Плавающий в озере гроб, а в гробу…

– Демка… – прошептала Устинья, не в силах говорить в полный голос. – Это же он… ты видишь?

– Вижу, – с изумлением выдохнул архангел, на чью руку она опиралась. – И правда… Демка?

Оттолкнувшись от него, Устинья сделала несколько шагов вперед. Ноги ее охватила холодная вода. И вот вода достает ей до груди, а он все так же далеко.

– Да куда же ты! – Кто-то обхватил ее сзади. – Так не достанешь! Пойдем!

Воята тянул Устинью на берег, но она не отводила глаз от плавающего вдалеке гроба. Тогда Воята обхватил ее, с усилием вынул из воды, положил себе на плечо и понес к берегу. Устинья извернулась, чтобы видеть гроб, но сопротивляться у нее не было сил.

– Лодку надо! Вплавь далеко! – гомонили люди у воды.

– У деда Заморы лодка есть!

– И то верно! Парни, давай бегом к деду!

Сбыня и Гордята Малой умчались и вскоре вернулись уже по воде, сидя в челноке, на котором дед Замора рыбачил. Оставив Устинью дядьке, Воята забрался к ним, и они погребли к гробу. Весь берег затаив дыхание наблюдал, как они приближаются. Устинья вновь опустилась на песок, молитвенно сложив руки. Вот сейчас они его догонят. Сейчас они узнают, что такое лежит в домовине – живой человек или мертвое тело. Если мертвое – ее сердце разорвется. Невозможно же столько вытерпеть. Если все силы, которые она призвала и которые ей ответили, смогли доставить ей только тело Демки… Если отнятое у него бесовкой окажется его жизнью…

Те трое все налегали на весла, но догнать гроб не могли. Казалось, уже рядом, уже Воята протягивает к нему руки – но не может достать самую малость, гроб все время чуть дальше. И снова. И снова…

– Не выходит никак! – говорил Воята, сидя на песке; плотный Сбыня и длинный, худощавый, но жилистый Гордята Малой растянулись рядом, всем видом выражая изнеможение. – Одному его не достать. Два челнока надо, три! Окружить, загнать. А так он уходит.

– Как же он уходит – он мертвый!

– Не знаю как, только он лежит камнем, а сила какая-то нехорошая его из-под рук уводит. Надо еще пару челноков сыскать.

– В Мокуши надо! – подсказал кто-то. – У них есть выходы к воде, и мостки, и лодки там есть.

– У моего деда в Мокушах есть лодка!

– Давай, беги к твоему деду. – Воята поднял мокрую от пота и водяных брызг голову и посмотрел на Домачку. – Приведите с той стороны челнока два, три. Тогда, может, поймаем…

Глава 10

– Потемнело все, ветром ударило, волны по озеру побежали, – рассказывала поутру Еленка. – Думали, сейчас ливень хлынет – такие тучи тяжкие сомкнулись. А старичок стоит у воды да молится – и народ стоит, бежать прочь не смеет, только под деревья с перепугу забились. Потом как гром ударил – раз, другой, третий! И при каждом ударе такая молния – одна белая, другая золотая, а третья и вовсе как вересковый цвет! Я только зимой, перед Рождеством Христовым, раз в жизни такую видела. И ты стоишь, глаза закрыла, шепчешь что-то, и не видишь ничего, и не слышишь. Я было хотела тебя увести, а мне Воята – не мешай, мол. Озеро вскипело, уж думали, самого змея сейчас увидим! А тут и кончилось все. Тучи разошлись, дождя ни капли не упало. Только ты наземь села, Воята пошел тебя поднять, а тут и гроб в озере всплыл.

Устинья слушала, в сорочке сидя на лавке, где Еленка вчера устроила ей постель. Она хотела знать, видел ли лихорадок и архангелов кто-нибудь, кроме нее, слышал ли голос святого Сисиния. Может быть, слышал отец Ефросин. Да еще Тёмушка, пока ее мать рассказывала, загадочно поглядывала на Устинью своими темными глазами и делала легкие знаки черными бровями: мол, мы-то знаем поболее того. Тёмушка, двенадцать лет прожившая у лешего в дочках, обладала не простым зрением и умела видеть сокрытое. А для всего Сумежья, выходит, вчера случилась лишь небольшая гроза, так и не пролившая дождя.

– Зато видела я, как за водой ходила, наших баб, – продолжала Еленка, – радостные все. У кого были в дому хворые, тем вчера к ночи полегчало. И девкам, и старухам. Не зря-таки старец молился, изгнал тех бесовок из озера. Дюжиха говорит: Дюжа два дня не ел, хотели того старца звать его отпевать, а к вечеру, как все пришли, жар у него спал, а утром и киселька запросил.

Устинья только кивнула. Это были радостные вести, но ее больше занимала собственная беда. Вчера парни успели привести еще три челна из Мокуш – тамошние мужики охотно явились, прослышав, что на Игоревом озере старец Ефросин чудеса творит и новый гроб всплыл, да не с кем-нибудь, а со сгинувшим Купальской ночью сумежским молотобойцем. Весь народ наблюдал, как четыре челнока пытаются догнать, окружить и поймать плавающий гроб – тот уворачивался, как живой, уходил из рук, словно тень. Два раза челноки переворачивались в этой погоне, и наконец, уставшие и промокшие, мужики бросили это дело.

Устинья надеялась, что во сне получит совет, но видела тот же старый сон: будто с трудом пробирается по берегу, путаясь в осоке, следит, как гроб с Демкой плывет вроде бы недалеко, заманивает, но не дается в руки. Теперь она хотела, несмотря на усталость от вчерашнего, поскорее встать, одеться и снова идти на озеро. Сердце обрывалось: а что если плавающего гроба там больше нет? Что если он показался только один раз, только однажды давал надежду его поймать? Только бы он там был – может, все же найдется средство…

Едва позавтракали, пришел Воята – собрался на ловлю. Когда Устинья вчера уже ушла отдыхать, он еще потолковал с мужиками, и теперь хотели попробовать поймать гроб рыбацкими сетями. Снасти погрузили на телегу, туда же села Устинья. Воята, правя Соловейкой, невольно хмурился. Поиски Панфириевой пещерки пока выглядели безнадежными, а сгинувшая Невея хоть и выпустила из лап добычу, да получится ли ее взять? Но, вспомнив о людях вокруг, разглаживал лоб и даже принимался петь, подбадривая шагающих возле телеги парней.

Прибыв на старое Гробовище, первым делом отвязали челнок и вышли на озеро. Выпрямившись, Устинья окинула жадным взглядом водяную гладь и с облегчением выдохнула:

– Вон он!

Темная громада домовины покачивалась на мелких волнах в паре сотен шагов от берега. Воята и Сбыня неспешно, чтобы не спугнуть, погребли туда. Гроб все близился. Вот до него уже пятьдесят шагов… тридцать… десять… Вот уже, казалось, достанешь рукой. Крышки не было, и Устинья отчетливо видела лицо Демки и сложенные на груди руки. Он сильнее зарос бородой и стал старше на вид – покойники всегда старики. На пальце у него кольцо, какое-то чужое. Сам Демка стал другим – морщины на лбу, седина на щеках в бороде – как будто ему лет сорок-пятьдесят, как будто он умер после долгой, неведомой жизни, в которой Устинье нет места. С трепетом глядя на Демку, Устинья понимала: так просто его не поймать, он находился рядом и в то же время за тридевять земель.

– Демка! – безнадежно окликнула она. – Проснись! Нет больше злыдни той, что тебя заморочила. Изгнана она силой Божьей.

Гроб покачивался на волнах, Демка оставался нем и недвижен. Крадучись, едва шевеля веслами, челнок подобрался к нему. Устинья подумала, что может даже перепрыгнуть прямо в домовину! Дух захватило от этой мысли. Но побоялась: если домовина перевернется – скорее всего, так и будет, – тело пойдет на дно, и тогда уж конец всему…

Все же она протянула руку, норовя ухватить домовину за край толстой стенки; потянулась через борт челнока – Воята схватил ее за ногу, чтобы не выпала и не перевернула долбенку. Уже почти коснулась кончиками пальцев дубовой коры… уже почти ощутила ее влажную шероховатость… волна качнулась, и домовину отнесло немного дальше. На локоть. Вроде бы гроб по-прежнему рядом – но Устинья села в челноке и стиснула зубы, чтобы не зарыдать. Так он и будет убегать, а в руки не даваться.

На Гробовище отроки развели костерок, повесили небольшой черный котел – солнце уже высоко, скоро пора будет подкрепиться. Тем временем подошли еще три челнока – мокушинских и барсуковских, кто рыбачил на Игоревом озере. Взяли сети и пустились в погоню за гробом. Устинья в этот раз осталась на берегу, чтобы не занимать место более полезных людей. Пока в котелке булькало, она стояла у самой воды, прикрываясь ладонью от солнца, и следила за погоней. Иной раз домовину и челноки заслоняла от нее осока, потом они опять появлялись. Четыре челнока окружили гроб, будто волки лося, растянули между собой сети и сближались, пытаясь опутать его и взять в полон. Но сети то сами путались, то цеплялись за угол домовины и рвались. Однажды совсем было поймали – но с одного челна слишком сильно потянули, а другой от рывка возьми и опрокинься! Пришлось челнок волочь к берегу, а незадачливые ловцы плыли сзади. Домовина же, будто дубовая лебедь, скользила всего в десяти шагах…

– Нет, так не будет дела! – проскрипел позади Устиньи знакомый насмешливый голос.

Она обернулась: дед Замора, в черном овчинном кожухе, на вид таком же старом, как он сам, смотрел из тени кустов. Одной рукой он опирался на клюку, другую держал козырьком над глазами.

– Эту рыбу так не словить!

– А как? Дедушка, ты знаешь?

– Тут сети нужны бабьи. Возьми новых полотен да попробуй ими – не выйдет ли так?

– Полотен?

– Чего ты себе в приданое наготовила – вот того полотна возьми. В такие сети пойдет этот сом, хе-хе! Только непременно чтобы новых.

Устинья оглянулась на озеро, пытаясь вообразить, как гроб ловят полотнами. А когда опять повернулась – дед Замора деловито пробовал варево в котле, добыв откуда-то из-под кожуха старую-престарую, побуревшую костяную ложку.

– Ты того… луку медвежьего добавь, – посоветовал он. – Возле моей избы его гибель сколько выросло.

* * *

Когда незадачливые ловцы вернулись на Гробовище, Устинья хотела скорее поведать им свою новость, но угадала по хмурым лицам, что у них тоже есть новость.

– Еще труп видели, – буркнул Сбыня, встретив ее тревожный взгляд. – В осоке, к камням вынесло.

– Чей? – охнула Устинья.

– А змей-батюшка его разберет…

– Очень давно в воде, – пояснил Воята, морщась от воспоминания. – И раки объели, и подгнил…

– Кто таков, не понять, – добавил Домачка.

– Да мы так смекаем, – обронил Гордята Малой, – не Хоропушка ли это?

– Хоропун? – Устинья раскрыла глаза. – Его же навки увели весной…

– Ну а теперь, видать, как старец озеро освятил, его и выпустили.

– Много ему радости с того… – проворчал Несдич, передернув плечами.

– Теперь хоть родня его возьмет, похоронят по-людски, по-христиански, – сказал Воята. – Хотя вид у него… да.

– Помилуй, Господи, раба твоего Хоропуна. – Устинья перекрестилась. – Если отец Ефросин еще не уехал, успеет отпеть. Пусть бы кто-нибудь сбегал, сказал ему. А мы в Барсуки поедем.

Хотя находка была нерадостная, Устинью она подбодрила: еще один пленник неладной силы обрел свободу и надежду на спасение пусть не жизни, но души.

– Ты хочешь уже домой? – Воята несколько удивился, не ожидавши, что она так легко смирится с неудачей.

– Мне дед Замора советом услужил – нужно домовину ловить не сетями, а новыми полотнами. У меня приданое заготовлено – там полотна локтей с полсотни. Хватит на ловлю. Только нужно забрать поскорее. Поедемте, желанныи мои, может, еще успеем до ночи!

Домачка вызвался пойти в Сумежье и сообщить родным Хоропуна о находке тела – эту новость стоило счесть доброй, хотя мать его и Агашка, конечно, снова примутся причитать. Несколько парней остались при челноках, а Воята и Устинья на телеге поехали в Барсуки.

Деревня заметно опустела, но несколько дворов были обитаемы: не захотели спасаться в Сумежье старики и самые упрямые из жителей. Особенно унылым Устинье показался, конечно, собственный двор: в огороде над грядами строем стояли сорняки, лопухи расправили листья под тыном – никто не ходил здесь, не тревожил их. Даже Черныша пока взял к себе Чермен, вместе с знакомой псу скотиной. Только вороны скакали по тыну и каркали, возмущаясь вторжению: они уже считали этот двор своим.

Отперев избу, Устинья кинулась к большому ларю с приданым. Хоть она и думала, что пойдет не замуж, а в монастырь, приданое все равно нужно: не мужу, как игуменье поднести. Теперь она живо повыбрасывала прямо на пол сорочки, поневы, пояса, рукавицы, пока не добралась до рушников и скатанных в трубку длинных льняных полотен. Сама лен растила, сама мяла, чесала, пряла – нити тонкие, ровные, ткань хорошо отбелена.

– Вот наши сети! – Устинья вручила Вояте несколько толстых, как поленья, свертка, в каждом хватило бы на три-четыре рубахи.

Задерживаться было нечего: Устинья надеялась сегодня до темноты еще раз попытать счастья. Выйдя во двор, она вздрогнула и отшатнулась назад, спиной наткнувшись на шедшего за ней Вояту: возле лошади стояла бабка Перенежка. Вид ее был для Устиньи как ножом по сердцу: напоминал разом о множестве страхов и несчастий. Как она впервые увидела братьев-упырей, что прикинулись сыновьями боярскими, как погибшая от их рук Настасея не хотела спокойно лежать в могиле…

Бабка Перенежка напоминала тень: еще сильнее постаревшая за последние недели, с космами седых волос из-под платка. Запачканная землей и пеплом одежда висела клоками, наводя на мысль, что сама эта бабка недавно вылезла из могилы. Веяло от нее тлением.

– Это что еще за ежкин крот, прости господи? – буркнул позади Воята.

– Устиньюшка! – окликнула ее бабка, вид, что та медлит у крыльца и не хочет подойти. – Давно тебя не видела.

Голос ее звучал приветливо, но рассеянный взгляд блуждал.

– Дай тебе бог добра, баба Перенежка! – Устинья справилась с собой и подошла. – Как тебе живется? Чего в Видомицы не идешь, я знаю, у тебя там родня? Есть ли у тебя чего поесть?

– Куда ж я пойду от кровиночки моей? Настасеюшка искать меня будет.

Перенежка сказала о мертвой внучке, как о живой, и Устинью пробрала дрожь.

– Так что же про колечко-то? – Бабка наклонила голову, глядя на Устинью жалостливо и умильно. – Не надумала? Отдай ты уж ей. Она все ходит… все ходит, все просит…

– Все еще ходит? – горестно переспросила Устинья; она надеялась, что с изгнанием Невеи уберутся прочь и все ее порождения.

– Третьего дня приходила, обещала нынче сызнова прийти. Отдай колечко, что тебе в нем? Тебе вон, – Перенежка окинула Вояту взглядом одобрительным и осуждающим сразу, – женихов не перечесть. Других надарят.

– Нету у меня для нее колечка! – почти простонала Устинья; неотвязная, повредившаяся умом бабка была для нее не лучше упыря.

– Как же нету – вон оно! – Перенежка потянулась к руке Устиньи, и та отскочила, спрятавшись за Вояту.

– Это мое. Это я не отдам, мне самой нужно. – Устинья проворно забралась в телегу. – Воята, поедем скорее!

– Постой! – Перенежка взялась сухими руками за короб телеги. – Колечко отдай! Или не лежать ей, желанной моей, в земле спокойно, и никому покою не будет!

– Оставь ее, мать! – велел Воята. – Богу молись лучше, и я за тебя помолюсь. Пошла, Соловейка!

Телега покатилась, Перенежка отстала, но не ушла, а стояла на дороге, что-то крича им вслед, но стук копыт и скрип колес заглушал ее голос. Сидя в телеге и держа в охапке свертки льна, Устинья уткнулась в них лицом. Перенежка была как неотвязный ужас, приходящий даже днем; еще одно горе, которое не исцелить. Когда-то Невея посылала Настасею за лесным кольцом, чтобы через него завладеть Демкой; больше оно ей не нужно, Демка давно попал в ее власть и вышел оттуда, убралась в преисподнюю Невея, но Настасея так и мается среди упырей и рыщет в поисках добычи, уже и не зная, зачем ей кольцо, какая в нем сила… Последнее, что она помнит из своей земной жизни.

Кольцо… кольцо… Еще какая-то связанная с этим мысль носилась вокруг сознания, как ночная птица во тьме, но Устинья не могла ее ухватить.

* * *

Изнывая от нетерпения, Устинья попросила Вояту подсадить ее до толстой нижней ветки, а дальше еще немного поднялась сама и уселась на березе на краю Гробовища, так чтобы было лучше видно озеро. На толстом стволе и на нижней ветке еще висели привязанные бабами длинные рушники – подношения «святой деве Евталии», которая в начале лета обитала в часовне. Сидя между землей и небом, среди шелеста длинных березовых кос, Устинья чувствовала себя одинокой навкой, забытой подругами и обреченной увянуть, как лист. Пока Демка ни жив ни мертв, она и сама не вполне жива и не знает, к какому же берегу прибьет ее прихотливый поток. Уж скорее бы это кончилось. Если он мертв – крестная, Мавронья, похоронит его, тетка Хриса вздохнет с облегчением, Ефрем найдет другого молотобойца, сумежские парни – другого вожака. А Устинья отправится в Усть-Хвойской монастырь, теперь уже насовсем. Если он жив… Устинья зажмурилась, желая и не решаясь надеяться на это. Как он может быть жив, недели две пробыв во власти самой Невеи? И что тогда? Устинья пыталась вообразить свадьбу, но это зрелище таяло, как бессвязный сон. Казалось, живого-то Демку она видела лет пять назад, а не пару недель. Былого не воротишь. А каким будет грядущее… Не зря же мать Агния предупреждала ее о чем-то, о чем не могла сказать прямо?

Челноки тем временем достигли середины озера, где величаво, даже как-то вызывающе покачивалась на волнах выдолбленная дубовая колода со своим недвижным обитателем. Лодчонки сошлись вместе, потом стали медленно расходиться. Между челноками свисали в воду длинные полосы отбеленного льна, в локоть шириной. На каждом челне держали за концы по две полосы. Постепенно челны заключили домовину в кольцо и стали сходиться. Полотняное кольцо сжималось. Домовина завертелась на месте, толкнулась туда, сюда, но везде, натыкаясь на преграду, замирала. И вот – на глазах у Устиньи Воята протянул руку и коснулся дерева, крепко взялся за край и подтянул домовину к челну. Опутав мокрым полотном, ее стали осторожно подталкивать к берегу…

Только когда ловцы и их добыча были возле Гробовища, Устинья решилась слезть с березы – все ждала, что в последний миг домовина какой-нибудь уловкой вырвется из плена. Спрыгивая с ветки, зацепилась за сучок, немного разорвала подол, но даже не оглянулась. Парни с усилием, в восемь рук, волокли и толкали домовину на песок. Разогнувшись, Воята помахал Устинье: иди сюда!

Не чуя под собой ног, она медленно подошла. Сердце обрывалось на каждом ударе. Домовина теперь стояла почти на том же месте, где Демка и Хоропун когда-то, в самом конце зимы, обнаружили прекрасную мертвеницу. Демка первым в волости увидел ее лицо. Стал первым, кого увидела она – и пометила ударом своей отягощенной дорогими перстнями руки. У Устиньи стучали зубы. Все повторялось, перевернувшись, жизнь и смерть сплелись в объятиях…

Семеро уставших, промокших парней стояли над домовиной, глядя внутрь, – на восьмого, который лежал в ней. На своего прежнего вожака, такого веселого и задиристого, а теперь недвижного, как сама эта колода. «Воеводы у нас нету, воеводой буду я…»

Устинья подошла, парни расступились.

Демка… Да, это он, такой неподвижный и невозмутимый, каким она его не видела. У Вояты вид был сосредточенный, губы шевелились – молился. Устинья хотела бы помолиться, но не могла вспомнить ни слова.

Медленно она опустилась на колени и коснулась груди Демки – так осторожно, будто та могла оказаться раскаленной, но ощутила лишь прохладную ткань белой сорочки. Устинья тронула его руку – та была не горяча и не холодна, и это не то чтобы обрадовало, скорее отменило немедленный прилив горя, которого Устинья ждала. Она вглядывалась, но не могла понять – дышит ли он?

Собравшись с духом, Устинья опустила голову ему на грудь и прижалась ухом. Тишина. Она ждала, отмечая стук собственного сердца – раз, другой, третий… Тук!

Охнув, она вздорогнула, вскинула голову, взглянула Демке в лицо.

– Ну, что? – сипло от волнения спросил Сбыня.

Не отвечая, Устинья снова стала слушать. Опять тишина. Раз, два… тук! Она послушала еще. Сердце билось, но через два раза на третий. Грудь немного вздымалась, но дыхание было слабым-слабым.

Устинья положила руку Демке на щеку, погладила отросшую бороду. Нет, он не должен умереть. В этой самой жизни, не в какой-то другой, он должен стать отцом и дедом, дожить до седых волос, а уж потом умереть, как положено, по-людски. Но что делать? Как его разбудить? Если бы он мог просто проснуться, то давно уже проснулся бы от суеты, поднятой вокруг его дубовой «колыбели».

– Может, дед Замора… – прошептал Гордята Малой.

Устинья хотела попросить, чтобы кто-нибудь сбегал за дедом, но взгляд ее зацепился за кольцо на пальце Демкиной руки. Незнакомое. Явно дорогое – золотое, с голубым камнем в черноватых прожилках. Тонкой работы – она видела похожие в Новгороде, на руках у богатых горожан.

Устинья взялась за голубой камень и потянула. Ожидала, что эта рука сейчас поднимется и отвесит ей затрещину – как это сделала «Евталия» при первой встрече с Демкой, и след от того удара держался у него на лице еще немало дней.

Но рука осталась неподвижной. Понемногу Устинья стянула чужой перстень и бросила в домовину.

Грудь Демки поднялась – он сделал глубокий-глубокий вздох. Устинья вспыхнула от радости – получается? Он оживает? С надеждой она впилась взглядом ему в лицо. Его ресницы задрожали, глазные яблоки под опущенными веками зашевелились… его пробрала дрожь, губы приоткрылись, он судорожно втянул воздух…

Изумленно и радостно загомонили парни вокруг.

– Демка! – Устинья схватила его руки. – Проснись! Ну, оживай! Ее больше нет! Ты больше не в ее власти! Ты с нами, просыпайся же, ну!

Демку трясло, как лист на ветру; Устинье не хватало сил удержать его, и ее трясло заодно с ним. «Аз трясу человека, и того человека не могут путы железные удержати…» Зубы у него стучали, сквозь них рвался стон. Лоб вспотел, капли потекли по виску; лицо налилось краской, потом побледнело. Устинью ледяной водой окатил испуг. Его как будто трепали все лихоманки – мучили то жаром, то ознобом, отняв ум. Подумалось: он сейчас умрет, уже насовсем! Сняв кольцо, она выдернула Демку из междумирья, но он же может не выйти в жизнь, а соскользнуть в смерть!

Прикусив губу, чтобы не закричать от отчаяния, Устинья прижала руки к груди. Ощутила на ней мешочек со своими тремя сокровищами. И кое-что вспомнила.

Вскочив на ноги, она огляделась и побежала к березам на краю поляны. Парни смотрели на нее с испугом: не помешалась ли девушка от горя? Заглянув за ствол, в кусты, Устинья что-то отбросила, что-то подняла и побежала к воде. В руках у нее был простой самолепный горшочек – один из тех, в каких бабы приносили «деве Евталии» кашу, яичницу, сметану и прочие дары. Сорвав по пути пучок травы, Устинья принялась с остервенением отмывать горшок от чего-то давно засохшего, терла его песком. Трижды прополоскала, потом набрала в стороне чистой воды. Вернулась к домовине, вынула из мешочка медный крест матери Асклепиодоты и погрузила его в горшочек.

– Крест христианам хранитель, вселенной… ангелов слава… – забормотала она, отчаянно силясь вспомнить правильные слова.

– Крест хранитель всея вселенныя, – уверенно и величаво, будто в церкви, подхватил Воята, поняв, что нужно, и заговорил нараспев: – Крест красота церкви; крест царей держава; крест верных утверждение, ангелов слава и демонов язва[36]…

– Крест прогонитель псам, – Устинья вспомнила конец молитвы Асклепиодоты, – огневицам, трясавицам, женам-злыдням, девкам простовласкам, окаянным. Аминь.

– Аминь! – дружно гаркнули парни вокруг домовины.

– Аминь! – повторила Устинья и выплеснула воду из горшочка на Демку.

Его тело дернулось, глаза открылись, взгляд устремился в далекое голубое небо.

Устинья замерла, держа в одной руке горшочек, в другой медный крест. Даже перестала дышать.

– Ежкина касть… – раздался хриплый слабый голос.

Демка неуверенно поднял руку и провел по лицу и бороде, стирая воду. Он хмурился, жмурился, но теперь не оставалось сомнений – это живой человек.

Устинья осела на песок, выпустив горшочек, а крест прижав к груди. Вслед за судорожным вздохом у нее полились слезы – будто лопнула преграда. Она молча плакала, ловя воздух открытым ртом, будто сама только что чудом избежала гибели.

Демка сел в домовине, протер глаза, огляделся. На лице его появилось изумление. Да и мало кто не удивился бы, вдруг проснувшись в гробу, на берегу озера, в кольце потрясенных парней, смотревших на него как на выходца с того света.

– Осташка… Сбыня… – прохрипел Демка, потом узнал Вояту. – Охти мне, неистовая сила, и ты здесь, архангел наш?

– Здравствуйте оживать, из навей возвращаться! – приветствовал его Воята. – Как тебе там показалось?

– Да я ж не помню ничего! – Демка обеими руками взялся за лоб. – С какого лиха я тут… Это что? Домовина? Желанныи матушки! Дайте выйти, косой те возьми! Я вам чай не покойник!

Взявшись за края домовины, Демка полез наружу; парни подхватили его и помогли встать. На нем была та же одежда, в какой он отправился на купальские игрища, только пояс исчез.

– Устинья? – Тут он заметил девушку и наклонился к ней. – А ты чего здесь?

Она подняла к нему залитое слезами лицо – не находила слов. Не могла даже радоваться, была в полной растерянности, как будто сама очнулась, проспав сто лет.

– Она чего – она тебя с того света вытащила! – ответил ему Воята. – Ты не помнишь, что ли?

– Да говорю же – совсем ничего не помню! Как я попал-то в эту хрень? – Демка без почтения пнул домовину. – И где эта блудня… что там раньше лежала?

– Той больше нету, – сказал Костяш.

– А домовина теперь дружку твоему Хоропушке пригодится, – добавил Гордята Малой. – Коли уж из вас из всех он один – настоящий покойник.

– Хоропушке? – Лицо Демки несколько прояснилось. – Так он же… Нашли его, что ли?

Кое-что из недавних событий он все-таки помнил, узнавал приятелей – не оставил полностью память на Темном Свете, и этому следовало радоваться. Он даже узнал Устинью. Но узнал – и только. Обрадовался ей не больше, чем Осташке с Костяшкой, только сильнее удивился.

– В осоку вынесло его. – Сбыня кивнул на озеро. – Хочешь глянуть? Только это плыть надо, а ты, поди, наплавался! Два дня тебя ловим, аки налима какого!

– Сам ты налим! Что случилось-то?

– Устяшенька! – вдруг раздался совсем рядом знакомый дрожащий голос. – Так что же – колечко-то? Отдала бы ты его мне. У тебя еще есть. А мне для Настасеюшки…

Все разом обернулись – возле них стояла бабка Перенежка. Видно, так и шла вслед за телегой из Барсуков и вот догнала. Ни домовина, ни оживший Демка – ничто не привлекало ее внимания, она видела только Устинью. А Устинья при виде старухи зарыдала в голос – та была как неотвязный призрак злой судьбы, бессмысленный и упорный.

– Ох, бабка! – Воята закатил глаза.

Потом его осенило – он наклонился, пошарил в соломе домовины, быстро нашел перстень с голубым камнем, повернулся к Перенежке и протянул ей:

– Вот тебе твой перстень! Носи на здоровье!

– Ох, желанной мой! – Перенежка приняла драгоценный перстень в морщинистую дрожащую ладонь. – Вот дай бог тебе… Как она обрадуется-то! Кровиночка моя!

Сжав добычу в кулаке, бабка шустро похромала прочь с Гробовища – пока не передумали и не отняли. А оставшиеся уже забыли и о ней, и о перстне.

– Ох, Демка, что у нас тут было-то! – Сбыня покрутил головой, не зная, как все это сразу рассказать. – В Купальскую ночь…

– Упыри вылезли! – наперебой заговорили парни.

– Из Черного болота!

– И лихорадка-бесовка из гроба вышла!

– Плясала вот прямо тут, чуть сто человек насмерть не заплясала разом!

– Сколько народу сгубила!

– Упыри по волости расползлись, тоже того…

– Они и сейчас еще там близехонько! – Радоча кивнул в сторону болота.

– А ты взял и сгинул без следа!

– Мы думали, тебя тоже навки увели, как Хоропушку!

– А потом старец озеро освятил, ты и вспыл!

– Какой еще старец?

– Отец Ефросин!

