С. Я. Гродзенский

Пролог. Документальная повесть

Внукам своим посвящаю

Мы все, почти что поголовно

Оттуда люди, от земли,

И дальше деда родословной

Не помним. Предки не вели.

Александр Твардовский

Мой дар убог, и голос мой не громок,

Но я живу, и на земле мое

Кому-нибудь любезно бытие:

Его найдет далекий мой потомок.

Евгений Баратынский

Изображение на обложке klenger / Shutterstock.com

В оформлении макета были использованы фотографии и художественные материалы, предоставленные автором.

ebooks@prospekt.org

© Гродзенский С. Я., 2024

© ООО «Проспект», 2024

От автора

В «Записной книжке» писателя-сатирика Виктора Ардова прочитал:

– Старый швейцар говаривал: «Человеческий век – шестьдесят лет. А все, что свыше, это нам Господь Бог на чай дает…»

Мне скоро 80 лет, как видно, отпущено «на чай» достаточно много. Я принимаюсь за книгу «Пролог» о своем происхождении со смешанными чувствами, и, пожалуй, главная составляющая этой «смеси» – опасение быть обвиненным в нескромности. Я ведь предполагаю говорить о своих предках, и волей-неволей придется рассказывать «о себе любимом».

Над каждой строчкой этого текста буквально повисают вопросы: кому ты интересен и, тем более, кто может проявить любопытство к твоей родословной? Вспоминаются слова французского поэта Шарля Бодлера из сочинения «Мое обнаженное сердце»: «Любой имеет право говорить о себе, если только умеет быть занимательным». Это лишь усугубляет положение, потому как занимательностью мои литературные опыты никогда не отличались.

Кому адресована книга? В первую очередь тем, кому я не безразличен, кто интересуется моим скромным творчеством, кто будет помнить меня. Может быть, в будущем какой-нибудь дотошный исследователь наткнется на мои труды. Как и я, бывало, с волнением изучал произведения авторов прошедших эпох. В этой книге я в основном описываю историю своих предков, родителей. По определению писателя Бориса Васильева: «История родителей – всегда ПРОЛОГ твоей жизни, а твоя жизнь – ЭПИЛОГ жизни твоих родителей»[1].

В молодости я не интересовался своей родословной. Да и поговорить со мной на эту тему было некому. Оба моих дедушки и бабушка со стороны отца ушли в мир иной задолго до моего появления на свет. Бабушки по материнской линии не стало, когда мне едва исполнилось пять лет.

Отец на мои вопросы о его происхождении отвечал скупо и с явной неохотой. Его – ветерана Воркутлага и Карлага – двадцать лет репрессий приучили к чрезвычайной, просто патологической осторожности. Боясь навредить сыну, он не распространялся не только о своем происхождении или месте рождения, но и национальности, настоящей фамилии, при первой возможности уничтожал лишние документы, случалось, не щадил и семейные реликвии. При этом история каждой семьи как раз и состоит из имен, дат, документов и фотографий.

Мать иногда предавалась воспоминаниям, но, как мне казалось, рассказывала всякий раз об одних и тех же событиях. Испытывая теперь чувство вины перед ней, должен признаться, что относился к ее повествованию без интереса. Острая потребность в этом возникла, как только моей мамы не стало. Что и говорить, жить моим отцу и матери пришлось в тяжелейшие годы – войны, революции, репрессии. Как сказал поэт Николай Глазков:

И на мир взираю из-под столика:

Век двадцатый, век необычайный —

Чем он интересней для историка,

Тем для современника печальней.

Книга состоит из двух частей. Первая – это изложение того, что удалось узнать о предках (происхождение мое и по материнской, и по отцовской линиям теряется на третьем-четвертом поколениях) в государственных и личных архивах. Затем следует жизнеописание родителей, обстоятельства их знакомства и сближения, приведшего к появлению автора на свет. Вторая часть – все, что удалось собрать, сохранившееся в черновиках, записных книжках, дневниковых записях моего отца Я. Д. Гродзенского, которого Варлам Шаламов называл одним из своих ближайших друзей, а Александр Солженицын посвятил по нескольку хвалебных строк в книгах «Архипелаг ГУЛАГ» и «Двести лет вместе».

Все знающие Якова Давидовича отмечали его гуманитарную одаренность. Но биография его исковеркана тюрьмами и ссылками, при жизни он увидел опубликованным одно свое произведение – книгу «Стойкость», написанную в соавторстве с другом детства писателем Павлом Подляшуком.

В «Прологе» много цитат. Помимо того, что обильное цитирование – мой излюбленный прием, я использую много документов, которые теряют в достоверности, когда их излагаешь своими словами.

