Бетси Лернер

Сестры Шред

Betsy Lerner

SHRED SISTERS

Перевод с английского Александра Яковлева

Дизайн обложки Виктории Лебедевой

Copyright © 2024 by Betsy Lerner

All rights reserved.

© Яковлев А., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025 Азбука®

* * *

Посвящается памяти Джорджа Арнетта Ходжмана (1959–2019)

Эту историю я могла бы начать так: «Вид у Оливии был умопомрачительный».

Или так: «Много лет я была уверена, что Олли виновата во всех бедах нашей семьи».

Или: «Никто не будет любить тебя больше и не причинит тебе больше боли, чем родная сестра».

Часть I

Рыбок не кормить

1

Мне было страшно будить отца. Он спал на диване в своей комнатке; коричневые кожаные туфли устроились рядом на ворсистом ковре, друг на друге, как кролики.

«Надеюсь, Эми, это действительно что-то серьезное…»

Обычно отец не называл меня полным именем – Эм или Эйм, а еще Эйкорн[1], Пышка и Зайка.

К тому моменту, когда он дошел до Олли, она была вся в крови.

Минутой раньше сестра прыгала на диване, как на батуте, и звала меня попрыгать вместе. Толстые пружинистые подушки со свистом подбрасывали ее к самому потолку, а она касалась его рукой или изображала бросок баскетбольного мяча в корзину. Но не рассчитала силы в боковом броске и врезалась в панорамное окно за диваном. На миг воцарилась тишина, а потом окно превратилось в град осколков, который обрушился на Олли. Она помотала головой, и стекла полетели в разные стороны, как вода из садовой дождевалки. Олли застыла на месте, боясь пошевелиться. По рубашке и штанам расплывались кровавые пятна.

Отец велел мне вызвать скорую помощь и успокаивающе сказал Олли своим уверенным низким голосом:

– Все будет хорошо, родная. Не шевелись.

Олли не двинулась ни на миллиметр, понимая, что осколки стекла могут вонзиться в нее еще глубже. Она даже говорить не могла от шока. Впоследствии сестра шутила, что была похожа на огромный использованный тампон, но в тот момент чувство юмора ей изменило. Мама тогда уехала с подругами в круиз по фьордам. Рекламная брошюрка, на которой она записала все контактные номера, лежала на кухонном столике – на случай, если понадобится срочно связаться. Пока ждали скорую, я предложила позвонить маме, но отец не разрешил:

– Пусть развлекается.

Приехала бригада. Женщина-фельдшер и медбрат на миг застыли при виде Олли.

– Ого, – произнесла фельдшер.

– Ни хрена себе! – воскликнул парень и торопливо добавил: – Пардон.

Потом он стал разрезать рубашку на спине Олли, а женщина поддерживала сестру под мышки. Олли, как обычно, была без лифчика, и папа вышел из комнаты. Женщина держала ее, а парень вынимал стекла. Когда Олли укладывали на носилки, она не издала ни звука. Женщина накрыла ее белой простыней, и в местах порезов проступили красные пятна – поначалу бледные, потом – все ярче. Олли застонала, и ей сделали укол. Я хотела залезть в машину скорой помощи, но мужчина отстранил меня и закрыл дверцу. Папа завел свой автомобиль и велел мне остаться присмотреть за домом.

Я взяла метлу и совок с вертикальной ручкой, с которыми играла в уборщицу кинотеатра. Разбросав мусор по полу, я начинала убираться, жалуясь воображаемым билетерам на неряшливых зрителей и заляпанные полы. Теперь передо мной стояла более сложная задача. Пол и диван были усыпаны осколками стекла разной величины, от крупных до мелкой пыли. Я решила использовать пылесос. Мама очень гордилась своим новым «Электролюксом». Она проходилась по всему дому, а он катился за ней на колесиках, как такса на поводке. Пылесос справился со стеклянной пылью, но от крупных осколков шланг его судорожно задергался, а потом из решетки сзади вырвался клуб черного дыма, и в комнате запахло горелой пластмассой.

Я попыталась дозвониться в больницу, но не смогла. Приближались сумерки, и меня охватил страх. Ну вот, опять я оказалась в массовке какого-то фильма-катастрофы, который моя сестра сочинила, сама же его поставила и снялась в главной роли. Она сейчас, наверное, истекает кровью, а мама разыгрывает очередную партию в бридж на фоне величественных фьордов. Мне хотелось позвонить матери, но я понимала, что отец прав. Дело не в том, что ей нужно дать отдохнуть, а в том, что она сделает только хуже.

Вечером папа вернулся из больницы. Рукав у него был в крови. Он крепко обнял меня и сказал, что Олли поправится; порезы кровоточили сильно, но оказались в основном поверхностными. Я расплакалась, и он еще раз обнял меня и сказал, чтобы я не волновалась. Я чуть не выпалила: «Почему ты не позвонил, как ты мог оставить меня одну?» Но хотелось, чтобы папа думал, что я больше беспокоюсь о сестре, чем о себе. Потом он добавил, что ему нужно подкрепиться. «Подкрепиться» у него означало бар «У Чака», чистый мартини с оливками и недожаренный портерхаус.

В баре «У Чака» мне нравилось, стоя в очереди за салатами, наблюдать, по-честному ли люди себе накладывают. Сама я демонстративно выкладывала себе подходящими для того щипцами справедливую порцию из каждого контейнера. А Олли одними и теми же щипцами наваливала в свою тарелку гору капустного салата, затем щедро добавляла оливок и посыпала все это горой сухариков. Это не было преступлением, но именно это я в ней терпеть не могла. Как и многое другое.

Когда официант принял у нас заказ, отец в двух словах отчитался. Сказал, что Олли оставили на ночь в больнице, дали ей какое-то сильное обезболивающее. Вызывали для консультации пластического хирурга. Тот сообщил, что больше всего пострадала спина, но шрамы останутся минимальные.

«Ты очень красивая девочка, – сказал хирург Олли. – И везучая».

На следующий день Олли вернулась домой. Она разрешила мне намазать ей заживляющей мазью самые большие раны на спине. Я аккуратно выдавила на каждый порез по червячку мази.

– Пошустрее можно?

Олли считала меня «тормозом» и копушей. Даже полусонная от обезболивающих, она меня подгоняла.

Через пять дней вернулась мама. Отец к тому времени оплатил установку новых стекол и профессиональную чистку ковра и дивана. «Вот, все как новенькое», – оценил он результаты. Хотя я была уверена, что мама сразу что-нибудь заметит. Но она приехала очень довольная поездкой и тем, что выиграла турнир, и первым делом показала свой кубок, а затем занялась раздачей подарков. Папе досталась бейсболка с надписью «Фьорды», а мне – футболка с принтом «Я ♥ фьорды». После этого сумка с подарками, казалось, опустела, но мама порылась в ней, выудила маленького, меньше ладошки, белого медведя из кварца и вручила его Олли – та собирала коллекцию сувенирных медвежат.

Эта традиция родилась раньше меня. Олли влюбилась в белых медведей, едва увидев их впервые в Бронксском зоопарке. Она с восторгом смотрела, как они там плавают, греются на солнышке и подбрасывают носом большой красный мяч. Ни уговоры, ни подкуп, ни принуждение не помогли – родители так и не смогли оттащить Олли от вольера. Легенда гласит, что им пришлось смотреть на медведей, пока зоопарк не закрылся. Уже в три года Олли демонстрировала властный характер, и родители, обожавшие свою доченьку, всегда уступали. Впоследствии ее называли исключительно «волевой», «упорной» и даже «упрямой».

В конце концов мама сложила пазл, обнаружив улики: убитый пылесос, окровавленная марля в мусорной корзинке Олли, найденный в почте больничный счет – и сделала выводы. Папа, оправдываясь, уверял, что происшествие было пустяковым. Когда через несколько лет Олли стала куда-то пропадать по ночам, он начал винить себя в том, что пытался скрыть от мамы этот случай. Ведь уже тогда, задолго до настоящих проблем, Олли заигрывалась, не знала меры. Хирург, оказывается, говорил ему, что Олли даже очень повезло: если бы один из осколков в шее вошел чуть глубже, она могла умереть.

А тогда в баре «У Чака», поужинав, отец заказал десерт – фирменный шоколадный торт с глазурью – и две вилки. «Угощайтесь, голубки», – подмигнул официант, поставив торт на стол. Отец поднес кусок ко рту – и вдруг весь затрясся. Я отвернулась, чтобы не видеть того, что вот-вот могло случиться; я никогда не видела отца плачущим. Через несколько секунд он справился с собой, вытер лицо платком и извинился за срыв. Нелегкий выдался денек.

– Олли будет наказана? – спросила я.

– Нашла о чем думать! – Отец смотрел на меня с недоумением и неприязнью. Виноватой вдруг стала я. Сестра, пробив собой стекло, оказалась неуязвимой, как Гудини. Отец сердито ткнул вилкой в торт.

Казалось, весь мир был создан лишь для того, чтобы подпитывать наше с Оливией соперничество. Мы боролись за право сидеть в большом кресле у телевизора и за пульт. Мы спорили за место у иллюминатора в самолете и у прохода в кинотеатре. За переднее пассажирское сиденье в машине бороться было бесполезно: как младшая сестра, я была обречена до конца жизни сидеть сзади. На переднее даже мама не претендовала. Мы спорили из-за собаки, которой у нас не было: какой она должна быть породы, как ее назвать, кого из нас она будет сильнее любить. Если Олли казалось, что моя порция еды больше, она меняла местами тарелки. Мы даже дрались – кулаками, ногами, таскали друг друга за волосы. Но гораздо больнее были оскорбления; она дразнила меня так, что до сих пор обидно. Она называла меня лузершей, ничтожеством, ходячим выкидышем. А еще – подлизой, ябедой, учительской собачкой. По ее мнению, я была скучной, серой, занудной посредственностью. Олли знала, что я отличница, но она имела в виду не оценки. Она считала, что у меня нет харизмы, нет таланта.

Моя первая мучительница искусно скрывала свои атаки от родительских глаз. Когда мы ссорились, родители всегда говорили: нам все равно, кто начал, сами разберитесь. А что там было разбираться, если это она слопала мой десерт, оставила мои любимые фломастеры лежать без колпачков, чтобы они засохли, и обезглавила моих кукол? Каждый год в мой день рождения она отпихивала меня от торта и сама задувала свечи. Родители со смехом журили ее: «Ну Олли!!!» Отец заново зажигал свечи, но теперь уже я отказывалась задувать их и загадывать желание. Маленькие восковые столбики растекались по торту, меня ругали за упрямство, и опять я была плохой, хотя это Олли оттолкнула меня и украла мое желание.

Во время одного из обысков, которые я иногда проводила в комнате родителей, я наткнулась на завалившуюся за мамин письменный стол папку-гармошку. На отделении «А» роскошным маминым почерком с вычурными завитушками было написано мое полное имя: Эми Клэр Шред. Внутри оказался целый архив. Мое свидетельство социального страхования с числами, разделенными черточками, как в азбуке Морзе. Мое свидетельство о рождении с указанием времени появления на свет – шесть утра – и веса – пять фунтов восемь унций[2]. Врачи сказали родителям, что будь во мне на одну унцию меньше – и меня положили бы в инкубатор. Грелась бы в микроволновке, как гамбургер, говорил отец, и этот образ потом превратился в прозвище Пышка. Тем более что я так толком и не выросла: всего пять футов в высоту и сто фунтов веса[3]. Когда я жаловалась на свои размеры, мама в утешение говорила, что лучшие вещи присылают в маленьких коробочках. Но я-то знала, что лучшие вещи присылают в больших упаковках, и все они достаются моей сестре.

Там же я нашла свой табель успеваемости за начальную школу. Развернув его, я полюбовалась на стройную колонку отличных оценок на правой стороне. Споткнулась я на разделе личностного развития и социальных навыков. Несправедливо и обидно до слез. Я страстно мечтала проявить себя, но была тем самым тощим, нескладным, очкастым солдатом, которого убивают в первой же перестрелке в каждом фильме про войну. Меня оттесняли от столиков в кафе; я держалась в сторонке на игровой площадке. Про меня написали, что я социально ограниченный интроверт.

Я заглянула в секцию на букву «О» и обнаружила отчеты об успеваемости Олли, перехваченные резинкой. Просмотрев все, я убедилась, что ее оценки были ужасными. Даже по основам здоровья! Воспылав негодованием младшей сестры, я побежала к маме. Вот оно, у меня на руках: доказательство, что Олли пользуется незаслуженной любовью! Но мама отругала меня за шпионаж и сказала, что успеваемость сестры меня не касается. Как могла моя мать, так требовательно относившаяся ко мне, мириться с ее плохими отметками?

В старших классах стало очевидно, что у Олли проблемы с вниманием. Ее мозг работал хаотично, как пинбольный автомат. Она не могла ни дочитать книгу, ни дописать сочинение. Не воспринимала ни карты, ни указатели. И тесты она сдавала так же, как ориентировалась в окружающей обстановке – интуитивно. Когда я пожаловалась на несправедливость таких двойных стандартов по отношению к нам, мать добила меня жестокой фразой: «А кто обещал, что жизнь будет справедливой?»

Когда мы учились в шестом классе, у одного нашего одноклассника обнаружили лейкемию. Он играл на кларнете в духовом оркестре, и я помню, каким маленьким он казался на параде: форменная шапка, как у игрушечного солдатика, все время съезжала на лоб. За несколько месяцев его тело исхудало, кожа стала зеленовато-серой, а потом он исчез. В память о нем наш класс посадил дерево. На посвященной этому церемонии школьный дворник пел под гитару фальцетом «Where Have All the Flowers Gone»[4]. Он был в белой рубашке, синем жилете и своих обычных уборщицких брюках. Мы до этого знать не знали, что он играет на гитаре и поет, и было как-то чудно́.

В тот же вечер я постучала в дверь комнаты Олли.

– Войдите.

За несколько дней до того она уходила на тренировку по легкой атлетике, а я порылась в ее комоде и нашла пачку таблеток.

– Ты что, болеешь? – начала я разговор.

– О чем ты? – раздраженно спросила она в ответ.

– Я нашла у тебя таблетки, – созналась я.

– Какие таблетки?

– Те, что в комоде.

– Что ты делала в моей комнате? – Олли ухватила меня за шею.

Я замешкалась с ответом. Я не умела лгать, как она. У меня была скорее другая проблема: я говорила слишком много правды. Отвечая на любой вопрос, я говорила намного больше, чем требовалось. Сестру и это раздражало. Иногда и маму тоже. «Милая, давай уже, закругляйся», – повторяла она в таких случаях. Или: «Эми, переходи к делу, пожалуйста». Тогда я пробовала молчать или отвечать коротко и односложно; но моего терпения хватало ненадолго.

У меня не было никаких оснований заходить в комнату Олли, не говоря уж о том, чтобы рыться в ее комоде. Я знала, что мне грозит наказание, долгое и унизительное. И все-таки я шпионила за сестрой и изучала ее. Меня интересовали самые мелкие подробности ее жизни: серебряное колечко на среднем пальце ноги, черный лак для ногтей и то, как она может говорить, чистя при этом зубы зубной нитью. В старших классах Олли всегда первой узнавала о новых направлениях в моде и в музыке. Она разбиралась в итальянских режиссерах и французских сигаретах. Она вела дневник в большой общей тетради. Летом сестра носила панаму, а зимой берет. Она часто включала песню Дэвида Боуи Heroes[5] – так, словно это был ее личный гимн.

– Не смей лазить в моих шмотках! – Оливия продолжала держать меня за шею. – Поняла?

– Ты не умираешь? – спросила я, вырываясь. У меня из головы не выходил покойный одноклассник.

– Да с какого перепугу?

– Эти таблетки…

– О господи! – Оливия рухнула обратно на кровать. – Какая же ты идиотка…

Мама начала замечать проблемы с Олли во время обычной поездки на машине домой от зубного врача. На многие годы этот день стал для нее датой, когда моя сестра «преобразилась». Олли тогда было пятнадцать, мне одиннадцать. Это было примерно через год после того, как она врезалась в окно, и, по моему скромному мнению, преобразилась она еще раньше. Она давно начала нарушать главные правила семьи Шред: не убирала за собой посуду, не застилала постель, не выносила мусор. Она не смотрела вместе с нами любимые семейные телепередачи, а в одиночестве слушала музыку в своей подвальной комнате. До того мы с сестрой считали подвальный этаж, где водились пауки и мыши и отвратительно пахло серой, подземным миром, полным ужасов. Я не могла понять, почему она перебралась в это нежилое помещение, притащив туда с чердака затхлый матрас. Олли устроила себе там логово, этакую психоделическую пещеру, покрасив стены в черный цвет и установив ультрафиолетовую лампу, от которой белые пятна начинали зловеще светиться.

– Это мой дом, а в черный цвет стены не красят! – возмутилась мать, увидев, что она натворила.

– Это моя комната, в какой хочу, в такой и крашу! – заорала Олли в ответ.

Она стала капризной, у нее болели зубы от манипуляций ортодонта. Брекеты скоро должны были снять, но она не упускала возможности выставить свои страдания напоказ. Хотя она была одной из тех редких на Земле девочек, чью красоту брекеты не портили. Мне вскоре предстояло носить свои, и уж меня-то точно ждали прозвища типа Железный Рот, Рельсы и Плоскогубцы. Будучи от природы более терпеливой, я решила не есть в школе. Один мальчик из нашего класса, Роджер Коффин, ел в брекетах яичный салат и стал мишенью для насмешек. И не только для насмешек – главный задира в классе Рикки Теста во время игры в «Четыре угла» подхватил мяч и запустил его, как пушечное ядро, в грудь Роджеру. Тот упал спиной на цемент и долго не вставал. Мальчики на площадке смеялись, и девочки, стоявшие там полукругом, тоже. Прошло несколько секунд, а Роджер все не шевелился. Тогда я совершила, наверное, последний смелый поступок в своей жизни: подошла проверить, жив ли он. Отдышавшись, он сел, затем вскочил на ноги. Заметив меня рядом, он произнес громко, чтобы все слышали: «Поешь говна, Шред!» Потом побежал к парковке и скрылся в лесу.

По дороге домой от ортодонта Олли снова заговорила о выступлении Эрика Клэптона в большом концертном зале. Несколько месяцев с того момента, как билеты поступили в продажу, она донимала мать просьбами отпустить ее на это шоу. Мама держалась стойко: это исключено. Но в тот день как раз должен был состояться концерт, и Олли не отставала.

– Все мои друзья идут… – ныла она.

– Да хоть царица Савская пусть идет, мне все равно, – отвечала мать.

– Он выступит в Нью-Хейвене всего один раз…

– Сегодня в школе выпускной вечер.

– Ну и что?

– С выпускных вечеров не уходят на концерты.

– Ты хоть знаешь, кто такой Эрик Клэптон?

– Все, я сказала!

И вот тогда у Олли вырвалось:

– Хер ты мне помешаешь!

Никогда это запретное бранное слово не звучало раньше в нашей семье. Мама резко свернула на обочину и велела Олли выйти из машины.

– Что-что?

– Вылезай!

– И что, мне пешком домой идти?

До дома оставалось не больше мили, но раньше мама не совершала таких неожиданных поступков; она стиснула руль руками.

– Оливия, выходи.

– Ты что, серьезно?

Олли принялась массировать свой больной рот, очевидно, надеясь разжалобить маму, но при этом внутренне перестраивалась. Она привыкла добиваться своего, вопрос был только в том, чтобы найти правильный подход. Отца она могла победить, лишь слегка надувшись; но с мамой такой номер не проходил. Мама считала, что люди слишком балуют Олли, многое прощают ей за красоту. Действительно, Олли рано научилась управлять окружающими. В супермаркете незнакомые люди умилялись малышке с голубыми глазами и светлыми локонами, сидевшей в продуктовой тележке, и сюсюкали с ней. Кассир в банке угощал ее леденцами, мужчина в обувном магазине скручивал для нее из длинных тонких воздушных шаров разных животных. Позже, когда мы ездили в Нью-Йорк на концерт или в музей, люди принимали ее за популярную актрису. Как-то раз один мужчина дал маме свою визитку и сказал, что может устроить Олли на работу моделью. Кроме того, мама считала, что Олли слишком просто даются победы. Когда та в старшей школе начала заниматься бегом, она легко преодолевала препятствия и побеждала в гонках; она была тем героем-победителем, которого триумфально несут на плечах товарищи по команде.

– Оливия, быстрей!

– Ну, хорошо… – произнесла Олли.

Она не торопясь вылезла из машины и хлопнула дверцей. Закатное солнце красиво освещало ее силуэт. Мне была хорошо знакома эта ее поза: плечи вперед, руки на пояс. Не добившись своего, Олли всегда делала вид, будто вовсе и не хотела этого. Ее невозможно было победить.

Я тут же прыгнула на переднее сиденье, нажала на все кнопки, открыла и закрыла бардачок, включила прикуриватель. Тогда мамино раздражение обратилось на меня.

– Что ты так обрадовалась?

То был знак, и совсем не вопросительный. Прикуриватель выскочил, и я протянула к нему руку.

– Не трожь! – рявкнула мать. Но я уже вытащила эту штуковину, ее наконечник светился красным, напоминая Марс. – Верни на место, пока не обожглась!

Олли тогда так и не попала на концерт, но в тот день она в последний раз смирилась с отказом. После этого она начала уходить из дома тайком и, увидев, как это просто, уже не останавливалась.

2

Олли терпеть не могла загородный клуб «Раннинг Брук». Ей не нравились там ни еда, ни дресс-код, ни завсегдатаи, которых она считала лицемерными снобами. Прежде чем раз и навсегда отказаться туда ездить, она поучаствовала в соревнованиях по плаванию, ежегодно проводившихся в клубе в День труда. В вольном стиле и баттерфляе ей не было равных, она рассекала воду как дельфин. Победители имели право сколько угодно есть в летней закусочной, готовившейся к закрытию. Как сейчас помню: Олли стоит у прилавка в полотенце, свободно повязанном на бедрах, с ее волнистых волос стекает вода, а она заказывает поочередно все, что есть в меню, пробует и отдает собравшимся вокруг детям; те ее боготворили.

Мне нравились все эти ритуалы, связанные с поездкой в клуб и начинавшиеся уже на полукруглой подъездной дорожке: старшеклассник в белоснежной рубашке подходил, чтобы припарковать нашу машину, и папа совал ему в руку доллар так естественно, словно передавал эстафетную палочку. Интерьер клуба напоминал круизный лайнер с леерами, поручнями и круглыми иллюминаторами. Детям брали безалкогольные коктейли и мороженое в фигурных чашках в форме тюльпанов. Вечер воскресенья наша семья проводила вместе; обычно мы сидели за столиком с видом на площадку для гольфа – изумрудное одеяло, постепенно таявшее в сумерках.

Избавившись наконец от брекетов, Олли снизошла до участия в этом семейном мероприятии. Мама шутливо приглашала ее поехать и похвастаться новой улыбкой, но Олли это не интересовало. Она согласилась, только чтобы порадовать нашего папу. Почти каждую неделю он играл в клубе в гольф и в карты, и ему было очень приятно показать своих «девчонок».

В тот вечер в одном из редких порывов сестринской любви Олли предложила мне вместе сходить в дамскую комнату. Там пахло розой и цитрусовыми, а на столике были выложены всякие женские аксессуары, в том числе корзинка с тампонами и прокладками, которые меня смущали: такие личные вещи, а лежат совершенно открыто. Олли любила хулиганить в дамской комнате: трясти аэрозольными баллончиками и рисовать лаком для волос граффити на зеркалах. Или обливалась духами, пшикая резиновыми грушами на флаконах так энергично, словно мерила себе давление. Один раз она запела во весь голос «I Feel Pretty»[6] из «Вестсайдской истории» и начала неистово хлопать дверями кабинок. Потом вошла какая-то женщина, и мы обе покатились со смеху. Ради таких моментов стоило жить!

А тогда, не дойдя до дамской комнаты, она задержалась у двери с табличкой «Вход запрещен». Мы, наверное, сто раз проходили мимо нее, но теперь Олли взялась за ручку: дверь оказалась не заперта.

– Давай заглянем, – шепнула она. Но я не смогла сделать и шага. – Как хочешь! – И Олли исчезла за дверью. Она никогда не давала второго шанса.

Я дошла до туалетной комнаты и подождала там, глядя на женщин, которые подкрашивали губы и поправляли прически перед зеркалом. «Почему я не пошла с Олли?» – спрашивала я себя. В самом деле, что страшного может быть там, за этой дверью?

К моему облегчению, когда я вернулась в кафе, Олли уже сидела за общим столом. Ее не забросили на далекую планету и не затолкали в багажник автомобиля. Младший официант, наливая воду нам в стаканы, бросил что-то Олли на колени, но она схватила это так быстро, что я не успела подсмотреть. У меня не было доступа в мир сестры. Она была смелой и безрассудной. Она спала голой, а я – в пижаме поверх белья. Она двумя пальцами расковыривала авокадо и отправляла мякоть в рот. Олли бесстрашно ныряла со скалы в водохранилище, могла вскочить на лошадь и умчаться в лес. Олли была та еще девчонка. Пацанка, сорвиголова и все такое. Вот только тогда еще никто не понимал, что она вообще без тормозов.

Когда мы ехали домой, Олли показала мне подарок того парня: кольцо, сделанное из старинной вилки. Дверь оказалась служебным входом на кухню, и Олли похвасталась, что целовалась с тем официантом в холодильной камере. Парень скоро начал названивать на наш домашний телефон, но Олли не отвечала на его звонки, хотя колечко носила на указательном пальце. Многим оно понравилось, и все очень удивлялись, узнав, что оно сделано из вилки. Позже стало известно, что парень бросил колледж по причине депрессии, а еще через несколько месяцев повесился в том самом холодильнике. О его самоубийстве много говорили, и когда это известие дошло до нашей семьи, я думала, что Олли сильно расстроится, но на нее, судя по всему, это не произвело никакого впечатления.

К седьмому классу за мной окончательно закрепился статус изгоя. Одноклассники словно сговорились летом явиться в школу в джинсах, а вместо ланч-боксов принести бумажные пакеты. А я в тот день надела фиолетовое платье с белыми колготками и готовилась шикануть ланч-боксом с картинками из «Затерянных в космосе». Поняв, что выгляжу на общем фоне как маленькая, я прибежала из школы домой с ревом и, срывая обложки с учебников, кричала маме:

– Мне нужны коричневые бумажные пакеты! Мне нужны джинсы! В них весь класс ходит!

– Зайка, – ответила мать, – я же учила тебя не быть конформисткой.

Следовать за толпой, быть «овцой» она считала самым отвратительным на свете. Так поступали немцы, говорила она в качестве пояснения. Но я не собиралась отправлять евреев на тот свет, я всего лишь хотела вписаться в коллектив. Я слишком поздно поняла, что моим главным преступлением в глазах одноклассников было то, что я поднимала руку на уроке слишком часто, отвечала слишком уверенно и всегда правильно. По-моему, даже учителям надоело вызывать меня в ситуациях, когда больше никто не изъявлял желания ответить. Некоторые мальчики, проходя мимо меня в коридоре, тянули руку вверх, изображая рьяного ученика, и издавали при этом звуки шимпанзе: «у-у, у-у, у-у!». Но я же никогда так не делала. Я поднимала руку прямо вверх на сгибе локтя и чинно помахивала ею, чуть согнув ладонь чашечкой, давая учителю знак без всяких звуковых эффектов. Когда я жаловалась дома маме, та отвечала: «Всезнаек никто не любит».

В седьмом и восьмом классах моим убежищем стала библиотека. Библиотекарша мисс Брин откладывала для меня книги: биографии Ньютона и Кеплера, теоремы и головоломки. В день выпускного я принесла ей подарок. Мисс Брин захотела открыть его при мне и пригласила меня в свой кабинет. После того как один из учителей физкультуры приставал в подсобке к футболистке, кабинеты учителей были для нас запретной зоной, но мисс Брин настаивала:

– Только попрощаемся!

У нее в кабинете стоял диван, покрытый бордовым бархатом, а стены были увешаны фотографиями ее кумиров: Иоганна Гутенберга, Томаса Эдисона, братьев Райт, Альберта Эйнштейна. Мисс Брин, как и я, любила науку, и ей, по ее собственному признанию, трудно приходилось в школьные годы; она узнала себя во мне. Она с гордостью сообщила, что теперь у нее есть собственная квартира, с микроволновкой и холодильником, который выдает лед прямо из дверки. Потом она призналась, что у нее есть мужчина, он на двадцать лет старше; как, по-моему, плохо ли это? Я понятия не имела, что ей ответить.

Мисс Брин была полной противоположностью моей матери: та открывала подарки неторопливо, разглядывала их, по-птичьи наклоняя голову в разные стороны, словно решала, понравится ли ей червячок. Мисс Брин сразу же сорвала ленту и разорвала упаковку. Увидев стопку платочков, она захлопала в ладоши и прижала их к груди.

– Я их обожаю. Спасибо!

Затем она обняла меня так крепко, что застежка ее джинсового комбинезона врезалась мне в щеку. Потом мисс Брин попросила меня подождать минутку: она тоже для меня кое-что приготовила. Подарок оказался книгой, явно наспех завернутой в бумагу.

– Открывай скорей! – Мисс Брин опустилась на диван. Бумага развернулась единым куском, как оригами.

Книга называлась «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей». Человек на обложке, Дейл Карнеги, своими коротко стриженными волосами и очками в узкой проволочной оправе напомнил мне доктора Менгеле, а идея показалась абсурдной. Влиять на людей? Я не могла никого заставить хотя бы посидеть со мной за одним столом в школьной столовой. Мое доверие к мисс Брин было подорвано; я поняла, что она, как и моя мать, считает меня недоделанной.

* * *

Играть в бридж я научилась летом между средней и старшей школой, наблюдая по понедельникам, как играет мама. Я помогала ей устанавливать карточный стол на тонких ножках, насыпать конфеты в хрустальные вазы и аккуратно выкладывать на красивое блюдо торт от Entenmann’s. У бриджа свой язык и своя логика, и я быстро разобралась в правилах. Потом мама узнала, что в местном колледже есть свой бридж-клуб, и я стала играть там по субботам. Студенты колледжа поначалу сомневались, стоит ли меня принимать, но увидев, как хорошо я играю, они даже принялись соревноваться за право поиграть со мной. Мне бы хотелось такого отношения и от сестры, но игра с Олли всегда заканчивалась плохо. Если я начинала выигрывать, она жульничала, меняла правила или уходила, подчас как бы нечаянно опрокинув столик и оставив меня собирать карты с пола.

Когда наша команда участвовала в первенстве штата по бриджу, который проходил в конференц-центре в Хартфорде, я встретила там много ровесников, интересовавшихся математикой и вообще наукой. Я надеялась, что мы все будем на равных, но иерархия выстроилась быстро. На вершине пирамиды был мальчик по имени Кинг. Большинство ребят пили пиво, а он потягивал бренди из серебряной фляжки, которую держал в заднем кармане джинсов. У него были черные волосы до плеч с вдовьим мыском на лбу, и от этого он был похож на британца. Он носил пыльник и кожаные перчатки без пальцев, даже за столом для бриджа. Я здорово запала на него тогда.

На второй день соревнований Кинг позвал меня прогуляться. Мы поднялись по лестнице с черного хода. Снизу доносился лязг кастрюль и подносов на кухне и запах жареной рыбы.

– Сьюзен – богатая сучка, – сообщил Кинг. Все знали, что они с Сьюзен год назад перепихнулись, но сейчас она от него бегает. Он достал из кармана куртки пакетик M&M’s с арахисом.

– Она вроде довольно умная. – Понятия не имею, почему я за нее вступилась.

– А-а, строит из себя недотрогу… – Он подбросил вверх конфетку и поймал ее ртом. – Все равно у меня есть другая подружка.

Потом Кинг сказал, что психиатр прописал ему препарат от гиперактивности, но большая часть таблеток отправляются прямиком в унитаз.

– Спасибо, конечно, но мне еще нужен мой мозг… – Он объяснил, что умеет определять, какие карты у кого на руках, без телепатии и рентгена, просто потому, что быстро просчитывает варианты. А лекарство ему мешает. Я никак не могла оторвать взгляд от его колена, торчавшего из дыры в джинсах.

Кинг бросил мне конфетку M&M’s, и я подпрыгнула за ней, как тюлень за куском рыбы. Драже попало мне в лицо, отскочило и упало на пол.

– Надо вот так, Шред, – усмехнулся Кинг и взял меня за голову своими огромными руками. Ощущения были настолько сильными, что я не выдержала и дернулась назад.

– Ого, спокойно, девочка, – произнес он, словно я была жеребенком, которого он пытался укротить. – Расслабься.

Он откинул мне голову назад, как это делала сотрудница салона красоты перед мытьем волос, и я почувствовала, как мое горло беззащитно обнажилось.

– Фокус в том, чтобы не спускать глаз с конфеты. – Кинг бросил мне еще одну, и я снова дернула головой. На этот раз драже попало мне в ухо и скатилось вниз по лестнице. Внезапно настроение у Кинга переменилось, он сунул пакет обратно в карман и собрался уходить. Мне ужасно хотелось, чтобы он дал мне еще один шанс. Было ощущение, что я упустила какую-то возможность, которая дается раз в жизни, хотя я не представляла себе, в чем она заключалась. В тот же вечер я подсмотрела, как Кинг и Сьюзен целовались в коридоре.

Олли появилась в гостиной в черных форменных сапогах, зашнурованных до колен, и изящном желтом сарафанчике с узором из крошечных ромашек. Мы собирались отметить мамин сорок первый день рождения в китайском ресторане «Золотая дверь», куда ходили по особым случаям.

– Это что такое?

– Это «Док Мартенс»!

– Какие-то фашистские сапоги!

– Ну мам!

– Ты не пойдешь в этом в ресторан!

В то время Олли начала закупаться в «Гудвил» и комиссионных магазинах. Она раздобыла в «Армии спасения» замшевую куртку с бахромой, по которой мне нравилось проводить пальцами. Когда мама сказала, что подержанная одежда – удел малоимущих, Олли тут же обвинила ее в презрении к беднякам. «Я не презираю бедных; как ты можешь так говорить? – искренне удивилась мама. – Просто не понимаю, зачем покупать подержанную одежду, если можешь купить новую».

– Где ты их взяла? – продолжила она допрос.

– Подруга дала.

– Что за подруга?

– Из спортклуба.

Я почти не сомневалась, что Олли стащила эти сапоги в магазине. Где-то за месяц до этого она завела меня в свою комнату, сняла куртку и показала две пластинки, засунутые сзади под джинсы. Олли ужасно гордилась тем, что смогла их пронести.

– Ты не боишься, что тебя поймают? – удивилась я.

– Нет, это драйв!

– А камеры наблюдения?

Олли ответила, что не каждому дано быть вором. Ей вообще нравились преступники из фильмов: Бутч Кэссиди и Сандэнс Кид, Бонни и Клайд, но больше всего – мошеннический дуэт отца и дочери в фильме «Бумажная луна». Впоследствии, когда ее все-таки ловили на краже в магазине или задерживали за хулиганство, она называлась именем Эдди Логгинс, которую играла десятилетняя Татум О’Нил. Я как-то читала книгу о преступниках и о том, как ФБР определяет, когда люди лгут. Чаще всего они при этом суетятся, поправляют одежду или прическу и уклоняются от зрительного контакта. А тот, кто честно излагает факты, якобы охотно смотрит собеседнику в глаза. Олли все это знала с рождения и могла наврать с три короба не моргнув глазом. Одежда, альбомы, обувь, рецептурные препараты – все они были для нее только первым шагом. Потом в этом ряду появились кредитные карточки, машины, друзья друзей, парни, супруги…

В тот раз Олли наотрез отказалась сменить обувь, и мама «временно» отступилась, хотя по дороге в ресторан обе сидели в машине насупившись. В ресторане был пруд с рыбками кои, а перед ним лакированная табличка с надписью красными буквами, стилизованными под китайские иероглифы: «Рыбок не кормить». Шустрые ярко-оранжевые рыбешки мелькали в воде между скользкими камнями. Олли стала прыгать по этим камням, как будто играла в классики. При этом она кидала через плечо в пруд сухую лапшу, как монетки в фонтан. Ее забавляла суета рыб, бросавшихся на угощение, а я боялась, что те вот-вот всплывут брюхом кверху или хозяева нас просто выгонят. Но и в тот раз ничего плохого не случилось.

За столом мама завела разговор на самую нелюбимую для Олли тему: о необходимости подавать заявку в какой-нибудь колледж.

– А давайте просто закажем поесть, – заныла Олли.

На соревнованиях по легкой атлетике к ней проявляли интерес представители разных спортклубов. Папа хотел, чтобы Олли получала спортивную стипендию; он и сам был спортсменом колледжа. Но мама патетически вопрошала: «Какое будущее у такой спортсменки?» И отвечала: «Учительница физкультуры?» Ей очень не нравилось, чтобы ее дочь стала спортсменкой. Она мечтала о совместных походах с дочкой на балет и по магазинам, обедах в ресторанах, о покупке нового комплекта одеял с подушками, который украсил бы комнату Олли в общежитии. Мама считала, что спорт – удел мальчиков, и вслух выражала беспокойство, что Олли может «попасть в лапы к неправильным людям».

– Да кто сказал, что я вообще собираюсь куда-то поступать?

– Не придуривайся, – отрезала мать.

Олли за это время не заинтересовалась учебой ни в одном заведении; она ссылалась на то, что тренировки и соревнования по легкой атлетике отнимают у нее все свободное время. Но так прямо высказалась впервые. Не пойти в колледж?

Когда мы поели, вокруг нашего стола собрались официанты, спели «Happy Birthday» и вручили маме блюдо жареных шариков мороженого с тонкими бенгальскими огнями, из тех, что все время заново вспыхивают. Впервые в жизни Олли не захотела их задувать. Она держала что-то у себя на коленях, покачивая ногой под столом, а мы втроем продолжали дуть, пока бенгальские огни не превратились в кучку пепла. Папа подарил маме набор синих лакированных ручек и карандашей; она притворно удивилась, хотя сама его выбирала. Я подарила коробку канцелярских принадлежностей. По мнению Лоррейн Шред, отправка благодарственных писем и открыток с соболезнованиями – один из краеугольных камней цивилизации, и она похвалила нас за полезные подарки.

Олли положила перед мамой прямоугольную коробочку для ювелирных украшений, без ленточки и оберточной бумаги.

– Что это? – спросила мама с некоторым подозрением.

– Открой.

Мама потрясла коробочку возле уха.

– Открой!

Мама открыла ее: там оказался золотой теннисный браслет.

– Бог ты мой! – воскликнула мама, вынимая украшение. – Где ты его взяла?

Она надела браслет на свое тонкое запястье и полюбовалась изящным узором. Вопрос о происхождении вещицы продолжал висеть в воздухе.

– Нравится?

– Потрясающе…

Олли торжествующе улыбнулась.

Официант принес счет и четыре обернутых целлофаном печенья с предсказаниями.

– Милая, ты первая, – сказал папа.

– Ини-мини, мани-мо, – начала считалочку мама, дотрагиваясь поочередно до каждого печенья.

– Да выбирай уже, – не выдержала Олли. – Быстрей, мам.

– Не торопи ее, – произнес отец так, словно мама принимала какое-то важное решение.

– У нее же сегодня день рождения, – добавила я.

Мама выбрала печенье, разломила его пополам и прочитала предсказание вслух:

– «Не держись за то, что приходится крепко держать». Хм-м, нужно будет подумать над этим, – сказала мама.

– «Через час ты проголодаешься», – произнес папа, глядя на свое предсказание. Это была его обычная шутка, и мы, как обычно, встретили ее восторженным стоном. Прежде чем я успела выбрать себе печенье, Олли разбила одно из них кулаком и вытащила предсказание из обломков.

– «Счастье достижимо, грусть неизбежна». Чушь какая-то. – Большим и указательным пальцами Олли скатала бумажку в тоненький свиток и щелчком отправила его на пол.

– А может, уже?.. – Так отец каждый раз давал знак к окончанию вечеринки. Последнее печенье я сунула в карман, чтобы вскрыть его потом. Домой мы ехали молча. Затих даже папа, у которого всегда имелась наготове какая-нибудь шутка, чтобы заполнить неловкую паузу. Мы все подозревали, что браслет ворованный; тот вечер ознаменовал начало нашего коллективного отрицания.

В конце учебного года Олли явилась домой с татуировкой на предплечье. Так далеко в нарушении границ она еще не заходила. Мама была безутешна. Она сказала, что Олли осквернила свое прекрасное тело и ее нельзя будет похоронить на еврейском кладбище. Мой отец напомнил ей, что мы и так не принадлежим к конфессии. Наша семья настолько ассимилировалась в американском обществе, насколько возможно; мы даже ставили елку на Рождество. Мама была уверена, что татуировки делают только насильники и убийцы. Неужели Олли хочет попасть в тюрьму? Все те годы, пока Олли училась в школе, мама повторяла, как мантру: «И это тоже пройдет». Но это нарушение было непреходящим знаком отличия Олли, выставленным на всеобщее обозрение. Это был ее способ обозначить свою отдельность от нас, ее первый шаг к свободе. Слова, вытравленные на ее коже, были взяты с номерного знака автомобиля в Нью-Гэмпшире: «Живи свободным или умри».

3

Мои родители расходились медленно, как континентальные плиты Африки и Южной Америки под действием могучих подземных сил. Казалось, что силой, растаскивавшей их в разные стороны, была Олли. Мама твердила, что Олли совсем от рук отбилась: та регулярно пропускала занятия в школе, а дома за ней тянулся стойкий запах травки. Она взывала к папе о помощи, но тот недооценивал проблему, считая, что Олли вырастет из этого состояния, как дети вырастают из старой обуви.

Когда Олли исполнилось шестнадцать лет, она сдала на права. Мама сказала, что о собственной машине Олли не может быть и речи; но вскоре на нашей подъездной дорожке появился желтый «Фольксваген жук». Папа объяснил, что маме будет проще, если дочь будет ездить в школу и на тренировки самостоятельно. Олли обняла папу, прыгнула на водительское сиденье и умчалась на своей новой машине.

– Почему плохим полицейским всегда должна быть я? – возмутилась мама, стоя на подъездной дорожке.

– Ну, не в этом же дело… – оправдывался папа.

– А ты у нас все время добренький!

– Лоррейн…

– Девчонку совершенно некому приструнить.

Через пару месяцев Олли попала в аварию, и мама хотела отобрать у нее ключи, но папа вступился за дочь: «Это по неопытности, она научится». Хотя даже я знала, что Олли хранит в бардачке запас травки, папиросной бумаги и капель для глаз. Потом она начала пропускать тренировки. Сначала тренер смотрел на это сквозь пальцы и разрешал ей участвовать в соревнованиях; бегала-то она хорошо и приносила победу своей команде. Но однажды на турнире от нее так несло травой, что чьи-то родители пожаловались, и тренеру пришлось ее выгнать. Он объяснил папе, что у него не было выбора.

У Бена были длинные волосы; он водил фургон и работал в зоомагазине. У него была жизненная цель – открыть магазин серфинга и скейтбординга на Род-Айленде, где его семья проводила лето. Он окончил школу на два года раньше Олли и был потрясающе привлекательным. Он носил тяжелые ботинки и фланелевые рубашки, а когда поднимал руки вверх или подпрыгивал, чтобы поймать диск фрисби, можно было заметить ручеек темных волос, тянувшийся от пупка в джинсы. Олли любила ходить в зоомагазин после закрытия; Бен выпускал всех щенков из клеток, и они лазили у нее по всему телу. Олли как-то сказала, что это лучше, чем секс, и я с умным видом кивнула, хотя в то время еще не вполне постигла механику полового акта. (Слово «проникновение» приводило меня в ужас.)

Когда Олли сказала, что хочет позаниматься серфингом, Бен собрался в поездку: набил холодильник пивом и лимонадом, купил вяленого мяса и чипсов и записал кассету с их любимыми песнями. Мама напомнила Олли, что в эти выходные проводится тест для поступления в вузы. Олли сказала, что ей все равно.

– Это твое будущее, юная леди!

– Это твое будущее, – парировала Олли.

Вечером сестра предложила мне сто долларов, если я сдам за нее тест. Мне хотелось ей помочь, и я бы с радостью сделала это бесплатно, но побоялась, что меня разоблачат. Олли расценила мой отказ как предательство.

Мама отвезла сестру в школу на тест сама. Через полчаса ей позвонили оттуда и сообщили, что Олли исчезла: весь класс сидит, склонившись над своими работами, а ее парта пуста. Она ушла, оставив незаполненными странички с бледными продолговатыми окошками для ответов.

Папа все еще хранил спокойствие. Хотя Бен, по мнению нашей мамы, не был «подходящим парнем», было заметно, что он оказывает на Олли успокаивающее воздействие. С ним она переставала быть сердитой бунтаркой, иногда была даже ласковой.

– Раз она с ним, ничего страшного, – предположил папа.

– С чего ты взял? – фыркнула мама.

Тогда папа вызвался поехать на Род-Айленд поискать Олли.

– Думаю, это бессмысленно. – Мама обессиленно рухнула на кухонный стул, так, что ее теннисная юбка задралась, обнажив кружевное нижнее белье. Обратив взор на меня, она изрекла: – И как это ты получилась такой хорошей?

Похвала прозвучала как упрек.

Когда в воскресенье Олли не вернулась, мы вдруг обнаружили, что даже не знаем фамилию Бена. Мать начала обзванивать друзей Олли, тренера и девушек из команды по легкой атлетике. Отец хотел расклеить по всему городу объявления с фотографией, но мама отвергла это предложение: «Она не кошка какая-нибудь». Наутро мы с папой пошли в зоомагазин. Оказалось, он закрыт по понедельникам; за стеклом слышались только приглушенные повизгивания щенков.

Отец отвез меня домой к маме – ждать – а сам поехал искать Олли на заправках и в торговых центрах по всем окрестностям. В какой-то момент он остановился у школьного стадиона и залез под трибуны. Он увидел, что из кучи гниющих листьев торчит что-то белое и гладкое, и на миг вообразил, что это может быть голова Олли – что безжизненное тело его дочки валяется в мусоре под трибунами. Когда он подошел ближе, колени его подогнулись, а сердце судорожно сжалось. Умоляя богов, управляющих судьбами пропавших детей, пощадить его дочь, отец стал разгребать руками влажные листья. Там оказалась бутылка из-под отбеливателя.

Наконец, родители сдались и позвонили в полицию. Там ответили, что это частая история, через два-три дня подростки обычно являются домой, но так и быть, Олли поищут. Папа предложил нам всем успокоиться и отдохнуть, хотя это было невозможно. Вопросы, которые никто не осмеливался задать вслух, витали в воздухе. Может, Олли ловила попутку и остановила не ту машину? Может, она сейчас заперта в подвале у психопата? Может, Бен сам психопат?

Олли, как ни в чем не бывало, появилась на пороге два дня спустя. Папа был вне себя от радости, мать – вне себя от ярости. Она потребовала объяснений: Олли должна хотя бы отчитаться, где была и чем занималась.

– Ты хоть представляешь, как мы за тебя переживали?

Олли продолжала стоять молча; волосы и одежда у нее были грязными.

– Ты слышишь меня? Оливия! – повысила голос мама. – Отвечай!

– Ты закончила? – закатила глаза Олли.

– Я – закончила? Милая моя, я еще даже не начинала! – От гнева мама вся напряглась, вытянувшись как штык. Олли протиснулась мимо нее и направилась в свой подвал. Мама повернулась к отцу: – Сделай что-нибудь!

– Давай остынем, – ответил тот. – Оставим ее в покое.

– Как ты можешь вставать на ее сторону!

– Родная, я не встаю на ее сторону, но допросом ты ничего не добьешься.

После ужина папа положил на тарелку свиных отбивных, кукурузы и салата, подошел к двери Олли и тихонько постучал.

– Олли?

Ответа не было.

– Олли-олли-оксен-фри…[7]

Молчание.

До сих пор не понимаю, что себе думал папа о поведении Олли, почему он вступался за нее тогда, да и на протяжении всей жизни. Все мы в глубине души признавали, что боимся ее, хоть и не говорили об этом вслух. Причины для опасения имелись: в ответ на любой вызов Олли впадала в одно из двух состояний – ярость или апатию. Когда папа вернулся с ужином Олли на кухню, мама хмуро загружала тарелки в посудомоечную машину. Забрав у него тарелку, она не стала заворачивать ее в фольгу, а вывалила содержимое в мусорное ведро.

– Я не собираюсь так жить, – произнесла она.

– Что ты такое говоришь?

– Пора подумать о школе-интернате.

– Она же еще ребенок, – сказал папа.

– Ты сам-то понимаешь, что несешь?

Я вышла с кухни, не дожидаясь, что ответит отец.

Мне было страшновато спускаться в подвал, но еще больше стыдно перед сестрой, что я не сдала за нее тест, и я решила узнать, злится ли она на меня еще или нет.

Я осторожно постучала.

– Олли?

– Что?

– Можно войти?

Она успела помыться и, завернувшись в полотенце, слушала свой любимый с недавних пор альбом «Dark Side of the Moon» группы «Пинк Флойд». На обложке была изображена треугольная призма, преломлявшая луч света в радугу.

– Ты на меня еще сердишься?

На полу стояла коробка с солеными ирисками. Олли подтолкнула ее ко мне ногой.

Директор школы вызвал родителей и сообщил им, что из-за плохих оценок и пропусков занятий Олли придется остаться на второй год; а еще он настоятельно рекомендовал отправить ее на психиатрическое обследование. Узнав, что она не закончит школу вместе со своим классом, Олли взорвалась:

– Да хер там!

В ее речи теперь нередко проскальзывали бранные слова.

– Это уже не тебе решать, – ответила мама.

– Никто меня не сможет заставить!

– Оливия, у тебя нет выбора.

– Ну, хотя бы Бен меня любит…

– Родная, мы тебя любим, – сказал папа.

– Тогда зачем вы так со мной поступаете? – воскликнула Олли, хватая ключи. Это был ее классический трюк: заставить других чувствовать себя виноватыми в том, что она сама натворила.

В тот вечер я на автопилоте накрыла стол на четверых, хотя ужинали мы теперь чаще всего втроем.

– Они просто делают ее крайней, чтобы другим неповадно было, – произнес отец, отодвигая тарелку, словно в знак того, как трудно ему переварить происходящее.

– А из команды тоже ни за что выгнали? – напомнила мама, знавшая, как сильно его задел тот случай.