– Монастырский который!

– С какого хрена он тут взялся?

– Его Устинья с Куприяном привезли!

– Им владыка Новгородский такое благословение дал.

– Не им, а отцу Ефросину!

– Ну да. Но они в Новгород ездили за ним.

– За кем? За владыкой?

– За благословением.

– Кто ездил?

– Да Куприян же с Устиньей!

– И Вояту, вон, привезли.

– Ежкина касть, ничего не понимаю! – Демка опять взялся обеими руками за голову. – Пожалейте, братцы, меня, сироту! Дайте опомниться хоть малость! Это я тебе, Архангел Гавриил, жизнью обязан, да?

– Не мне. Устинье ты жизнью обязан, – ответил Воята. – Ее благодари.

Демка посмотрел на Устинью. Она так и сидела на песке, привалившись к стене домовины. Рыдать она уже перестала и почти успокоилась, но это было спокойствие полного изнеможения – не осталось сил ни радоваться, ни страдать.

– Благо тебе будь, Устинья Купри… Евсеевна! – торжественно сказал Демка. – Коли говорят, что я тебе жизнью обязан… Взять с меня нечего, ну, как сумею, может, отслужу… как в разум приду. Хоть шерсти клок…

– Да ты что, – окликнул Воята, – не помнишь, что…

– Молчи! – Устинья вскинула руку. – Не говори ничего.

– И то верно! – одобрил Демка. – Устинья – девка умная, состоятельная, всегда дело говорит. С меня сейчас толку, как с ежа молока, а с ужа шерсти. Я, считай, заново на свет родился, только что под себя не хожу… и то еще не знаю. Так чего, мне теперь в домовине жить? В Сумежье-то пустят меня, или осиновыми кольями прочь погонят? Ефрем небось избранился весь, что на работу не хожу. Загулялся на том свете…

– Поехали-ка домой! – Сбыня, устав от чудес, обхватил себя за плечи. – А то дотемна тут проваландаемся, упырям на корм пойдем. До Сумежья-то еще десять верст, а солнце, гляньте, садится уже!

Глянув на солнце, все очнулись и заторопились.

– Так вы чего – не брешете, про упырей-то? – спрашивал Демка, пока его сажали в телегу.

– А вот стемнеет – сам увидишь.

Никто, кроме Вояты и самой Устиньи, не знал о ее обручении с Демкой. Когда Воята, хмурясь, подсаживал ее в телегу, она сжала его руку и сделала глазами знак: помалкивай. Воята двинул головой и промолчал: дело не его, не ему и решать.

Льняные полотна из ларя с приданым Устиньи, мокрые и извалянные в песке, наскоро отполоскали, отжали, свалили грудой в телегу. Покачиваясь и подпрыгивая на лесной дороге, телега тронулась прочь от озера, к Сумежью. Устинья сидела, отвернувшись от Демки. В груди ее словно проворачивался нож. Она вернула Демку к жизни, но теперь поняла предостережение матери Агнии – поняла, что именно отняла у него на прощание Невея…

Глава 11

После молебна на Игоревом озере отец Ефросин оставался в Сумежье еще три дня. Тиун Трофим, имея на дворе много пустых клетей для сбора боярской дани и товаров, выделил одну, и в ней старцу устроили келлию; тот ни в чем и не нуждался, кроме как в лавке, чтобы спать, и иконке, чтобы молиться.

Помимо молитв, отцу Ефросину хватило работы. Уже год у Власия не было попа, и отец Ефросин взялся за дело: обвенчал одним махом все пары, что справили свадьбы прошлой осенью или на нынешних Купалиях (были такие, кто, в горячке любви ничего иного не замечая, ухитрились сойтись и сбежать, не попав ни в одну из случившихся бед), окрестил всех родившихся за год младенцев (все мальчики получили имя Гавриил, так как накануне был Собор Архангела Гавриила, но почти все родители сочли, что это в честь Вояты) и отпел на кладбище всех покойников. Все хозяйки наперебой присылали ему разной снеди; никто не думал, что Трофим старца не покормит, но всем хотелось отблагодарить бога за помощь.

Еленка тоже послала кое-что, и как-то утром Устинья и Тёмушка зашли с лукошком на Трофимов двор. Трофимовы дети показали им клеть, назначенную келлией.

– Не рано ли мы? – шепнула Тёмушка. – Может, он спит еще?

– Хи, спит! – махнул рукой Ивша, Трофимов сын. – Он никогда не спит! Ни днем, ни ночью! Хоть в полдень, хоть в полночь зайди – он все молится. Мать говорит, святой старец у нас!

– Ну а как же? – серьезно отозвалась Тёмушка. – Простой не сумел бы тех бесов из озера изгнать!

Ивша тихонько постучал в дверь клети, заглянул, потом сделала девушкам знак: а что я говорил? Старец разрешил войти и, ответив на преветствия, показал на угол: там громоздились мешки, горшки и туеса. Он сам ел как птичка и все, что можно хранить, собирал для доставки в монастырь.

– Отче, позволь спросить у тебя… – начала Устинья, пока Тёмушка разбиралась с принесеным. – Ты видел… ну, их… на озере… Архангелов и ее… ту бесовку…

Отец Ефросин в ответ лишь смотрел на нее, чуть склонясь на правый бок. Глаза у него были добрыми и светлыми, но такими отстраненными, что Устинья сомневалась, а видит ли он ее на самом деле?

– Старче, помоги мне! – Устинья прижала руки к груди. – Кто она? Ответь. Ты знаешь. Кому знать, как не тебе. Почему архангелы так долго мучили ее, чего добивались? Она называла им свои имена, тех имен было сотню или больше. Что же за бесица такая к нам явилась? Откуда у нее такая сила?

Отец Ефросин сел на единственную лавку, где для него был положен простой соломенный тюфяк, но никто не видел, чтобы он на нем спал.

– Я, девица, когда был того отрока моложе, – старец показал на отворенную дверь, из-за которой за ними наблюдал любопытный Ивша, – послушание принимал в Юрьевом монастыре. Роду я боярского, да сиротой остался еще мальцом и склонность имел Богу послужить. И был у нас там один старец, отец Рафаил. Он много со мной беседовал, только я мало что понимал. Девяносто лет, – отец Ефросин засмеялся над своим долголетием, – не вспоминал, а ныне, как явились мне архангелы, воины Господни, вспомнил…

Он замолчал, и Устинья с трудом сдерживала желание спросить: «Что вспомнил?»

– Самого отца Рафаила как живого вижу. Рассказывал мне, что когда Всевышний первого человека создал, увидел он, что тот один, и сказал: «Нехорошо быть человеку одному», и тут же создал ему женщину из земли, подобную ему, и назвал ее Лилит, и привел к Адаму. А как сошлись они, так и начали ссориться. Она ему говорит: мы оба равны, из земли созданы, и я буду лежать сверху, а ты снизу. Адам ей говорит: не бывать такому, я буду сверху, а ты снизу. И так бранились они, и ругались, и не было меж ними никакого доброго дела…

Отец Ефросин усмехнулся, скорее над тем, что кто-то так много волновался из-за этого «дела». До Устиньи только сейчас дошло, о чем речь, и она низко опустила голову.

– И не могли они никак к согласию прийти. Разозлился Адам, а Лилит взяла и улетела от него. Послал Всевышний трех ангелов – Санви, и Сансанви и Санмаглака, – чтобы вернуть ее. Отправились ангелы за ней и настигли ее над морем, где после египтяне потонут. Схватили ее, а она нипочем к мужу своему возвращаться не желает. Спросили ее: почему домой не идешь? Она говорит: «Ненавижу я Еву, вторую жену мужа моего, и буду вредить ей и ее детям, как только смогу. Возьму в мужья себе сильного беса и нарожу бесов множество, чтобы тоже вредили людям». Сказали ей ангелы: «Не отпустим тебя, пока не примешь ты наше условие, что каждый день будут умирать сто твоих сыновей». И приняла она это условие, и поэтому каждый день умирают сто бесов. И еще сказали ей: «Клянись нам, что во всех местах, где ты увидишь наши имена – Санви, и Сансанви и Санмаглак – или услышишь, как их произносят, не будет у тебя власти входить в этот дом и младенца губить». И она поклялась луной и солнцем. Но с тех пор тайно бродит бесовка по миру, ревнуя к потомству Евы и ища погубить… С ней говорил царь Соломон, и еще многим она являлась, святым и самим Архангелам. А когда Мария, Пречистая Дева, родила Истинное Слово Божие, пришла и к нему Лилит, удушить пыталась. Архангел Михаил встретил ее, схватил и вынудил назвать ее нечистые имена. Тогда заклял ее Михаил, великий князь, и сказал: где будут ведомы ее имена, где будут поминать его имя, и Архангела Гавриила, и Архангела Сихаила, туда не посмеет она подступиться. С тех пор заклинают ее силою Господа Иисуса Христа Сына Бога Живого, и силою Святой Девы Марии Богородицы, Матери Господа нашего Иисуса Христа, и святым Николаем Милостивым, скорым помощником, и четырьмя евангелистами, и святым равноапостольным князем Владимиром и бабкой его Ольгой, и святыми страстотерпцами Борисом и Глебом, и Анной Новгородской, и святым Иоанном-епископом…

Устинья только крестилась. Она-то думала, что бесовка – не то Иродиада, не то ее дочь, но теперь то предание о плясках на пиру показалось простым, как сказка про курочку-рябу. Что там распутный царь Ирод с его странным семейством, где в женах ходят племянницы и внучки! Еще в детстве Устинья слышала от отца о том, как Бог сотворил людей, она знала их имена – Адам и Ева. Теперь же для нее мир содрогнулся на своей привычной основе – и оказался иным! Даже Господь не сразу догадался сделать мужчине жену из ребра. Сначала он сделал двоих, мужчину и женщину, сразу из земли, одинаковых. Первой на свете женщиной была не Ева, праматерь рода людского, а Лилит! Не умея покоряться мужу, та не стала матерью людей, а наплодила бесов. Бесчисленных бесов – каждый день ангелы истребляют по сто ее сыновей, но мир по-прежнему ими полон. А сама Лилит – чудовище, состоящее из грязных волос и горящих адским огнем глаз – так и бродит по миру, из бессмысленной злобной ревности убивая всякого младенца из потомства Евы, до которого может дотянуться. И чего тут дивного: среди людей разные жены человека тоже, бывает, друг друга ненавидят и детей чужих извести пытаются. Видать, бесовка Лилит им на ухо по ночам шепчет…

– Устя, ты чего? – Тёмушка осторожно потянула ее за рукав. – Пойдем, не станем старцу мешать.

Очнувшись от мыслей, Устинья обнаружила, что отец Ефросин уже погружен в беззвучную молитву, а Ивша из-за двери делает им знаки. Они ушли, но до самого вечера Устинья не могла опомниться, пытаясь уложить в голове открывшуюся ей бездну – повесть о злобе и ревности, существующих столько же, сколько сам белый свет.

* * *

Покончив с делами в Сумежье, через три дня отец Ефросин собрался восвояси. В лодке, которую выделил ему Трофим, кроме двух отроков-гребцов сидела бабка Перенежка с кулем своих пожитков.

– Приходила ко мне Настасеюшка, кровиночка моя, приходила! – охотно рассказывала довольная бабка всякому, кто готов был слушать. – Отдала я ей перстенек драгоценный. Взяла она его, поклонилася мне в пояс и пропала. Теперь-то она успокоится, желанныи мои.

Устинья, провожая старца и бабку, в душе была согласна: теперь Настасея успокоится. Если Демка, лишившись перстня Невеи, вернулся в мир живых, то Настасею тот же перстень переведет в мир мертвых, где ее единственное место. А для ее бабки самым подходящим местом будет Усть-Хвойский монастырь. Оставшись одна на свете, явно не в здравом уме, та нуждалась в заботе о спасении души своей и внучки. Вместе с Перенежкой Устинья послала игуменье выстиранные и высушенные полотна, которыми ловили домовину, – пожертвование и помощь в содержании старухи, способной исполнять только нетяжелые работы. Сама она больше смотреть не могла на бывшее свое приданое. А если соберется вслед за Перенежкой, то у нее другого имения довольно.

Среди провожающих на пристани у широкой Нивы стоял и Демка – как обычно, самоуверенный, руки в боки, вид чуть более обычного вызывающий. Побывав в бане, укоротив бороду, он стал на вид совсем как прежде, только в глазах у него еще лежала нехорошая тень, и от взгляда его людей пробирала дрожь. Эти дни он был постоянно голоден как волк, но не одна Мавронья, а и другие бабы приносили ему всякую снедь, пользуясь заодно случаем поближе посмотреть на диво, и он уже заметно поздоровел. Народ толпами собирался подивиться на того, кто побывал «в навях» – скоро Демке это надоело, и он даже пару раз съездил по шее самым настырным мужикам, лезущим пощупать, истинно ли живой. Девкам и молодым бабам пощупать разрешал.

– А что, Демка, много ли див в навях повидал? – расспрашивали его.

– А Бога видел?

– А анделов?

– Чертей он смотрел! Кто же такого шалопута к Богу пустит!

– Ох, всяких я див повидал! – сидя на завалинке у своей избы, охотно рассказывал Демка собравшейся вокруг толпе. – На том свете растет лес дремучий, а над ним вечно гроза бушует, молнии сверкают! Лазил я по этому лесу, видел кусты огненные, а под ними, у корней – клады золотые! Только хотел взять – вылезло откуда-то чудище, как волк огромный, да и на человека малость смахивал. Стал я с ним биться, потом сел верхом, и понес он меня – через высокие горы, широкие реки, крутые берега!

– Хоть дедов-то своих видел?

– Какие ему деды – он их и не признает! – опять влезал ехидный старик Немыт, особенно не любивший Демку.

– Дедов – не припомню, – честно признался тот, – а видел я Хоропуньку.

В ответ раздались бабьи вздохи. Тело на озере нашли и вытащили на сушу. Оно сильно пострадало, но все же по остаткам одежды удалось опознать Хоропуна, да и других утопленников в последнее время не было. В тот же день его, отпетого отцом Ефросином, похоронили на сумежском жальнике – в той самой домовине, что осталась на Гробовище, наскоро вытесав к ней крышку. Все радовались: хоть одну беду избыли, обиженный мертвец не приволочет грозовые тучи на созревшие хлеба.

– И как он там, желанный мой? – спросила Агашка. – У Бога в милости?

– До Бога мы не дошли, а мы с ним там клады брали. Клады находили огромные – серебро и золото хоть возами вывози. Только девки нам мешали – бегали вокруг, заигрывали. Девки такие были… – Демка обрисовал руками в воздухе немалые достоинства тех девок, и послышалось хмыканье.

– Так ты давеча врал, будто вы с Хоропушкой на том берегу Игорева озера клады искали? – воскликнул Несдич, сбитый с толку. – Наяву вы их искали или во сне?

– Через те клады он и сгинул, – мрачно напомнил Кирша, Хоропунов шурин.

Демка задумался. После всего явь и сон так перемешались у него в голове, что он, не в силах разобраться, все это относил к видениям.

– Может, клады и взаправду были… – сказал он потом. – Да нет, кабы они были – серебро-то где? Как был двор у меня – три кола вбито да небом покрыто, так и есть.

– Только у молодца и золотца, что пуговка оловца! – засмеялся Сбыня.

– Так и будет, коли у тебя вечно пол под озимым, печь под яровым, полати под паром, а полавочье под покосом, – сказал Ефрем, помнивший, как в самый день Егория Вешнего застал в кузне Демку с Хоропуном, а при них добычи – два котла лесного сора. – Работать-то собираешься, коли из навей выгнали?

– А девки-блудни это верно, что были… – проворчала Агашка, тоже помнившая, как следила за мужем и его приятелем.

Демка не ответил и помрачнел. Нахмурился: его не оставляло чувство, будто он забыл нечто важное. Обвел глазами толпу, ища кого-то, а кого – сам не знал. Но Ефрем был прав: работать пора. Близилась жатва, за ней новая пахота – орудий разных требовалось много.

Даже родная кузница приводила Демку в смятение. Руки помнили рабочие приемы, сила возвращалась в мышцы, но, раз услышав из угла привычное: «Железо ковал?», он вздрогнул и застыл. Эти тонкие голоса помощничков тоже напоминали о чем-то важном, ускользавшем. Вроде они учили его делать что-то такое, чего он никогда раньше не делал… и почему-то это нужно было держать в тайне. Но что?

Я два волоса скую,

Волос с волосом совью!

– как-то запел он за работой и в изумлении прикусил язык: это еще что? Откуда такое взялось в голове? Он и дальше помнил:

Кому волосы свивать,

Тому свадебку играть!

Какая еще свадьба? Чья? От этой песни веяло сладкими надеждами – блюдо столь мало знакомое Демке, что это чувство даже напугало. За этой песней стояла какая-то другая жизнь – но где она? На том свете?

На другой день после отъезда отца Ефросина в кузню заявился «Архангел Гавриил», то есть Воята. На него Демка все эти дни посматривал с любопытством и тайной ревностью, которую сам себе не мог объяснить. Чем-то присутствие Вояты досаждало ему, как в первые дни их знакомства, хотя тот появился как нельзя вовремя. Не считая спасения из плавучей домовины самого Демки, делал важнейшее для всей волости дело: пытался избавить ее от упырей. А что упыри – не басни, Демка убедился своими глазами в первую же ночь после «воскрешения».

– Жару в горн! – признес Воята обычное приветствие кузнецам за работой, и Демка выпучил на него глаза: снова просилось в память что-то неуловимое, но важное. – Чего вытаращился, покойничек? Параскева Осиповна кланяется, – обратился Воята к Ефрему, – а дело у меня вот какое. Нужен мне щуп. Такой, знаешь, прут железный, в пару локтей, на деревянной ручке длинной, как у кочерги. С острым концом, закаленным. Сможешь сделать? И поскорее бы.

– Всем поскорее бы, – привычно ответил Ефрем. – Сколько работаю, никто еще не говорил, что, мол, косу или сошник до того лета обожду. Всем давай завтра… А тебе зачем? Пещеру искать?

– Егорка надоумил. Там на горах этих ям – не перечесть. Все раскапывать – это целую рать из чертей надо. Егорка сказал: искать надо щупом. Где просто яма – там под ней плотная земля. А где была пещера – там будет рыхло. Все-таки быстрее дело пойдет, чем всю гору перекапывать.

– А где искать-то будешь – выбрал, какая гора нужна?

– Название знаю – Звон-гора. В монастыре Устинье старая мать Сепфора сказала – та, что была отца Ерона вдова.

– А, которая беса в избе видела? Эта может знать.

– И что Устинья? – хрипло спросил Демка.

Сам не понял, зачем спросил. Все эти дни у него вздрагивало сердце, когда он видел мельком Устинью или слышал ее имя. Куприян с племянницей еще не уехали в Барсуки – так и сидели на дворе у Еленки, часто там виделись с Воятой и собирались помогать ему в поисках пещеры. Всякое утро, направляясь в кузню, Демка видел или Куприяна, колющего дрова, или Устинью с Тёмушкой, ведущих скотину в стадо или несущих ведра с водой от Меженца. Встречая Демку, Устинья отводила глаза, но этому он не удивлялся. И раньше-то его слава была худая, а теперь, когда побывал в навях и вернулся, такая состоятельная девка на него и смотреть не хочет. Как он попал в домовину – Демка не знал, не мог вспомнить. Но почему-то именно перед Устиньей ему было неловко. Может, оттого, что это она его спасла, пожертвовала своим приданым? А чем он может ей отплатить, кроме неловкого поклона?

Ведь это уже второй раз. Он помнил – весной его чуть не утащила в могилу лихорадка после удара мертвой руки, и Устинья тогда принесла ему какую-то чудодейственную воду… нет не воду. Песок с Гробовища. Он помнил, как увидел в полубреду светлую девушку возле своей лавки, принял было ее за покойницу, но потом узнал Устинью, и такое блаженство его охватило от прикосновений ее живой, ласковой руки… Только это, статочно, тоже был сон.

К Устинье его мысли возвращались то и дело. А она все время была с Воятой. Вот архангел выискался, чтоб его перекоробило! Все лучшие девки – ему! Но на двух поповских дочерях Воята жениться ведь не может, так зачем с двумя водится?

– Если железа дашь, я сделаю! – для самого себя неожиданно предложил Демка, обращаясь к Ефрему. – На ночь останусь…

– Ночью нельзя – упыри полезут, – напомнил Ефрем.

– В кузню? А вот пусть полезут! – Демка качнул в руке молот на длинной ручке. – Да я их черепушки гнилые…

Его вызывающий взгляд исподлобья был устремлен на Вояту, но тот в этот миг почти узнал прежнего Демку.

С поисками кладов на Игоревом озере Демка за пару дней разобрался. Хоропуновы родичи подтвердили, что после Егория Вешнего они вдвоем искали клад, однажды Демка остался дома, Хоропун пошел один – и не вернулся, только следы на прибрежной грязи отпечатались. Стало быть, это все было наяву. Прочие приключения, как видно, случились с ним на том свете.

Но было кое-что, тревожившее Демку сильнее прочего. Каждую ночь своей новой жизни он видел сон: будто просыпается в нем неведомая сила, тело покрывает темная шерсть, на руках вырастают длинные когти, лицо вытягивается в волчью морду, а мысли заполняет желание рвать зубами живую плоть и глотать горячую кровь. Просыпался он в поту и шарил вокруг руками – не разорвал ли кого во сне? Об этих снах Демка не говорил никому, но был уверен: встреться ему упыри, еще поглядим, от кого клочья полетят…

* * *

– Давай я с ним потолкую, – тихонько убеждал Воята Устинью. Они стояли во дворе у Еленки, возле телеги, ожидая, пока хозяйка соберет короб съестных припасов и Куприян вынесет его. – Что вы маетесь?

– Нет, не надо. Ты же видишь – он меня не любит больше. Встретит – отворачивается. Я знала… мать Агния меня предупреждала…

– О чем? – Воята понял брови, не понимая, как игуменья-то замешалась в эти странные любовные дела.

– Она не хотела мне сказать, только сказала, что если я Демку и выручу, она у него отнимет кое-что…

– Мать Агния? – Воята поперхнулся, невольно вообразив, как мать Агния отнимает у Демки залатанные портки – что еще-то с него взять?

– Да Невея! Отнимет что-то. А что – не сказала. Теперь видно что – любовь его она и отняла. Ну и пусть. Я давно в инокини думала идти. Теперь и пойду. Она сказала, что примет меня.

– Невея?

– Мать Агния. Я и с Демкой тогда обручилась, потому что мать Агния сказала, что мне надобно, прежде чем в инокини идти, замужем побыть и овдоветь. Вот я теперь все равно что овдовела. Все к лучшему Господь устроит. Забудь об этих делах, о своих лучше думай!

Устинья кивнула на Тёмушку, вышедшую во двор вместе с матерью провожать Куприяна. Воята только вздохнул. Он угадывал тоску за внешне спокойным лицом Устиньи, но не мог вмешиваться вопреки ее желанию. Да и правда, что за пара ей этот Демка?

«Может, оно и к лучшему, что он все забыл!» – убеждала себя Устинья. Сама же изумлялась, что решилась обручиться с первым в волости шалопутом, вдовцом, почти бобылем! Ей ли такой жених в версту? А теперь Демка жив, но позабыл все, что их связывало, будто и не было. И она может считать себя свободной – об их сговоре ведь только они вдвое и знали, да еще Куприян, да еще Вояте в Новгороде она рассказала, чтобы объяснить, почему так радеет за спасение Демки Бесомыги. Лесное колечко она сняла с пальца – больно было смотреть на него – и спрятала в мешочек за пазуху. Мать Агния ждет ее. Все устраивается хорошо. Только вот еще бы колокол Панфириев найти да упырей избыть. Но душа болела, камнем лежала на сердце тоска, и причиной тому были вовсе не упыри. Вид Демки на улицах Сумежья был как удар чем-то острым в грудь. Хоть он и не яичко писаное, но боль от потери этого сомнительного приобретения никак не проходила. Перед злополучными Купалями Устинья уже себя саму увидела другой, мысленно порвала с девичьей жизнью. Вернуться к прежнему было все равно что… сесть в лодку, взять весла и вдруг потерять реку.

Правда, Устинья слегка покривила душой, когда сказала Вояте, что Демка к ней совсем охладел. При случайных встречах он бросал на нее пристальный острый взгляд, чуть ли не враждебный, но не равнодушный. Однажды, когда Устинья с Тёмушкой вечером пошли за водой, наткнулись на Демку – он как раз шел из кузницы домой, еще с мокрыми волосами после умывания.

– Серебро в ведро, – приветствовал он их и прочистил горло. – Устинья…

– Будь здоров и ты! – ровным голосом, как всякому доброму человеку, ответила она.

– Ты не думай, я… – Демка бросил взгляд на Тёмушку, и та, оставив ведра, отошла в сторону. – Я ж не болван бесчувственный, ты не думай…

У Устиньи забилось сердце, душу согрела надежда. Он вспомнил?

– Ты уж дважды меня от гибели спасла. Тогда весной, когда меня лихорадка схватила, и сейчас. Я понимаю… я ж не пес какой бессовестный. Не знаю, чем смогу пригодиться… будет надо, отслужу хоть как. Полотна те твои… как заработаю что – отдам.

Демка явно был смущен – нечасто ему приходилось держать благодарственные речи, да еще перед девицей. Почти не смотрел ей в глаза. Но надежда угасла: точно так же он мог бы говорить с бабой Параскевой или матерью Агнией.

– Я… мы… – Устинья растерялась.

Что тут ответить – «на здоровье»?

– Вот еще! – Решившись, Устинья сняла с шеи мешочек и развязала. – Возьми.

Удивленный Демка подставил ладонь – и увидел на ней маленькую, с половину женского пальца, литую из меди подвеску-иконку с довольно расплывчатым изображением двух человек. Один вроде стоял на коленях, а другой был… с крыльями.

– Это что? – Демка поднял на Устинью недоумевающий взгляд.

– Это святой Сисиний и с ним архангел Сихаил. Их силой ты от гибели избавлен. Носи это на себе, и больше к тебе злая сила не подступится.

– Ну… – растерянный Демка криво усмехнулся, – десять лет я от девок подарков не видал… ну, спасибо… Отдариться только нечем. Может, сковать тебе что-нибудь?

Ему не нужно было отдариваться: его подарок уже лежал у Устиньи в мешочке на шее. Но в этом она не могла сознаться.

– Ты тоже мне помог, – нашлась она. – Когда я в непросыпе лежала, бабы меня ведьмой-двоедушницей ославили. Ты тогда жердь взял и с бабами едва не подрался. Не помнишь?

– Помню, – с облегчением ответил Демка. – Я не так чтобы память потерял. Я… много чего помню. До ночи Купальской, вот там – тьма пустая. Как я в эту домовину-гробовину попал – хоть убей. А так помню всякое, только не знаю, что наяву было, что примерещилось. То чудища, то клады, то девки-мавки на каком-то камне сидели большом, ногами дрыгали… Спуталось все. А что до баб, – он оживился, почувствовав себя в своих санях, – будет еще кто на тебя пасть разевать и хвост подымать, ты мне только мигни – я с ним разделаюсь, будь хоть сам черт. Так и знай.

Устинья опустила глаза, подавляя улыбку горькой радости. Демка не бесчувственный и даже не беспамятный. Он помнит события весны и лета, он может быть благодарным. Любовь к ней – вот единственное, что он забыл. Теперь Устинья убедилась в этом окончательно.

– Так напомни ему! – шептала ей Тёмушка, когда они уже простились с Демкой и шли со своими ведрами дальше.

– Как – напомнить? Можно сказать, что была у нас любовь, но если больше нет – ее не вернуть. Такое напоминать – все равно что требовать, люби меня, мол, ты обязан! Будто в долг две гривны брал, пора отдавать. Я лучше умру. Ладно бы другого кого. Вояту и попросить было бы не грех, – Устинья улыбнулась. – Но Демка! Нет, ни за что. Люди скажут: Устинья с ума сбрела, выбрала кого поплоше и ему в невесты силой набивается.

– Да как же силой, когда он ради тебя вон на что готов был! Колечко тебе в лесу добыл…

– Не нажить тех дней, кои прошли. Много помнится, говорят, да не воротится.

– Но он же все помнит!

– Выходит, не все. Да пойми, Тёмушка: если колодец до дна вычерпан, нечего ему напоминать: здесь была вода. Воды оттого не прибавится.

– Куда же та вода подевалась? Быки выпили?

– Невея… что смогла, то отняла. Да оно и к лучшему. Ну, скажи, разве он мне пара?

– Если ты хочешь, то и пара! А до толков бабьих нужды нет! Кому не нравится, тот пусть пойдет удавится!

– Что же мне теперь, поднести ему себя, будто каравай на рушнике?

Устинья вообразила изумление Демки при таком подарке и рассмеялась. Может, он и не откажется от «каравая», не дурак же. Но она, чай, себя не в дровах нашла, чтобы дарить разным шалопутам, у кого о ней и мысли нет!

* * *

Незадолго до вечера Куприян с Устиньей, Воята с пятью парнями, телега с разной поклажей миновали Погостище и двинулись через посад к дороге на Дивное озеро. Вдруг раздался резкий свист; оглянувшись, Воята увидел, что от кузни ему машет Демка, а в руке у него – длинный толстый прут с заостренным концом.

– Вот тебе твой щуп, – сказал Демка, когда Воята подошел. – Отправились уже? А… Устинья с вами зачем? Девку, что ли, заставишь землю копать?

– У нее колечко некое есть – с ним можно сквозь землю видеть, – слегка насмешливо сказал Воята, знавший, что сам Демка это колечко принес Устинье. – С ним больше надежды нужное место найти. Будем ночью смотреть. Серебро – тот же клад, может, колокол сам скажется. А нет – придется горы слушать, где в полночь звон будет под землей.