В этой книге в основном пишу о людях, которых нет в живых. При этом стараюсь следовать принципу De mortuis – veritas! («О мертвых – правду!»), а не более известному латинскому изречению De mortuis aut bene, aut nihil («О мертвых или хорошо, или ничего»), которое справедливо разве что во время похорон и поминок.

Мне близка мысль В. Войновича: «…В моих воспоминаниях об известных людях я показываю их такими, какими их видел. Без прикрас. Не хочу уподобляться ритуальным косметологам, украшающим гримом покойников. Если мы вспоминаем эпоху такой, какой она была, а не такой, какой ее хотелось бы видеть, то и люди эпохи должны остаться в нашей памяти со всеми своими достоинствами и недостатками»[2].

Когда-то свою первую книгу воспоминаний я назвал «Исповедь на шахматную тему», но могу вслед за великим Иоганном Гете сказать: «Все мои произведения – фрагменты одной большой исповеди».

Приступая к написанию этой книги, мысленно произношу клятву, которую приносят в суде США: «Обещаю говорить правду, только правду и ничего, кроме правды».

Родословная по материнской линии

О происхождении бабушки с материнской стороны мне рассказывала мама и дожившая до 1960-х годов младшая сестра бабушки. По их версиям, мой прапрадед был крепостным по фамилии Федотов, бунтовщиком, его таскали на аркане для острастки других.

«Положениями» Александра Второго от 19 февраля 1861 года бывшие помещичьи крестьяне, получившие личную свободу, но не выкупившие землю у помещика и потому продолжавшие исполнять оброк или барщину за пользование помещичьей землей, стали называться временно обязанными.

Бывший крепостной Федотов, судя по всему, был человеком деятельным, «временно обязанным» быть не захотел и вскоре после реформы 1861 года с женой (моей прапрабабушкой) перебрался в губернский город Рязань. Федотовы приобрели дом около церкви Вознесения Господня, чаще называвшейся по одному из своих приделов Никольской или Николы Долгошеи. Каменный храм был построен около 1566 года на высоком берегу реки Трубеж по указанию царя Ивана IV Грозного. В 1761 году в храме был устроен главный престол в честь Святителя Николая Чудотворца и построена колокольня. Из-за того, что над алтарной частью купол был выше колокольни, церковь в народе прозвали «Никола Долгошея».

Храм расположился на перекрестке двух старинных улиц Рязани – Борисоглебской (современной Трубежной) и Никольской (ныне Павлова). Двадцать лет с 1848 по 1868 год священником церкви был Петр Дмитриевич Павлов, отец одного из самых знаменитых уроженцев земли рязанской, первого русского Нобелевского лауреата, академика Ивана Петровича Павлова. В Никольской церкви будущий академик венчался.

Этот православный храм первым в городе встречал приезжающих из Москвы, а основным въездом в Рязань со стороны столицы была Большая Мещанская (в советские времена улица Каляева, ныне Семинарская).

В 1863 году было учреждено «Общество Московско-Рязанской железной дороги», которое соорудило участок от Коломны до Рязани. Железнодорожные пути от Рязани до Москвы возводились при участии английских специалистов и строителей. В Англии в 1776 году был принят «Дорожный акт», в соответствии с которым по традиции, заведенной в Древнем Риме, вводилось левостороннее движение – способ организации дорожного движения, при котором транспортные средства обязаны двигаться по левой стороне проезжей части. В Великобритании и большинстве бывших британских колоний до сего времени принято левостороннее движение как на автомобильных дорогах, так и на железнодорожном транспорте.

Церковь Николы Долгошеи

В России было узаконено правостороннее движение, и, таким образом, железная дорога на участке Москва – Рязань так и осталась единственным исключением. Первый поезд из Москвы прибыл в Рязань 27 августа 1864 года. Тогда же было торжественно открыто здание вокзала «Рязань-1», и буквально с первого дня на железнодорожной станции работал буфет, который держали мои прапрадедушка и прапрабабушка.

Прапрабабушка прожила долгую жизнь и умерла в 1893 году в возрасте 96 лет. В 1843 году, когда ей было далеко за сорок, родилась моя прабабушка Александра.

Вокзал «Рязань». 1860-е гг.

Она рано начала работать, была золотошвейкой, так называли мастериц, выполняющих шитье или вышивку металлическими позолоченными (золотными) и серебряными нитями. Александра работала у Евгении Яковлевны – дочери ректора духовной семинарии. Квартира ректора находилась в здании, где через сто лет была мужская средняя школа, в которую я поступил в 1951 году. Квартира находилась в той части здания, что в начале 1950-х годов занимала детская поликлиника, в которой работала врачом моя мама.