– Угу, хорошо им теперь? – Без Олли команда опустилась в самый конец турнирной таблицы. – Надеюсь, они довольны.

– Не в этом дело. Она вела себя неправильно.

– Можно было просто отстранить разок от соревнований, вот и все.

– И к чему ты клонишь? Что должна думать Эми? Что принимать наркотики – это нормально? – вопрошала мать, используя меня как аргумент, молчаливый и даже глухой.

– Лоррейн, это всего лишь травка…

– Это наркотик!

Мать вскочила из-за стола, метнула тарелку, как диск фрисби, в раковину и бросилась вон из кухни.

– Ну, успокойся, пожалуйста. – Папа поймал ее за руку.

– А ты, я смотрю, спокоен и счастлив, да?

– Да нет, же, родная, но ты слишком разнервничалась.

– Твою дочь выперли из школы! Она принимает наркотики!

– Она не первый ребенок, который попробовал покурить…

Мать сердито посмотрела на него, потом перевела взгляд на меня.

– Хорошенький разговор при ребенке!

* * *

Зная, что Олли никогда не согласится пойти к психиатру по доброй воле, мама вытащила ее из дома под каким-то надуманным предлогом. Мне было совестно, что я не предупредила сестру.

– Не смей трогать мои шмотки! – крикнула Олли, когда они выезжали из гаража.

Едва машина скрылась из виду, я приготовила все необходимое для одной из моих любимых игр – «Сапожник». У папы была электрическая машинка для чистки обуви – такая капсула, похожая на пушистую гусеницу; касаясь щетиной ботинка, она жужжала, как циркулярная пила. Она меня просто завораживала. Отец говорил, что эта машинка разок чуть не оторвала ему палец, и велел не трогать ее. В отличие от Олли, мне этого было достаточно. Я не из тех детей, кто норовит потрогать горячую плиту или постоять на карнизе. Я надела старый фартук, разложила кремы для обуви, выстроила в рядок папину обувь и принялась «чистить» ее, хотя больше изображала усердие, конечно. Да, в четырнадцать лет поздновато предаваться таким фантазиям, но знакомые маленькие миры, которыми я управляла, меня успокаивали.

Оставшись дома одна, я сделала то, чего никогда не делала: щелкнула манившим меня серебристым выключателем. Машинка зажужжала, щетинки быстро завертелись. Я еще раз нажала выключатель, и щетка с приятным щелчком затихла, постепенно замедлив вращение до полной остановки. Сделав так еще несколько раз, я приложила крутящиеся щетинки к одному из отцовских ботинок: тусклая кожа на нем засверкала. Довольная результатом, я нагнулась за кремом для обуви, и машинка внезапно ухватила клок моих волос. С нахлынувшей тошнотой я почувствовала, как от моей головы отрывается кожа. Из глаз брызнули слезы, я попыталась вырваться. Потом машинка издала визг, похожий на звук скользящих по асфальту шин, и чудесным образом отключилась. В нос ударил тошнотворный сернистый запах горящих волос, и меня чуть не вырвало.

Волосы туго накрутились на ось, как шнур на катушку, и освободиться можно было только срезав их. Изогнувшись, я дотянулась до ящичка отцовской тумбочки и принялась шарить там вслепую, надеясь отыскать какие-нибудь ножницы. Мне попались щипчики для ногтей на ногах; я лихорадочно кромсала ими волосы, пока не освободилась. Если бы Олли это видела, она бы смеялась до упаду. В каком-то мультфильме я видела такой забавный эпизод с волосами. А теперь держала в руке клочок собственного скальпа. Кровавое пятнышко на голове, бывшее поначалу размером с маленькую монетку, растеклось до размера серебряного доллара.

Паника стихала, а боль усиливалась. Я быстро убрала всю обувь, кремы и щетки, отчаянно пытаясь скрыть все улики, как будто заметала следы на месте преступления. Я распутала тот клок волос, который намотался на ось машинки, завернула его в салфетку и зарыла в мусорном баке на улице. Проверяя пределы собственного терпения, я потрогала больное место на голове и хладнокровно взглянула на оставшуюся на пальцах жидкую кровь. Потом я раздвинула волосы, рассмотрела рану в мамином увеличивающем зеркальце и промокнула кровь ватным тампоном. Увидев, как быстро пропитываются волокна, я чуть не потеряла сознание.

Боясь упасть, я опустилась на пол ванной. Не знаю, сколько я там просидела, но когда встала, на коврике осталось пятно крови, поэтому я скатала его и спрятала под кровать. Чтобы скрыть проплешину, я зачесала волосы набок и закрепила их заколкой, которую нашла в старой спальне Олли. С тех пор, как она перебазировалась в подвал, никто в этой комнате почти ничего не трогал. Оставленные на столе ножницы так и лежали раскрытыми, как девочка с раскинутыми ногами.

Наши с сестрой комнаты, с общей ванной посередине, были очень похожи: обои одинакового цвета и мебель с такой же отделкой, одинаковые покрывала и наволочки. У кровати Олли был старомодный балдахин, который мне очень нравился, а ей больше нравилась моя кровать в виде саней. Она прыгала в этот воображаемый экипаж, хватала воображаемые вожжи и удирала от погони, ограбив банк и убив кассира. В детстве мы носились из одной комнаты в другую; во всех играх Олли всегда брала на себя доминирующую роль. Только позже я осознала, сколько садизма было в наших развлечениях: я играла Любопытного Джорджа, а Олли была Человеком в Желтой Шляпе[8]. Она загоняла меня под корзину и сидела на ней, а я вопила, чтобы меня выпустили. А еще Олли играла убийцу Билла Сайкса из «Оливера и компании» и гонялась за мной по всему дому с кухонным ножом. Я запиралась от нее в ванной, а она грозила мне, просунув лезвие под дверь. Но я продолжала с ней в это играть.

Вернувшись домой после визита к психиатру, Олли ураганом пролетела по дому, сунула в рюкзачок какую-то одежду и умчалась к Бену.

– Все прошло хорошо, – сообщила мать без своего обычного сарказма.

Стоя у шкафа в прихожей, она бросила на меня через плечо такой взгляд, каким на дороге проверяют, не приближается ли сбоку машина.

– Что-то изменилось? – Теперь она окинула меня с головы до ног тем пронзительным взглядом, с которым проверяла, помыла ли я за ушами и почистила ли зубы.

Я ужасно боялась, что она разглядит пятно под волосами, но мама была слишком раздражена после поездки.

– Не знаю, Эми, сдаюсь! – сердито произнесла она, хоть я и не предлагала ей угадать. – Мне сейчас некогда.

Вообще-то, я любила задавать родителям вопросы-загадки: сколько оленей живет на нашей планете (примерно двадцать пять миллионов); как звали шимпанзе, которого отправили на орбиту (Хэм); сколько спиц в колесе велосипеда (в среднем тридцать две).

– Я зачесала пробор по-другому, – тихо сказала я.

Мать еще раз внимательно посмотрела на мою голову и произнесла без всякого выражения:

– Это-то я вижу.

Излишне энергично гремя вешалками, она повесила пальто в шкаф и сообщила, что собирается вздремнуть.

– Просто потрясающе! – Папа выставил большой палец и прищурился, словно собирался меня нарисовать.

У меня из глаз потекли слезы.

– Правда! Мне нравится! – Папа потискал меня за плечи. – Что с тобой, Зайка?

Я ничего не ответила. Алая монета жгла голову. Отец попытался поцеловать меня в макушку, но я увернулась – боялась, что выскочит заколка. На следующий день, когда я была в школе, мама нашла под кроватью окровавленный коврик и обрадовалась, решив, что у меня наконец-то начались месячные. «Милая, тут нечего скрывать!» У меня не хватило смелости признаться, что это кровь из головы.

В апреле того же года наши родители сделали последнюю попытку поддержать видимость полноценной семьи: решили сообща съездить в столицу. Олли отказывалась ехать. К тому времени мама с папой успели понять, что заставлять ее бесполезно, поэтому подкупили, предложив отдельную комнату в мотеле – то есть мне предстояло спать на складной кровати в номере родителей. Даже после этого Олли продолжала ныть до самого отъезда. В машине она сидела отстраненно, погрузившись в свои мысли. Странно было уже то, что она отказалась от предложенных конфеток ассорти. Обычно она выхватывала у меня весь пакетик и опрокидывала себе в рот.

Центральным пунктом поездки была выставка в Смитсоновском институте «Стейбен: семьдесят лет американского стеклоделия», которую хотела посмотреть мама. Впервые она увидела стекло этой фирмы еще в детстве, когда на Всемирной выставке 1939 года, по ее словам, попала в настоящий хрустальный лес. В моем списке первым пунктом шел Национальный зоопарк; хотелось увидеть недавно прибывших из Китая гигантских панд Лин-Лин и Син-Син. Для полноты ощущений отец запланировал поездку так, чтобы она выпала на сезон цветения сакуры. Он назвал нашу поездку паломничеством, и я ждала ее с волнением, хотя старалась не показывать Олли своего нетерпения.

«Добро пожаловать в Делавэр». Мы остановились пообедать на придорожной площадке для пикников. Олли первой подошла к столикам.

– Да тут везде птичье дерьмо! – Она перебегала от столика к столику и шлепала ладонью по каждому, словно играла в «утка-утка-гусь»: – Дерьмо, дерьмо, дерьмо!

Столы были не такими грязными, какими их выставила Олли, но когда отец попытался убрать птичий помет носовым платком, он только размазал белую пасту, и стало еще хуже.

– Фу, гадость!

Мама села за один из столиков и, открыв термос с кофе, объявила, что это вполне преодолимые трудности. Пока мы разворачивали сэндвичи, Олли продолжала бродить вокруг. Я приступила к своему ритуалу снятия хлебной корки единым куском. Это было одно из моих небольших, но важных удовольствий: снять кожуру с апельсина целиком или заточить карандаш так, чтобы стружка не сломалась. Олли терпеть не могла моей обстоятельности и любимых кропотливых занятий: долгие вечера я проводила, собирая карточные домики, пазлы или цепочку из оберток от жвачек. Дело было не в недостатке терпения; просто ее ум работал быстрее и лихорадочнее моего. Иногда она начинала стучать под столом ногой, как отбойным молотком, или хрустеть суставами пальцев, словно сбрасывала излишек энергии.

Когда я добралась до сложного запекшегося края хлебной корочки, Олли выхватила у меня сэндвич, смяла его в шар и метнула в кусты.

– Выбешиваешь, зануда!

Никто из нас и слова не успел сказать; из кустов тут же взлетела целая туча ворон и набросилась на хлеб. Олли принялась кричать им в ответ:

– Кар! Кар! Кар!

В это время к стоянке подъехала еще одна семья; едва начав расстилать скатерть на загаженном столике, они услышали крик Олли и торопливо отошли подальше. Казалось, раздвинулся некий занавес, и наше семейство вновь оказалось в центре сцены, исполняя спектакль, который мы не хотели никому показывать.

Вороны опустились на землю возле парковки, и Олли кинулась туда. Она захлопала руками и громко каркнула; птицы одновременно поднялись в воздух – словно черный плащ взметнулся. Мать погнала нас к машине, а отец подобрал пакеты и фольгу и выбросил в мусорку. Прежде чем закрыть термос, он попытался напоследок глотнуть кофе, но мама махнула рукой в сторону машины: поехали быстрей. Я ждала, что она отругает Олли, но она просто велела отцу сесть за руль, и он вывел автомобиль на шоссе.

– Ма-ам! – взвыла я.

– Что о нас подумают? – услышала я в ответ.

Закутавшись с головой в свое одеяло, я тихо закипала. А Олли стала тихонько напевать строчку из песни «Пинк Флойд» о людях, проводящих жизнь в тихом отчаянии. Она, конечно, имела в виду нас, точнее меня. Ей нужен был достойный противник, а я слишком легко сдавалась, не вступая в бой, к которому она так стремилась. Но на сей раз, разозлившись на сестру как никогда, я вылезла из-под одеяла, набросилась на Олли сзади, схватила ее за волосы с обеих сторон головы и дернула изо всех сил. Она откинулась назад и взвизгнула так громко, что мой отец резко повернул руль; фургон на соседней полосе вильнул в сторону, чтобы не врезаться в нас, за ним другие: машины уворачивались, водители отчаянно сигналили. Отец потерял контроль над автомобилем, и тот вылетел с дороги. Мать закрыла глаза руками. В это время Олли вдруг вытянула ногу и дважды сильно пнула меня, сначала в живот, потом в бедро. Я согнулась пополам на полу перед задним сиденьем. Отец резко затормозил, и я ударилась головой о дверцу машины.

Мы остановились на обочине. Какой-то парень на грузовике показал нам средний палец и крикнул «мудак», проезжая мимо. Олли тоже показала ему средний палец.

– Оливия! – крикнула мама.

Отец заглушил двигатель и сидел, наклонившись вперед. На какое-то жуткое мгновение мне представилось, что он умер. Потом он выпрямился.

– Лор, ты цела?

Мама взялась за голову руками, словно проверяя, не развалилась ли та, и кивнула.

Я думала, что он спросит и нас, но вместо этого отец, перекинув локоть через спинку сиденья, сердито посмотрел на меня.

– Ты что, хочешь, чтобы мы все убились?

Голос его прозвучал так гневно, что я испугалась и на время забыла о боли и несправедливости всего происходящего. Наш папа, которого было очень нелегко разозлить, теперь был просто в ярости.

– Если вы не перестанете драться, я разворачиваюсь, и мы едем домой. Вы этого хотите?

Маме явно понравился этот ультиматум – редкое пробуждение патриархата. Все это время она ждала, когда же отец проявит инициативу и возьмет власть в свои руки.

– Оливия? Эми? Вы слышите меня?

– Да и пожалуйста, – буркнула Олли себе под нос.

– Что ты сказала?

Оливия сложила руки на груди в идеальном жесте беспечности, равнодушия и отвращения.

– А я с самого начала никуда не хотела ехать.

– Прекрасно, – произнес отец и повернул ключ зажигания. – Едем обратно.

4

«Это Учреждение» – так мы его называли. Мама говорила: «Давайте съездим в Италию, когда Олли выйдет из Этого Учреждения» или «Парковка у Этого Учреждения отвратительная». В восемнадцать лет Оливию в первый раз положили в психиатрическую лечебницу. Это было учреждение средней и долгосрочной помощи в Нью-Йорке, где пациенты лежали от трех месяцев до трех лет. По субботам родители исправно ходили туда на обязательные сеансы семейной терапии. Папа ради этого отказался от игры в гольф, мама – от дня шопинга и тенниса. Она каждый раз брала комплект выстиранной одежды, новую зубную нить (старую Олли зачем-то наматывала на руки, как боксер бинтует кулаки) и две банки чипсов «Принглс».

Медсестры обыскивали сумки посетителей; мама считала это правило излишним и «показушным». По ее мнению, конфискованные предметы – бритвы, ватные палочки, щипчики и пилки для ногтей – скорее всего, перекочевывали в сумки самих медсестер. Еще она сказала, что Олли не хочет видеть никого из знакомых, даже меня. У меня было подозрение, что мама просто не хочет, чтобы я контактировала с Олли, как будто та может меня заразить. Мне не нравилось оставаться в стороне, но и увидеть родную сестру в психушке было боязно. Перед тем как ехать в больницу, отец обнимал меня одной рукой сбоку – цеплял и притягивал, словно персонаж водевиля длинной тросточкой. Когда у меня начала расти грудь, он перестал обнимать меня по-настоящему. Стоя в дверях, я смотрела, как он медленно, словно круизный лайнер, выводит «Крайслер» из гаража на подъездную дорожку и отъезжает от дома.

Пытаясь понять, что происходит с моей сестрой, я прочитала кучу книг. На каждой обложке была изображена девушка, задумчивая брюнетка. «Дневник Алисы», «Лиза, яркая и темная», «Под стеклянным колпаком». Ни одна из героинь не была похожа на Олли. Они не прыгали в кабриолет, распустив волосы, чтобы ими поиграл ветер. Они не ныряли со скал и не выныривали на поверхность, бешено колотя по воде руками, в полной готовности прыгнуть снова.

Отсутствие Олли угнетало меня еще сильнее, чем ее присутствие. Кресло, на котором она обычно сидела; музыка, которую она громко включала; окно, в которое она вылезала холодными зимними ночами. Олли согласилась лечь в Это Учреждение только ради папы – после того как он уговорил знакомого судью не отправлять ее в тюрьму для несовершеннолетних и, соответственно, не создавать ей репутацию преступницы.

Это случилось на первой вечеринке учебного года. Олли с друзьями завалились в дом одного из них, хозяева тогда были в отъезде. Они поставили усилитель на бочку, так что стены сотрясались от басов. Когда приехала полиция, кто-то спрятался в шкафу, кто-то сбежал. Чистый адреналин, говорила потом Олли, половина веселья в этом и состояла.

«Без мусоров было скучновато».

Потом выяснилось, что пропала норковая шуба хозяйки, а также восемь ложек, выкованных в мастерской Пола Ревира[9], возможно, работы самого мастера. Стали допрашивать всех участников вечеринки. Когда полиция пришла к нам, Олли выглядела как прилежная отличница: скромно сидела между родителями, коленки вместе, ручки на коленках, великолепные волосы собраны в хвостик на затылке. На вопросы полицейских она отвечала, глядя им в глаза, казалось, совершенно искренне.

«Да, офицер, я была на той вечеринке».

«Да, сэр, меня пригласили».

«Мы с Бобби знакомы с начальной школы».

«Да, я знала, что его родители в отъезде».

«Да, на вечеринке были наркотики».

«Нет. Мне не нравятся наркотики».

«Да, я выпила две банки пива “Хейнекен”».

Пожилой полицейский, извинившись за доставляемые неудобства, попросил разрешения осмотреть комнату Олли. Полицейские вместе с папой и Оливией спустились в подвал, а я увязалась следом. В комнате Олли плакаты зловеще светились фиолетовым и зеленым, зубы Стиви Никс сияли белизной. Когда молодой полицейский включил верхний свет, взорам предстала свалка: ломаная мебель, старые зеркала, постеры, косметика, грязная одежда, горы туфель и сапог, стереосистема, беспорядочно разбросанные пластинки и обложки от них.

Старший полицейский вежливо попросил разрешения заглянуть в комод и в шкаф. Олли не возражала. Она была в тот день такой покладистой. Он выдвинул верхний ящик, достал раздвижной щуп, похожий на антенну радиоприемника, и порылся в куче трусов и бюстгальтеров. Момент был неловкий, особенно для папы. Младший полицейский посветил фонариком под кровать. Луч выхватил из полумрака валявшиеся там журналы, учебники, грязные тарелки, комки пыли, одежду. Тут Олли слегка занервничала, до того идеальный образ дал трещину.

– Ну как? Вы закончили? – спросила она чуть раздраженно.

Фонарик выключили. Папа взялся было за дверную ручку, готовясь выпроводить непрошеных гостей, но молодой полицейский подошел к кровати с другой стороны, и фонарик вновь вспыхнул, как маяк в тумане.

– Хватит, – сказал отец. – У нее ничего нет.

Олли шагнула к нему, и он приобнял ее, гордясь и защищая.

– Эх, ничего себе! – Молодой полицейский вытащил из-под кровати норковую шубу и показал ее, держа за рукав. В карманах обнаружились восемь серебряных столовых ложек Ревира стоимостью, как мы потом узнали, более шестидесяти тысяч долларов. Полицейский постарше сказал, что ему придется забрать Олли в полицию.

– А нельзя просто вернуть эти вещи владельцам? – спросил у него папа. – Мы почистим шубу…

– Увы, нет, – ответил тот с искренним сожалением в голосе. – У самого дочери.

Мать сказала, что у нее в тот день дважды прихватывало сердце: первый раз – когда у наших окон засверкали красно-синие огни, а второй – когда Олли усаживали на заднее сиденье патрульной машины.

До той вечеринки Олли исчезала из дома все чаще и на все более длительное время. С каждым таким исчезновением мои родители явно пересматривали свои представления о нормальном поведении, поскольку оно менялось на глазах. Они больше не звонили друзьям Олли, товарищам по команде, тренеру, полиции. Олли в конце концов возвращалась домой и жила по-прежнему, по-своему. На день-два запиралась в своей комнате, а ночью совершала набеги на холодильник. Однажды она оставила на столе открытую бутылку молока. Утром мать, вся дрожа от гнева, вылила содержимое в раковину. Наш дом превратился в заправочную станцию, где Олли заправлялась перед тем, как снова отправиться в путь.

Когда мамино старинное кольцо с бриллиантом, доставшееся ей от бабушки, исчезло вместе с подаренным Олли теннисным браслетом, мать уволила нашу домработницу. Но осталось подозрение: может, драгоценности взяла Олли? Отец обошел все ломбарды в радиусе шестидесяти миль. Он вернулся домой с пустыми руками и расстроенный. Он не мог выбросить из памяти увиденное в ломбардах: обручальные кольца, подарочные наручные часы, фотоаппараты, горн. Папа сказал, что ему было больно думать о том, как люди отламывают части себя, чтобы выжить. Он даже прикинул, не купить ли подставку для книг в виде пары бронзовых детских ботиночек.

– Представь, каково это – заложить вещь своего ребенка?

– Они на эти деньги покупают наркотики, – возразила мама. – Я бы не стала проливать слезы по этому поводу.

Раньше доброта и уравновешенность отца всегда помогали маме успокоиться. Теперь те же самые качества ее бесили. Ей хотелось, чтобы муж откликнулся, разделил ее эмоции, почувствовал ее негодование и разочарование. А он был убит горем, ведь его прекрасная дочурка оказалась в психушке. Отец, сколько мог, спасал Оливию, выручал ее, переводил ей деньги, переводил ее саму в другие больницы, возвращал домой.

– Как поживает твоя старшая сестра? – спросил доктор Сэлинджер.

– Отлично, – поспешно ответила за меня мать. Раньше мы с Олли всегда вместе приходили на ежегодный осмотр к нашему семейному педиатру. Доктор попросил маму подождать несколько минут в коридоре. За всю мою жизнь такого тоже не случалось.

– Нам бы надо поговорить как взрослым людям.

– А! Хорошо! – кивнула мама с наигранным весельем.

Доктор Сэлинджер носил огромные ортопедические туфли с маленькими кожаными буграми. Постукивая резиновым молоточком по моему колену, он сам слегка подпрыгивал, словно проверял свои собственные рефлексы. Мне дико хотелось рассказать ему об Этом Учреждении, о том, что натворила Олли, о том, что родители теперь все время ссорятся из-за нее и что весь наш дом наполнен отравленной атмосферой стыда и тайны.

Я чувствовала, что ему можно доверять, но мать строго-настрого запретила рассказывать кому бы то ни было о наших проблемах. К тому же я знала, что она устроит мне в машине допрос с пристрастием и я сломаюсь.

Доктор Сэлинджер спросил, веду ли я половую жизнь.

– М-м-м, нет.

– Месячные уже начались?

– Нет еще.

Он сделал несколько пометок на потертой по краям карточке.

– Как оценки, все так же на высшем уровне?

– Да.

– Друзья есть?

Я чувствовала, что он хочет услышать «да», и пошла ему навстречу. Если честно, никому нет дела до того, что ты не вписываешься в общество. Доктор пригласил маму обратно в кабинет и предложил мне выбрать в подарок плюшевую игрушку фирмы «Штайф» из огромной коллекции у него на эркере. Хотя я не была фанаткой плюшевых игрушек, я оценила реализм изделий: они были твердыми, как игольницы, с мохеровым мехом и стеклянными глазками. Мама говорила, что у игрушек этой фирмы есть знак подлинности – крохотные серебряные пуговки в ушках.

– Спасибо, – вежливо отказалась я.

– Возьми какую-нибудь, Эми! – Доктор, наверное, все-таки почувствовал, что друзей у меня нет.

Я понимала, что игрушки неодушевленные, но у меня рука не поднималась забрать одну из них из семьи.

– Спасибо, не надо.

– Ну, пожалуйста, – настаивал он. – Мне будет приятно.

Пока они с мамой разговаривали, я выбрала самую маленькую из игрушек, белую мышку, и пощупала крошечное ушко. Пуговка была на месте.

Папа наконец уговорил маму свозить меня к Олли на сеанс семейной терапии.

– Зря все это, – бросила мать, когда мы ехали в Это Учреждение. Она не хотела, чтобы я видела других пациентов – некоторые из них были «явно недееспособными».

– Они же сестры, Лор. Мы одна семья.

– У Эми есть дела поважнее.

Я, сидя позади, готовилась к предварительному тестированию в колледж.

– Доктор Саймон говорит, нужно, чтобы вся семья приезжала, – отстаивал свою позицию папа.

– Ну вот, мы все и едем… – Мама достала из сумочки тюбик помады, опустила козырек и второй раз накрасила губы.

В Этом Учреждении, проверив сумки на предмет контрабанды, нас провели в большое открытое пространство под названием Общественная комната, обставленное потрепанной мебелью. Здесь работал телевизор, негромко рекламируя ювелирные изделия. Пост медсестер был отгорожен толстыми стеклянными стенами, укрепленными проволочной сеткой. Там находился пункт выдачи лекарств, и на стене был прикреплен плакат с изображением висящего на лапах кота и надписью: «Держитесь там».

Понемногу начали прибывать другие семьи. Один из сотрудников вкатил тележку со складными стульями и расставил их широким кругом. В огромных дверях из нержавеющей стали начали по одному или по двое появляться пациенты. Мама сказала, что там находятся палаты и что Олли всегда появляется последней: ей нужно сделать из этого событие. Я вдруг испугалась, что не узнаю родную сестру или что она не узнает меня, хотя прошло всего несколько месяцев. Меня медленно, но верно охватывала паника.

Одна девочка была одета в короткие шорты и укороченный топ. На другой была футболка с отслаивающимся принтом с котом Гарфилдом. Был еще мальчик со стрижкой под горшок, в скаутской форме без нашивок и значков и в огромных кроссовках. Они расходились по кругу к своим семьям, обменивались приглушенными приветствиями и осторожными объятиями и усаживались на свои места. Наконец появилась Олли, и моя тревога утихла: сестра не изменилась. Она осталась собой. Спортивный костюм, шлепанцы, темные очки поверх красивых локонов.

– Эй, это моя заколка! Я что говорила?

Я крепко обняла ее за талию и прижалась к ее груди.

– Э, э, я тоже по тебе соскучилась.

Я чуть не разревелась.

– Где ты пропадала, Эйкорн?

Я обняла ее еще крепче.

Сестра плюхнулась на один из стульев и потянула меня на место рядом. Теперь, вблизи, я увидела, что губы у нее высохли и потрескались в уголках. Волосы у пробора были покрыты перхотью, пальцы в ободранных заусенцах, ноги грязные.

В этот момент вошли и выстроились в шеренгу терапевты и социальные работники с планшетами и картонными папками.

– Семь гномов, – шепнула мне на ухо Олли.

Последним вошел мужчина в свободных брюках и кремовой водолазке, с медальоном в форме чайного листа на золотой цепочке. Это был директор лечебницы доктор Саймон.

– Этот человек – эготист, – объявила моя мать после первого такого сеанса. Они с отцом тогда вернулись домой измотанные, купив по дороге ведерко курятины, что делалось в тех редких случаях, когда мама не готовила ужин.

– А чем эготист отличается от эгоиста? – с невинным видом спросил папа.

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, – отрезала мама.

Через несколько недель она упрекнула доктора Саймона в том, что он «пичкает» своих пациентов сильнодействующими лекарствами. Он ответил, что психиатрия – несовершенная наука, ошибки неизбежны, но лекарства облегчают страдания. Неужели она хочет, чтобы ее дочь страдала? Маме не понравился его тон, и она обвинила папу в том, что тот за нее не заступился.

– Он же разговаривал со мной как с ребенком! При тебе! Ты все слышал!

– Он просто пытался объяснить, как это работает…

– Там половина пациентов ходят как зомби!

Мама не верила, что Олли страдает. Она много раз говорила, что если бы Олли, как положено, отправили в исправительную колонию, то это пошло бы ей на пользу. Вся эта «терапия» – просто способ избавить детей из привилегированных семей от юридических последствий за правонарушения. Олли поймали на воровстве, а страдаем из-за этого теперь мы, ее близкие. А доктор Саймон к тому же был сторонником системной терапии семей. Он считал, что то, что случилось с Олли, случилось со всеми нами. И если мы хотим, чтобы ей стало лучше, мы должны разобраться в себе.

– Как он смеет! – возмущалась мама. – Как он смеет переводить стрелки на нас!

Наслушавшись маминых отзывов, я представляла себе доктора Саймона крупным и внушительным мужчиной, но он оказался довольно маленьким. Большой у него была только голова, которая все время кивала и покачивалась туда-сюда, как у китайского болванчика. Он уселся, подтянув штаны, и представился директором психиатрического отделения. Я не упустила возможности посмотреть на его промежность. Меня в то время одновременно интересовала и отталкивала мужская анатомия. Но у доктора Саймона там, похоже, вообще ничего не было; его «чинарик», как называла эту штуку Олли, полностью затерялся в складках штанов. Очередная загадка мужской анатомии, которую я не могла постичь.

Доктор Саймон внимательно оглядел весь круг, многозначительно посмотрев в глаза каждому пациенту и члену семьи. Дойдя до меня, он остановился.

– А вы?..

– Это Эми, моя младшая сестренка, – объяснила за меня Олли.

– Добро пожаловать, Эми. Позвольте вас немного озадачить. Вы знаете, почему ваша сестра сейчас здесь? Не волнуйтесь, неправильных ответов тут нет.

По своим одноклассникам я знала, что неправильных ответов бывает много, равно как и глупых вопросов.

– Эми, – повторил доктор медленно, – вы можете нам сказать, почему ваша сестра здесь оказалась?

Все взоры были устремлены на меня.

– Надеюсь, с ней все в порядке, – только и смогла выдавить я. Сотрудники лечебницы начали щелкать пальцами. Позже я узнала, что щелчки в Этом Учреждении означают высшую форму похвалы; и хором щелчков награждают только за одно – за искренность. Мой отец присоединился к этому хору, пощелкивая одной рукой, как будто отбивал ритм в джазе. Мать сидела неподвижно, скрестив руки на груди.

– Спасибо, Эми. Вы все являетесь частью этого процесса, – продолжал доктор Саймон. – Мы очень рады, что вы сегодня с нами. Мы все здесь, потому что ваши сыновья и дочери борются за свою жизнь. Некоторые из них пристрастились к наркотикам, серьезным наркотикам, некоторые отказывались от пищи, некоторые совершали безрассудные поступки. – Он сделал драматическую паузу. – Некоторые пытались покончить с собой… – Доктор помолчал, чтобы все осознали важность сказанного. – Вы нужны нам, – заключил он, – потому что семья – это динамическая система…

– Вот, он переходит к той части, в которой будет нас обвинять, – шепнула мама отцу.

Олли достала из кармана рубашки леденец и, сорвав целлофановую обертку, сунула его в рот. Она быстро втягивала и вытаскивала его, так что мне было слышно, как конфета стучит по зубам. Потом она разгрызла леденец с таким звуком, словно во рту у нее хрустнуло стекло.

Я начала подозревать, что эта система лечения Олли не поможет. Что она просто научится с ней играть. Она не стала бы злоупотреблять лекарствами или объявлять голодовку, но своим отказом подчиняться и сотрудничать она продолжала затягивать срок своего пребывания здесь. Она называла доктора Саймона настоящим Чудом Без Члена, и мне хотелось спросить, заметила ли она, что в складках его полиэстеровых брюк ничего не просматривается.

Позже в тот день нам предложили посетить комнату арт-терапии, спортзал, библиотеку и кафетерий, где бесплатно угостили кофе с печеньем. Я хотела посмотреть комнату арт-терапии.

– Я у них в черном списке, – призналась Олли. Один раз она напала на арт-терапевта, вооружившись детскими ножницами, – понарошку, как она сама сказала, – и ее отправили до конца дня в палату, лишив возможности посмотреть телевизор. – Из-за каких-то сраных детских ножниц!

На следующем занятии она нарисовала на альбомном листе гроб и написала: «Спи с покойником». На сей раз ей запретили курить.

– Вот люди! – пожаловалась Олли. – Ни хрена чувства юмора!

Доктор Саймон считал, что все замечания и жесты имеют значение, особенно шутки. Он утверждал, что люди прибегают к юмору, чтобы отвлечься от боли. Олли говорила, что это все чушь, но мне это показалось правдой. А мама полагала, что все в лечебнице делается исключительно для показухи.

Рисунки пациентов были развешаны по всему кабинету арт-терапии на ниточках, как белье на веревках. Арт-терапевт показалась мне человеком доброжелательным. У нее были блестящие каштановые волосы, платье-халат от Лоры Эшли, толстые колготки и башмаки. Неудивительно, что Олли сразу же ее невзлюбила. На столах стояли коробки из-под печенья с мелками, губками, пластиковыми баночками с темперной краской, как в начальной школе. Кисточки были запрещены. По словам Олли, один из пациентов воткнул себе кисточку в глаз.

– Полный неждан, – бросила Олли. Я попыталась представить себе эту картину, но это было слишком ужасно. – А один парень повесился на простыне, – добавила Олли. – Вот это самоотдача.

Нам предложили самим нарисовать «особую открытку» для родственника-пациента. Я взяла губку и нарисовала на листе желтой бумаги красное сердце. Сначала я написала на нем «Возвращайся домой», а потом замазала надпись. В обычной ситуации я взяла бы новый лист; терпеть не могу ошибок и исправлений. Но времени начинать все заново не было, поэтому я написала поверх старой надписи первое, что пришло в голову: «Это отстой». Поздно вечером, когда мы вернулись домой, Олли мне позвонила. Она сказала, что ей понравилась моя открытка, и заплакала. Олли никогда раньше не плакала; по крайней мере, я не видела.

– Ты одна говоришь правду, – всхлипывала она. Я слушала ее, пока она не успокоилась. Потом в трубке послышался крик какого-то другого пациента:

– Время, Шред!

Я спустилась в комнату Олли и включила ультрафиолет. Комната засверкала: осветились лады гитары, ворс на одеяле стал похож на море люминесцентных водорослей, загорелись звезды, приклеенные к потолку, – мой подарок на день рождения. Они должны были располагаться в форме Овна, ее знака зодиака, но Олли, как обычно, не стала следовать инструкциям и беспорядочно разбросала звезды по потолку.

5

Я старалась стать невидимой. Прятала лицо за своими длинными каштановыми волосами, а неразвитое тело – в просторной одежде. Новая школа, в которой мне предстояло учиться, была в три раза больше старой, и я поставила себе цель затеряться в толпе. Для этого я перестала поднимать руку на уроках и больше не садилась на первый ряд – ни в классе, ни в школьном автобусе. Самые крутые ребята, как во всех подростковых фильмах, поселились на задних рядах. Про себя я назвала их МБА, Мудацкое Будущее Америки, но у меня хватало ума понять, что это от зависти.

Прежде всего я надеялась, что меня перестанут травить, но в первую же неделю в туалетную кабинку, где я сидела, кто-то бросил полоски горящей туалетной бумаги. Они опустились по спирали и, к счастью, сгорели на лету. Девочки бросали мне под ноги зажженные окурки. Я бы не выжила без своей системы блоков и уворотов. «Я умнее их. Я поступлю в лучший колледж. Я получу Нобелевскую премию по молекулярной биологии».

Вскоре после начала занятий наш учитель биологии попросил меня остаться после урока. Волосы у него были зачесаны набок, а пальцы пожелтели от долгих лет рисования мелом на доске.

– Ты ведь сестра Оливии Шред?

– Да.

– Господи, какие же вы с ней разные.

Я понимала, что он сказал это в похвалу мне, но сразу захотелось заступиться за сестру. Он спросил, почему я не поднимаю руку на уроках; он по письменным работам понял, что я все знаю.

– Не надо стесняться, Эми.

Потом учитель открыл ящик стола и вытащил коробку ярко-желтых зефирных конфет. Я не могла понять, это он по доброте душевной или на самом деле он из числа тех извращенцев, о которых говорила мать – мужик в машине со своим «чинариком» в руке.

– Возьми, это тебе.

Я совершенно растерялась; наверное, нужно было просто из вежливости взять конфеты, но я испугалась. Когда прозвенел звонок на следующий урок, я схватила их и, устыдившись, выбежала из класса. Может, учитель биологии обратил на меня внимание, потому что что-то нелюдимое в нем почувствовало что-то нелюдимое во мне?

На следующий урок я не пошла – впервые в жизни – и спряталась в туалетной кабинке в спортзале. Я сняла целлофан, отлепила одну зефирку и сунула в рот. Паточный сахар начал медленно растворяться. Потом я услышала, что в раздевалку вошли две девочки, и быстро сунула в рот оставшиеся конфеты, словно какой-нибудь контрабандный товар. У меня вдруг перехватило дыхание, глаза полезли на лоб. Я облилась по́том. Сладкий комок прилип к нёбу и разбух. Я вся взмокла от пота, в ушах зашумело, глазные яблоки, казалось, вот-вот взорвутся. Я сунула указательный палец в рот, но размокшая горстка конфет не двигалась. Девочки услышали, как я давлюсь, и замолчали. Потом одна из них сказала:

– Черт, что это было?

Я сидела на унитазе, подобрав под себя ноги и держась за края кабинки. По моему лицу текли слезы, но я отчаянно старалась не издавать никаких звуков и не выдать себя.

– Да неважно, – сказала вторая. Хлопнули двери кабинок, и послышались шаги, милосердно удалявшиеся по цементному полу. Зефир к этому времени размок у меня во рту настолько, что я смогла его выкашлять – конфетный шар вылетел, ударился о дверь и шлепнулся на пол, дрожа, как жидкий яичный желток.

На ежегодном конкурсе по естествознанию я заняла первое место, и мы с родителями отправились в «Золотую дверь» отпраздновать это событие. Я сделала модель вулкана, который извергался каждые три минуты при помощи миниатюрного гидронасоса, подключенного к таймеру. Вокруг моего вулкана на выставке презентаций толпились ученики и родители. Некоторые задерживались, чтобы посмотреть извержение во второй и в третий раз.

На этот раз пруд стоял без воды и без рыбок, его чистили. С водой его черные стенки красиво блестели, а теперь на них виднелись трещины и белый осадок.

– Я не пойду больше в школу! – Эти слова вырвались из меня сами собой.

– Что ты такое говоришь? – удивилась мама. – Ты же заняла первое место!

– Я хочу в школу-интернат.

– Вторая дочь из дома прочь? Ну уж нет!

– Тогда в частную какую-нибудь!

– Зайка, расскажи нам, что происходит? – вмешался папа.

У меня язык не поворачивался во всем сознаться.

– Ну, скажи, что случилось? – продолжал он все так же ласково, таким тоном, словно мог решить любую мою проблему.

– Давай, говори уже! – нетерпеливо сказала мать. – Что опять не так?

«Опять?» До тех пор я не жаловалась на свои проблемы. Когда я училась в средних классах, она сама выманивала у других родителей приглашения на дни рождения одноклассников и уговаривала их звать меня в гости с ночевкой. Теперь я просто лгала матери и отцу, что у меня есть друзья, с которыми можно пообедать или поучить вместе уроки. То была ложь во спасение: я создавала видимость благополучия, чтобы не нарваться на мамино огорчение или, чего доброго, ее помощь.

Незадолго до этого несколько мальчиков играли на перемене в горячую картошку моим новеньким калькулятором. «Хочешь машинку, робот? На, возьми!» Я попыталась отнять у них калькулятор, но их было больше. Я села за парту и попыталась успокоиться, молясь, чтобы они его не уронили. Я злилась на собственную беспомощность и беззащитность; но труднее всего было справиться с чувством унижения.

– Сегодня твой праздник, Зайка. Давай купим яичные рулетики? – предложил папа.

– Я больше не могу, не могу! – Я заплакала, закрыла лицо руками и убежала в туалет. Меньше чем через минуту дверь открылась. Я думала, что это мама пришла меня успокоить, но это оказалась женщина с маленьким мальчиком, который прятал лицо у нее между ног. Когда я вернулась к столу, отец объявил, что, если я смогу закончить семестр, родители подыщут мне частную школу для дальнейшего обучения.

– Правда?

– Да, правда, – ответил папа.

– Мы можем себе это позволить?

– Не волнуйся, Эм.

– Да, мама?

– Я согласна. Ты это заслужила.

Не знаю, что сказал папа за эти несколько минут, как он смог ее убедить, но это не имело значения. Этого обещания мне было достаточно, чтобы дотянуть до конца учебного года. После того вечера мама направила бо́льшую часть своей энергии на то, чтобы найти мне подходящую частную школу. У нее появился новый проект: звонки, оформление документов, посещение кампусов. Через много лет она признала, что меня нужно было отправить в частную школу с самого начала.

Оставшуюся часть семестра мы все трое вели себя друг с другом с образцовой вежливостью. У каждого были свои обязанности по дому, и мы выполняли их, не жалуясь. Иногда возникал повод сообща посмеяться, как в тот раз, когда мама уронила на пол горячую кастрюлю с запеченными зити[10]. Правда, смех звучал не очень-то весело. Без Олли мы все пребывали в режиме ожидания. Однажды папа объявил, что ее отпустят домой на выходные, и если все пройдет хорошо, разрешат забрать из больницы на все лето.

Доктор Люси, самый молодой врач в больнице, наверное, был первым и единственным мужчиной, которого Олли не удалось соблазнить. Она ходила к нему на терапию три раза в неделю и, как она сама мне призналась, просыпалась пораньше, чтобы принять душ перед утренним визитом к нему. Ей хотелось, чтобы волосы выглядели обворожительно. Олли пересказывала мне это все по телефону в отведенное ей для звонков время. Мне было лестно, что она звонит именно мне. Кроме того, я поняла, что, несмотря на всю ее популярность в школе, близких друзей у Олли на самом деле не было.

С Беном они расстались, и, конечно, она делала вид, что ей все равно.

Она внимательно изучала доктора Люси: его широкие ноздри, его узкий, как линейка, вязаный галстук, его дешевые, не до конца зашнурованные мокасины. Он был худощавым, как и она. Возможно, также занимался бегом. Во время сеансов Олли потчевала его историями о своей сексуальной жизни. Она хвасталась тем, как любит делать минет и какая она в этом мастерица, как ей нравится заниматься сексом на открытом воздухе, под трибунами стадиона, на парковке, на пляже. По словам Олли, доктор не перебивал ее и не пытался флиртовать, просто делал пометки в своем блокноте. Забавляясь, она начинала время от времени говорить очень быстро, чтобы заставить его писать быстрее – словно он был марионеткой, а она кукловодом.

Во время одного из сеансов запасная ручка, которую доктор держал в нагрудном кармане, протекла, и чернила расплылись по рубашке, как пятно в тесте Роршаха. Кролик, картошка, пенис. Олли знала, что доктор Люси женат; его единственным украшением было обручальное кольцо. Постепенно ее привязанность переросла в настоящую одержимость. В своем дневнике она признавалась в любви к нему, много раз писала его имя, начиная верить, что это взаимно. Когда в какой-то момент доктор Люси спросил ее, что она сейчас чувствует, Олли была поражена тем, что он этого не знает.

Примерно в это же время Олли уговорила санитара оставить две двери незапертыми, чтобы она могла незаметно улизнуть. Она подружилась с ночной медсестрой, игравшей на бас-гитаре в панк-группе, и хотела увидеть ее выступление в клубе в центре города. Выскользнув в ночь, рассказывала Олли, она чувствовала себя как выпущенное на волю животное. Ночной город опьянял и будоражил. Какой тогда был воздух! Добираясь до клуба на метро, она пыталась понять, догадываются ли окружающие, что она сбежала из психушки. Что в Нью-Йорке хорошо, сказала потом Олли, так это то, что всем на всех наплевать.

Оказалось, что она перепутала даты, группа медсестры в тот вечер не выступала. Олли было все равно. В клубе стоял грохот, все дышало хаосом и бунтом. Стены были в несколько слоев покрыты граффити, играла оглушительная музыка. Олли стала фанаткой панк-рока с той минуты, когда впервые его услышала. Когда она направилась в туалет, барабанщик из группы разогрева пошел за ней и стал «разогревать» ее пальцами.

– Эйм, это было что-то невероятное…

Олли не планировала, куда пойдет и что будет делать после концерта, но ее ночь свободы внезапно оборвалась. Камера видеонаблюдения в больнице зафиксировала ее побег, санитар под угрозой ареста сдал ее, и у выхода из клуба уже стоял больничный фургон.

Доктор Саймон вызвал наших родителей для личной беседы в присутствии Олли. Он выдвинул гипотезу, что в стенах палаты Олли чувствует себя в безопасности, ведь она подсознательно стремится в них остаться. Иначе зачем ей понадобилось нарушать правила и тем самым продлевать себе время пребывания в лечебнице? Она уже пробыла в Этом Учреждении десять месяцев; последствия ее проступков были так велики, что доктор Саймон рекомендовал продлить срок еще на год.

– Я уходила только на одну ночь, – защищалась Олли. – Я же собиралась вернуться.

Ее визит домой на выходные был отменен. Папины планы, что дочь проведет дома лето, занимаясь парусным спортом и отдыхом на природе, тоже рухнули. Олли по телефону жаловалась на несправедливость, как будто она была заключенной, а доктор Саймон – ее тюремщиком.

– Я знаю свои права, – рыдала она, – меня не имеют права держать здесь насильно.

Если бы ее отправили в исправительное учреждение для несовершеннолетних, Олли теперь, вероятно, уже была бы на свободе. Как она сама любила говорить, притворяясь закоренелой преступницей: «Раньше сядешь – раньше выйдешь». Ее одноклассники заканчивали школу, а ей предстояло провести еще год в Этом Учреждении. По закону она находилась под опекой государства (в лице доктора Саймона), и только он мог решать, когда и на каких условиях ее отпустить. Олли испытывала величайшее презрение к «пожизненным» пациентам, особенно к женщине по имени Кейси, которая старалась всячески угодить доктору Саймону и остальному персоналу.

– Какая ей польза от того, что она лижет всем задницы? – удивлялась Олли. Однажды ночью, пока Кейси спала, Олли оторвала у ее любимых турецких тапочек оранжевые помпоны и бросила их в унитаз. – Они были похожи на какашки, которые кто-то забыл смыть, – смеялась сестра.

Кульминация наступила во время следующего сеанса Олли с доктором Люси. Она еще не пришла в себя после новости о продлении срока.

– Сначала я ничего не говорила, мы просто так сидели. – Их сеансы терапии нередко начинались с такой игры в гляделки. – Конечно, он первый моргнул, – хвасталась Олли своей победой. – Потом он спрашивает меня, что я, блин, чувствую. Надо же, какой оригинал. И начинает что-то записывать, хотя я ничего не говорила. – Олли разволновалась. – Я говорю, а ну отложил ручку. Говорю, кто тебе разрешил писать про мою жизнь. Это моя жизнь, черт бы ее побрал!

Я не знала, как на это реагировать.

– Эй, ты слышишь?

– Да, я слушаю.

– Меня никогда отсюда не выпустят! – закричала Олли.

– Выпустят, – сказала я без особой уверенности.

– А он продолжал строчить, – произнесла Олли уже спокойней и немного помолчала. – Я-то думала, что он меня любит… И вот тогда я психанула.

Сначала она услышала слова, они возникли у нее в голове: «Бегуны, на старт!» Тогда она рывком, как с низкого старта, бросилась на доктора Люси и выбила у него из рук планшет. Страницы разлетелись по полу. Затем, не давая ему опомниться, она выпрямилась, подняла над головой стул и швырнула его в окно. Но стекло не разбилось, стул бумерангом вернулся в комнату и ударил доктора Люси в бок, повалив его на пол.

Сидевший в коридоре санитар услышал шум и забежал в кабинет. Он увидел лежащего на полу доктора Люси и скрутил Олли, надев ей на запястья пластиковые наручники. Она была в ярости, в ее теле бился адреналин, и ее до конца дня поместили в Тихую Комнату, чтобы она успокоилась. На нее надели смирительную рубашку, чтобы она не нанесла себе вреда. Ее и без того ограниченные права были еще больше урезаны: ей больше не разрешалось выходить на улицу. Ни покурить на крыльцо, ни в «крысоловку» – огороженную площадку на крыше, где пациенты играли в футбол слабо накачанным мячом. Сама Олли не считала себя виноватой. Она говорила, что все эти наказания надуманные, а доктор Саймон просто самоутверждается, демонстрируя свою власть. Потом ее лишили права на телефонные звонки, и наши вечерние беседы резко оборвались. Возможность выписки отодвинулась на неопределенное время. Семью Шред больше не ждали на семейную терапию до особого уведомления.

* * *

Весной мы съездили посмотреть Академию Карлсона, частную дневную школу в соседнем городе. Мы с первого взгляда влюбились в красивые кирпичные здания, увитые плющом, и внутренний двор, где одни дети играли в мяч, а другие, собравшись в группы, занимались учебой, разложив на траве учебники.

– Прямо колледж в миниатюре, – заявила мама. Все мамы были в джинсах с узкими ремнями, а некоторые папы – в шортах-бермудах и топсайдерах. Но только не Шреды. Мама хотела произвести на всех хорошее впечатление, так что папа надел костюм из сирсакера, а она – яркую сорочку Lilly Pulitzer в розовых и зеленых цветах. Мама разрешила мне надеть брюки – только не джинсы. Я выбрала пару цвета хаки, добавив к ней позаимствованный у Олли радужный пояс.

Экскурсию для нас проводила выпускница, одетая в школьную форму (плиссированная клетчатая юбка, белая рубашка и блейзер). На шее у нее висела табличка с изображением школьного талисмана – большой рогатой совы – и ярко-зеленой надписью «Экскурсовод». Она вела нас по двору, шагая спиной вперед и выдавая информацию ровной скороговоркой. У входа в спортзал она налетела на питьевой фонтанчик и сказала:

– Упс! Профессиональный риск.

Родители рассмеялись. Кто-то спросил, куда она пойдет учиться осенью.

– В Гарвард, – смущенно ответила она.

По пути домой мама наградила нашу провожатую полным комплектом похвальных оценок: симпатичная, умная, всесторонне развитая и обаятельная. Зачет, зачет, зачет, зачет.