– В полночь? Ежкина касть, дак упыри ж набегут!

– Есть у меня мысль…

– Какая-такая мысль, еж твою…

– От упырей средство простое, – спокойно ответил Воята. – Я его уж испытал. Как говорили ранние люди: круг очерти, встань в середине, Евангелие читай – и ничего не бойся.

– Кру́гом от упырей спасаться?

– Ну а еще как? Нельзя в полночь и горы слушать, и дома за тыном сидеть!

– Ты сам как хочешь, а девку упырям в зубы совать не смей!

– Тебе что до нее? – смеясь почти вслух, поддел его Воята.

– А мне… Держи! – Демка сунул щуп ему в руку. – Обожди. Свиту возьму только и Ефрему скажусь…

– Что?

– Я с вами, что! Хрен тебе в решето…

Глава 12

– Вы там сильно-то не бойтесь, мне Егорка говорил. Оберегайтесь, говорил, да только Дивное озеро – место особое, святое, разной нечисти там тяжко, – рассказывал Воята по пути через лес. – Старец Панфирий там жил, да сам город Великославль стоял. Не всякий упырь туда доберется, да и от Игорева озера тут неблизко. Затылком вперед идучи, за ночь можно не поспеть.

Домачка и Гордята Малой хмыкнули на ходу, не забывая быстрыми взглядами обшаривать лес по сторонам тропы. У всех уже сложилась такая привычка, хотя при свете дня упырей еще не встречали. Пятеро парней – Сбыня, Домачка, Гордята Малой, Жила и Ермола – составляли самую преданную дружину Вояты, с первого дня упорно искавших вместе с ним следы Панфириевой пещерки. Теперь к ним присоединились Устинья, Куприян и Демка, и ватага получилась внушительная.

– Да вон дружина какая! – ответил Демка. – Пятеро парней, колдун, кузнец да архангел – кто же… Как ты там говорил – «Никто же на ны?»

– И девка, – ухмыльнулся Домачка.

– А что – девка? – возразил Демка. – Устинья ж не как другие бабы – визгу много, шерсти мало. Устинья не девка, а золото. Я всегда знал, а теперь она мне…

Он хотел сказать «все равно что вторая мать», но видеть Устинью своей матерью ему вовсе не хотелось.

– Словом, пес бы я был бесстыжий, кабы не понимал, – не слишком ловко закончил он, и парни отворотились, пряча ухмылки.

Воята глянул на Устинью и чуть заметно подмигнул. Она взяла с него слово, что он не станет вмешиваться в это дело, но Воята начал подозревать, что его вмешательства не потребуется. Демка забыл, что любил ее, но еще позапрошлой зимой он считал ее лучшей невестой волости, слишком хорошей, чтобы даже мечать о ней, это Воята сам от него слышал: мол, эта царевна не про наши рыла, как-то так. И здесь-то что изменилось? События раннего лета дали Демке надежду стать ее достойным – это и привело к их сговору. Свой ум он на том свете не оставил. Устинье всего лишь надо сказать ему, что она его любит. Но тут Воята мысленно разводил руками: он не мог сказать этого за нее и догадывался, что это может быть трудно. Для него всякая любовь изгоняла страх – к Богу ли, к девушке ли. Но не во всякой душе изначально помещается совершенная любовь. Иной любви предстоит дорасти до бесстрашия.

От Сумежья до Дивного озера было пять верст, по большей части лесом. Проехали только одну деревню – Видомицы, миновали несколько больших полян, где еще виднелись старые-престарые, раскидистые, одичавшие яблони с покрытыми мхом кривыми стволами – остатки садов от сгинувших деревень. На ветках светились зеленые яблочки – «с цыплячий кулачок», как сказал Сбыня, насмешив Устинью.

На озере, самом большом и славном в здешних краях, никто не жил, но в прежние годы здесь собирались самые большие купальские гуляния. Все уже бывали здесь, и все же, когда открылся вид на круглую чашу озера среди зеленых холмов, глубоко вздохнули, заново пораженные красотой этого места. Ветер играл березовыми косами, волновал поверхность воды, где отражались другие березы, другое небо и другие облака – всем вспомнилось предание о городе Великославле, что двести лет крылся под этим озером и год назад, ненадолго показавшись людям, вознесся на небеса… По воде ходила пара лебедей с выводком серых детенышей, и невольно думалось: это души его жителей сказываются, навещают прежнее место.

От первых Воятиных изысканий остался длинный шалаш, где могли улечься человек десять – в нем пережидали полуденный зной. Шалаш был поставлен прямо под старой березой у Теплых ключей, и теперь приехали на то же место. Теплые ключи били со дна озера, благодаря чему здесь и в морозы оставалась исходящая паром полынья. А в те далекие времена, до крещения Руси, когда здесь было не озеро, а холм высокий, и стоял на нем город Великославль, на это место приходились Хорсовы врата – напротив святилища солнечного бога Хорса на вершине. В такое место упырям затруднительно будет сунуться, и решили именно здесь устроиться снова.

Самые долгие дни уже миновали, ночи снова стали темными, но зато шла самая жаркая пора лета. Чистый песчаный берег здесь давал удобный выход к воде, и парни, утомленные дорогой, сразу полезли купаться.

– Что пялишься, как на девку? – Раздевшись у большого камня, Демка перехватил устремленный на него внимательный, даже озадаченный взгляд Сбыни.

Родившись и прожив жизнь бок-о-бок, они, конечно, уже видели друг друга голыми, и никого это не занимало.

– Чтой-то ты… шерстью черной оброс… как волколак, – от растерянности брякнул Сбыня то, о чем невольно подумал. – Это… на том свете, что ли?

И сам ощутил, как, несмотря на жару, по спине пробежал озноб. Нечаянно правду сказал! После своего возвращения с того света Демка вроде бы не изменился… почти… но появилось в нем нечто новое и пугающее. Будто в самой глубине его души поселилось чуждое существо, куда более опасное, чем прежний Демка Бесомыга, который, при всей своей шалопутности, зла добрым людям не делал.

– Ну а ты как думал? – вместо Демки ответил Куприян. – На том свете-то холодно, вот он и оброс, чтобы не замерзнуть. Это он еще дешево отделался. Ничего, говорят, тело в шерсти – в добре жить.

Демка, не ответив, пошел в воду. Еще в бане после возвращения в Сумежье заметил, что во́лос на теле стал вроде бы гуще и темнее, но мысленно отмахнулся: в то время он еще не помнил толком, каким был до всего этого. А теперь в голове прояснилось, и самому стало страшновато. Шерсть эта была в пугающем согласии с его снами… Головой вперед он бросился в воду, желая уплыть от этих мыслей, от новой напасти. Не так-то легко отпускает тот свет! Хорошо хоть, Устинья ушла в шалаш и этого всего не видит.

Освежившись, парни взяли топоры и пошли на склон горы – срубить новых ветвей и покрыть шалаш взамен завядших. Из старых развели костер, чтобы сварить кашу на ужин. Натаскали для лежанок сена с ближних полян, выкошенных кем-то из Видомиц, тем же сеном прикрыли и шалаш – а вдруг дождь пойдет. Закинули в озеро сети – теперь, когда в нем не было ни города на дне, ни демона-змея еще ниже, давний запрет снялся. Это стало простое озеро – вода, в ней рыба, а еще ниже песок, камни, ракушки да топлые коряги. И все же Воята тайком вздохнул, вспоминая, как спускался в обиталище змея и вел с ним хитрые беседы…

Только когда солнце стало садиться, зной отпустил. Золотая горошина на западе небокрая разливала желто-розовый сок – и вверх, и вниз, в озеро. Тени под деревьями сгустились и стали непроглядны. Сидя у костра, Устинья смотрела на желтые кувшинки у берега, на белое буйство таволги на ближнем склоне холма, вдыхала свежий озерный ветер, и на душе делалось легче. Не зря все же это озеро прозвали Дивным – нет красивее этого места во всей волости. Розовые кусты ревелки окружают большой бурый камень, похожий на лежащего медведя, осока в воде колышется, ласкаемая ветерком.

Этот холм – ради близости Теплых ключей его прозвали Теплой горой – был Воятиной малой дружиной обследован первым, но ям, больших и малых, нашли такое множество, что это никак не помогло делу.

– Отсюда и начнем, да? – Куприян кивнул Устинье на склон. – Как тебе мнится?

– Отсюда, – согласилась она. – По уму рассуждая, здесь Панфирий должен был себе жилище устроить. Поближе к Великославлю, а здесь ведь Хорсовы ворота были, раз в год отворялись.

– Все так рассуждали, – сказал Гордята Малой. – Потому вся Теплая гора и изрыта, что твоя «поросячья деревня»!

Доев кашу, помыли котел и еще немного посидели у огня. Здоровый Гордята и молчаливый Ермола притащили со склона сухой березовый ствол, его разрубили на части и приготовили дров на всю ночь – хоть здесь место и святое, а об опасности не стоило забывать. Сторожить вызвался Воята; весь вечер он проспал, пока остальные устраивались, и только теперь, к поискам, его разбудили.

Желто-розовые полосы заката перешли в красный, багряный и постепенно стали гаснуть. В воздухе сгущалась тьма – это было видно по блеску невысокого огня, заросли на склоне Теплой горы почернели.

– Не пора ли? – не выдержала наконец Устинья. – Почти темно. Не полуночи же дожидаться – в темноте мы по склону не пройдем.

– Еще чуток, – попросил Воята. – В темноте свечение яснее скажется.

Наконец отправились – всеобщее нетерпение подталкивало. Парни, уже разочаровавшись в простых способах поиска, знали, что Устинья принесла некое особое средство, и жаждали его испытать. Куприян остался сторожить огонь, а прочие окружили Устинью. Воята нес щуп на деревянной ручке, прочие вооружились топорами и рогатинами. Демка взял свой молот – с этим орудием он управлялся ловчее, чем с любым прочим. Молот, надежда найти колокол глубоко в земле – все это не могло не напомнить ему о Хоропуне и их поисках возле Игорева озера. Вот ведь дураки были! Серебра литовского захотели. Того серебра, может, и на свете никогда не было – мало ли чего старики напоют! Их послушать – раньше реки молоком текли, а коровы медом доились. И одному из них эта доверчивость, рожденная жадностью, стоила жизни…

Ну да ладно, Хоропуна не вернешь. Упокоился, бедняга, отец Ефросин его отпел. Теперь – иное дело. Устинью и Вояту со товарищи вела на эти поиски не корысть. Устинья – девка умная, если она чего ищет, стало быть, так надо. И вот пусть, – Демка с вызовом качнул в руке молот, – пусть-ка к ней хоть одна дрянь болотная сунется! Пребывание на том свете, как он думал, одарило его не только лишней шерстью на груди – мышцы его стали крупнее и крепче, сил заметно прибавилось. Да и присутствие Устиньи, когда первое смущение прошло, стало его радовать, хотя он сам не знал, чего от этого ждет. Даже хотелось наткнуться на пару упырей, чтобы она увидела, чего он стоит…

Воята, как самый крупный, пробирался первым, раздвигая заросли. За те несколько дней его дружина не то чтобы протоптала на Теплой горе тропинки, но примяла траву и заросли, и теперь, несмотря на полумрак, уверенно, хоть и осторожно, парни вели Устинью от одной старой ямы к другой. Свое колечко она достала и надела на палец; не удержавшись, бросила взгляд на Демку – он наблюдал за ней, как и прочие, с любопытством, но без проблеска воспоминаний в глазах. Даже колечко рябиновой ночи проклятая Невея заставила его забыть! Стараясь не думать о Демке – он шел последним, прикрывая ватагу, и вызывающе зыркал по зарослям, – Устинья вглядывалась в землю возле ям. Воята, припоптав траву и крапиву, проверял землю щупом, но на глубине локтя или больше не находил рыхлого. И ничего особенного Устинья не видела. Земля как земля, ямы как ямы, полные лесного сора, заросшие крапивой. Может, послушать их, как советовала мать Сепфора, ухом к земле? Но ложиться в крапиву, пусть примятую, совсем не тянуло. Слушать нужно в полночь, а сейчас до нее еще далеко.

Чем больше уплотнялась тьма, тем коварнее казались заросли. Днем, когда яркий свет играет на березах и поверхности озера, легко верить, что упыри далеко и сюда не заберутся. Теперь же эти изломанные фигуры мерещились за каждым стволом.

– Господь просвещение мое и спаситель мой, кого убоюся? – вполголоса напевал Воята псалом, сильный в защите. – Господь защититель живота моего, от кого устрашуся?

Все уже устали лазить от ямы к яме по неровному склону горы. Одной рукой цеплялись за ветки, другой отгоняли комаров. Добравшись до очередной старой ямы, останавливались, Воята брался за щуп, не переставая негромко петь, а остальные прислонялись к стволам или садились на землю – передохнуть. Один Демка не знал устали – бродил вокруг со своим молотом, выискивая случай пустить его в ход.

Вытаскивая щуп, Воята огорченно мотал головой – ниже дна очередной ямы оказывалась плотная земля. Ниже никто не копал, а значит, никакой пещеры там нет. Устинья все осматривалась по сторонам, так что заболели глаза, но видела только тьму, черные заросли. Лишь озеро внизу блестело отраженным светом звезд, будто оно-то полно серебра.

– Хоропун, покойник, у Егорки сильное слово какое-то выведал, – сказал Демка, когда они, уже почти в полночь, сделали очередной привал и сидели рядком, на земле и на поваленной березе. Демка, положив молот на плечо, стоял перед стволом и наблюдал за темными зарослями, чтобы никакая злыдня не подкралась к товарищам со спины. – Чтобы клады отыскивать. Может, и нам бы попробовать? Чем тот колокол не клад?

– Да вы ж не нашли ничего! – устало выдохнул Домачка. – Стало быть, слабовато было то сильное слово.

– Нашли мы! Клад нам показался.

– Девкой? – хмыкнул Гордята Малой.

– А и девкой!

– Ты тогда сказывал, барашком белым, – напомнил Домачка.

– Это в первый вечер – барашком. А потом – девкой. И она серебром рассыпалась. Нет, это я вру. – Демка прихлопнул на щеке комара и почесал бороду. – Барашек серебром рассыпался. И мы того серебра нагребли полные пазухи. Еле добрели, как беременные… А серебро к утру во всякую дрянь обратилось, в палый лист. Все потому, что Хоропунька, дурак, ойкал много и болтал, как сорока. Молчал бы – не сглазил бы клад.

– Ну ладно, и что за сильное слово? – спросил Сбыня. – Ты его хоть помнишь?

– Охти мне, сколько я всего помню! Он сказывал, Хоропун. Как там начинают? Устинья, ты знаешь. Пойду перекрестясь… На синем море есть остров, на острове бел горюч камень, как камне сидит Михаил Архангел… еще каких-то святых полный насест, а главный там – бог Мамонтий…

Парни дружно фыркнули от смеха.

– Где же он такого бога выискал?

– В синем море, видать.

– Это, должно, святой мученик Мамант Кесарийский, – подсказал Воята. – Только не знаю, что ему до кладов. Маманту Кесарийскому молятся для защиты от зверя дикого. «Люди твоя упаси на пажитех живоносных, звери же невидимыя и неукротимыя сокруши под ноги…»

– Было там про зверей? – спросил Сбыня у Демки.

– Про Кита-рыбу было! Что-то там… – Демка стал припоминать. – Бог Мамонтей, благослови меня в лес идти, клады брать, злато-серебро, каменья самоцветные, все такое. И поставьте вокруг моего клада и меня, раба божия, тын железный от земли до неба, от востоку до запада… ну, там, про девять ключей… замкни тридевятью ключами…

– Ключьями! – в один голос сказали Устинья и Воята и засмеялись непонятно для других, переглянувшись.

– А потом, – Демка ревниво покосился на них, – выходит из окияна Кит-рыба, ключи пожирает и уходит под синее море…

Устинья вздохнула, не ожидая толку от этой мудрости, и шепнула Вояте:

– Я сейчас.

Она отошла за пару берез, отыскивая укромное место за темными кустами. Далеко отходить не стоило, да и незачем. Пока они там про Кита-рыбу толкуют…

Демка видел, как Устинья встала с поваленной березы и скользнула за кусты. Был порыв остановить ее, но он сдержался, только крикнул вслед:

– Не отходи далеко!

– Я здесь… – начала было Устинья и осеклась.

Все поняли, что она не договорила. Повисла тишина, слегка разбавленная пересвистом ночных птиц. Все напряженно ждали, готовые вскочить по первому подозрительному звуку.

– Парни! – долетел взволнованный крик Устиньи. – Сюда!

Будто вихрем сорванные с бревна, все разом, толкаясь и мешая друг другу, кинулись на крик. Демка, снося всех прочих, вырвался вперед с занесенным молотом и почти налетел на Устинью. Она стояла между кустов, по виду невредимая, и никаких чудищ поблизости он не увидел.

– Ты что? – В одной руке держа молот, другой Демка схватил ее за плечо. – Где они?

– Вон. – Устинья показала куда-то в двух шагах перед собой.

Демка и прочие, толпясь вокруг, вгляделись. Ничего. Все тихо и недвижно.

– Там чего? – спросил Домачка. – Чего ты углядела? Змею, что ли?

– Какую змею! Там светится!

– Чего?

– Из-под земли светится. Вы не видите?

Ответом ей было изумленное молчание.

– Вот здесь. – Устинья осторожно шагнула вперед и показала в траву у себя под ногами. – Светится.

Сбыня подался вперед, опустился на колени, вгляделся. Ни светлячка, ни гнилушки – темная трава на черной земле. Пощупал – трава как трава, влажная от вечерней росы.

– Стало быть, только я вижу. – Устинья сжала кольцо на пальце другой рукой. – Свет из-под земли. Серебристый такой.

– Думаешь, он? – спросил Воята.

– Потыкай тычком твоим.

Под ехидное бормотание Домачки, что тот думает о Воятаином тычке, Воята подошел и осторожно погрузил щуп в землю. Земля была плотной, но на глубине с полтора локтя щуп наткнулся на что-то твердое. Воята вынул щуп и попробовал чуть в стороне. Опять твердое, на той же глубине. Еще правее – нет, щуп с натугой ушел на всю длину.

Потыкав еще несколько раз, Воята обозначил очертания загадочной находки. От волнения пробрала дрожь. Находка была, как он прикинул, с коровью голову величиной. Примерно таким мог быть Панфириев колокол – не самый большой, да и куда ему больше?

– Покажи рукой, где видишь сияние, – попросил он Устинью.

Та вполне уверенно очертила то самое место.

– Похоже, помогло твое, Демка, сильное слово. Подсобил святой мученик Мамант. Это здесь.

– Ну? – разом выдохнули парни.

Воята огляделся. Темные заросли сомкнулись, он едва видел собственные руки.

– Чего мы сыщем в такой тьме? Домачка, давай, у тебя топор, затесы сделай на березах. Завтра утром придем и выроем, что там есть. А теперь пора нам к костру – полночь уже.

Глянув на небо, все разом вспомнили про упырей и заторопились. Как ни велико было любопытство, не стоило рисковать головой, пытаясь рыть землю в полной темноте. Наскоро сделав затесы на трех березах, пустились в обратный путь. Воята вел Устинью за руку, уберегая от падений; все торопились, прислушиваясь к угрожающим шорохам в лесу.

Наконец выбрались к тому месту, откуда был виден костер у воды. Куприян развел его поярче, чтобы указывал путь. К шалашу все спустились усталые, оцарапанные, искусанные комарами, почесывая крапивные волдыри, но возбужденные и полные надежд. Наперебой рассказали Куприяну о находке, заторопились спать. Так хотелось, чтобы поскорее утро пришло!

Устинье велели лечь в середине шалаша, чтобы ее со всех сторон прикрывали мужчины. Демка лег у самого входа, а Воята вовсе не собирался спать. Из короба он вынул большую книгу, завернутую в полотно, и две свечки. Зажег их, прилепил к поленьям, на коробе расстелил полотно и на него положил книгу.

– Что это? – удивился Демка. – Упырям службу петь будешь?

– А вот так я в Лихом логу от тамошних мертвецов спасался. Все здесь? – Воята оглядел свою дружину. – До кустов больше никому не надо? До рассвета выходить будет нельзя.

Из того же короба он достал какую-то палку и, выйдя наружу, очертил ею круг по земле, захватив весь шалаш.

– Это мне Егорка дал. Батожок его. Ну а теперь спите.

Сам же Воята сел у самого входа в шалаш, раскрыл книгу и начал:

– Книга рождества Иисуса Христа, сына Давидова, сына Авраамля…[37]

Воята читал негромким ровным голосом, не заглушавшим пересвистывания ночных птиц. Вскоре все его товарищи уже спали, а он, подобно древним праведникам в пустынях, читал птицам, молчаливому озеру, бурому камню-медведю, изумленно шепчущей осоке, ночным звездам…

Устинья проснулась от холода – перед рассветом стало зябко. Еще не открыв глаза, услышала чей-то тихий, равномерно говорящий голос. Но это не Воята. Голос был… женский. Женский? Какая-то женщина среди ночи явилась поговорить с Воятой? В первый миг Устинья подумала о Тёмушке, но сразу поняла: не может та среди ночи отправиться за пять верст на озеро!

– Узрев же народ, взиде на гору. И яко седе, приступиша к нему ученицы́ его…

Разлепив веки, Устинья при свете двух свечей увидела на месте Вояты кого-то другого… Небольшая ростом, светлая фигурка… девушки с русой косой… Девушка читала, глядя в книгу, а Воята растянулся рядом, положив голову на короб, и, похоже, мирно спал.

– И отверз уста своя, учаше я…

Девушка повела глазами, намереваясь поднять их от книги. Испугавшись, что ее взгляд учуяли, Устинья зажмурилась.

Она узнала эту девушку. Рука невольно упала на грудь, где в мешочке хранились два сокровища – медный крест Асклепиодоты и берестяная грамотка с именем Сихаила…

* * *

Когда читающий голос затих, Устинья не заметила, а когда снова открыла глаза – Марьица исчезла. В чтении больше не было нужды – светало. Осторожно поднявшись, Устинья прокралась между парнями и выбралась из шалаша наружу. Поглядела на мирно спящего Вояту, на Демку рядом с ним. Вид Демки ее испугал: тот лежал на спине, его скрюченные пальцы впились в землю, зубы скалились, из горла вырывалось чуть слышное рычание, глазные яблоки бешено вращались. Устинья перекрестилась – она-то знала, откуда в нем это и кто это рычит. Перекрестила Демку и с облегчением увидела, что его черты разгладились, тело расслабилось, сон успокоился. Помедлив, осторожно коснулась кончикам пальцев его лба, легонько погладила по щеке. Хоть он и забыл обо всем, что их связало, вид его лица вызывал в ее груди пронзительную нежность. Устинье почему-то было жаль его, будто с этим разрывом она утратила возможность оберегать его от грозящей беды. Невея не сумела отнять его жизнь, но печать ее навсегда на нем. Со временем он сделается бобылем-колдуном, как Куприян, только куда угрюмее: у него ведь нет веселого дядькиного нрава. И племянницы нет, чтобы молилась за его душу…

Не просыпаясь, Демка глубоко-глубоко вздохнул. Волк ушел из его мыслей, дай бог, уступил место чему-то более приятному. Ворот его сорочки был распахнут, и Устинья увидела у него на шее тонкий кожаный ремешок. Что это? Послушался ее и носит медного ангела?

Осторожно Устинья взялась за ремешок и вытащила из-под сорочки. Да, Сихаил и Сисиний. На сердце полегчало. Демка от этого движения наполовину проснулся, поднял веки, устремил на нее сонный взгляд, попытался поймать ее руку возле своей груди. Устинья отняла руку и сделала ему знак: спи спокойно. Его веки снова опустились. Пусть думает, что это ему снится. Но ей было приятно убедиться, что он носит медного ангела. И защита ему, и словно бы залог, что связь между ними не порвана совсем…

Было еще свежо, но чувствовалось, что день будет жарким. Устинья умылась, на свободе перечесала косу и стала раздувать огонь, чтобы поскорее сварить кашу. Сейчас ведь проснутся и побегут откапывать колокол, а много ли накопаешь на пустой живот?

Но и мысль о колоколе не могла заставить ее не думать о Демке. Вспоминалось, как Еленка рассказывала им с Тёмушкой кое-что о своей давней жизни с Касьяном-обертуном. Но с ним было иначе: заснув, двоедушник отпускал свой дух бегать в облике волка, а тело, лежащее в постели возле Еленки, в это время переставало дышать. Так она и поняла, за кем замужем. И ведь в Демку вошел этот же самый дух, что теперь, после смерти Касьяна, бегал между тем и этим светом, никому не подвластный. А она, Устинья, чуть не вышла за него! Пришлось бы каждую ночь слушать этот рык…

Однако мысль о том, чтобы спать возле Демки каждую ночь, вызвала в ней волнение, не сказать чтобы неприятное. Устыдившись, Устинья отогнала эти мысли.

А ведь Демка не знает, кто в нем живет, – свой поединок с волколаком незадолго до Купалий он тоже забыл. Надо, чтобы Куприян рассказал ему, думала Устинья, дожидаясь, пока закипит вода в котле. Как носить в себе волчий дух, не зная об этом? Отец Касьян вот тоже не знал – не ведал, что в ночи полнолуния в зверином облике ищет себе кровавой поживы и часто находит. А Демка ведь только начал учиться управлять своим помощником. Если дух сам завладеет им – пропадет…

Парни проснулись скоро, и Демка, продирая глаза, ничем не отличался от обычного человека, какого они знали прежде. Торопливо умылись и набросились на кашу. Обжигаясь, таскали ложками из общего котла – всем хотелось скорее идти на Теплую гору. В этот раз и Куприян собрался с ними: тоже было любопытно.

Едва на верхушках травы обсохла роса, пустились в путь. По примятой вчера полосе пробирались вверх по склону.

– Я вот думаю, – не выдержал Домачка, – а не приснилось ли нам это…

– Ох, и я! – сознался Сбыня.

– Отож! – подхватил всегда молчаливый Ермола.

– Мне не приснилось! – заверила Устинья. – Я видела из-под земли свечение серебристое. Что-то там есть – Воята же нащупал.

– Ну, если всем разом одно и то же приснилось, стало быть, это правда? – сказал Гордята Малой.

– Только смотрите – как начнем копать, не болтайте, – предостерег Демка. – И чтобы никто не ойкал, а то леща отвешу. Хоропунька тоже все ойкал – проойкал весь наш клад. И зааминить сразу.

Они прошли еще немного, отыскивая при свете дня место, которого вчера не могли рассмотреть. На нужной высоте разошлись и стали искать затесы. Наконец Гордята наткнулся на поваленный стол, где вчера отдыхали, а от него до тех берез было три-четыре шага.

– Вот они, затесы! – с облегчением воскликнул Сбыня. – Вот здесь ты землю тыкал, да, Воята?

Осмотрев землю с примятой травой, Воята снова пустил в дело щуп и скоро очертил нужное место. Длинным ножом Демка вырезал дерн, отложил пласты в сторону. Наконечниками рогатин парни стали рыхлить землю, деревянными лопатами выгребать и отбрасывать, топорами обрубали корни. Яма углублялась. Устинья сидела на том же бревне и ждала, слушая возню усердного труда. Воята подошел и присел рядом с ней.

– Прямо не верится, – шепнул он. – Колокол ведь в пещере, а там не пещера, кругом плотная земля. Может, просто камень большой? А мы обрадовались.

– Камень, что ли, светился? Ему-то с чего? Тогда здесь вся гора светилась бы.

– Но была бы пещера – я бы пустоту нащупал, рыхлую землю, а там вокруг все плотно.

– Может, старец свой колокол перед уходом спрятал, закопал. Нам же не пещера нужна, а колокол?

– Дай-то бог…

– Нашел! – крикнул кто-то от ямы, и Воята встал на ноги.

Яма достигла глубины в полтора локтя, острие рогатины задело что-то твердое. Раздался глухой удар металла о металл – и каждое сердце встрепенулось от этого звука. Значит, не камень! Спрыгнув в тесную яму, Сбыня стал руками разгребать землю. Устинья подошла и встала поближе.

– Есть! – пропыхтел Сбыня. – Колокол! Желанныи матушки, мы его сыскали!

Его ладони нашарили под слоем рыхлой земли гладкую поверхность округлого предмета.

– Господи Иисусе! Надо сделать яму шире! – сказал Воята, внутренне дрожа от волнения. – Иначе так не вытащишь.

– Вытащу! – буркнул снизу Сбыня. – Сейчас вот подцеплю…

– Зааминить надо! – крикнул через его голову Демка. – А то ниже уйдет!

– Что, сильно он большой? – взволнованно спрашивал Воята. – Ты в одиночку не вытащишь его, дуралей! Пупок развяжется! Надо яму расширить и хоть вдвоем влезть…

– Ежкин крот!

Сбыня, усиленно копавший руками на дне, вдруг дернулся и замер.

– Аминь, аминь, аминь! – закричал Демка. – Держи его, дурак! А вы его за плечи держите! – велел он Гордяте и Ермоле, сидевшими вплотную к Сбыне. – А то клад… колокол в землю уйдет на три сажени и его утянет!

Сбыня встал в яме на ноги – показалось его изумленное лицо.

– Там… вон что.

Разжав грязный кулак, Сбыня высыпал на траву горсть чего-то – не то камешков, не то каких-то грязных обломков.

– Касть облезлая! – Демка горестно выбранился. – Трухой оборотился наш колокол! Вот всегда так!

– Да нет. – Воята присел и перебрал серо-бурые кусочки.