Против воли отца Александра Федотова вышла замуж за Гаврилу Данилова – дворового человека из деревни Лесок (ныне – в черте Рязани). У Александры и Гаврилы было шестеро детей, появившихся на свет в такой последовательности: Иван, Елизавета, Татьяна, Василий, Прасковья и Анастасия.

Умерший молодым Иван был сапожником, Василий столярничал, Елизавета и Татьяна рано вышли замуж и посвятили себя воспитанию детей. Младшую Анастасию (и мама, и я называли ее «тетей Настей») я помню, еще в студенческие годы навещал ее. Жила она памятью о единственном сыне, погибшем на Великой Отечественной войне. Умерла в середине 1960-х годов.

Старшая сестра моей бабушки Татьяна Гавриловна вышла замуж за высланного из Санкт-Петербурга рабочего Василия Дементьевича Владимирова, который устроился на только что начавший функционировать в Рязани завод сельхозмашин – будущий «Рязсельмаш». В семье родилось восемь детей.

Хорошо помню двоюродных сестер мамы – богомольных старушек Екатерину, Надежду и Варвару. Чаще всего мама общалась с Екатериной, которая была для меня «тетей Катей». Не хочу сказать о них ничего дурного, но не представляю, чем они занимались, кроме ежедневных походов в церковь. Замуж вышла только Надежда, у которой была дочь Лариса (р. 1935), приходившаяся мне, таким образом, троюродной сестрой.

Среди детей Татьяны Гавриловны и Василия Дементьевича Владимировых выделялся старший сын Николай. Николай Васильевич Владимиров (1903–1959) – один из первых комсомольцев Рязани. В заметке «Сто лет назад»[3], посвященной столетию Рязанской губернской комсомольской организации, о двоюродном брате мамы подробно рассказывается.

Коля Владимиров – работал киномехаником (тех, кто демонстрировал фильмы и занимался техническим обслуживанием кинооборудования, в то время называли «машинистами») в кинотеатре «Дарьялы» на Почтовой улице. В 1920 году вступил в ВКП(б) и был направлен в один из райкомов партии города. К концу 1920-х годов дослужился до председателя Ухоловского райисполкома, затем работал в г. Орехово-Зуево Московской области. Позднее устроился в ВЧК.

Служба в «органах» на протяжении всего советского периода оставалась чрезвычайно опасной, а в годы сталинского безвременья уцелеть чекисту было очень нелегко. Вот и Николай Владимиров погорел. В 1942 году его арестовали, осудили по 58-й статье.

Поскольку не только двоюродный брат моей мамы, еще многие персонажи этой книги были «людьми 58-й статьи», считаю долгом немного напомнить читателю о ней, – имеющей прямое отношение к прологу моей жизни.

Александр Солженицын назвал эту статью «безразмерной», поскольку она содержала целых 18 пунктов, дал ее подробный обзор, начинающийся словами: «Парадоксально: всей многолетней деятельности всепроникающих и вечно бодрствующих Органов дала силу всего-навсего ОДНА статья из ста сорока восьми статей не-общего раздела Уголовного кодекса 1926 года. Но в похвалу этой статье можно найти еще больше эпитетов, чем когда-то Тургенев подобрал для русского языка или Некрасов для Матушки-Руси: великая, могучая, обильная, разветвленная, разнообразная, все подметающая Пятьдесят Восьмая, исчерпывающая мир не так даже в формулировках своих пунктов, сколько в их диалектическом и широчайшем истолковании.

Кто из нас не изведал на себе ее всеохватывающих объятий? Воистину, нет такого проступка, помысла, действия или бездействия под небесами, которые не могли бы быть покараны дланью Пятьдесят Восьмой статьи. Сформулировать ее так широко было невозможно, но оказалось возможно так широко ее истолковать»[4].

Статья 58 карала за «контрреволюционную деятельность», которая трактовалась очень широко. С 1921 по 1953 год, по данным МВД СССР, по этой статье было осуждено около четырех миллионов человек, приговоры часто выносили юридически неграмотные, зато «очень сознательные» секретари соответствующих парторганизаций.

Заключенные, приговоренные по статье 58, назывались «политическими» по сравнению с обычными преступниками («уголовниками», «бытовиками»). После освобождения «политические» в оговоренные судом сроки не имели права поселиться ближе, чем в ста километрах от крупных городов.

Председатель Спецколлегии Верховного Суда РСФСР Я. Я. Кронберг в 1935 году выделял девять форм контрреволюционной агитации, среди которых: «исполнение и распространение контрреволюционных рассказов, песен, стихов, частушек, анекдотов и т. п.; уничтожение и издевательства над изображениями, портретами, бюстами руководителей партии и правительства; контрреволюционная агитация, связанная с восхвалением и одобрением личностей и деятельности вождей троцкистско-зиновьевской оппозиции; все прочие виды и моменты контрреволюционной агитации».