* * *

Переход в Академию Карлсона переменил мою жизнь к лучшему. Школьная форма была обязательной, поэтому я больше не страдала каждое утро перед шкафом. Ученики стремились получать хорошие оценки; общим приоритетом было поступление в престижный колледж. Никто не издевался надо мной за то, что я поднимала руку. Напротив, ученики Академии состязались в учебе так же, как и на игровых площадках. Я делала такие успехи в этом соревновании, что моим единственным конкурентом был самый умный ученик школы Роланд Брафф. Когда раздавали контрольные после проверки, девочки из солидарности бурно радовались, если у меня была более высокая оценка.

Одно из преимуществ Академии Карлсона состояло в том, что в ней был мэйнфрейм и три терминала[11]. Желая изучить основы программирования, я записалась на компьютерные курсы. Мать подбивала меня пойти в драмкружок или школьную газету: «Сидя за компьютером, друзей не заведешь».

Во время репетиции зимнего концерта я пробралась в зрительный зал и смотрела со ступенек, как другие учащиеся поют, танцуют и декламируют монологи. У меня возникло стойкое ощущение, что, если я попытаюсь сделать что-то в этом роде, у меня кровь пойдет горлом. Вместо этого я попросилась в работники сцены и с удовольствием расхаживала в наушниках и с планшетом в руках. Меня повысили до постановщика сцены, когда девушка, занимавшая эту должность, заболела мононуклеозом и выбыла из пьесы. Преподаватель театрального мастерства сказал, что я прирожденный специалист этого дела. Общалась я в основном с ребятами-техниками, которые сращивали провода и прокладывали кабели и у которых была масса своих узкоспециальных шуток. Они называли меня Шред-Башка, скорее любя, чем в насмешку.

В конце учебного года, во время репетиции выпускной пьесы «Цыганка», потея от усердия, я поднялась в кабинку осветителей с кексом для мастера по свету, выпускника Роба. Я знала, что это рискованное предприятие, так как обычно он прогонял меня отовсюду, где ему нужно было работать. Я тихонько постучала в дверь кабинки. Никто не ответил. Открыв дверь, я увидела, что Роб тискается на полу с Джиной, помощницей костюмера. Я остолбенела.

– Убирайся! – крикнул Роб. – Быстро!

Следующие две репетиции я пропустила, но чувство долга заставило меня вернуться. До этого эпизода в кабинке осветителя я и не подозревала, что влюблена в Роба. Некоторые девушки в школе укорачивали форменные юбки и носили чулки. Они подолгу торчали в туалетах, занимаясь курением и макияжем. Я все еще носила гольфы и спортивный бюстгальтер. Я старалась больше не встречаться взглядом с Робом. Свои обязанности постановщика сцены я продолжала исполнять с угрюмой отрешенностью, чувствуя себя пылинкой, болтающейся в луче прожектора.

Спектакль имел огромный успех. Актеры и работники сцены отмечали его в ресторане китайской кухни, и Роб на виду у всех кормил Джину – теперь уже все знали, что они вместе, – с палочек для еды. Актеры успели переодеться в свои джинсы и толстовки, а грим постепенно растекался по их лицам, они смеялись, обнимали друг друга и напевали полюбившиеся отрывки пьесы. Девушка, которая играла Маму Розу, стояла с охапкой цветов, накинув на шею розовое боа, и хохотала во весь голос; ее, будущую студентку Джульярда, все любили. В конце вечера она вручила всем без исключения подарки, завернутые в золотистую бумагу. Она и меня поблагодарила за работу и звучно расцеловала в обе щеки.

– Открой, – велела мать, когда мы ехали домой после спектакля.

– Я потом открою.

– Открой сейчас.

Я не шелохнулась.

– Дай сюда, – нетерпеливо произнесла она.

– Оставь ее в покое, – вступился за меня папа.

Уединившись в своей комнате, я легла на кровать; голова кружилась от впечатлений выпускного вечера и всего закончившегося учебного года.

За это время у меня прибавилось уверенности в себе. Меня позвали в команду математиков «Матлеты»; мы ездили на соревнования по всей Новой Англии. Хотя команда состояла в основном из старшеклассников, а я была салагой, я внесла свой вклад в нашу победу на Национальных соревнованиях. Мне разрешили выбрать йогу вместо обычных занятий физкультурой, и для меня было большим облегчением избавиться от всех этих канатов и игровых площадок. Тренер восторгалась моей гибкостью и телосложением. Меня даже иногда приглашали на вечеринки. А наши родители смогли вновь заняться своей жизнью.

Я развернула подарок. Это оказался брелок – золотая звезда с выгравированной надписью: «Ты звезда!»

Выписка Олли совпала с окончанием моего учебного года. Мама считала, что мне нужно быть в этот день в школе, но выход Олли на свободу был таким большим событием, что я не хотела его пропустить. Она пробыла в Этом Учреждении без малого два года. Я почти перестала туда ездить, причины всякий раз были уважительными – домашние задания, дополнительные занятия, кружки и секции. Олли в конце концов вернули право звонить по телефону, но мы уже не разговаривали каждый вечер, как раньше. А когда разговаривали, Олли была другой. Ее рассказы перестали быть интересными; иногда она даже извинялась, что ей не о чем говорить, и заканчивала беседу раньше отведенного времени. Ощущение складывалось такое, что у нее в организме кончилось горючее.

Родители сказали, что Олли наконец-то стала соблюдать график приема лекарств, составленный доктором Саймоном. Каждый вечер она принимала прописанный коктейль: антидепрессант, антипсихотик и стабилизатор настроения. Мать, которая раньше была непримиримой противницей лекарств, теперь соглашалась, что это правильно. Олли стала более управляемой, более покладистой. Ей назначили нового лечащего врача – эта женщина, по словам Олли, реально ей помогала. По вечерам она играла в карты или настольные игры с другими пациентами, а по воскресеньям расставляла книги в больничной библиотеке. Постепенно она вернула себе все права пациентки и начала готовиться к экзаменам.

В качестве последнего требования перед выпиской пациенты должны были выступить с «декларацией» перед персоналом, пациентами и семьями. Мы с родителями сели в машину и в последний раз поехали в Это Учреждение. Большинство сотрудников были мне знакомы, но среди пациентов оказалось много новеньких. Все собрались в Общественной Комнате послушать речь Олли.

– Должна поблагодарить доктора Саймона и весь персонал. Знаю, я была не самым легким пациентом. – Тут все немного посмеялись. – Я еще не встречала правила, которое мне не хотелось бы нарушить, а в этом учреждении их много. – Опять общий смех. – Теперь я понимаю, что существуют более удачные способы самовыражения.

Олли поблагодарила других пациентов, назвав каждого по имени и сказав о нем что-то трогательное или забавное. Она особо отметила свою любимую медсестру Шивон за ее «добрую ирландскую мудрость». Та подмигнула ей так, словно у них был общий интимный секрет. Олли по-солдатски отдала честь санитару Джимми, который «всегда был под рукой со своей зажигалкой».

– Все правильно, малышка, – отозвался Джимми, поднял зажигалку и щелкнул ей, как на рок-концерте.

Она даже оставила свою розовую куртку «Адидас» Кейси – той девушке, которой она подпортила тапочки, – единственной пациентке, которая пробыла в лечебнице дольше, чем Олли.

Отсутствовал только доктор Люси, который устроился на работу на Среднем Западе. Он хотел попрощаться перед уходом, но Олли отказалась выходить из палаты. Напоследок Олли обратилась к нам. Она поблагодарила папу за то, что он всегда был рядом, маму за то, что она терпела ее характер и приносила чистую одежду, зубную нить и чипсы. (Еще смешки и щелчки пальцами.) Потом она подошла ко мне и заключила меня в крепкие объятья, чем вызвала множество щелчков пальцами. Олли поклонилась. Тут я подумала: «Наверное, все присутствующие прекрасно понимают, что это хорошо отрепетированный спектакль».

6

Мои родители пришли к соглашению: никаких отчаянных звонков, никаких поисков. Олли уехала из дома на своей машине, захватив кое-что из одежды (в числе прочего новые кроссовки «Найк» с красной фирменной эмблемой, которые папа купил ей в подарок по случаю возвращения домой, как будто она все еще занималась бегом). Плюс наличные из папиного кошелька и маминой сумочки и мою заначку серебряных долларов.

Впоследствии она оправдывалась тем, что это была просто компенсация за то время, которое у нее украли, упрятав в Это Учреждение. Олли так никогда и не простила этого родителям. На вопрос, получила ли она что-нибудь от пребывания там, она ответила: «Ни хрена». Пробыв дома два месяца, она плюнула на лекарства и уехала, не попрощавшись. А родители считали, что это они потратили два года жизни, мотаясь в больницу и обратно, выручая ее из беды, пытаясь ей помочь. Им это надоело.

– Вот, значит, как, – подытожила я. – Она уехала, и нам все равно.

– Не совсем так, Эйкорн, – возразил папа.

Я в ужасе представляла себе, как неприкаянная Оливия бесцельно бродит по улицам города, выкрикивая непристойности, или как ее хватают в баре и душат в переулке.

– А как тогда?

– Ей в следующем году исполнится двадцать один год, – сказал отец.

– Это ее выбор, быть частью нашей семьи или нет, – добавила мама.

В течение следующих нескольких лет Олли время от времени давала о себе знать. Мы навсегда запомнили эти звонки в четыре утра, когда небо затянуто черными облаками, когда, еще не коснувшись ногами пола, ты уже знаешь, что тебе вот-вот сообщат какую-нибудь ужасную новость, и спросонок по-детски надеешься, что все обойдется, если не поднимать трубку. Олли звонила из изолятора временного содержания, или из какого-нибудь приюта, или из комнаты охраны универмага после очередной неудачной кражи. Или сидя на корточках на заброшенном складе где-нибудь в Портленде. Или в Эль-Пасо. Или в Детройте. Когда телефон звонит среди ночи, хороших новостей не жди; и всегда оказываешься не готова услышать простой, но жуткий вопрос: «Это семья Шред?»

Страшно было и то, как быстро мы вернулись к своим привычным занятиям. Мама – к игре в бридж и теннис, а папа – к работе и гольфу; только теперь он стал гораздо реже бывать дома. Мама жаловалась на его отлучки, но что толку: каждый из нас в целях собственного спокойствия отгородился от остальных. Поначалу я пыталась понять, что же из этого всего получится. Неужели мы так и не соберемся поговорить об Олли? Порой я со стыдом пополам надеялась, что она умрет и нашему горю придет конец.

Сама я большую часть времени упорно шла к одной цели: закончить школу лучшей в классе. Но Роланд Брафф опередил меня на один процент, и прощальную речь от имени выпускников 1978 года произносил он. Я не хотела идти на выпускной, но мама сказала, что об этом не может быть и речи.

– Все эти годы мы платили не за то, чтобы проигнорировать такой важный день, – заявила она, надевая яркий наряд и жемчужные украшения. – Мы уже пропустили один выпускной. Я не собираюсь пропустить еще один.

– Пожалуйста, не заставляй меня туда идти! – умоляла я.

– Шреды – не какие-то жалкие неудачники, – отрезала мать. – Быстро одевайся!

Сидя среди будущих юристов и инвест-банкиров Америки, я слушала, как Роланд произносит заготовленную речь. Осенью я собиралась в Колумбийский университет и готовилась к летней стажировке в биологической лаборатории. Я стояла на пороге настоящей, взрослой жизни. Все, чего мне хотелось, – чтобы здесь появилась Олли и посмотрела, как я получаю диплом, чтобы она обняла меня за плечи под большим тентом, где собирались выпускники и их близкие – сфотографироваться, сбросив мантии, и обняться на прощанье.

Выпив для порядка чая со льдом и поев клубники в шоколаде, я уговорила родителей отвезти меня домой. Тогда я не знала, что последнюю в жизни фотографию, на которой мы все втроем, сделает парень в ярком жилете, расставлявший машины на парковке. Он жестом указал нам встать поближе друг к другу: «Скажите: сыр!» Было душно и тяжело, и мы скорее не улыбнулись, а вымученно скривились. Никто из нас не заговаривал о ней в тот день, но она незримо присутствовала, моя сестра-тень.

Через два дня после того, как я поступила в университет, родители усадили меня за стол и объявили, что они разводятся.

– Отлично выбран момент, – произнесла я дрогнувшим голосом.

– Мы хотели, чтобы ты закончила школу и хорошо провела лето, – объяснил папа.

– И что будет дальше?

– Это была не моя идея, – сказала мама.

– Ничего, – ответил отец. – Все будет хорошо.

Раньше мне казалось, что они ссорились в основном из-за Олли, но теперь я поняла, что она скрепляла их союз. Без нее брак распался. Без скандалов и огласки были наняты адвокаты и оформлены документы о разводе. «Большего я не прошу», – приговаривала мать, хотя ей и так достался дом и приличные алименты. И за мое обучение платил папа, без вопросов. В день, когда наша семья официально прекратила существование, мы договорились сообщать друг другу, если Олли даст о себе знать. Наши телефонные разговоры долгое время начинались одинаково: нет ли от нее каких-нибудь известий? В конце концов, мы перестали задавать друг другу этот вопрос.

В надежде стереть все следы своей прошлой жизни я выбросила из комнаты много сугубо личных вещей. Выбросила полутораметровую цепочку из оберток от жевательной резинки, на сборку которой ушли годы. Зимние штаны, в которых я, по словам Олли, была похожа на гигантский коврик. Кубик Рубика и коллекцию драгоценных камней из Музея естественной истории. Олли забрала себе из нее аквамарин. «Это мой камень по гороскопу», – объяснила она, как будто это давало ей право на него. Оставила я только коллекцию разных безделушек, лежавших в коробке из-под обуви: фуражка умершего от лейкемии мальчика-кларнетиста, брелок с золотой звездой, мышка из зверинца доктора Сэлинджера. А еще там в белоснежном носовом платке с вышитыми инициалами моего отца лежал белый медвежонок, которого мама привезла с фьордов для Олли. Я забрала его себе. Олли, как я и предполагала, так о нем и не вспомнила.

* * *

Через несколько недель после нашего заселения в общежитие моя соседка по комнате Тина Валор переехала в комнату к своему парню. С ее отъездом угасли мои надежды хоть с кем-нибудь подружиться. Оставшись одна в комнате, я слушала, как веселятся под музыку мои соседи по общаге. Мне отчаянно хотелось присоединиться к ним, потанцевать, завести новых друзей. Вместо этого я возвращалась из библиотеки в пустую комнату и до поздней ночи сидела за учебниками при свете настольной лампы, отрешенно грызя фисташки.

Первой на это обратила внимание староста этажа Джен. А может, она просто первая об этом сказала.

– Отчего это у тебя губы позеленели? – спросила она, когда мы поднимались вместе в лифте. Моя рука невольно метнулась к губам, но я почти сразу догадалась, в чем причина. Мне-то казалось, что бледно-зеленый ореол вокруг моих губ почти незаметен и никто не обратит на него внимания.

– Это от фисташек, – ответила я со стыдом.

– Ой, слава богу. Я испугалась, думаю: вдруг это тиф! – рассмеялась Джен. Мы поднялись на свой этаж, и Джен уговорила меня зайти к ней на чашечку чая.

Ее комната была увешана постерами и репродукциями: «Кувшинки» Моне, «Роллинг Стоунз», «Близнецы» Дианы Арбус. У Джен имелся богатый ассортимент чая и большая коробка бумажных салфеток. Она изучала психологию и играла в волейбол на межфакультетских соревнованиях. Она сказала, что за работу старостой ей платят стипендию и предоставляют бесплатное проживание и питание, но тут же добавила, что она бы занималась этим и бесплатно.

– Я хочу стать подростковым психологом, – объяснила Джен.

– А, мы для тебя подопытные кролики, – попыталась пошутить я.

– Да все мы этим занимаемся.

Джен насыпала заварку в чайник и залила кипятком из электрического чайника. Комнату заполнил запах ромашки. Джен обхватила кружку ладонями и спросила, не скучаю ли я по дому.

– Немножко, – выдавила я, покривив душой. На самом деле вдали от Нью-Хейвена и нашего опустевшего дома я испытывала только облегчение.

– Как учеба? Справляешься?

– Да. – Я только учебой и занималась.

– Уже подружилась с кем-нибудь?

– Да, – еще раз солгала я.

– У тебя никогда не возникало желания сделать с собой что-нибудь нехорошее?

Тут я поняла, что все эти вопросы – психологический тест.

– Н-нет, – пролепетала я. – Не то чтобы…

Я не хотела ничего с собой делать. Я хотела бы стать кем-то другим. Но моего неуверенного тона было достаточно, чтобы Джен забеспокоилась. Она убедила меня разрешить ей записать меня на прием к местному психологу.

– Приятно бывает с кем-нибудь поговорить, – объяснила она.

Моя мать верила в брак так же, как некоторые верят в Декларацию независимости. Она полагала, что, добросовестно выполняя свои обязанности, будет вознаграждена достоинством жен и вдов, доживающих свой век в опустевшем доме. Она готова была, когда придет час, вести моего отца подбирать ему ортопедическую обувь на липучках. Она бы проследила, чтобы в конце он получил нужное количество морфия, а после похорон забрала бы его вещи из шкафчика в загородном клубе.

В своем кругу только она развелась и так не вышла замуж второй раз; развод для нее стал многоуровневым унижением. Отношения ее родителей, как она поняла, повзрослев, были лишены любви; их связывали экономические трудности и чувство долга. У них была своя химчистка; дедушка был измучен непосильной работой, у бабушки пальцы преждевременно скрючились от артрита из-за того, что она целый день застегивала и расстегивала рубашки. В детстве мама любила копаться в том, что ее родители называли «брошенками» – в вещах, которые люди забывали вынуть из карманов одежды: ключи, серьги, зажимы для денег, губные помады. Бланки для ставок на скачках, зажигалки, визитные карточки, пуговицы. За годы работы ее родители собрали сотни долларов мелочью, которую хранили в пятигаллонных баках, получивших название «копилок» и «пенсионного фонда». Клиенты не всегда забирали одежду из химчистки, и бабушка раз в год жертвовала ненужные вещи в благотворительный фонд. Вот почему мою маму так раздражало, что Олли закупалась в Армии спасения (хотя прямо об этом она не говорила).

Мама твердо решила выйти замуж по любви и нашла в моем будущем отце все, о чем только могла мечтать: кормильца, идеального отца, высокого, красивого и воспитанного мужчину. Они познакомились на танцах и проговорили всю ночь. Мама рассказывала, что, когда он довез ее до дома и коснулся ее локтя, помогая выйти из машины, ее словно током ударило: «Вот тогда-то и понимаешь, что это оно».

Через полгода они поженились, а еще через год родилась Олли. Когда на свет появилась я, мы переехали из городской квартиры в частный дом с участком и хорошей школой неподалеку. С помощью Аниты Вормер, консультанта по дизайну, с которой папа познакомился на выставке в Бостоне, он превратил унылый лесосклад в яркий магазин-салон. Самым быстрорастущим в строительном бизнесе был сегмент «сделай своими руками», и Анита Вормер стояла в его авангарде, постоянно привлекая производителей и дизайнеров к поиску новых идей и материалов. Она собирала макеты комнат, украшала их занавесками, ковриками и цветочными горшками и устанавливала красивое освещение. Я любила играть в них, как в кукольных домиках.

Мои родители даже не ожидали, что дела пойдут так хорошо. Денег хватало, чтобы и самим нанять декоратора. Мама часами рассматривала образцы обоев и тканей. Анита помогла ей со вкусом оформить плиткой террасу во внутреннем дворе. Они подружились и часто пошучивали на папин счет. У него руки-крюки! У него плохая память на лица! Он целиком кладет в рот яйцо всмятку!

После развода моя мать перестала встречаться с подругами: она не хотела, чтобы ее жалели. Она презирала роль одиночки в компании и отказывалась от приглашений семейных пар. Она решила справляться с бытовыми делами в одиночку: оплачивать счета, платить налоги, менять лампочки, но главным образом как-то заполнять свободное время. Она начинала день с двухмильной прогулки, в любую погоду. Затем следовали домашние дела и визиты к врачу, чтение почты, шоу Фила Донахью и новости по телевизору. В пять часов вечера она позволяла себе выпить виски со льдом. Это облегчало ей переход от раннего вечера к позднему, который превратился в самую грустную часть дня. Раньше мама говорила, что это ее самое любимое время: когда она чистит картошку или морковь у кухонной раковины, глядя, как небо понемногу темнеет, а деревья сверкают медью в лучах зимнего закатного солнца. Она называла это «время вот-вот». Дети вот-вот доделают уроки, ужин вот-вот будет готов, папа вот-вот будет дома. Теперь примерно в это время я обычно звонила матери. Она называла это «контрольный звонок», правда, я не очень понимаю, кто кого контролировал. Возможно, помимо прочего, мы таким образом изливали свое беспокойство о пропадавшей неизвестно где Олли.

– Эх, вот бы сейчас поучиться опять в колледже, – время от времени говорила мама.

– Так почему бы не поучиться годик-другой? – подшучивала я.

– Теперь уже поздно.

– Может, тебе стоит попробовать заняться чем-то новым?

Но моя мать не хотела ничего нового. Ей хотелось жить по-старому, как раньше. Разговаривая со мной по телефону, она часто слушала вполуха, параллельно разгадывая кроссворд из утренней газеты.

– Пышка, как будет «небольшой музыкальный ансамбль» из шести букв?

Насколько я теперь понимаю, папин роман с Анитой Вормер начался, когда я заканчивала седьмой класс. Последний день занятий был укороченным, и отец обещал сводить меня пообедать вдвоем. Но когда к машине подошла Анита, одетая в шифоновую блузку с шарфиком в тон, повязанным вокруг шеи, как у стюардессы, с сумочкой в одной руке и кардиганом, переброшенным через другую, я поняла, что она поедет с нами. Я неохотно уступила ей переднее сиденье. Папа велел мне вести себя хорошо, хотя я уже и так перебралась назад.

Ресторан «Ланчи от Луи», расположенный в маленьком обветшалом кирпичном здании с красной дверью и красными ставнями, славился в Нью-Хейвене тем, что там изобрели гамбургер. Там всегда было полно посетителей. Пришлось немного подождать, но папа с Анитой решили, что оно того стоит. Когда отец вспомнил, что там принимают только наличные, Анита достала кошелек со словами: «И вот так каждый раз». Каждый раз? Во время еды несколько капель соуса из гамбургера вытекло папе на подбородок, и Анита у меня на глазах вытерла их салфеткой.

Остаток дня до возвращения домой я провела у отца на работе. Он сидел за своим столом и просматривал проекты, а Анита, примостившись на краешке, подавала ему бумаги на подпись. После ее прихода в бизнес доходы выросли в четыре раза; папа приписывал это ее энергии и креативности. «Эта женщина работает как лошадь, – говорил он. – А какая дальновидная!» Анита предложила мне посмотреть новые витрины, но я отказалась, устроилась на табурете за кассой и принялась в третий раз читать прихваченную с собой книгу Диккенса «Большие надежды».

Вскоре через служебный вход в офис ввалился Мэнни, один из водителей папиных грузовиков, и сказал мне, что я скоро ослепну. Очень смешная шутка. Мэнни отсидел в тюрьме за кражу с лесосклада, но папа дал ему второй шанс. «Вот такой у тебя отец», – с гордостью повторяла мама. А еще он оплатил секретарше лечение от рака. Когда один из продавцов проигрался на ипподроме, папа предоставил ему беспроцентную ссуду, чтобы тот мог выплатить долги. А когда у одного из водителей умер пятимесячный ребенок, папа оплатил похороны, поехал на кладбище и смотрел, как опускают в землю крошечный гробик. Я относилась к своему отцу как к богу, вплоть до того самого дня, когда Анита Вормер стерла у него с подбородка соус от гамбургера.

Мэнни спросил, не хочу ли я помочь ему вымыть грузовик. Я была рада выбраться на солнечный свет и как-нибудь развеяться. Грузовик был доверху загружен досками два на четыре дюйма, скрепленными огромными ремнями. Колеса, покрытые коркой грязи, были высотой с Мэнни. Проходивший мимо другой водитель пошутил, мол, у Мэнни новая подружка. Я густо покраснела. Мэнни размотал огромный шланг, направил его на шины и открыл кран. Вода ударила по резине со взрывной силой, комья грязи разлетались во все стороны, как метеоритный дождь.

Мэнни спросил, не хочу ли я подержать шланг.

– Да как-то не очень.

– Давай попробуй.

Напор в этом шланге был в миллион раз мощнее, чем у нашего садового, и он выскочил у меня из рук, разбрызгивая воду во все стороны. Мэнни, обняв меня, помог мне удержать его. Мой топ промок, и я боялась, что он увидит лифчик у меня под футболкой. Мы вместе нацелили шланг на большие комья грязи, как заливают воду в рот клоуну на окружной ярмарке – игра, в которой Олли никогда не проигрывала. Она садилась на табурет, клала доллар на прилавок, упиралась каблуками и не двигалась с места. В этом и был секрет. Она не отшатывалась, и я сияла от гордости, когда раздавался сигнал и ведущий объявлял: «У нас есть победитель!»

Мне в спину упиралось что-то твердое, настойчиво и неприятно. Папин менеджер Майк, случайно выйдя во двор, увидел, что Мэнни меня обнимает. Майк был одним из тех молодых людей, которым с детства не хватало отца и с годами они привязывались к моему – мужчине, которому не хватало сыновей. Он выключил воду и оттолкнул Мэнни.

– С тобой все в порядке, девочка?

Член Мэнни был первым, но не последним мужским хозяйством, приложенным ко мне сзади. В зрелом возрасте меня это даже смешило: как в дверь постучались. Майк загнал меня в офис, и я обсушилась как смогла в дамской комнате.

Когда мы вернулись домой, мама устроила мне допрос по поводу забрызганной грязью одежды. Я сказала, что помогала Мэнни мыть грузовик. Мать отругала меня и велела никогда и ни под каким предлогом не ходить ни с ним, ни с каким другим мужчиной; и доброта моего отца, принявшего Мэнни обратно на работу, вдруг предстала неким безрассудством. Папа, наливая себе вечерний стаканчик, удивился, из-за чего шум. Он сказал, что Мэнни – один из самых трудолюбивых и порядочных мужчин на этой планете.

Мама заставила меня немедленно переодеться и принять душ. Она хотела зайти со мной в ванную, чтобы забрать одежду, но я заставила ее подождать за дверью.

– Не понимаю, что за стыдливость такая!

Все она прекрасно понимала. Я никогда не видела своих родителей даже в нижнем белье, не говоря уже о том, чтобы голыми. Сама она всегда надевала поверх ночной рубашки домашний халат, отец – поверх пижамы; тело обязательно должно быть прикрыто. А Олли легко снимала топ на пляже. В общей примерочной магазина «Леман» она так же запросто скидывала джинсы, даже если под ними не было нижнего белья. Других женщин ее нагота явно смущала. Олли все было нипочем.

Я вернулась в пижаме, с причесанными волосами. Мама жестом пригласила меня сесть рядом на диван.

– Так-то лучше, – кивнула она. – Чистенькая, как ромашка.

Папа не велел говорить ей, что мы ели «У Луи», это заведение якобы не в ее вкусе, потому что там не подают салатов! И про Аниту, как я поняла, тоже не следовало упоминать. Спустя много лет после их развода, уже после того, как мой собственный брак потерпел крах, мама призналась, что хуже всего для нее было представлять, как мой отец и Анита крутят роман у нее за спиной и потешаются над ней. Когда речь заходила о мужских изменах, мама всегда утверждала, что если жена не знает, то лишь потому, что не хочет знать. Оказалось, что она сама прятала голову в песок. В итоге она осталась без мужа с кучей подозрений и вопросов, на которые не было ответов: говорили ли они между собой гадости о ней, чтобы оправдаться в собственных глазах? Или жалели ее? Где они встречались: в дешевых отелях на Мерритт-Паркуэй? Или в полуподвальной квартире Аниты? И все это время мама вела домашнее хозяйство, готовила нам еду и с безупречной тщательностью стирала одежду: замачивала пятна, отглаживала складки, складывала нижнее белье, скатывала носки. Особенно раздражал маму тот факт, что Анита Вормер была всего на несколько лет моложе ее. Анита не была красивее, она была мягче. Неужели он не мог, как другие мужчины, завести роман с молоденькой, а потом раскаяться, вернуться к ней и попросить прощения? Мама не раз повторяла, что нашла бы в себе силы принять его обратно.

Анита с папой работали дружно: расширяли бизнес, обновляли системы, установили компьютерную базу данных. Отец признавал, что Анита практически насильно затащила его в двадцатый век. Мать же говорила, что Анита и в постель к себе его затащила. Она рассказывала, что в последние несколько лет брака они спали спина к спине на разных краях кровати. Он сразу засыпал, а мама долго лежала без сна, поскрипывая зубами. В тех же редких случаях, когда они занимались сексом, он был в постели другим.

– После двадцати лет совместной жизни уже знаешь, что мужчина любит. А тут вдруг ни с того ни с сего начинает кусать за губу или хочет боком.

– Мам, это отвратительно. Перестань, пожалуйста.

– Ты же любишь правду.

– Я не хочу слушать ни о вашей половой жизни, ни чьей бы то ни было. Пожалуйста, не надо, это неприятно.

Папа ушел из дома с двумя чемоданами одежды, как будто уезжал в отпуск. Остальные вещи мама отдала в благотворительный фонд. В верхнем ящике его комода она нашла «брошенки»: старый истершийся бумажник, спортивную одежду для гольфа, запонки без пары, открытки ко Дню отца и дню рождения, банки с кремом для обуви и вощеные шнурки. На следующий день мама распорядилась снести спроектированную Анитой террасу.

У Сюзанны Вэлли был генератор белого шума, чтобы заглушать звуки извне, но я часто слышала, как студенты повышают голоса или рыдают в соседних маленьких кабинетах центра психического здоровья. Я никогда так не делала. Я замыкалась в себе и всячески старалась не проявлять эмоций, так что окружающим казалось, что я совсем бесчувственная или высокомерная. Как-то раз одна девушка из нашего общежития спросила, не считаю ли я себя лучше всех.

Я рассказала Сюзанне о недавнем разводе моих родителей. Она ответила, что так бывает: нередко прежде, чем расстаться, родители ждут, пока дети поступят в колледж, полагая, что делают это ради них. В результате многие первокурсники бывают растеряны и расстроены внезапным для них разводом.

– Я вижу это постоянно. У них просто земля уходит из-под ног.

Сюзанна возложила на моих родителей вину за то, что у меня возникли проблемы с адаптацией в колледже. Я не стала ее поправлять. Стоило ли рассказывать ей про Олли?

– Не обидишься, если я порекомендую тебе немного развлечься? – спросила она, просмотрев стенограмму нашей беседы.

Мне хотелось верить, что Сюзанна искренне хочет мне помочь, хотя она, конечно, работала за деньги. Иногда она делилась историями из своей личной жизни, прямо как старшая сестра или подруга. Рассказала, например, что в школе верховой езды ее травили какие-то гадкие девчонки:

– Они насыпали мне навоз в шлем и ботинки. – Она дала мне время прочувствовать этот кошмар, а затем превратила случай в урок жизни: – После этого я начала заранее отталкивать людей, из страха, что мне сделают больно. Знакомо, да?

Я промолчала.

– Эми, я не дам тебе оттолкнуть меня, – произнесла она. Такая заботливость выводила меня из себя, но Сюзанна Вэлли подняла вопрос, на который я так и не смогла себе ответить. Я сама отталкивала людей или все-таки наоборот?

В конце моего первого года обучения Сюзанна получила работу в университете Дьюка в Северной Каролине, возглавила там психологическую службу помощи студентам. Она сообщила мне об этом со сдержанным удовольствием; видно было, что ей было жаль переезжать, но при этом она рада повышению. Она обмолвилась, что купила себе дом. Хотя до ее переезда оставалось еще несколько недель, я перестала приходить на наши встречи. Сюзанна оставила для меня несколько сообщений, что продолжает держать для меня время в расписании. Мне представились часы на картине Сальвадора Дали в Музее современного искусства, которые стекают вниз по веткам и карнизам. Сюзанна писала, что надо бы как-то завершить начатое, но я, спасибо Олли, отказалась от этой идеи.

В тот день, когда должен был состояться наш последний сеанс с Сюзанной, кто-то подсунул мне под дверь конверт из плотной бумаги. Я в этот момент дремала за письменным столом над учебником по физиологии. В конверте лежал деревянный обруч, обвязанный бечевкой наподобие паутины, а еще на нескольких кусках бечевки были привязаны перья, как на хвосте у воздушного змея. Я понятия не имела, что это за штука, но было в ней что-то отталкивающее. В конверте оказалась записка от Сюзанны с пояснением, что это «ловец снов» – их делают индейцы племени хопи, чтобы подманивать хорошие сны и отгонять плохие. Сюзанна пожелала мне исполнения всех моих мечтаний. Она написала свой номер телефона на случай, если мне захочется ей позвонить. Ни за что на свете.

Поездку к отцу я откладывала больше года. Мы созванивались по воскресеньям. Он с увлечением рассказывал о своей новой жизни, а я кое-как поддерживала разговор. Под конец он каждый раз спрашивал, не подбросить ли мне деньжат, и уговаривал приехать к нему в гости. Я объясняла свой отказ то занятиями, то экзаменами. На лето я добровольно вызвалась ухаживать за лабораторными крысами и мышами. На самом деле причин было несколько: моя верность маме, разочарование в отце, да и само его решение уехать за тысячу миль и жениться на Аните Вормер. К середине второго курса у меня закончились отговорки.

На каждом газоне в их огороженном квартале трава была подстрижена ровно на два дюйма. На заднем дворе у каждого особняка располагался бассейн в форме почки, а обе стороны подъездной дорожки были изящно оформлены растениями и суккулентами. За домами виднелось поле для гольфа, мягкое, как ковер, и усеянное песчаными лунками, похожими на лунные кратеры. Отец забыл предупредить охранника у ворот, и мне пришлось подождать, пока он не доиграет в гольф. Охранник, похожий на несколько потрепанного Ричарда Гира, извинился за задержку и спросил:

– Откуда вы?

– Из Нью-Йорка.

– Я одно время там жил. В Квинсе.

– А, хорошо.

– Надолго к нам?

– Нет, на несколько дней.

– Очень жаль.

Возможно, он флиртовал, но я тогда еще не научилась это понимать. А еще я боялась, что у меня по лицу видно, что я девственница – и это в каком-то смысле хуже, чем сам факт девственности. Ощущение было такое, что я одна опоздала на пароход, на котором все уже отплыли в какую-то далекую страну. Олли называла меня Мисс Чистотой и Вечной Девственницей. Как-то раз, лет в тринадцать, стоя в очереди в кино, я наблюдала за одной парочкой: они лапали друг друга и покусывали за носы, в точности как тигрята в телепередаче о жизни животных. Пытаясь вникнуть в их интимный язык, я так увлеклась, что глазела совершенно открыто, и женщина это заметила. «Что ты уставилась, девочка?» – спросила она так громко, что услышала вся очередь.

Ричард Гир поинтересовался, не хочу ли я посидеть в будке охраны, чтобы не ждать на солнцепеке. Он достал из мини-холодильника бутылочку лимонада и приложил себе ко лбу. Подмышки у него были мокрыми от пота. Трудно сказать, сколько ему было лет. Мне хотелось, чтобы что-нибудь случилось, и я боялась того, что что-нибудь случится.

– А-а, смотрите, кто пришел! – воскликнул охранник. К воротам подъехал мой отец на гольф-каре с бахромчатым верхом. На миниатюрном номерном знаке машинки виднелась надпись «Лунка № 1». На папе были клетчатые брюки для гольфа и лососевая рубашка-поло. Пострижен он был по-новому, на макушке длиннее обычного.

– Добро пожаловать в рай, малыш!

Малыш?

– Привет, пап.

– Запрыгивай!

Ричард Гир поставил мой чемодан на заднее сиденье со словами:

– Добро пожаловать в солнечную Флориду!

– Спасибо.

– Не за что, мисс. – Он похлопал ладонью по крыше гольф-кара: готово, можно ехать.

На подъездной дорожке возле папиного дома стояли бок о бок два белых BMW. У Аниты был седан, а у отца – кабриолет. Пока в нашей жизни не появилась Анита, мой отец предпочитал «Крайслер». Но Анита убедила его, что успешный бизнесмен должен ездить на впечатляющей машине. После того как они вместе превратили склад лесоматериалов в небольшую золотую жилу, Анита стала соблазнять нашего отца глянцевыми брошюрами, каждая из которых обещала новую жизнь. Сначала у него на столе появился рекламный буклет BMW, затем реклама поездки на Капри и, наконец, брошюра о закрытом жилищном комплексе в Южной Флориде, с полем для гольфа, бильярдным клубом и теннисными кортами.

Весь дом был декорирован в стиле «Анита»: лепнина кораллового цвета, пальмы в горшках, коврик у порога с надписью «Добро пожаловать» на трех языках. Как я поняла, моему отцу требовалась не столько новая жена, сколько новая жизнь. С Анитой ему не приходилось выслушивать ворчание моей матери, терпеть ее гнев, разочарование и отчаянье. Он смог избавиться от нашего тягостного существования, особенно праздников и дней рождения, когда мы ждали, может быть, на этот раз Олли появится или позвонит – и ее отсутствие становилось все более очевидным и печальным.

В первый год после ее отъезда по почте пришла дешевая валентинка без печати и подписи. На картинке девочка с яблочно-красными щечками держала сердечко с надписью: «Люблю тебя». Мы так и не поняли, от кого она, но папа пристроил ее на подоконник над кухонной раковиной.

Хотя я приехала во Флориду всего на несколько дней, папа не стал отрываться от утренней игры в гольф, а Анита продолжала заниматься аквааэробикой с двумя подругами. В перерывах между жалкими попытками подготовиться к выпускным экзаменам я рылась в продуктовых шкафчиках – сухофрукты, пшеничные хлопья, арахис, пакетик шоколадной стружки – стараясь не оставлять следов. По старой привычке я проинспектировала и папины вещи. В ящичках царил порядок, как в витрине магазина: аккуратно сложенные рубашки поло с цветовой маркировкой. Целый ящик отглаженных носовых платков. Моя мать всегда по воскресеньям вечером гладила его носовые платки на неделю вперед, заглаживая утюгом уголки.

Мне показали несколько достопримечательностей и покормили в ресторанах. Я предложила сходить на пляж, но Анита сказала, что там слишком много песка. Она отличалась непревзойденным умением поддерживать непринужденную беседу. Отец рядом с ней, казалось, вообще разучился думать самостоятельно. Она заказывала за него еду в ресторанах, подбирала ему одежду, составляла рецепты и клала таблетки на каждый день, красуясь собственным усердием и умениями.

В день моего отъезда, когда Анита скакала у себя в бассейне, мы с папой пошли в клуб позавтракать.

– Парни есть на горизонте? – полюбопытствовал он, подмигнув.

– Да как-то нет.

– Ну, это еще успеется.

Подошел официант, чтобы принять заказ.

– Попробуй «шорт стек». С апельсиновым соком, – посоветовал папа.

– Звучит заманчиво.

Он стал расспрашивать об общежитии, о лаборатории, о том, как мне понравилось жить в величайшем городе мира. До моего отъезда оставался всего час, а мы практически в первый раз остались наедине.

– Пап, – прервала его я, – у меня такое ощущение, что ты знаешь, где Олли.

Часть II

Время «вот-вот»

7

«Ротонда» – престижный торговый комплекс в центре Балтимора. На витрине отдела дорогих украшений Олли приметила объявление «Требуется продавец». Дождавшись середины дня, когда в магазинах бывает наплыв покупателей и продавцы загружены до предела, Олли подошла к прилавку и стала расспрашивать их о вакансии, как будто хотела устроиться на работу. То был ее давний прием – дождаться, когда продавец отвлечется, и взять нужную вещь. На случай провала у нее имелся план «Б»: начать чудить, включить дурочку, чтобы ее отправили не в камеру предварительного заключения, а в психушку. Олли хорошо усвоила, что роль сумасшедшей – прекрасный способ избежать тюрьмы. А еще у нее был запасной парашют. Главное – вовремя дернуть за кольцо.

Олли позвонила отцу из больницы имени Джона Хопкинса. Она обвинялась в краже браслетов с кристаллами Swarovski с витрины, но смогла убедить полицию, что нуждается в медицинской помощи, потому что перестала принимать лекарства. Ее отвезли в больницу. Когда папа приехал туда, медсестра в приемном покое заявила, что пациентка по имени Оливия Шред к ним не поступала.

– А потом я вспомнил! – рассказывал мне папа. – Эдди Логгинс! Представляешь, я вспомнил этот ее псевдоним из «Бумажной луны»!

Много лет спустя я поняла, что они с Олли составляли такой же актерский дуэт – отец и дочь авантюристы; они обманывали судей, полицейских, психиатров, самих себя… Очередная роль Олли, достойная премии «Оскар». Но когда папа разыскал ее в тот раз, она была накачана успокоительным и сидела в больничном халате, отрешенно уставившись на занавеску, отделявшую ее от другого пациента. Через два дня ее выписали.

Анита нашла для Олли «альтернативный» стационар под названием «Мастерская Роксбери», или коротко – Рокс. Лечебница располагалась в бывшем поместье, с верандами и дорожками для прогулок, недалеко от Бостона. Пациенты жили на верхнем этаже в бывших комнатах для прислуги. Последующие десять лет, благодаря хлопотам Аниты и финансовой поддержке отца, Олли время от времени отправлялась в Рокс, как люди едут на курорт или просто выезжают отдохнуть на море. Пациентов называли гражданами, и они находились там под подпиской о невыезде. Лечение считалось добровольным, лекарства – необязательными. Философия Роксбери гласила, что любое лечение бесполезно, если осуществляется против воли человека. Рокс был полной противоположностью Этому Учреждению: никаких правил, никаких ограничений.

Перед перелетом из Балтимора в Бостон папа повел Олли по магазинам. Он купил ей два спортивных костюма от «Адидас», новые кроссовки «Найк», ботинки «Фрай» и плеер. В магазине Victoria’s Secret он дал ей свою кредитную карту и подождал у входа в магазин. Они заказали пиццу в ресторане и отправились на дневной показ фильма «Лучший стрелок». Кинозал был почти пустым. Фильм Олли понравился: смелость пилотов-истребителей, идея элитного отряда и их девиз «Жажда скорости». В середине сеанса она отлучилась в туалет и не вернулась.

– Все пакеты с покупками остались на месте, так что я был уверен, что она вернется, – с недоумением рассказывал отец. Он осмотрел другие кинозалы в комплексе, поговорил с администрацией, еще раз прошел по тем магазинам, где они делали покупки.

Десять дней спустя Аните позвонили из платежной системы Visa. Сумма расходов на кредитной карте отца была превышена на десять тысяч долларов. Оплаты производились за перелет из аэропорта «Балтимор-Вашингтон» в Лос-Анджелес. Билеты первого класса, неделя проживания в отеле «Беверли-Хиллз», аренда автомобиля… Неохотно, по настоянию Аниты, папа заблокировал карточку. Я давно успела понять, что для него отказаться от Олли – все равно что перекрыть самому себе кислород.

Потом папа признался, что это был уже не первый раз, когда он спасал Оливию. Она звонила ему из Далласа, когда сожитель выгнал ее из дома. Отец вносил за нее залог, когда ее поймали в Сиэтле на краже из кассы в «Старбаксе».

– Почему ты мне ничего не рассказывал? Мы же давали друг другу обещание!

– Тебе надо учиться. Мы решили, что не стоит тебя отвлекать.

– Мы?

– Мы с Анитой.

– Она-то какое отношение к этому имеет? – воскликнула я.

– Зайка, не все так просто.

– Я имею право знать о своей сестре! А мама знает?

– В той мере, в какой это ее касается.

– Поверить не могу.

По словам папы – он говорил это с болью – Оливия жила в основном за счет мужчин, порой женатых, иногда нет. Их привлекала ее ослепительная красота, они влюблялись в нее и оставались с ней – ненадолго, до первого или второго скандала. Тому, кто искал развлечений, опасностей или помутнения рассудка, кто хотел разрушить свой брак, свою карьеру или жизнь, Олли могла помочь. Было нечто похожее на закономерность или даже алгоритм: рано или поздно Олли что-нибудь украдет, сломает, устроит скандал, окажется на улице, влипнет в новую историю…

Через три года я получила степень бакалавра, меня взяли в Институт Цукермана в кампусе Колумбийского университета, где я часами ассистировала ученым и ухаживала за лабораторными животными. Институт специализировался на исследованиях влияния состояния мозга на психику и поведение. Я могла ставить и свои эксперименты. Очень много исследований было посвящено реакции «агрессия или бегство», но меня больше интересовала менее распространенная, известная под названием «замирание», или «реактивная неподвижность».

В течение последующих двух лет я провела эксперименты на большем количестве мышей, чем все аспиранты и доктора, вместе взятые. Я стала местным Гиммлером: самой увлеченной, решительной и целеустремленной сотрудницей. Мама твердила, что мне пора как-то устроить свою жизнь. А я считала, что научная работа – это и есть моя жизнь, и гордилась ей. Исследования требовали терпения и усердия – тех самых качеств, которые я развивала в себе с детства.

Всю западную стену нашей лаборатории занимали окна, из которых открывался вид на реку Гудзон и Нью-Джерси. Иногда ученые и ассистенты собирались там полюбоваться красивыми закатами и залитыми золотистым светом скалистыми утесами. Иногда оттуда доносился хлопок откупориваемой бутылки вина или шипение открываемой банки пива. Однажды вечером, когда коллеги любовались особенно красивым закатом, один из сотрудников подошел ко мне и сказал:

– Шред, попробуй выкроить время, чтобы понюхать розы.

Я молча продолжала препарировать мышь.

– Ладно, как хочешь, – и он ушел.

В некоем озарении я вдруг увидела себя со стороны: мои лабораторные отчеты безупречны, количество рабочего времени больше, чем у любого другого исследователя, мое имя упомянуто в нескольких научных журналах, где описаны нейроны крошечных животных, которые не вызывались добровольцами на то, чтобы в их маленьких черепах сверлили дыры и ковырялись.

Разжав ладонь, я увидела мертвую мышь – крохотный комочек меха.

В ту ночь я долго плакала, уединившись в своей комнатушке. В то время я жила в общежитии аспирантов-иностранцев; мама надеялась, что я смогу с кем-нибудь из них подружиться. Но они держались кучками: готовили сообща, обменивались шутками на своих родных языках и собирались в общих комнатах на каждом этаже. В итоге они вместе смотрели телевизор, а я готовила материал для грантов.

Наступил апрель. На магнолиях, росших в кампусе, начали распускаться почки. Студенты, не дожидаясь установления теплой погоды, разделись до шорт и босоножек. А я даже с окончательным приходом весны так и не решилась разоблачиться и выставить напоказ свои худые руки и плоскую грудь. А потом начали приходить письма. Отказ от Национального научного фонда был таким же теплым, как банковское уведомление: «Финансирование этого проекта отклонено». В том же духе ответили Фонд Рокфеллера, Национальный научный фонд исследовательских стипендий, Фонд стипендиатов Массачусетского технологического института.

Какая-то студентка, должно быть, услышала, как я рыдаю в туалете, и позвонила секретарю факультета Кире Банерджи. Та мгновенно оказалась возле меня: красивая жизнерадостная женщина с браслетами на запястьях, в ярком сари и высоких красных сапогах. Кира подтолкнула меня к выходу из кабинки и похлопала по спине.

– Дорогуша, в выдаче грантов постоянно отказывают. Просто меняешь их местами и готовишь заявки на следующий семестр! – У меня не было сил ни поблагодарить ее, ни вникнуть в смысл сказанного. – Вперед, давай уйдем отсюда! – Кира обняла меня за плечи. Потом она сообщила, что привыкла к личностям типа А в Колумбийском университете и особенно в лаборатории. – А надо быть, как я, типом С, которым все по барабану! – Она рассмеялась над собственной шуткой.

Мы вышли прогуляться вдоль реки, и Кира стала рассказывать мне о парне, за которого должна была выйти замуж. Она в какой-то степени верила, что родители знают, как лучше, и что брак по расчету может быть прочнее брака по любви. Она знала Ари (уменьшительное от Арджун) с детского сада. В начальной школе она заставляла его есть жуков, а в старших классах подбивала украсть у сестры вибратор. Она относилась к нему скорее как к брату или кузену, чем как к жениху.

– У него теперь такая пышная борода, и весь он довольно волосатый. Даже слишком волосатый! – смеялась Кира.

К плюсам Ари относилась интересная работа в компьютерном стартапе. К большому неудовольствию его родителей, он отказался от работы в фирме IBM.

– Они даже не знают, что такое «стартап»! – Кире нравилась бунтарская и рискованная натура Арджуна. К минусам относилось то, что он все время ей уступал; выбор фильмов и ресторанов всегда был за ней. – Я знаю, он хочет, чтобы мне было хорошо, – вздохнула она. – А я такая стерва!

У киоска с хот-догами она остановилась.

– Пожуем?

Мы сели на скамейку с видом на парк и реку, съели по хот-догу и выпили банку газировки на двоих. Кира признала, что за такого щедрого и доброго человека, как Ари, другие девушки убили бы, но она рядом с ним становилась какой-то дрянной, а почему – сама не могла объяснить. Она смогла бы, наверное, полюбить его и поверить, что они созданы друг для друга; единственная проблема заключалась в том, что она не могла перестать трахаться с Куртом Джеймсом, звездой студенческой команды по регби, который, по ее словам, давно с ней заигрывал.

Через несколько недель Кира позвонила, вроде бы, с целью проверить и поддержать меня: после множества отказов в грантах я перестала ходить в лабораторию. Потом она призналась, что ей нужно выговориться, а кроме меня некому.

– В общем, я тут натворила дел, – объяснила она.

Мы встретились в закусочной на Бродвее; там было шумно и полно студентов. Кира быстро огляделась, проверяя, нет ли поблизости кого-нибудь из знакомых.

Оказалось, команда Курта вернулась в кампус с победой после матча.

– Он был весь такой возбужденный от того, что забил победный гол, и мы с ним занялись этим делом… Ага, по полной программе.

– Ну и что?

– Я потеряла счет времени! – Кира опустила голову. – Совсем забыла, что ко мне должен был прийти Ари!

– О, нет…

– Он расторг помолвку! Он не отвечает на звонки. Я ходила к нему в офис и домой. Все, я для него умерла.

– Может быть, еще не все потеряно.

– Со мной друзья перестали разговаривать. А родители хотят меня убить.

– Наверное, ты не хотела замуж за Ари, – проговорила я, чтобы сказать хоть что-нибудь.

– Это моя карма, – сокрушалась Кира.

– С научной точки зрения, кармы не существует.