Сначала ему подумалось, что колокол за двести лет рассыпался вдребезги. А потом до него дошло.

– Смотрите… это ж старые куны.

На траве лежали потемневшие, с изъеденными краями кругляши с непонятной печатью, забитой частицами бурой земли. Узорная бляшка в виде полумесяца, с напаянными капельками зерни… Зеленоватая подвеска с «лягушиными лапками», как любит чудь…

Воята заглянул в яму. Там виднелся черный продырявленный бок какого-то металлического вместилища, а внутри – россыпь старых кун и еще каких-то мелких вещиц, все это перемешанное с осыпавшейся землей. Знаком велев Сбыне вылезти, Воята сам спрыгнул вниз, вынул две полные горсти монет, подвесок, каких-то изогнутых серебряных палочек и тоже высыпал на траву. Тусклые, серо-бурые, они не выглядели таким уж сокровищем, но на изгибах просвечивали знакомым оттенком серебра.

– Это что, – обалдело спросил Домачка, – колокол в труху рассыпался?

– Это не колокол. – Воята в яме поднял глаза и оглядел ошарашенные лица. – Это мы, братцы, старинный клад откопали. Котел серебра.

– Да ну!

Демка бросился животом на землю, сунулся в яму. Тоже вынул полные ладони старых кун и каких-то узорных шариков с петельками. Высыпал на землю, схватил один, другой, потер, поковырял завитки узора. Он-то увидел: стоит счистить грязь, и эти кусочки засияют лунным светом.

Они с Воятой уставились друг на друга. Клад выглядел кучей грязных обломков, но Демка как кузнец, а Воята, много видевши в Новгороде старой церковной утвари, опознали серебро.

– Клад… – повторил Демка. – Это клад, выходит, светился…

– А ты думал, он непременно чтобы девкой… – пробормотал Жила.

Демка перевел взгляд на Устинью с приоткрытым ртом. Девка – вот она. Она же клад и показала.

– Так чего – это не колокол? – спросил Гордята.

Все ожидали увидеть колокол и не сразу поняли, что находка, хоть и другая, ценность имеет немногим меньшую.

– Это ж клад! – заорал Сбыня, только теперь сообразив, что такое отрыл, и стал подпрыгивать, руками выделывая плясовые движения. – Котел серебра, ребята! Вон его сколько – нам на всех хватит! Мы с вами теперь все богатые, что бояре!

Сидя на земле возле ямы, Демка разразился хохотом. На уме у него был бедняга Хоропун – как его сейчас не хватало. Тот отдал жизнь за призрачную надежду, а настоящий клад поджидал на Теплой горе. И дался в руки, когда искали вовсе не его.

Тут захохотали все – сидя на земле, катаясь вокруг ямы, пихая друг друга от избытка чуств, швыряя серебряными старыми кунами. Потерев одну монету о траву и подол рубахи, Воята увидел на ней славянские буквы и даже отчасти разобрал надпись: «а се его серебро». Буквы окружали изображение чего-то вроде шипа с тремя концами, один из них был в виде креста – стало быть, уже крещеных времен куны. На другой стороне виднелось изображение бородатого правителя с царским венцом на голове.

– Это Солнце-Князь, – уверенно определил Демка, которому Воята показал рисунок. – Видишь, у него вокруг головы солнце?

– Ты откуда знаешь? – удивился Воята.

– Не знаю… Вроде видел где-то… не помню.

– Тут крест на маковке у него. И написано… – Воята вгляделся, – «плк на стол…»

Остальные буквы затерлись, и полного имени древнего князя он не разобрал.

Отхохотавшись и отдышавшись, стали выгребать из ямы серебро и складывать в мешок, припасенный для колокола. Груда все росла – монет, подвесок, браслетов, каких-то обрубков были многие сотни. Нашлись два толстых, крученых серебряных обруча шириной с небольшое решето. Под конец вытащили котел – вместительный, изрядно проржавевший. Долго шарили на дне ямы и в выброшенной земле, стараясь убедиться, что не упустили ничего.

– Вот, а я вам говорил! – сказал довольный Демка, когда собрались наконец вниз, к озеру. – Зааминили вовремя – клад и дался.

– Только пещеру мы не нашли, – вздохнула Устинья.

– Найдем еще пещеру, – ласково сказал Воята и обнял ее за плечи. – Просто не в этот раз. Зато теперь будет у тебя такое приданое, что сыновья боярские у вас под воротами передерутся.

– Я уж видела двоих… – Устинья скривилась, – один на другом верхом ехал. Больше не хочу.

– Да пошли бы они… – Демка вдруг помрачнел от мысли, что Устинья как невеста разом разбогатела и теперь будет осаждаема лучшими женихами даже, пожалуй, из самого Новгорода.

Что одновременно разбогател он сам, Демка вовсе не думал.

Глава 13

– Мы теперь во всей волости первые женихи! – ликовал Домачка. – Даже к Демке невесты теперь полетят, как мухи на мед! И девушки, и вдовушки!

Устинья при этих словах невольно бросила взгляд на Демку; он как раз посмотрел на нее, и оба отвели глаза. А ведь Домачка сказал правду. Даже разделенный на девять частей – парни согласились с Воятой, что Устинья должна получить отдельную долю, – клад сделал всех их богачами. На свою долю каждый парень мог завести хозяйство, привезти с новгородского торга разной утвари и платья цветного, увешать будущую жену перстеньками и прочим узорочьем. Решили в Сумежье пока не возвращаться – о главном, о поисках колокола, забывать не стоило, – и отдали клад на сохранение Куприяну, а тот, плотно завязав его в пару мешков, намекнул, что поставит сторожить своих шишиг. Самое для них дело. «Заодно и пересчитают наше богатство», – пошутил он, и парни закивали. Никто, даже Воята, как самый из них грамотный, не мог сказать, сколько там серебра, если пересчитывать в гривны. Для этого требовались весы и умение считать куны, которым здесь никто не обладал. Но и так было ясно: неведомо кем и когда оставленный клад – это богатство, способное каждого из них сделать другим человеком.

От радости все весь день были как пьяные, только и мечтали наперебой о будущем счастье. Кроме Демки.

– А ты, что ли, не рад? – не удержалась Устинья ближе к вечеру.

Парни ушли купаться, Куприян дремал в шалаше, Демка один остался у костра, где Устинья варила кашу на ужин, чтобы помогать ей с дровами. Это и смущало, и радовало ее. Демка, кажется, тоже чувствовал себя не совсем ловко, но все же хотел быть возле нее. Может, он еще вспомнит? – трепыхалась робкая надежда, но Устинья старалась не давать ей воли.

– Да Хоропунька, покойник, с ума нейдет, – признался Демка, глядя в огонь под котлом. – Мы когда тот дурной клад шли искать, он все мечтал: свой двор поставлю, скотины заведу, челядь найму, изоденусь в платье цветное, буду жить, что твой боярин! Даже хотел жену себе другую найти, поласковее Агашки. И вот – клад есть, делай что хочешь. А Хоропушки нет…

– Но теперь у тебя все это будет! – сказала Устинья, и мелькнувшая мысль о «жене поласковее» для самого Демки ее покоробила.

– А что я? Мне платье цветное не к роже. Разве что кузню… У вас в Барсуках, я слышал, Великуша-то сгинул?

– Упыри его в ту ночь разорвали… – тихо подтвердила Устинья.

– Стало быть, кузнеца у вас нет.

– Нет…

Устинья представила, что Демка переселится в Барсуки и станет работать в Великушиной кузне, выкупив ее у Лукишки, вдовы. Сердце дрогнуло радостно: они будут видеться всякий день… если она сама не уберется в Усть-Хвойский монастырь. Устинья не смотрела на Демку, не зная, приятно ли ей будет его видеть в своей деревне; он тоже на нее не смотрел, чувствуя, что сказал слишком много, хотя вроде бы не сказал ничего…

Пока ели кашу, парни поспорили, куда идти дальше. Теплую гору облазили всю, приходилось признать, что в ней, вопреки прежним выкладкам, ни пещеры, ни колокола нет. Жила сказал: может, клад-то от Панфирия тоже остался, тот ведь до иночества знатным воеводой был, богатым. Но чтобы Панфирий иные клады зарывал, кроме колокола, об этом в преданиях не говорилось. А если клад не его, то, как заметил Куприян, это значит, на Теплой горе старец не жил. Клады в безлюдных местах хоронят, никакой купец или разбойник не стал бы прятать сокровища поблизости от того места, где живет святой старец и куда хоть изредка, но наведываются люди. Выходило, что искать дальше надо на других горах.

Как начало темнеть, ватага снова отправилась в путь. Куприян со своими шишигами остался поддерживать костер и сторожить уже найденный клад, а каждый из парней в душе мечтал: вот бы еще один котел серебра найти!

– К вон той пойдем. – Воята показал гору напротив Теплой. – Я что думаю: видите, у нее ближний край как будто срезан? Кустами заросло, а все же видно. Что если там была пещера, да кусок берега сполз и ее завалило?

– Чего он сполз-то? – спросил Домачка.

– Почем я знаю? Змей, ради мести, хвостом ударил, чтобы от старца памяти не осталось. Добился же своего, гад ползучий! Про Панфирия и колокол все помнят, а где были – не видать и не знать!

Обогнув половину озера, полезли на дальнюю гору. Обошли кругом, ничего особенно не заметили. Вернулись к склону с давним опознем, стали проверять его щупом. Склон был песчаный, и это внушало сомнения.

– Как бы он в песке пещеру-то вырыл? – сказал Воята. – Оно бы сразу все и осыпалось.

– Укрепить мог, – ответил ему Демка. – Сруб сколотить.

– Стало быть, этот сруб там внутри и остался?

– А в нем колокол! – воскликнул Домачка.

– Как-то так.

– А сруб не сгнил за двести лет?

– В песке? А ляд его знает.

– Если сгнил и завалился внутрь, там теперь такой же песок, как везде. Щупом ничего мы не найдем.

– Так что теперь – всю гору перекапывать?

– Зачем нам всю? Этот склон для начала. Где оползень. Если здесь ничего нет…

– Тогда что?

– Значит, здесь ничего нет, – вздохнул Воята.

– Погодите копать, – сказала Устинья. – Вот еще побольше стемнеет – я увижу, есть ли тут что.

Все сели на песок лицом к озеру, стали смотреть, как гаснут на западе багровые колеи от солнечной повозки, тают в синем небесном море. Вчера облака были как нащипанный пух, а сегодня – как овцы, которых ночь гонит домой. Делалось свежо, Устинья накинула на плечи свиту.

– Ну что, пойдем? – предложил Воята, решив, что уже довольно стемнело. – Нам потом через пол-озера назад идти.

– Пойдем.

Устинья встала с песка; парни вокруг нее тоже поднимались. Все уже направились к горе, и тут Устинья охнула:

– Стойте!

Все замерли.

– Пещера… – очарованно пробормотала она.

– Где?

– Вот. – Устинья показала на склон холма, в десяти шагах от них. – Я вижу ее…

– Да где же? – Воята подошел к ней.

– Вот тут… – Устинья подняла руку и обрисовала склон. – Она… огромная такая. Чуть ли не от вершины. И вот здесь…

– Колокол видишь? – нетерпеливо спросил Сбыня.

– Колокол… нет. Я вижу… так, знаете, сквозь землю мерцает слегка серебристым, неярко, но во весь склон… почти. Такие, знаете, серебристые нити как бы, сверху донизу, а внизу мерцает гуще.

– Где гуще – там колокол может быть. Точнее покажешь?

Устинья подошла к склону, прошлась вдоль него, показывая, где видит под землей целые озерка серебряного света. Парни смотрели на нее с волнением и неким благоговейным уважением. Все знали, что из девок волости Устинья – самая «состоятельная», ее уважали больше, чем тех, у кого бока пышнее, лицо румянее, а лари с приданым весомее. Но, явив умение видеть сквозь землю, она сделалась уже не просто девкой, а кем-то вроде тех праведниц из церковных житий, что еще в девичестве творили чудеса.

Крупных деревьев, чтобы сделать затес, тут не было, и Воята Егоркиным батожком начертил на песке перед склоном крест.

– Завтра с утра с лопатами придем – найдем пещеру. А теперь давай бегом к шалашу, а то вон уже полночь.

Половину озера пришлось обходить по тёмкам[38], и Устинья так умаялась, что заснула сразу и спала до рассвета – в этот раз она не увидела, сморило ли Вояту под утро и пришлось ли Марьице его подменять. Разбудило ее осторожное тюканье топора. Вылезая из шалаша, она увидела Демку – он колол лучину, чтобы заново развести погасший костер. Оглянулся на Устинью; она молча кивнула, чтобы раньше времени не будить братию, но по глазам его ей показалось: он ждал ее пробуждения.

За кустами Устинья умылась, перечесала косу – хоть она и девка, а трясти распущенными волосами перед мужиком нехорошо, – и вернулась к уже пылавшему костру. Демка даже воды набрал и котел повесил. Устинья хотела похвалить его, поблагодарить – но язык не повернулся. Наедине с ним было так трудно начать даже самый простой разговор – и само молчание казалось весомым, значительным. Как будто слова, которые они хотят сказать друг другу, нависают над ними грозовым облаком.

Но что он хочет ей сказать? Устинья не понимала его внимания и его угрюмости. Он что-то вспоминает?

А если он вспомнил, что был с ней тайно сговорен, и теперь думает, что после его пребывания между жизнью и смертью, повидав его в гробу, Устинья решила от такого жениха отказаться?

От этой мысли сердце затрепетало: если он вспомнит, если снова будет свататься – что она ему ответит?

– Устинья… А почему ты… ну, начала сквозь землю видеть? – тихо спросил Демка; его хриплый голос выдавал волнение. – Ты же не всегда так умела? Или всегда, но таилась?

– Не всегда. У меня… колечко особое есть. – Устинья вытянула руку в его сторону, чтобы он увидел кольцо на пальце.

Демка взял ее руку и подтянул к себе, чтобы лучше рассмотреть. У Устиньи оборвалось сердце – и от его прикосновения, и от мысли, узнает ли он свою работу. Как может не узнать? Но ощущение своей руки в его руке вытеснило все прочее.

– И что в нем такого? Колечко как колечко… мы сами такие делаем. Только вот… золотое. Это что, – Демка криво усмехнулся, – тебе… Из Новгорода привезла?

Да он думает, что колечко ей подарил Воята! Испуганная этой мыслью, Устинья хотела возразить: это же ты мне дал! – но язык не повернулся. Тогда уж точно придется объясняться и все ему рассказывать. Она так и видела, как изменится лицо Демки, как он будет ошарашен, узнав, что собирался на ней жениться… Нет, ни за что!

– Колечко не простое, такого на торгу не купишь, – стараясь говорить спокойно, ответила она. – Из самой земли-матери родилось, из-под корня папоротника взято. Миколка монастырский меня научил. Такие колечки лесные особую силу имеют. Мудростью наделяют, язык зелий лесных и луговых учат понимать, от всякого колдовства защищают. И сквозь землю видеть дают.

Демка покачал головой: дескать, вот ведь дива! – и выпустил ее руку. Устинья смотрела ему в лицо, но вместо узнавания видела в нем лишь некоторую досаду.

Досады этой Устинья не понимала – ей казалось, ему не нравится ее новая мудрость. И правда, что за баба, которая сквозь землю видит? Кому такая жена нужна? Демка и сам понимал свои чувства смутно: это чудное колечко, в силе которого он уже убедился, в его глазах стало еще одной преградой между ними. Раньше он и думать не мог об Устинье как о невесте – на что он сдался поповской дочери, голь перекатная, шалопай бесомыжный? Теперь он стал богат – хотя еще не привык думать о себе как о богатом, – но с тем и Устинья, считая их с Куприяном две доли клада, стала вдвое богаче. Теперь ей и правда только сын боярский годится в мужья. До мысли о собственной женитьбе Демка еще не дошел, но будущие женихи для Устиньи вызывали в нем волчью ярость. Опасаясь, как бы слишком мудрая Устинья не увидела эту ярость, он встал и, не оборачиваясь, ушел вдоль берега за кусты. Устинья молча проводила глазами его упрямую спину.

* * *

– А что если там не пещера, а серебро по всей горе рассыпано? – рассуждал Сбыня, когда ватага, уже с лопатами на плечах, обходила озеро.

– Как же оно будет рассыпано? – хмыкнул Жила. – Сеяли его там, что ли?

– Ну, серебро же железу сродни, а железо как в земле родится? Как ржа блотная, да, Демка? А серебро как?

– А ляд его знает. В нашей земле серебра не родится. Не видел я такого и не слышал.

– Но здесь место-то не простое. Великославль-град… Когда он в небо подымался, мог же и обронить чего…

– Корешок свой мелкий не оброни смотри! – велел Демка, уставший от этой досужей болтовни. – Лопатой шуруй поживее, и будешь знать, что там светилось.

Добравшись до начерченного на берегу креста, сразу приступили к делу. Счистили тонкий слой дерна с нижней части склона – под ним оказался песок. Одни сбрасывали песок со склона, другие рыли в нижней части, где Устинья ночью видела самое густое сияние. Воята ждал, что покажутся бревна старого сруба – или хотя бы труха от них. Но нашли они нечто другое. Сперва песок потемнел, потом стал влажным. В яме под склоном проступила мутная вода – и стала подниматься, заполняя яму. Еще немного усилий – со склона упал пласт влажного песка, и вслед за ним пополз небольшой мутный ручеек, полный песчаной взвеси.

Опираясь на лопаты, усталые работники следили, как полнеет мутный поток, через новые завалы отыскивая путь к озеру.

– Как же он мог там жить, – сказал наконец Домачка, – коли тут вода?

– Не может тут быть пещеры, – поддержал Гордята, – когда через нее ручьи текут.

– Что же тогла Устинья видела?

– Охти мне… Это же я воду и видела, – сообразила Устинья. – Здесь ключи. Из склона били. А потом, ты говоришь, оползень закрыл их. А вы их заново откопали.

– Эх-хе-хе! – по-старчески вздохнул разочарованный Сбыня и сел наземь, поодаль от мокрого. – Стало быть, все зря? Нету тут ни пещеры, ни колокола.

– Выходит, нету, – вздохнула Устинья. – Простите, братцы. Где мне было знать, что серебро и вода сквозь землю одинаково видятся.

– Да и знала бы, проверить все равно надо, что здесь такое, – утешил ее Воята. – Ну, братцы, пойдем к шалашу, отдохнем до вечера.

В этот раз им никакой добычи нести не пришлось. Устинья тайком даже радовалась своей промашке: Демка, узнав, что махал лопатой понапрасну, не рассердился, а бросил на нее веселый взгляд. И хорошо, что она опростоволосилась, – а то еще ей самой молиться начнут.

Вернувшись к шалашу, поели ухи – Куприян сварил из утреннего улова, – и завалились на свои сенные подстилки, пережидать жаркое время. Воята, подложив под голову свернутую свиту, устроился прямо на траве под старой березой, чтобы обдувало прохладным ветерком с озера. Об этой березе он хранил добрую память: прошлым летом у ее корней ему открылся лаз, и старушка-переходница провела его под самое озерное дно, к туманному обиталищу змея. Вспоминал, как спускался по бесконечной лесенке, как увидел голубые беспредельные луга… Подумал о найденных ключах – заново освобожденные, они теперь текут по склону холма открыто, впадают в озеро… Скоро они смоют весь песок, откроется скальное основание горы, и по ней чистые ключи будут бежать, звенеть в своей каменной чаше… Бежать, звенеть… звенеть…

Воята сел, широко раскрыв глаза. Оглядел спящий стан – только стрекозы вьются над водой. Вскочил и подошел к шалашу. Куприян похрапывал со сне, но Устинья не спала и на звук его шагов подняла голову.

– Устяша! – громким шепотом позвал Воята. – Я догадался! Мы то самое нашли, что нужно!

Демка, лежавший на спине у входа в шалаш, тоже открыл глаза и приподнялся на локтях, вопросительно глядя на Вояту.

– Ключи! Водяные! Они раньше там были. Бежали-звенели. И при Панфирии – бежали-звенели. Может такое быть, чтобы из-за них ту гору прозвали Звон-горой?

– Неистовая сила! – Демка сел и подался к нему.

– Ты смотри! – Воодушевленный открытием Воята ухватил еще одну мысль. – Все же сходились, что старец должен был возле ручья поселиться. Если там были ключи, вот он и жил возле них.

– Пещера все-таки где-то там! – подхватил Демка.

– Там.

– Но Звон-гора вовсе не по ключам прозвалась! – напомнила Устинья. – А потому что колокол в полночь под землей звонит. Мать Сепфора так сказала.

– Твоя мать Сепора сама, что ли, слышала? – Демка через плечо глянул на нее.

– Нет, она хоть и старая, но не двести же ей лет!

– Ну вот, старые толки повторяет. А в старых толках толку мало.

– Это точно! – не вставая, поддержал проснувшийся от их голосов Сбыня. – Помните, как вспоминали, кто та Евталия? Была она и женой князя Игоря, и полюбовницей, и Стремила-богатыря, и навкой, источника хранительницей. И все по старым толкам!

– Делать-то теперь чего? – спросил Домачка, уже готовый вскочить.

– Как стемнеет, опять туда пойдем, – решил Воята. – Ты, Устя, говоришь, что колокол под землей звонит – послушай гору. Если зазвонит – ну, точно там.

* * *

Как при всяком ночном выходе, Демка взял с собою молот. Прочие тоже вооружились, зная, что придется полночи бродить по холмам, не имея иной защиты. Отправились еще в сумерках, но пока дошли, стемнело. На западе дотлевала последняя буровато-красная полоса, на нее наползали, будто небесные змеи, длинные черные облака, постепенно сливаясь с черным лесом на другом берегу Дивного озера.

Если здесь и были двести лет назад тропинки, где ходил старец Панфирий и его друзья-медведи, то теперь от них и следа не осталось. Чуть ли не на ощупь пробрались по зарослям к вершине и остановились на полянке. За деревьями непонятно было, самая это вершина или нет, но с этой высоты уже было хорошо видно все озеро, с тонкой дорожкой лунного света поперек. До полнолуния оставалось три дня, и луна сияла, уверенная и гордая.

Воята, пошарив руками по земле, выбрал ровное место и расстелил там свою свиту. Прочей ватаге велел остаться поодаль, чтобы не мешали. Устинья улеглась на свиту, а голову положила на траву, ухом к земле. Закрыла глаза и стала слушать.

Само собой вспомнилось, как недавно она прижималась ухом к Демкиной груди в домовине, пытаясь услышать стук сердца. Какой болезненной была тишина первых мгновений, как покатилось сердце в бездну, пока она слушала эту тишину. Как гулко отозвался в ней самой первый слабый удар. Тук… Она успела вырвать Демку из лап Невеи, пока не остыла вода, пока огонь небесных кузнецов защищал его жизнь… И слава богу за это, даже если судьбы их никак не связаны в будущем.

Лето перешло за середину, птицы занялись птенцами в гнездах и примолкли. Ночную тишину нарушал только щебет малиновки. Чир-чир-чир… Чи-ри-ри… Устинья вслушивалась, этот голосок серебряной нитью пронзал ночную тьму, вел за собой.

Чи-виль-виль… Как малиновке не страшно – петь одной среди огромной черноты зарослей. Птичка ведь так мала – крохотное серо-рыжее солнышко в беспредельном царстве ночи. Слушая, Устинья привязалась сердцем к этой невидимой малиновке. Парни сидели в десяти шагах от нее тихо-тихо, не шептались, едва дышали, чтобы не помешать и не испортить все дело. От этого казалось, что во всем мире никого больше нет – только она, Устинья, и малиновка. Птица поет, а она – слушает. Все слушает и слушает Демкино сердце, пытаясь найти в нем отзвуки недавней любви.

Чиу-ру-ру… Чиу-ру-ру… Птица словно старалась успокоить ее. Все будет хорошо. Пока сердце бьется, оно живо и однажды может запеть…

Баммм…

Отвечая малиновке, где-то раздался тихий, но звонкий удар.

Баммм… Звон раскатывался по темному небу, рыжевато-малиновый, как последняя полоса заката.

Баммм…

Только на третий раз Устинья очнулась и сообразила: она слышит не свое сердце и не Демкино, она слышит… как бьется сердце горы. Где-то внизу, под толщей земли. Оно тоже не сразу пошло в ход, оно медлило, но все же отозвалось на призыв чуткого уха…

Баммм… «То Панфириев колокол звонит, на утреню созывает…» – говорила старая мать Сепфора. И еще что-то о чистом серебре Господня слова. Кто же служит эту утреню – сам Панфирий под горой, чтобы завершить, как положено, до рассвета?

Баммм…

Подземный колокол звал, тянул к себе душу. Словно роса с травы, душа стекала вниз, сквозь землю, в незримый подземный храм, где воевода-инок, Путята-Панфирий сто лет служил Богу ради спасения Великославля. Кого он зовет теперь? Ее, Устинью?

Она уже нашла, что они искали. Надо сказать Вояте и другим. Это Звон-гора, они ее нашли. Где-то здесь и пещера, и сам колокол. Но Устинья не могла поднять голову, не могла даже открыть глаза. Этот звон подчинил ее, сковал. В душе распахнулась целая бездна – страх Божий, ощущение своей малости и бессилия перед непостижимыми силами. Пока тот колокол звонит, она будет так лежать. К этой властной святыне приближаться следовало с осторожностью. Но откуда она могла знать?

Устинья не ощущала страха – все ее чувства были в полусне, но мысль работала четко. Мелким листом в ночной реке она плыла по волнах подземного звона, даже не думая противиться. Неужели за двести лет никто не додумался послушать эту гору? Может, и были такие, но никто не вернулся и не рассказал. Есть ли такие предания, чтобы здесь пропадали люди? Или они уходили под гору и теперь стоят в том подземном храме со свечами, а старец Панфирий поет, и ждут ее, Устинью? Она не может шевельнуться, но когда настанет рассвет, ее на этом месте не окажется, будет лежать только Воятина свита…

Кто-то огромный поднял ее на руки и оторвал от земли. Устинья ощутила себя летящей и мысленно простилась с белым светом – сейчас это невидимый ангел вместе с нею воспарит и опустится в темном храме под горой. Тот самый, что вывел из озера Евталию.

– Устинья! Ты жива? Или ты спишь? – донесся до нее знакомый, обеспокоенный голос. – Уж сколько времени лежишь, полночь миновала. Застудишься.

– Что она? Заснула там?

С усилием Устинья подняла голову. Увидела дорожку лунного света через озеро, а над ним – чуть затененную луну. И очнулась – будто перенеслась с темного света на белый, хоть вокруг и было по-прежнему темно. Ощутила свежесть летней ночи. Услышала нежный оклик малиновки. Ее держал на руках Воята, а вокруг столпились прочие парни.

– Пусти, – тихо сказала она. – Я не сплю.

Воята осторожно поставил ее на землю. Держась за его плечо, она утвердилась на ногах, но его руку не выпустила.

– Воята… Я услышала. Это здесь. Я слышала звон. Он звонит. Под горой. Но это так страшно! – Устинья содрогнулась. – Он своим звоном чары налагает. Не разбуди ты меня, я б могла и вовсе не проснуться.

– Л-ляд! – в сердцах бросил где-то в темноте сердитый голос Демки.

– Тревожно здесь, это верно. – Воята огляделся. – Пора нам отсюда убираться. Что-то шуршит по кустам нехорошо. Вроде никого там нет, а вроде бы кто-то и есть, ну его к аспиду…

Рядом послышался стук кресала по кремню. Зная, что возвращаться придется в полной темноте, парни взяли с собой факелы из просмоленной пакли и обожженную ветошку. На ветошке затлели искры, Жила осторожно их раздул, и факел запылал. Осветилась поляна, настороженные лица парней, хмурый Демка с молотом на плече.

– Я свиту заберу, и пойдем с богом. Дядька твой поди заждался.

Воята переложил руку Устиньи на локоть Сбыне и шагнул к середине поляны, где лежала на траве его свита.

Он сделал всего три шага, как ближайший ствол дерева двинулся вперед, на него. Еще не поняв, что происходит, Воята отскочил, и на то место, где он стоял, упало нечто вроде бревна с торчащими длинными ветками. Гордята с факелом шагнул вперед, свет огня отразился в выпученных глазах на распухшем бородатом лице. А ниже лица находилась не грудь, как у всякого человека, а спина. Раскинутые руки скребли пальцами землю, пытаясь поднять неуклюжее тело, вынужденное передвигаться вперед затылком.

– Л-ляд! – Демка прыгнул вперед, взмахнул молотом и с размаху обрушил прямо на это лицо.

Голова на земле треснула гнилым орехом, во все стороны полетели вонючие ошметки. Устинья зажала себе рот, чтобы не завизжать, а внутри взмыл ледяной волной ужас.

Они знали, что ночью можно дождаться упырей из Черного болота. И вот – дождались.

Глава 14

– В круг! – заорал Воята. – В круг, вашу мать! Устинья в середину! Рогатины вперед, топоры назад!

Ни разу Устинья не слышала, что Воята так бранился – и впрямь дело было плохо.

– Устя, факел держи!

Кто-то впихнул Устинье в руки горящий факел. Одолев растерянность первого мгновения, парни встали в круг. Воята, учившийся когда-то в новгородском ополчении у настоящего воеводы, немного подучил их в эти дни, как раз на такой случай. Смеялись, пока боролись друг с другом на песке у шалаша, теперь ученье пригодилось. Чьи-то сильные руки запихнули Устинью в середину кольца, семь спин сомкнулись вокруг нее. Чуть впереди стояли трое, державшие рогатины на длинных древках, и с ними Демка с молотом. Остальные трое, с топорами, чуть подальше. Она сообразила – подняла факел на вытянутой руке как можно выше, чтобы парни хоть что-то видели перед собой.