Статья 58–10 гласит, что за анекдот или частушку, «а равно распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания, влекут за собой – лишение свободы на срок не ниже шести месяцев». Поразительно, но эта статья предусматривала любой срок, устанавливая нижнюю границу тюремного заключения, ничего не говоря о верхней!

Большинство пунктов 58-й статьи предусматривали смертную казнь. Более того, члены семьи репрессированного, «если они чем-либо способствовали готовящейся или совершенной измене или хотя бы знали о ней, но не довели об этом до сведения властей, караются – лишением свободы на срок от пяти до десяти лет с конфискацией всего имущества. Остальные совершеннолетние члены семьи изменника, совместно с ним проживавшие или находившиеся на его иждивении к моменту совершения преступления, – подлежат лишению избирательных прав и ссылке в отдаленные районы Сибири на пять лет».

Не знаю, какую именно контрреволюционную деятельность инкриминировали до мозга костей идейному коммунисту Николаю Владимирову, однако, как ни кощунственно это звучит, но, учитывая, что привлечен он к ответственности был во время войны, то, получив «десятку», можно сказать, еще сравнительно легко отделался. И, насколько знаю, члены его семьи при этом не пострадали – Бог миловал.

Срок мой двоюродный дядя отбывал в Воркутлаге. Отсидел от звонка до звонка, дожил до реабилитации и права на жилплощадь в Москве. В последние годы жизни занимался «хозяйственной работой», как написано в справочнике. В школьные годы, бывая в Москве, я гостил у дяди Коли. Тем более жили он на улице Гаврикова недалеко от Казанского вокзала. Николай Васильевич, приезжая в Рязань, заходил к нам. Помнится, он делился воспоминаниями о Воркуте с моим отцом.

Беседа двух ветеранов ГУЛАГа была взаимно уважительной. Запомнилось высказывание Николая Владимирова: «Думаю, современной молодежи было бы полезно испытать хотя бы небольшую часть того, что довелось нам с вами». Н. В. Владимиров до конца жизни так и остался комсомольцем 1920-х годов с наивной верой в идеалы коммунизма. Во всяком случае, в семейном кругу убежденно высказывался в таком духе. И, конечно, как настоящий коммунист оставался воинствующим атеистом.

Никогда не забуду, как он отчитывал свою сестру Екатерину, которая попыталась перекрестить («осенить крестным знамением») любимого брата. Досталось от него и другой сестре Надежде, когда он узнал, что она, желая выздоровления брату Коленьке, поставила в церкви свечку святому великомученику и целителю Пантелеймону.

Бабушка – Карновская Прасковья Гавриловна

Бабушка моя, Прасковья Гавриловна Карновская (урожденная Данилова), родилась 27 октября (8 ноября по новому стилю) 1878 года. В метрической книге Спасо-Преображенской церкви об этом имеется запись: «Параскева родилась 27 октября, крещение 29 октября. Родители: бывший дворовый села Лесок Гавриил Михайлов Данилов и законная его жена Александра Федотова, оба православного вероисповедания. Восприемники: Рязанский цеховой Стефан Феодосиевич Громов и Рязанская мещанка Анна Алексеевна Жданова»[5].

Родители «Параскевы» умерли рано. В 1884 году скончался Гавриил Михайлович, а через год, прожив всего 42 года, Александра. Семилетнюю Прасковью («Пашу», как ее именовали домашние) взяла к себе Евгения Яковлевна, помнившая, насколько трудолюбивой и добросовестной была ее мать Александра.

Как и мать, Прасковья стала портнихой. Правда, моя мама рассказала один штрих – бабушка, хотя и была простого происхождения, любила ходить в театр, особенно посещать премьеры, а чтобы билеты приобретать по льготной цене, одалживала у знакомой форму гимназистки.

Всю жизнь Прасковья Гавриловна безвыездно прожила в Рязани. Ей было всего 13 лет, когда она сама начала зарабатывать на жизнь. Ее пристроили в мастерскую верхнего дамского платья известного в Рязани портного Ушера Борисовича Клейнера. Его след нашелся в рязанском областном архиве в списке заключенных заложников 1919 года: «Клейнер Ушер Борисович, 49 лет. Из мещан Влодавы Холмской губернии. Рядовой, после излечения в госпитале в Рязани, портной, неграмотный. Заключен советскими властями в Рязанский Концлагерь (функционировал 1919–1923)»[6].