– Нет, это точно моя карма, – не согласилась Кира. – Это она.

Я пыталась как-нибудь успокоить ее, но она твердила, что унизила семью, унизила себя. Одна из ее сережек в виде большого кольца расстегнулась, и Кира поправила ее, на ощупь продев кольцо через мочку уха.

– А как Курт? – поинтересовалась я.

– А ему просто хотелось потрахаться со смуглой девушкой.

У меня не было сил возвращаться в лабораторию, встречаться с коллегами-учеными, отправляющимися на стажировку в Люцерн и в Кремниевую долину. Не было сил снова оформлять заявки на гранты и ждать по ним отказов или идти сверлить череп очередной мышке, вставлять ей в мозг электроды и записывать результаты. Вполне возможно, что моя научная работа являлась фальшивкой, а полученные данные – не более чем проявлением гордыни. Как будто человеческий разум можно представить в виде ряда излучений мозга и электрических импульсов в ответ на внешние раздражители. Я так верила в науку, в основанную на фактах картину мира: логику молекулярных структур, красоту предсказуемых природных закономерностей… Брокколи, артишоки, наутилусы, сосновые шишки. Я хотела честности. Я стремилась к симметрии и взаимообусловленности. И к чему все это меня привело?

Наверное, Олли была права. Я просто зануда, тусклая и заурядная. «Ты такая предсказуемая!» – безжалостно говорила она. Будучи полной ее противоположностью, я всегда соблюдала правила, оправдывала или превосходила ожидания. Но все опоры, на которых держалась моя законопослушная и целеустремленная личность, рухнули. Такой конец, вероятно, тоже был предсказуем.

Сидя на ступеньках библиотеки Лоу[12], я наблюдала, как пустеет кампус. Магнолии уже распустили свои хвосты и были похожи на жирных страусов. Мне не хотелось идти в свою одинокую квартирку. Когда-то я так хотела жить одна, отдельно от всех. Кто бы мог подумать, что в собственном уголке может стать так тесно и душно. Рядом со мной опустился сухощавый мужчина с кудрявыми темными волосами. Несмотря на теплую погоду, на нем были потертые башмаки, кожаная куртка на два размера меньше, чем нужно, с заклеенными скотчем швами, и рабочие брюки с манжетами.

– У тебя депрессия?

Поначалу я даже не поверила, что он обращается ко мне.

– Меня зовут Джош.

Всегда завидовала людям, которые могут представиться на вечеринке или собрании или вот так подойти к незнакомому человеку и сказать, мол, я такой-то. Я посмотрела на него повнимательнее и решила, что он на несколько лет моложе меня, то есть ему, наверное, двадцать три, а то и двадцать. В нем было что-то и от мальчишки, и от взрослого мужчины одновременно. Я понятия не имела, кто он такой, но меня к нему потянуло. Захотелось рассказать ему кучу разных вещей: что у меня есть сестра, которую я боюсь, что меня никогда не целовали и что наука – религия, которую я исповедовала, – отлучила меня от себя.

– Мне грант не дали…

– Что за грант?

– «Рецепторы дофамина D2 и связанные с ними цепи-регуляторы страха в миндалевидном теле».

– Переведи.

– В общем, это про страх, – объяснила я.

– Есть хочешь? – спросил он так, будто мы сто лет были знакомы.

– Да.

– А то я умираю с голоду.

Впоследствии я узнала, что Джош всегда был голоден. После того как он бросил учебу и лишился скидки в студенческой столовой, он питался объедками, как городская крыса, подбирая в столовых подносы с остатками еды. Мы зашли в «У Тома», популярную закусочную на Бродвее неподалеку от кампуса, и Джош заказал для нас обоих сэндвичи с сыром на гриле и кока-колу из сатуратора. Сделав большой глоток через полосатую соломинку, он объявил, что кока-кола из свежего сиропа – это нектар богов.

Джош сказал, что бросил университет, чтобы стать актером. Он был уверен, что обладает врожденным талантом, как Марлон Брандо. Джош вообще был фанатом Брандо, он много раз смотрел его фильмы и прочитал о нем все, что смог найти. Он признался, что купил свою кожаную куртку после просмотра «Дикаря».

– Как думаешь, какого роста был Брандо?

– Не знаю.

– Угадай!

– Шесть футов[13].

– Ха! Это так кажется из-за его внушительной внешности. Давай еще раз.

– Сдаюсь, говори.

– Пять футов и девять дюймов[14], как у меня! – Джош выпятил грудь ударил в нее кулаком.

Доедая за мной картошку фри, он сознался, что не сам бросил учебу, а был отчислен. Он успешно скрывал это от родителей, пока из деканата не пришло письмо об отчислении и счет за несколько просроченных учебников.

– Восемь поганых долларов с мелочью!

За обед в тот раз заплатила я, правильно поняв, что Джош на мели. Так же правильно я предположила, что у него не было собственного жилья и он ночевал у друзей и знакомых. Какое-то время он жил у своей девушки, Мэри Келли, пока ее соседи по комнате не ополчились на него. «Они решили, что я ей не подхожу! Им не нравилась, какую я музыку слушаю! А это были Talking Heads!» – оправдывался Джош.

Несколько недель мы встречались в кампусе, покупали хот-доги или сэндвичи и бродили по Морнингсайд-Хайтс и Гарлему. На углу Ленокс-авеню и 142-й улицы Джош показал мне, где раньше находился клуб «Коттон». Он знал все о расовой дискриминации и о выступавших в клубе чернокожих музыкантах – группе Дюка Эллингтона, Луи Армстронге и Каунте Бейси. Мы прогуливались по Страйверс-роу, где жили многие художники и лидеры «гарлемского ренессанса». Джош читал Лэнгстона Хьюза и У. Э. Б. Дюбуа. Я никогда о них не слышала. Подобрав на улице книгу о Гюставе Эйфеле, он принялся с азартом рассказывать о фигурных деталях из кованого железа на зданиях и мостах по всему городу. Я плелась рядом, с удовольствием внимая его монологам о дизайне и красоте. Он называл себя автодидактом[15]. Мне пришлось искать это слово в словаре.

Двигался Джош всегда как-то напряженно, наклоняясь вперед при ходьбе, словно в предвкушении чего-то захватывающего. Он показал мне ту сторону Нью-Йорка, о которой я и не подозревала: выкрашенную в розовый цвет кондитерскую, театры самодеятельности и цветочный квартал на рассвете, где выгружали похожие на гробы длинные деревянные ящики, из которых тянулись белые лилии и длинные гладкие ветви вербы. Джош был большим мастером находить выброшенную мебель, укромные уголки с граффити в стиле Баския, итальянские кафе, где жарили кофе в зернах и пекли печенье с кедровыми орешками. Как и Олли, он любил Армию спасения и благотворительную организацию «Гудвилл». Он мог появиться в синей моряцкой рубашке с нагрудником, куртке Неру и итальянской фетровой шляпе «борсалино». Все лето Джош носил кожаную куртку и фиолетовые кеды без носков. У него густо росла борода, и ему частенько приходилось бриться дважды в день. Он хвастался этим как признаком мужественности.

Джош дружил с группой бездомных, собиравшихся в дальнем конце публичной библиотеки, в отделе философской литературы; охранники их не трогали. Он называл их сборища Сократическим клубом и утверждал, что настоящие интеллектуалы – это они, а не изнеженные придурки, которые строят из себя профессоров Колумбийского университета. Я и восхищалась его свободой от предрассудков, и боялась, что он романтизирует кучку проблемных, сломленных людей.

Потом Джош начал у меня ночевать, уверяя, что это временно. Моя крошечная квартирка находилась в красивом кирпичном доме на Риверсайд-драйв; высокие ступени вели к величественной двери из красного дерева с рифленым стеклом под старину. На отполированной до блеска латунной табличке рядом с кнопками были выбиты фамилии жильцов. У моей кнопки было написано «Шрек» – ошибка, которую я так и не удосужилась попросить исправить. Некогда просторные комнаты здания были поделены на крошечные студии. Чтобы сэкономить пространство, я купила односпальную кровать. Она называлась «монашеской», и я вполне осознала точность этого названия лишь тогда, когда мою келью впервые посетил официальный представитель мужского пола – Джош.

– Это здесь ты спишь? – только и произнес он.

Да, Сестра Эми здесь спит. Моей единственной роскошью была зеленая бархатная кушетка с кленовыми ножками, которую я нашла на блошином рынке. Все остальное – простенькая стандартная мебель, включая корзину для белья из ротанга, в которой одежда все время застревала. Окно было забрано массивной черной решеткой, а рама держалась в открытом положении, только если я подпирала ее стопкой учебников. На кухне имелся мини-холодильник и плита с одной действующей конфоркой. Большую часть зимы я питалась супом и консервами – Олли называла этот рацион «бомжественным». Я терпеть не могла ходить по ресторанам в одиночку.

Трудно сказать, когда Джош полностью перебрался ко мне, но квартира быстро заполнилась книгами по искусству и актерскому мастерству, картинами народного творчества, массивными ресторанными кружками и тарелками из заведения, где он немного поработал помощником официанта. После похода на выставку Ван Гога в Метрополитен он покрасил стену на кухне в лазурный цвет и поставил возле нее кувшин с подсолнухами. Он нашел на свалке подиум для аукциониста, отделал его искусственным мрамором и превратил в подставку для словарей. Спал он на кушетке и каждое утро демонстративно аккуратно складывал простыню и одеяло.

Я советовала Джошу записаться на курсы актерского мастерства. Он прослышал об экспериментальной школе, которой руководил человек по имени Артур Инглиш, самопровозглашенный авторитет и борец с авторитетами. Артур считал, что для того, чтобы достичь аутентичности, нужно подавить свое эго, и давал ученикам всякие упражнения, типа катания по полу, первобытных криков и раздевания догола. Мне все это показалось сомнительным, но Джош уверял, что Артур учит дельным вещам, а его занятия действительно преображают. «Тут вся штука в том, чтобы по-настоящему обнажить себя, – объяснял он, – а не просто раздеться догола».

На мой день рождения Джош повел меня посмотреть на шоу кружащихся дервишей. Я хотела заплатить за билеты, но он отказался.

– Это за мой счет, Шред. Я твой должник!

Тема финансового дисбаланса между нами прозвучала впервые, и я растерялась. У меня не было ощущения, что мной пользуются; я платила (ну, папиными деньгами), а Джош менял мою жизнь.

– Лучшие места здесь, – указал он, когда мы поднялись на последний ряд балкона. – Отсюда видна вся сцена.

Дервиши сначала двигались медленно, потом начали кружиться, набирая скорость. У меня было такое чувство, что мое тело поднимается, как в невесомости, словно Вселенная перевернулась – примерно так я представляю себе ощущение выхода из тела. Когда все закончилось, я продолжала сидеть в ступоре, не в силах пошевелиться. Зрители аплодировали стоя, топали, кричали «браво», Джош улюлюкал и свистел. Когда включили свет, он уселся обратно и положил руку мне на шею. Я вздрогнула, как будто меня укусил слепень.

После возвращения домой, уже посреди ночи, Джош перебрался ко мне в постель и обвил меня своим обнаженным телом. Мне хотелось раскрыться, как разворачивались широкие белые юбки танцоров, но я боялась изменить условия нашей дружбы и боялась потерять девственность. С годами я стала еще более ранимой. Работая в лаборатории, я случайно услышала, как один ассистент сказал другому, что мне нужно с кем-нибудь переспать. В этой обидной фразе было много правды. Как-то я слушала радиоинтервью с женщиной-участницей французского Сопротивления. У нее в жизни было много романов. «А для чего еще дана жизнь? – говорила она с пресыщенным видом. – Ни разу в жизни не позаниматься любовью – все равно что вернуть подарок, не раскрыв его». Коробка, обернутая золотой бумагой и украшенная золотыми лентами, мерцала на дереве мечты.

Я повернулась к Джошу и поведала ему свою тайну.

– Ты шутишь, конечно? – рассмеялся он.

– Не смейся.

– Да что ты, перестань. Я думал, у тебя была сотня любовников.

– Лжешь.

– Ладно, ничего страшного, – вздохнул Джош. – Можно и без этого.

Внезапно меня охватило подозрение, что Джош никогда не учился в Колумбийском университете, что не было никакой Мэри Келли, никакого Артура Инглиша. Что это за фальшивое имя такое – Артур Инглиш? И что за спектакль мы разыгрываем сейчас? Джош не был моим парнем. Он был моим, как сказал бы отец, нахлебником. Всплыли воспоминания о прошлых унижениях. «Поешь говна, Шред». Джош ретировался на кушетку. Я повернулась лицом к кирпичной стене. Та насмешливо щерилась всеми своими рытвинами.

Примерно раз в две недели мы встречались с Кирой в Венгерской кафе-кондитерской на Амстердам-авеню. После отмены помолвки Кира занялась тем, что она называла сексом в отместку: переспала с одним из приятелей Курта по регби, одним женатым профессором с кафедры классической музыки и с каким-то человеком, с которым познакомилась в очереди к кассе в супермаркете. Кира сказала, что секс с людьми, в которых ты не влюблена, дарит ощущение свободы.

Я поинтересовалась, не возникала ли у нее мысль сходить к психотерапевту.

– Я лучше упьюсь до смерти, – рассмеялась Кира.

Набравшись смелости, я проговорила то, что чувствовала:

– Ты выглядишь по-настоящему несчастной.

Бравада Киры тут же испарилась.

– Да, я разрушила свою жизнь из-за какого-то придурка.

Ари заходил вернуть ей ключи и еще кое-какие вещи.

– Там оказалось все, что я ему дарила… Что со мной не так? – спросила она со слезами в голосе и провела пальцами по глазам, чтобы не расплакаться и не испортить макияж.

– Ты помиришься с Ари, – попыталась утешить ее я.

– Правда? – Кира вытаращила глаза, словно я была гадалкой с хрустальным шаром.

– Да, но при одном условии…

На лице Киры отразилось нетерпение; она была готова на все.

– Сходи к психотерапевту.

– Ха-ха! Подловила. Черт его знает, может, и стоит…

Когда принесли счет, Кира быстро взяла его и сказала:

– Я плачу.

– Давай пополам.

– Нет-нет. – Она полезла в сумочку и достала из кошелька двадцатку. – Ты мне обходишься дешевле, чем любой психотерапевт.

– Спасибо.

– А как насчет тебя?

– Что насчет меня?

– Когда ты наконец с кем-нибудь переспишь?

9

В автобусе до Леонии, штат Нью-Джерси, мы держались за руки. Мы направлялись на выпускной вечер: сестра Джоша окончила университет. Он ехал домой в первый раз после того, как его отчислили, и всю дорогу волновался. Его сестра уже получила высокооплачиваемую работу в консалтинговой фирме, а двоюродные братья и сестры неплохо зарабатывали, продавая страховки, импортируя автомобильные запчасти и снимая обучающие видеоролики. Стараясь его утешить, я говорила Джошу, что он один в семье занимается чем-то по-настоящему творческим.

В качестве гостинцев я привезла пирожные и розовую герань в глиняном горшочке. Мать Джоша одобрительно поворковала и обняла меня. Она, конечно, думала, что раз уж мы живем вместе, то я его девушка. Отец Джоша не потрудился встать со своего шезлонга. Он назвал сына девчонкой, когда тот отрастил длинные волосы, назвал его педиком, когда тот проколол себе ухо. А теперь, когда Джош вылетел из универа, отец стал звать его тупицей.

Сестра Джоша выглядела как его женская версия; их можно было принять за близнецов. «Мы полные противоположности, – только и сказал о ней Джош, впрочем, потом добавил: – Она стерва».

Пообещав вернуться через минутку, он скрылся в своей детской спальне. Его мать засы́пала меня вопросами о моей семье. Я рассказала, что отец живет во Флориде, а мать – в Коннектикуте, но в настоящее время она в круизе вокруг мыса Горн.

– Они в разводе?

– Да, – ответила я и почувствовала, как напротив моего имени поставили черную меточку.

– В каникулы тебе, наверное, тяжело бывает…

– У вас тут здорово, – сменила тему я, отчаянно желая, чтобы Джош скорей вернулся.

– У тебя есть братья или сестры?

– Нет, одна я, – солгала я. Врать было противно. Казалось, из-за дивана вот-вот выскочит Олли с криком: «Не торопись, сестренка!»

Нащупав дверную ручку, я скрылась в спальне Джоша, где теперь стояли швейная машинка и коробка с катушками ярких ниток. Джош лежал на кровати. Он похлопал рукой рядом с собой. Я тоже легла на спину, и мы уставились в потолок. На потолке было пятно цвета некрепкого чая. Джош повернулся на бок и провел пальцем по моему лицу – как секундная стрелка прошла по циферблату.

– Спасибо, что приехала сюда.

– Ты от меня сбежал!

– Я его ненавижу, – вздохнул Джош.

Я повернулась к нему всем телом и увидела на его лице отчаяние. Какое-то время мы лежали неподвижно, потом Джош протянул руку и медленно провел по изгибу моего тела, скользя от груди к бедру. Мне стало тепло, я глубоко втянула воздух. Дверь приоткрылась, и я ахнула от испуга. В комнату вошел кот, осуждающе фыркнул и вышел обратно. Я закрыла глаза, и мы поцеловались. То ли потому, что нас здесь считали парой, то ли потому, что находиться вместе в детской спальне Джоша казалось запретным, словно мы были еще старшеклассниками, мы еще раз поцеловались, потерлись друг о друга телами. Я почувствовала эрекцию Джоша под брюками и сняла свитер. Он запер дверь, затем снял с себя рубашку, а с меня обувь.

– Все нормально?

Я кивнула, и он стянул с меня колготки, чуть не упав при этом навзничь. Потом достал из комода презерватив. Теперь Джош был сосредоточен и полон решимости. Он коснулся моих грудей и застонал. Он поцеловал их, поцеловал мой живот, приподнялся надо мной, поласкал меня пальцами и вошел. У меня выгнулась спина, так что лопатки коснулись друг друга. Я казалась себе самой Крылатой Никой, без головы и с огромными сломанными крыльями. Мне хотелось держать Джоша в себе, как бы ни было больно при этом. Мне хотелось всю оставшуюся жизнь плыть навстречу тем бурным волнам, которыми был он. Джош мягко отстранился от меня и поцеловал в брови.

– Как впечатление, Шред?

Нам с Джошем следовало остаться друзьями. Мы словно бы за одну ночь стали супружеской парой: ссорились из-за немытой посуды, незакрытого тюбика зубной пасты, незастеленной постели. Иногда мы ловили себя на этом и смеялись. Порой Джош после секса спрашивал, кончила ли я, а я не знала, что ответить; честное слово, я понятия не имела.

Мне нужно было найти работу. Мне нужно было, чтобы Джош нашел работу! Иногда мне хотелось вернуть себе жизненное пространство; вдвоем в моей крохотной квартирке было тесно. Джош натащил в дом много всякого хлама: одежду, лампу в форме журавля, сломанную соковыжималку.

Нужно было либо вернуться в институт, либо официально уволиться. Я продолжала обналичивать ежемесячно приходившие от отца чеки, но не признавалась ни ему, ни маме, что фактически бросила научную работу. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как мне было отказано во всех грантах, а я все еще колебалась.

Джош вернулся домой с коробками китайской еды и «Виллидж Войс»[16]. Мы уселись на пол, разложили вокруг объявления о вакансиях, стали есть и искать работу. Нашли кучу подходящих вакансий для Джоша и ровно ноль для меня. Потом Джош включил Вана Моррисона, и мы стали медленно танцевать под «Crazy Love». Вдруг, неожиданно для себя самой, я расплакалась. У меня было предчувствие, что наши отношения подходят к концу. Джош обнял меня крепче; мы стояли, прижавшись телами, обхватив друг друга руками и еле двигаясь, как подростки на школьных танцах.

Песня закончилась, но мы продолжали стоять в обнимку, прижавшись лбами, не в силах оторваться друг от друга.

Джош устроился мойщиком посуды в закусочную «Эмпайр Дайнер» и познакомился там с официанткой по имени Эллен. Она тоже хотела стать актрисой, и на нее произвело впечатление, что Джош учился у Артура Инглиша. Она знала, где идут прослушивания и посоветовала ему сходить. Они часами простаивали в очереди, чтобы хоть на несколько минут попасть к режиссеру по кастингу. Возвращаясь домой, Джош рассказывал об этом процессе всякие кошмары. С его слов, это было как «День сурка», только хуже. Отказ его обессиливал, а Эллен отличалась характерным для жителей Среднего Запада безумно позитивным отношением к жизни. Она верила, что аффирмации – ключ к успеху и перед прослушиванием нужно много раз повторить себе, что ты получишь эту роль. А еще Эллен была очень организованной. Она пробегала по четыре мили в день, ухаживала за лицом и, если случалась хорошая неделя в плане чаевых, брала уроки чечетки и пения. Поглядев на ее целеустремленность и собранность, Джош начал думать, не бросить ли ему попытки стать актером. Я напомнила ему, что он ходил на прослушивания не дольше месяца, а в одночасье никто не раскрывается.

– У Брандо сразу получилось. Ну, или почти.

– Не сдавайся, – говорила я, хоть и не была уверена, что у Джоша имеется талант; монологи он запоминал с большим трудом. Однако под влиянием Эллен он начал бегать по парку и делать по утрам по сто приседаний и отжиманий. Теперь он проводил меньше времени дома, допоздна тусуясь с новыми друзьями из закусочной, начинающими актерами и писателями, которые кормились чаевыми и экзотическими надеждами. Хотя мне, в общем-то, нравилось оставаться дома одной, я расстраивалась и беспокоилась, когда Джош задерживался до двух-трех часов ночи. Это вызывало в памяти Оливию, которая уходила из дома через окно спальни и возвращалась на рассвете. Я пыталась чем-то занять себя: просматривала объявления о приеме на работу, отбирала книги на продажу, размораживала обледеневший зев маленькой морозилки. Сдала в ремонт сапоги, проверила зрение у окулиста и заказала себе новые очки с круглыми стеклами в тонкой золотой оправе. Джош похвалил покупку:

– Что-то среднее между Джеймсом Джойсом и Джоном Ленноном.

– Лестная оценка.

– И ты выбрала их без меня.

– Тебя как-то не случилось поблизости, – огрызнулась я и тут же пожалела об этом.

Несколько недель спустя Джош позвонил с очередного прослушивания; он хотел мне что-то рассказать. В его голосе слышалось волнение, и я подумала, что у него наконец что-то получилось. Мы встретились в одном из любимых мест Джоша, «Брассери», баре с широкой деревянной стойкой, где подавали обжаренный нут в маленьких глиняных чашечках. Когда Джош по обыкновению быстро прикончил свою порцию, бармен предложил повторить, но Джош по-мальчишески вывернул карманы наизнанку, показывая, что у него нет ни гроша.

– Что происходит?

Джош опустил глаза, не в силах встретиться со мной взглядом.

В конце концов он все выложил: когда Эллен получила роль Лоры в «Стеклянном зверинце»[17] на Бродвее, они на радостях напились, и Джош остался у нее.

– И ты с ней переспал.

– Получается, так.

– И ты спал с ней все это время.

– Типа того.

– То есть ты теперь с ней?

Так оно и оказалось. Эллен уволилась из закусочной и начала репетировать полный рабочий день; Джош переезжал к ней.

Он сказал, что не знал, как мне об этом сообщить.

– Ну вот, теперь я в курсе.

– Я не хотел сделать тебе больно, Шред.

– А мне не больно, – произнесла я злее, чем хотела, пытаясь переварить эту новость.

Джош перевернул свою чашечку вверх дном и подвигал ее по стойке бара, как в игре в наперстки. Я не хотела выглядеть жалкой и в каком-то плане была даже рада за него. Я давно поняла, что мы, в общем-то, не пара. Потом мы, как полагается в таких случаях, поклялись остаться друзьями. Джош осторожно снял с меня очки, как будто собирался поцеловать, но вместо этого подышал на линзы и тщательно их протер.

Шумихи от моего официального увольнения из института было не больше, чем при аннулировании кредитной карты. На следующий день, вечером, чтобы ни с кем не пересечься, я отправилась в лабораторию, чтобы забрать свои вещи и сдать удостоверение и ключ-карту. Из лаборатории доносились знакомые звуки ночной жизни, возня и царапанье. На пластиковом стуле сидел и спал, откинув голову и раскрыв рот, студент-старшекурсник Джек, обязанностью которого было чистить клетки, кормить и поить грызунов. Когда я вошла, он вскочил и извинился, сказав, что просто на секунду закрыл глаза:

– Прошу прощения, очень, очень извиняюсь.

– Все в порядке. Я и сама пару раз так засыпала, – слабо улыбнулась я.

– Спасибо! Спасибо!

– Без проблем.

– Мне никак нельзя потерять эту работу.

Тогда я поняла, что он боится меня как надсмотрщицы, злой стервы с недотрахом.

– Можешь расслабиться, я никому не скажу.

– Благодарю.

– Не за что.

– Это правда, что ты уходишь? – поинтересовался Джек. Я не знала, что слух о моем уходе уже пронесся по лаборатории: Великая Эми Шред снялась со своего насеста. Я убеждала себя, что мне все равно, кто об этом узнает и какой будет официальная формулировка, но теперь, разговаривая с Джеком, я до конца осознала, что отказываюсь от всего, над чем работала. Мне больше нечего было терять.

– А тебе какое дело? – спросила я немного кокетливо.

Он провел пальцами по своим волосам, они легли в точности на прежнее место. Будь на моем месте Кира, они с Джеком уже занимались бы сексом прямо на полу лаборатории, под одобрительные вопли крыс и мышей в клетках, как под щелканье пальцев доктора Саймона и его сотрудников.

Я собрала свои вещи в приготовленную коробку. Все они аккуратно в ней разместились: лабораторный халат, защитные очки, тетради. Я забрала табличку со своим именем, электрический чайник и кружку с изображением Марии Кюри – подарок Джоша.

– Помочь? – предложил Джек, заходя вслед за мной в лифт.

– Не надо, спасибо.

– Точно? – Он все-таки забрал у меня из рук коробку. – Не хочешь выпить пива?

– С тобой?

– Я так понимаю, это – «да».

Выпив немного в местной забегаловке, мы отправились к нему домой и начали целоваться. Джек достал нераспечатанную упаковку презервативов.

– Смотрю, ты часто ими пользуешься.

Он протянул мне упаковку.

– Открой, пожалуйста, у меня ногтей нет.

Трусы его выглядели на три размера больше, чем нужно, ноги казались худыми, как палки, грудь впалой. Но ему удалось надеть презерватив и снять с меня очки, пока я расстегивала лифчик и стягивала трусики. «Так вот что я упустила, – сказала я себе, – глупые, неуклюжие, полупьяные ночные встречи с парнями из колледжа». Я быстро поняла, что на самом деле у меня больше опыта, чем у него, и помогла ему успокоиться. Потом мы повторили. На этот раз Джек был более уверен в себе, да и я почувствовала себя свободнее, смелее.

– Ты восхитительная, Шред, – пробормотал он и уснул.

Я ушла из его комнаты, забрав все, что осталось от моей прежней жизни. Мне не терпелось позвонить Кире. Она уверяла, что после ухода Джоша мне нужно как можно скорее позаниматься сексом с кем-нибудь другим; мол, это единственный способ покончить с отношениями. Мне это казалось нелепым, но в чем-то она оказалась права. Мы встретились на нашей любимой скамейке в Риверсайд-парке, и я за рогаликами и кофе рассказала, как провела ночь.

– Ты совратила Лаборанта! – торжественно произнесла Кира, подняв бумажный стаканчик кофе в честь этого события.

10

Олли заявилась в мамину квартиру с ковриком для йоги и рюкзаком. Маме в то время было под пятьдесят; она жила в небольшой квартире с двумя спальнями и уверяла, что ей там нравится, хотя выглядела по большей части одинокой и ранимой. Впрочем, не мне судить о таких вещах: я тоже «находилась в поиске», хотя со времени ухода Джоша прошло уже несколько месяцев.

Все, что Олли рассказала маме про себя – что она жила в Денвере с врачом-натуропатом и ушла от него, когда он стал уж слишком серьезным.

– А может, это он ее прогнал? – предположила я в телефонном разговоре.

– Ну, – ответила мама, – думаю, мы этого никогда не узнаем.

– Значит, она теперь живет у тебя?

– Временно.

– Ты вроде бы говорила, что никогда не пустишь ее в дом.

– Это временно, Эми, – было сказано тоном, означавшим конец обсуждения.

Вскоре после этого Олли по маминому настоянию сходила к стоматологу, дерматологу и гинекологу.

По итогам похода она сообщила только, что у нее нет кариеса, а мать обрадовалась так, словно дочь получила медаль Филдса[18]. Она повела Олли по магазинам покупать ей одежду и смолчала, увидев у дочери новые татуировки: молнию на колене, розу на плече и символ карточных пик на пояснице. За эти годы наша мать не то чтобы стала мягче, но что-то в ней изменилось. После потери постоянного спарринг-партнера боевой дух в ней несколько угас.

Олли очень понравилась лечебная косметика фирмы «Клиник», одобренная дерматологами, в светло-зеленой упаковке. На маму эта продукция тоже произвела впечатление, и она охотно закупилась на двоих в магазине «Сакс». Они получили в подарок кейс с миниатюрными пробниками, который Олли отложила для меня, вспомнив, как я люблю такие вещицы.

– Видишь, она стала заботливой! – Маме хотелось, чтобы я разделила ее фантазию, будто Вселенная вернула нам некую новую, улучшенную версию Олли, которая не причинит нам вреда и не огорчит.

Олли взялась приучать маму к здоровому питанию, готовила ей тофу, темпе, хумус и зеленый чай.

– Я еще не привыкла к такой еде, – призналась мама, но заверила меня, что благодаря диете Олли из зелени и бобовых чувствует себя другим человеком.

Олли устроилась на неполный рабочий день печь хлеб в магазине здорового питания в Нью-Хейвене, и ее булочки из дрожжевого теста пользовались большим спросом. По вечерам они с мамой смотрели классические фильмы Тернера, устроившись на маминой кровати, и ели яблоки с арахисовым маслом из магазина натуральных продуктов. Арахис тоже мололи в самом магазине. Они начали вместе гулять по утрам! Олли для этого пришлось просыпаться ни свет ни заря. Они строили планы пешей экскурсии по Озерному краю, и мама в предвкушении взялась читать Вордсворта и Кольриджа. Олли подумывала записаться на курсы психологии в Университете Нью-Хейвена. Или, например, криминологии… Я поперхнулась, когда это услышала.

Я говорила себе, что это ненадолго – словно я хотела, чтобы эта идиллия поскорее кончилась – и от этого мучилась угрызениями совести. Я не желала делать ставку против Олли, но и на нее ставить тоже не могла. Если уж говорить о здоровье – ей совсем другие лекарства прописывали. Но она их не принимала. Мать теперь тоже с головой погрузилась в медитации и всякие снадобья, которые Олли готовила из имбиря, куркумы и зверобоя.

Мама стала читать книги по китайской медицине. «В ней есть глубокий смысл», – говорила она с убежденностью новообращенной, обвиняя западных врачей в зашоренности.

Пожив так с месяц, Олли разыскала в некогда процветавшей, а ныне захудалой части Нью-Хейвена какую-то закрытую пекарню и потащила туда маму.

– У этого заведения есть потенциал, – признала мама.

Они сходили туда еще раз, и Олли уговорила маму позвонить риелтору.

– Он рассказал мне историю этого заведения; когда-то это была лучшая итальянская пекарня в Нью-Хейвене, – с гордостью рассказывала она, и я уже видела тронувшийся с вокзала паровоз, в топку которого Олли подкидывает лопаты масштабных идей. В планах у Олли была реконструкция пекарни, которую она собиралась назвать «Тесто», что, по мнению наших родителей (папа уже был в деле), было невероятно умно; мама, в свою очередь, искала подходящую мебель.

Папе было проще выписать чек, чем вникать в детали. Он был занят посыланием мячиков для гольфа в горизонт Флориды и последующим подкреплением организма острой «Кровавой Мери». Во время нашего еженедельного телефонного разговора я намекнула ему, что пекарня, кажется, чересчур амбициозный проект. Я надеялась, что он согласится, но папа решил, что это многообещающая идея и потенциально выгодное вложение средств. К тому же Анита случайно обнаружила в их местном «Пабликсе»[19] хлеб на закваске.

– Это трудно назвать полноценным маркетинговым исследованием, – возразила я.

– Твоя сестра должна попробовать. У нее хорошо получается. – Папе очень хотелось верить, что Олли начинает новую жизнь. Чтобы еще больше убедить себя, он добавил: – Она прирожденный продавец.

«Ни хрена себе, Шред».

Через четыре месяца Олли смылась, прихватив с собой присланные отцом семьдесят тысяч долларов. Мать была разорена. Она неплохо вложилась: выбрала плитку и светильники, заказала в Вермонте пятидесятифунтовые пакеты муки ручного помола, а в Бронксе – красно-белый шпагат для выпечки и фартуки с розовой вышивкой «Тесто». Маме пришлось разбираться с помещением, землевладельцем и оборудованием, которое нужно было вернуть или продать. Ей пришлось аннулировать лицензии, страховку, отменить инспекцию департамента здравоохранения и выставить на аукцион новенькие шкафы. Розовая неоновая вывеска «Тесто» витиеватыми буквами возврату не подлежала. Мама в приступе гнева хотела ее выбросить, но я спрятала вывеску в дальний угол шкафа. После ухода Олли мама выкинула все ее порошки и капсулы, коврики для йоги и крафтовые гималайские поющие чаши.

«Как она могла так поступить с нами? Как она могла так поступить с мамой?» Долгое время я была убеждена, что Олли виновата во всех бедах нашей семьи. Иногда я ловила себя на обращенных к ней мысленных монологах. Она мерещилась мне повсюду: на платформе метро, в очереди в кино или на уличном перекрестке. Когда женщина со светлыми локонами, как у Олли, заходила в лифт, я ждала следующего. Однажды в продуктовом магазине я наблюдала, как точная копия Олли донимает продавца за то, что тот ошибся сортом «Мальборо»; голос был так похож на Олли, что я остолбенела. Когда девушка вышла на улицу, я продолжила следить за ней: она пыталась прикурить сигарету, бросая на землю спичку за спичкой. Когда она наконец прикурила, то затянулась так глубоко, что ее, казалось, до самой души пробрало.

Бывало, что я неделями повсюду видела Олли, а потом по нескольку дней вообще о ней не вспоминала.

После исчезновения сестры я призналась матери, что ищу работу и никак не найду. Она уговорила меня записаться на прием к консультанту по вопросам карьеры Рене Адлер, с которой она познакомилась во время одного из своих бридж-круизов.

Вся мебель в кабинете Рены была в скандинавском стиле. Еще там стояли два огромных фикуса, а на залитом солнцем окне сияла хрустальная подвеска, отбрасывавшая на стены радужные зайчики. На стене висели два диплома в рамках. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что это просто сертификаты, один от Учебного центра, а другой от EST, модного курса самоактуализации.

Сама Рена была точной копией моей матери, с той разницей, что она энергично взяла судьбу в свои руки, посетив семинары EST: «Эти два выходных изменили мою жизнь». Рена с гордостью сообщила, что смогла сбросить свою «маску» и «встретиться лицом к лицу» с самой собой. Кроме того, она влюбилась в одного из ведущих, ушла от мужа, нашла квартиру в Кипс-Бэй и выучилась на лайф-коуча.

Рена засы́пала меня вопросами: образование, хобби, цели. Какие у меня сильные и слабые стороны? Уверенно ли я чувствую себя, выступая перед людьми? Умею ли я решать проблемы, умею ли работать в команде? Затем она пообещала «проанализировать данные» и пригласила прийти еще раз через неделю.

– Волшебной палочки у меня нет, придется потрудиться, – предупредила она, вручая мне брошюру EST (на случай, если я буду готова к личной трансформации). На полке, с которой она взяла книжку, их стояло множество, корешки были аккуратно подобраны по цветам радуги. Книжка за авторством Ричарда Нельсона Боллза называлась «Какого цвета твой парашют?». – Это наша Библия. Бесплатно!

Мать оставила мне четыре сообщения на автоответчике. Она хотела знать все о сеансе с Реной, а кроме того, спешила поведать мне, что познакомилась с одним человеком. Оказалось, это ее сосед, вдовец Сид Готфрид. Они случайно встретились, когда выносили мусор, и Сид поприветствовал ее, помахав рукой.

– Я пригласила его на чашечку кофе, а теперь мы идем в кино! – радостно сообщила мама.

– Мама, это замечательно.

– Я же говорю, тебе надо встряхнуться!

В тот же вечер я взялась за книжку, которой так восхищалась Рена. Брошюрка была составлена из устаревших иллюстраций и банальных советов, но я невольно включилась в предлагаемую игру как повод в очередной раз задуматься, какие у меня есть навыки, какую работу я могла бы выполнять. Какого цвета мой парашют? А он у меня вообще есть?

На второй встрече Рена сразу же набросилась на меня:

– Журналы! Ты слышала про «Сайнтифик Американ»? «Омни»? «Смитсониан»? – Она отважно провела от моего имени некое «исследование» и увидела мое будущее в работе редактора. – Ты разбираешься в науке. Им нужны женщины. Эми, давай составим резюме!

Она посоветовала мне обратить внимание на внешний вид и предложила маме походить со мной по магазинам и купить пару костюмов и несколько рубашек. При моем маленьком росте не повредят туфли на высоких каблуках. Рена гордилась тем, что говорит все как есть.

– Может быть, я перехожу черту, но мне кажется, ты немного подавлена, – сказала она, протягивая мне визитную карточку психотерапевта.

Под конец она посоветовала мне сменить прическу.

Я долго вертела визитку в руках, прежде чем позвонить этому Полу Вайсу из штата Массачусетс. Когда мы с мамой ходили за покупками, я упомянула, что договорилась о встрече с социальным работником.

– Какой тебе прок от социального работника? Ты же не на пособии.

– Он социальный психотерапевт, – пояснила я.

– Ты бы лучше на фитнес походила, глядишь, познакомилась бы с кем-нибудь.

– Перестань, пожалуйста.

– Мы отдали Олли этим психотерапевтам – и что хорошего вышло? – Мама впервые после разгрома пекарни заговорила о ней. – Иногда я жалею, что у меня нет психического расстройства, я бы тоже вытворяла все что захочется.

– Она не хотела нас обидеть.

– Она никого не хочет обидеть. В этом-то и проблема.

Мой костюм оплатила мама. Продавщица начала запихивать его в пакет для покупок, но мама потребовала чехол-вешалку:

– Боже правый!

Пол Вайс работал на дому, для чего отделил половину гостиной перегородкой. Тут стоял кожаный диван, имелось видавшее виды офисное кресло, а вдоль стен висело множество больших растений-паутинников, некоторые из которых пустили новые побеги. В квартире было жарко, пахло вчерашней едой и подгоревшим кофе. У Пола было выразительное лицо благородного сенбернара: глубоко посаженные глаза и массивная челюсть с отвисшими щеками; я тут же представила, как он спасает засыпанных лавиной туристов. На нем были серые брюки, свитер с клинообразным вырезом и пестрые носки.

В начале каждого занятия он закидывал ногу на ногу и складывал руки на коленях. Я боялась, что на ознакомительной встрече будет не о чем говорить, но пятьдесят минут пролетели незаметно. Пол спросил, приду ли я еще, и мы договорились встретиться на следующей неделе.

Выходя из его кабинета, я спросила, оставить дверь открытой или закрыть.

– Как угодно, – ответил он.

– А как вы предпочитаете? – уточнила я, все еще держась за дверную ручку.

– Мне оба варианта нравятся.

Я немного постояла в дверях: есть же у него какие-то предпочтения. Как же мне получить приз, не зная правил? Следующие несколько лет, сколько бы я ни спрашивала про дверь, добродушный сфинкс Пол оставлял решение за мной.

* * *

«Никогда не ставь крест на своих волосах». Примерно через месяц занятий с Полом я заметила вывеску парикмахерской.

Невидимая рука Рены Адлер подтолкнула меня к двери. Молодой человек за стойкой администратора спросил, записывалась ли я заранее.

– Нет, – сказала я.

– Не проблема. – Он вскочил и повел меня в салон. Я увидела, что там никого нет, и тут же пожалела, что зашла. Усадив меня в кресло, парень положил руки мне на плечи и спросил, чего бы я хотела. Я хотела взглянуть на свое отражение, но не смогла поднять голову. Он слегка помассировал мне плечи, и я напряглась еще больше. Тогда он подошел и приподнял мне голову за подбородок.

– Ты не могла бы снять очки?

Я положила их на колени.

– Ты симпатичная, – заметил он. Затем он пощупал мои волосы. – Что скажешь, если мы их укоротим немного? Поднимем вот сюда. – Он коснулся моей шеи тыльной стороной ладони.

Я согласно кивнула.

– А может быть, и покрасим? Внесем некоторое оживление.

Через два часа я вышла из салона с каштановыми волосами и озорной челкой. Проходя по улице, я смотрелась в каждую встречную витрину и каждый раз была приятно удивлена.

Проходя мимо магазина «Мир матрасов» на Бродвее, я приняла еще одно импульсивное решение: нужно срочно купить двуспальную кровать. В магазине я увидела небольшую толпу, собравшуюся вокруг мужчины, который лежал в костюме на одном из выставленных матрасов и спал. Он тихо похрапывал, и изо рта у него стекала тонкая струйка слюны. Узел галстука у него был ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстегнута, а кончики воротника потрепаны. А что, если под матрасом спрятана горошина? Вдруг это и есть мой принц? В мире моих фантазий было много таких встреч. Мужчины в метро, у банкомата, в очереди за багетом в булочной. Любой из них мог бы стать моим мужем.

Наверное, новая прическа придала мне нахальства, и я потрогала спящего за плечо. Он вздрогнул. Я встряхнула его чуть сильнее, и мужчина проснулся. Все еще плохо соображая, он подергал ногами и уселся.

– Боже мой, прошу прощения…

Представление закончилось, и толпа зевак разошлась.

– Вы в порядке? – спросила я.

– Я работал круглые сутки. – Он встал, достал из кармана носовой платок и вытер рот. – О боже, как это отвратительно. Мне очень жаль. Я куплю этот матрас.

– Я здесь не работаю.

– Как неудобно. Извините.

– Ничего страшного.

– Я храпел?

– Скорее, пускал пузыри.

– О господи!

– Это было не так уж и плохо.

– Вы очень добры, – улыбнулся незнакомец.

– Не так уж я и добра на самом деле! – Сочетание нового образа и непреодолимого влечения к этому мужчине сделало меня смелее – более кокетливой и доступной, чем я была за все свои двадцать четыре года.

– Меня зовут Марк, – представился он.

– Эми.

Марк предложил перекусить в «Айзенберге», старомодном гастрономе неподалеку. Мы втиснулись за барную стойку, соприкоснувшись бедрами. Он снял пиджак, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке и ослабил галстук. Из-под рубашки показался клок волос на груди. Мое мировосприятие сузилось до наблюдения за тем, как у Марка двигается кадык, когда он рассказывает о своем колледже, родном Лос-Анджелесе и желании завести собаку.

– Только для маленькой квартиры это, по-моему, не вариант, – вздохнул он.

– Абсолютно.

Марк поинтересовался, чем я занимаюсь, и я наспех сочинила, что заканчиваю аспирантуру и рассылаю свое резюме по издательствам и научным журналам. На самом деле я не отправила ни одного.

Он настоял, что угощение за его счет, и достал свою кредитную карту. Я увидела его полное имя – Марк Чарльз Гудьир.

– Ты не родственник того парня, который изобрел резину?

– Родственник. – На Марка произвел впечатление мой вопрос. – Мало кто знает такие вещи.

– Я же фанат науки. Ну, бывший фанат.

Я тут же выложила, что знала, о вулканизации – процессе, который не дает резине затвердевать на холоде и плавиться на жаре, – и подытожила:

– Это было гениально.

– Но когда дело дошло до патентов, он оказался полным профаном. Умер без гроша в кармане и столько же оставил семье. – Марк объяснил, что нынешняя компания по производству шин сохранила в названии фамилию их предка, но уже давно не является семейным бизнесом. – Мои дед и отец стали патентными поверенными!

– Ты тоже?

– В общем, да, я юрист, адвокат.

– Ух ты.

– Это совсем не то, что показывают по телику.

– У тебя хорошо получается?

– Да, не хочу хвастаться, но у меня получается.

– Как думаешь почему?

Он замер на несколько секунд, а потом ответил:

– Потому что я умею быть упоротым мудилой.

Я поняла, что это было сказано для смеха, но форма его подбородка и идеально подстриженные ногти подтверждали правду этих слов.

– Шучу, – пояснил Марк. – Как бы.

– Это хорошо, – кивнула я. – Себя нужно знать.

Мы пошли к станции метро. Небо темнело, воздух стал прохладнее. Марк взглянул на часы и сказал, что ему нужно возвращаться в офис, он работает над важным делом и, вероятно, опять просидит до утра. Но мы еще полчаса посидели на скамейке на Юнион-сквер, и он вспомнил, что одна его бывшая одноклассница работает в крупном издательстве. Он сказал, что позвонит ей; и может быть, она согласится провести со мной собеседование. Мы обменялись номерами телефонов.

Прошло пять дней, а звонка от Марка все не было. Я набрала Киру посоветоваться. Она заверила, что он позвонит.

– Мужчины любят нас помучить.

– Уже почти неделя прошла, – хныкала я. – Может, мне ему позвонить?

– Ни в коем случае. Выбрось его номер, если такое сильное искушение.

Через восемь дней Марк позвонил.

– А, привет, – произнесла я слегка рассеянно, пытаясь скрыть волнение.

Оказывается, Марк поговорил со своей подругой Кортни, и она согласилась со мной встретиться. Новость была очень приятной, но я была немного расстроена, что он связался со мной лишь по этому поводу. А потом Марк спросил, люблю ли я суши.

Кортни взяла меня под свое крылышко. Она была самой молодой из старших редакторов издательства «Роджерс и Роджерс». У нее был талант подписывать контракты с будущими знаменитостями, когда их карьера только начиналась. Кортни носила мужскую рубашку на пуговицах, дизайнерские джинсы, украшения из крупных жемчужин и бельгийские босоножки и выглядела намного старше своих двадцати девяти лет – этакая смесь Мэй Уэст и Кэтлин Тернер из «Жара тела».

Мы встретились в уличном кафе рядом с ее офисом. Она отпускала замечания в адрес проходивших мимо бизнесменов и курьеров – причем в равной степени – с точки зрения их пригодности для секса. Они с Марком учились в одной школе, пришли на выпускной как друзья, но потом их пути разошлись и пересеклись снова уже в Нью-Йорке.

– Он слишком занят для меня, – посетовала она. – Черт возьми, я сама слишком занята для него. Ненавижу этот город!

Потом я узнала, что у Кортни имеются свои места – рестораны, где она на короткой ноге с метрдотелями и официантами.

– Ключ к успеху – это возможность заказать классный столик! – рассмеялась она. Затем она обратилась к моему резюме. – А ты у нас, оказывается, умничка!

Я попыталась возражать.

– Нет-нет, это хорошо. Нам как раз нужен редактор в отдел науки.

Через несколько дней мне позвонила секретарша директора издательства и пригласила на собеседование. Я примерила перед зеркалом чулки и купленный мамой костюм. Потом сняла все это и надела мини-юбку, колготки и ботинки от «Док Мартенс». Очки в тонкой металлической оправе я сменила на массивные в стиле Бадди Холли. Кортни назвала их «шик ботаника», и это было одобрение. Вспомнился совет Эллен: идя на прослушивание, уверяй себя, что ты получишь эту роль. Всю дорогу в метро я репетировала свои реплики.

Из офиса директора открывался потрясающий вид на Манхэттен. Вся стена была заставлена книгами, шкафчик за письменным столом завален рукописями. На нем висели фотографии, изображавшие семью директора на Карибах, судя по цвету воды, а также на лыжной прогулке на Западе, судя по цвету неба. Директор оказался высоким, сутулым, с проседью в густой шевелюре. Его обручальное кольцо едва держалось на суставе пальца. Положив ноги на стоявший между нами журнальный столик, босс предложил мне диетической колы и поведал, что ищет редактора научной литературы:

– Но только научно-популярной, которая хорошо продается. Сухое академическое дерьмо нам не требуется. Я бы свой лучший зуб отдал за нового Карла Сагана.

Сама-то я читала почти исключительно научные книги, по учебе и для себя. Я поделилась соображениями, почему одни из них стали популярными, а другие – нет.

– Мне нравится ход твоих мыслей, – кивнул директор, затем спросил: – Шред… Какое происхождение у этой фамилии?

– Наша семья смешанного происхождения. В основном немецкого.

Он спросил, не боюсь ли я переработок, пояснив, что редакторы занимаются чтением и в свободное от работы время. Я ответила, что проводила в лаборатории по двенадцать часов в день. Босс поинтересовался, почему я бросила аспирантуру.

– Научная работа не для меня, – сказала я. – Не могу больше жарить мышиные мозги.

– Ха! – воскликнул он, хлопнув в ладоши. Потом спросил, где я росла, училась и кем хочу стать, когда вырасту. Последний вопрос я оставила без ответа, на что босс благосклонно отреагировал: – На этот вопрос я еще и сам для себя не ответил! – Затем он встал, давая понять, что собеседование окончено.

Я была готова к тому, что он скажет: было приятно познакомиться, мы вам позвоним и все такое. Но чем-то я привлекла его внимание, и напоследок он спросил:

– Почему я должен поставить на тебя, Эми Шред?

– Я – хорошая кандидатура.

– Хороший ответ.

Я вышла из офиса с должностью младшего редактора, маленькой зарплатой, медицинской страховкой, маленьким кабинетом без окон, а кроме того, обрела новую подругу в лице Кортни. А еще у меня было второе свидание с Марком.

11

– Она сейчас в Калифорнии. – В папином голосе слышалась надежда.

С тех пор, как Олли сбежала из Нью-Хейвена, от перспективной пекарни и от мамы, прошел почти год. Теперь она жила в Лос-Анджелесе с кинопродюсером.

– Похоже, он солидный человек, – добавил отец.

– А как же деньги, которые она украла?

– Пышка, это моя проблема.

– Серьезно?

– Может быть, съездишь к ней? Я куплю тебе билет.

– Я не поеду.

– Это бы пошло ей на пользу.

«А мне?» Но я знала, что этого лучше не говорить.

– Но у меня теперь работа.

– Поезжай на праздники.