Только лучше бы этого никогда никому не видеть. Вся поляна полна была упырей. Отчасти хорошо, что к людям были обращены не морды их, а затылки, но цепкие руки вслепую тянулись к живым, пытаясь ухватить. В первый миг несколько парней от ужаса сделали шаг назад, кольцо стало теснее.

– Не пятиться, тля вашу мать! – рявкнул Воята. – Стоять! Не сжимайтесь, помешаете друг другу.

Сам он, благодаря высокому росту и длинным сильным рукам, успешно орудовал рогатиной, пронзая упырей и отбрасывая прочь. В темноте, при свете единственного факела, нечистое воинство было трудно рассмотреть – отблески огня выхватывали из шевелящейся черной гущи то руки со скрюченными костлявыми пальцами, то лохматые затылки, и от этого казалось, что упырями полна вся гора, что их больше, чем деревьев. Сомкнется это кольцо, задавит горстку искорок… Из тьмы раздавалось глухое рычание. На людей веяло холодной болотной гнилью и запахом разложения.

Трое с копьями – Воята, Гордята и Жила – кололи и отбрасывали лезущих упырей. Демка гвоздил молотом направо и налево – только ошметки разлетались. Но промежутки в строю тут же занимали новые выходцы из болота.

– Ядрена мать! – вдруг вскрикнул Воята.

Строй злыдней разошелся, и перед ним оказалось такое существо, что волосы встали дыбом. У существа было одно тело, но две головы – одна поверх другой. И эти головы смотрели вперед, как у людей, а не назад, как у прочего воинства из Черного болота. Однако зрячей была только одна голова – та, что выше: на распухшем, темном лице горели желтым огнем выпученные глаза. У второй на месте глаз зияли черные дыры, и из них лился непрерывный черный поток. Среди запаха болота повеяло густым тошнотворным духом свернувшейся крови.

– Это что еще за ляд? – Демка тоже увидел чудовище.

Не приближаясь, чудовище стало отдавать приказы своим – хриплым, каркающим голосом на непонятном языке. Говорила зрячая голова – безногий, что сидел на плечах у своего слепого брата. Подпрыгивая, он размахивал руками, посылая свое воинство то туда, то сюда. Воодушевившись, упыри навалились плотнее.

Со всей силы Жила вонзил рогатину в грудь упырю, что пер прямо на него, оттолкнул его – и не смог вытащить рогатину, та засела среди ребер. Не удержал равновесие и «провалился» – выскочил из строя вперед. Жила стоял прямо перед Устиньей – и, когда он упал, она сразу узнала своих знакомых «сыновей боярских» в их истинном облике. Не сдержав ужаса, завопила, а Жила исчез под навалившимися на него чудовищами. Даже крик его заглушил торжествующий рев упырей.

И тут случилось такое, чего никто не ожидал. Единственный из Воятиной втаги, Демка при виде чудищ не ощутил ни капли страха – только все возрастающую ярость. Когда же у него на глазах упал Жила, когда в уши вонзился крик Устиньи – словно игла, этот крик проколол последнюю преграду, и ярость огненной лавиной смела все – и здравый смысл, и даже человеческий облик…

Сам Демка не понял, что с ним произошло. Он ощутил, как лопнули, словно оковы, преграды его ярости, как хлынула наружу неудержимая сила. Молот выпал из руки, но это его не огорчило – взамен на руках вмиг выросло по пять длинных, острых, крепких как каленое железо когтей. Руки удлинились и стали вдвое толще, он разом вырос и теперь взирал на все побоище сверху. Мощное тело подалось вперед, когти ухватили двухголового упыря – и разорвали. Могучие лапы оторвали зрячую глову от шеи, будто головку цветка от стебля. Взвился над поляной неистовый вопль, упыри подались назад.

Это была дурная кровь – мертвая, затхлая. Рыча от ярости, волколак рвал чудище на куски и швырял их в других упырей. Покончив с одними, брался за следующих, что подворачивались. Упыри пытались бежать, но, не видя дороги, натыкались друг на друга, на деревья и кусты, и волколак вылавливал их одним движением длинной сильной лапы – а потом разрывал. Гул крови в ушах заглушал для него почти все звуки – кроме собственноого рыка. Факел уже погас, но он не нуждался в свете: упыри в его глазах были одеты зеленоватым сиянием, а живые люди – красноватым. Люди в ужасе откатились к одному краю поляны, упыри путались в зарослях у другого, и этих он преследовал, ловя по одному и даже по два сразу.

Казалось, битва продолжалась считаные мгновения – и вот упыри кончились. Длинным горячим языком облизнув когти, волколак обернулся посмотреть, нет ли еще добычи – и увидел нечто другое. Три человека прижались к деревьям, выставив в его сторону блестящие железные острия. Он хорошо знал, что такое железо, и сейчас оно ему угрожало. Он явственно слышал, что этих троих трясет, что их сердца готовы выскочить.

А позади них пряталось еще одно существо, чем-то отличавшееся от этих. Он вспомнил – от этого существа на него веяло теплом и душистой сладостью. Мелькнула в памяти какая-то ночь, когда он тоже встретил его, и там все было хорошо…

И вернулся человеческий разум. Волколак вспомнил, что он – человек и зовут его Демка. И то, что эти люди видят его в полузверином облике – куда хуже, чем посреди бела дня оказаться на площади перед Власием голым.

Полный нового ужаса – перед самим собой – волколак подался назад, во тьму, и лесная тьма поглотила его.

* * *

Треск веток затих вдали, и наступила тишина. Даже та отважная малиновка унялась. Они не знали, как долго стояли, прижавшись друг другу, выставив вперед две рогатины и топор, – не то десять ударов сердца, не то целую вечность. Чувство времени им отказало, поглощенное ужасом и темнотой. Но вот Воята опомнился, ощутил, как затекли сжимающие ратовище руки.

– Богродице Дево, радуйся, благодатная Марие, Господь с тобою… – по привычке почти такой же прочной, как привычка дышать, забормотал он. – Благословенна Ты в жена́х…

Голос его снял чары с остальных – Гордята и Сбыня повалились на землю, роняя свое оружие.

Закончив богородичную молитву, Воята немедленно начал снова. И в третий раз – слово Божье отгоняло ужас, помогало прийти в себя.

– Ш-ш-то йэ-т-то б-было? – пробормотал Сбыня.

Он лежал на земле лицом вверх и глубоко, жадно дышал, не в силах надышаться.

– На нас напали упыри… – дрожащим голосом ответила из-за спины Устинья. – Там были эти двое… племянники королевские… братья Ливики… Я их видела в тот раз, когда они нас в болото заманили. Безногий верхом на слепом.

– А что потом… что это за чудо… – прохрипел Гордята: так орал, сам себя не слыша, во время схватки, что сорвал голос. – Который всех злее.

– Эт-то вол-лк-колак, – выдавил Сбыня. – Знать, он. Ст-трах-ховидло.

– Откуда он тут взялся?

– А эти ляды… он за ними… он же их порвал?

– Вы-то целы, парни? – сообразил Воята. – Устинья! Тебя не ранили?

Все оказались целы, не считая невесть откуда взявшихся ушибов. До всех постепенно дошло, что поляну заливает трупная вонь. При свете месяца они едва видели друг друга, а больше ничего, и страшно было пошевелиться. Вдруг упыри только притворяются совсем мертвыми, ждут, пока люди сдвинутся с места, чтобы схватить снизу?

– Парни! – Воята похлопал себя по огневице на поясе, отыскивая кресало. – Факелы у кого были?

– У Д-дом-мачки.

– А он где?

– Л-леший его в-весть.

– Они вроде убежали, – прохрипел Гордята. – Я слышал. Еще пока это ч-чудище тут буянило. Кто-то убежал.

– Надо убираться отсюда. – Воята нашарил в темноте руку Устиньи. – Устя, ты идти можешь?

– М-могу, я невредима.

Кое-как все четверо поднялись и, нашаривая путь рогатинами, стали спускаться с горы. Путь этот дался нелегко: с перепугу все забыли, как шли сюда, блуждали во тьме, натыкаясь на деревья, путались в кустах, один раз забрели в овраг, заросший бурьяном выше Воятиной головы. На карачках выбравшись, оттуда, сели отдохнуть. Мечтали уже лишь о том, чтобы пробиться к озеру и попить воды.

И в это время все разом услышали неподалеку крик.

– Устяша! Воята! – доносилось откуда-то из-за стены деревьев. – Парни! Есть кто живой?

– Это дядька мой! – Устинья встрепенулась.

– Точно?

– Покричи… я не могу.

– Ээй! – заорал Воята. – Куприян! Мы здесь!

Перекрикиваясь, они наконец выбрались с горы к озеру. Здесь стоял Куприян, а при нем Ермола.

– Живые! Слава богу! – Куприян обнял Устинью, потом троих остальных. – Эти двое прибежали – говорят, упыри напали, чудища, пожрали всех!

– Какие эти двое? – спросил Воята.

– Ермола вон да Домачка. Но у того рука вывихнута – я его у шалаша оставил, велел костер жечь.

– Это кого ж не хватает? – Воята оглядел товарищей. – Домачка, Ермола, Сбыня, Гордята…

У него кружилась голова, он никак не мог вспомнить, кто был с ними еще.

– Жила, – сказал Гордята. – Не знаю где.

Он помнил, как возле него кто-то падал, но в темноте не разобрал кто, и надеялся, что это был упырь.

– Демка где? – с тревогой спросил Куприян.

Парни переглянулись и покачали головами.

– Уж не … – начал Гордята и прикусил язык.

Не посмел сказать «Не сожрали ли их?»

– Давайте позовем! – попросила Устинья. – Может, кто раненый…

Они стали кричать, звать Жилу и Демку. Боялись, что дозовутся упырей, но вдруг кто-то из товарищей и правда нуждается в помощи?

Никто им не ответил.

– Пошли отсюда, – хмуро сказал Куприян. – Ничего сейчас не найдем. Утром вернемся, чуть свет.

Остальные были так вымотаны, что не возражали. Что сыщешь в лесу ночью?

Молча тронулись в обход озера. Свет звезд и месяца отражался от воды, позволяя различить дорогу. Обогнули одну гору, и стал виден костер вдали.

– М-может, он-ни п-п-пришли уже… – подал голос Сбыня.

Он уже почти успокоился, только заикание не проходило. Однако сам он этого не замечал: важным было только то, что жив.

Но у шалаша, когда они до него добрели, сидел один только Домачка с наскоро перевязанной рукой. Повалились на песок у огня и наконец закрыли глаза в изнеможении. Воята подумал: надо встать, взять Егоркин батожок, очертить круг и читать… глаза закрываются, так хоть псалмы на память читать… Это он с отрочества мог делать и в полусне.

– Спи! – Куприян коснулся его спины. – Я посторожу.

Это «я» позвучало так весомо, что Воята успокоился. Краем мысли отметил: когда сторожит Куприян, не ангел Господень будет ему помогать, но… На этом он заснул, как утонул, все мысли кончились.

* * *

Костер ярко пылал, вокруг прямо на песке, словно псы, спали досмерти усталые парни – Воята, Сбыня, Домачка, Гордята, Ермола. Из шалаша появилась Устинья; ее глаза казались еще больше обычного. Куприян сидел возле спящих, сам напоминая каменного бога. Устинья еще раз пересчитала парней глазами. Пятеро. А было, кроме них с дядькой, семеро. Жила и Демка исчезли.

– Дядька… – Она подошла к Куприяну и села на песок вплотную к нему. – Дядька, с Демкой-то беда!

– Оборотился, – шепнул в ответ Куприян. – Я уж знаю.

– Где он?

– Сбег куда-то. Сам себя небось испугался.

– Ты откуда знаешь? Видел его? – с надеждой спросила Устинья.

– Помощнички мои поведали.

– Дядька, надо его найти поскорее. Он же не помнил ничего! Он не знал, что теперь он волколаку хозяин. Что может оборачиваться. Сам не понял, что такое с ним случилось. Это ж какой ужас для человека!

– Набегается – вернется.

– А если нет?

– Где ж его будешь искать? – Куприян окинул глазами темные горы и дорожку от месяца на воде.

– Дядька! – строго сказала Устинья и взяла его за плечо. – Ты знаешь где. Пусть помощнички твои его найдут. Он-то не колокол святой, его они не боятся!

– Не боятся. Только разговаривать с ним они не станут.

– Пусть они мне укажут, где он. Я сама с ним поговорю.

– Хочешь идти его искать? – Куприян покосился на нее как на сумасшедшую. – А если там опять те черти болотные? А того пуще – если он не в разуме, сам на тебя набросится?

– Дядька! – Устинья подняла руку с лесным кольцом. – Упыри ж меня не видят! И он тоже не увидит, пока назад в человека не перекинется.

– Вздор не городи и спать ложись. Не навоевалась…

– Дядька, вели твоим шишигам мне дорогу указать. Или сама пойду.

Устинья сказала это спокойно, но Куприян понял: она решения не переменит. Устинья встала.

– Стой! Ох, грехи мои тяжкие…

Куприян вынул из-за пазухи узелок, развязал его, вынул небольшую дудочку пожелтевшей кости и засвистел в нее…

* * *

Устинья пробиралась через густой лес, глядя то под ноги, то вперед – на свою вожатую. Перед ней двигалась – не столько шла, сколько летела над землей, не шевеля ногами, молодая девушка, длинная и тонкая, как рыбка, с неестественно вытянутым телом и маленькой головой. Одета она была только в волосы до пят, цвета тумана, и при движении сквозь них просвечивало тело – худое, даже костлявое, но не совсем лишенное какой-то раздражающей привлекательности. Вихрушка – вихревой дух – была самой миловидной из помощничков Куприяна, но не сказать чтобы не опасной. Куприян запретил ей открывать глаза, и ее веки были опущены. Перед кустами, корягами, буреломом шишига поднималась выше и перелетала на ту сторону. Устинье приходилось каждое препятствие обходить, и Вихрушка ждала ее, зависнув в воздухе.

Светало – эта бесконечная жуткая ночь катилась к концу, трава промокла от росы, воздух был полон острой предрассветной свежести. Устинья едва шевелилась от усталости, но упрямо шла вперед. Они отошли от озера на несколько верст к западу, углубляясь в необитаемый лес. Устинья не знала, сколько еще идти – то существо, в какое превратился Демка, могло убежать очень далеко. Но не знать ей покоя, пока она его не найдет. Что-то ей подсказывало: сам он не вернется.

«Перепелкой серою в рощу лети…»

«Молитва перепелки» звучала у нее в голове, снова и снова, и казалось, помогала удерживаться на ногах. Жива ли она сама? Или духом в птичьем облике пробирается через тот свет?

– Там, – прошелестела Вихрушка, указывая тонкой призрачной рукой. – Туда ступай.

– Далеко?

Вихрушка не ответила и… исчезла. Значит, сделала свое дело. Устинья прошла еще чуть вперед, внимательно оглядываясь. Вздрогнула – взгляд зацепился за груду темного меха, и в первый миг подумалось, что чудовище мертво. Сама удивилась, каким ледяным ужасом ее окатило от этой мысли. Устинья пригляделась: получеловек-полуволк лежал в странной позе, вытянув волчьи ноги и уткнувшись мордой в свою руку, но бока его вздымались – он дышал. Накатило разом потрясение и облегчение. Впервые Устинья увидела Демку в облике его помощничка-волколака, и от жути этого зрелища ее затрясло. Один полуволк, смесь человека и зверя, страшнее целой стаи обычных волков, как всякая смесь вещей, на разделении которых держится белый свет. Потому пугают сумерки – смесь темноты и света, что через эти ворота вылезают порождения Нави. И сейчас Устинья видела перед собой то, чему на белом свете места нет.

Она постояла немного, стиснув зубы и стараясь справиться с собой. Этот огромный рост, волчьи задние лапы, хвост… На половине туловища темный мех не то чтобы кончается, но переходит в человеческий волос, довольно густой, на обнаженном теле. Длинные руки бугрятся мышцами, каких у людей не бывает. На пальцах длинные черные когти, вонзившиеся в лесную землю. Высоко посаженные волчьи уши. Никогда она не видела ничего подобного, но в то же время знала: это существо – Демка, тот самый, кого она ищет. С сердца упал камень: он здесь, его не утянуло на тот свет.

Он не спал – учуяв движение воздуха поблизости, вздрогнул и поднял голову. Устинью еще раз пробрала дрожь при виде волчьей морды, где светились человеческие глаза. Она застыла, даже перестала дышать. Древнейшее чувство подсказало: убежать не можешь, так притворись, что тебя вовсе тут нет. Волколак оказался крупнее и обычного волка, и обычного Демки. Длинные когти были испачканы в какой-то бурой жиже, от него пованивало псом и тухлой плотью… и еще от него разило растерянностью и несчастьем. И жалость одолела жуть. Желанныи матушки, врагу не пожелаешь очнуться в глухом лесу, в облике чудовища, не человека и не зверя, понятия не имея, как это с тобой приключилось! И нельзя ни избавиться от этого, ни жить с этим.

Устинья замерла. Волколак сел на земле – почти как сел бы человек, – повел головой. Его черный нос втягивал воздух, высоко посаженные уши подрагивали. Усталые глаза обшаривали поляну, но по Устинья скользили равнодушно. Устинья, не дыша, стояла в пяти шагах от него. Было уже довольно светло, чтобы она видела его – но он ее не видел.

Тихо подняв руку с лесным кольцом, Устинья перекрестила его. Волколак опустил голову. Легко ступая, она бесстрашно приблизилась, положила руку ему на затылок и шепнула:

– В имя Отца, и Сына, и Святого Духа – зверя прогоняю, раба Божия Демьяна возвращаю.

Голова у нее под рукой сильно вздрогнула. Показалось, что нечто огромное и черное метнулось прочь. Устинья стиснула зубы, сосредоточилась и снова посмотрела. Перед ней на земле сидел, свесив голову, человек, ее рука лежала у него на маковке, на спутанных русых волосах.

Она отняла руку. Человек медленно поднял глову, и Устинья видела лицо Демки – усталое, с полузакрытыми глазами. Так же медленно веки поднялись, бессмысленный взгляд заблестел, сосредоточился на ней. Потом в нем мелькнуло узнавание. Но не радость, скорее тревога.

– Ус… Устинья… – прохрипел Демка. – Что… что это опять… ляд его бей? Ты как здесь… – Он огляделся и увидел только лес. – А я?

В мыслях его был полный беспорядок. Это сон или явь? Тот свет или этот?

Устинья попятилась. Поначалу растерялась: как ему объяснить, что произошло, хоть именно за этим она сюда и пришла?

– Не бойся, – тихо сказала она. – Теперь все хорошо.

Демка еще раз огляделся, посмотрел на себя: он сидел на мху голый, руки перепачканы в какой-то дряни. Из всего, чтобы было на нем надето, осталась только медная иконка на ремешке на шее.

– Уж лучше, чем в тот раз – в гробу проснулся. Или нет? Не лучше? Там хоть рубаха на мне была… А ты как здесь очутилась?

– Я тебя искала. И нашла. Иначе ты бы мог… навек остаться…

– Где?

– Не в себе. На темном свете.

Демка снова опустил голову. Попытался вспомнить – что помнится. Как пошли на Ключ-гору… даже помнил начало упыриного натиска. И все.

– Упыри? – Он огляделся. – Литва болотная? Это было, или мне сон привиделся? Тварь какая-то двухголовая?

– Это было. Мы пошли на Панфириеву гору подземный колокол слушать. И услышали. Он там. А пока слушали, явились братья Ливики со своим поганым воинством. Это ты их видел: у них младший брат безногий, старший незрячий, и того на себе везет. Они напали на нас. Вы отбивались. А потом…

– Что? – Демка глянул на нее исподлобья.

Устинья шумно вздохнула, прикрыв рот ладонью. Рассказывать придется много.

– Помнишь, как та мертвеница на гробовище тебя ударила и ты оттого захворал? Ты потом сказал моему дядьке, что хочешь колдовству учиться, чтобы больше того света не бояться.

– Не помню. Но мог сказать.

– А помнишь, как волколак к Сумежью явился, на коней напал, а вы с Егоркой его огнем отогнали?

Демка подумал, и лицо его немного прояснилось:

– Это помню.

– Мой дядька и придумал: как волколака избыть, подчинить… и повел тебя в старую Кручинину избу.

Она рассказывала, как Демка овладел частью темного света, огибая те части этой повести, что были связаны с ней. Он молча слушал, лицо его наливалось мрачностью, но вместе с тем на нем проступало понимание.

– Так я теперь… обертун?

Демка посмотрел на свою руку, покрытую довольно густым темным волосом, потом на грудь. Не так чтобы там вырос звериный мех, но он свое тело помнил более гладким.

– Да. Но теперь ты им владеешь и можешь управлять. Можешь не допустить до людей, до скота. Пока ты ему хозяин, он вреда людям не причинит. Если ты не пожелаешь.

Демка еще помолчал. Если ты не пожелаешь… У него появилась власть держать всю округу в трепете – хоть вечно. Уж не это ли его доля? Другая-то где?

Он поднял глаза на Устинью. У этой его доли имелась еще одна хозяйка.

– Так ты… знала? И раньше?

– С тех пор как ты дядьке сказал, что хочешь у него колдовству учиться, – знала.

– Но ты же…

Демка нахмурился. Рассказ Устиньи приоткрыл дверь в его прошлое, и он чувствовал, что там куда богаче, чем он сейчас помнит. И что-то не вязалось. Смутно помнилась ссора с какой-то девкой… да с какой, с Устиньей же! Она бранила его, упрекала…

– Ты не всегда знала. Помню, в Купальскую ночь… ты бранила меня, что я тебя, мол, обманул. Скрыл, что я волколак…

– Я бранила? – Устинья, встрепенувшись при упоминании Купальской ночи, подалась к нему. – Да мы ведь…

«Мы даже не виделись в ту ночь», – хотела она сказать.

– Ты что-то помнишь?

– Это и помню. Встретился с тобой. Ты меня бранила, попрекала. Что-то отдала мне. Мол, забирай…

– Что?

– Ляд его знает! – Демка потер лоб, с отвращением посмотрел на свою руку.

Устинья села на пятки, глядя на него. Она в Купальскую ночь с ним не встречалась. Встретил он Невею в ее, Устиньи, облике. И та дала ему то самое кольцо, которое она сняла с его руки в домовине. Невея как-то убедила его принять ее кольцо, и Демка очутился в ее власти. Он не помнит этого всего, но смутно знает, что его несчастья связаны с Устиньей.

Но сейчас особенно немыслимо было рассказывать ему, почему он принял перстень у девушки, которую принял за Устинью.

– Дядька научит тебя с этим духом управляться, – сказала Устинья. – Пойдем к нашим.

– А наши что? – Демка вспомнил, что у них была целая ватага. – Не сожрали их упыри?

– Не сожрали. Ну, не всех.

– А кого?

– Жила пропал. Может, еще найдется, но едва ли. И все думают, что тебя разорвали.

– Так они не знают… что я это… – Демка поднял руку, будто на ней и сейчас были когти.

– Нет, они не поняли, что это ты оборотился. Думали, что волколак откуда-то взялся… Темно же было. Пойдем.

Она встала и протянула руку к Демке, призывая за собой. Он поглядел на ее руку, встал, не касаясь ее. Поглядел на себя.

– Да если я в таком виде приду… Сами все поймут.

– Где твоя одежда? – Когда он поднялся и разогнулся, Устинья отвела глаза.

– Видать, там, на горе осталась.

– Пойдем сейчас подберем ее. Я зачиню, что надо. И дядьке скажу, пусть он сделает, чтобы они не вспомнили про волколака.

– Ну, пойдем. Ин делать нечего, не жить же мне в лесу…

– Мы от озера на запад. Надо на восточную сторону путь держать. Версты три… я боялась, тебя куда подальше унесет!

Уже совсем рассвело, и они пошли через лес прямо на встающее солнце. Устинья шла чуть впереди, не оглядываясь; слышала легкий шорох шагов позади себя и не была уверена: человек там или чудище.

– Бедовая ты девка, Устинья, – через какое-то время сказал голос у нее за спиной. – И не ждал от тебя. Как ты только не побоялась меня идти искать? Я сам-то себя боюсь.

Устинья только вздохнула. Совершенная любовь? Нынешнему Демке толковать про любовь – что слепому о красном.

Глава 15

Было хорошо за полдень, когда Устинья, едва держась на ногах от усталости, пробралась к шалашу. Парни спали мертвым сном, даже не заметили, как Куприян перетащил их в тень березы, чтобы солнце не сожгло. Увидев это, Устинья замахала рукой, и из зарослей показался Демка. Он был одет, но порты и рубаха висели на нем клочьями – где порвано по швам, где прямо по ткани. Куприян только руками развел в молчаливом изумлении. Коротко пошептавшись с дядькой, Устинья ушла в шалаш и рухнула на свое место. Они с Демкой пошли сначала на Звон-гору; там он велел ей ждать у подножия и на площадку ночной битвы отправился сам. Вернулся, кривя лицо. «Жила – все». Свою одежду принес в охапке и кое-как натянул, хотя этим тряпьем сейчас побрезговало бы и приличное чучело на гороховом поле. Потом вокруг озера побрели к Теплой горе. Устинья, как ни крепилась, переставляла ноги все медленнее. Видя, что она теряет сознание на ходу, Демка вдруг подхватил ее под коленки и вскинул на плечо. Устинья только охнула, но даже возражать уже не могла. Кажется, остаток пути она проспала, несмотря на неудобное положение. Демка спустил ее на землю только перед самым шалашом, чтобы она разведала, можно ли ему показаться.

– Они не вспомнят, – сказал Куприян, когда Демка повалился возле него в тени. – И спать будут еще долго. Скажешь потом, что тебя упыри подрали, – поверят.

– Меня-то что. Если наш клад еще во всякий сор не превратился, я рубах себе хоть десять новых заведу. А вот Жила… Надобно наших орлов будить, ладить какие есть носилки и идти его забирать, пока лисицы не погрызли. Да и жара…

Устинья все спала, даже не заметила, что на какое-то время оставалась у Теплой горы одна, не считая пасущейся Соловейки. Куприян поднял парней и повел их на Звон-гору. Тело Жилы принесли, накрыв еловыми лапами. Так же сгрузили на телегу. Решили, что Домачка повезет его в Сумежье – он с его вывихнутой рукой все равно был не работник. О кладе ему велели молчать – успеет еще похвастаться. А прочие остались. События жуткой ночи лишь подтолкнули к тому, чтобы как можно скорее отыскать колокол и избавить волость от гостей из Черного болота.

Когда Устинья вечером проснулась, парни, не сговариваясь, ни словом ей не обмолвились о той груде гнилых костей, какая теперь валяется на поляне, где она слушала колокол, – остатки десятка разорванных упырей. Пока не стемнело, она зашила Демкины порты и рубаху – нужный приклад у нее был с собой, – и ватага, с убылью в два человека, провела вечер в тишине и тайной тревоге. Но, кроме Домачки, никто не запросился обратно к жилью. Сегодня все еще были слишком утомлены душой и телом, чтобы что-то предпринимать, но завтра поиски необходимо продолжить: это понимали все.

– Не боитесь, парни? – спросил Куприян, пока запрягал Соловейку в телегу с мертвым телом.

– Отож! – за всех ответил Ермола.

– Так может, домой?

Молчание.

– Пусть другой кто колокол поищет, с упырями… А?

– Кто? – хмуро ответил Гордята. – Мать моя старуха? Коли мы здесь перед ними отступим, они к нам домой придут. Чай, дорогу знают, сволочи.

– Уж ск-кольк раз п-приходили, – добавил Сбыня. Заикание его стало легче, но не ушло совсем. – При Игоре еще…

– А на Шелонь литва являлась сызнова, и десяти лет не прошло, – добавил Воята. – Уж могли бы запомнить, что нет им на Руси счастья-доли и не будет никогда!

– Как там дед пел, – вспомнил Гордята, – многие на Святую Русь езживали, да никто со Святой Руси счастлив не выезживал? Живых мало – мертвяки полезли. Нет уж. Не уйду, пока колокол не сыщу.

– Игорь уп-правился с ними, и мы управимся! – поддержал Сбыня. – Н-недаром же у нас во всякой деревне по волости от его витязей род ведут. Да, Ермола?

– Отож!

– Аще Бог с нами, никто же на ны… – негромко повторил Воята.

И это тоже – совершенная любовь, дающая совершенную храбрость, подумала Устинья. К кому любовь? К Богу? К земле родной? К роду своему – покойным дедам и будущим внукам? Ко всем добрым людям русским? Бог ли есть родина, родина ли есть Бог, – Устинья не могла сейчас разделить их, но знала, что их неразрывное единство дает силу и уничтожает страх. Растворяет даже саму мысль отступить со своей заставы. Даже если бы упыри разорвали ее той ночью, разорвали бы всех их – ведь то единство Бога, рода, родины и русского человека останется неизменным и вечным.

А утром Соловейка вернулась с той же телегой, и теперь в ней сидели Тихоля, один из зятьев Параскевы, и Несдич – приятель Сбыни, пару лет женатый молодец, с круглым, покрытым веснушками лицом, деловитый и основательный.

– Парней никого не пустили бабы, – пояснили они. – Середея своих двояков чуть не ухватом назад в избу загнала: куда, мол, навострились, упырям в зубы…

– А вы что же?

– А мы чай не отроки, сами себе хозяева. Там вам народ собрал припасов каких, а тебе, Демка, – Тихоля выложил из телеги узел, – теща моя с Мавроньей пожитков прислали, а то, говорят, тебя упыри подрали, ты тут голый сидишь!