Прасковья Гавриловна Карновская (в девичестве Данилова)

Бабушкина швейная машина «Зингер» с механическим приводом и через 100 с лишним лет стояла в моей московской квартире в полной эксплуатационной готовности. На ней, бывало, строчила и моя мама, имевшая специальность врача, но, видимо, гены давали о себе знать, у нее была страсть к вышиванию, вязанию и смежным ремеслам. Во всяком случае, ее поделки (детские носочки, варежки и прочее) бывали просто очаровательны.

Из воспоминаний моей мамы, обнаруженных после ее смерти: «В рождественский сочельник[7] 6 января 1924 года мама простудилась и заболела крупозным воспалением легких. Девять дней она была в тяжелейшем состоянии, без сознания. В бреду молилась Богу за нас с сестрой, чтобы он нас не оставил.

Денег на доктора и лекарства не было. Мама заболела ночью, и я побежала к другу нашего отца доктору Идельсону без зимней одежды. Как в сильный мороз добежала, не знаю, прислуга не хотела меня впускать, но я так просила и плакала, что разбудила доктора. Он моментально оделся, закутал меня в шаль, и на извозчике мы быстро добрались к нам. Доктор назначил лекарства и дал денег на их покупку.

А чтобы в дальнейшем не платить фельдшерице, показал, как делать уколы: кололи камфору каждые два часа. Мне было десять лет, и это был мой первый опыт медицинского работника.

Добрые соседи доктор Гинзбург и его сестра Эсфирь Давыдовна, жившие в этом же доме на третьем этаже, присылали бульон, кисель, лимоны. Я же все дни делала уколы и молилась, чтобы Господь не отнимал у нас мать. На девятый день был кризис, мама пришла в сознание и медленно стала поправляться».

Прасковья Гавриловна Карновская, какой я ее запомнил

Бабушку мою Прасковью Гавриловну немного помню. Она совсем не походила на ту, что изображена на вышеприведенном портрете. Старушка часто, стоя у окна, молча плакала, вспоминая свою рано умершую дочь Зою. А мне говорила, что у Зои есть сын Феликс (она называла Феля), очень хороший мальчик. Из слов бабушки я запомнил, что этот Феля – мой двоюродный брат – для меня образец поистине недосягаемый.

Вот этот каждодневно повторяемый разговор о хорошем Феле и плохом непослушном Сереже я и запомнил больше всего из общения с бабушкой.

Правда, было у меня важное «смягчающее обстоятельство» – и бабушка, и мама отмечали мою похожесть на деда – мужа бабушки Евгения Дмитриевича Карновского. Так, маленьким мальчиком я всегда считался похожим на дедушку с материнской стороны, и только став старше – на своего отца, к тому времени вернувшегося из ссылки.

1 августа 1949 года отмечался мой день рождения. Мне исполнилось пять лет, собралось много гостей, мне дарили подарки, я почувствовал, что значит быть именинником. А вскоре, 26 сентября 1949 года, бабушка умерла.

И стали мы с мамой ходить на Лазаревское кладбище. Долгие годы это был мой любимый туризм: мама окапывала могилу, сажала цветы, а я ходил за квартал от кладбища на колонку за водой и поливал их. Это регулярное посещение кладбища стало одним из ярких дошкольных воспоминаний.

Дедушка – Карновский Евгений Дмитриевич

Фамилия моих предков по линии отца моей мамы Карновские. В книге русско-французского лингвиста Александра Бейдера (р. 1963)[8] отмечается, что поскольку фамилия часто указывает на местность, откуда предки человека, то фамилия Карновский произошла от деревни Керны. Найти сей населенный пункт на современной географической карте не удается.

Понятно, что эта фамилия имеет польские корни. Весьма любопытно, что книга Исроэла-Иешуа Зингера «Семья Карновских»[9] начинается так: «О Карновских из Великой Польши каждый знал, что люди они тяжелые, упрямые, но ученые».

В фонде Рязанского губернского жандармского управления обнаружилось «Дело по обвинению Рязанского мещанина Карновского Иосифа Юделевича в принадлежности к политической партии. 01.04.1908–26.08.1908»[10].

Итак, первое, что в результате поисков мне удалось узнать о своем дедушке по материнской линии, это что он – мещанин. Сразу вспоминается комедия Мольера «Мещанин во дворянстве», в самом названии которого чувствуется ирония и сатира. Мещанин – это антоним дворянина, человек без знатного происхождения. А еще приходит на ум пьеса Максима Горького «Мещане», в которой это сословие, состоявшее из мелких домовладельцев, горожан и ремесленников, конечно, «обличается».

В переносном смысле мещанин – человек с мелкими, сугубо личными интересами, узким кругозором, неразвитыми вкусами, безразличный к интересам общества. В Российской империи до 1917 года мещанство – сословие, низший разряд городских обывателей.