– С чего ты взял, что она будет рада меня видеть?

– Она так сказала.

Олли встретила меня в аэропорту на «Мустанге» с откидным верхом. Вид у Оливии был умопомрачительный. Прическа, фирменные очки, узкие джинсы, облегающая футболка. Она выскочила из машины и помахала мне рукой.

– Отлично! – оценила она мою челку, взъерошила ее, быстро обняла меня и схватила мой чемодан.

– Спасибо.

– Я серьезно, ты действительно хорошо выглядишь.

– Я постриглась.

– Замечательная прическа, мне очень нравится.

Я даже растерялась.

– Правда?

– И очки у тебя классные!

Мчась по шоссе, как гонщик «Формулы-1», Олли рассказала, как познакомилась с продюсером Греем Хантом. Она увидела на Мелроуз-авеню длинную очередь блондинок: они красились, репетировали монологи, собирали волосы в пучки, а затем распускали их. Это было открытое прослушивание на фильм Ридли Скотта.

– Я шла себе с пляжа и подумала, почему бы и нет.

Олли рассказала, что косила под Джоди Фостер в фильме «Таксист» и шла в шортах, топ-бикини и сланцах. Ассистент кастинг-директора попросил у нее фотографию, и она соврала, что они у нее закончились. Они спросили имя ее агента, и она сказала, что в данное время ищет нового. Олли даже не поняла, в какой момент началось прослушивание. Когда кастинг-директор поинтересовался, есть ли у нее какие-нибудь особые навыки, Олли ответила, что быстрее всех бегает и ее ни разу не поймали на краже в магазине.

– Смотрю, им это понравилось.

Тогда она скормила им несколько историй о своих кражах: от банок икры до джинсов за тысячу долларов.

– Ты себе не представляешь, как легко здесь произвести впечатление на людей, – рассказывала Олли. – Они обожают гангстеров.

Читатель, она получила эту роль.

Проблема была лишь одна, но большая: Олли не умела играть. Через неделю репетиций стало ясно, что она обманом получила работу. Она постоянно путала реплики на читках сценария, вступая слишком поздно или слишком рано. Хуже того, когда начались съемки, она все время смотрела в камеру.

– Работа актера казалась мне такой простой, – пожаловалась Олли, сворачивая на подъездную дорожку в автоматически открывшиеся ворота.

Режиссер прямо спросил, есть ли у нее актерский опыт. Возможно, впервые в жизни Олли не смогла солгать.

– Ты шикарная девочка, но нам нужно снимать фильм.

Продюсер пригласил Олли на ланч и выразил сожаление, что у нее мало опыта: они уже давно искали такое вот свежее лицо. Через неделю Олли переехала к нему. Вроде как на несколько дней, пока в ее квартире идет ремонт.

У Ханта был дом с бассейном на холмах за Шато Мармон. Сначала она жила в гостевом доме, а вскоре перебралась в спальню Ханта. Он с удовольствием водил ее на премьеры и официальные мероприятия. Олли не робела перед актерами и режиссерами, не вела себя подобострастно, как большинство людей в их присутствии, и Ханту это нравилось. Они установили режим дня: Хант утром перед работой проплывал несколько кругов, а Олли пробегала пять-шесть миль, как раньше. Они вместе ходили за покупками на Голливудский фермерский рынок, а по выходным посещали пляж.

Мне оставалось только восхищаться ее жизнью; мы отдыхали у бассейна, потягивая огуречный лимонад и закусывая чипсами из морских водорослей, а на соседнем столике лежала стопка зачитанных сценариев с наклеенными закладками. По вечерам мы устраивались в уютных креслах в кинозале Ханта и смотрели кино. Олли не забыла, что я любила есть в кинотеатрах молочные батончики, и приготовила для меня целую стопку коробок.

В те выходные я сходила в «ЛАКМУ» и «Гетти»[20] и съездила в Малибу, причем одна, потому что Олли сказала, что ей нужно поработать над сценариями вместе с Хантом. Он прислушивался к ее мнению и ценил ее идеи. Они в шутку говорили, что без участия Олли не снимается ни один фильм: она была его секретным оружием. А еще Хант сказал, что она лучше всех умеет распознавать ложь. «Боже мой, вот бедняга».

В Малибу я заглянула в маленький буфет на пирсе и поела рыбных тако, глядя на Тихий океан. Я пыталась понять, сколько правды было во всем происходящем. Моя сестра вышла из чрева огромного кита или она сама была китом?

В последнее утро мы сидели вместе у бассейна. Намазывая спину Олли кремом для загара, я разглядела тонкие, как бритва, шрамы от тех оконных стекол нашей гостиной. Мы болтали ногами в бассейне, вода была теплее воздуха.

– Хант замечательный человек, – начала я.

Перед уходом на работу он заказал для меня машину до аэропорта, крепко обнял на прощание и сказал, что Олли очень скучала по мне и мне всегда здесь рады.

– Ты уверен, что мы говорим об Олли? – пошутила я.

– Не пропадай, – ответил Хант.

Олли нырнула в воду, а затем вынырнула на поверхность и взялась за край бассейна.

– Эйм, сказать тебе одну вещь? – спросила она, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не слышит, хотя мы обе знали, что Хант уехал.

– Какую? – Я думала, это будет что-нибудь про пекарню и похищенные папины деньги.

Вместо этого Олли призналась, что всю историю с прослушиванием они с Хантом выдумали.

– И как вы познакомились?

– Я оказывала секс-услуги, когда приехала в Лос-Анджелес.

– Что?

– Поверь мне, в этом нет ничего особенного. В Лос-Анджелесе люди звонят секс-работникам так же спокойно, как в доставку пиццы. Хант не хочет, чтобы кто-нибудь знал, как мы познакомились. Я думаю, он прав.

– Это было хотя бы безопасно?

– В основном… – Фраза получилась какой-то незаконченной, но Олли не стала продолжать.

– Ты часто этим занималась?

– Не очень.

– Это хорошо.

У меня остался еще миллион вопросов, но я знала, что не смогу их задать: откуда она знала, что делать? Как она вела себя? Что, если мужчина был гадким? Или опасным? Сколько денег она получала? Была ли у нее «мама» или сутенер, ходила ли она по улицам, как Джоди Фостер?

– Смотри никому не говори, – предупредила Олли, и я поняла, что она имеет в виду маму и папу, как будто мы были подростками, а она украла водку из шкафа.

Я спросила, насколько у нее все серьезно с Хантом.

– Да кто знает.

– Ты, кажется, привязана к нему.

– В каком-то смысле. – Олли еще раз окунулась в воду.

– Но мы-то точно привязаны друг к другу… – Я спустилась в бассейн и взялась за край рядом с ней. – Правда?

– Ты же здесь, – сказала она.

– Не благодари, что я приехала, и все такое.

– Не волнуйся, – ответила Олли и еще раз окунулась.

– Добро пожаловать в ряды, вернее, в ряд редакторов! – Кортни представила меня коллегам – довольно разношерстной группе людей, кабинеты которых располагались в ряд вдоль северной стены здания. При каждом офисе была кабинка для помощника, обычно недавнего выпускника, надеющегося подняться по служебной лестнице. По словам Кортни, помощник редактора Фиона, проработавшая в этой должности три года, была обижена, что меня взяли сразу редактором. Когда редактор, с которой она работала, ушла в декретный отпуск, а затем решила не возвращаться, Фиона ожидала повышения. Она была элегантной, квалифицированной, играла в софтбол в команде издательства и получила ученую степень по искусствоведению в Хаверфорде. Кортни посоветовала быть с ней осторожной.

– Пригласи ее на ланч и умасли как-нибудь…

– Это что, обязательно?

– Своди ее в какое-нибудь хорошее заведение.

Я послушалась, предложив Фионе самой выбрать ресторан. Та заказала столик в «Майклз», где собирались медиамагнаты, капитаны индустрии и знаменитости из списка «Б». В день нашего ланча Фиона пришла на работу в накрахмаленном костюме в обтяжку, на каблуках и с жемчугом. Если она хотела поставить меня в неловкое положение, то ей это удалось. Должно быть, в своей уже привычной мини-юбке и ботинках я казалась ее ассистенткой. Она оглядела ресторан в поисках известных людей и указала несколько ведущих новостей, редакторов журналов и стареющих актеров сцены.

– Откуда ты все это знаешь? – удивилась я.

– Такие вещи просто знаешь.

Официант спросил, что мы будем пить, и я хотела сказать, что нас устроит вода из-под крана, но Фиона решила, что мы предпочитаем «Перье» с лаймом. Она заказала самое дорогое блюдо – соль меньер. Ближе к концу ланча она поделилась своими планами на ближайшие пять лет.

– К тридцати годам я планирую стать старшим редактором, выйти замуж, завести одного ребенка, второго чуть попозже. Мы, вероятно, переедем в Вестчестер или Монтклер и купим свой первый дом.

– Вы помолвлены?

– Договоренность есть, – уверенно произнесла она. – А какой у тебя план на ближайшие пять лет?

– У меня и на ближайшие пять минут плана нет, – пошутила я.

– Работы я не боюсь, – сказала Фиона, – главное, чтобы ее ценили.

– Так бывает не всегда.

Все в ней, включая ее ярко-розовый органайзер из лакированной кожи, вызывало у меня отвращение. Я пыталась представить себе, что будет, если жизнь схватит Фиону своими жестокими руками и ударит по голове ее первым домом.

У двери моего кабинета прикрепили табличку с моим именем, доставлявшую мне невероятное удовольствие каждый раз, когда я переступала порог. Разговоры с редакторами тоже доставляли удовольствие. Мне нравилось слушать, как они продвигают свои проекты, изучать деловую сторону издательского дела. Спустившись с горних высот науки, я решила, что это и есть реальный мир. Кортни научила меня, к каким агентам лучше обращаться, как составить коммерческое предложение и как редактировать даже самых упрямых авторов: «Засыпь их комплиментами, и они присмиреют».

Если Кортни не обхаживала какого-нибудь писателя или не обедала с агентом, мы встречались в корпоративной столовой. Она занимала место за столиком у окна. «Садись!» – говорила она, и я с радостью подчинялась. Во время первого же ланча она рассказала про свой неудачный школьный роман, который кончился тем, что она за месяц до выпуска забеременела.

– Не слишком много информации? – Кортни смущенно рассмеялась.

– Нет-нет.

– Я болтушка, – произнесла она таким тоном, каким называют свой знак зодиака. В день, когда Кортни предстояло делать аборт, бойфренд Дэнни отвез ее в клинику, сунул в руку две сотни грязных мятых купюр (чаевые с работы в гольф-клубе) и смылся. Она-то думала, что он останется с ней, и уже плакала, когда подходила к двери.

– И тут появляется эта тварь, сует мне в лицо фотографию плода на пуповине и каркает: «Не убивай своего ребенка!»

Кортни сказала, что приняла эту женщину за старую ведьму, которая сейчас потащит ее в ад на сковородку. Женщина заслонила ей дверь и снова сунула ей в лицо снимок эмбриона – плавающего в жидкости маленького инопланетянина с огромной головой. Кортни старалась не смотреть на крохотные ручки с пятью пальцами, похожие на крошечные полупрозрачные перчатки. Охранник распахнул перед ней дверь и попросил женщину покинуть помещение.

– Ужас какой, – ахнула я.

– Да, говенная история…

– Очень тебе сочувствую.

– Теперь ты знаешь мой секрет! – торжественно объявила Кортни. – Так что с этих пор ты официально моя лучшая подруга, редактор Эми.

Почти все выходные мы с Кортни проводили вместе. Мы ходили на распродажи образцов одежды, где она рылась в вешалках с тряпьем в поисках дизайнерской кофты или платья. Кортни уговаривала меня сделать, наконец, маникюр и педикюр. Я долго отказывалась. Я никогда не красила ногти.

– Сделай одолжение, составь мне компанию, – настаивала Кортни.

Пока сотрудница скребла мне пятки, подрезала кутикулы и массировала руки, переплетя свои пальцы с моими, я не находила себе места от неловкости.

– Расслабься, – посоветовала Кортни. – Надо же иногда побаловать себя.

Постепенно у нас вошло в привычку встречаться там субботним утром: такие две королевы на маникюрных тронах, с рукописями на коленях, сидят, сплетничают о коллегах и строят планы. Иногда Кортни готовила ужин дома, свою фирменную запеканку из тунца с посыпкой из картофельных чипсов. Как-то раз она призналась, что первые месяцы после аборта и перед поступлением в колледж – она называла это время «Темными веками» – ей хотелось броситься с крыши многоэтажки. Но тут же добавила, что всерьез не собиралась этого делать, потому что прыгать с крыши эгоистично, ведь так можно убить ни в чем не повинных прохожих.

Кроме того, Кортни хотела знать все новости о наших с Марком отношениях. «Ну, рассказывай!» – говорила она, постучав вилкой по тарелке.

Мы с Марком за это время несколько раз вместе ужинали и тусовались в Ист-Виллидж. Однажды он пригласил меня к себе, и мы целомудренно посмотрели кино, попили вина и поели доставленной еды, сидя на разных концах дивана, после чего он проводил меня до лестничной площадки. Неловкие секунды ожидания лифта показались мне долгими и напряженными. Но мне хотелось, чтобы Марк сделал первый шаг. Когда он не поцеловал меня, я стала бояться, что он хочет, чтобы мы остались друзьями.

– Ты ему нравишься, – не сомневалась Кортни.

– Ты с ним разговаривала?

– Нет. Я бы тебе сказала.

– Тогда почему ты так думаешь?

– Просто чувствую, – ответила Кортни все так же уверенно.

– Он, наверное, встречается с другими девушками… – предположила я. – В смысле, кто ему запретит.

– Он просто по уши в работе, – возразила Кортни.

Это действительно было так.

Летом мы с Марком стали проводить больше времени вместе. Один день мы целиком провели на пляже Джонс, другой – в Бруклинском ботаническом саду. Как-то раз мы купили друг другу по книжке в «Стрэнде», порывшись в их развалах. Марк подарил мне «Жизни клетки» Льюиса Томаса, а я ему – «Портативного Макиавелли».

Кортни не могла поверить, что мы с Марком за полтора месяца близкого знакомства так и не переспали. При этом она не сомневалась, что большинство своих шансов найти мужчину разрушила, пойдя на секс на первом же свидании, но утверждала, что ничего не может с собой поделать: «Разве я виновата, что легко возбуждаюсь?» К тому же она не признавала двойных стандартов в сексе. Восхищаясь моей сдержанностью, Кортни считала ее чем-то непостижимым.

– Я бы так и набросилась на него!

– Я знаю.

Примерно в то же время мы с Марком начали играть в такую игру: проходя мимо какой-нибудь пары, попытаться по жестам, взглядам и другим косвенным признакам угадать, в каких отношениях эти люди. Вскоре после этого мы начали держаться за руки, прижиматься друг к другу, создавая собственный «язык тела». Как-то раз Марку привезли новый матрас, и он пригласил меня к себе. Что-то мне подсказывало – это оно. Кортни настояла, чтобы к этому торжественному событию я купила новое нижнее белье – мне бы это и в голову не пришло.

– Мужчинам это нравится, – заявила она.

– Да ладно тебе, это же просто расхожее мнение.

– Но они и правда все одинаковые. Поверь мне.

– Марк не такой, как все.

Через пару дней ноги сами занесли меня в магазин нижнего белья на Коламбус-авеню, мимо которого я проходила тысячу раз. На витрине не было бюстгальтеров, и я подумала, что, может быть, забрела не туда. Из подсобки, раздвинув занавески, вышла женщина. На шее у нее висела рулетка, а из рукава торчал платок. Неторопливо обернув ленту вокруг моей спины и сомкнув ее на груди, она произнесла с восточноевропейским акцентом:

– Тридцать два «А». Очень маленькая, но идеальной формы грудь.

Меня до смешного обрадовала такая оценка. Женщина исчезла в глубине магазина и вернулась с тремя прозрачными бюстгальтерами розового, кораллового и кремового цветов, переливавшихся, как ракушки, которые мы с Олли когда-то собирали на пляже. Сейчас девушкам нравится черный цвет, сообщила женщина, но с моей бледной кожей мне следует придерживаться пастельных тонов. Она похвалила качество ткани и ручной шов на бюстгальтерах, к которым она приложила трусики в тон, с изящным розовым бантиком на поясе. Я удивилась, какие они миниатюрные, и она ответила, что я, возможно, захочу сделать под них тримминг. Все это стоило больше трехсот долларов, и я побледнела. Она взяла мою кредитную карточку, завернула бюстгальтеры и трусики в тонкую бумагу и положила их в пакет с надписью серебряными блестками «Мечта».

В подарок Марку я купила комплект постельного белья, но по дороге испугалась, что это слишком самонадеянно, или, может быть, даже навязчиво. Я подумывала выбросить простыни в мусорный бак, но они были дорогими, и я несла их с собой всю дорогу из Вест-Сайда. Потом я начала сомневаться, что не угадала с цветом и фактурой, и с каждым шагом все больше нервничала. Вдобавок я пришла на пятнадцать минут раньше, поэтому три раза обошла вокруг квартала, где жил Марк. Как я ни старалась следовать нью-йоркской манере приходить «со светским опозданием», это противоречило моей натуре и у меня это никогда не получалось.

К тому моменту, когда лифт поднялся на этаж Марка, у меня вспотел лоб, а хрустящий пакет с постельным бельем измялся. Я чувствовала слабость, мне хотелось убежать. Неужели все это на самом деле? Потом дверь открылась, и вышел Марк.

Открыв пакет, он очень обрадовался и сказал, что простыни – это самый удачный подарок, который он получал в жизни. Мы начали застилать матрас и, не успев закончить, оказались в объятиях друг друга. Марк вел себя решительно и уверенно, и я избавилась от многих своих комплексов. До этого я была с Джошем и Лаборантом, но с Марком все было совсем по-другому. Потом, глядя в потолок, Марк признался, что хотел поцеловать меня в тот день, когда мы впервые встретились, но решил не торопить события. Кроме того, он не был уверен, что я отвечу взаимностью.

– Ты загадочная, Эми Шред. – Наконец-то мою зажатость сочли соблазнительной. Потом мы позанимались сексом еще раз, и еще раз, и еще – и впоследствии называли ту ночь нашим личным рекордом. С той ночи мы были вместе. Практически все мои тревоги по поводу собственной сексуальной неопытности рассеялись. Тело само реагировало на Марка и знало, как себя вести. Можно было не беспокоиться. И, что самое приятное, не нужно было ни о чем думать.

12

Задолго до моей помолвки мама знала, кого из организаторов свадеб она хотела бы нанять: женщину по имени Кэнди Барр из Вестпорта.

– Мама, ты, наверное, шутишь. Это какой-то выдуманный персонаж[21].

– К ней записываются за год-два. Нам повезет, если мы к ней попадем.

Все друзья Марка с работы были женаты, и жены некоторых вынашивали или уже растили ребенка. У одного из младших компаньонов в качестве заставки на экране была сонограмма его ребенка. Марк не раз говорил, что хочет завести семью. Он считал, что нам нужно съехаться, и намекнул, что ему было бы приятно примерить мне кольцо своей бабушки. Мне не хотелось спешить, ведь мы были знакомы меньше года. Кроме того, я все больше влюблялась в свою новую работу: подружилась с коллегами, наладила отношения с некоторыми из авторов, которых редактировала.

В телефонных разговорах мама теперь всякий раз выражала некое разочарование, если речь не заходила о «самой важной новости». Она говорила: «Подходящего времени для этого ты никогда не дождешься!» и «Марка ты все равно не переплюнешь!» А еще она сказала: это просто чудо, что я его «подцепила».

– Мам, неужели ты не можешь просто за меня порадоваться?

– Да, конечно, я рада! Только не дай ему уйти.

Я познакомила Марка со своей матерью через полгода после начала отношений. Встреча состоялась в воскресенье за завтраком в одном из городских ресторанов. В платье верблюжьего цвета, с укладкой, в черных лакированных туфлях на высоких каблуках и с сумочкой в руках мама была просто великолепна. Марк вскочил, чтобы пожать ей руку, и подвинул для нее стул.

– О боже, – высказалась мама. – Какой джентльмен.

Усевшись, она поставила на стол перед Марком черную коробочку и объяснила, что не смогла удержаться, случайно оказавшись в одном из своих любимых мест – мужском магазине «Барниз». Мама когда-то действительно любила заходить в этот магазин со стильной обстановкой, стройными продавцами в однотонной одежде и множеством изделий из добротной шерсти и выбирать для папы галстуки и карманные платки, оценивая качество потиранием ткани между пальцами.

– Это мне? – растерянно спросил Марк.

– Пустячок.

– Зачем же, это совсем не обязательно…

– Эми не каждый день знакомит меня со своим парнем.

– Мам!

– Давай, открывай.

Что она делает? Я вся напряглась – не приходилось сомневаться, что содержимое коробочки либо унизит меня, либо разрушит мои отношения с Марком. Я была так уверена в этом, что сама схватила коробку, сняла крышку и верхний слой уплотнителя. На дне блестели две золотые капельки. Это оказались запонки – черепаха и заяц.

– Ух ты! Просто великолепно! – восхитился Марк.

– Они там все разные и продаются в любом сочетании: собака и кошка, лев и ягненок, луна и звезда. Ты можешь у них обменять эти на любые, которые тебе понравятся.

– Эта пара идеальна. Спасибо, миссис Шред.

– Зови меня Лоррейн, пожалуйста!

– Большое вам спасибо!

– Марк, – поинтересовалась моя мать, – как по-твоему, ты больше похож на черепаху или на зайца?

По дороге из ресторана в квартиру Марка я напустила на себя угрюмый вид.

– Детка, что случилось?

– Она такая коварная.

– Она очаровательна.

– Очаровательна?

– Я хотел сказать, трогательная.

Мне не понравилось, что он назвал мою мать очаровательной, но стало обидно, когда он добавил «трогательная». Светофор не переключился, но машин не было видно.

– Может, уже пойдем?

– Ты на меня сердишься?

– Я злюсь на свою мать, – ответила я, хотя Марк меня тоже расстроил.

– Ну, я увидел это так, – подчеркнул Марк, ущипнув меня за локоть.

Он часто говорил эту фразу и был уверен в своей точке зрения. Видимо, отчасти поэтому он был хорошим юристом и не поддавался эмоциональному воздействию. Когда мы начали встречаться, уверенность Марка меня очаровывала. У него все было просто: есть правильные поступки, а есть неправильные, хорошие парни и плохие, и нетрудно понять, кто есть кто. Его жизненная философия: если чего-то хочешь, нужно этого добиться упорным трудом. Прими решение и следуй ему. Когда я слишком долго колебалась перед тем, как сделать выбор, Марк говорил: «Жизнь не настолько сложна, Эйм». Я убеждала себя, что темперамент у Марка завидный и идеально мне подходит. Я восхищалась его ясностью ума. Я хотела быть как он!

До ухода Марка на работу оставалось еще часа два. Вечер каждого воскресенья он проводил в фирме, готовя дела на следующую неделю.

– Иди сюда, детка, – сказал он и потянул меня за свитер.

– Я не собираюсь ложиться с тобой в постель прямо сейчас.

– Это из-за запонок?

– Дело не в запонках.

– Тогда в чем?

– Ты что, не понимаешь, о чем я?

Я должна была быть счастлива. Марк и мама действительно поладили. Он прошел ее тест, и она ему понравилась. Я жалела, что открыла ту коробочку.

Марк попытался поцеловать меня, но я отвернулась.

– Ладно, я иду в душ. – Он устал терпеть мою грубость. – Хорошо хоть, с моей матерью нам не придется иметь дело! – добавил он, закрыл дверь ванной и включил воду.

Мать Марка ушла из семьи, когда ему было восемь лет. На мой вопрос, сильно ли он переживал из-за этого, Марк ответил коротко: «Да». Он считал, что больше тут обсуждать нечего. На конференции библиотекарей в Портленде в штате Мэн его мать влюбилась в другого библиотекаря и уехала в Сан-Франциско. Отец скрывал правду от Марка и его брата и не разрешал им с ней общаться. Мать через год приехала навестить их; она была с короткой стрижкой, и Марк принял ее за мужчину. Когда он рассказывал эту часть истории, в его голосе прорвалась боль маленького мальчика, мир которого был внезапно разрушен. Мать часто звонила и присылала поздравительные открытки и рождественские подарки, которые Марк, подавляя в себе желание их открыть, выбрасывал в мусорное ведро, подражая своему еще более озлобленному старшему брату. По вечерам брат готовил для них обоих ужин по телевизионным рецептам, а отец все больше замыкался в себе. Гостиная была завалена пожелтевшими газетами, лотками из фольги и грудами пластиковых контейнеров. Потом брат поступил в колледж, а Марк начал работать на двух работах, скопил денег, окончил школу на год раньше срока и поступил в Принстон.

Марк вышел из душа и спросил, может, я все-таки передумаю.

– Я хороший чистенький мальчик, – заявил он и принялся меня тормошить. Это было похоже на то, как если бы на меня набросился золотистый ретривер. Сопротивление стало частью нашей сексуальной игры. Я отпихивала Марка, а он вламывался в меня, я вопила и смеялась, а он шикал на меня и заставлял сосредоточиться на сексе. И иногда это было так приятно, что я на какое-то время вообще обо всем забывала. Потом я смотрела, как Марк одевается; мне нравилось, как брюки обтягивают его бедра, как он нащупывает на поясе петли и продевает в них ремень… Только на этот раз я его оттолкнула.

– Что ты на самом деле о ней думаешь?

– Мы опять говорим о твоей маме?

– Просто честно скажи.

– Время от времени можно давать ей победить. – Марк пожал плечами.

– В чем?

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Один из друзей и сослуживцев Марка сказал – и я запомнила его слова – что побеждает тот, у кого в конце жизни больше денег. Мы тогда сидели в Принстон-клубе – таком месте, где царил культ победителя, а сводчатые потолки, высокомерные лица на портретах, темные кожаные диваны и огромные люстры наглядно его воплощали. Марк и его друзья считали себя такими победителями и собирались там по пятницам вечером: избранные ценители бурбона и импортных сигар.

Очаровательная жена этого сослуживца тогда толкнула его в бок:

– Побеждает тот, кого в конце жизни больше любят, идиот.

А он перебросил мячик мне:

– Что скажешь, Эми, любовь или деньги?

– О-о, деньги, конечно, – произнесла я с интонациями пресыщенной светской львицы. Все рассмеялись, и я поняла, что прошла у друзей Марка какое-то негласное испытание.

В лифте Марк поцеловал меня и сказал, что заглянет попозже, может быть, захватит суши, если успеет.

– Ты на меня не сердишься? – жалобно протянула я.

– Родители – конченые люди, – вздохнул Марк. – С этим нужно смириться.

Дома на автоответчике мигал огонек: три сообщения, все от моей матери, которой не терпелось обсудить состоявшийся завтрак. Удалить, удалить, удалить.

Хант не находил себе места. Он вернулся домой со съемок в Ванкувере, а Олли не оказалось дома. Он обзвонил своих друзей и больницы Лос-Анджелеса. Он искал ее по ночным клубам и VIP-залам. Он звонил папе, маме и мне. Иногда по два раза в день и больше. Мы пытались убедить его – как самих себя когда-то – что она вернется. Олли ничего не могла с собой поделать. Ее уход не означал, что она его не любит.

– Откуда ты знаешь? – спросил Хант, когда я ему это сказала.

– Она всегда возвращается.

Через две недели его звонки прекратились.

– Вот сучка, – бросил он во время нашего последнего разговора и сразу же извинился за свои слова; в его голосе звучала смесь боли, неприятия и тревоги.

– Тут нет ничего личного, – заверила его я, прекрасно понимая, насколько жестокими, насколько бессердечными могли казаться действия Олли. – Трудно отделить человека от его болезни.

Хант промолчал.

– Ты же знаешь, что она больна, – продолжала я. – У нее бывают помутнения.

Снова тишина.

– Большую часть времени она одержима маниями, но иногда ее отпускает.

– У нее маниакально-депрессивный психоз? – По голосу Ханта было слышно, что он не знает, как относиться к услышанному.

– Или что-то в этом роде… Ну, то есть что-то с ней все-таки не так.

Мы сами не знали, что с ней. После Этого Учреждения Олли нигде не задерживалась, не проходила надлежащего обследования и никогда не принимала лекарства достаточно долго, чтобы они подействовали. Она находила мужчин, которые поддерживали ее манию или соглашались на нее: секс, приключения, возбуждение, разрушение опостылевшей жизни. А в периоды затишья она иногда отдыхала в Роксбери: занималась йогой, совершала длительные прогулки, помогала на кухне. Какое-то время она работала в заповеднике для диких мустангов в Южной Дакоте и занималась верховой ездой. Она прожила с Хантом дольше, чем с любым другим мужчиной.

– Ты для нее много значишь, – помолчав, добавила я.

– Какой же я идиот…

– Не ставь на ней крест, пожалуйста.

Марк вызывался помочь мне собрать вещи. Но это занятие чем-то напомнило мне разборку моей детской спальни, и я решила разделаться с этим сама: попрощаться со своей одинокой жизнью, какой бы она ни была унылой… и спокойной. Мою любимую кушетку забрал сосед снизу. Футон, лампы и несколько бытовых приборов я вынесла на улицу; они исчезли до того, как я принесла следующую партию. Вся моя одежда уместилась в двух чемоданах и спортивной сумке. Количество книг я ограничила тремя коробками, а учебники продала обратно в университетский книжный магазин, но сначала вывела свое имя на внутренней стороне обложки.

На верхней полке стенного шкафа я нашла шкатулку со своими детскими сокровищами. Я хотела выбросить ее, но вместо этого обернула упаковочной лентой, как капсулы времени, которые мы делали в пятом классе, чтобы их нашли будущие поколения. Я положила коробку в сумку, вместе с вазой, которую Джош когда-то купил на распродаже за пять долларов и наполнил подсолнухами. Когда я подметала квартиру перед уходом, метла зацепилась за что-то под кроватью. Я вытащила этот предмет ногой: запыленный конверт из плотной бумаги. Внутри оказался «ловец снов».

Марк выделил мне целый шкаф и половину комода в спальне. На комод рядом с фотографией Марка и его приятелей по колледжу, держащих перед собой банки с пивом, я поставила свою фотографию с выпускного вечера, на которой я была запечатлена с родителями. Я не знала, стоит ли доставать единственный имеющийся у меня снимок Олли. Марку я рассказала совсем немного: что у меня есть сестра, что она психически больна и у нее постоянные отношения с продюсером из Лос-Анджелеса.

Подробности Марка не интересовали: Олли не было в нашей жизни, и он не думал, что она может как-то повлиять на нас. На фотографии, сделанной на пикнике в компании моего отца, Олли широко улыбалась, стоя в обнимку с двумя шоферами, на ее длинных загорелых ногах были обрезанные джинсы, с поясом в стиле макраме. Посомневавшись немного, я все же показала снимок Марку.

– Как думаешь, она красивая? – спросила я трагическим тоном.

– В ней определенно что-то есть.

К моменту переезда к Марку я уже год ходила на сеансы терапии у Пола. Марк не понимал, зачем мне это нужно: «С тобой же все в порядке». Говоря о других людях и психиатрии в целом, он называл ее неким костылем. А мне сказал: «Ну ладно, если тебе это помогает». Я все время боялась, что проявится настоящая я – девочка без друзей, которая играла сама с собой в придуманные собой же игры. Девочка, которая ходила в кино со своим отцом, которая заедала печаль молочными батончиками и подолгу держала карамельки во рту, прежде чем проглотить их. Я отчаянно хотела избавиться от нее.

– Должна ли я принять себя такой, какая я есть, или мне нужно измениться? – донимала я Пола. – Я когда-нибудь перестану ей быть?

Если он не отвечал, я поддразнивала его:

– Что, сами не знаете?

Иногда я весь сеанс молчала. Время тянулось долго, приближались сумерки, а я не отрывала взгляд от каплевидных узоров на пестрых носках Пола, так что в конце концов они начинали расплываться, как амебы. В иных случаях я провоцировала его еще больше, бросая обидные упреки. Может, мне стоит обратиться к женщине-психотерапевту? Вы хоть кому-нибудь смогли помочь? У меня бывали приступы паранойи: я обвиняла Пола в том, что он знает обо мне то, чего не знаю я, и не говорит. Он сохранял спокойствие и отвечал, что перемены даются человеку нелегко, но он ничего от меня не скрывает.

– Так чем вы на самом деле занимаетесь? Хотя бы подскажите!

Однажды Пол, который очень редко высказывал свое мнение или предлагал путь решения, удивил меня заявлением:

– Нам нужно больше говорить о твоей сестре.

О чем тут говорить? Олли просто больна. Так мы с родителями говорили себе, так я сказала Ханту. Мы не могли призвать ее к ответственности. Хуже того, я не знала, как бороться с возникавшим время от времени страхом, что Олли вернется. Вернется, макнет меня в грязь лицом и испортит мне жизнь.

Марк почти каждый день работал допоздна. Я слышала, как он возвращается домой, задолго до того, как он показывался на глаза: вставлялся ключ в замок, поворачивалась ручка двери, портфель плюхался на тумбочку, шуршала почта. Потом он возглашал: «Эми, Эми, Эми! Где моя девочка?» Он знал, что я валяюсь либо на диване, либо в постели с какой-нибудь рукописью. Развязав галстук и скинув ботинки, он присоединялся ко мне, и я с удовольствием наблюдала, как он поглощает еду прямо из коробки. С полным ртом лапши Марк рассказывал, как брал показания. Я поражалась его уверенности в себе. Он никогда не задавался вопросом и не беспокоился о том, что о нем думают люди. Иногда я просила угостить меня, и Марк протягивал мне лапшу на палочках. Меня не отпускали школьные воспоминания, когда мальчик, который мне нравился, кормил девочку, которой я завидовала. Только теперь девочкой, которой я завидовала, была я сама.

В годовщину начала отношений мы с Марком обручились. Он надел кольцо мне на палец, мы взялись за руки и были так взволнованы, что забыли поцеловаться. Ужинать мы отправились в привычный местный итальянский ресторанчик и поделились своей радостью с официантом, и тот подал нам десерт за счет заведения. Я накормила Марка тирамису на вилке, как кормила бы его тортиком шесть месяцев спустя на свадьбе.

– Давай потренируемся, – предложил он у входа в квартиру, подхватил меня на руки и перенес через порог.

Быть дружками жениха Марк позвал своих ближайших друзей по колледжу. Шафером стал его старший брат. Они планировали поездку в Вегас, произносили длинные веселые тосты на репетиционном ужине и потом на свадьбе. Марк либо не заметил, либо из вежливости не обращал внимания на то, что с моей стороны нет такой же компании близких друзей. На Олли не было смысла рассчитывать, и я попросила Кортни быть моей подружкой невесты.

В качестве своей первой официальной обязанности Кортни организовала для нас с ней пикник на двоих в Центральном парке, приготовив в плетеной корзинке сэндвичи из магазина деликатесов, два бокала и маленькую бутылочку шампанского.

– Поверить не могу, что ты выходишь замуж за нашего Марка Гудьира, – сказала она, поднимая бокал в честь этого события. Мне не понравилось это притязание, но я знала, что Кортни немного завидует тому, что младшая подруга выходит замуж раньше старшей. Она встречалась с финансовым директором нашей компании; тот клялся, что живет один, но выходные проводил с женой и детьми в Саг-Харборе. Кортни делала вид, что все нормально, но было заметно, что она расстроена и одинока, и от этого злится. Я спросила, каким был Марк в старших классах.

– Придурковатым.

– И все?

– Ну, то есть он участвовал в конкурсах, всяких дебатах… – Кортни отмахнулась от комара.

– Так, уже хорошо.

– Ну, клевым он был, в общем.

– А что там за история случилась на выпускном? – Я знала, что Марк встречался с ней после того фиаско с Дэнни и аборта.

– Я знала, что он давно в меня влюблен. Но он же на год младше, это было мило, и все. Он появился у нас дома с букетом цветов, во взятом напрокат смокинге и целый час просидел в гостиной с моими родителями. Я кое-как успела одеться. Мы даже ни разу не сфотографировались. И слава богу, потому что вид у меня был говенный.

Когда я спросила Марка, он отчасти подтвердил ее слова:

– Я просто составил ей компанию на выпускном, чтобы ей легче было успокоиться.

Я позвонила Кире и попросила стать моей свидетельницей. После того как я переехала к Марку, мы с ней редко виделись. Когда она сняла трубку, я по голосу поняла, что что-то не так.

– Недавно я совершила очень большую глупость, – сообщила она и в ответ на мой вопрос призналась, что хотела отравиться снотворным, когда услышала, что родители Ари собираются женить его на другой девушке. – Утром я проснулась на полу в ванной.

– О нет! Кира, как ты сейчас?

– Знаешь, как дерево в лесу, – невесело рассмеялась она. – Это был крик о помощи, который никто не услышал.

– Я еду к тебе.

– Нет, пожалуйста, не надо. Я в порядке. Мне надо на работу.

– Давай я найду тебе психотерапевта, – предложила я.

– Это ничего не изменит. Ари мне не вернуть.

– Ну, может быть, еще передумаешь?

– Спасибо, Шредди, – сказала Кира. – Посмотрим.

Праздновать помолвку мы решили в Принстон-клубе. Пришли подарки от родственников, друзей и коллег, многие в коробочках цвета яйца малиновки от Тиффани. Марк вкладывал пустые упаковки одна в другую. Я складывала белые ленточки в жестянку в форме сердца. Это были счастливые дни, и я чувствовала, что меня полностью преобразил этот прекрасный мужчина, который пел в душе, сидел голышом на краю кровати и без всякого стеснения стриг ногти на ногах, роняя аккуратные полумесяцы на полотенце. Мы любили одни и те же сериалы («Твин Пикс» и «Секретные материалы»), были согласны в оценках кинорежиссеров (Хичкока и Скорсезе). Мы любили R.E.M. и танцевали по всей квартире, выкрикивая фразы из песни «The One I Love» и тыча в воздух указательными пальцами.

Примерно тогда же позвонил Хант и сообщил, что Олли вернулась. В голосе его звучали самые разные эмоции: облегчение, гнев, растерянность, радость. По его словам, в первое время после возвращения она в основном спала. Она не сказала, почему ушла и где была. Через несколько недель он еще раз позвонил и рассказал, что Олли пошла на поправку.

– Сейчас ей, кажется, лучше. Пришла в норму.

– Я очень рада, – сказала я.

– Подбирается к дистанции в четыре мили! – сказал он в доказательство.

– Это и правда здорово.

Он пустил Олли обратно в свою жизнь на ее условиях и готов был делать это в дальнейшем: страдать от ее внезапных уходов и принимать ее возвращения как ни в чем не бывало. Он стал одним из нас.

– Если бы она только могла остепениться… – повторял отец. Он все верил, что хороший мужчина мог бы помочь ей, защитить от себя самой. Он хотел, чтобы Олли и Хант приехали на вечеринку по случаю нашей помолвки, чтобы и он познакомился с «этим Хантером». Мама еще не простила Олли пекарню, к тому же ей предстояло пересечься с Анитой Вормер на праздновании помолвки. Я предостерегла Марка, чтобы он не вздумал влюбиться в Олли; он ответил, что мне не о чем волноваться. Марк уверял, что умеет распознавать фальшь.

Друзья жениха были очаровательны. Трое из них пели в одной из принстонских вокальных групп; они исполнили «Can’t Help Falling in Love», а мы с Марком слушали их, обнявшись. Кортни произнесла удивительно трогательный тост, без единого намека на цинизм.

– Давайте поднимем бокалы за двух самых милых людей на планете. За то, чтобы вы всю жизнь заботились друг о друге и любили друг друга так сильно, как сегодня!

Собравшиеся подняли бокалы.

Несмотря на все мои страхи, знакомство Марка с Олли прошло без приключений. Олли вела себя хорошо; Хант привел ее в порядок. Марк и Олли нашли общую тему: клубную жизнь в Лос-Анджелесе. Марк похвастался, что видел в ночном клубе Ramones. Олли ответила, что эта группа ей очень нравится. Дома Марк удивился, что Олли, с которой его познакомили, и есть та самая женщина, которая могла, по моему мнению, испортить вечер.

– Да и Хант отличный парень.

Мне хотелось объяснить, как он ошибается насчет Олли, но я махнула рукой. Так было проще, а на меня после этой вечеринки навалилась огромная усталость и такое же облегчение, оттого что обошлось без сцен. Анита была приветлива. Мама вела себя культурно. У нас все получилось.

– Что она сказала обо мне? – Марк явно ждал комплимента.

– Сказала, что ты нормальный.

– И все?

В постели мы повторили историю нашего знакомства: мой спящий принц Марк быстро заснул и проснулся от моего прикосновения, как тогда в магазине. Я называла его Могучим Дубом и Медведем. Он называл меня Зубрилкой, Крошкой и Малышкой. Мы занимались любовью в спокойном режиме. Потребность что-то себе доказывать и идти на рекорд отпала, и это тоже было приятно.

Марк стал в своей фирме младшим партнером, а меня утвердили в должности редактора, и мы сочли эти успехи признаком того, что мы удачная пара. Мы процветали.

Чем ближе был день свадьбы, тем больше я волновалась. Марк накрывал меня своим телом, словно человек-одеяло, и все мое напряжение спадало под его теплом и тяжестью. Он готовил мои любимые блюда: мясной рулет, макароны с сыром. И на большинство звонков моей матери отвечал он, умело защищая меня от ее чрезмерной потребности контролировать каждую деталь свадьбы.

Однажды вечером, возвращаясь с работы домой, я позволила себе задержаться перед магазином детской одежды на Мэдисон-авеню и полюбоваться маленьким светло-розовым шелковым платьицем с белой отделкой и крошечными белыми цветочками. То были самые счастливые шесть месяцев нашей совместной жизни. Время «вот-вот».

13

За неделю до свадьбы в парке Вашингтон-сквер я увидела парня, похожего на Джоша. С тех пор как Джош ушел к Эллен, мы с ним не общались, и я не могла понять, он ли это. Этот был с бритой головой и телом покрепче. Но присмотревшись к его походке, я окончательно убедилась, что это он, тот самый человек, который помог мне пережить самое тяжелое время в жизни.

Я не была уверена, что он узнал меня, и испугалась, что мы сейчас притворимся, будто не увидели друг друга. Нью-Йорк – он такой; сто лет не виделись, и еще столько бы не видеться. Но Джош бросился ко мне, и мы крепко обнялись. Он похвалил мои очки и прическу. Я погладила его по шершавой, как наждачная бумага, голове. Мы зашли в кафе «Данте», куда раньше часто ходили, и сели за столик в глубине зала. Заведение за это время не изменилось; пол в шашечку и потолок из жести; блестящая, как новый автомобиль, кофеварка для эспрессо время от времени издавала приятное шипение.

– Ну, рассказывай.

– Нет, сперва ты.

– Нет, ты.

Джош сообщил, что «Стеклянный зверинец» сняли с постановки, и Эллен бесславно вернулась в свой Висконсин. На премьерном показе она дважды забывала реплики; во время антракта зрители уходили толпами; рецензии на спектакль были убийственными.

– У нее был премьерный невроз, но она так и не оправилась, и через две недели они закрылись. – В голосе Джоша слышались смирение и негодование сразу. – После этого я тоже в знак солидарности решил отказаться от этой профессии.

Джош устроился работать в театральный книжный магазин в Мидтауне и целыми днями читал пьесы и предлагал их актерам, которым нужны были монологи.

– Хозяин даже не попросил прислать резюме – мы отлично поладили. – Он разрешил Джошу спать в подвале на раскладушке и мыться в хозяйственной раковине, пока Джош не накопит денег на жилье.

Я отошла в туалет и сполоснула лицо. Я понимала, что должна сказать Джошу про Марка, но мне не хотелось признаваться, что я живу теперь в Верхнем Ист-Сайде, выхожу замуж за юриста и часто провожу выходные в загородных домах его обеспеченных друзей. Меня смущало то, насколько благополучно все это выглядело. Я боялась, что Джош осудит меня за конформизм, за отказ от научной работы, но он с удовольствием выслушал рассказ о моей редакторской работе, о писателях, которым я помогла стать известными.

– Ты гений, – подытожил он.

– Мне просто повезло.

– У тебя блестящий ум, не сомневайся.

Зазвучала песня Синатры «Fly Me to the Moon», одна из любимых песен Джоша. Он наклонился и запел мне ее на ухо; от него веяло теплом. Я растерялась. Наши отношения тогда так внезапно закончились, и я не могла разобраться в нахлынувших на меня противоречивых чувствах: притяжение, очарование, опасность.

– Эллен хочет замуж, – сообщил Джош, когда песня закончилась.

– Разве она не в Висконсине? – Я попыталась произнести это с равнодушным недоумением, но почувствовала укол ревности. У меня не было никаких притязаний на Джоша, но я вдруг поняла, что хочу, чтобы Эллен он тоже не достался.

– В Висконсине она зализывала раны, – объяснил он. – Теперь вернулась обратно и работает риелтором.

– А-а.

– Зарабатывает больше остальных риелторов в своей фирме.

– Это здорово.

– Она хочет детей. Она же на несколько лет старше нас, часики тикают.

– Ого, ничего себе. Ты готов к этому?

– Кажется, нет. Я не знаю. Может быть.

– Ты был бы отличным отцом, – заметила я искренне.

– Она тоже так говорит. Она сейчас покупает какую-то развалюху в Гарлеме, типа особняк.

– Вот это да. Что собираешься делать?

– А давай сбежим, – предложил он, поправляя мне челку.

– Ха-ха.

– Я серьезно. – Джош наступил мне на ногу. – Давай?

– Я выхожу замуж, – выговорила я наконец.

– Замуж? Замуж? – Джош откинулся на спинку стула.

– Да. Представь себе. Я.

– Шред… Не может быть.

– Свадьба в следующие выходные, – сказала я и, не подумав, пригласила его.

Джош спросил, можно ли ему привести с собой Эллен.

– Конечно.

– Кстати, кто этот негодяй?

– Просто знакомый парень.

– Надеюсь, стоящий.

– Думаю, да, – кивнула я.

– Не дай бог, если нет, – проворчал Джош.

– Что ты здесь делаешь? – Я никак не ожидала увидеть Марка дома засветло.

– Я здесь живу, – шутливо огрызнулся Марк. – А ты где пропадала?

– Случайно встретила старого знакомого, – ответила я с внезапным чувством вины.

– Кого?

– Джоша, я тебе о нем рассказывала.

– Не помню… а кто он такой? – поинтересовался Марк. – Где ты с ним познакомилась?

– В колледже. Только он его бросил.

– И чем теперь занимается? – Марк судил о человеке по его профессии.

– Раньше был актером… или пытался им стать…

– Эта информация немного устарела, тебе не кажется?

Я понятия не имела, как объяснить Марку, кто для меня Джош. Мы с самого начала не были настоящей парой, понятие «лучший друг» тоже не подходило. Я не сказала Марку, что пригласила Джоша на свадьбу. Я знала, что он рассердится: мы и так сократили список приглашенных до предела. Да и мама разозлилась бы. Она провела много вечеров за мысленной сервировкой стола, передвигая с места на место карточки с фамилиями, как генералы планируют военные маневры.

Потеряв интерес к теме, Марк разложил перед собой рекламные меню ресторанчиков с доставкой:

– Давай закажем что-нибудь из тайской кухни?

Моя мать настояла, чтобы я зашла примерить ее свадебное платье. Она устроила из этого целое событие, позвала к себе на ланч, а потом достала платье из кладовки. Она извлекла его из тонкой оберточной бумаги и держала перед собой на руках как младенца перед крещением.

– О боже, интересно, смогу ли я его надеть, как раньше!

– Я думала, ты хочешь, чтобы я его примерила.

– Дай я немножко развлекусь. – Мама осторожно надела платье. – Застегни молнию.

Я потащила замок вверх по маминой спине, чувствуя, как с каждым сантиметром ей становится труднее дышать.

– Надо же! – воскликнула она, любуясь своей фигурой. – Многие женщины просто запускают себя. – Она вылезла из платья и протянула его мне. – Ну, теперь твоя очередь.

Опустившись в шезлонг, она вдруг погрустнела. Торжество было напрасным: ее стройная фигура не могла вернуть папу обратно.

На мне платье болталось.

– Можно не обращать на это внимания, – заявила мать. Мысль о том, чтобы подогнать платье под мою мальчишескую фигуру, ей и в голову не приходила. – Для Олли нет смысла его беречь, – задумчиво произнесла она, а потом рассмеялась: – Олли замужем! Очень смешная шутка.

Ночь перед свадьбой мы с Марком решили провести порознь, и он снял номер в отеле со своими дружками. В виде шуточного свадебного подарка Кортни подарила мне плетеную корзинку с шоколадными пенисами, лубрикантом, анальной пробкой и кучей разных журналов: «Пипл», «Пентхаус», «Вог». Она записала нас в роскошный спа-салон на массаж, процедуры по уходу за лицом и педикюр. После всего этого я вернулась домой отмытая, распаренная и ухоженная. Зазвонил телефон, но когда я ответила, звонивший сразу повесил трубку. Потом позвонили снова, и я было подумала, что это кто-то из друзей жениха меня разыгрывает, но потом услышала голос Джоша.

– Можно зайти к тебе сегодня?

Я знала, что это плохая идея. Джош приехал после одиннадцати вечера. Он был словно под кайфом и на взводе одновременно. Он сказал, что отправил нам в подарок ящик шампанского, но его до сих пор не доставили. (Его так и не доставили.)

– Круто, – оценил он квартиру, заглянув в кухню и спальню. Джош снял пиджак, подмышки его потемнели от пота. Потом сел на диван прямо рядом со мной. Слишком близко. – Иди сюда.

– Что?

– Иди сюда.

– Я здесь. Что происходит?

Джош встал, и мне стало жутко. Он уселся мне на колени, как кукла чревовещателя, и произнес голосом робота:

– Ты-совершаешь-большую-ошибку-Эми-Шред.

– Ты обдолбался.

– Это-должны-были-быть-мы.

– Перестань! – вскрикнула я.

– Перестань, – повторил он тем же механическим голосом.

– Что ты делаешь?

– Что-ты-делаешь.

– Прекрати! – Я попыталась встать, и Джош качнулся вперед. – Завтра я выхожу замуж. Пожалуйста, перестань.

– Что с нами случилось? – произнес он нормальным голосом.

– Ты нашел себе Эллен. Помнишь? А я теперь с Марком.