* * *

Точно теперь зная, где нужная гора, на поиски отправились в то же утро, когда приехали Тихоля и Несдич. Устинью оставили у шалаша варить уху к обеду. Демка, одетый во все новое, отдал ей свою старую одежду на ветошки, мыть котел. Даже подмигнул: экий я теперь щеголь! Ничего щегольского не было в простой рубахе из плотного, отбеленного копопляного полотна и таких же портах, но Демка нечасто видел обновки. Устинья слегка улыбнулась: о кладе, который даст ему возможность нарядиться боярином, он, кажется, вовсе и не помнил. Правда, для нее самой клад тоже ничего не изменил. Время ли мечтать о боярском платье с жемчужными опястьями! И даже не упыри ее тревожили. Если к ним с Демкой былое согласие не вернется, для кого ей будет наряжаться? В монастыре цветного платья не носят…

Ходить на Звон-гору ночью, искать свечение и слушать подземный колокол никого больше не тянуло, это средство оставили на самый край. Освобожденные ключи за несколько дней смыли песок и глину, выгладили себе удобное русло и теперь весело играли прозрачными струями над камешками, устремляясь в озеро. Воята прикинул: если набрать из ключей воды, куда удобнее с ней идти по склонам? Нашли несколько мест, где даже старый человек мог бы подняться, и стали отыскивать что-нибудь, похожее на остатки пещеры.

– Только если там не пещера была, а избушка, – сказал Тихоля, – то шиш теперь найдешь. За двести лет от нее и трухи не осталось.

– Все же говорят – пещера была!

– Говорят, что кур доят!

– В избе у него была печь, – сказал Демка. – Не одними же молитвами он зимой грелся. Печь останется.

– Да поди ее найди в этих дебрях!

Хватаясь за кусты, отыскивая опору для ног в торчащих корнях, Воята медленно поднимался по довольно крутому склону. Щуп он использовал как посох, заодно проверяя, нет ли где под слоем мха и листвы рыхлой земли. Думал: не мог старец по такой крутизне лазить. Хотя Панфирий, когда поселился здесь, был зрелым, но не старым еще мужчиной. Старцем он стал потом, после того как тридцать лет в своей пещерке прожил. Местные предания говорили, сто, но Воята видел собственноручную запись Панфирия в греческой Псалтири. Может, у него были в склоне вырезаны ступеньки, может, даже с дощечками от грязи, но за двести лет все это смыло дождями и выгладило.

Щуп задел под кустом что-то твердое – судя по звуку, камень. Воята заглянул – из-под сорванного щупом клочка мха торчал край чего-то черного. Насторожился: черных камней здесь нет, все серый известняк. Черное – это старый уголь, а уголь – это огонь…

Наклонившись, Воята полез по куст, щупом очистил находку от мха. Это был довольно крупный, с два Воятиных кулака, кусок известняка, наполовину вросший в землю и явно обожженный сверху.

Сердце застучало. Мало ли кто жег здесь костер, и все же проверить было надо.

Основательней забравшись под куст, Воята стал чистить землю от мха и листьев. Его азарт несколько напоминал тот, как найдешь хороший гриб-боровик и лихорадочно шаришь вокруг: должны же быть еще! Почти сразу наткнулся на еще два-три таких же камня. Два лежали рядом, один поодаль, но они были сильно схожи. Это след человеческой руки!

– Парни! – заорал Воята, высунувшись из куста. – Ко мне, кто-нибудь! С топором!

Вскоре послышался треск и шорох, и к нему с разных сторон подобрались Сбыня и Несдич: один снизу, другой сверху.

– Нашел чего?

– Чего-то нашел. Парни, ищем вот такие камни. Сдается мне, это был очаг.

– Очаг?

– Видишь – тут под мхом земля чернющая, уголь сплошной, да глубоко! Кто здесь мог костры-то жечь так долго, что всю землю прокалил?

– К-как на к-купальских п-полянах, – сообразил Сбыня.

– Истовое слово. Но здесь на горе разве кто хороводы водил?

– Да ты что! Разве те, – Несдич показал в сторону озера, – эти, которые, с головами коровьими, козьими ногами, песьими ушами да волчьими хвостами!

– Кто тут про волчий хвост болтает? – Из зарослей высунулся нахмуренный Демка.

– Я про этих, озерных бесов. Ну, помнишь, нам еще мальцам бабки рассказывали, что в озере бесы живут и на Купалу вылезают на берег поплясать, а сами не то люди, не то звери. Которых старец Панфирий отмаливал.

– А! – Чело Демки разгладилось. – Да, Мавронья мне плела про это.

– Да к аспиду… эти сказки! – призвал их Воята. – Ищем вот такие обожженные камни!

– Да я спотыкнулся об один такой, как туда лез, – признался Несдич. – А надо ж было поглядеть… Вот, сразу видать грамотного человека!

Все вместе принялись искать, срубая мешающие кусты. Через какое-то время под счищенным мхом обозначилось кольцо из обожженных камней, шириной с пару локтей, с толстым слоем давнего угля. Часть камней раскатилась по склону на несколько саженей, полное кольцо собрать так и не удалось, но и без того стало ясно: когда-то давно здесь был очаг.

– Ну, а пещера-то где? – Несдич огляделся. – Не под кустом же он жил!

– В пещере он огня не жег, задохнулся бы, – сказал Демка. – Если очаг здесь, стало быть, и пещера где-то возле.

К этому времени собралась уже вся ватага. Они стояли посреди склона холма, вокруг зеленели кусты и высились сосны – ничего похожего на пещеру.

– Ищем здесь! – уверенно сказал Воята.

Все разбрелись по склону. Воята двинулся выше от очага, на каждом шагу тыча щупом в землю. Те трое, у кого были рогатины, тоже тыкали в мох.

– Тут не рыхлое, тут твердое! – закричал Гордята, отшедший шагов на десять ниже. – Камень какой-то! Но не горелый, большой… и плоский! Ой, желанныи матушки! Это навроде… Воята, ступай сюда!

Что – навроде, Гордята не успел понять, как все уже были возле него. Счистили листву и мох с находки, пригляделись… и раздался общий крик. В земле лежал каменный крест – несомненно, вытесанный человеческими руками. Из серого известняка, высотой локтя в два, в ширину чуть меньше, основание и перекладина одинаковой ширины и высоты.

Перекрестившись, Воята взял кусок свежего мха и дрожащими руками протер крест. На перекладине виднелись вырезанные, уже сглаженные временем знаки. В глаза бросилось знакомое – «ИСУ», «ХЪ», рядом «NИ КА». Начертанное с ошибкой, это, несомненно, было то самое: «Иисус Христос Ника» – «Иисус Христос побеждает», записанное особым сокращенным образом. Многократно виденное Воятой в Новгороде – в пергаменте, в камне и в бересте.

Крестясь, он сел на землю. Сглотнул, ощущая дрожь, напряжение и облегчение разом. Теперь – точно нашли! Очаг мог остаться от каких-нибудь давних ловцов или пастухов, но крест из камня с именем Христа мог оставить только Панфирий! Было и удовлетворение, и нетерпение – скорее дальше! Ведь это еще не все.

– Ну, что? Это он? – со всех сторон теребили его нетерепливые товарищи. – Панфирий?

– Он! – Воята кивнул. – Кто еще тут мог такое поставить. Видно, молился он на сей крест.

Ниже на кресте виднелись еще какие-то буквы, и Воята поколебался, стоит ли тратить время на их разбор. Может, там какое-то указание? Но это едва ли. Он ясно видел четко вырезанные слова «ЧРЪ» и «СЛАВЫ» – «Царь славы», а значит, здесь начертана обычная похвала богу. К тому должно быть что-то вроде «спаси и сохрани».

– Очаг, крест – пещера где-то рядом! – Воята поднялся. – Ищем, братия!

Еще усерднее, дрожа от нетерпения, напрочь позабыв былые сомнения и страхи, принялись за поиски. Никто не знал, как могут выглядеть остатки пещеры. Сам Воята пропустил бы эту яму, широкую и пологую, – она ничем не выделялась на неровном склоне. Он даже не увидел ее под травой – нога вдруг провалилась в пустоту. Он выставил щуп для опоры, но провалился еще сильнее – щуп на всю глубину ушел в рыхлую землю…

Яму очистили от травы и проверили щупом – по всей ширине в пару саженей земля оказалась рыхлой. Очаг лежал в пяти шагах ниже по склону, а крест еще дальше. Смерив глазами это расстояние, Воята сперва усомнился, а потом сообразил: тяжелый крест за столько лет утащили вниз талые снега. А раньше он мог находиться где-то здесь – у тех сосен, что росли тут двести лет назад, прикрывая вход в пещеру от ветра, дождя и зноя.

– Сверху копать мы умаемся, – сказал Демка, – землю наверх кидать придется. Давай прикинем, где в нее мог быть лаз.

Начали копать снизу по склону от ямы. Рыхлая земля легко поддавалась деревянным лопатам с железной оковкой по краю и с шумом улетала вниз. Вскоре показалась труха от сгнившего дерева.

– У него в пешере какая-то крепь должна быть, – сказал Демка. – Это вот она сгнила.

Все надеялись добраться до пустоты под холмом, но везде была земля – пещеру засыпало полностью. Постепенно котлован очищался. Сразу всем там было работать тесно, чистили по трое, часто менялись, давая друг другу отдохнуть. Границы бывшей пещерки были хорошо видны – там земля снова уплотнялась – и очерчивала их труха от сгнивших бревен обшивки. В увлечении работали, позабыв даже о голоде.

Наткнулись на еще одну кучу камней – остатки рухнувшей черной печки, такие и сейчас отапливали бани. Ну а как бы старец без печки переживал зимние холода? При тесноте пещерки он во время топки мгновенно задохнулся бы в дыму и, видно, пересиживал это время снаружи, а очагом пользовался летом для готовки еды. На всякий случай печку разобрали, но ничего, кроме камней и кусков глиняной обмазки, не нашли.

Время шло, весь склон под пещерой уже был засыпан выброшенной землей и песком. Лопата вывернула какой-то светлый обломок, и Вояте подумалось: кость. Мигом представилось: а что, если Панфирий не ногами ушел в сторону рая, как рассказывали, а просто-напросто умер? Что, если он так и лежит здесь… и сейчас они найдут его кости? Дрожа, он взял обломок в руку и выдохнул: просто камень, осколок светлого известняка. Но надо бы сказать парням, чтобы шуровали лопатами осторожнее. А то снесут голову святому старцу, после этого он им помогать не станет…

Два-три раза чья-то лопата задевала твердое, вспыхивала надежда, но каждый раз это оказывались лишь обломки толстостенных самолепных горшков, какими сейчас даже в глухих деревнях уже почти не пользуются.

Пещера, величиной с тесную баньку, была уже почти расчищена. Оглядываясь, Воята испугался, что никакого колокола они не найдут. Что, если пещера-то была, а колокол – лишь сказка? Серебряный колокол! Демка, когда болтали вечерами у костра, как-то сказал, что в колокол из серебра не верит: бронзовый может быть, а серебряный того звука не даст. Что они будут делать, если очистят пещеру до дна, а там пусто? Искать еще на горе или бросить это дело? Но Устинья же слышала звон под горой! Правда, бог ее знает, что она там слышала, лежа ночью ухом к земле, и так замучили девку…

И в это самое мгновение Сбыня на другом конце котлована сдавленно крикнул:

– Й-есть!

Все сбежались к нему, теснясь в яме, как те древлянские послы, которых княгиня Ольга приказала засыпать заживо.

Из земли торчало серо-зеленое, литое ушко для подвешивания, а под ним – нечто вроде крупной перевернутой чаши. Тусклый серый цвет находки напомнил парням найденный недавно клад: там тоже все было серое и грязное, однако же оказалось серебро.

Все молчали, разглядывая дно с ушком. Воята стал осторожно расчищать бока. Ниже, еще ниже. Это колокол, ничем другим этот сосуд быть не может.

– Сбыня, подцепи.

Обкопав со всех сторон, они вдвоем вытащили колокол, величиной примерно с человечью голову, из гнезда плотно слежавшейся земли, где тот провел двести лет. Гнездо залегало ниже пола пещеры – видать, старец перед уходом не просто снял колокол, а зарыл в землю. Литой язычок на месте – как огромная медная бусина на крючке. Воята с трепетом очистил колокольный бок ладонью. Сверху и на середине его опоясывал литой узор, а по самому краю виднелась цепочка букв.

– Надпись… – От благоговейного волнения Воята окончательно потерял голос. – Говорили же, на нем надпись.

– Ч-читай!

– Отойдите, свет застите.

Парни разошлись, присели на края и на дно котлована. Переводили дух, утирали лбы, смотрели на колокол, едва веря глазам. И впрямь – нашли!

– Да говорят же, ее никому не прочесть! – волновался Несдич. – Она, может, на том языке, каким ангелы говорят!

Воята вглядывался. Может, и ангелы, но буквы были греческие. Чему дивиться – двести лет назад на Руси колокола лить не умели. Царьградская работа.

Сглатывая, стараясь взять себя в руки и успокоиться, чтобы не рябило в глазах, Воята вглядывался в буквы.

Знакомые буквы. Читать по-гречески Воята выучился еще отроком, но по-настоящему дьякон Климята учил его языку только год. Первое слово, из середины надписи, глаз выхватил сразу целиком – сколько раз Воята его видел.

– Теос… Бог.

Ну а как чудодейственной надписи быть без этого слова?

– Кле… тос… – без голоса, одними губами шептал Воята.

Дрожь разбегалась от затылка по всему телу от собственной дерзости – он пытается проникнуть в тайну, которая двести лет была запечатана под горой. Если вообще постижима для смертых.

«Клетос»? Избранный? Званый?

Несдич открыл рот, но Сбыня живо ему зажал ладонью: не сбивай. Само чтение, извлечение звучащих слов из немых значков, для сумежских парней было чудесным умением, почти как ходить по воде или летать.

Тоеклетос? «Избранный богом» или «призванный богом». О ком это? О Панфирии? О Великославле? Но это только часть надписи. Воята перевел взгляд в начало.

«О даскалос…» Делатель, умелец… Призванный богом делатель… Это уж точно о Панфирии. Дальше… «Мэ» – «мне»… или «меня». Дальше опять что-то про делание… «Эканэ»… Призванный богом делатель… что-то сделал… мне? Кому – мне? Мысли жужжали, понятные вроде бы слова не собирались в ясный смысл.

– Что, никак не понять? – с разочарованием спросил Тихоля.

– Поразмыслить надо. Вроде разбираю, но не до конца.

– Ну, коли там про бога, значит, упырей гонять сгодится! – Демка сверху похлопал по плечу стоящего на коленях Вояту. – Как понесем его? Носилки сделаем?

Колокол еще раз тщательно протерли свежим мхом, пока несколько парней рубили крепкие жерди и делали носилки. Добычу упрятали в мешок и привязали к жердям. Перекрестившись, понесли. Часто менялись – колокол был изрядно тяжел. Воята шел за носилками, в душе его мешались ликование и легкая грусть. Тайна разгадана. Почти. Осталось разобрать надпись. И сделать то, ради чего колокол искали – разогнать упырей. Устинья, помнится, передавала от старицы Сепфоры, куда его нужно для этого повесить, только он забыл.

Устинья, увидев колокол, всплеснула руками, перекрестилась и бросилась Вояте на шею. Оторвавшись от него, встретила мрачный взгляд Демки – и обняла его тоже, а потом и всех прочих по очереди. Раскраснелась и дрожала от радости.

– На Тризне надо повесить! Ты не бывал там? Это у нас, близ озера Игорева. Урочище такое – бор сосновый, а под ним старый жальник, забуду́щий[39], говорят, витязи древние погребены. У нас дедово поле там рядом. Надо найти самую высокую могилу, колокол повесить и в полночь в него ударить. Двенадцать раз.

– Опять в полночь! – Гордята скривил лицо.

– Д-дурак, т-пеперь-то у нас т-такое й-есть! – Сбыня показал на колокол. – Да пусть бы все черти и и бесы со всех болот собрались – разом их всех и разорвет!

– «Да возвратятся грешницы во ад…»[40] – пробормотал Воята.

– Они, братья те Ливики, небось потому и напали на нас тогда, – собразил Гордята, – что мы к колоколу совсем близко подобрались, они и поняли: карачун им приходит!

Устинья бросила взгляд на Демку; он ответил ей понимающим взглядом и отвернулся. Тайна его оборотничества связала их снова, хотя и весьма тревожной связью.

Немного успокоившись, сели хлебать уху с пшеном и диким луком. Потом легли в шалаше отдохнуть. Демка сидел возле колокола, чем-то тер его, стучал по нему и осматривал. Потом подошел к Устинье, сидевшей у входа в шалаш. Она вопросительно на него взглянула.

– Не серебряный он, – шепнул Демка, растягиваясь на сене рядом. – Из меди с оловом, а серебро только сверху. Я так и знал. Из серебра – звону того не будет.

Воята тоже лег отдохнуть. Закрыл глаза – и снова увидел ту надпись. Погружаясь в дрему, все вертел в голове те слова. Вроде бы все ясно, но непонятно. Избранный богом делатель… Эх, вот бы сюда дьякона Климяту! Он-то, Воята, мало что еще превзошел, тут истинно ученый человек требуется. Дьякон был сразу разобрал… Сделал… мне… делатель, избранный богом… призванный богом… Или это сам колокол – он же созывает на пение? Призывающий к богу…

Так ничего и не поняв, Воята заснул. А проснувшись, широко раскрыл глаза. Повернул голову к свету. Устинья у костра чистила грибы – набрала по горам, пока они искали колокол, собиралась варить к ужину, благо из Сумежья прислали мешок толченого ячменя. Воята выполз из шалаша и подошел к ней.

– Я понял! – Он сел рядом на песок и сжал голову руками. – Дурень я неученый!

– Да уж я вижу, – серьезно ответила Устинья. – В грамоте ступить не умеешь.

– Это не «избранный богом». И не «призванный». Теос – клетос. Это имя – Феоклит! И вся надпись: «Мастер Феоклит сделал меня». Вот и вся загадка!

Воята потер лицо ладонями, сам не зная, обрадован или разочарован своим открытием.

– Что это значит? – не поняла Устинья.

– Ну, мастер в Царьграде, или где там, кто колокол отливал, на нем свое имя оставил. Мастер Феоклит отлил колокол. Вот и все. А говорили…

– И Демка говорит, он не серебряный, а бронзовый, а серебра тоненько сверху намазано, – шепотом добавила Устинья.

Они помолчали, раздумывая, не разрушат ли их открытия всю красоту древнего предания.

– Все колокола такие, и на Софии нашей тоже, – сказал Воята. – Хуже они от того не делаются, только лучше.

– Но надпись-то как же? Люди сколько лет думали, там чудесное что-то…

Воята промолчал, перебирая в памяти знакомые ему молитвы и псалмы.

– И надобно нам завтра спозаранку в Сумежье возвращаться, – добавила Устинья. – Мать Сепфора сказала, что колокол на тризне повесить надо в полнолуние. А полная луна-то завтра и выйдет. Пропустим – потом месяц ждать.

Глава 16

Наутро встали рано и сразу принялись собираться. Даже жаль было покидать шалаш возле Теплых ключей: столько пережили на этом озерном берегу, и казалось, что провели здесь целое лето, а не всего-то пять дней. Утро выдалось прохладное, туманное, все сидели, кутаясь в свиты. Были серьезны и молчаливы. Еще вчера находка колокола всех привела в ликование, но сегодня недавняя победа стала лишь ступенькой к самому главному делу – изгнанию упырей на тот свет. Если что-то не сложится – все труды, разочарования и радости станут напрасны. Сегодня наступала полонь – первая ночь полной луны, и к ее выходу на небо колокол Панфирия должен висеть в бору Тризны, на самом высоком бугре.

Когда запрягли Соловейку в телегу и стали укладывать пожитки, Куприян вынес в мешке клад с Теплой горы. Иные лица просветлели – за всеми хлопотами многие про клад-то и забыли.

– Куда повезем его? – спросил Гордята. – Воята, к тебе?

– К Параскеве. Надо бы Трофиму отдать, чтобы взвесил да пересчитал, нам же делить на девять частей…

– Трофим непременно крутить начнет, как бы из нашего богатства боярскую долю взять и самому поживиться, – возразил Демка. – Пусть у Параскевы будет, она старуха честная. А взвесить и я могу.

– А колокол?

– А колокол… Может, к Власию?

Когда телега, где сидели Куприян с Устиньей и лежали все найденные сокровища, добралась до площади перед Власием, ее уже окружала толпа. Колокол сгрузили на высокое церковное крыльцо и там оставили, чтобы всякий мог его осмотреть. Вперед пробились старейшины – Арсентий, Трофим, старики Савва и Овсей. Охали, разглядывали колокол, изумляясь, что старое предание вышло из земли. Трофим было сунулся к надписи – и отступил, сокрушенно качая головой.

– Что же за речения здесь начертаны, а, Воята? – спросил Арсентий. – Ты человек грамотный – или и правда она разуму человеческому не поддается?

– Воля Божия человеку непостижима, а слово Божие – иное дело, – ответил Воята. – Написано здесь: «Яко исчезает дым, да исчезнут». Это Давидовы слова: «Яко тает воск от лица огня, так да погибнут грешницы от лица Божия»[41]. Нынешней ночью полная луна взойдет – надо нам успеть колокол на Тризну отвезти и повесить. И звон его упырей назад в преисподнюю отправит, где им место вовеки веков.

– Сами будете звонить?

– Да мы… – Воята переглянулся с парнями. – Помудрее бы кого сыскать для такого дела…

– Надобно Егорку, да за Черменом послать в Мокуши, – сказала Параскева. – Им сподручнее в такой колокол звонить.

– Жаль, за Миколкой посылать времени не хватит.

– Да он здесь, – сказал Савва. – Вчера братец мой приплыл. Сказал, понадобится. Как знал!

Клад отнесли к Параскеве; всем было охота на него поглядеть, но пустила она только отцов тех парней, кому причиталась доля. Демка с Ефремом принесли из кузни весы и стали взвешивать сокровище, чтобы точнее разделить на девять частей. По грубому подсчету, на каждого приходилось по три с половиной гривны в монетах, разных мелких изделиях и обрубках серебра. А по Сумежью уже пошли противоречивые слухи: одни говорили, что там по десяти гривен на брата, а другие – что два перстенька медных и нашли-то, было б о чем толковать…

Пара десятков мужиков и парней отправились в бор Тризну. Так много работников там не требовалось, но всем хотелось посмотреть, что и как. Только раз в год – во время мужских пирушек на Егория Вешнего – это таинственное и немного опасное место видело такое многолюдство. Где самый высокий бугор, было известно: тот самый, где и устраивалась пирушка с пивом и пением под гусли, тот, что был известен как «Игорева могила». За много лет бугор порос большими соснами, но от подлеска был свободен. В Тризне рубить деревья запрещалось, и мужики привезли с собой несколько бревен. Из них соорудили воротца на самой вершине бугра и к ним подвесили Панфириев колокол. Потом посидели вокруг, закусили, обсуждая события. Очень хотелось услышать, как зазвучит колокол из-под земли, но ударить в него еще было не время. «И не для вас, братцы мои, тот звон!» – сказал Егорка.

Солнце стало клониться к небокраю, а тут и дождь прошел – крупный, недолгий и теплый. Не освежил, только сделал воздух плотным, влажным и душным, как в бане. Над Несудовым полем поднялся пар, будто сама земля вздыхала, утомленная зноем. Мужики убрались восвояси, на бугре остались только трое: Егорка, Миколка и Илья Чермен. Даже Воята, как ни хотелось ему услышать голос чудесного колокола, вернулся в Сумежье: признавал, что при всей его отваге и учености ему рано видеть то, что там покажется.

Уходя, оглянулся, и сердце дрогнуло: двое седых стариков по бокам и один могучий зрелый мужчина в середине, темноволосый и темнобородый, в нарядных беленых рубахах, с широкими праздничными поясами, на вершине бугра среди леса, они смотрелись величественно и внушали благоговейное чувство. Не то святые с неба, не то деды из земли…

По небу растянулись облака: с брюха они были серовато-сизыми – от тени земли, а со спины – яркими, подсвеченными солнцем. Оттого казалось, что только подпрыгни, заскочи на спины небесного стада – и пойдешь по ним прямо в царствие небесное, открытое настежь в этот священный час, когда само небо склоняется к земле, чтобы поцеловать на ночь.

Когда в бору все стихло, Илья Чермен взялся за гусли и запел густым голосом:

Там жило-было два Ли́вика,

Королевскиих да два племянника.

Они думали да думу крепкую,

Они хочут ехать во святую Русь,

Ай во батюшку да Великий Новгород,

К молодому князю Игорю Буеславичу,

Ай к ему да на почестный пир…

Миколка с Егоркой слушали песнь о давней войне, вместе с ними пению внимали старые сосны и молчащие бугры, мох, вереск. Серые валуны настороженно высунули головы из земли. В тишине вечернего бора, без людей, старинная песнь обрела особую заклинающую силу; казалось, она, как дождевая вода, проникает в землю, стремится к корням, падает на кости погребенных и понемногу пробуждает их к жизни.

Говорит им дядюшка Чембал-король,

Ай Чемба́л-король земли литовские:

«Ай да ро́дныи мои племяннички!

Ай не дам я вам теперь прощеньица,

Ай не дам я вам да бласловеньица,

Это ехать вам да на Святую Русь.

Еще кто ж езжал да на Святую Русь,

Ай счастли́в с Руси никто да не выезживал».

Не послушали они своего дядюшки,

Ай уздали ведь седлали да добры́х коней,

Обкольчужились скоро, облатились,

Ай садилися оны да на добры́х коней,

Приезжали-то оны да во Святую Русь…

Не было мужчин, стариков, парней и отроков, что обычно слушали эту песнь, исполняемую всякий год, и она, не задерживаясь, летела прямо к тем, о ком в ней пелось. Как это почти всегда бывает, поначалу ворогам сопутствует на земле Русской успех:

Ай перво́ село да прекраси́вое;

Ай во том сели да было три́ церквы,

Ай было три церквы три соборныих.

Оны жили-были да пограбили,

Это-то село да о́гню придали.

Ай наезжали́ в Руси́ да второ́ село,

Превеликое село да прекрасивое;

А во том селе да было шесть церквей,

Было шесть церквей да шесть соборныих.

Они жили-были да пограбили,

Это-то село да всё огнем пожгли…

Богу сверху видно: то и дело, со слепым упорством, ползут на Русь эти темные волны, ярятся, ломают и сносят все, что было наработано и построено. А потом Русь поднимается и могучей волной катится навстречу беде.

Ай закручинился тут князь да запечалился

Еще той тоской-печалью он великою.

А хватил-то он ножи́що да кинжа́лищо,

Кинул он ножи́що во дубовой стол,

Пролетело тут ножи́що скрозь дубовой стол,

Скрозь дубовый стол, стало́ в каменный пол:

«Не дойдет-то им, щенкам, да надсмехатися».

Ай собирает-то он силы ра́вно три́ полку,

Ра́вно три полку да ведь тритысячных.

Поезжает тут ведь князь да Игорь Буеславич

Ай со своей со дружиной со хороброю

А-й во да́лечо-дале́чо, во чисто́ полё.

Первая дружина да едят-то пьют нападкою,

Вторая-то шо́ломом роскатныим[42],

Третья дружина ели столом скатертью.

Приезжает князь да ко быстро́й реки,

Ко быстрой реки да ко Смородины;

Ай вырезывал-то он да три же́ребья,

А три же́ребья вырезывал три ли́повых:

Ай спущал-то он да первы же́ребьи

На быстру́ реку да на Смородину;

А которыи-то ели, пили да нападкою,

Тыи же́ребьи да каменём ко дну, —

Ай той-то дружины да убитой быть.

Ай спущает он-то вто́ры же́ребьи

На быстру́ю реку он да на Смородину;

А которыи-то ели шо́ломом роскатныим,

Тыи же́ребьи да о́ны вни́з быстрин, —

Это тая-то дружина буде во полон взята.

А спущал-то он ведь третьи жеребьи:

А которы-то ели столом скатертью,

Тыи-то ведь же́ребьи встречу́ быстрин, —

Это тая-то дружина да весьма храбра…

К этой храброй дружине, еще до начала битв показавшей себя достойнее всех, и обращался Чермен. В бору быстро темнело, за стволами сгущались тени, и казалось, здесь уже не пусто, песне внимает множество невидимых ушей.

Иной раз Чермен умолкал, только играл, и, без поддержки человеческого голоса, гусельный перезвон обретал собственный язык. Три старейшины сидели почти неподвижно на вершине бугра, глядя, как наливается ночной синевой небо, слушая, как сам ветер играет хвалебную песнь воиным давних доблестных времен.

И вот наконец полная луна показалась меж вершинами – безупречно круглая, золотисто-желтая, как самый лучший блин, она медленно карабкалась по крутым склонам темно-зеленых вершин и прислушивалась: кто там поет в бору? Не для нее ли?

И заканчивается набег всегда одинаково, какой бы век ни стоял.

Ай посадили тут-то ме́ньшого на бо́льшого,

А отпустили-то да их во свою сторону.

Сам же князь приговаривал:

«Ты, безглазый, неси безногого,

А ты ему дорогу показывай,

Кланяйтесь от меня королю литовскому,

Кляняйтесь да сказывайте:

Ай прав ты был, Чембал-король!

Многие на Святую Русь езживали,

Да никто с Руси счастлив не выезживал!»

Песня завершилась, смолкли струны, им ответил ветер – зашумел в вершинах сосен, те замахали зелеными руками, будто сами рвались в бой.