Еще одно определение мещанства дал в своих трудах немецкий писатель и художник, лауреат Нобелевской премии Герман Гессе (Hermann Hesse; 1877–1962): «Мещанство подразумевало спокойное следование большинству, для ведения средней умеренной жизни, оно пытается осесть посредине между крайностями, в умеренной и здоровой зоне, без яростных бурь и гроз».

Это значение слова «мещанство» появилось во второй половине XIX века, в более раннее время оно обозначало лишь мещанское сословие, не имея негативной коннотации, выражающей эмоциональные оттенки. Так и воспринимаю я своего дедушку без отрицательных ощущений из-за его мещанства.

Из документов, хранящихся в Государственном архиве Рязанской области, удалось почерпнуть сведения о его родителях. Моим прадедушке и прабабушке, для того чтобы поселиться в Рязанской губернии, нужно было преодолеть «черту оседлости» – границу территории, за пределами которой в Российской империи с 1791 по 1917 год запрещалось постоянное жительство евреям (то есть иудеям), за исключением нескольких категорий, в которые в разное время входили купцы первой гильдии, лица с высшим образованием, отслужившие рекруты, ремесленники, приписанные к соответствующим цехам.

В середине 1870-х годов мой прадедушка рядовой Юдель Михайлович Карновский, получив освобождение от воинской повинности, вышел в отставку и переселился из крупнейшего города Галичины Львова в уездный город Рязанской губернии Касимов.

Юдель Михайлович женился на Рейзе Мееровне Чеслер. Точное происхождение фамилии Чеслер неизвестно. По одной версии, она происходит от древнегерманского Kesil (Кесил), что означает «неловкий» или «торопливый», по другой – от немецкого Kessler, что можно перевести «изготовитель бочек». В XIII веке некоторые носители этой фамилии переехали в Швецию, где фамилия стала писаться как Keisler. В XVIII веке часть семьи обосновалась в Польше, где имя стало звучать как Chesler, а в русской транскрипции как «Чеслер».

Моя прабабушка была старшей из двенадцати детей многодетной семьи ремесленника Меера его жены Бэллы Зельдиной. Им удалось преодолеть черту оседлости и перебраться из Гродно в Рязань, потому что они были ремесленниками высокого класса.

На приводимом снимке Меер и Бэлла со своими старшими дочерьми. Поскольку Рейза была их первым ребенком, предполагаю, что девочка-подросток на заднем плане – это моя прабабушка.

Заметным и уважаемым лицом в городе Рязани был один из младших братьев прабабушки Абрам (ум. 1947). Абрам Миронович слыл любителем искусства, отвечал за освещение в драматическом театре, приятельствовал со многими артистами. В семейном архиве сохранилась коллективная фотография 1917 года «Кружка любителей и организаторов культпросвет работы», на котором А. М. Чеслер занимает почетное место.

Меер и Бэлла со старшими детьми

Но главное – он организовал в 1897 году Рязанское Вольное пожарное общество и бессменно возглавлял его более тридцати лет. «Общество» не являлось заменой профессиональных пожарных команд города. Наоборот, оно стало тем необходимым условием вовлечения граждан города в пожарное дело, тем «катализатором», благодаря которому борьба с пожарами становилась общенародным делом.

Рязанское Вольное пожарное общество было общественной организацией и не субсидировалось из городской казны. Деньги на лошадей, бочки, обмундирование команда зарабатывала сама. Абрам Миронович привлек к работе свою семью, включая старшую дочь Фаину.

Борьба с огнем была во все времена делом опасным, и случалось, что Абрам возвращался с пожара без своих роскошных усов, которые, впрочем, довольно быстро отрастали.

Абрам Миронович Чеслер

К 30-летию пожарного общества ему преподнесли сувенирный топорик с дарственной надписью «За ХХХ лет работы на пожарном поприще от команды Ряз. ДПО. А. М. Чеслеру 14/V111 1927». Этот инструмент у пожарных именуется «хулиганом» (англ. Halligan bar, Halligan tool) – ручной немеханизированный пожарный инструмент, конструктивно состоящий из стального стержня.

Когда он умер, на похоронах перед гробом несли пожарную каску.

У Абрама Мироновича и его супруги Патии Ефимовны было пятеро детей. Имени старшего сына не знаю, называли его на русский лад Кузьмой. Прожил «Кузьма» (1904–2002) почти сто лет. Второй сын Меер (1906–1995; моя мама называла его Майор) вел уроки труда в средней школе, младший Михаил (по паспорту Моисей; 1917–1970) работал в часовой мастерской на улице Почтовой (в советскую эпоху – улице Подбельского). Я иногда заходил к нему по поводу ремонта будильника. Он моментально все исправлял, денег с меня не брал и как будто признавал во мне родственника.