Он схватил меня за голову руками и держал так, прижавшись своими губами к моим, закрыв мой рот своим. Как это описать словами? Он был такой голодный. Казалось, что он меня вот-вот проглотит. Я не испытывала ничего похожего на этот невероятно бесконечный запретный поцелуй, и я ответила на него.

Зазвонил телефон, из автоответчика донесся голос Марка. Я вскочила и схватила трубку. Как я поняла, Марк был немного пьян. Издалека доносился гомон его друзей.

– Привет, невеста!

Джош сидел, прикрыв руками промежность. Испугавшись, что он может что-нибудь сказать или просто издать какой-нибудь звук, я прикрыла трубку рукой.

– Ты здесь? – спросил Марк.

– Да, я слушаю.

– Что-нибудь не так?

– Ты напился.

– Я люблю тебя, невеста.

– Спокойной ночи, жених, – быстро проговорила я. – Сладких снов.

– До завтра, невеста!

– До завтра, жених, – ответила я и повесила трубку.

Джош сделал шаг ко мне.

– Прости меня.

– Ничего не было.

– Эми…

– Что ты творишь?

– Ревную. Я придурок.

– Этого не оправдание.

– Мне правда жаль.

– Просто уходи.

Джош надел куртку и спросил, можно ли меня обнять. Я скрестила руки на груди и шагнула назад.

– Пожалуйста, уходи.

Казалось, он вот-вот заплачет. После его ухода я заперла дверь, поправила подушки, приняла душ и переоделась в ночную рубашку. Но было ясно, что после того, что произошло, уснуть я не смогу. На глаза попалась подарочная корзинка Кортни, я взяла журнал «Пипл» и принялась листать страницы. Надо же, Валери Бертинелли научилась любить себя.

Моя мать, постучав, заглянула в комнату для новобрачных.

– Есть кто дома?

– Заходи.

Я сидела одна, пока еще в джинсах. Кортни ушла добыть бутербродов на завтрак.

– Сегодня важный день в твоей жизни, – сказала мама. – Что чувствуешь?

– Не знаю… Как будто все не взаправду.

Мама села на кровать и похлопала по ней ладонью, приглашая меня сесть рядом. Потом достала из сумки шкатулку из бычьей кожи с золотой застежкой и протянула ее мне.

– Знаешь, я думала, что держу это для Олли. Всегда считала, что она выйдет замуж первой.

– Ну и оставь это для нее! – Я положила коробку на кровать и начала вставать.

– Нет, нет, нет…

– Ты же в курсе, что я не Олли, правда? Я бы просто сходила в мэрию, и все. Это все ты затеяла! Ты же знаешь!

– Ой, милая, ты перенервничала. Свадьбы – это стресс.

– Прости, что мне не подошло в твое свадебное платье!

– Ну, не говори глупостей, Эми. Мне плевать на платье.

– Я не могу ее заменить! – Я с трудом сдерживала слезы.

Мама пыталась что-то сказать в свое оправдание, но я совсем слетела с тормозов.

– Да, ты хотела бы, чтобы сейчас Олли выходила замуж! А выхожу я! Ты когда-нибудь перестанешь наказывать меня за то, что я не Олли?

– Это сказал твой психотерапевт? Он тебя этому учит?

В дверь тихонько постучали.

– Миссис… Шред?

– В чем дело? – спросила мать резко, давая понять, что без важной причины ее лучше не беспокоить.

Это оказалась Кэнди Барр.

– Пришел флорист, ему нужны указания.

Мама недовольно нахмурилась, но тут же вскочила.

– Я сейчас вернусь, – бросила она. – Не открывай это.

Как только она вышла, я открыла коробочку. Там лежало ожерелье из трех нитей жемчуга, скрепленное застежкой-бабочкой с четырьмя желтыми бриллиантами огранки «маркиза». Это было ожерелье маминой бабушки. После того как драгоценности начали пропадать, мама стала хранить его в банковской ячейке.

Кортни вернулась с моим заказом – последней просьбой невесты.

– Твой «эгг макмаффин», принцесса.

Я продолжала лежать на кровати в позе эмбриона.

– Господи, что с тобой?

Я не могла пошевелиться. Разве я не выполнила все мечты своей матери? Марк был евреем, юристом, высоким и обаятельным. Галочка, галочка, галочка, галочка. Мы устраивали пышную свадьбу – все как она мечтала. Банкетный зал отеля заполнится гостями, будет многоярусный торт из модной французской пекарни, которую мама нашла в Гринвиче, а прежде чем я пойду к алтарю, подружка невесты потрет подошвы моих свадебных туфель монеткой.

Я приподнялась на кровати и вкратце изложила Кортни ситуацию; она заглянула в коробку.

– Черт возьми, подруга, это потрясающе.

– Я его не надену.

– А я бы надела. И оставила бы себе.

Мы съели сэндвичи.

– И правда очень вкусные, – подтвердила Кортни.

– Я же говорила.

Она свернула обертки от макмаффинов в трубочки, открыла окно и подожгла их. Вспыхнув желтым и голубым пламенем, они на мгновение взмыли вверх, а потом кружась опустились вниз на улицу.

– Жаль, что не ты моя сестра, – вздохнула я.

– Ага, – ответила Кортни.

Потом я рассказала ей про Джоша.

Кортни сказала, что это не считается:

– Технически, вы не трахались.

– Все равно это плохо.

– В любом случае с бывшими любовниками спать можно. Только новых нельзя заводить, это измена.

– Это кто сказал?

– Это же общеизвестно! – Кортни была настолько уверена в этом своем негласном правиле и во всех прочих оговорках и оправданиях, которыми обзавелась в своей жизни, что я ей почти поверила. – Ладно. Давай уже накрасим тебя.

* * *

Я заглянула в зал. Гости занимали места на белых стульях, расставленных рядами по бокам от центрального прохода – Кэнди Барр украсила все ленточками и веточками гипсофилы. Вся эта возня чем-то напомнила мне лабораторию ночью. Что я здесь делаю? Как я сюда попала? Мама после моего срыва старалась держаться от меня подальше. Кэнди сказала, чтобы я не волновалась, но папа на несколько минут опоздает. Я просила родителей проводить меня к алтарю вместе. Мать немного поворчала, напомнив, что по традиции это должен делать отец невесты.

– Мы же с ним в разводе, – напомнила она. – Как это будет выглядеть?

– Ну, пожалуйста, сделай это для меня.

Мама встретила меня в коридоре. Ее голубые глаза окинули меня холодным, как на картине Вермеера, взглядом, губы были плотно сжаты, на лице отражалась отчаянная борьба с желанием расплакаться.

– Мам, я хорошо выгляжу?

– Милая, ты выглядишь идеально.

Откуда-то возникла, как агент секретной службы, Кэнди Барр с прижатой к уху потрескивавшей рацией и доложила:

– Он здесь.

Через несколько секунд из-за угла вышел папа и при виде меня резко остановился.

– Ох, Зайка, какая ты красивая! – Он вытащил носовой платок и вытер слезы.

– Спасибо, папочка.

– Прости, что я опоздал. Анита никак не могла найти свою шляпку.

Я глубоко вдохнула, собираясь с силами. Мне самой хотелось расплакаться. Мои родители уже много лет не встречались, и мы очень давно не собирались все вместе.

– Какая дочка-то у нас получилась, Лор! – Папа обнял маму за плечи, и они вместе посмотрели на меня.

– Это да, – согласилась она. – Дочка получилась замечательная.

В воздухе витал немой вопрос, появится ли Олли. Вскоре после нашей помолвки она опять сбежала от Ханта. Я не была уверена, знает ли она дату свадьбы, но папа заверил, что точно знает. Он, кажется, надеялся, что Олли придет. А мама явно хотела, чтобы она держалась подальше, хотя вслух этого не говорила. А я? Я хотела, чтобы на моей свадьбе была сестра, но не могу с уверенностью сказать, желала ли я увидеть Олли.

Родители повели меня к алтарю, взяв под руки с двух сторон. Мама приподняла мою вуаль, и они оба поцеловали меня в щеку. От мамы пахнуло косметикой, от папы – томатным соком. Марк стоял со своей свитой друзей – стройной шеренгой красивых и успешных мужчин.

Мне очень хотелось верить, что жизнь вот-вот вознаградит меня за то, что я такая хорошая. Что моя глупая одинокая жизнь была ошибкой, а настоящая жизнь начинается сейчас. Когда мои родители уселись на свои места, я опасливо прислушалась и в последний раз бросила взгляд на двери – не появится ли Олли – а затем шагнула под навес к Марку.

Когда мировой судья откашлялся, собираясь говорить, огромные двери зала распахнулись, в них хлынул яркий свет, и собравшиеся дружно обернулись. На миг мне почудилось, что сейчас явится Олли в мамином свадебном платье, растрепанная и грязная. Вместо этого в дверях застыли, как жених и невеста на торте, два силуэта. Это были Джош и Эллен. По рядам гостей пронесся шумок. Вновь прибывшие не сели, как все, а встали в конце зала. Джош накинул свой пиджак на стройные плечи Эллен.

Я встала рядом с Марком. У него по щекам то и дело стекали слезы, и он быстро смахивал их пальцами. Кортни поправила мне фату. Мы с Марком произносили клятвы механически как роботы, боясь сбиться. Бабочка на бабушкином ожерелье впилась мне в шею.

Ди-джей поставил Holiday Мадонны, и люди высыпали на танцпол. Джош, как бурундук, набил полный рот фаршированными грибными шляпками. Марк ясно давал понять, что не хочет видеть Джоша на свадьбе, но я не стала отменять свое приглашение, потому что не представляла, что он может прийти после того, что произошло прошлой ночью. Джош поглядывал по сторонам, просунув большие пальцы под красные подтяжки и покачиваясь на ступнях взад-вперед, а Эллен, стоя рядом, потягивала шампанское.

Кортни, Кира и я танцевали, встав в собственный небольшой кружок. Потом на танцполе что-то изменилось: Джош протолкался в центр, и толпа расступилась, освобождая ему место. Он начал танцевать, подражая движениям из кунг-фу и Джона Траволты, и все хлопали и подбадривали его. Чем больше ему аплодировали, тем отчаяннее он отплясывал. Потом он подошел ко мне, притянул к себе и закружил. Толпа взревела от восторга. Когда Джош отпустил меня, у меня так кружилась голова, что мерцающие огни на потолке слились в одну огромную туманность. Он крепко поцеловал меня в губы, поздравил и ушел с танцпола и с вечеринки, уведя с собой Эллен.

– Черт возьми, что это было? – Кортни бросилась ко мне и поправила вуаль.

– Это был Джош.

Следующие два танца Марк, нахмурившись, сидел и выпивал с друзьями в одном из баров в глубине банкетного зала. Кортни, Кира и я пытались танцевать дальше; гости снова окружили нас, слившись в единый танцующий организм.

Каждый день нашего медового месяца я хотела рассказать Марку обо всем, что было связанно с Джошем, но чем дольше я молчала, тем менее значительной казалась мне вся эта история. Я говорила себе, что это пустяки, но мне не давала покоя жуткая мысль: как же я могла из-за этих пустяков поставить под угрозу свою жизнь с Марком.

Первое время после медового месяца на сеансах с Полом я жаловалась на мелкие неприятности, случившиеся на свадьбе. На шляпку Аниты с вуалеткой с черными перьями, которые сползали ей на лоб, как лапы тарантула; на то, как Анита вытащила папу на медленный танец и повисла на нем, впившись когтями ему в спину. На то, что Кортни слишком много пила и флиртовала с мускулистым барменом; на то, что моя мать отругала официанта: тот не принес коктейльные салфетки, когда подавал закуски. Я жаловалась на свою работу, на то, что мама уговаривала меня начать писать благодарственные письма. На все что угодно, кроме Джоша. Когда я наконец рассказала Полу о том, что произошло, я постаралась, чтобы этот эпизод выглядел незначительным, а я – ни в чем не виноватой.

Но Пол предположил, что за этим кроется что-то еще.

– Что, например?

Кажется, он произнес: «саморазрушение» – но точно я не расслышала, потому что у меня вдруг зашумело в ушах. Буквально. Я никогда никому не изменяла. Ни в чем.

А Пол предположил, что эпизод с Джошем как-то связан с Олли.

– Увы, я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Хаос. Джош в некотором смысле это Олли.

– Это просто случайность. Случиться может всякое. Случайно! – воскликнула я высоким драматическим голосом.

Пол многозначительно промолчал.

– Ты ничего не хочешь сказать? – с вызовом спросила я. – А, нет, я догадываюсь: ты хочешь знать, что я сейчас чувствую.

– Да, хочу, – ответил Пол.

Я вспомнила, как Олли запустила стулом в доктора Люси, и чуть не рассмеялась. Меня хватило на иной драматический жест: я взяла свою сумочку и ушла, не дожидаясь окончания сеанса и не попрощавшись.

Порой мне казалось, что мы с Марком играем в некую игру, наподобие моих детских фантазий; ее можно было назвать «Взрослые». Мы планировали поездки, рассчитывали процентные ставки, прицениваясь к недвижимости в долине Гудзона, устраивали званые обеды с сигарами, бурбоном и подарками. Марк до сих пор дружил с бывшими однокурсниками. Как-то раз я спросила его, порвал ли он за жизнь отношения хоть с одним другом; ответом был недоуменный взгляд: с чего бы вдруг? У него были друзья по парусному спорту, по турпоходам и по ракетболу, с другими он регулярно играл в покер. Почти каждые выходные мы встречались с его приятелями за ужином, полдником или на бейсбольном матче. Когда мы уезжали на уикэнд, мужчины исчезали на целый день: ловили рыбу нахлыстом, играли в гольф или катались на горных велосипедах.

У меня было мало общего с их женами, которые не работали или собирались перестать работать, когда родятся дети. Когда они отправлялись в город за покупками или готовили ужин вместе, я обычно отнекивалась под предлогом, что мне некогда: редактирую очередной текст. В конце дня все собирались на коктейль, и Марк заезжал за мной. Не раз он выговаривал мне за то, что я была холодна или даже груба с его друзьями. А мне они вдруг стали казаться самодовольными хвастунами. Однажды, после особенно напряженных выходных, я заявила Марку, что его друзья – пустопорожние пошляки.

– Кто ты такая, чтобы судить? – нахмурился он. – Может быть, это ты пустопорожняя. Тебе это не приходило в голову?

Мы оба все больше уходили в работу. Марк взялся вести больше дел, я подписала больше контрактов с авторами. Когда я в первый раз отказалась проводить выходные с его друзьями, сказав, что мне нужно срочно закончить редактирование книги, Марк был возмущен.

– Тебе надо – ты и иди, – отбивалась я.

– И как это будет выглядеть?

– Всем будет наплевать.

С того раза Марк начал проводить время с друзьями без меня. Узнав об этом, мать возмутилась и отругала меня.

– Ты не должна оставлять его одного! Мужчинам это не нравится.

– Нам так удобней, – ответила я.

Мы с Марком стали гордиться своей независимостью и пренебрежительно отзывались о неразлучных парах. Должно быть, мы понимали, что наш брак распадается, но не находили возможности поговорить об этом. Вместо этого мы стали дежурно-вежливыми друг с другом. Мы еще занимались сексом время от времени, на краткий миг преодолевая разделявшую нас дистанцию. Такой перерыв в разлуке.

– Мы вернулись! – говорил Марк потом, скатываясь с меня, как бревно.

– А куда мы уходили? – спрашивала я притворно.

– Надо делать это почаще, – повторял он каждый раз.

– Надо, – соглашалась я. Но чаще не получалось.

Через десять месяцев после свадьбы Пол предложил нам обратиться к семейному психологу. Марк поначалу возражал, но у психолога общался тепло и искренне, а я – почему-то жестко и осуждающе. Марте Келлер было за семьдесят, она куталась в разноцветные шарфы из пашмины и носила лакированные балетки. Марк восхищался гравюрами Альберса на стене ее кабинета: яркие квадратики, вложенные друг в друга. Мне были отвратительны ее массивные бусы и чашки с недопитым чаем на столе. Она излучала тепло, как воспитательница в детском саду, и каждый сеанс начинала с того, что хлопала себя ладонями по бедрам и чересчур жизнерадостно произносила: «Ну что, поговорим?»

Поначалу Марк описывал наш брак в розовых тонах. В его рассказе мы предстали двумя взаимодополняющими трудягами, молодыми профессионалами, а он плюс ко всему идеальным супругом. Он охотно обходил разногласия – те моменты, когда мы «соглашались не соглашаться» (выражение, которым он любил пользоваться, а я терпеть не могла за фальшивую позитивность). Пожив с Марком в браке, я разглядела под маской хорошего парня беспощадного головореза. Последнее слово в семейных спорах должно было всегда оставаться за ним. И на работе он должен был побеждать. «Порочен ли я? – произнес он как-то раз, рассказывая мне об очередных судебных слушаниях. – Если это необходимо».

На последующих сеансах терапии Марк признался, что не может понять, о чем я думаю или что чувствую. Оказывается, ему не хватало обратной связи. Его смущало, что я могу «хранить молчание целую вечность», как он выразился. И со временем его фрустрация выливалась в череду вопросов, которые становились все острее и неприятнее. Моя замкнутость стала казаться ему уже не загадочной, а угрюмой, грубой и в конечном итоге невыносимой.

«Господи, Эми, не могла бы ты хоть что-нибудь сказать?»

«Ну хоть головой кивни…»

«Ты не оглохла?»

«Есть кто дома?»

Он пожаловался Марте на то, как трудно мне было сказать ему «я люблю тебя», и поклялся, что я никогда не говорила этого первой.

Я отрицала это, и Марк тут же набросился на меня:

– Когда? Когда ты хоть раз сказала это первой?

Я промолчала, и Марк победно заявил:

– Вот видите! Не может ответить.

Марк не считал себя чересчур требовательным; он просто хотел, чтобы жена отвечала ему взаимностью – разве это слишком много? Он адресовал этот вопрос Марте; та повернулась ко мне.

– Эми, ты можешь ответить Марку?

В первый раз Марк сказал «я люблю тебя» после секса, и я смущенно ответила:

– Ты любишь секс.

– Нет, я люблю тебя, Шред, – повторил он.

Я промолчала.

– А ты меня? – спросил он с интонацией маленького мальчика.

– Я очень люблю вас, Марк Чарльз Гудьир, – произнесла я с преувеличенным австралийским акцентом, чтобы как-то разрядить обстановку и сгладить неловкость.

Я действительно любила Марка, но у меня не получалось сказать это словами. Я пыталась объяснить, что в нашей семье никогда не говорили «я люблю тебя», но Марка это объяснение не удовлетворило.

– А как ваша сексуальная жизнь? – поинтересовалась Марта. – Удовлетворяет обе стороны?

В первые месяцы после женитьбы мы постоянно занимались сексом. И Марк все время спрашивал, кончила ли я, а я отвечала: «А ты как думаешь?» – возлагая бремя доказательства на него. В половине случаев я сама толком не знала, но его пыл не оставлял меня равнодушной. Мое тело отзывалось так, как никогда раньше. Мне хотелось рассказать Марте, как нам было хорошо, как мы смеялись в постели, поедая бутерброды с беконом и чипсы – Марк насыпал их в уродливую хрустальную чашу, которую нам подарили на свадьбу. Но тут вмешался Марк, заявив, что ему все время приходилось принуждать меня к сексу, преодолевать мои капризы. А мне всегда казалось, что мое сопротивление – это часть наших отношений, нашего брачного ритуала, нашего танца.

Марк пожаловался, что никогда не мог понять, удовлетворил ли он меня.

– Я думала, ты способен это почувствовать. В любом случае не обязательно было каждый раз об этом спрашивать.

– Я хотел знать, было ли тебе хорошо, дура!

– Ну надо же…

После этого сеанса я спускалась на лифте, а Марк по лестнице. Он поел на кухне, а я сказала, что не голодна. С того дня нам по большей части удавалось избегать друг друга, даже живя в маленькой квартире; мы уходили на работу утром и возвращались поздно вечером, а спали спина к спине, каждый на своем краю матраса.

На следующем сеансе мы обратились к более банальным объяснениям крушения нашего брака: напряженная работа, разница в темпераментах, моя замкнутость против общительности Марка и прочее. На сеансах с Полом все время всплывала тема отношений с Олли, но я отказывалась верить, что сестра проникает во все мои отношения или что я прячусь в самую глухую часть себя тем больше, чем больше Марк во мне нуждается. Что касается Марка, то он вырос без матери и жаждал безоговорочной любви от жены, то есть от меня.

Ближе к концу последнего сеанса Марта, повернув свои огромные часы на тонком запястье, взглянула на циферблат. Я спросила, сколько у нас осталось времени.

– Это невежливо, – остановил меня Марк.

– Почему это невежливо?

И мы оба замолчали.

– Ребята, вы не хотите рассказать, что же произошло на самом деле? – задала вопрос Марта.

– Тебе вообще не надо было его приглашать! – выпалил Марк, как будто свадьба была вчера.

– Удивительно, что ты только сейчас об этом заговорил!

– Но ведь именно поэтому мы здесь, правда?

– Я не могу все время просить прощения!

– Признайся, что ты влюблена в него!

– Да, я зря его пригласила, – только и смогла я выговорить. Мне хотелось выложить все начистоту, рассказать о той ночи перед свадьбой, но я знала, что Марк психанет и взвалит на этот случай всю вину за крах нашего брака. В его пересказе то, как Джош кружил меня по танцполу и поцеловал на глазах у всех друзей и членов семьи, предстало совершенно унизительным зрелищем. Я приготовилась к тому, что Марта примет сторону Марка, но она заявила, что в его силах было это остановить.

– Марк, почему ты позволил Джошу это сделать? – Марта сидела, сложив руки на коленях, и пыталась встретиться с ним взглядом, но Марк сгорбился и прикрыл лицо руками. Я не могла понять, злился он или сдерживал слезы. – Эми, как ты думаешь, почему Марк допустил, чтобы это произошло?

Марк поднял голову: лицо его было искажено от боли. Как бы я ни уверяла себя, что не виновата, я понимала, что несу ответственность за случившееся. Кроме того, я знала, что склонность Марка к юриспруденции подпитывается его стремлением четко отделять правильное от неправильного, черное от белого, которое не оставляет в его душе места для прощения. Второго шанса у нас не будет.

С практической точки зрения развод был обычным делом. В обиход уже вошел термин «первый брак». Расторгнуть союз так же быстро, как и вступить в него, перестало считаться событием. Мы не объединяли наши банковские счета. У нас не было ни общей собственности, ни детей. Я не меняла фамилию.

– Эми, как ты думаешь, почему Марк не вмешался в происходящее? – еще раз спросила Марта.

Марк распрямился и пожал плечами:

– Вы же видите, она ничего не может сказать. – Он встал и с хрустом потянулся. – Ладно, похоже, мы закончили.

Я вспомнила, как уговаривала Марка пригласить его мать на свадьбу, а когда он отказался, решила, что он всегда будет жалеть о своем решении. Но оказалось, он пожалел лишь о том, что женился на мне.

Часть III

Червячок

14

Ко мне в кабинет ворвалась Фиона и сообщила об увиденном: в нашем туалете какая-то голая женщина вытирается бумажными полотенцами; очевидно, бездомная забралась помыться.

– Вызвать охрану? – Голос Фионы балансировал на грани истерики.

В глубине души я все время боялась, что это когда-нибудь случится. Я не знала, как это будет выглядеть и что я буду с этим делать, но теперь, когда это произошло, я почувствовала, что должна сделать то, что должно.

– Я разберусь, – обронила я, протиснулась мимо Фионы и заглянула в уборную. Олли уже одевалась.

– Олли?

– А, привет, – откликнулась она. – Секундочку.

Она натянула мешковатые джинсы, футболку с Джанет Джексон, которая была ей явно велика, и розовый жилет из полиэстера с двумя значками на лацканах. На одном было написано: «Готова вам помочь». На другом: «Отвечу на любой вопрос».

Олли подставила голову под сушилку для рук; струя воздуха раскидала ее пряди во все стороны.

– Готова? – спросила я.

– Ага.

Олли была растерянной, напряженной, но в то же время покладистой. Пока я везла ее на такси к себе домой, она смотрела на дождь, прислонившись лбом к стеклу. Я постелила ей на диване, дала ей свою пижаму, и она уснула. В карманах у нее было пусто, не считая трех долларов мелочью. В ее пластиковом пакете лежал бумажник, а в нем – школьная фотография молодой девушки со стрижкой «под горшок»; больничное удостоверение на имя Мэри Макграт, помощницы в психиатрической лечебнице города Олбани; книжка «Кот на Рождество» и несколько использованных ватных палочек.

Посреди ночи Олли забралась ко мне в постель и обняла. На следующий день она проснулась в четыре часа дня, все еще подавленная и немного смущенная. Она осмотрела мою квартиру и восхитилась книгами на полках.

– Это ты написала?

– Я их редактировала.

– Круто.

Она съела три порции хлопьев и похвалила узор на тарелках. Мне вспомнилось, что эти тарелки нам подарили на свадьбу, а при разводе, когда мы делили наши пожитки, Марк сказал: «Оставь их себе».

Я знала, что должна позвонить родителям. Я чувствовала угрызения совести и некое злорадство, но на этот раз Олли пришла ко мне. Хотя я не обольщалась: ей просто нужна была передышка, немного времени, чтобы оклематься, и деньги. Она прожила у меня дольше, чем я ожидала – почти месяц. Первое время она не выходила из квартиры и спала по двенадцать-четырнадцать часов кряду. Она плохо помнила, где была раньше и как меня нашла.

Через несколько дней я вышла на работу. Олли пообещала, что никуда не уйдет. Мне кажется, она и не смогла бы куда-то уйти в том состоянии; тем не менее я заплатила швейцару и попросила присмотреть за ней. К концу недели он уже бегал в киоск через дорогу на углу купить для нее журналы и жевательные конфеты. Затем Олли сделала вылазку в прачечную на цокольном этаже и подружилась с нашим управляющим Луисом. Он научил Олли складывать простыни плотными квадратами, и вечерами они подолгу азартно резались в нарды.

«Опять твоя сестра», – то ли сочувственно, то ли досадливо говорила Фиона, когда Олли звонила мне на работу. Где пульт от телевизора? Что заказать на ужин? Когда я вернусь домой? Не куплю ли я по дороге зубную нить и кондиционер для волос? Через неделю она начала давать мне длинные списки продуктов для своих вегетарианских блюд. Олли кормила меня листовой зеленью и бобовыми, приправляя их куркумой, кайенским перцем и имбирем; вскоре у меня очистилась кожа и улучшился сон. Перед сном она прокалывала булавкой капсулу с витамином В и втирала мне каплю янтарной жидкости в морщинки возле глаз и капала на губы.

Я позвонила в лечебницу в Олбани и попросила разрешения поговорить с врачами, лечившими Олли. Оказалось, это можно только родителям, супругам или по доверенности. Я сдалась и позвонила Марку. Со времени нашего официального развода прошло несколько месяцев. Марк неохотно, но все же согласился помочь мне с документами. Мы встретились в закусочной на Лексингтон-авеню, в которую когда-то часто ходили в воскресенье по утрам после того, как допоздна смотрели старые фильмы по телевизору, а потом занимались сексом.

– Что ты так смотришь? – осведомился Марк, усаживаясь за столик.

– Ты изменился.

– Да нет.

Он был короче подстрижен, на нем были новые очки в прозрачной пластиковой оправе по последней моде и зеленое поло от Lacoste. Раньше Марк презирал статусные логотипы, считая их бесплатной рекламой обиравших нас корпораций.

– У тебя сейчас встреча с кем-нибудь?

– Нет.

– Выглядишь по-новому. Фирменные очки…

– Тебе нужна моя помощь или нет?

Марк развернул салфетку и положил на колени. Мне были так знакомы эти руки, эта мозоль на среднем пальце от авторучки. Он писал резюме от руки; так у него мозг лучше работал. Я поняла, что изменилось: Марк больше не был моим. Я помнила его запах, его вкус, завиток на затылке, который я целовала и обводила пальцем по часовой стрелке. Куда все это уходит? Вы спите бок о бок, дышите рядом, едите вместе, разговариваете всю ночь напролет… И все это превращается в полузабытое кино, в сон, от которого ты уже проснулась и постепенно забываешь подробности. Марк положил на стол портфель. Тот, который я ему подарила на свадьбу. Мне было приятно увидеть, что он им все еще пользуется.

Он прочел меню и стал выбирать блюда. Порой он сомневался и спрашивал совета у официанта. Телячья отбивная или болоньезе? Поначалу мне это казалось милым. Потом стало казаться нелепым – оставлять на суд официанта, что тебе съесть. Но совместная жизнь осталась позади. Марта на последнем сеансе сказала, что одна из худших вещей, которые люди делают при разводе, – интернализируют неудачу. «Это брак потерпел неудачу, а не вы». Марку эта идея понравилась, а мне показалась дурацкой. Все-таки это у нас ничего не вышло.

Мы поели, и Марк протянул мне картонную папку:

– Здесь все, что нужно. Удачи тебе с Олли.

– Можно у тебя спросить?

– Конечно.

– Ты все еще сердишься на меня?

– Давай не будем об этом. – Марк опустил глаза.

– Ты с кем-то встречаешься…

– Мы оба ошиблись. Давай оставим все как есть? – Марк застегнул портфель. Золотые инициалы, тисненные на коже, почти стерлись.

По доверенности я смогла запросить медицинскую карту Оливии в лечебнице Олбани и записалась на прием к психиатру, который ее лечил. С его слов, несколько дней после поступления к ним Олли была замкнута и не могла говорить. Затем она стала агрессивной, после чего наступил период абстиненции и легкой паранойи. Ей были прописаны антипсихотические препараты, антидепрессанты и успокоительное. Поскольку за две недели никакого прогресса добиться не удалось, объяснял врач, Олли была направлена на электросудорожную терапию, или сокращенно ЭСТ.

– Вы получили ее согласие? – спросила я.

– Это стандартный протокол для пациента, который ни на что не реагирует.

– Что за протокол?

– Вы ведь сестра пациентки, не так ли?

– Извините, я просто пытаюсь понять, что произошло.

Врач рассказал, что из обычных двенадцати сеансов электростимуляции были проведены два. Я представила, как тело моей сестры подвергают анестезии, прикладывают к вискам электроды и ее мозг сотрясают электрические разряды. Врач надеялся, что последующие сеансы значительно улучшат ее состояние, но после второго Олли украла сумочку, жилет и бумажник Мэри Макграт и сбежала.

В течение следующего месяца Олли вспомнила некоторые эпизоды своей жизни. У нее был мужчина, скульптор по имени Том, с которым она несколько месяцев жила в плавучем доме в Сиэтле. А еще женатый республиканец, который устроил ее в Силвер-Хилл, элитную психиатрическую лечебницу в штате Коннектикут – менее чем в часе езды от города, где мы выросли. Лечебница больше напоминала небольшой гуманитарный колледж. Олли врезалась на его винтажном «Ягуаре» в дом, где спали его жена и дети. Она сказала, что он больше беспокоился о машине, чем о семье.

Олли перечислила города, в которых побывала: Питтсбург, Айова-Сити, Юджин, Джуно. Хант был единственным человеком, к которому она возвращалась. Он всякий раз радовался ей, на сколько бы она к нему ни заявлялась – на несколько дней, недель или месяцев. Спала ли она в гостевом домике или в его постели, сидела в кинозале или лежала у бассейна, листая сценарии – его все устраивало. Трудно сказать, ощущала ли Олли разницу между ночевкой на автобусной остановке и в номере отеля «Ритц-Карлтон». Она могла с одинаковой легкостью давать на чай горничной и сама убираться у кого-нибудь дома.

Лечебница Олбани стала для Олли новым и страшным испытанием. Она рассказала, что перед этим ночевала на вокзале и к ней приставали, но не стала вдаваться в подробности. На следующее утро охранник обнаружил ее без сознания в туалетной кабинке и вызвал скорую помощь. Когда я спросила, сообщила ли она людям, что с ней случилось, она ответила, что не придала этому значения. Я попыталась обнять ее, но Олли отстранилась и заметила, что это было не в первый раз.

– Шоковой терапией меня чуть не убили, – считала она. От психиатрических препаратов Олли отказывалась, потому что якобы тупела от них. С ЭСТ все было иначе. – Тебе буквально поджаривают мозги! – После второго сеанса она решила сбежать из больницы, дождавшись пересменки: – В это время они больше отвлекаются. – На деньги из кошелька Мэри Макграт она купила билет на автобус до Вестчестера, а оттуда автостопом добралась до Нью-Йорка и до моей работы.

– А если бы меня там не оказалось?

– Но ты же оказалась!

На несколько недель у меня снова появилась сестра. Олли отдохнула от своей бродячей жизни, поправилась. У нее шла другая фаза болезни – эту сторону Олли мне еще не доводилось наблюдать в таких подробностях. Она начала ходить в тренажерный зал в нашем здании: сначала занималась на беговой дорожке, потом пробежала милю, потом еще несколько и наконец вернулась к своим обычным шести. Однажды вечером она заявила, что в доме 1298 по Лексингтон-авеню становится слишком уютно, и рассмеялась. Я знала, что именно должно вскоре произойти, но не знала когда. Олли все больше напоминала серфингиста, который дожидается очередной большой волны.

Через несколько дней Олли потихоньку вышла из дома перед рассветом, когда город еще спал, а улицы были мокрыми от грязи и утренней росы. «Осматриваю окрестности, вот и все».

Эти утренние прогулки стали регулярными. Она ходила на рынок на Фултон-стрит наблюдать, как свежий улов стекает с кораблей в стоящие внизу промышленные контейнеры. Она называла это серебряным водопадом. Как-то утром она вытащила туда и меня; все рыбаки знали ее и радостно здоровались. После этого она направлялась к одному из ресторанов в Чайнатауне и наблюдала, как служащий моет полы и столы чаем улун. Там ее научили готовить пельмени. Она с гордостью показала мне свой метод лепки пельменей в пять касаний большим пальцем. Продавец в магазине сказал, что она отличная работница.

Однажды под вечер она зашла ко мне на работу с двумя огромными пакетами пельменей. Мне было досадно, что она заявилась без предупреждения, но один из моих коллег унюхал запах пельменей, и вскоре в конференц-зале состоялось пиршество, в котором приняли участие все сотрудники издательства. Я представила им свою сестру-кулинара, и ее наградили аплодисментами. Директор подошел ко мне, дожевывая пельмень, и сказал: «Я и не знал, что у тебя есть сестра. Нам нужно почаще так собираться». Олли в это время болтала с двумя молодыми красивыми парнями из отдела маркетинга и была в прекрасном настроении.

В начале апреля вдоль всей Парк-авеню, от 54-й до 86-й улицы, цвели тюльпаны, шестьдесят тысяч луковиц разных цветов: розовые, желтые, фиолетовые, красные. Однажды предрассветным утром Олли потащила меня туда. Она пробиралась сквозь цветочный ковер, раздвигая руками колышущиеся волны в море лепестков. Вдали послышалась полицейская сирена, я перепугалась и хотела убежать, но Олли не сдвинулась ни на шаг. Она упала навзничь на клумбу с тюльпанами и потянула меня за собой. Я почувствовала, как подо мной ломаются стебли, лепестки падали мне на лицо. Олли переплела свои пальцы с моими. Две Офелии в цветах. Небо над нами окрасилось по краям, поднималось солнце. Огни полицейской машины замелькали ближе. Олли приняла положение «на старт», схватила меня за руку и потащила за собой по городским каньонам.

После возвращения домой Олли уже не могла сидеть на месте. Чувствовалось, что она полностью заряжена, в четырех стенах ее уже было невозможно удержать. Я понимала, что она скоро уйдет, и не знала, как ее остановить.

Когда я упомянула фамилию именитого психофармаколога, Олли бросила:

– Было, пройдено.

Когда я попробовала еще раз заговорить на эту тему, она вспылила:

– Я думала, ты за меня. – И, помолчав: – А ты совсем не изменилась. – Она села на меня верхом, угрожая ударить по лицу, и пролила бульон мне на постель.

– Я хочу, чтобы ты была в безопасности, – оправдывалась я.

– Такого не бывает.

Порывшись в куче одежды, которую сама натащила, Олли выбрала несколько вещей, в том числе атласную курсантскую куртку, которую она нашла в мусорном баке возле отеля «Дакота». Куртка была с эполетами, бахромой и кисточками, как на обложке альбома «Сержант Пеппер», и Олли не сомневалась, что это вещь принадлежала Джону Леннону. Все прочее – в основном вещи, найденные на улице или, возможно, украденные в магазине, – она оставила у меня. Олли, как и Джош, любила порыться в мусоре. Клатч из змеиной кожи, джинсы с вышивкой, пресс-папье с тысячью распускающихся цветов. Я заглянула в ящик рядом с кроватью, где хранила пачку наличных в конверте; Марк говорил, что надо всегда иметь под рукой несколько сотен долларов. Олли взяла деньги и оставила вместо них два значка Мэри Макграт.

15

Кортни захотелось поговорить со мной о чем-то важном. Она выждала, пока Олли «не перестанет меня беспокоить», и предложила встретиться в субботу утром. Мне подумалось, что ее пригласили работать в конкурирующее издательство. Кортни заработала себе хорошую репутацию как редактор бестселлеров, и попытки других издателей переманить ее к себе были вполне ожидаемы. Мы встретились в «Кухне Сарабет». Кортни любила здешние булочки, баночки с джемом и латте в чашках такого размера, что из них мог бы успешно напиться котенок. Стены заведения были обиты ситцем, а на крошечных бра висели маленькие плиссированные абажуры. Здесь было много женщин с огромными сумками для покупок, некоторые – в теннисных костюмах. Я уже знала, что на Манхэттене это символ статуса – демонстрация настолько удачного замужества, при котором можно не работать. У меня это вызывало отвращение. А Кортни, несмотря на всю свою профессиональную успешность, к этому стремилась.

Я кое-как устроилась на маленькой банкетке.

– Привет. Что-нибудь случилось?

У Кортни задрожали плечи, и она заплакала.

– Что с тобой? – На миг мне показалось, что она заболела. Но появилось ощущение некой фальши. Я хорошо знала Кортни; она могла завестись в считаные секунды из-за сущего пустяка. – Корт, говори уже.

Она низко опустила голову.

– Да в чем дело?

– Мы с Марком любим друг друга, – глухо донеслось откуда-то из-под стола.

Кортни перестала плакать, стряхнула пальцем слезы с глаз, достала из сумочки салфетку и тщательно высморкалась.

– Что?

– Я давно собиралась тебе сказать…

– Что? И с каких пор?

Кортни трижды уточняла дату.

– С Нового года.

– Примерно, с Дня благодарения.

И наконец:

– Наверное, с прошлого лета, как раз перед тем, как вы развелись. – Она продолжала еще что-то говорить: – Я не хотела, чтобы это случилось… Все произошло так быстро… Я бы никогда не сделала первый шаг. – Я ничего не отвечала, и Кортни произнесла еще несколько банальных, бессмысленных, обидных фраз. – Я бы никогда не сделала ничего такого, что могло бы причинить тебе боль. Ты моя лучшая подруга. Ты знаешь, что я бы приняла пулю за тебя? – Самое обидное – она сказала, что Марк ее никогда ни капельки не привлекал, даже в старших классах. Только после того, как мы расстались, она увидела его в новом свете. В моем свете.

А потом я вдруг поняла, что они были вместе еще до того, как мы расстались. Но когда я спросила об этом у Кортни, та поклялась, что нет, – и снова расплакалась. Ее слезы ожесточили меня. И тут меня осенило еще раз.

– Ты рассказала ему про Джоша.

– Нет, я ничего не говорила!

– Кортни, ну какого хрена!

– Ну, я думала, он знает… Думала, что ты сама…

– Заткнись, а?

– Ты меня ненавидишь?

На каком-то уровне я всегда была готова к этому; первым и лучшим учителем в искусстве предательства была Олли. Только теперь я оказалась на месте своей матери – не разглядела, что творится у меня под носом. Даже не знаю, чего в моей душе тогда было больше – стыда или боли.

– Я пойду, – проговорила я. Кортни стала упрашивать меня остаться, чтобы все обсудить, но я ничего не была ей должна.

– Я не хотела, – ныла Кортни.

Когда я попыталась встать, у меня подкосились ноги. Я вдруг вновь почувствовала себя той пятилетней девочкой, которую Олли брала с собой на каток. Сестра медленно ехала задом наперед, держа меня за руки, а я двигалась за ней на подламывающихся ножках. Она напевала «Червячок, червячок», призывая меня двигаться вперед, и следила за тем, чтобы я не упала. «Червячок, червячок», – повторяла она снова и снова, пока мы не обошли весь каток. Потом она отдала меня папе; мы с ним сидели на трибуне и смотрели, как Олли мчится по катку быстрее мальчиков, катится назад и вперед, выписывая ногами изящную цепочку.

Я повернулась и пошла к двери. Кортни подозвала официанта расплатиться.

С Ти-Джеем я познакомилась в Сиэтле на ежегодной конференции по психологии. В поисках потенциальных авторов я посещала многие научные мероприятия. Кортни исчезла из моей жизни вместе с Марком, и я была рада любому предлогу уехать из города. Презентация Ти-Джея называлась «Проект Эмпатия», и она собрала самое большое число слушателей на конференции. В его описании эмпатия представала белым пятном в области социальной психологии. Большинство экспериментов, направленных на измерение коэффициента эмпатии человека, полностью основывалось на оценках самих испытуемых; исследование Ти-Джея опиралось на другой подход. У него была эффектная внешность: интересное лицо, очки-авиаторы с синими стеклами, густые волнистые волосы собраны в пучок на затылке. В академических кругах он был очень популярен.

После презентации к Ти-Джею выстроилась длинная очередь студентов, желавших задать вопросы. Я подождала, встала последней, представилась, вручила ему свою визитку и предложила как-нибудь выпить кофе или перекусить вместе в надежде, что моя должность редактора нью-йоркского издательства вызовет у него интерес.

– Давайте прямо сейчас? – отозвался Ти-Джей. – Я ужасно проголодался.

Поев сухих бургеров в ресторане отеля, мы разговаривали, пока заведение не опустело. Ти-Джей засы́пал меня вопросами о своем выступлении и внимательно слушал ответы, живо интересуясь моими соображениями.

– Я выдержу, – пообещал он. – Не стесняйтесь. Будьте беспощадны!

Конечно, он знал, что его доклад был главным событием конференции. Тем не менее я постаралась, потешила его самолюбие. Я уже достаточно долго работала с авторами и знала, насколько они самолюбивы и падки на похвалу, да и сама их прекрасно понимала. Ти-Джей купался в моих комплиментах. Вдоволь насладившись ими, он кивнул в сторону недоеденного мной гамбургера.

– Ты будешь это доедать?

– Угощайся, – предложила я, подвигая к нему тарелку.

Зрелище, как он вгрызается в мой недоеденный бургер, было и вызывающим, и интимным одновременно. Светлая щетина на щеках, авторучка в нагрудном кармане и обкусанные ногти. Конечно, я заметила и обручальное кольцо из кованого золота. Ти-Джей вытер рот, оскалился и спросил, не застряло ли что-нибудь у него в зубах. Должно быть, он с самого начала знал, что меня будет легко соблазнить.

– О боже, что-то я увлекся, – спохватился он.

– Нет, это очаровательно.

– Мне кажется, я могу тебе доверять.

– Конечно, – ответила я. «Ты можешь меня взять».

Понизив голос, Ти-Джей признался, что, возможно, скомпрометировал свое исследование. В его работе использовались «приманки»: переодетые бездомными ассистенты просили у водителей милостыню на перекрестках. Реакция водителей оценивалась по шкале от одного до десяти, от презрения до сочувствия. Ти-Джей знал, что ему самому не следует наряжаться нищим.

– Но я должен был сам побывать в этой роли и ощутить на себе то, что исследую.

Участие в собственном исследовании не одобряется, особенно в социологии: считается, что это может повлиять на объективность умозаключений. Ти-Джей запечатлел людей в их худших проявлениях, демонстрирующих отвращение, или, наоборот, в лучших, выказывающих сочувствие и жалость к своим собратьям-людям.

– Удивительные кадры! Знаю, это безумие, но я должен был это сделать.

– Понимаю, – кивнула я, хотя услышанное противоречило моим представлениям о научной методологии и честности.

Уже тогда, в ресторане гостиницы, когда наша судьба еще не сказала своего слова, Ти-Джей переключил внимание на меня.

– Расскажи мне о себе, Эми Шред, редактор издательства «Роджерс и Роджерс», – попросил он, поглядев в мою визитку.

Что ж, я поведала, что недавно меня повысили в должности до старшего редактора и занимаюсь я тем, что вместе с учеными превращаю их научные труды в популярные книги. Мы смогли произвести впечатление друг на друга: мы оба поднимались по карьерной лестнице так, как делают с двадцати до сорока лет, обоим хотелось что-то себе доказать. Официант положил на стол счет, и мы оба потянулись за ним. Я выхватила чек у Ти-Джея и настояла на том, что плачу я.

– Мне оплатят расходы. А кроме того, я ведь тебя обхаживаю.

– А, так вот в чем дело?

Свет в вестибюле был притушен. Мы поднялись на лифте на этаж Ти-Джея.

– Пришли мне свою работу, – попросила я, протянув руку на прощание.

– Приятно было познакомиться.

Мне хотелось пойти за ним в номер, снять с него очки и одежду, распустить его прекрасные волосы, но я притворилась, что наша встреча носила чисто профессиональный характер. Ти-Джей пообещал прислать рукопись – вот только внесет несколько последних штрихов – и пожелал спокойной ночи. Я рассудила, что так будет лучше, к тому же он все время крутил на пальце свое обручальное кольцо.

Через неделю Ти-Джей прислал текст работы. Тема показалась мне перспективной, и издательство заключило с ним скромный контракт. Обмениваясь черновыми вариантами, мы с Ти-Джеем подготовили текст к публикации. Это были симбиотические отношения с налетом взаимного восхищения. Ему нравилась моя редактура, мне нравились его правки. Наши заметки на полях рукописи становились все более смелыми, с оттенком флирта. Совместными усилиями мы превратили его сухую академическую прозу в книгу для широкой аудитории. Ти-Джей сравнивал меня со сказочным персонажем Румпельштильцхеном, который превращает солому в золото.

– Это все ты, – возражала я. – Золото уже было в тексте.

Почти ежедневно между тремя и четырьмя часами Ти-Джей звонил, чтобы обсудить правки. Мне было слышно, что Фиона о чем-то болтала с ним, прежде чем переадресовать звонок. Это раздражало, но я уже знала, что Ти-Джей любит флиртовать с кем попало. Я видела, как он очаровал сварливую консьержку в отеле «Вестин» и вогнал в краску какую-то старушку, поднеся ей чемодан. На время наших с Ти-Джеем долгих совещаний, когда он читал мне вслух новые страницы, которые называл «свежими новостями», я поплотнее прикрывала дверь.

Я поручала Фионе рутинную работу: читать самотек в «Сборнике научных трудов», оформлять разрешения на выпуск пятитомника по физике. Я никогда не просила ее принести кофейку или договориться за меня о деловой встрече, как делали Кортни и другие редакторы. Я считала себя прекрасным начальником, но впоследствии выяснилось, что Фиона таила на меня обиду, фиксировала каждый мой промах и сплетничала обо мне с другими помощниками. Возможно, она из своей каморки слышала, как я громко смеюсь над шутками Ти-Джея. У меня мелькала мысль, что Фиона пронюхала о моем увлечении им, но оно было слишком велико, и я не обращала на это внимания.

Однажды Ти-Джей пригласил меня к себе в отель «пропустить по рюмочке». Он приехал в Нью-Йорк сделать рекламу своей книге и, как он уверял, волновался перед интервью для NPR[22] и других каналов.

– У тебя же талант, – заверила я и предложила выпить за успех, но Ти-Джею такой тост не понравился.

– Я не суеверный, но не сглазить бы… – И мы выпили за то, чтобы не сглазить. Мы обменивались репликами так же быстро и легко, как волан летает над бадминтонной сеткой. – Останешься на ужин? Не хочется есть в одиночестве. – Не совсем то приглашение, на которое я рассчитывала, но вполне приемлемое.

– Надо подумать…

Мы заказали гамбургеры. Ти-Джей назвал это нашей традицией, хотя мы всего второй раз вместе ужинали. Потом он сообщил, что его жена вегетарианка:

– Приятно бывает поужинать с кем-нибудь плотоядным.

Тут у меня появилось чувство превосходства над его женой, хотя я и понимала, как это нелепо. Ти-Джей начал развлекать меня историями о своих аспирантах: о подхалимах и любителях посплетничать, о «зубрилках» и действительно одаренных. Он рассказал об одном молодом человеке, который практически жил в лаборатории. Тогда я призналась, что и сама так жила и больше всех работала в Институте Цукермана – словно была там первой скрипкой.

– Над чем ты работала?

– Изучала, как работает в мозге реакция «замри».

Ти-Джей, кажется, искренне заинтересовался и спросил, что побудило меня выбрать эту тему. Я рассказала, что в школе надо мной так издевались, что иногда я не могла слова сказать и пошевелиться. А однажды я перекусывала в музыкальной комнате, и вошли какие-то мальчишки. Один из них – он был намного выше остальных, и у него на подбородке и на ногах росли рыжие волосы – отодвинул пюпитры, встал передо мной и расстегнул ширинку. У него и на лобке росли рыжие волосы, а пенис был фиолетовым. Это была моя первая встреча с мужским половым органом, и она привела меня в ужас. Остальные мальчишки что-то орали, поощряя его. Мою нервную систему заполонил кортизол, и я впала в ступор. Парень поднес свой пенис к моему лицу, к самому рту.

– Боже мой, – пробормотал Ти-Джей. – И что было дальше?

– Вошла учительница, и они ушли.

– Сочувствую.

– Да, хорошего мало.

– Искренне сочувствую.

Мы заказали еще по бокалу вина, и Ти-Джей рассказал о своей трехлетней дочери Дейзи, которую уже водили к невропатологу. У нее случались приступы: она кричала и махала руками. Ти-Джей считал, что с возрастом это пройдет, но жена заподозрила аутизм, прочитала все, что смогла найти на эту тему, и решила, что чем раньше начать лечить ребенка, тем лучше.

– Иногда мне кажется, что Элис сама загоняет дочь в аутизм.