К тому часу все почернело – и небо, и лес. Сияние луны усилилось, она, как ночное солнце, отталкивала пристальный взор. Волны небесного моря тянулись выше и ниже ее, и она плыла золотой круглой рыбой, бросая красные перья-отсветы над собой и под собой.

Миколка глянул на луну и поднялся на ноги. Перекрестился и взялся за веревочный конец. Двое других тоже стали по сторонам от воротец, где висел Панфириев колокол.

Миколка качнул веревку. Первый удар вышел хриплым, неловким – колокол только пробовал голос после долгого заключения, двухсотлетней немоты. Миколка ударил снова – набирая силу, гулкий звон покатился по бору, отражаясь от стволов. Еще раз… Еще…

Тени зашевелились, задвигались, стали стягиваться к бугру. Свет полной луны озарял толпу слепых существ, бредущих через бор на ощупь, выставив вперед руки. Если бы кто-то сейчас оказался позади этой толпы, то увидел бы десятки, сотни обращенных назад бесполезных глаз, мерцающих желтым, сизым и белым. Глаза мертвой литвы все время глядят в прошлое, где ей мерещится слава разорения русских городов и церквей, и никогда не видят гибели, что ждет их в конце пути на Святую Русь.

Миколка все звонил, рассылая по ночному воздуху звонкие невидимые стрелы. Каждый удар притягивал новые полчища мертвой литвы: сама земля Русская изрыгала их, скопившихся в чреве ее за многие века, и не желала больше держать их в себе. Темная слепая стена смыкалась вокруг бугра. Мертвая литва хотела бежать от колокола, грозящего ей гибелью, но не умела повернуть вспять. Но и на склон бугра ступить упыри не смели и лишь теснились у подножия, все плотнее и плотнее. Передние уже упали и кряхтели под ногами других, давящих их.

Николай, Егорий да Илья, трое покровителей земли Русской, на вершине бугра хранили неподвижность, только Николай все отвешивал удары в колокол. А перед ними волновалось то «черное море», прибежище и источник всякой пакости, скрипящее, кряхтящее, громыхающее ржавым оружием, воняющее тухлой кровью. Казалось, еще немного, и оно поднимется, захлестнет бугор, поглотит и их троих, и серебряную звезду-колокол, блистающий в свете луны.

И вот море заволновалось, расступилось… По возникшему проходу к бугру двинулся двуединый предводитель мертвой литвы: братья Ливики, безглазый, везущий безногого. Волколак разорвал их на части и расшвырял по Звон-горе, но эти двое умели собрать себя из клочков, только стали еще мерзостнее на вид. С каждым разом они делаются все ничтожнее, подлее и злее. Сквозь свежесть ночного бора от них разливалась трупная вонь, но они по-прежнему угрожали живым.

Завидев на бугре троих старейшин, безногий оскалил зубы и зашипел по-змеиному. Поднял руку, готовясь указать своему воинству цель.

Миколка ударил в колокол в последний раз – двенадцатый. Звон покатился по бору, перекинулся на небо. Он длился и длился, как особенно мощный удар грома, который не прекратится, пока не обойдет все небо кругом. Каждая сосна в бору зазвенела в ответ.

По облакам выше и ниже луны разливалось ярко-красное свечение – в эту ночь на них отражалась не забытая кровь, пролитая в древних битвах.

Бор Тризны осветился. Изнутри каждого бугра стал пробиваться свет. Заметив его, упыри съежились и замерли, только шипение усилилось. Теперь казалось, что весь бор полон свернувшихся клубком черных змей.

Сияние образовало полукруг на склоне каждого бугра, подобный наполовину вставшему солнцу. В полукруге появилось еще более яркое пятно огня, так что даже старейшины прикрыли глаза ладонью. Живой огонь вышел из склона – и перед каждый из бугров оказался всадник в боевом уборе, в шлеме, в кольчуге и с копьем.

Самый статный из них появился там, где висел колокол, и прочие вскинули копья, приветствуя его. Над ним колыхался золотой стяг – птица-сокол сорвался с древка и взмыл ввысь. А всадник поднял копье и метнул его в съежившихся братьев Ливиков. Яркая спышка – и двуединое чудище разлетелось в клочья, клочья еще в воздухе разом обуглились и пали на землю горстью праха.

Тут заревело все упыриное воинство, видя свою гибель. Статный всадник вынул меч из ножен, указал на них – и огненная дружина устремилась вперед. Словно брошенный горящий факел, каждый врывался в черную тучу мертвой литвы, и та рассыпалась прахом от одного касания его копья, меча, даже пламенеющих копыт коня. Бор наполнился гулом, грохотом, треском; тьма и пламя смешались в яростной схватке, и ничего уже нельзя было разобрать, кроме вспышек среди мрака. Даже Миколка прикрыл глаза: ждал, что вот-вот сосны вспыхнут и бор превратится в одну огромную печь. Взметнется пламя до неба, и не уцелеет на земле ничего в этой непрекращающейся веками борьбе, борьбе-судьбе, неизбежной, как сама жизнь. Веяло жаром и острым запахом грозы, пламя жгло мертвую литву, от летящих искр начинали тлеть сосны, сухая хвоя, палые сучья.

Но вот битва утихла. Пламя приугасло, стали видны очертания двенадцати всадников, а сверху лила серебряный свет луна, остужая их после пыла схватки. Искры на земле медленно гасли. Всадники выстроились перед буграми, князь стоял впереди. Трое старейшин молча поклонились им в пояс, и князь убрал меч в ножны. Шагом всадники двинулись к буграм, и каждый вошел в свое вечное пристанище. Князь Игорь Буеславич, витязи его – Радобуд, Борыня, Велебой, Станиша, Гвоздец, Деревик. А с ними Теребец, Березовец, Вязник, Твердята да Воймир. Может, при жизни у князя Игоря таких богатырей в дружине и не водилось, но про прошествии трехсот лет они, почитаемые внуками деды, обрели силу.

Огненные ворота затворились, сияние погасло. Луна в желто-красном венце подтянула к себе облака и закуталась в них, собираясь спать. В Тризне воцарилась тьма, разбавляемая лишь светом звезд. Трое старейшин наконец сошли с мест, переглянулись… и заметили возле себя еще одну темную фигуру, четвертую.

– А ты кто? – охнул Егорка.

Его зоркий глаз видел: перед ними не живой человек, а тень, задержавшаяся возле них, когда все ее сородичи ушли.

– Я – Стремил-богатырь, – тихим глухим голосом ответила тень.

– Что ты здесь ищещь? Или тебя честью да местом обидел господин твой?

– Ни честью, ни местом не обидел меня господин мой. Тридевятьдесят лет терплю мученье, покоя обрести не могу. Где жена моя, Талица? Я больше света белого ее любил, сильнее солнца красного, а сгубил от безумия наведенного. Ни на том, ни на этом свете мне покоя нет. Ищу ее и не нахожу нигде. Так и буду искать, пока белый свет стоит. Не видали ль вы ее, старцы мудрые?

– Жена твоя нынче от страдания избавлена, – ответил ему Миколка. – Она там, где ни зла, ни обид больше нет.

– Простит ли она меня?

– Она тебя простила. Ты не встретишь ее больше, нет тебе ходу в то царство, где она пребывает, но да будет с тобой покой отныне.

Темная тень поклонилась и растаяла. И ночь ожила, бор просветлел под лунным светом. Прошло мгновение ясной тишины, и где-то вдали, как крошечный живой колокол, серебряную трель рассыпал упорный, не желающий расставаться с летом соловей…

Глава 17

Демка сидел за столом у себя в избе. Перед ним лежал ломоть хлеба, очищенная луковица – его ужин. Ефрем после работы звал к себе за стол, и Мавронья звала, и ее сыновья, и еще трое звали, пока он шел через посад и Погостище от кузни. Шел поздно, на самом закате – работы стало много. Избыв упыриную беду, все кинулись косить, да и жатва уже совсем близко. Но Демке не хотелось сидеть с кем-то и дотемна толковать о недавних чудесах. Говорят же, что волколаки отличаются угрюмым и нелюдимым нравом – видать, уже сказывается тайная шкура, если ему всего милее пустая изба, где из общества одни пауки по углам. На поповский двор, где Еленка кормит блинами со сметаной Куприяна, Вояту, Миколку и обеих девушек, его что-то не зовут. Рылом, знать, не вышел.

Позади хлеба и луковицы стояла деревянная миска с треснутым краем. В миске, будто горох, было насыпано несколько горстей серебра – его доля клада. Этим, как Демка думал, и объяснялось дружелюбие сумежан. Теперь он может завести свое хозяйство, чтобы в избе запахло похлебками и даже пирогами. Было бы кому их печь. На этой мысли Демка еще сильнее нахмурился. Рука коснулась груди, где под рубахой пряталась небольшая, литая из меди иконка. Сисиний, Сихаил… Медный ангел неизменно приводил ему на память лицо Устиньи – ее большие серые глаза в черных ресницах, высокие скулы, немного впалые щеки, тонкий побородок – и от этого накатывала и отрада, и нежность, и горькая тоска.

В дверь постучали.

– Здорово в избу! – крикнул снаружи мужской голос.

Демка с неохотой встал. Отворил дверь – и невольно вздернул брови, обнаружив на крыльце Киршу, Вуколова сына.

– Лезь в избу, – неохотно ответил Демка, не вспомнив никакого повода его не впустить. – Чего надо?

Кирша вошел, стащил шапку, огляделся. Демка приметил на его лице разочарование – будто гость ждал, что по щучьему веленью Демкина пустая изба превратится в боярские палаты с расписными сводами и резными лавками. Но потом его взгляд упал на серебро в миске и загорелся.

– Да вот, пришел поглядеть, как ты тут устроился. И сестра, и мать меня все толкают: сходи к Демке, может, он нуждается в чем… Там, поесть приготовить, из одежды чего пошить. Один же он там…

Кирша еще раз скользнул изучающим взглядом по углам, проверяя, точно ли Демка тут один.

А тот хмыкнул, не сдержав усмешки:

– Чего это вы обо мне беспокоитесь?

– Так не чужой же ты нам! Сколько лет… Зря мы на тебя пеняли, мол, Хоропушка… Это все та бесовка. А на тебя мы обиды не держим, так и знай!

При упоминании бесовки Демка снова тронул иконку на груди – и вспомнил Устинью.

Кирша явно мялся, озирался, перекладывал шапку из руки в руку – вроде бы имел что-то на уме, но не решался приступить к делу.

– Чего надо-то? – не выдержал Демка. – Говори уж, коли пришел.

– Мы так рассудили… – Кирша разгладил рубаху на коленях, – коли у тебя ныне достаток завелся… жениться тебе надо!

– Ох, неистовая сила! – Демка чуть не подпрыгнул от неожиданности, потом засмеялся. – Ты, что ли, сватом пришел! Мне Мавронья уж все уши прожужжала. Мол, хозяйство заведешь, жена приданое принесет…

– Приданое мы дадим, ты не сомневайся! Изба у тебя есть, а мы и утвари, и свинью, и пяток овец… Жеребенка тебе отец отдаст, двухлеток есть хороший, выкормишь, подрастет – будет тебе и конь!

– Приданое? – Брови Демки взошли еще выше. – За кем?

– Да за Агашкой же! – Кирша подтвердил его догадки. – Ты хоть теперь человек состоятельный, в славе доброй, а все же не отрок, вдовец, да и лет тебе… Вдовушку тебе надо брать. Агашка у нас – в самой поре, тебя моложе лет на пять, и собой хороша. Детей нет, чужих захребетников тебе не притащит, а своих, глядишь, и народит еще. Хоропушка тебе был друг, так чего бы тебе его вдовушку не приветить? Будете жить, его добрым словом поминать…

Демка молча припечатал ладонь ко лбу, прикрывая глаза. Будто мало он нагляделся на Хоропушкино счастье, чтобы себе того же пожелать! А Вукол, видать, увидел случай сбыть дочку с рук. Думает, Демка и морковке будет рад, а все-таки уже не голодранец.

– О приданом потолкуем, – убеждал Кирша. – Хочешь, пойдем к отцу. Крестная-то твоя как рада будет! Говорила матери, сердце по тебе изболелось, кто бы тебе свил теплое гнездышко. Хоть ты теперь и с серебром, а все-таки девка не пойдет за тебя, а тут вот Агашка – ну, чем она хуже иной девки? Хоть мне и сестра, а я же вижу – красавица!

– Да я… – Демка не находил слов. – Да я… Коли мне на Агашке жениться… Я сам дня через три пойду в озере утоплюсь!

Он встал, показывая, что разговор окончен. Кирша тоже поднялся, хмурясь.

– Напрасно ты так, Демка. Как был ты человек непутевый, пропащий, так и помрешь! И серебро то тебе впрок не пойдет, растрясешь все попусту и опять останешься с драными локтями…

– А иди-ка ты! – выразительно посоветовал Демка. – Пока с крыльца не спустил!

– Ты подумай еще! – крикнул Кирша, когда Демка закрывал за ним дверь. – И крестная тебе скажет: дело-то подходящее!

Демка вернулся к столу и уткнулся лицом в руки. На том свете побывал, волколаком сделался, клад нашел, колокол Панфириев нашел… а радости нет. Только и мерещится Устинья… Вот кто теперь всем невестам невеста! Еще пока жили под Теплой горой, он раз слышал, как болтали между собой Сбыня с Домачкой: мол, если кто из них теперь присватается к Устинье, то соединятся две части клада, а если считать Куприянову долю – у него другой родни все равно нету, – то и три! А это будет уже десять гривен! Вот только полюбиться Устинье они не сильно-то надеялись. Она вроде и приветливая, и тихая, а глянешь ей в глаза – и чувствуешь себя дурак дураком…

Сбыня и Домачка Демку не тревожили. Но вот мысли о Вояте так и изводили. Пока Устинья и Куприян жили на Еленкином дворе, Воята бывал там всякий день. В Сумежье бабы все языки стерли, споря, на кого он нацелился: на Устинью или на Тёмушку? Та и другая – поповские дочери, ему под стать, всякая с приданым. Тёмушка не идет замуж – его вроде как ждет, но если он хочет на ней жениться, чего тянет? Не передумал ли?

В дверь снова постучали. Демка поднял голову, опять опустил. Да пошли бы все к ляду!

Стук повторился.

– Демка! Отвори! Я знаю, ты там!

Голос был женский, даже девичий. Не Мавронья… ну а кто к нему мог бы еще прийти? Не Агашка же!

Мысль об Агашке, которая сама явится уговаривать на женитьбу, Демку напугала, но девичий голос нес недолимый соблазн. Что, если… Ноги сами подняли его и понесли к двери.

На крыльце стояла Тёмушка, Еленкина дочь. Вытаращив глаза, Демка отшатнулся. Вот только что о ней думал!

– Здоровья в избу! – строго, даже грозно Тёмушка сверкнула на него своими темными, как у покойного попа Касьяна, глазами. – Войти-то позволишь?

– Л-лезь в избу… – Демка попятился от двери.

Даже сама Устинья меньше удивила бы его, заявись в гости.

Тёмушка прошлась по избе, как и все, оглядываясь: почему-то казалось, что одно обретение трех с половиной гривен серебра сразу преобразит его избу в хоромы, а паутину – в шелка заморские.

– Ты чего? Воята, может, тебя прислал? – Это было единственное объяснение, пришедшее Демке на ум.

Тёмушка развернулась к нему лицом.

– Это он слово давал! – с вызовом ответила она. – А я никакого слова не давала! Я давно ей говорила: надо тебе всю правду открыть!

У Демки оборвалось сердце, похолодело в груди, даже зубы застучали. Бессловесная мысль живо нарисовала ему связь: Тёмушка – Воята – Устинья… Вся правда… Правда, которая не радует Еленкину дочь и его, Демку, тоже не порадует. Нарисовалось в голове, как Воята увозит Устинью в Новгород – уже увез… А они с Тёмушкой оба остались на бобах.

– Где она?

– А я ей давно говорила: скажи ему! – твердила Тёмушка. – Она не хотела, я, мол, не каравай, чтобы себя на рушнике подносить, кому нужды нет! Я и молчала. Очень мне надо. Весь день молчала. А теперь вижу – Кирша идет от тебя. Ты и правда на Агашке жениться затеял?

– Я?

– И Мавронья говорила – к ней тетка Хриса приходила, они обо всем перетолковали. Не могу я на это смотреть – как вы сами себя губите! Я ей сказала: скажи ему, раз он все забыл!

– Что я забыл? – Демка ничего не понимал в ее взволнованной и путаной речи.

– Что ты ее любишь!

– Не люблю я Агашку! Пусть ее ляд любит!

– Да не Агашку! Устинью! Ты ее любил, а как в нави попал, так забыл про нее!

– Я не забыл! Я Устинью всегда любил!

Никогда Демка не стал бы говорить о таком хоть с кем-нибудь, но теперь кругом шла голова. В этом сумбуре мелькало что-то плохое, что-то хорошее, и он отбросил свою обычную скрытность, которую прятал за развязностью.

– Всегда я ее любил! Давно еще!

Ему и правда сейчас казалось, что все те годы, когда он издали смотрел на расцветающую Устинью, сознавая как ее достоинства, так и расстояние между ними, это уже была любовь. Именно сейчас природа его тоски стала ему ясна как слеза, и он не мог держать ее в себе.

– Но ты забыл! Как тебя Невея в гроб уложила… Если всегда любил, что же молчишь?

– Дык… – Демка растерялся, не зная, как объяснять очевидное. – Где я и где она! Разве я ей пара! Посмеяться только…

– Я и говорю – ты все забыл. Вы с ней жениться собирались убегом, на Купалиях! Она тебя искала, да не поспела, бесовка тебя увела.

– Жениться? – Демка опешил. – Убегом?

– Ну да.

– С Устиньей?

– А мы про кого говорим – про бабку Ираиду?

Способ женитьбы Демку ничуть не удивил – да разве ж Куприяну нужен такой зять… и волколак в придачу, Куприян-то знает! Невероятным было другое.

– Так она что… сама хотела за меня идти? Устинья?

– Хотела! Все у вас было слажено. Колечко ты ей принес, она взяла. А ты как в гроб улегся, так все и забыл. Она помнит, а ты нет.

– Я не забыл, что я ее люблю. Я забыл, что она… что она тоже согласна.

Демка наконец сел на лавку. Обнаружив клад на Теплой горе, он не был так изумлен своим везеньем. Вырасти этот клад в миске сейчас в десять раз больше – он бы не был так поражен. Но Устинья… любит его? Да так, что соглашалась бежать?

– А теперь разговор пошел, чтобы тебе на Агашке… А она, чтоб ты знал, в монастырь уехала.

– Уехала? – Демка встал. – В монастырь?

Ну, хотя бы не в Новгород…

– Когда?

– А вот нынче утром. Миколка ее повез в долбушке. Куприян еще здесь, они с ма…

Но Демка уже ее не слушал – схватил кожух и выскочил из избы, оставив Тёмушку с раскрытым ртом.

* * *

Для матери Агнии и для своих деревенских Устинья везла великие новости. В первую ночь полнолуния Миколка, Егорка и Чермен доставили назад в Сумежье Панфириев колокол, а под утро пошел дождь. Ливень с грозою бушевал и после рассвета, бил в землю, будто в бубен, и только к полудню распогодилось. Любопытные отроки тут же устремились к Тризне поглядеть, что там осталось от ночного сражения. И впрямь, нашли обожженные стволы сосен и обгорелую хвою на земле, но пепел прибило дождем. Очищенный звоном серебряного колокола, бор дышал свежестью, от нечисти не осталось и следа. Как раз вовремя – вот-вот пора будет начинать жатву, и никто теперь не навлечет беды на созревшие нивы.

Устинья тревожилась, как им с дядькой быть со своим полем. Нужно же скорее возращаться домой в Барсуки, приводить в порядок дом, двор и огород, забирать из Мокуш свою скотину и беднягу Черныша, а там уже браться за серпы. И тут она узнала, что их маленькая семья разом выросла вдвое.

– Ну, дочки, будете сестрами! – объявил им с Тёмушкой довольный Куприян. – Затеяли мы с Еленкой свадьбу играть. Вроде мы во всем ладим, года у нас еще не такие старые, чтобы до смерти в одночестве вековать…

– Пока ни одной дочки замужем – мы еще не старики, – улыбнулась несколько смущенная, но тоже довольная Еленка.

Устинья смотрела на нее во все глаза. От тайной радости та помолодела, голубые ее глаза сияли, лицо смягчилось, и Устинья сообразила: Еленка-то, пожалуй, еще в тех годах, когда можно и родить. Вдовий платок и вечная печаль ее старили; теперь она словно переродилась, и стало видно, почему двадцать лет назад иные были готовы хоть родного брата сгубить, лишь бы получить ее.

– Истинно, поспешать надобно! – Куприян взял ее за руку. – А то не оглянешься – какая-нибудь из них и на посад сядет!

«Только не я!» – подумала Устинья, обнимая Еленку. Даже с новым приданым она скорее видела себя среди инокинь в Усть-Хвойстком, чем за свадебным столом возле Сбыни или Радима. Хотя уж Еленка могла бы научить смелости: побыв за попом-обертуном, собралась за колдуна!

В тот же день, велев пока молчать, поведали Вояте. Он тоже обрадовался и рассказал, что думает о своих делах. У него не было иной мысли, кроме как женится на Тёмушке, но он не пес невежливый, чтобы устроить такое дело без своих родителей. Договорились, что осенью, после жатвы, Куприян и Еленка привезут Тёмушку в Новгород, а там уж их будут ждать. Воята звал и Устинью, даже дал понять, что если она о Демке больше не помышляет, то он в лепешку расшибется, а найдет ей среди молодых дьяконов подходящего жениха, и вот будет она со временем попадьей, как хотела, да в Новгороде. Устинья только обняла его в благодарность. Воята стал ей как брат, и за это можно было вечно благодарить бога. Но что будет с ней самой – она не знала. При мысли о Демке сердце начинало ныть, но и махнуть на него рукой, отвернуться, искать другой судьбы было все равно что умереть.

Пока же, на остаток лета, Еленка и Тёмушка собирались перебраться в Барсуки, и там же, скорее всего, Куприян с Еленкой останутся, когда Тёмушка выйдет замуж. Владыка Мартирий обещал осенью прислать в Сумежье нового иерея, поповский двор тому понадобится. А соединив два хозяйства, да с кладом, они станут жить, что твои бояре! Но пока решили об этом помолчать, дать соседям время переварить недавние события. Не то Середею с Хрисей пострел хватит[43]…

Для себя же Устинья пока хотела только двух вещей: вернуть матери Илиодоре медный крест, одолженный ей для борьбы с Невеей, и немного пожить вдали от всего этого, помолиться, попросить у бога душевного мира, наставления и помощи. Как раз собрался восвояси Миколка, и Устинья поехала с ним. Когда вернется назад – она пока не знала, только просила дать ей весть, когда назначат свадьбу. Но, должно быть, скоро: как людям немолодым, Куприяну и Еленке трехдневная гульба не полагалась, и для нее можно было не ждать окончания жатвы.

Вдвоем Миколка и Устинья сели в долбленку, на которой старик приехал из монастыря, и пустились вниз по Ниве, к устью Хвойны. Добрались бы за один день, да посреди пути их накрыло дождем – сильным, хоть и не очень долгим. Переждали в шалаше, оставленном на берегу косцами, он немного пропускал воду, но все же давал укрытие. Тучи разошлись, выкатилось солнце – дождь еще лил, и крупные капли в солнечных лучах ослепительно сверкали, принося в душу огромную радость. Как будто золото сыплется на землю, обещая ей благополучие и изобилие. Когда дождь кончился, вычерпывали воду из лодки – все вокруг сияло, от мокрой травы шел пар, ее запах опьянял, душа наполнялась ликованием. Каждый мокрый луговой цветок казался драгоценностью, будто перстень самоцветный. Устинья вдруг засмеялась, сама не зная почему. Былые горести отступили, стали таять, а радости засверкали, как эти капли солнечных слез. Дядька наконец женится, да еще на Еленке – лучше мачехи Устинья себе и сама не придмала бы. И Воята женится, хоть и жаль будет отсылать Тёмушку в Новгород. Да и клад – тоже не еж начихал!

К устью Хвойны и монастырю они догребли уже в темноте. В такое время тревожить инокинь было бы неприлично, и Миколка повел Устинью по тропе через лес к себе в избенку. Там они наскоро поужинали и легли спать. Миколка обещал, что разбудит ее так, чтобы поспеть к обедне, а там уж она поговорит с матерью Агнией, и будет видно, как быть дальше. Может, ангел-прозорливец что подскажет…

В Миколкиной избе Устинья уже бывала и чувствовала себя здесь вполне уютно. Но ей не спалось. Все думала – то о дядьке и Еленке, то о Вояте и Тёмушке, то о себе и… и о том неведомом молодом дьяконе, что ждет ее в Новгороде. Вспоминала, сколько их ходило по Владычному двору, когда они с Воятой туда пришли. Среди тех, кто ей попадался настречу, были и не старые, и недурные собой. Почему бы и не поискать там счастья-доли? Она – поповская дочь, поведения строгого, славы доброй, с хорошим приданым, а теперь и с хорошим родством. Через Еленку и Тёмушку она будет в свойстве с отцом Тимофеем, а значит, для тех новгородских дьяконов – своего поля ягода. Да и, говорят, она красивая… Устинья даже увлеклась, воображая, как ее муж будет служить в какой-то из нарядных, богатых, каменных новгородских церквей, которые она успела повидать. В одном Людином конце их с десяток. Еще окажется и в соседстве с Воятой! Вот только дядька далеко… Ничего, они с Еленкой будут к ним в Новгород ездить, а она – к ним…

Миколка давно храпел на другой лавке, но не ровно, а с перерывами. Когда Миколка вдруг затих, Устинья явственно услышала странный звук иной природы. Приподняла голову – за это лето привыкла быть настороже. Да нет, это мышь скребется. Устинья снова легла, но скребущий звук послышался снова.

Какая настырная мышь! И скребется не в углу, а в оконце снаружи…

Что? Устинья села на лавке. В оконце кто-то скребся – негромко, но настойчиво. Устинью облила холодная дрожь – вспомнила, как в первые ночи после Купалий так же скреблись во все оконца упыри. Как манили ее выйти. Неужели опять…

Нет, с упырями покончено! Но кто же тогда? Кто-то из Миколкиных приятелей, о которых, как о шишигах ее дядьки, никому не надо знать? Но они не явили бы себя при Устинье, почуяли бы чужую. Так может… это к ней?

Устинья соскочила с лавки и подкралась к оконцу. Приоткрыла щель пошире и сразу ощутила: кто-то стоит совсем рядом, вплотную, прямо за оконцем. Кто-то шумно дышал в щель. Упыри не дышат. Но это скорее дыхание зверя, а не человека!

Зверя…

– Кто там? – прошептала Устинья.

В ответ только тяжелое горячее дыхание. Надо было испугаться, но почему-то Устинью наполнило воодушевление, схожее с надеждой. Она боялась даже додумать мысль до конца – кто это может быть.

– Кто ты? – повторила она.

Что-то стукнуло возле оконца. Устинья протянула руку – в ладонь ей легло нечто маленькое, гладкое. Знакомых очертаний, сильно нагретое чьим-то теплом. Она пробежала пальцами по вещице и даже без света, наощупь, сразу узнала ее. Ангел с крыльями за спиной, а перед ним святой, преклонивший колени…

Горячая волна вспыхнула в груди, потекла, повлекла ее вперед. Босиком, в одной рубашке, Устинья скользнула к двери, сняла засов, толкнула ее, бесшумно выбралась наружу. Вокруг была беспредельная лесная ночь, звезды ярко сияли, луна, почти полная, лишь чуть потощавшая с краешку, таращилась на глупую девку, что сама вышла к волколаку…

Он ждал ее у крыльца. При свете луны Устинья видела нависающую над ней темную громаду – на голову выше самого рослого человека. Он стоял на задних лапах – ниже пояса волк с пушистым хвостом-поленом, выше – человек с широкой грудью, с буграми мышц на плечах. На волчьей морде сверкали человеческие глаза. Такие знакомые глаза. Устинью пронимало ужасом от близости этого существа, смешавшего в себе две природы и тем нарушившего все мыслимые заповеди, но некая сила не давала ей бежать. В нем была ее судьба, и, однажды это поняв, она уже не могла отступить. Мечты о красавцах дьяконах рассеялись мигом, как все пустое.

Волколак слегка потянулся к ней носом, как опасливый пес, – запах привлекает, осторожность отталкивает. Устинья стояла неподвижно, позволяя крупному влажному носу ее обнюхать, только внутри раскатывала ледяная дрожь. Она ощущала запах зверя, сознавала, как близки к ней острые зубы хищника. Медная иконка была зажата в руке. Вспомнив об этом, она подняла ее и расправила ремешок. Волколак склонился, и Устинья надела медного ангела ему на шею. Потом положила руку на лоб и чуть слышно прошептала несколько слов.

Тьма перед ней вздрогнула, раздвоилась, и Устинья опустила веки. А когда подняла – перед ней на коленях стоял человек, ее рука лежала на человеческом лице. Она хотела снять ее, но человеческая ладонь накрыла ее руку и прижала. Он провел ее рукой по своему лицу, стирая остатки чар. Устинья ощущала его черты: брови, нос, бороду. Все в ней задрожало – уже не от страха, а от волнения и от предчувствия чего-то такого, что несло ей счастье. Счастье, которого она еще не могла ясно вообразить.

– Я не забыл, – услышала она хрипло, почти без голоса произнесенные слова. Его дыхание касалось теплом ее ладони. – Не забыл, что я тебя люблю. Я забыл, что ты тоже… Только это.