Пожарный топор («хулиган»), подаренный А. М. Чеслеру

А еще Михаил Чеслер был заядлым футбольным болельщиком. Во всяком случае, когда я ходил на стадион «Спартак», находящийся в конце моей улицы Свердлова, то почти всегда видел там орущего или свистящего «дядю Мишу». Он был знаком с «корифеями» Рязанского футбола, имел «собственное видение» причин неудач местных игроков (успехов заметных, откровенно говоря, и не было). Не раз наблюдал я сцену, когда он обсуждал с местными футболистами их неудачную игру.

В конце 1950-х годов рязанский «Спартак», допущенный в класс «Б» чемпионата СССР, взялся тренировать бывший нападающий московского «Динамо», один из героев исторической поездки команды по Великобритании в ноябре 1945 года Василий Карцев. Однажды, прислушиваясь к тому, что говорит знаменитый тренер подопечным, услышал: «Это лучше всех знает Миша Чеслер, – и на следующую реплику прибавил: – Я же тебе сказал, спроси у Мишки».

Старшая дочь Абрама Чеслера Фаина Абрамовна (ум. 1971) была замужем за военнослужащим по фамилии Шатилов, погибшим в конце Великой Отечественной войны. Фаина работала на фабрике бракером и воспитывала сына Эдуарда.

Со своим одногодкой Эдиком Шатиловым (1944–2010) мы в раннем детстве дружили. Сначала ходили в одну группу детского сада № 26, а затем оказались одноклассниками в школе № 2 (тогда 1-й мужской). Эдик был парнем добрым, но непослушным и неважно учился. У мамы его с ним было немало хлопот. О его взрослой жизни знаю мало, он был неоднократно женат, имел внебрачную дочь. Пожалуй, все.

Младшая дочь Абрама Чеслера Рахиль Абрамовна (1915–2007) вышла замуж за журналиста Моисея Исааковича Израильсона, командированного в областную газету «Сталинское знамя» и вскоре ставшего фронтовым корреспондентом. В 1941 году родился сын Валерий.

В отличие от своего двоюродного брата Эдика Шатилова Валера Израильсон был образцом послушания и прилежания. В школе хорошо учился, несмотря на «звонкую» фамилию, уверенно поступил в престижный радиотехнический институт. И последующую жизнь о нем доводилось слушать только положительные отзывы.

Когда пишутся эти строки, Валерий Моисеевич Израильсон – единственный здравствующий из моих рязанских родственников, который немного старше меня, и с готовностью дополняет скудные сведения, добываемые мной в архивах.

Долгие годы сестры Чеслер со своими семьями жили в малюсенькой квартирке на улице Подбельского. Каким-то образом там размещались Фаина с сыном, Рахиль с мужем и сыном. С ними жила самая младшая сестра моей прабабушки Рейзы Двейра Мееровна (Вера Мироновна; 1888–1971). Получилось так, что и моя мама, и я называли ее «тетей Верой», хотя мама приходилась ей внучатной племянницей, а я, стало быть, правнучатым племянником. Валере и Эдику она заменила бабушку, будучи сестрой их дедушки.

Старшие братья и сестры «тети Веры» перед Первой мировой войной разъехались из России. Она почти никого из них и не знала, и рассказать ничего толком не могла.

Я часто пользовался гостеприимством этой дружной семьи. В середине 1950-х годов в Рязани впервые появилась возможность принимать передачи московского телецентра. Высшим достижением техники казался черно-белый телевизионный приемник «Темп», который приобрели Израильсоны-Чеслеры, и я почти ежедневно заходил посмотреть в домашних условиях кино.

Продолжая свою родословную, отмечаю важную веху – в 1892 году Юдель Михайлович и Рейза Мееровна, после замужества ставшая Карновской, переселились из Касимова в Рязань. Семья обосновалась на улице Астраханской в доме купца-бакалейщика М. Н. Часоводова. Это был одноэтажный дом с антресолью, его снесли в начале 1960-х годов вместе с деревянными домами №№ 48, 50, 52, 54 на улице Ленина (так в советскую эпоху стали называть Астраханскую), когда решили возвести новое здание областной библиотеки и стелу-барельеф М. Горького.

У Юделя Михайловича и Рейзы Мееровны 15 ноября 1880 года родилась двойня – дочери Кейлен и Михель, 11 октября 1887 года – сын Иосиф (мой дед) и 4 января 1890 года – сын Абрам.

Юдель Михайлович организовал переплетную мастерскую. Его старший сын Иосиф поступил в Городское четырехклассное училище, но, отучившись два года, бросил учебу, как он пишет в объяснении жандармскому управлению, «за недостатком средств продолжать учение».