Я знала, что сделать человека аутистом невозможно. Потом Ти-Джей рассказал, что его жена ушла с высокооплачиваемой работы консультанта по программному обеспечению и посвящает все свое время Дейзи. Он явно выстраивал нарратив о разладе в браке, выставляя жену невменяемой и одержимой своей дочерью в ущерб всему остальному. Но я все еще не понимала, есть в его истории подтекст или я его выдумала. Переспим мы сегодня или нет? Вопрос оставался открытым. А если да, то как это отразится на наших деловых и личных отношениях?

Лучше бы он не заговаривал о своей дочке. Я была немного подавлена. Хотя, пожалуй, нет: я была совершенно подавлена.

Подошел официант и оставил счет. Я потянулась за ним, но Ти-Джей схватил меня за руку.

– Нет-нет, теперь я заплачу.

– Не говори глупостей, это рабочие расходы, – возразила я.

– Хочешь, поднимемся ко мне? – спросил Ти-Джей, не отпуская мою руку.

Фраза гулким эхом отозвалась в той пустоте, которая была у меня внутри. Решение переспать с женатым мужчиной нужно принимать быстро, иначе ты никогда этого не сделаешь. Я не вспоминала о его жене и дочери, ни когда мы раздевались, ни позже, когда мы смотрели CNN, лежа в постели, и кормили друг друга двадцатидолларовыми мармеладками.

Интервью Ти-Джея вышло на «Шестьдесят минут»[23] и стало одним из самых популярных сюжетов в том сезоне. Видеокадры с водителями (их лица были размыты), к которым обращались с просьбой ряженые «нищие», не оставляли зрителя равнодушным: испытуемые закрывали окна машин и презрительно отворачивались. «Наша национальная эмпатия» – или ее отсутствие – стала темой для газетных заголовков. Наша книга попала в список бестселлеров, а Ти-Джей мгновенно превратился в знаменитость. За считаные недели он стал известен как Тот Парень с Эмпатией. Его останавливали на улице, чтобы взять автограф!

Когда он уезжал в аэропорт, мы не знали, что сказать друг другу. Я не могла понять, начало это или конец отношений. Это были головокружительные дни: мы оба были в восторге от успеха книги, которую Ти-Джей иногда называл «наше чадо». Я старалась не думать об Элис и Дейзи, к которым он возвращался. Когда я ехала домой на автобусе по Мэдисон-авеню, все тело у меня саднило. Я куталась в пальто, у меня были порваны колготки. Заметив, что какая-то женщина уставилась на мою обнаженную кожу, я стала смотреть на нее, пока она не отвернулась. Потом я так же долго не могла оторваться от своего отражения в окне. Я разведена, я состоялась профессионально, я работаю книжным редактором в Нью-Йорке. У меня появился новый любовник, хотя как раз сейчас он возвращается к жене и ребенку.

Через несколько дней Элис позвонила мне на работу и сообщила, что я у Ти-Джея не единственная, «далеко не единственная».

По ее словам, она почувствовала, что у нас не только деловые отношения, и Ти-Джей во всем сознался.

– Он всегда возвращается ко мне, – предупредила она. – Ко мне и Дейзи.

– Простите…

– Мне хотелось, чтобы ты знала: он тебя просто использует.

После звонка Элис я собиралась прекратить личные отношения с Ти-Джеем, но расстаться с ним оказалось труднее, чем я думала. Я начала уверять себя, что я другая, что я занимаю важное место в его жизни. Кроме того, было трудно отделить лично Ти-Джея от общего успеха: меня утвердили в должности ведущего редактора. Влиятельные агенты стали приглашать меня на ланч и предлагать работы своих лучших авторов. Конечно, я знала, что считать себя исключением в общем ряду любовниц – тревожный сигнал.

Следующие несколько месяцев мы встречались на научных конференциях в городах, где Ти-Джей выступал основным докладчиком. Мы играли в семейную пару, ходили по музеям, гуляли в садах. В Сент-Луисе, прогуливаясь по улице с величественными домами, мы увидели перед одним из них табличку «Продается, открытый показ» и решили зайти. Риелтор, решив, что перед ним муж и жена, начал задавать всякие вопросы. Мы придумали себе и нашим вымышленным детям имена, позаимствовав их в анналах науки, а потом смеялись над своей проделкой.

Мы завернули в книжный магазин, и Ти-Джей привел в восторг сотрудников, подписав стопку своих книг, выставленную на столике у входа. Мы поели барбекю в нашем общем гостиничном номере, и во время секса вкус острого соуса еще чувствовался на губах.

В последнюю ночь в Сент-Луисе я проснулась в четыре утра и увидела, что Ти-Джея нет в номере. Что-то мне подсказывало, что он сейчас у молодой продавщицы из книжного магазина. Уж так она восхищалась его книгой, так заботливо придерживала каждый экземпляр, чтобы ему было удобнее ставить автографы. И при этом наклонялась, чтобы из-под миленькой кофточки было видно обширное декольте. «Ах, не могу ли я еще что-нибудь помочь, пока вы гостите в нашем городе?» Она оставила ему свой номер на рекламной закладке. Никаких доказательств у меня не было, но я поменяла билет и улетела из Сент-Луиса в то же утро, до возвращения Ти-Джея. Я не могла смотреть в лицо ни ему, ни себе самой.

Когда я узнала, что он спит и с тележурналисткой, которая брала у него интервью, я отругала себя за глупость. Неужели на работе все обо всем знали? Да, конечно, знали. Уж Фиона об этом позаботилась. Может быть, он и с ней спал. Я видела, что Ти-Джей трус, и знала, что и я такая же. Наша страсть была наигранной, остро́ты – пустыми, секс – хорош тем, что был грубым и разнузданным, но не более того. Значит, в душе я считала, что с меня этого достаточно, это все, чего я заслуживаю.

Я пропускала сеансы с Полом, оправдываясь занятостью и командировками. Я не хотела откровенничать с ним о Ти-Джее, боялась заслужить неодобрение Пола, хотя он никогда не выражал осуждения. В этом не было необходимости; я сама знала, что вела себя неправильно, и сама себя наказывала. Но когда я все-таки явилась на прием, я держалась угрюмо и заносчиво.

– Почему бы тебе уже не высказать свое мнение? – подначивала я его.

Пол только крутил носком ноги в воздухе.

– Выскажись наконец. Хотя я и так про себя все знаю.

– Вот и поделись. Хотелось бы это услышать.

– Я дура! – жалобно говорила я.

Пол молчал. Я закрывала глаза. Последовательность клеток воспроизводилась. Минералы кристаллизовались. Рука Аниты вытирала рот моему отцу. Ти-Джей прижимал мою голову к своему паху на заднем сиденье такси.

– Я не могу! Не получается! – проговорила я, стараясь не расплакаться.

– Ты же делаешь это сейчас. Мы работаем.

Никогда толком не понимала, как работает психотерапия. Всякий раз вспоминаю одну из любимых фраз моей матери: «Если бы люди поменьше занимались работой над собой и побольше своей работой, мир стал бы лучше».

Пол спросил, не возникало ли у меня желание покончить с собой.

– Нет, нет. – Мне было стыдно признаться, что мысль броситься под автобус или прыгнуть с крыши многоэтажного дома приходила мне в голову.

– Я обязан был это спросить, – виновато произнес Пол.

Тут я расплакалась.

– Эми, может быть, тебе стоит приходить почаще?

– Не знаю, может быть…

– Можно подобрать какое-нибудь лекарство.

В то время появился какой-то новый чудодейственный препарат, который даже поместили на обложку журнала «Тайм». Люди, десятилетиями страдавшие от депрессии, внезапно очнулись и почувствовали запах цветов. Я сильно сомневалась в пользе медикаментов, особенно после того, как все попытки вылечить ими Олли потерпели крах. Поэтому я согласилась в это кризисное для меня время встречаться с Полом дважды в неделю.

В конце сеанса я собрала свои вещи и поблагодарила Пола.

– Продолжим в следующий раз, – сказал он в качестве резюме и поощрения.

– С удовольствием, – кивнула я.

Шли дни; я стала относиться к своему прошлому снисходительней, меньше укоряла себя. Не сказать, что мне это много дало, но жить стало легче. Я начала ходить в бассейн. Плыви или тони, Шред, твердила я себе. Я записалась в группу любительниц утреннего плавания – мы здоровались друг с другом в раздевалке, жаловались друг другу на мужчин, заполонивших дорожки, на концентрацию хлора в воде, а когда одевались и шли на работу – на погоду. Через какое-то время я перезнакомилась там со всеми.

Кортни отчаянно добивалась моего прощения и благословения. После нашей ссоры я старалась поменьше встречаться с ней на работе и полгода не отвечала на ее звонки. Я знала, что она страдает от этого бойкота и чувствует себя виноватой из-за Марка; но она пошла на это осознанно, рискуя нашей дружбой. Однажды в столовой я увидела ее за нашим обычным столиком у окна и села рядом. Не раздумывая, просто села за тот же столик – и все.

– Я скучала по тебе, Шредди, – выдохнула Кортни.

Мы на удивление легко вернулись к своим прежним ролям, стали сплетничать о коллегах и жаловаться на авторов.

– Не знаю, хочешь ли ты это слышать, – произнесла Кортни, понизив голос, когда мы приготовились убрать подносы, – но мы собираемся пожениться. В мэрии. Никакой пышной свадьбы, ничего такого.

– Поздравляю.

– Может, мне не стоило говорить на эту тему?

– Нет, все в порядке.

На самом деле это была пытка. Пол высказывал предположение, что я наказываю себя таким образом, но я думала, что стану сильнее, невосприимчивее к боли, заставив себя выслушивать рассказы об их совместной жизни. К тому же Кортни дала Марку то, чего не смогла я: всю себя. Она приходила в вашу жизнь и делала ее лучше. Я знала это по себе, ценила ее помощь и поддержку. Кортни научила меня редакторской работе и больше всех радовалась, когда книги, над которыми я работала, попадали в список бестселлеров или получали награды. Кортни даже удалось сломать лед в отношениях между Марком и его матерью. Она добилась того, что они поговорили по телефону, и теперь мать Марка собиралась к ним на День благодарения.

Кортни организовала встречу и нам с Марком, в надежде, что мы снова сможем стать друзьями. Мы встретились у фонтана Бетесда в Центральном парке. Я пришла с самыми лучшими намерениями, но после нескольких обменов любезностями не удержалась.

– Ты ведь переспал с Кортни, когда мы еще были женаты, верно?

Этот вопрос мгновенно вывел Марка из себя. Помрачнев, он повторил, что до нашего развода между ними ничего не было. Потом напомнил мне, что потратил несколько часов на то, чтобы оформить доверенность на Олли, а я даже не поблагодарила его за услугу. При том, что он сделал это бесплатно. Я не стала отвлекаться на эту отговорку и еще раз спросила:

– А все-таки?

Марк не ответил. Сколько раз я слышала, как он готовил свидетеля к судебному слушанию: говори простыми словами, без эмоций; если чего-то не знаешь, скажи, что не знаешь; отвечай только на заданный вопрос. Люди создают себе большие неприятности, отвечая на вопросы, которые им никто не задавал, наговаривают лишнего от волнения, из чувства вины или по глупости.

– Почему ты не можешь ответить?

– Это было не всерьез, понимаешь?

– Я так и знала! С самого начала не сомневалась! – выпалила я чересчур уверенно, задетая за живое его признанием. – «Было не всерьез» – значит, вы трахались! Я так и знала, так и знала… – повторяла я со смехом.

– Так, на этом все?

– Это в некотором роде идеальный исход. В смысле, она же твоя школьная любовь!

– Тебе смешно?

– То, что мой муж и лучшая подруга спали вместе? Нет, не смешно. Мне просто хотелось знать правду.

– А ты мне говорила правду про Джоша?

– Мы с ним, во всяком случае, не трахались.

– Ты победила, Эми. Ты довольна?

Один из аспирантов Ти-Джея проболтался о его сомнительном личном участии в уличных опросах, и эта информация появилась в научном журнале. В результате проект «Эмпатия» подвергли тщательной проверке, по итогам которой прошел симпозиум, где были поставлены под сомнение итоги всех его исследований. Научное сообщество не было так взбудоражено с тех пор, как Скиннер растил свою дочь в экспериментальном скиннеровском боксе. Когда я в последний раз разговаривала с Ти-Джеем по телефону, он зализывал раны, говоря, что остается верен своей работе. К тому же книга по-прежнему находилась в списке бестселлеров, по ее теме готовился телесериал. Да, академическая репутация была несколько запятнана, самолюбие задето, но не более того.

– Ты же еще гордишься нашим чадом, правда? – спросил Ти-Джей.

Я не ответила.

Он сказал, что скучает по моему синему карандашу и по моим сиськам (этим маленьким совершенным полусферам).

– Сейчас в Ки-Уэсте проходит конференция. Мы можем сходить в дом Хемингуэя, посмотреть на рабочий стол великого человека, его удочки, породистых кошек…

Искушение было очень велико. Мне было очень одиноко. Я отказалась.

16

Я была на работе, когда мне позвонил перепуганный мамин «друг». Так она называла вдовца Сида Готфрида, жившего по соседству. Вскоре после моей свадьбы они сошлись, и со временем их отношения только окрепли. Хотя мама в ответ на мой вопрос, любит ли она Сида, ответила: «Он лучше, чем ничего». Потом добавила, что с ним можно ходить в кино; он хороший партнер по бриджу. Одно было ясно: Сид ее любил. Он души в ней не чаял, открывал перед ней двери, дарил цветы в пятницу вечером. Маме он тоже был небезразличен, хоть она и притворялась равнодушной.

Проводя еженедельную экскурсию в Центре британского искусства, мама вдруг упала. Это случилось перед ее любимой картиной Джорджа Стаббса: черно-белая зебра в густом английском лесу. Я несколько раз присутствовала на этой маминой экскурсии, и мне понравился ее стиль и то, как она четко следует плану. По ее словам, на картине изображена первая зебра, привезенная в Англию из Южной Африки в 1762 году в подарок юной принцессе Шарлотте. «Представьте себе, – восклицала мама, – лошадь в полоску!»

В тот день у мамы внезапно подкосились ноги, она упала на бетонный пол, задев головой угол картины. Из музея ее вынесли на носилках.

В первые дни после падения у мамы почти полностью отсутствовала координация движений. Ее мучила тошнота. В больнице она спала по двенадцать часов в сутки и больше, то приходя в себя, то теряя сознание. Потом у нее стало ухудшаться зрение. Навещая ее в больнице, Сид каждый раз плакал, и мама попросила его не приходить, если он не может держать себя в руках. На МРТ у нее обнаружили опухоль головного мозга, которая, вероятно, и стала причиной падения. Мама решила обратиться в ближайший хоспис. Она не готова была провести остаток жизни, не имея возможности ходить, говорить и сходить в туалет без посторонней помощи. Я позвонила отцу. Он сказал, что это ужасно, но не изъявил желания приехать.

Я переехала в мамину квартиру, чтобы быть к ней поближе. Каждое утро, когда я приезжала в хоспис, у мамы был наготове список поручений – от проверки уровня масла в ее машине до передачи ее одежды в благотворительный фонд. («И не забудь взять квитанцию! За это полагается налоговый вычет!») Когда-то красивый мамин почерк превратился в неразборчивые каракули. Ее наказы я выполняла так старательно, как будто это могло сохранить ей жизнь. По вечерам, перед моим отъездом, она спрашивала об Олли. Я спросила о сестре у папы, но тот уже давно не получал от нее вестей. Нас выручил Хант; он разыскал Олли в Южной Дакоте – та каталась на лошадях.

Она приехала через два дня; на ней были джинсы, ковбойская шляпа и сапоги, от нее слегка пахло сеном. Олли поцеловала мать в щеку и сказала: «Привет, мамочка». Мамочка? Мы никогда ее так не называли. Олли осушила кувшин с водой, стоявший на прикроватном столике, и спросила, где можно умыться.

Мама теперь почти все время пребывала в полубессознательном состоянии. Мы с Олли сидели у ее кровати, смеялись и плакали, играли в джин-рамми и ели роллы из местного буфета. Медсестры, наверное, сочли нас преданными и любящими дочками, и меня это радовало. Во всяком случае, иллюзия была уютной.

Олли оставалась в больнице на ночь. Утром, принося нам с сестрой кофе, я заставала ее спящей в постели рядом с мамой. Раньше мать твердила, что Олли нанесла семье непростительный вред, но в те дни я увидела, как она, стоя на пороге смерти, нуждалась в дочери, и как естественно у Олли получалось утешать ее в этом состоянии. Я боялась даже прикоснуться к маме, а Олли полировала ей ногти, причесывала, вытирала ей рот губкой. Все ли было прощено, вернулось ли к маме в полнолуние ее золотоволосое дитя?

За день до смерти мама жестом попросила нас обеих посидеть с ней. Когда мы были маленькими, она называла нас Клопик Номер Один и Клопик Номер Два и читала нам перед сном разные книжки, каждой свои. Олли любила слушать только про приключения: «Путешествия Гулливера» и «Робинзона Крузо», а мне нравились «Паутина Шарлотты» и «Черная красавица». Но обе соглашались слушать «Большие надежды». Мама изображала Мэгвича в тюрьме так убедительно, что мы кричали и умоляли ее остановиться.

Когда мама похлопала ладонью по постели, Олли, не колеблясь, села рядом.

– Присядь, Зайка, – прошептала мама.

Я присела на краешек кровати и наклонилась. Она коснулась руками наших лиц и прошептала:

– Как бы я хотела, чтобы вы, девочки, вышли замуж.

Олли пообещала, что мы будем заботиться друг о друге.

– Вот этому я была бы очень рада, – улыбнулась мама. – Живите дружно, доченьки.

О том, чтобы жить дружно, вопрос уже много лет не стоял. Мы давно отказались от всяких семейных традиций, типа совместного отмечания праздников, рождественских подарков и поздравлений с днем рождения. Мама когда-то утверждала, что мы с Олли станем лучшими подругами, когда вырастем, и это заявление уже тогда казалось мне несколько самонадеянным. В трудные моменты я задавалась вопросом, кто будет отвечать за Олли, когда наших родителей не станет, и кто заявит права на ее тело, если ее где-нибудь найдут мертвой. Как так получилось, что мы никогда не говорили об этом? Ведь мама любила все планировать заранее. И что толку? Папа когда-то намекал, что я могу на него рассчитывать, если понадобится финансовая помощь в отношении Олли. Что это вообще такое? Разве не Олли должна была заботиться обо мне? Обо мне, маленькой Пышке?

Медсестра сообщила, что мама вот-вот скончается: может быть, день, максимум два. Олли осторожно положила маме на лоб холодный компресс и поцеловала ее. Когда та задремала, Олли много раз повторила, что любит ее. Потом объявила, что ей нужно подышать свежим воздухом и она скоро вернется. Она по нескольку раз в день исчезала из палаты и курила травку на «тропе освобождения» – извилистой асфальтированной дорожке за зданием, по которой пациентов иногда катали в инвалидных колясках. Олли возвращалась пропахшая едким дымом и уверяла меня, что травка целебная. Да мне-то какая разница? На камнях вдоль тропинки были написаны краской слова «Любовь», «Ангел», «Звезды», «Мечта». Однажды я выкатила маму на прогулку; она посмотрела на надписи и сказала: «Какая все это чушь». Теперь мы с медсестрой стояли у маминой кровати, и она спросила, не хочет ли мама позвать раввина или священника. Я чуть не рассмеялась.

– Я думаю, она ждет вашу старшую сестру… Удивительно, как люди могут держаться, дожидаясь самого нужного им человека. – Мне захотелось столкнуть медсестру с лестницы за эти слова. Все еще находясь под действием морфия, мама несколько раз быстро выдохнула, потом после паузы еще несколько раз.

– Позвать ее? – спросила я медсестру, пытаясь подавить страх. Я знала, что маме больше нужна Олли, а мне самой было страшно видеть ее смерть. Она вдруг несколько раз сильно глотнула воздуха, словно собиралась нырнуть под воду, и перестала дышать. Голова и шея запрокинулись назад, а кожа побелела как бумага и стала упругой, как будто мама помолодела на несколько лет. Медсестра положила руку мне на плечо:

– Она ушла.

Я не издала ни единого звука.

Я думала, Олли расстроится, что пропустила «Гранд-финал», как сама мама это иногда называла. Но Олли, вернувшись, произнесла только:

– Ух ты, вау.

На похороны прилетел из Калифорнии Хант. Приехали Марк и Кортни из Вестчестера, куда они переселились после рождения девочек-близнецов. Кортни отказалась от карьеры ради детей, красного «Вольво» и лабрадора. Я понимала, что прийти на похороны – большая любезность с их стороны, но когда увидела вместе бывшую лучшую подругу и бывшего мужа на похоронах моей матери, мне стало немного не по себе. Они оба набрали вес, так что мне было чем утешиться.

Кира пришла, но почти все время разговаривала по телефону. Были три взрослых сына Сида – моя мама называла их Хьюи, Дьюи и Луи. Пришли засвидетельствовать свое сострадание коллеги из музея, мамина маникюрша, парикмахер и несколько водителей с лесопилки. Пришли дамы из маминого бридж-клуба, хотя они уже много лет не собирались. Еще один из маминых афоризмов: «Все тебя любят, когда ты в гробу». У Аниты выявили камень в почках, поэтому они с моим отцом не приехали. Сначала меня это возмутило, но потом я решила, что так лучше.

В часовне похоронного бюро собралось человек тридцать; распорядитель похорон быстро убрал пустые стулья, чтобы комната выглядела полной народа. Олли показала слайды; глядя на мелькающие размытые фотографии из прошлого, нас можно было принять за благополучную семью. И даже счастливую. Там был мой любимый снимок, на котором мы все четверо на Всемирной выставке 1964 года, и мамин шарф был чуть приподнят порывом ветра. Пепел моей матери покоился в красивой урне с вырезанной сбоку еврейской звездой. Сколько раз она говорила, что мы плохие евреи: не ходим в храм, не отмечали бат-мицву[24], празднуем Рождество. Иногда она с чувством повторяла, что все мы будем гореть в аду, и в ее устах это звучало довольно заманчиво.

Мама оставила инструкции касательно похорон: никакой помпы, самая простенькая служба, а потом домашние поминки – чтобы тоже скромно, но со вкусом. Мы наняли женщину-раввина; та попросила нас рассказать что-нибудь о нашей матери; мы сказали, что мама любила искусство, бридж и была отличным поваром. Была ли она хорошей матерью? Конечно, почему бы и нет? Не хуже, чем у людей. Из этого она состряпала вполне сносную поминальную речь. Я поблагодарила всех пришедших и сказала несколько слов от нас с Олли. Рассказала о том, какой смелой была моя мама, поблагодарила ее за то, что она меня направляла и возлагала на меня большие надежды. Потом добавила, что она жила и умерла по своим собственным правилам, хотя это была неправда. Жизнь поставила ей ряд условий, с которыми она не смогла совладать. У меня было еще кое-что записано, но я закончила, не договорив – откуда-то издалека мне послышалась музыка, которую включают, когда финальная речь актера звучит слишком долго. Оливия положила голову на плечо Ханта. Он взял ее за руку.

Для поминок Сид заказал на дом копченую лососину, рогалики, салат из белой рыбы и «бабку». Соседка из того же дома, вдова, которая, как уверяла моя мать, положила глаз на Сида, одолжила нам огромную кофеварку, в которой можно было заварить бесконечное количество горячего кофе, хотя сливки быстро закончились. Мама никогда не упускала таких мелочей. В течение многих месяцев и даже лет после ее смерти я часто смотрела на мир ее глазами, как будто унаследовала ее манеру рассуждать, ее небесное табло с оценками. В такие моменты я больше всего по ней скучала.

Торжественно-угрюмое собрание вскоре переросло в вечеринку. Сид налил всем виски, и люди начали шутить, обсуждая «Сайнфелд», новый популярный сериал «ни о чем». Один из сыновей Сида снова и снова изображал Крамера, входя в комнату с таким видом, словно у него в штанах была песчанка. Марк и Кортни скоро ушли: пора отпустить няню! Я так горячо благодарила их, как будто они избавили мир от голода, и помахала им обеими руками, когда они садились в свой «Вольво».

У входа в дом меня остановила мамина маникюрша.

– Ваша мама была замечательная женщина.

Я кивнула.

– Настоящая леди.

Во время службы я не плакала, но теперь у меня слезы подступили к глазам.

– Как она беспокоилась за вас, девочки…

Мне стало интересно, что же моя мать рассказывала на многочисленных сеансах маникюра этой маленькой русской женщине, у которой были слишком сильно подкрашены глаза. Представив себе, сколько секретов они друг другу доверили, я не смогла сдержать слез. Маникюрша взяла меня за руку; ногти у меня шелушились, как сланец.

После смерти матери я заезжала к Сиду один раз. В одиннадцать утра он был еще в халате, и я хотела зайти потом, но он зазвал меня в квартиру. За кухонным столом сидела та самая женщина, которая одалживала кофейник; она ела датское печенье и листала рекламные проспекты. Мама как в воду глядела. Аниту она проворонила, но потом старалась быть начеку.

Она говорила, что Сид будет востребован, и не возражала. «Некоторые люди не умеют жить одни, – вот как она выразилась. – Они не такие сильные, как мы». Я никогда не считала свою способность жить в одиночестве силой. Это была скорее вынужденная необходимость. Моя мать не хотела признаваться, что после развода у нее был нервный срыв, только медленный, растянутый во времени. Несколько раз я предлагала ей обратиться к психотерапевту, но она отвечала, что насмотрелась психотерапевтов и психиатров, и этого ей хватит до самой смерти. Она решила жить необследованной и не изменила своего решения до конца.

Сид вручил мне поношенную сумку; там лежала папка, в которой я когда-то нашла свой школьный табель. В другой сумке, покрытой тонким слоем пыли, обнаружилась розовая неоновая вывеска пекарни Олли «Тесто». Я взяла и ее. Когда я уходила, Сид спросил, не заберу ли я мамин «Ниссан». Я отказалась; тогда он спросил, не знаю ли я кого-нибудь, кому могла бы пригодиться эта машина.

17

Камера видеонаблюдения зафиксировала этот момент, но изображение было недостаточно четким, чтобы человека можно было опознать: какой-то мужчина пристает к нашему швейцару, толкает его и убегает. Мне показалось, что это Джош. Через несколько месяцев после смерти моей матери мы с ним снова начали общаться. Мне было одиноко, и он приходил с коробкой кексиков; мы подолгу смотрели старые серии «Молодоженов». Мы сходили в галерею Клойстерс в верхнем Манхэттене, и Джош показал мне стеновые гобелены под названием «Охота на единорога». На последнем гобелене единорог пребывал в неволе за деревянным забором. Бросалось в глаза то, что ограда была слишком низкой, чтобы удержать это существо, но оно оставалось в плену, скованное своим мифическим недугом. Выйдя в сад, оформленный в средневековом стиле, мы долго сидели, глядя на Гудзон и Палисейдс[25], и молчали. Нас можно было принять за долго проживших вместе супругов, у которых закончились темы для разговора.

Иногда Джош вел себя странно. Однажды вечером он зашел, мы заказали китайскую еду с доставкой, но он ушел до того, как ее принесли. В другой раз он попросил взаймы сто долларов, а когда я ответила, что у меня нет наличных, попросил снять деньги в банкомате. Схватив пачку двадцаток, Джош тут же убежал, обещав позвонить. Потом он появился у меня на работе, надеясь заинтересовать меня издательской идеей. Он нашел подержанный экземпляр «Сиддхартхи» Гессе, принадлежавший поэту-битнику Аллену Гинзбергу. На страницах осталось множество рисунков Гинзберга, каких-то каракулей и стихотворных строк. Джош хотел опубликовать их в таком виде и попросил помочь. Я не выразила особого энтузиазма, и он тут же сказал: «Ладно, забудь, найду кого-нибудь еще».

Отцу Джоша исполнялось шестьдесят лет, и мать хотела устроить по этому случаю вечеринку-сюрприз. Джош попросил меня взять для него машину напрокат. Я вызвалась сама сесть за руль и поехать с ним на праздник, но Джош сказал, что должен поехать один.

– Есть еще одно незаконченное дело, – объяснил он.

Мне совсем не хотелось, чтобы он ездил с просроченными водительскими правами на машине, арендованной на мое имя, но я уступила его мольбам. Джош вернул машину вовремя, и я уже решила, что опасения были напрасными, но через неделю получила письмо из Транспортного управления Нью-Джерси, в котором сообщалось, что машина проехала пункт сбора возле Атлантик-Сити без оплаты.

Я позвонила Джошу и потребовала объяснений. Да, он ездил в казино и даже не пытался этого отрицать.

– Ты не был на юбилее отца?

– Вот такое я дерьмо.

– Джош…

– Я не могу смотреть ему в глаза.

– Ты издеваешься надо мной?

– Ну, ты же его видела… – протянул он, как будто это все объясняло.

Я решила больше не одалживать ему денег и не пускать к себе ночевать.

– Извини, не могу, – ответила я на его очередную просьбу.

– Как поживает мое солнышко? – Каждое утро мужчина в кофе-фургончике возле моей работы встречал меня широкой улыбкой, с каким бы мрачным видом я ни подходила. – Молоко и один сахар, все верно?

Мне вдруг пришло в голову, что в центре Нью-Йорка есть ровно один человек, который знает, какой кофе я люблю. Чудесно это или трогательно? Я не понимала, как отнестись к этому факту. В одном женском журнале я прочла, что если вас каждый день кто-нибудь приветствует, это укрепляет иммунную систему. А продавец кофе считается?

Я уже направилась на работу, когда из-за фургончика вышел Джош. Он был в грязном плаще, бейсболка надвинута на лицо.

– Джош, какого черта!

– Мне нужны деньги.

– Какого черта ты бродишь вокруг моего дома?

– Прости меня, прости…

– Не смей приходить в мой дом в таком виде. Я там живу.

– Мне правда жаль.

– На что ты подсел?

Он не ответил. Я купила ему чашку кофе и гигантскую глазированную медвежью лапу, и мы пошли в ближайший парк – вообще-то, не парк, а часть квартала, уставленную грязными столиками, плюс несколько деревьев, похожих на перевернутые метлы. Джош с жадностью проглотил выпечку, и его тут же вырвало в мусорное ведро.

– Господи, прости, пожалуйста…

Я поискала салфетку. Из глаз и носа у него потекло, и он утерся рукавом.

– Джош, я не смогу тебе помочь, если ты не расскажешь мне, что происходит.

Под грохот метро и топот пассажиров Джош признался, что употребляет. «Любовь с первого взгляда», как он выразился. Его уволили с работы, друзья перестали с ним общаться. Потом и Эллен его прогнала. Он растерял и распродал все свои вещи и ютился в многоквартирном доме в Ист-Виллидж, пока здание не снесли. Затем он прибился к группе таких же наркоманов в парке Томпкинс-сквер. По ходу своего монолога он часто повторял: «Знаю, это моя вина. Я сам во всем виноват». Потом принялся извиняться за все те случаи, когда вытягивал из меня деньги.

– Да ты пять минут назад просил денег.

Губы у него потрескались, а ботинки были заклеены скотчем, как у клоуна. В мочке уха, где раньше была серьга, виднелся едва заметный след – серьгу он, видимо, заложил. Джош рассказал, что однажды увидел на улице свою сестру. Она его, безусловно, узнала, но даже не остановилась. Джош видел на ее лице отвращение – такое же, как на лицах прохожих. Он хотел окликнуть ее, но боялся, что она отвернется от него и расскажет родителям. Реальность Джоша перемежалась кадрами из детских впечатлений в обратной перемотке: он поднимался вверх по горке, падал вверх по ступенькам. Сегодня утром он проснулся в вестибюле офисного здания на Пятой авеню; Джош лежал там, скорчившись, к нему подошел охранник, пнул его в голень и велел убираться вон.

Он начал задыхаться, но на меня это мало подействовало. Он искал очередную дозу, а не помощь. Возможно, он уже порылся в моей сумочке и забрал бумажник. Потом он перестал плакать, измучившись, как младенец, и вытер лицо салфеткой. Раньше Джош всегда носил отглаженный носовой платок, иногда надевал подтяжки и фетровую шляпу – дань моде прошлых десятилетий. Он называл это куражом. Иногда у него это действительно хорошо получалось, а иногда напоминало игру в переодевание. Джош, глядя в сторону, захлюпал носом и сообщил, что хочет покончить с собой.

Через несколько дней после всех необходимых приготовлений мы с Джошем отправились в реабилитационный центр в Пенсильвании. По дороге мы обвенчались в церкви размером с туалет и благоухавшей примерно так же. Это стоило сто долларов: пятьдесят взяли за свидетельство о браке и пятьдесят за церемонию, которую провел парнишка в футболке с принтом группы «Мотли Крю» и белой атласной жилетке. У Джоша началась ломка, и он едва держался на ногах. Вернувшись в машину, он забрался на заднее сиденье, сблевал в пакет из-под бургеров, оставшийся после нашего последнего перекуса, и задремал – до следующего приступа.

Я знала, что затея эта рискованная и может плохо кончиться, но у Джоша не было страховки; женитьба была единственным способом ее заполучить. Вечером накануне отъезда Джош настоял, что надо купить сэндвичи с сыром на гриле и пару молочных коктейлей в закусочной возле моего дома. Я хотела сходить за едой, но Джош заверил, что он сам это сделает. Потом он вспомнил, что за это нужно платить, а у него нет денег. Я достала из бумажника несколько купюр. Я видела, как он смотрит на них. Джош поклялся, что ему можно доверять. Пока он ходил, я была уверена, что он сейчас купит наркотиков и не вернется. Я была готова к тому, что больше никогда его не увижу.

Джош вернулся, допивая мой коктейль – свой он уже прикончил. Он не мог есть твердую пищу. Потом он попросился в ванную; оттуда раздался звук льющейся из душа воды. Съев свой сэндвич с сыром, я уставилась на полку с книгами, которые редактировала. Взяла книгу Ти-Джея и прочитала: «Посвящается Элис и Дейзи». Джош вышел из душа с полотенцем на поясе и похвалил напор в душе. Он был ужасно худым. Большую часть волос на груди он выщипал, оставив лишь редкие пучки на нижней части впалой грудной клетки.

Незадолго до этого вышла биография Брандо с психоанализом актера. Джош лег на диван и снова начал ассоциировать себя с Брандо: в еде, выпивке, сексе, наркотиках, актерской игре. Я предложила ему организовать персональное шоу под названием «Брандо на диване». Мы пофантазировали об аренде небольшого кинотеатра. Представляли, как расклеим афиши: пройдемся ночью по всему Сохо и Трайбеке с ведрами клея и толстыми кистями в руках. Мы оба знали, что ничего из этого не получится. Просто озвучили мечту.

Окончательно обессилев, Джош вытянулся на диване и уснул. Тело у него было в синяках, руки словно шипами исцарапаны. Он повернулся на бок, и я увидела у него на спине что-то похожее на ряд белых атласных пуговиц на свадебном платье: так выпирали позвонки.

По дороге в реабилитационный центр Джош примерно каждые сорок минут отпрашивался в туалет. Я не знала, что он занюхивал порошок в сырых придорожных туалетах по всей автостраде, и лишь впоследствии поняла, что накануне вечером он сделал то же самое в моей ванной, заглушая звуки плеском воды. Каждый раз он потом садился обратно в машину, надевал темные очки и включал радио или говорил без умолку, подражая голосу Брандо, а затем отключался. Когда мы проезжали через Уилкс-Барре, он отыскал радиостанцию, передававшую рок-музыку. Джош опустил стекло, выставил голову на ветер и прокричал припев:

– «А я все еще не нашел того, что искал». Спой со мной!

Я молча смотрела на дорогу.

– Какая ты скучная.

– Ты издеваешься?

– Может быть, это твой последний шанс! – Джош закрыл глаза и начал пританцовывать, сидя на месте, и в конце концов я неохотно присоединилась. Он одарил меня широчайшей улыбкой. Таким и запомнился. Вскоре после этого он снова отключился. Он сидел, привалившись головой к окну, волосы у него слиплись в нечто похожее на панцирь жука.

Во время приемного собеседования в реабилитационном центре Джош задремал. Сотрудница, явно видевшая такое миллион раз, ткнула его ручкой в плечо, потом махнула рукой и стала спрашивать меня, жену. История болезни и лечения, образование, состояние психического здоровья? Алкоголь, злоупотребление психоактивными веществами, попытки самоубийства? Все это я придумывала на ходу. Смутил меня только один вопрос: как долго мы были женаты? Эм-м, три с половиной часа. Сотрудница так и записала. Я поняла, что мы были далеко не первой парой, придумавшей такую схему. Она обыскала сумку Джоша, изъяла несколько пакетиков с наркотиками и бросила их в пакет с надписью «Вещества».

– Забавно, обычно перед приездом сюда они приканчивают все запасы.

Она сообщила, что Джоша осмотрят. Через неделю-две его можно будет навестить.

– Сначала ему нужно пройти детоксикацию, – пояснила она, подмигнув. Я не поняла, в чем юмор; что у нас с ней за общий секрет? Затем сотрудница добавила, что у них проводятся недельные групповые занятия – если я захочу принять в них участие.

– У меня работа… в городе…

– Это не обязательно, но обычно помогает и вам, и наркоману.

Упомянув о собраниях группы анонимных наркоманов, она положила передо мной брошюру: «Больше не созависимы». Потом сотрудница выразила сожаление, что не может оставить нас наедине. Джоша сейчас отведут на осмотр полостей тела.

– Такие правила, не я их устанавливаю, – добавила она.

Почему люди, которые не устанавливают правил, получают такое извращенное удовольствие от их выполнения? Когда санитар уводил Джоша, у меня появилось чувство, что его ведут в газовую камеру. Джош в ужасе оглянулся, его лицо выражало абсолютную растерянность. Я отвела взгляд, чувствуя себя его палачом.

– Еще один бланк, – подала голос женщина, протягивая мне ярко-желтый лист бумаги. Им нужно было знать, кому позвонить в случае чрезвычайной ситуации.

Я наполнила ванну теплой водой и добавила английскую соль. После восьмичасовой поездки туда и обратно у меня болела спина. Глядя на осыпающийся цемент вокруг ванны, я дала себе слово подыскать новую квартиру. Я шарахалась от швейцара, ненавидела тонированное зеркало в лифте, вечный запах чужой стряпни в коридоре. А еще – воспоминания о Марке, счастливые и нет.

Не в силах заснуть, я подняла трубку, чтобы позвонить матери, и вспомнила, что она умерла. Такое часто со мной случалось. Я привыкла звонить ей по утрам, пока на работе еще никого не было, или в конце рабочего дня, когда она смотрела вечерние новости по телевизору. Теперь я просто смотрела на телефон. Я бы все отдала, чтобы услышать ее рассеянное: «Привет, Пышка», – значит, она разгадывает кроссворд. Иногда, стоя в очереди в банке или супермаркете, я впадала в небольшой транс и не двигалась вместе со всеми. Сзади меня легонько похлопывали по плечу, словно будя лунатика.

Я взяла сумку, которую отдал мне Сид, и пролистала вкладки в папке. За табелями успеваемости Олли был спрятан файл из Этого Учреждения, с ее именем и номером истории болезни на загибающейся по краям наклейке. Страницы покоробились и отвердели, как будто пережили кораблекрушение. В самом низу на первом листе значилась дата выписки Олли, печать и подпись доктора Саймона: его витиеватый росчерк занимал половину страницы. Просмотрев кучу бланков и заявлений об отказе от ответственности, я наткнулась на страницу, озаглавленную «Психиатрическая экспертиза»:

Пациентка не считается с авторитетами.

Пациентка настроена оппозиционно/ вызывающе.

Пациентка считает себя исключительной; правила ее не касаются.

У пациентки отсутствует способность к самоанализу.

Пациентка демонстрирует импульсивное, рискованное поведение.

Пациентка проявляет враждебность и вспышки сильного гнева.

Пациентка стремится доминировать во всех ситуациях и над всеми.

У пациентки отсутствуют угрызения совести.

Там были перечислены лекарства, которые доктор Саймон прописал за время ее пребывания в клинике: стабилизаторы настроения, антидепрессанты, успокаивающие и антипсихотические препараты. Названия их напоминали элементы периодической таблицы Менделеева. Как только щупальца активного ингредиента достигали мозга Олли, она отвергала лекарство. Когда ничего не помогло, доктор Саймон назвал ее «резистентной к лечению». Диагноз: пограничное расстройство личности.

Далее следовали подробные записи доктора Люси. Он виделся с Оливией три раза в неделю на пятидесятиминутных сеансах. Он наверняка знал, что она в него влюблена, но записи были выдержаны в холодном медицинском ключе: перенос, проекция. Олли то открыто заигрывала с доктором Люси, то бравировала своей властью над другими пациентам, представая в своих рассказах этакой главой мафии, которую все боятся и выполняют ее приказы. Она ненавидела «доктора С.» и называла его фашистом, педофилом, безвольным придурком и властолюбцем. Социальные работницы, одетые в сабо, вельветовые юбки, с часами «Свотч» на руке – «жалкие подобия людей». А санитаров Олли любила, особенно Джимми, который всегда держал для нее наготове зажигалку. Это были «ее люди».

Доктор Люси пытался вывести Олли на разговор о ее детстве, о наших родителях, но та отделалась общими фразами: отца она любит, мать терпеть не может. Про меня было сказано, что я ее раздражаю, но слушаюсь. Далее доктор Люси описывал язык тела Олли, ее внешний вид и поведение.

Пациентка носит вызывающую одежду.

Пациентка проявляет романтические чувства к практикующему врачу.

Пациентка флиртует с практикующим врачом.

Пациентка хвастается своими сексуальными достижениями.

Пациентка пытается выведать информацию о личной жизни практикующего врача.

Перенос пациентки выражается в романтических/ сексуальных выражениях.

Пациентка предлагает практикующему врачу заняться сексом.

Пациентка имитирует мастурбацию.

«Ай-ай, Оливия!»

Врач отмечал перепады настроения у пациентки: она часто вела себя оживленно, но иногда бывала подавленной. Вопреки оценке доктора Саймона, доктор Люси диагностировал у Олли биполярный синдром I типа. Еще он назвал ее «быстроцикличной». В отличие от людей, страдающих длительными периодами мании и депрессии, взлеты и падения у Олли могли длиться месяцы, недели или даже час-два. Поэтому, как он отмечал, пациентке трудно поставить диагноз и еще труднее лечить.

Подводя итог, доктор Люси охарактеризовал мою сестру как веселую, наблюдательную, сообразительную и умную. Он выразил мнение, что при постоянном лечении и приеме препарата, стабилизирующего настроение, она сможет вести полноценную жизнь.

Интересно, подумала я, как сложилась бы жизнь Олли, если бы она последовала рекомендациям доктора Люси и принимала лекарства столько, сколько требуется, чтобы они подействовали, нормализовали ей химический состав крови и настроение? Или это была очередная химера, за которой мы бы безуспешно гнались? И кто может поручиться, что Олли не считала свою жизнь полноценной? Можно сказать, что она жила по своим собственным правилам, а можно счесть ее психически больной женщиной, которая продолжает танцевать на опустевшем танцполе, при выключенном свете, под музыку, которую слышит она одна.

Моя посуду вечером в ванной, я увидела за унитазом мышь и подпрыгнула от испуга. Сколько мышей я убила в лаборатории? Я представила, как ванная комната наполняется плотоядными мышами – целая армия с намерением убить меня. Я залезла на унитаз и пожалела, что рядом нет Марка; некому было меня спасти. Мышь не шевелилась. При ближайшем рассмотрении это оказался маленький коричневый пакетик с наркотиком. Я спустила его в унитаз. Мне все еще не верилось, что Джош, мой первый настоящий друг, зашел так далеко.

На следующее утро меня разбудил звонок начальницы. Я проспала редакционное совещание, и она решила проверить, все ли у меня в порядке.

– Ты ведь никогда не пропускаешь, я беспокоюсь. – Она предложила мне взять выходной.

Архивные документы были с вечера разбросаны по кровати. Там же лежали школьные фотографии Олли, похожие на карты Таро, лишенные сокровенного смысла. Я забыла выключить вывеску «Тесто». В дневном свете ярко-розовый неон едва мерцал.

Я решила позавтракать в «Кухне Сарабет». Официантка прощебетала:

– К вам кто-нибудь присоединится? Я не могу усадить вас, пока вся ваша компания не соберется.

– Я одна, – тихо ответила я.

Я съела вафлю размером с теннисную ракетку; в каждой из ее четвертей был свой вид сиропа. Не успела я закончить, как официантка любезно попросила меня побыстрей освободить столик.

– Очередь просто с ума сходит, – добавила она, пристраивая счет между сахарницей и миниатюрной сливочницей.

Я достала из сумки рукопись, начала читать и попросила принести еще кофе. Мы с официанткой скрестили взгляды. Жизнь вдвоем имеет свои привилегии, а одиночество вызывает домыслы и жалость. Некоторые люди в очереди сердито косились на меня, другие бдительно охраняли свое место. Нью-Йорк – площадка дарвиновской борьбы за все подряд, от парковочных мест и бронирования столиков до угловых офисов и недвижимости. Мне хотелось просидеть за своим столиком до самого закрытия, когда уборщики начинают мыть пол. Наливая кофе, официантка смотрела на меня взглядом, полным укоризны, как родитель на нашалившего ребенка. А я подумала, что она тоже, наверное, тратит все чаевые на курсы актерского мастерства и танцев, но не попадет на Бродвей даже хористкой. Этот город сольет ее в унитаз, как и всех прочих, явившихся сюда за славой. Я-то переехала в Нью-Йорк по причине его полной анонимности. Но независимо от ваших желаний, это город сливов и лифтов.

В поезде D в сторону Кони-Айленда я уступила место беременной женщине с маленьким ребенком и всю дорогу наблюдала, как пассажирка в дубленке делает макияж, словно стоит перед зеркалом в ванной. Джош любил парк развлечений и пляж, обожал поредевшую, но преданную своему делу группу чудаков из знаменитой интермедии, русских старушек, которые неторопливо прогуливались под ручку по набережной. Джош хватал меня за руку и начинал с русским акцентом рассказывать о Пастернаке и Пушкине. Мы ходили на Брайтон-Бич есть пироги и борщ. Сегодня набережная была пуста, в холодном ноябрьском воздухе кружили и кричали чайки. Я долго смотрела на выбеленные доски набережной, закрытые киоски, каркас Циклона[26] вдалеке.

На следующий день каморка Фионы пустовала, а меня пригласили в отдел по работе с персоналом. В приемной я чувствовала себя так, словно меня вызвали к директору школы – только стопка брошюр о пенсионном обеспечении нарушала впечатление. Когда директор по персоналу Деннис Боумен, поблескивая лысиной, открыл дверь, его лицо расплылось в широкой фальшивой улыбке.

– А, Эми, заходи!

Я села на стул, а он непринужденно оперся задом на свой стол.

– Как ты, наверное, успела понять, Фиона покинула свой пост.

– Что случилось? С ней все в порядке?

Деннис прикрыл дверь, мгновенно повысив ставки. Я терялась в догадках, что же случилось с Фионой. Затем он уселся и постучал костяшками пальцев друг о друга.

– Она написала жалобу.

– Что?

– Она заявила, что не может с тобой работать.

– Что? Почему? – Я молилась небесам, чтобы не всплыла история с Ти-Джеем.

– Она утверждает, что ты обращалась с ней грубо и пренебрежительно.

Я закашлялась, подавившись смехом.

– Вообще-то, у нее длинный список претензий.

– В самом деле? – У меня внутри все горело, то ли от смущения, то ли от гнева.

– Она пожаловалась, что ты не подключала ее к участию в своих проектах, почти не общалась с ней и избегала встречаться с ней взглядом.

– Простите, что? – К чему он клонит?

– Пожалуйста, не надо оправдываться, – сказал Деннис, мгновенно поставив меня в положение виноватой.

– Вы, наверное, шутите?

– Я понимаю, тебе тяжело это слушать. – Ему-то, конечно, беседа доставляла наслаждение.

– Извините, – пробормотала я.

– Фиона утверждает, что, когда умерла твоя мать, она одна справлялась со всей работой, но ты не оценила ее усилий.

– Она использует смерть моей матери. Шикарно.

Это правда, что за время месячного отпуска, который я взяла, чтобы напоследок побыть с мамой, я подзапустила все свои проекты. Фиона поддерживала их на плаву, ходила за меня на встречи и присылала мне подробные протоколы. Она отредактировала несколько глав рукописи и, не спросив у меня разрешения, отправила их автору. Я не знала, похвалить ее за проявленную инициативу или сделать выговор за то, что она присвоила мою работу. В итоге я наказала ее своей сухостью.

– Эми, позволь мне закончить, – вздохнул Деннис. – Она сказала, что ты злая.

Из всех обвинений это задело меня больше всего. Я знала, что не смогу оправдать свои действия. Я была злой, холодной и скрытной.

– Мы сейчас рассматриваем кандидатуру нового ассистента, но этот эпизод останется в твоем личном деле. Тебе повезло, что она не захотела давать ему ход.

Давать ход? Личное дело? У меня всегда была безупречная деловая репутация.

– Я советую тебе посетить несколько занятий с нашим консультантом по работе с персоналом.

– Я отказываюсь.

– Это не обязательно, – произнес Деннис, медленно моргая.

– Мне не нужна консультация.

– Это корпоративный протокол, когда подается официальная жалоба.

Я встала, чтобы уйти; рубашка на спине взмокла от пота.

– Ты важный член нашей команды, – процитировал Деннис фальшивую фразу из руководства по работе с персоналом, сопроводив ее более личным, но не менее елейным замечанием: – И еще, Эми, я сожалею о твоей утрате.

Телефон зазвонил субботним утром, когда я сидела на диване и разгадывала кроссворд. Я успела пристраститься к этому занятию и чувствовала себя ближе к маме, когда писала карандашом ответы в клеточках. Звонивший представился сотрудником по работе с пациентами. Он произнес официальным тоном и глубоким, ровным голосом телеведущего заученный текст, смысл которого сводился к тому, что мой муж умер сегодня рано утром. Мой муж? Марк? Мужчина продолжал что-то говорить, но его голос стал похож на поток белого шума – неразборчивых звуковых колебаний разной частоты.

– Мэм, вы на связи?

«Нет».

– Это Эми Шред?

«Нет».

– Мэм… С вами рядом есть кто-нибудь?

«Перестаньте называть меня «мэм», пожалуйста!»

Мужчина добавил, что до проведения расследования и вскрытия он не имеет права разглашать причину смерти. Но согласно контракту он должен известить меня о вывозе тела, возможностях и ответственности в течение первых тридцати дней. Только тогда я поняла, что речь идет о Джоше. С подоконника сорвалась стая голубей, рассыпалась, затем исчезла в небе.