Устинья прижала вторую руку ко рту. Не так-то много он сумел сказать, но ей стала ясна ее собственная ошибка. Выбравшись из домовины, Демка не забыл своей любви к ней. Он только забыл, что эта любовь уже принесла ему ответное чувство Устиньи. Невея, нынешнее воплощение демоницы-губительницы, носившей столько разных имен у древних и новых народов, не в силах была отнять любви, не в ее это власти. Она смогла отнять только память о достигнутом счастье – и то ненадолго.

Демка обнял Устинью, стоя на коленях, и прижался лицом к ее груди. Устинья, помедлив, обхватила его голову. Они стояли в темноте под звездами, слитые воедино, как изваяние. Погони и поиски завершены, чары сняты, демоны связаны и запечатаны – больше ничья злая воля не оторвет их друг от друга.

– А колечко помнишь? – прошептала Устинья. – Лесное колечко? Ты мне его принес. Сколько раз оно меня спасало, сколько раз та бесовка у меня его выманить пыталась. Да я не отдавала. В нем и сила волшебная, и еще… Я знала: пока оно у меня, и тебя никто не отнимет.

Демка выпустил Устинью из объятий, сел на ступеньку крылечка и, притянув ее к себе, усадил рядом. Обнял за плечи и снова уткнулся лицом в ее волосы. Здесь было его прибежище – всего человеческого и нечеловеческого, что было в нем, к ему он стремился всю свою непутевую жизнь. Только раньше дороги не знал. А как узнал – пустился бегом через половину волости, и сейчас еще не отдышался после того бешеного ночного бега. Как перекинулся в волка – сам не понял, его оборотило само неистовое желание догнать Устинью поскорее, так быстро, как невозможно для человека ни в лодке, ни верхом.

– Колечко-то… я сам его сделал, – смущенно прохрипел он. – Теперь все помню.

– Как это – сам?

– Помню, как Егорка меня в лес водил, там ночь рябинная над нами сверкала, я с Хоропушкой схватился. Потом кусты нашел, огнем горящие. Помню, вырвал один, а под ним и был золотой такой кругляшок… старые куны. Я то золото взял и у себя в кузне колечко сделал. Помощнички научили…

Устинья подумала и улыбнулась:

– Не врешь? Колечко-то и правда чудесное. Ты что, колдун – волшебные кольца делать?

– А может, и вру, – согласился Демка. – Сам пока не пойму, что правда, а что мерещится. Пока я в той домовине лежал, чего только не видел! Видел, как одна бесовка, с волосами до пят, с каким-то бесом дралась железным и клялась всех его сыновей погубить. Потом какой-то мужик с копьем явился, весь белый, сказал, он был богом в стороне греческой еще до Христа и сам бесов гонял, звали его Синий или вроде того. Потом Богу покорился и ангелом стал, и звался Сасиний, как-то так, а после святым сделался, а только дела своего прежнего не оставил: все ловит по белу свету ту бесовку волосатую. Она все ко мне лезла, а он ее отгонял. Оттого я из домовины и живым вышел. Не знаю, за что он так обо мне радел…

– Если он железный – а ты кузнец, ему родня.

– Бесу железному? Ну, может.

Устинья только вздохнула и прижалась к его плечу. Нужды нет, кто и как сделал это кольцо. Важно только, что через него их судьбы свиты и скованы в одно, как два волоса под молотом небесного кузнеца, и никакая сила больше их не разорвет.

* * *

Около полудня Куприян и Егорка вдвоем бродили по зарослям близ сухой гривы в самой глубине Черного болота. День был ясный, даже в эту глушь проникали солнечные лучи, и ничего угрожающего больше не было в топях, через которые два выросших здесь мудреца легко находили безопасный путь.

– Вот он! – крикнул наконец Куприян. – Лежит, голубчик!

Егорка подошел к нему, и Куприян показал ему крупный серый камень, завалившийся в кусты.

– Давай, поднимай!

Егорка забрался в куст, взял каменного бога за голову и без усилия поднял. Куприян подхватил за основание, и, пятясь, вместе с Егоркой вынес его на гриву. Там они осторожно установили идол в старую яму, где на дне лежала старинная секира без рукояти.

– Ух! – Куприян выразительно вздохнул и отряхнул ладони. – Слава тебе господи! Я уж думал, не поднимем, придется конем везти.

Крупный вороной конь стоял, привязанный возле ели, и хвостом отгонял летучую живность.

– Он ведь, бесяка, коли сам не захочет, его и воловьей упряжкой с места не сдвинешь. А вот пошел же, как миленький. Легким стал, будто не камень, а дерево сухое.

– Стало быть, угодно ему стоять на месте сем. – Егорка оглядел круг из камней, который они сами недавно выстроили заново.

– Что-то знает?

– Знает, что пока стоит земля наша, покоя ей не видать. Не нынче, так завтра опять мертвая литва себя живой возомнит и на нас полезет. На стражу встал.

– В Новгороде говорят, как бы не пришлось самим скоро исполчаться – живая литва на нас копья вострит.

– Ну, вострит – так мы же здесь. И деды наши, и дети, и внуки, брат Куприян, – позаботимся, чтобы и впредь никто с Руси счастлив не выезживал. В первый раз, что ли?

Куприян в ответ хлопнул его по плечу, и они, отвязав вороного, тронулись от сухой гривы назад, к жилым местам.

Каменный бог смотрел им вслед из-под полога зеленых ветвей. Хранитель жизни, вытесанный многие столетия назад руками неведомого народа, не раз уже свергнутый, зарытый и забытый, он старше и сильнее любого беса. Появись опять упыриное воинство с закатной стороны – и он снова вырастет из земли.

Санкт-Петербург, август 2025.

Послесловие автора

Народная агиография[44] – вещь чрезвычайно интересная. В завязке сюжета использован известный в позднем средневековье мотив «обретение мощей неведомого святого», что еще называется «святые без житий». В таких случаях народная традиция сама присваивала святость некоему персонажу: человеку, погибшему при странных обстоятельствах, или обнаруженному неизвестному покойнику, когда реальная или мнимая нетленность служила доказательством святости. Такие «святые» получали статус покровителей данной местности, вокруг них вырастал целый культ со своими обрядами и праздниками, хотя официальная церковь могла их и не признавать.

«Сисиниева легенда»

Но с такими «народными святыми» все относительно понятно (даже если в основе культа лежат странные истории). Куда интереснее, когда у святого вроде бы были канонические основания, но от своего прототипа он в народном сознании ушел очень далеко. Большую роль в романе играет так называемая «Сисиниева легенда». Суть вопроса, если коротко, в следующем.

Среди огромной массы народных заговоров есть раздел заговоров от лихорадки. Сюжет их, в вариациях, сводится к следующему: некий святой Сисиний сидит над морем, видит выходящих из моря трех\семь\двенадцать\сорок простоволосых женщин, «окаянных видением», то есть жутких на вид, спрашивает, кто они такие. Они отвечают, что они – лихорадки, Иродовы дщери, идут народ губить и мучить. В развернутых версиях они называют свои имена и перечисляют пакости, которые собираются делать людям. Имен этих в разных заговорах будет под сотню, едва ли их можно все подсчитать. Некоторые из них, часто встречающиеся, прозрачны по смыслу: Огнея (приносит жар), Ледея либо Студея (приносит озноб), Глухея, Желтея и так далее. Другие – редкие и совершенно демонические: Стихия, Хихия, Чудея, Гадея, или бессмысленные – Кузлея, Кулея, Орыхта, Косилея, что напоминает «абракадабру», «ведьминский язык». Нередко они называют имя своей старшей: страшительная Невея, она же Плясея, от которой нет спасения и которая обязательно губит человека. (По разным версиям, имя Невеи происходит или от понятия «неведомая», или от понятия «навь».) Святой Сисиний обещает взять железные прутья и бить их, нанося по множеству ран каждый день, если они не откажутся от своих планов и не отстанут от больного. Лихорадки обещают отстать от того, кто призывает имена четырех евангелистов и прочих святых.

В этой легенде много загадочного. Записи заговоров делались в XVIII–XX веке, но несомненна ее глубокая древность. Уже проведя первоначальные разыскания самостоятельно, я наткнулась на объемистый научный труд (почти 900 страниц), который так и называется: «Сисиниева легенда в фольклорных и рукописных традициях Ближнего Востока, Балкан и Восточной Европы». Введение его начинается так:

«Мифологический сюжет о святом Сисинии, противостоящем женскому демону, известен в арабской, арамейской, армянской, болгарской, греко-византийской, грузинской, еврейской, коптской, новогреческой, румынской, русской, сербской, сирийской, украинской, эфиопской и некоторых других традициях. Сисиниева легенда (далее – СЛ) распространена на территории Восточной Европы, Балкан, Кавказа, Ближнего Востока, северо-восточной и восточной Африки. У восточных славян СЛ трансформировалась в заговоры от лихорадки, которые бытовали на территории Европейской части России, а также в Сибири и на Дальнем Востоке. СЛ фиксировалась на протяжении примерно полутора тысяч лет – с середины I тысячелетия нашей эры до конца ХХ в. Тексты СЛ весьма разнообразны в видовом и жанровом отношениях: это заговоры, молитвы, заклинания, мифологические нарративы, религиозные легенды, агиографические повествования. Они исполнялись устно, их включали в различные кодексы, свитки, надписи на глиняных чашах, на металлических, пергаменных и бумажных амулетах и других материальных носителях». (конец цитаты)

Вот каков размах этой темы в мировой культуре. Если обратиться к более узкому отрезку времени и пространства, то отметим следующее. Среди новгородских берестяных грамот существует одна, номер 930, датируемая не ранее 1380-х годов, предпочтительно 1380-6 – 1400-е. Текст ее (в современном переводе) таков:

Святой Сисиний и Сихаил сидели на горах Синайских, смотря на море. И был шум с небес, велик и страшен. И увидел ангела, летящего с неба, – святого Сисиния и Сихаила, носящего наручни ледяные, а в руках держащего оружие пламенное. И тут взволновалось море, и вышли семь жен простоволосых, окаянные на вид; они были схвачены силой невидимого царя. И сказали святой Сисиний и Сихаил: «Откуда идете?»… (на этом грамота обрывается)[45]

(Сила невидимого царя – имеется в виду божья сила, способная сковать демонов.)

Если посмотреть сборник народных заговоров, то очевидно, что продолжение было примерно таким:

«И вопросил их святой Сисиний, что есть злые жены зверообразны? Они же отвечали ему: мы окаянные трясавицы, Иродовы дщери, снявшего с Иоанна Передтечи главу. Помолился святой отец Сисиний: «Господи, избави род человеческий от таких диаволей!» И послал Господь Михаила-Архангела и четырех евангелистов, повелел трясавиц мучить семью прутьями железными, давать им по триста ран на день».

Полагалось дать больному испить воды со креста и говорить: «Крест хранитель всей вселенныя; крест красота церкви; крест державам держава; крест верным утверждение, ангелам слава, демонам язва, крест прогонитель псам, огневищам, трясавицам, женам-злыдням, девкам простовласкам, окаянным. Аминь».

Вот такое лечение болезней, сопровождавшихся высокой температурой…

Честно говоря, до встречи с грамотой номер 930 я ничего не знала о святом Сисинии. Согласитесь, ни такой персонаж, ни даже имя «Сисиний» широкой публике в наше время неизвестны. Однако, в росписи новгородской Святой Софии (роспись конца XIX века) святой Сисиний присутствует. Разыскания показали много интересного. Во-первых, святых Сисиниев в православии четверо или пятеро (один византийский святой Сисиний Х века русской церковью не признается).

– Мученик Сисиний Кизический, память 6 декабря (новый стиль), претерпел при Диоклетиане;

– Святитель Сисиний I, архиепископ в Константинополе, память 24 октября (жил в 5 веке);

– Мученик Сисиний Никопольский (один из 45 мучеников в армянском городе Никополе, начало IV века), память 23 июля;

– Священномученик Сисиний Римский, диакон (начало IV века), память 20 июня;

– Мученик Сисиний Севастийский (один из 40 воинов-христиан, пострадавших в начале IV века), память 20 марта.

Если поискать, который же из них выступает борцом с лихорадками, то ответы даются разные: называют и Сисиния Кизического, и Сисиния Севастийского, но непонятно почему – никто из них не имел отношениях к борьбе с болезнями. Есть еще один «спрятавшийся» Сисиний: этот чудотворец не имеет собственного жития и отдельного дня памяти, он выступает второстепенным персонажем в житии священномученика Артемона Лаодикийского, пресвитера, память 26 апреля. История эта рассказана в тексте романа: епископ лаодикийский Сисиний молитвой исцелил от внезапно напавшей лихорадки комита Патрикия, который ехал истребить христиан, но по дороге занемог. Здесь совершенно ясна сюжетная связь между Сисинием и лихорадкой, которая отступает от больного по молитве епископа.

Поначалу я думала, что Сисиний Лаодикийский выступает не более чем прообразом. В его биографии (как и у кого-либо другого) нет такого эпизода, чтобы он сидел на горе Синай (месте получения божественных откровений), увидел ангела с огненным мечом, потом увидел вылезающих из моря бесовок и вступил с ними в диалог. Этот сюжет не имеет аналогов в житиях (упомянутых православных святых), он принадлежит только к заговорам как части народной, а не церковно-книжной культуры. А значит, «Сисиний заговоров» – это вообще не «Сисиний житий», ни один из пятерых, это другой персонаж, шестой, с теми мучениками не имеющий ничего общего, кроме имени.

И вот тут мне попался упомянутый научный труд… и открылась бездна, звезд полна. Если очень коротко, то легенде о женщине-демоне и противостоящем ей герое существует не менее двух тысяч лет и пришла с Востока. Женщина-бесовка носила множество разных, совсем не похожих имен (их многие сотни, если не тысячи, каждый народ усердно нарекал ее сотнями имен из своего языка). На мой взгляд, самая архаичная основа этого образа сохранилась в образе греческой демоницы Гилу (Гелло): дева, умершая до срока, она похищает чужих младенцев, поскольку не имеет своих. Но в целом легко понять, откуда этот образ взялся: в древности, когда детская смертность была огромной, а причины смерти младенцев оставались неизвестны, все народы приписывали их нападению невидимого злобного демона. В еврейской традиции этот демон, среди прочих, носил имя Лилит, и существует легенда о ее ссоре с Адамом (да, из-за сексуальных позиций, это не я придумала) и противостоянии с архангелом, который ее укрощает и запрещает убивать рожениц и детей. А это сразу опускает наш миф на такую глубину, что дальше невозможно: из двух первых женщин на земле одна стала демоном…

Не менее интересен ее противник. Странствуя по свету, меняя имена, языки и должности, он тем не менее четко помнит свою задачу: укротить демоницу и не дать ей убивать детей. Но, в отличие от нее, этот персонаж две тысячи лет сохраняет свое имя: Сесен и производные от него.

Уже около 340 года до нашей эры на монете сатрапа из Каппадокии (современная Турция) упоминался бог-защитник с именем типа SSN, что сопоставляется с именем ангела Сасини с арамейских записей на чашах и еврейского ангела Сансанви. С приходом христианства этот сперва демон-бог, потом ангел принял облик святого, но сохранил имя Сисиний (или что-то очень похожее). Так что вполне ясно: «Сисиний заговоров», противник лихорадок, не родился из образа какого-то из святых Сисиниев, а скорее сам дал им свое имя.

Из книги «Сисиниева легенда в фольклорных и рукописных традициях Ближнего Востока, Балкан и Восточной Европы» (коллективная монография, автор на обложке Т. А. Агапкина, издательство Индрик. 2017) взяты пересказанные в тексте романа арамейские, еврейские, греческие и славянские легенды о демонице, Сисинии и архангеле Михаиле.

Для особо любознательных укажу аутентичный источник каждого сюжета:

– история Смамит и Сидероса (его имя значит «железный»): компиляция надписей на терракотовых чашах, датируемых 4–8 вв (эпоха поздней античности), арамейский язык, Вавилония, Сирия-Палестина.

– встреча царя Соломона и демоницей Обезуф: «Завещание Соломона». Полной ясности с датировкой нет, но многие считают, что в каком-то виде эта книга существовала по крайней мере до V в. н. э. и что она включает более древний материал, восходящий к рубежу эр. Принято считать, что через Византию влияние идей и образов ЗС про никло и в средневековую Русь.

– история Адама и Лилит, Лилит и Михаил Архангел: «Книга ангела Разиэля» (восходит к более архаической традиции, отсылки к ней находятся в средневековых мистических текстах начиная с XIII в.), «Алфавит Бен Сиры» (X век), Ватиканские рукописи.

– разновременные русские заговоры от трясовиц

Более тысячи лет назад бог-защитник Сесен изображался на подвесках-оберегах, и до наших дней дошли русские иконы, где старец Сисиний стоит перед толпой лихорадок, сидящих в озере. Но все это разные облики одного и того же мифологического персонажа.

Сихаил

Если мы внимательно посмотрим на текст грамоты номер 930, то увидим, что его записывали, не вдумываясь в смысл. Содержание его путаное: святой Сисиний и Сихаил сидят и смотрят на море, видят летящего ангела – и это тоже Сисиний и Сихаил, единый в двух лицах… Видимо, пользователям этого текста он представлялся чудодейственным сам по себе, логической и смысловой ясности от него не требовалось. И это тоже характерная черта – сами имена персонажей несли сакральный, защитный смысл, а значит, новгородцам рубежа XIV–XV веков были хорошо известны.

Но кто такой этот Сихаил? В каноническом православии такого ангела нет, однако по сети бродит немало развернутых материалов о нем. Источником сведений указывают апокрифы и писания раввинов, не называя их конкретно (да я и не уверена, что они существуют на русском языке). Однако настоящий источник этого образа нашелся только в упомянутом научном труде.

Упоминание Сихаила в грамоте номер 930 – не самое ранее. Существует еще две грамоты с его именем. Первая: номер 734, 1140-1160-х годов. Содержание ее проще: сокращенное написание имени «Иисус Христос», потом трижды повторенное «Сихаил», потом тоже трижды «ангел», а в конце сокращенное «господин» или «Господень» и «имя ангела». Есть мнение, что сюда предлагалось вписывать имя больного, кому требовалась помощь ангела. Такую запись давали больному для исцеления или носили с собой в профилактических целях, как оберег. Троекратное повторение усиливает заклинающую силу.

Вторая: номер 1022, XII век, 60-е – середина 90-х годов. Содержание: полноценный заговор-молитва, хоть и короткая: «Христос воскрес, смертью на смерть наступил. Сихаил-ангел, Сихаил-ангел, Сихаил-ангел. Прогоняет тебя Господь, злая болезнь лихорадка».

А теперь самое любопытное – как имя этого загадочного ангела попало в Новгород середины XII века? Культ ангелов, довольно многочисленных, зародился в Каппадокии (современная Турция), в раннем средневековье она принадлежала Византии. В Х веке там существовала целая «монашеская республика» из множества горных монастырей, и там сформировался культа ангелов, довольно многочисленных, из которых каждый отвечал за свое дело. Описание из содержится в памятнике под нахванием «Молитва святого Григория Богослова»: Григорию явился архангел Михаил и ответил на вопросы, в какой ситуации какой ангел помогает. Поклонение ангелу Сихаилу там началось еще в X веке.

Паломники с Руси ходили в Святую Землю через Каппадокию, знакомились там с местными культами и переносили на Русь целебные молитвы-заговоры. Позже, с XII века начиная, монахи из Каппадокии перемещались на Русь и приносили свои знания. Так культ ангела Сихаила попал на Русь, а здесь встретился с культом святого Сисиния, тоже борца с лихорадками, и образовался оригинальный русский вариант этой древней легенды, где Сисиний и Сихаил одолевают бесовок вместе.

Существует еще один источник: маленькие, сантиметра по 3–4, литые из меди иконки с сюжетом «Сихаил перед Сисинием». Они изготавливались с XII по XV век, изображали ангела с крыльями перед коленопреклоненной фигурой святого, руки их соединены. Такие иконки тоже отлично подойдут как средство исцеления или защиты от болезни.

То есть, если мы обобщим все материалы, получится, что довольно развитый, популярный культ святого Сисиния и ангела Сихаила как защитников и борцов с болезнями существовал на Руси как минимум с XII века и по XIX-й, а в мировой культуре вообще – и на тысячу с лишним, как минимум, лет раньше.

Иродиада

Но и это еще не все. Мы разобрались с мужскими персонажами сюжета, но ведь есть еще и женские. То, что старшая лихорадка носит имя Иродиада, а прочие называют себя дочерями царя Ирода, тоже особая русская черта, в сходных легендах других народов ее нет. То, что духи болезней предстают в антропоморфном виде (в облике страшных женщин), естественно для народной культуры. Удивительно было, почему их называют дочерями Ирода. В одном заговоре упоминается «Оливея, старшая трясавица, которая усекнула главу Иоанна Порока», что конкретно указывает на сюжет.

В отличие от Сихаила и даже Сисиния, отыскать, кто такой Ирод и по чьей вине Иоанн Пророк лишился головы, не составляет труда: это самый канонический сюжет, описанный в Евангелии. Царь Ирод влюбился в Иродиаду – жену своего брата Филиппа; оба они развелись и поженились между собой. (Вдобавок Иродиада уже приходилась племянницей обоим братьям, что вносит дополнительную путаницу). Дочь Иродиады от Филиппа, Саломея, стала падчерицей Ирода (оставаясь, естественно, его племянницей, как и ее мать, извините, я не виновата). На пиру в честь дня рождения Ирода Саломея так угодила ему плясками, что он пообещал дать ей все, что она пожелает, и она потребовала голову Иоанна Крестителя, которого ненавидела ее мать. (Иоанн поносил ее за развод и новый брак, виня в кровосмешении, хотя с нашей точки зрения, брак с братом мужа не ухудшит дела, если муж уже был твоим дядей). Таким образом, вину в усекновении главы Иоанна мать и дочь делят между собой поровну: одна желала ему гибели, другая помогла этого добиться.

Однако и тут не все гладко: Саломея не может быть названа Иродовой дщерью. И она – единственная дочь и племянница, никаких сестер ее науке неизвестно (на что указывали церковные учителя еще в средневековье, называя сюжет о лихорадках «баснями»). (Однако, поскольку и мать, и дочь обе приходились Ироду племянницами, прости Господи, вот их уже и две.) Но тем удивительнее возникшая смысловая связь. На каких основаниях танцовщицу Саломею, иудейскую царевну и в будущем царицу, «превратили» в целую толпу «Иродовых дочерей»-лихорадок? Или имелась в виду ее мать? Засунулась я случайно на какой-то чернокнижный форум, там узнала, что Иродиада – чуть ли не противоположность Богоматери, мать зла в сатанизме или около того. Но первые упоминания о родстве духов лихорадки с Иродиадой восходят еще к литературе X века – и уже в XIV веке называются ересью болгарских попов. Видимо, грешница Иродиада, фактически убившая Иоанна Пророка, и ее дочь Саломея, искусная в плясках, что в христианстве считалось греховным умением, постепенно оформились в само воплощение зла в женском облике. Отсюда всего шаг до того, чтобы сделать их носителями заразных болезней.

Таким образом, шкуру демоницы-детоубийцы в мифологии разных народов примеряли и Лилит – первая на свете женщина, и Иродиада – мать танцовщицы Саломеи. Но в большинстве случаев народная фантазия видела в ней «демоницу вообще», а среди ее имен были как совершенно дикие, так и обычные человеческие имена (Маргарита, Христина и еще некоторые). Передо мной не стояло задачи отразить все ее облики, я хотела показать, из какой глубины человеческой культуры растет миф, в заговорах доживший до наших дней.

И представьте, как сложно было познакомить с темой персонажей, которые не умеют читать, не видят книг и не имеют никаких источников информации, кроме устной передачи.

* * *

Сложно было бы описать все образы народной культуры, давшие толчок писательской фантазии, но в завершение немного скажу о «частушках под драку». Частушки – один из самых поздних фольклорных жанров, моложе их только анекдоты и мемы, в XIII веке частушек не было. Но уж очень хорошо их непритязательная удаль дополняет образ главного героя, и я сочла возможным их включить в качестве небольшой боковой темы. «Частушки под драку» известны из книги А. Грунтовского «Русский кулачный бой», где их приведено несколько десятков. Тем не менее, я сочинила по этому образцу свои, применительно к «местным реалиям» романа. В этой же книге приведена информация, что обрядовый кулачный бой проводился для дележа территории: какая ватага парней будет гулять в другой деревне и встречаться с тамошними невестами.

В общем, как и «Знамение змиево», «Неладная сила» построена на идеях, сюжетах и образах народного православия, которое представляет собой пеструю смесь христианства и фольклора, древних языческих преставлений, которые народная фантазия срастила между собой самым причудливым образом. Не знаю пока, будет ли у цикла продолжение, но народная культура – неисчерпаемый источник идей, сюжетов и образов, причем куда более, на мой взгляд, интересный, чем может выжать из собственных мозгов средний автор «хорошо проработанного авторского мира»…

Примечания

1

Тридевятьдесят: девятьдесят (др. – рус.) – девяносто, тридевятьдесят – трижды по девяносто, то есть двести семьдесят. (Здесь и далее примечания автора).

2

Жабная болезнь – народное название болезней горла.

3

Погост – в раннюю эпоху не кладбище, а селение, административно-территориальная единица древней Новгородской земли. Волостной погост – административный центр волости.

4

Куны – деньги.

5

Аршин – длина руки от плеча до кончиков пальцев, около 70 см.

6

Жабик – драгоценный камень темно-красного цвета.

7

Коник – лавка ларем, рундук, ларь для спанья с подъемной крышкой.

8

Изурочился, призор взял, с призору заболел – пострадал от сглаза, наведенной порчи.

9

Урочная трава – помогающая от урока, то есть порчи.

10

Обыде́нную – сделанную целиком за один день. Такие вещи делались по обету и с оберегающими целями.

11

Бзыря – сорванец, шатун.

12

Не ошибка, в традициях новгородского народного православия Параскева Пятница действительно считалась иногда за дочь Богоматери, и последнюю изображали с Пятницей на руках. Иконы в том числе бывали резные из дерева, хоть это и не одобрялось официальной церковью.

13

Спящая немочь – народное название летаргического сна.

14

Косоплётки – сплетницы.

15

«В навях» – среди мертвых или злых духов-мертвецов.

16

Здесь и далее цитируется народная былина «Наезд литовцев» с небольшими текстуальными изменениями. Хоть и считается поздней, мотивы ее явно принадлежат к не менее древним, чем былина о Вольхе Всеславиче.

17

1 Ин. 4:18 (из Первого соборного послания святого апостола Иоанна Богослова.)

18

Псалом 36.

19

Рябинная ночь (иначе воробьиная) – ночь с громом и зарницами, с грозой, но без дождя, не имеет календарной привязки.

20

«Не замай» (просторечное выражение, устаревшее) – не тронь, оставь в покое. Заговор – несколько перестроенная, в пользу большей ритмичности, надпись на стене новгородского Софийского собора, рубежа XII–XIII в.

21

«Поросячья деревня» – диалектное название места, где много барсучьих нор.

22

Ладу петь – название хороводных плясок и песен с припевом «ладо-ладо».

23

По тексту новгородской берестяной грамоты конца XIV века.

24

Псалом 144.

25

Подлинная надпись XII века с Мартириевой паперти Софии новгородской, орфография приближена к современной.

26

От Иоанна 1:51

27

Евангелие от Марка, глава 6, стихи 6:19 – 6:28. Русский Синодальный перевод. В XIII веке его, конечно, читали на церковнославянском языке, но этот текст сейчас сложен для восприятия.

28

Болгарский поп Иеремия – реальное лицо, X век, возможно, автор славянской версии «Сисиниевой легенды».

29

«IC.XС.NIKA» – «Иисус Христос побеждает» – греческая аббревиатура, сопровождающая изображение распятия, введена Константином Великим. На новгородской берестяной грамоте середины XII века воспроизведена в таком же виде.

30

Из псалма 87: «как убитые, лежащие во гробе, о которых ты уже не вспоминаешь, и которые от руки Твоей отринуты».

31

Келарь – монастырская должность заведующего хозяйством (в основном продуктами).

32

Из псалма 11: «Слова Господни – слова чистые, серебро, очищенное от земли в горниле, семь раз переплавленное».

33

Из псалма 21: «все кости мои рассыпались; сердце мое сделалось, как воск, растаяло посреди внутренности моей… Сила моя иссохла, как черепок».

34

Персть – прах земной, пыль.

35

То есть «не могли бежать и сдвинуться с места, и, замерев, сказали…»

36

Из Канона Честному и Животворящему Кресту Христову.

37

Евангелие от Матфея, глава 1.

38

По тёмкам – местное выражение, «впотьмах», «в потемках».

39

Местное слово: забудущий – забытый.

40

Из псалма 9: «Да обратятся нечестивые в ад».

41

Из псалма 67; «грешницы» – старинная форма слова «грешники».

42

Нападкою – накидываясь на пищу и питье без помощи рук, как животные; шоломом роскатным – развалившись в лежачем положении (так объяснил певец, примечание собирателя). Я думаю, здесь имеется в виду, что дикие застольные манеры воинов говорят об их невежестве и неспособности одержать победу. Хороший богатырь в былинах ведет себя «по-писаному, по-ученому». Так и здесь, успешная третья дружина ест за столом со скатерью, по-цилизованному.

43

Пострел – удар, кондрашка.

44

Агиография – отрасль церковной литературы, содержащая описания жизни святых.

45

Перевод взят с сайта «Древнерусские берестяные грамоты».

Content

Елизавета Дворецкая
Неладная сила

Пролог

Часть первая. Дева в домовине

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть вторая. Лесное колечко

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть третья. Подземный колокол

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Послесловие автора

Примечания