Я позвонила родителям Джоша. Не мое дело – организовывать вывоз, хоронить или кремировать его тело. Он больше не был моим. Он принадлежал им. Его мама пригласила меня на похороны, я ответила, что буду, но не поехала. Мне не хотелось встречаться с отцом Джоша, использовавшим любую возможность, чтобы унизить сына. Был ли он наконец доволен? Мать Джоша прислала мне сообщение – поблагодарила за дружбу и пригласила посетить могилу и пообедать у них дома. Вскрытие показало наличие в теле Джоша следов разных наркотических веществ. Судя по всему, нигде наркотики не присутствуют в таком изобилии и доступности, как в реабилитационных центрах нашей страны.

За все время пребывания Джоша в этом центре я успела навестить его один раз, в выходной. Мне показалось, что он шел на поправку. Теперь я поняла, что он разыгрывал передо мной очередной спектакль, веселил. Он называл меня «жена» и «женщина» и все время спрашивал, дождусь ли я его возвращения, словно уходил на войну. Мы приняли участие в групповом семейном занятии, похожем на те, что проводились с Олли в Этом Учреждении. Одни и те же идеи и стандартные фразы: принятие себя, терпение, забота о себе, беспощадная честность. Я еле выдержала все эти горестные истории чужих семей, а Джош в это время спал. В сторонке одна из социальных работниц раскладывала на подносе выпечку, а закончив, слизнула с пальцев глазурь.

Часы посещения заканчивались, и мы с Джошем уселись за один из столиков, стоявших по периметру территории. Белая кора берез отслаивалась и скручивалась, как древние свитки. А птичий помет на столике напомнил мне о нашей несостоявшейся семейной поездке в Вашингтон и о пандах, которых мне так и не удалось увидеть. Джош пообещал сводить меня в зоопарк. Я знала, что этому не суждено сбыться, как и всем остальным нашим фантазиям, но это не имело значения. Джош крепко обнял меня, прижал к груди так сильно, что мне стало трудно дышать.

Раздался громкий звонок.

– Народ, пять минут! – крикнул кто-то.

Мне представилось: Джош выходит на сцену. Он в гриме и костюме: в цилиндре и во фраке. Все, что должно было произойти, уже произошло. Его нашел луч прожектора. Джош постучал тростью: пять, шесть, семь, восемь.

– У тебя все получится, – проговорила я, заливаясь слезами.

– Буду как новенький, – заверил он и прижался своим лбом к моему. Мы в последний раз соединились, как сиамские близнецы.

Пары и семьи медленно и тяжело, как стадо слонов, двигались к парковке. Мы обнялись в последний раз.

– Я люблю тебя, Шред.

– Я тоже тебя люблю.

Прозвенел последний звонок, и я побрела вверх по заросшему травой склону в сторону парковки.

18

Олли не знала о своей беременности. К контрацептивам она относилась так же легкомысленно, как и ко всему остальному в жизни. Кроме того, у нее часто подолгу не было месячных, поэтому она до середины срока ни о чем не подозревала. Когда выяснилось, что ребенка придется оставить, Олли неожиданно явилась к нашему папе, одетая в дизайнерские джинсы и розовые угги, как будто приехала домой на каникулы. Папа спросил, не Хант ли отец ребенка.

– Не знаю, – ответила Олли.

– Где сейчас Хант? – уточнил он.

– Где всегда.

Папа, как обычно, принял Олли, не ставя никаких условий, и новых вопросов не задавал.

– Ты ее поощряешь, – заявила ему Анита, используя новое словечко о зависимости, просочившееся в массовое употребление.

– А что, я должен от нее поощрения требовать?

Несмотря на собственные призывы не терять голову от любви, Анита тоже быстро попала под чары Олли. Из молочного магазина она возвращалась с погремушкой или игрушкой для будущего малыша. Папу она начала называть «деда», а себя в третьем лице – «Нони»[27]. Через свою знакомую Анита устроила Олли на работу в «Сочный мир» и нашла для нее небольшую симпатичную квартиру на берегу моря с отдельной детской комнатой, для которой купила детскую кроватку и пеленальный столик, а на одной из стен нарисовала фреску с эльфами и феями. Папа с радостью подписывал чеки. По его словам, Олли тоже привязалась к Аните за это время и была благодарна за все, что та для нее сделала.

Мы все надеялись, что ребенок от Ханта. Он никогда не переставал любить Олли. Он снял фильм по мотивам комикса, который Олли нашла на блошином рынке. Фильм стал хитом на инди-фестивалях, собрал несколько призов, положил начало карьере молодого эксцентричного режиссера и ранее неизвестной актрисы с бритой головой и скрипучим голосом. Хант много раз просил Олли выйти за него замуж. После успеха этого фильма он повторил свою просьбу, преклонив колено и подарив кольцо. Ведь их успех доказывает, что они – замечательная команда, разве нет? В ответ Олли посоветовала Ханту жениться на обычной девушке и завести нормальную семью. А про нее, Олли, забыть, потому что она такой никогда не станет. На следующий день она исчезла, и больше полугода Хант о ней ничего не слышал.

Я прилетела в Калифорнию для деловой встречи с одним из авторов, но на самом деле – чтобы повидаться с Хантом. Я связалась с ним вопреки желанию сестры; Олли не хотела, чтобы он узнал о ребенке, который должен был родиться через два месяца. Хант заехал за мной в гостиницу и отвез на берег океана. День клонился к вечеру, было пасмурно. На пляже мы увидели только несколько рыбаков, сидевших возле воткнутых в песок удочек, и мужчину с собакой. Мужчина бросал в воду мяч, а собака после яростной схватки с волнами приносила его обратно.

Шагая по кромке прибоя, Хант рассказал, что после отказа Олли он сделал ряд импульсивных решений с разрушительными последствиями. Сначала он начал встречаться с восходящей звездой киноиндустрии, агентом кино и телевидения Айви Кросс. Через полтора месяца после начала отношений они поехали в Лас-Вегас. Еще двое суток бурного отдыха, секса и прочих совместных радостей – и они, подобно многим до них, отправились в Бюро выдачи брачных разрешений округа Кларк, а затем в Часовню любви.

Айви хотела домик с тремя спальнями, построенный в сороковых годах на двух акрах элитной недвижимости в Малибу.

– Риелтор наплел ей, что там жил Спенсер Трейси, когда снимался в «Отце невесты», – хмуро рассказывал Хант. – Здесь вам такого наговорят…

Вернувшись к машине, мы смотрели на расплывшееся в тумане закатное солнце. Свой дом в Западном Голливуде Хант не стал продавать, убедив Айви, что время не самое подходящее, инвестиции лучше держать в недвижимости. Конечно, настоящей причиной была Олли; Ханта пугала мысль, что она может вернуться в этот дом и обнаружить, что там живут другие люди. Айви хотела жить семьей, Хант просил не торопиться.

– Потом я удрал. Уехал в Прагу. Под предлогом, что нужен одному из моих инди-режиссеров на съемочной площадке. Полная чушь. Я просто смотрел телик ночи напролет и пил водку, в темноте и в полном одиночестве. Гордиться тут, конечно, нечем.

Через пару месяцев съемки закончились, Хант вернулся домой и услышал от Айви, что она влюбилась в одного из своих клиентов-актеров.

– А этот тип никого, кроме себя, любить не способен! – горько рассмеялся Хант и добавил, что его собственный роман с Айви следовало закончить там же, в Вегасе. То была отчаянная и напрасная попытка заключить брак между двумя людьми, которые на бумаге были явно лучше, чем в реальной жизни.

– Знакомо, – вставила я.

– А я ведь еще злился на Олли.

Вот тут я и сказала Ханту про ребенка. По его лицу было видно, что он мысленно отсчитывает месяцы.

– Это мой ребенок?

– Не знаю. Тебе видней.

Все в «Сочном мире» любили Олли. Папа и Анита нередко заглядывали туда, с удовольствием отстаивали в очереди, глядя, как Олли отжимает соки, протирает прилавок, перешучивается с покупателями. Многие спрашивали, когда родится ребенок и кто, мальчик или девочка. Олли не интересовалась полом будущего ребенка. А придумала ли она имя на тот или иной случай? Да имен полно, отвечала Олли и выдавала очередью названия соков: Манго, Папайя, Морковь, Свекла… Покупатели веселились. Через месяц после поступления на работу Олли повысили до должности помощника менеджера. У нее было два комплекта ключей: один от магазина, другой от кассы.

Папа очень гордился этим фактом. Я спрашивала, не беспокоит ли его то, что у Олли есть ключи и доступ к кассе; он попросил меня держать свой негатив при себе. Отец был уверен, что жизнь дочери налаживается, и радовался, что скоро станет дедушкой. В конце концов, сказал он, что мы оставляем после себя на свете, кроме этих маленьких человечков с нашей ДНК?

– А как же те семьдесят тысяч, которые она у тебя украла?

– Не волнуйся, ты получишь свою долю.

– Да я не об этом.

* * *

Олли стала ходить с Анитой на занятия по подготовке к родам, хотя считала их пустой тратой времени. «Ну ради меня!» – просила Анита. Естественные роды мою сестру не интересовали; несмотря на все свое бесстрашие, она боялась боли и хотела сделать кесарево сечение. Мадонна же делала кесарево. И многие актрисы делают.

Анита хотела купить ей одежду для беременных, но Олли вместо этого купила в армейском магазине мужские штаны и ходила в них до конца беременности. Аните нравилось возить Олли на медосмотры. «Ее все это волнует больше, чем меня», – смеялась та. Изменения, которые беременность производит с телом, доставляли Олли страдания. Темные, увеличенные соски. Линия, пролегшая от пупка к лобку. Пупок, который стал выпирать узлом наружу, вызывал у нее отвращение.

За неделю до родов я прилетела во Флориду; Олли просила меня присутствовать при этом. Она была благодарна Аните за все, что та сделала, но в родильном зале хотела видеть меня. Я надеялась, что Олли выберет меня, но когда она позвала, что-то во мне воспротивилось. Сестрица проигнорила мой выпускной, мое окончание университета, пропустила мою свадьбу – да и развод, если уж на то пошло. Мне не нравилось, что папа считал ее залет даром божьим. Она всего лишь позанималась сексом с каким-то парнем. Может быть, даже с незнакомым, в поезде или в самолете. Я уже хотела отказаться от поездки. Я была в таком смятении, что позвонила Полу в перерыве между нашими обычными сеансами, чего раньше никогда не делала.

Пол спросил, что удерживает меня от этого.

– Инстинкт самосохранения! И… я ничего не понимаю в родах!

Выслушав меня, молчун Пол, крайне редко дававший советы, велел как можно скорее брать билет на самолет.

– Почему это?

– Ты пожалеешь, если не полетишь.

– Вот мы и дома! – Анита и Олли вошли в дом с пакетами, полными товаров для новорожденных. Я прилетела так рано, что они меня еще не ждали. Олли глядела на меня, стоя в дверях: футболка с надписью «Сочный мир» на огромном животе, тридцать восьмая неделя беременности во всей красе.

– Молчи, сама знаю.

– Что? – растерялась я.

– Я гиппопотам.

Когда Аниты не было рядом, мы с Олли сплетничали о ней. Анита вгоняет отца в инфантильность, красит волосы в слишком темный цвет, и что это за имя такое – Нони?

– Ты знаешь, что она потеряла ребенка? – вдруг задала вопрос Олли.

Как-то раз, отвозя ее домой с курсов, Анита рассказала, что уже была замужем. Она держала это в секрете от нашего отца. Анита забеременела, когда училась в колледже, и ее родители заставили молодого человека жениться на ней. Ребенок родился мертвым, а ее муж, с которым она прожила шесть месяцев, перестал ночевать дома. Анита думала, что он ушел к другой женщине, но потом выяснилось, что он вернулся к маме. Анита впала в депрессию – как она выразилась, «послеродовую депрессию без ребенка». Брак был расторгнут. Она восстановилась, получила диплом дизайнера в Университете Цинциннати и, работая у местного архитектора, случайно познакомилась с нашим отцом на дизайнерской выставке в Бостоне.

* * *

Олли не находила себе места. То ли у нее отошли воды, то ли она описалась, кто знает. Мы смотрели кино у нее дома, как вдруг она начала ходить кругами и повторять:

– Я не смогу. Я не смогу. Я не смогу…

Когда мы приехали в больницу, у нее уже было раскрытие девять сантиметров, слишком поздно для эпидуральной анестезии. Олли попросила сделать кесарево сечение.

– Ты готова родить, любовь моя, – весело ответил врач, потом повернулся ко мне: – А ты готова?

Когда тело Олли содрогнулось от очередной схватки, она вскрикнула.

– Я не смогу этого сделать. Я не смогу.

До этого Олли уже попросила меня быть опекуном ребенка, если с ней что-нибудь случится. Она знала, что эту роль охотно выполнила бы Анита, но считала, что это лучше поручить мне. А еще она хотела, чтобы у ребенка были мозги, как у меня. Она даже попросила прощения за то, что взяла мои деньги и уехала из Нью-Йорка, не попрощавшись.

– Деньги меня не волнуют, – только и смогла я ответить. Не случайно Олли в детстве дразнила меня «тормозом». Теперь она уверяла, что мать из нее не получится, что материнский инстинкт у нее напрочь отсутствует. Она боялась, что, если ребенок заплачет посреди ночи, она этого не услышит, или забудет его в универмаге, или закроет в машине жарким августовским днем. Она не доверяла себе.

А с чего бы ей доверять себе? Я понятия не имела, что ей сказать. Она шла по жизни, оставляя за собой след боли, и все из-за своего беспокойного, лихорадочного, грозного ума. Жить свободной или как? – Жить, как все мы, жить, как я? Перед Олли, казалось, открываются безграничные возможности: гряда сверкающих облаков на фоне идеально голубого неба, вдали трепещет туго натянутая лента. Всякий раз, когда Олли пересекала финишную черту, папа говорил: «Твоя сестра – победительница!»

Показалась макушка ребенка, и врач скомандовал:

– Ну же, тужься!

Олли закрыла глаза, ее тело превратилось в сплошной мускул, на шее напряглись сухожилия. Моя сестра – спортсменка. Мягкий гравий под ногами, восторженные крики толпы с трибун. Она схватила меня за руку и напряглась снова. Я знала, что должна подбодрить ее, сказать: «У тебя отлично получается» и «Давай, еще чуть-чуть», но меня опять заклинило. Врач приказал Олли еще разок поднатужиться. Изнемогая от боли и напряжения, она откинулась на подушки и заплакала.

– Я не могу. Я не могу этого сделать.

Я наклонилась и прошептала ей на ухо:

– Червячок, червячок.

– Давай! – крикнул доктор. – Тужься, Оливия!

Олли сжала мою руку так сильно, что через день там вышли синяки. Ребенок появился на свет.

– Ты сделала это, – произнесла я, и Олли открыла глаза.

19

Смотритель вручил мне карту, помеченную крестиками; такую рисуют карандашами дети, когда играют в поиски сокровищ. Он предложил довезти меня до могилы Джоша на тележке вместе с грудой лопат и мотыг, и мне на миг представилось, что он может меня убить и закопать тут же. Я сказала: спасибо, не надо, я сама найду дорогу. Он ответил: пожалуйста, у нас свободная страна.

Прошло больше месяца с тех пор, как Олли родила и вернулась к Ханту в Лос-Анджелес. Не знаю, почему мне захотелось сходить на могилу к Джошу. Просто появилось чувство, что я должна это сделать. Пока я ходила туда-сюда среди надгробий, надеясь, что земля раскроет свои тайны, начал накрапывать дождь, поднялся ветер. Мне хотелось, чтобы Джош материализовался и мы спрятались в одном из гранитных мавзолеев. Наконец я нашла его надгробие, и у меня сдавило горло, по щекам потекли слезы. Во мне вновь вспыхнул гнев, который я испытала, когда Джош умер от передозировки, и я чуть было не пнула надгробие. Мне вспомнился мальчик из моего класса, умерший от лейкемии. У него не было права голоса в этом вопросе. Он никогда не поступит в колледж, не влюбится, не поцелует круглую головку своего ребенка. Я жалела, что отвезла Джоша в этот чертов реабилитационный центр. Наверное, я ускорила его смерть, подписала ему смертный приговор. Никогда себе этого не прощу.

Камень, который я принесла на его могилу, был темно-серого цвета с белой полоской посередине. В детстве мы с Олли называли их камнями желаний и верили, что они обладают магической силой. Лучший из своей коллекции я подарила маме на День матери. Не самый большой, но со сплошным колечком. Считалось, что они самые могущественные, и если загадать желание для кого-то другого, все твои мечты сбудутся. Я умоляла маму сказать мне, чего она хочет, но та показала жестом, что закрывает рот на замок и выбрасывает воображаемый ключ. В тот вечер, укрывая меня одеялом, она наклонилась и прошептала мне на ухо: «Я пожелала, чтобы все твои мечты сбылись». Позже на уроке геологии я узнала, что ободок камня образуется из-за дисбаланса минералов, жидкий кварц и кальцит заполняют трещины в породе. Прежде чем положить камень на могилу, я согрела его в ладони.

Мама Джоша встретила меня возле кладбища. Она не знала, как отблагодарить меня за то, что я приехала, а я не знала, что сказать. Она приготовила угощение, а мне кусок не лез в горло. Отец Джоша был на работе, но должен был скоро вернуться домой. В доме были сестра и ее жених, но их не интересовала ни я, ни тот факт, что я посетила могилу. Они планировали свадьбу в другом месте. Я хотела спросить сестру Джоша, видела ли она брата на улице в тот день в центре города, когда ему показалось, что он ее заметил, но это было бы невежливо. В какой-то момент за обедом его мать ни с того ни с сего сказала мне, что я красивая девушка и очень жаль, что Джош на мне не женился. Перед уходом я попросила еще раз осмотреть его комнату. Она оказалась намного меньше, чем мне помнилось. Но на потолке все еще темнело пятно чайного цвета. «Пожалуйста, появись сейчас в дверях. Вернись, пожалуйста».

Отец Джоша появился, когда я уже собиралась уходить. Я хотела вызвать такси, но он решительно настоял на том, что сам отвезет меня к вокзалу. Мать Джоша крепко обняла меня и сказала, что они мне всегда будут рады. Она сунула мне пакет с завернутыми в фольгу продуктами и конверт из плотной бумаги. Я пыталась отказаться, но не получилось.

Всю дорогу мне казалось, что отец Джоша хочет что-то сказать, но мы ехали в молчании. Уже у самого вокзала он попросил меня открыть конверт, который мне вручили. Там был бойскаутский пояс Джоша с шестью нашитыми значками, символизирующими все благородное и достойное: Стрельба из лука, Астрономия, Оказание первой помощи, Пионер, Спасение жизни, Гражданин мира.

– Мы купили ему форму и все туристическое снаряжение. Он хотел получить двадцать один значок, чтобы стать скаутом высшего ранга.

Я провела пальцем по швам.

– Он так ничего и не закончил.

Я не могла смотреть ему в глаза. Я не поблагодарила его. Он потерял сына, но даже теперь не упустил возможность выразить свое разочарование в нем.

Я вышла из машины и направилась к платформе. Отец Джоша тоже вышел и окликнул меня.

Я продолжала идти.

Он догнал меня, когда поезд уже подъезжал к станции, и протянул мне пакет с продуктами:

– Вы забыли.

Подошел кондуктор, проверил билет, попросил:

– Улыбнитесь, девушка!

Нет, не могу.

Выкладывая дома продукты из пакета, я обнаружила, что под фольгой что-то лежит. Это была потрепанная кожаная куртка Джоша. Она сохранила форму его тела, плеч, локтей. Я надела ее с ощущением, что она вот-вот вспыхнет. На дне сумки я нашла сборник стихов Уолта Уитмена, который Джош, очевидно, стащил из библиотеки, с номером телефона на корешке. Многие страницы были с загнутыми уголками, и я листала их, пока не наткнулась на стихотворение под названием «Когда я лежу головой у тебя на коленях, камерадо». Читая его, я начала понимать, кем мы с Джошем были друг для друга: не любовниками, не мужем и женой, не друзьями, пусть лучшими. Мы были камерадос в открытом море. Джош не мог смириться с превосходящей его силой. Он не верил, что в чем-то бессилен. Он не хотел жить одним днем. Он предпочел не жить вовсе.

– Садись на ближайший самолет, – скомандовала Анита. – У твоего отца второй инсульт.

Первый случился вскоре после родов Олли. Он был на пятнадцатой лунке, попал в цель после удара с пяти футов; мой отец жил ради того, чтобы услышать звук падения мяча в чашу – маленький жест одобрения от Вселенной: идеальный удар! Он забрался обратно в гольф-кар, собираясь записать свой результат, и тут его мозг отключился. Позже он признался, что тревожные симптомы были. Лицо немело, предметы расплывались перед глазами, имелись проблемы с равновесием… Приятели уложили папу на лужайку возле лунки, и машина скорой помощи подъехала прямо к ней.

После больницы его отправили в реабилитационный центр, где нам сказали, что остаток жизни он проведет в инвалидном кресле, а его острый ум будет теперь отставать на пару шагов. Плюс ко всему, ему пришлось заплатить за то, что машина скорой примяла траву на площадке. Что еще обидней, эту лунку игроки стали называть «Удар Шреда».

Анита велела мне прихватить с собой подходящую одежду и позвонить Олли, которая жила в Лос-Анджелесе с Хантом и годовалым ребенком. Когда я дозвонилась до сестры, та сказала, что немедленно вылетает; но когда я предложила ей взять с собой что-нибудь черное, она отказалась.

– С папой все будет в порядке, – уверенно заявила она. У меня же не то что уверенности – даже надежды особой не было. После первого инсульта отец уже был прикован к инвалидному креслу и оставался безучастным ко всему. Он перестал смотреть телевизор, потерял интерес к еде, за исключением пиццы. Анита пыталась уговорить его сыграть с приятелями в покер, но он не мог держать карты в руках и отказывался пользоваться специальным держателем.

– Для него это унизительно, – объяснила Анита.

Мы с Олли думали, что у папы депрессия, но Анита сказала, что это когнитивные нарушения. Он стал зависим от нее во всем.

– Где он сейчас? – спросила я Аниту, пытаясь представить, что происходит.

– В машине скорой помощи. Я тоже еду в больницу.

– Насколько все плохо на этот раз?

– Ничего хорошего.

Я приехала уже ночью. Анита сидела возле папиной палаты. Глаза ее были закрыты – возможно, она спала или молилась. Когда я дотронулась до ее плеча, она подпрыгнула.

– Эми! Ты меня напугала.

– Прости.

Она посмотрела на часы:

– Быстро ты.

– Как он? Как ты?

– А как я выгляжу?

– Мне можно к нему?

– Он ни на что не реагирует. Но ты можешь с ним поговорить. Медсестры говорят, что он нас слышит.

Кислород по двум тонким трубкам поступал в папины ноздри; из пластикового пакета через вставленную в руку иглу капали лекарства. Зеленая линия на мониторе двигалась вверх-вниз. Папины густые волосы не поредели, хотя стали еще светлее. Маме всегда нравились его волосы и рост. Подойдя ближе, я увидела, что кожа у него стала серой, а щетина на лице белела, как иней.

Я пыталась с ним поговорить, но мешала неловкость. Я вспомнила, как гордо ходила с ним в детстве с сигарной коробкой для сбора наличных – мы продавали веники в пользу гольф-клуба. В памяти всплыла песня Windy, мы пели ее в машине вместе с Олли, выкрутив громкость на полную мощность. Мне казалось, что эта песня о ней, о девушке с грозными глазами. Я попыталась ее напеть, но у меня ничего не получилось. Я попробовала еще раз, и снова звуки застряли у меня в горле. Я коснулась папиных волос. Взяла его за руку. Я не очень-то поверила, что он слышит, но прижалась щекой к его щеке и прошептала:

– Привет, папочка. Это я. Твоя Пышка.

Мы с Анитой уселись за столик в «Красном лобстере» и заказали роллы с лобстером.

– Я обычно не ем картофель фри… – нерешительно проговорила она. – Но была не была.

– Налетай, – рассеянно кивнула я.

– Знаешь, твой отец – хороший человек, – начала она, разворачивая салфетку.

Столовые приборы рассыпались по столу. Моя рука лежала на салфетке, и я представила, как она протыкает ее вилкой. Я сказала, что благодарна ей за заботу о папе.

– Спасибо, Эми, это много для меня значит.

Папа умер в одиночестве посреди ночи. Медсестра сказала нам, что он ушел с миром, и Анита поблагодарила ее.

– Как думаешь, они говорят это, чтобы мы не чувствовали себя виноватыми, что нас не было рядом? – задумалась я.

– Я не чувствую себя виноватой, – ответила Анита.

Потом я встречала Олли в аэропорту. Даже после ночного перелета, с небрежно собранными в пучок волосами, она выглядела прекрасно. Одного взгляда на мое лицо ей хватило, чтобы все понять.

– Черт! – выпалила она. – Черт, черт, черт! – И сразу же: – Как Нони, держится? – И мы обе рассмеялись. Она сдержала слово и ничего не взяла с собой на случай смерти отца. По дороге в квартиру мы зашли в универмаг, и Олли купила черное льняное платье без рукавов. Я напомнила, что мама не одобрила бы платье без рукавов на похоронах.

– Тогда это именно то, что нужно! – Олли протянула продавщице кредитную карточку.

– И как ощущения? – усмехнулась я, когда мы выходили из магазина.

– В смысле?

– Как оно – платить за одежду?

– Ха-ха, сестренка. Я встала на путь исправления.

– Приятно слышать.

– Ты мне не веришь?

– Как скажешь.

– Презумпция невиновности тут действует? – Олли взяла меня под руку.

– Конечно, – кивнула я, и мы ускорили шаг.

* * *

В день похорон отца погода была дождливой. Прилетел Хант вместе с дочкой. (Олли назвала ее Рейн – сокращенно от Лоррейн, в честь нашей матери.) Четверо мужчин опускали на толстых ремнях гроб с телом отца в землю, понемногу, рывками, как содрогается, останавливаясь, лифт, и это зрелище вызывало у меня такое же неприятное ощущение в животе. Затем они убрали ремни и намотали их себе на руки тугими кольцами. Анита наклонилась и спросила, нужно ли дать им чаевых.

Пока я дожидалась возле дома такси, чтобы ехать в аэропорт, Анита сказала, что папа очень гордился мной и моей карьерой. Ему нравилось получать отредактированные мной книги, и он зачитывал вслух те места на странице благодарностей, где авторы упоминали меня.

– Спасибо, – поблагодарила я.

– Кстати, если тебе интересно, после моей смерти имущество твоего отца будет разделено: две трети Олли и одну треть тебе.

Я не знала, что и сказать. У Олли и Ханта было много денег, а я жила на редакторскую зарплату. Дело было даже не в деньгах, хотя и в них тоже – сколько их отец надавал Олли за все эти годы. Это было просто нечестно.

– У тебя же нет детей, – констатировала она в качестве объяснения.

– Ладно, – произнесла я. Хотя потом, в такси и в самолете, и еще много недель и месяцев я прокручивала в голове все, что хотела бы сказать в тот момент, начиная с «Пошла ты, Анита» и заканчивая «У тебя ведь тоже нет детей».

– Мы решили, что это справедливо.

– Мы?

– Твой отец и я.

Не приходилось сомневаться, что это была идея Аниты, а не отца, лежавшего с когнитивными нарушениями. Я знала, что Анита возненавидела меня в тот миг, когда Олли позвала меня помогать при родах и назначила опекуншей дочери. И задолго до этого – когда я интуитивно поняла, что Анита спит с папой, и перестала приходить на лесосклад, перестала быть ее подружкой. Было психологически удобнее обвинить Аниту во всех своих бедах и злиться на нее, чем справляться со своим горем и ощущением, что все меня бросили. (Это объяснил мне Пол. Спасибо тебе, Пол.)

Когда я выходила замуж, папа сказал: «Будь счастлива, Зайка». А когда развелась: «Добро пожаловать в клуб». Мы оба рассмеялись, правда, отец как-то слишком долго веселился. Потом спросил, не нужны ли мне деньги на адвоката. Я ответила, что от одного как раз пытаюсь избавиться. Отец заключил меня в объятия и произнес:

– Этот парень только что потерял лучшее, что у него было в жизни.

Я жалела, что не была добрее к отцу после того, как он ушел от моей матери.

Я была слишком сурова, а теперь стало слишком поздно.

Позвонили из таксопарка и сказали, что они опаздывают. Анита спросила, намазалась ли я кремом от солнца.

Хант не стал делать тест на отцовство. Ему было безразлично, его ли эта дочь в биологическом смысле. Этот ребенок вернул ему Олли. И Ханту было этого достаточно.

Несколько месяцев после рождения Рейн Олли мучила послеродовая депрессия. Для ухода за ребенком Хант нанял женщину по имени Лилиан. Но та не ограничились малышкой, а смогла выходить и саму Олли, которая поначалу не хотела видеть дочь и кормить ее грудью. Чтобы остановить выделение молока, она прикладывала к груди пакетики с замороженным горошком. Она закрывала шторы и выключала телевизор, а ее комната была залита искусственным голубым светом из заброшенного аквариума. Лилиан смогла заставить ее пить коктейли, в которые добавляла протеиновый порошок и жирные кислоты Омега-3.

Я почти каждый день звонила Ханту, стараясь быть в курсе событий. Олли отказывалась подходить к телефону. Лилиан готовила ей чаи и мази для массажа ног, которые, по ее словам, активизировали нервную систему и способствовали выделению эндорфинов. Каждый день она понемногу впускала в комнату Олли все больше света и уговаривала ее поделать легкие упражнения из йоги.

Через какое-то время Лилиан стала приносить малышку к Олли в комнату для послеобеденного сна. Олли смотрела на Рейн так, словно та была крошечным пришельцем из другой галактики. Однажды она поцеловала дочку в лоб, затем в крошечные ножки. Лилиан смогла убедить Олли выйти погулять, сначала самой и в конце концов с малышкой в коляске. Хант не мог нарадоваться на Лилиан. Сам он уговорил Олли сходить к психиатру; тот прописал стабилизатор настроения, который доктор Люси рекомендовал много лет назад. Олли согласилась пить лекарство.

– Она настолько изменилась? – удивилась я.

– Рейн. Эта малышка спасла ей жизнь.

Свои срывы Олли никогда не называла «депрессией». Говорила, что ей нужен перерыв, что ей нужно собраться с мыслями, что у нее мозги не работают, что она не может включиться… Иногда она пережидала эту фазу в Роксе. А лучшей терапией считала катание на лошадях на Западе.

Однажды, когда у нее случился такой период в Лос-Анджелесе, Хант отвез ее в больницу, хотя и обещал никогда не госпитализировать. Она предупреждала его, что это худшее, что он может с ней сделать. После этого она отказывалась видеться с ним в часы посещений, а когда ее выписали, сбежала и несколько месяцев ему не звонила. Она описывала эти приступы депрессии по их физическим проявлениям: несвежее дыхание, болезненные ощущения в подмышках и паху, покрытая коркой кожа головы, заусенцы на пальцах. Ощущение, по ее словам, было такое, будто кто-то резко нажал на тормоз. «Карусель скрипит, дети разбегаются в разные стороны, глаз лошади падает, как зловещий мраморный шарик».

Психиатр объяснил, что стабильное хорошее настроение Олли во время беременности, вероятно, было обусловлено высоким уровнем гормонов, вырабатываемых организмом; а тяжелый послеродовой период – результат резкого снижения их уровня. Услышав это, Олли испытала огромное облегчение. Она думала, что послеродовая депрессия была посланием Вселенной, что она не годится на роль матери. Много позже она призналась, что не хотела видеть дочь, потому что боялась причинить ей вред. Хант рассказал, что от врача она вернулась совершенно зареванной. Он впервые увидел, как она плачет.

– Мы оба выплакали все слезы, – признался он. Первые месяцы после рождения Рейн были для них более тяжелыми, чем я думала: Хант не обо всем рассказывал по телефону. – Я вообще не был уверен, что твоя сестра выкарабкается.

Олли пообещала Ханту и врачу, но больше всего – маленькой дочурке, – что она не бросит принимать лекарства и не сбежит от них. Хотелось ей верить. Олли-олли-оксен-фри…

Гуляя с коляской по окрестностям, Олли еще больше привязалась к Рейн. Она начала разговаривать с дочерью, петь ей песенки и улыбаться так, что одно это могло наладить работу мозга. Дотянувшись руками до собственных щиколоток, Рейн раскачивалась, сидя в коляске, как маленький счастливый Будда. В книжке по развитию Олли вычитала, что эта фаза называется «найти свои ножки», и рассказывала мне об этом с такой гордостью, словно дочь завоевала олимпийскую медаль.

Когда Рейн исполнилось два года, я полетела в Лос-Анджелес на торжества по случаю этого события. Олли позвала Аниту, Лилиан, соседей и коллег Ханта, в том числе нескольких знаменитостей. Там был чистый Голливуд. Два пони, клоун, надувной замок, начинающая актриса в костюме Белоснежки с чирикающими птичками на рукавах платья. Угощение из нового шикарного ресторана, многоярусный торт с радужной глазурью. Лилиан и поставщик провизии о чем-то мило беседовали. Хант снимал все это на видео, а Олли не сводила глаз с Рейн – их связывало некое силовое поле. Наша мама сочла бы эту вечеринку верхом претенциозности и полнейшим излишеством: ведь ребенок ничего из этого не запомнит. Ее основное правило: один год – один гость. Два года – два гостя и так далее. Чего моя мама наверняка не заметила бы – что Хант и Олли праздновали свое личное достижение: они стали настоящей семьей.

С архитектором Йеном я познакомилась в бассейне, где мы совершали утренние заплывы; он – в быстром темпе, я – в среднем. Его тело, гладкое, как у тюленя, со всплеском прижималось к моему. Мы начали вместе ходить из бассейна на работу: наши офисы находились через квартал друг от друга. Потом мы решили вместе позавтракать, и эта дорожка привела нас к совместному ужину, затем в кино, а затем и в постель.

Йен стал моим пятым официальным любовником. Я уже давно не раздевалась догола при мужчине и успела забыть, какой уязвимой себя при этом чувствуешь, какой обнаженной. Олли просила привезти его на вечеринку по случаю дня рождения, но я ответила, что еще рановато. «В следующий раз», – пообещала я, хотя чувствовала, что наши отношения скорее временные; когда два человека проводят время вместе, ожидая чего-то лучшего или, как в моем случае, возможности вернуться в мир живых.

В ночь перед вечеринкой мы с Олли наполняли блестящие подарочные пакеты, клали туда сверкающие ободки для волос и волшебные палочки, миниатюрных хрустальных единорогов и прочее. Олли завязывала пакеты синельной проволокой, скручивая ее сердечками.

– С каких это пор ты стала Мартой Стюарт?

– Скажи, а? Как бы я хотела, чтобы мама это видела.

– Я тоже.

– Как мне ее не хватает… Господи, сколько хлопот я ей доставила…

– Сколько дерьма подложила… – добавила я как бы шутя.

– Так и есть, – ровным тоном ответила Олли.

– Извини. Могу я взять свои слова обратно?

Давнее предсказание мамы, что мы подружимся, наконец сбылось. Теперь мы общались почти каждый день, и Олли начинала каждый звонок с отчета об успехах дочки. Будь мама жива, она бы радовалась каждому шагу: новым словам, приучению к горшку, громкому пению на занятиях «Мамочка и я». Как могла, я пыталась заменить ее, бурно аплодируя каждой новости. Мне нравилось быть тетей. Я посылала Рейн книги, детские шапочки и наклейки. В модном магазине детской одежды я нашла футболку с обложкой знаменитого альбома «Пинк Флойд». Олли прислала мне фотографию, на которой они обе улыбаются, стоя в одинаковых солнцезащитных очках, а Рейн гордо выпячивает грудь в этой футболке.

Выключился насос в бассейне, и между нами повисла тишина.

– Я люблю тебя, сестренка. Надеюсь, ты это понимаешь.

Когда я не ответила, Олли продолжила возиться с подарочными пакетами.

– Ладно, – произнесла она. – Я знаю, что ты тоже меня любишь.

После ужина, убираясь на кухне, я видела, как сестра откручивает крышечку с оранжевого пузырька, кладет в рот три таблетки лососевого цвета и проглатывает их, не запивая. Неужели стабильность и счастье моей сестры зависели от приема одного-единственного лекарства?

– Без шума, без пыли, – подмигнула она.

Семя демона, подменыш, самозванец, вор.

Где-то в глубине души у меня до сих пор хранились остатки мечты о несбыточной идиллии: чтобы мы жили вчетвером, целой семьей. Четыре печенья с предсказаниями. Четыре судьбы. «Не держись за то, что приходится крепко держать».

На кухню зашел Хант и сообщил, что Рейн попросила меня почитать ей и уложить в постель. Небывалая честь. Я не успела сморгнуть слезу.

– Что, правда?

– Да, она требует именно тебя, – ответил Хант.

– Иди, – поторопила Олли. – Я пока закончу уборку.

Моя сестра плавает за океанским гребнем, она наполовину дельфин, наполовину девочка. Чайки кружат в небе. Облако спрашивает: «Что ты знаешь?» Никто не будет любить тебя больше и не причинит тебе больше боли, чем родная сестра.

20

Кира Баннерджи пригласила меня на свою свадьбу в свиту невесты. Отказаться я не могла, хотя это означало участие в длинной свадебной церемонии, на которой я должна была улыбаться и хихикать с одиннадцатью другими женщинами. Кира спросила, приведу ли я с собой спутника. Я сказала, что нет. К тому времени Йен разорвал наши отношения через автоответчик: у него там вспыхнула старая студенческая любовь.

За три дня, проведенные в доме родителей Киры на Лонг-Айленде, я полюбила ее подруг и кузин, в числе которых были несколько домохозяек, адвокат, гендиректор компании по производству одежды, физиотерапевт, кандидат наук по астрофизике, документалист и страховой аудитор. Кира представила меня как свою белую подругу, и женщины засуетились вокруг меня, стали помогать надеть сари, нанести макияж и завить волосы. В их руках я чувствовала себя куклой, но ощущение было приятным.

Каждая комната в небольшом особняке ее семьи была опрыскана розовой водой. Постоянно работал и пополнялся шведский стол с индийскими закусками и сочными рагу. Прошла церемония мехенди, во время которой на руки и ноги Киры нанесли узор из хны. После высыхания на теле проявился замысловатый рисунок в насыщенном табачном цвете. Кира добавила свою изюминку, «штамп бродяги» из хны на пояснице с трафаретом Тони Тигра – шуточное послание жениху от невесты. Некоторые женщины тоже расписали себя, а я побоялась, что хна никогда не сойдет.

На вторую ночь перед свадьбой члены семьи, собравшись, пели народные песни, многие из которых, говорят, рассчитаны на то, чтобы подразнить и смутить невесту. Кира все это вытерпела. Прошлое осталось в прошлом; ей нравилось быть в центре празднеств, ее цинизм был отложен в дальний ящик, и ее близкие могли радоваться и гордиться. А самое главное – Ари дал ей второй шанс.

Кира вытащила меня из постели как раз в тот момент, когда мне удалось наконец заснуть. Она отвела меня к остаткам детской крепости в зарослях за домом и достала косяк.

– Я играла здесь в замок, когда была маленькой, – сообщила она, закуривая. – И здесь же впервые дрочнула.

– Фу, как тебе не стыдно.

Кира протянула мне сигарету.

– Ты же знаешь, что я не курю.

– Это моя последняя ночь незамужней девушки, ну же…

Я сделала малюсенькую затяжку и закашлялась.

– Я бы не вышла замуж, если бы не послушала тебя. – Кира называла свою свадьбу «браком по повторной договоренности».

– Я тут не при делах.

– Нет, ты много сделала.

– Что же?

– Заставила меня сходить к психотерапевту.

Кира затушила косяк и убрала его обратно в маленькую медную коробочку.

– Я узнала от своего психотерапевта две вещи. Во-первых, что я не такая уж плохая. И во-вторых… – Но второе она не смогла вспомнить. – Черт, я обкурилась.

На третий, последний день церемонии в огромном банкетном зале собрались более четырехсот человек. Мы, двенадцать подружек в лавандовых сари, выглядели как море флоксов. Кира была одета в традиционное красное сари с золотой вышивкой, волосы – уложены в корону из кос и перевязаны золотой лентой. Она дала каждой из нас браслет с золотым лотосом, символизирующим красоту, процветание и плодородие. Мы обнялись, заплакали и надели их. Я влилась в этот женский хор, к которому не хотела присоединяться, а теперь боялась, что все закончится слишком быстро.

Толпа внезапно затихла. Одна из женщин схватила меня за руку:

– Слышишь?

Вдалеке звучал ровный барабанный бой и мелодия флейты. Он приблизился, и я увидела Ари, окруженного братьями, дядями и маленькими мальчиками, танцевавшими под ярким полосатым балдахином: процессия жениха, встречающего невесту. Стоя в пышных свадебных нарядах перед алтарем, украшенным цветочными цепями, Ари и Кира смотрели друг на друга с трепетом, как будто впервые повстречались. Родители и семьи собрались позади: две маленькие армии, намеревающиеся объединить свои силы.

Наплыв эмоций был очень сильным; на мгновение вся радость и печаль в жизни собрались в моей душе, и я тосковала по всем, кого любила. Ари надел гирлянду на шею своей невесты, а она, в свою очередь, надела гирлянду ему. Отец Киры со слезами на глазах вложил руки дочери в руки Ари. После молитв и клятв молодожены выполнили последний ритуал: связав свои одежды, семь раз вместе обошли вокруг церемониального огня. Торжественность обряда подчеркивалась бурными аплодисментами, в воздух летели горсти риса.

Затем гостей проводили в зал, украшенный тысячами цветов. Кира много раз намекала, что хочет на своей свадьбе флешмоб, и мы подчинились. Одна за другой девушки прошествовали по сцене под «Dancing Queen», любимую песню невесты. Она подбадривала нас криками. Потом позади нас выстроились полумесяцем парни и наклонили нас назад. Я стояла в паре с Девом, аналитиком из «Морган Стэнли». Мне казалось, что между нами может проскочить искорка, но к концу вечера он целовался за шоколадным фонтаном с другой девушкой.

Потом я стояла одна, потягивая «Мохито» и чувствуя себя нелепо в своем сари. Ко мне подошел мужчина, которого я раньше не замечала, и спросил, не налить ли мне еще. Я отказалась, объяснив, что мне нужно закругляться.

Тогда он предложил кусок торта и прежде, чем я успела отказаться во второй раз, поднял руку:

– Никуда не уходи.

Он вернулся с куском торта и двумя вилками. По привычке и из любопытства я бросила взгляд на его руку: есть ли на ней обручальное кольцо.

– Я не женат. – Он поднял левую руку и покрутил ей передо мной.

– А что, я спалилась?

– Ты Эми.

– Мы знакомы?

– Я Рави. Кира давно пыталась нас с тобой свести.

– Правда? Очень давно?

– Я был женат, если честно. Договорной брак. Полная катастрофа. Потребовалось некоторое время, чтобы, так сказать, восстановиться.

Мы с Рави легко разговорились. Наши неудавшиеся браки стали боевыми шрамами: мы были как солдаты на поле битвы любви, обожженные, израненные, но все еще в деле, во всяком случае, мы не спасались бегством. На тарелке остался последний кусочек торта.

– Съешь ты, – предложила я.

– Нет, ты.

Я выдержала его взгляд и съела торт. Затем Рави позвал меня танцевать, и я не стала, как обычно, отнекиваться. Когда мы вышли на танцпол, быстрый танец закончился, и заиграла «Lady in Red».

– Мы не отступим? – спросила я где-то на грани иронии и интереса.

Рави взял меня за руку, положил другую руку мне на спину и притянул к себе. Его шея пахла сандаловым деревом, его нагрудный платок был безупречен. Я почувствовала тот толчок, о котором говорила моя мать, когда она впервые встретила папу на танцах: «Вот тогда-то и понимаешь, что это оно». Я сказала себе: только очень глупая девчонка с магическим мышлением может спутать флирт на свадьбе подруги с чем-то большим. Диджей объявил последнюю песню, и мы любовались, как Ари и Кира, измученные, потные и влюбленные, танцевали под «Love Is All Around». Гости образовали круг вокруг жениха и невесты и начали двигаться вместе, как большая юбка кружащегося дервиша.

Я верила, что Кира и Ари доживут вместе до глубокой старости. Они проверили свои характеры и связали воедино свои одежды. Перед уходом Рави попросил разрешения мне позвонить, а Кира поблагодарила меня за все. Потом, крепко обняв меня, она прошептала мне на ухо:

– Я вспомнила второе, что сказал терапевт: ты должна простить себя.

* * *

Через несколько месяцев после свадьбы Киры я завершила курс терапии у Пола.

Я объявила, что готова закончить занятия, и он согласился. Мне сразу же захотелось забрать свои слова обратно.

– Вот как… вот как это заканчивается. Как просто… – Я не ожидала, что это будет так.

– Ты занималась пять лет. Ты много работала.

– Так ты хочешь, чтобы я ушла! – бросила я с притворной обидой, стараясь не заплакать на самом деле.

Пол был самым надежным человеком в моей жизни. Иногда казалось, что он помнит о моей жизни больше, чем я сама; столько раз он напоминал мне о предыдущих ситуациях или эмоциях, которые я торопилась забыть. Пол был внимательным и заботливым, независимо от того, насколько тупой или сварливой я была. Он никогда не сомневался, никогда не требовал от меня больше, чем я могла выдержать. Я вспомнила наши первые сеансы, когда я спрашивала, как лучше: закрыть дверь или оставить ее открытой для следующего клиента – и как меня раздражало то, что он предлагал мне самой сделать этот выбор. В конце концов, это стало полезной метафорой в нашей совместной работе. Мы назвали это Загадкой Двери; она олицетворяла каждую развилку на жизненном пути.

В конце нашего последнего сеанса Пол сломал четвертую стену и обнял меня. Его свитер пах как кедровый шкаф в родительской прихожей. Я не знаю, сколько мы так стояли: минуту, милю. Паукообразные растения размножались побегами в пространстве комнаты. Планета была голубым мраморным шариком, если смотреть с Луны. Терпеливый и добрый до конца, Пол подождал, пока я отпущу его, и шагнул назад. Я вышла за дверь в последний раз, зная: все, что я сделаю дальше, зависит только от меня. Я оставила дверь открытой.

Благодарности

Выражаю сердечную благодарность Илану Зекори, Энн Дэйли, Лии Хагер Коэн, Эрин Хозиер, Розмари Махони, Дженефер Шют, Колину Кэмпбеллу и прежде всего Джилл Айзенштадт за чтение первых набросков, комментарии и слова поддержки.

Мой редактор Элизабет Шмитц – это мой Максвелл Перкинс, золотой стандарт издательства. Всеми возможными способами она помогала мне сделать эту книгу лучше. Лаура Шмитт постоянно поддерживала меня, давала отзывы и помогала в работе. Спасибо команде Grove: Моргану Энтрекину, Питеру Блэкстоку, Деб Сигер, Джастине Батчелор, Натали Черч, Джуди Хоттенсон, Рэйчел Ричардсон, Майку Ричардсу, Дженни Чой, Миранде Хенси, Сэлу Дестро и Норману Таттлу. Спасибо также Пег Андерсон и Майклу Ма за редактуру и корректуру текста соответственно. Неоценимую помощь оказали мне Джорджия Петерсен и Хлоя Нэпп. Большое спасибо моим киноагентам Хоуи Сандерсу и Райану Уилсону за их энтузиазм. Выражаю огромную благодарность моему агенту Дэвиду Блэку за его неустанную поддержку и опыт; спасибо также его команде в агентстве Black: Сьюзан Райхофер, Анаге Петреву и Анне Зинчук. Особого упоминания заслуживает Ли Стайн, выступающая в своей собственной лиге.

Мне посчастливилось пройти долгий путь в издательском деле, и я никогда не смогу в полной мере выразить свою признательность моим партнерам из DCL Генри Даноу и Дженнифер Карлсон, моим авторам, клиентам и коллегам, которые щедро делились со мной своими знаниями и энтузиазмом на протяжении последних четырех десятилетий и у которых я так многому научилась.

Мои любимые сестры Нина Палмер и Гейл Лернер сразу же одобрили публикацию этой книги. Моя дочь Рафаэлла Донатич внимательно прочитала ее и отозвалась с душевной щедростью и теплотой. Глубочайшая благодарность моему мужу Джону Донатичу, моему первому и лучшему читателю.

Примечания

1

Почти все прозвища героини имеют дополнительное значение: Эйм (англ. Aim) – «цель», Эйкорн (англ. Acorn) – «желудь».

2

Около 2,5 кг.

3

Около 152,4 см и 45 кг.

4

«Где все цветы?» (англ.) – популярная в 1960-х годах песня барда Пита Сигера.

5

«Герои» (англ.).

6

«Я чувствую себя красоткой» (англ.).

7

Детская игровая фраза, означающая конец игры (или ссоры).

8

Герои мультфильма про обезьянку, между которыми были хорошие отношения.

9

Американский ювелир начала XIX века.

10

Зити – разновидность макаронных изделий, происходящих из Южной Италии, Кампании и Сицилии. Они имеют форму длинных и широких трубочек длиной около 25 см.

11

Модели компьютеров, устаревшие к настоящему времени.

12

Здание в центре кампуса Колумбийского университета.

13

Около 183 см.

14

Около 175 см.

15

Самоучка.

16

Еженедельная газета, посвященная культурной жизни Нью-Йорка.

17

Пьеса Теннесси Уильямса.

18

Международная премия и медаль, которой награждаются молодые математики.

19

Сеть американских супермаркетов.

20

Выставочные центры в Лос-Анджелесе.

21

Имя женщины переводится как «Карамельная плитка».

22

National Public Radio – некоммерческая новостная организация.

23

Общественно-политическая передача на канале CBS.

24

Совершеннолетие у девочек.

25

Цепь высоких базальтовых утесов на западном берегу реки Гудзон.

26

Большой аттракцион типа «американские горки» в парке развлечений на Кони-Айленде.

27

Вариант детского произнесения слова nannie (англ.) – «бабушка».

Content

Бетси Лернер
Сестры Шред

Часть I Рыбок не кормить

1

2

3

4

5

6

Часть II Время «вот-вот»

7

9

10

11

12

13

Часть III Червячок

14

15

16

17

18

19

20

Благодарности

Примечания