Прервав образование, Иосиф помогал отцу в переплетном деле и служил в пожарной дружине, которую организовал в городе его дядя Абрам Чеслер.

Здание Городского 4-х классного училища, в котором одно время учился И. Карновский (ныне – 10-я школа г. Рязани)

В 1905 году антиправительственные и антимонархические выступления, сопровождавшие Первую русскую революцию, привели к массовым еврейским погромам – 690 погромов в 660 населенных пунктах Российской империи. В результате столкновений по меньшей мере 1600 человек погибло и 3500 было искалечено.

Октябрь 1905 года выдался и в Рязанской губернии беспокойным. В местной общественно-политической жизни произошли события, возбудившие все местное население. 23 октября был собран митинг «для обсуждения вопросов, вытекающих из Манифеста 17 октября».

Манифест этот был разработан С. Ю. Витте по поручению царя в связи с непрекращающейся «смутою». В октябре в Москве началась забастовка, которая охватила всю страну и переросла во Всероссийскую октябрьскую политическую стачку. Манифест распределял прежде единоличное право Российского Императора на законодательную инициативу между собственно монархом и законодательным органом – Государственной Думой.

Кроме того, предусматривалось учреждение парламента, без одобрения которого не мог вступать в силу ни один закон. Также Манифест провозглашал и предоставлял политические права и свободы, такие как: свобода совести, свобода слова, свобода собраний, свобода союзов и неприкосновенность личности.

Во время выступления на митинге в Рязани совладельца завода сельскохозяйственных орудий, еврея Моисея Левонтина, призвавшего мирно, путем забастовок, добиваться от правительства осуществления обещанных гражданских прав и свобод, из толпы послышались крики: «Сукин сын, подлец, выжимаешь соки, ты же сам нас штрафовал за забастовки», нецензурная брань и далее: «бей жида».

Евреи-торговцы, узнав о случившемся в городском саду, уже успели тщательно закрыть свои магазины и квартиры, а сами, опасаясь насилий, перебрались в знакомые русские семьи или гостиницы. В седьмом часу вечера шествие вышло на Соборную улицу. Часть манифестантов с криками: «Бей жидов, громи, это они во всем виноваты!» бросилась к расположенным там еврейским магазинам, выбила в них двери и окна и, ворвавшись в магазины, расхитила и уничтожила почти весь бывший в них товар.

Почти одновременно с началом погрома на Соборной улице были разбиты и разграблены еврейские магазины и квартиры на Астраханской, Почтовой, Московской, Хлебной улицах, в Соборном проезде и на Базарной площади. В восьмом часу утра 24 октября на Базарной площади снова собралась большая толпа народа, которая здесь же принялась громить еврейские торговые лавки. Одновременно с этим погромы произошли на Маломещанской, Липецкой, Нижне-Почтовой улицах.

В ходе погромов пострадало четыре человека, мирное течение жизни было нарушено. Рязань жила слухами о скором возобновлении беспорядков. До 1 ноября 1905 года в городе были приостановлены занятия в школах, гимназиях, семинарии, не работали заводы и мастерские.

И тут случился пожар, в ходе которого 18-летний Иосиф Карновский смело бросился в огонь и вынес русскую девочку. По городу пошли разговоры о еврее, спасшем русского ребенка, которые надолго выбили «идеологическую почву» у потенциальных погромщиков. И погром в октябре 1905 года остался единственным в истории Рязани.

В 1908 году рязанский мещанин Иосиф Карновский, которому шел 21-й год, вызвал интерес у жандармского управления, о чем свидетельствует упомянутое выше хранящееся в Государственном архиве Рязанской области дело.

На первом листе докладная некоего полковника ротмистру Звайгзне:

«Начальник Рязанского Губернского жандармского управления. Апрель 1908 г. № 2062.

Совершенно секретно.

Отдельного Корпуса жандармов Ротмистру Звайгзне.

Предлагаю Вашему Высокоблагородию возбудить переписку в порядке охраны на предмет выяснения политической благонадежности Рязанского мещанина Иосифа Карновского, и если будут добыты данные, то приступить к формальному дознанию в порядке 1035 статьи Ус. участка суда и о результатах донести мне.

Приложение: вещественные доказательства.

Полковник [подпись неразборчива]».

Какие именно вещественные доказательства предъявил полковник, неизвестно, но развитие событий находим на втором листе дела в следующей докладной записке полковника также с весьма строгим грифом секретности:

«Совершенно секретно.

Прикомандированному к Рязанскому Губернскому Жандармскому управлению коллежскому асессору Булич.

Прошу Ваше Высокоблагородие в порядке 29 статьи Высочайше утвержденного об Охране на основании 258 статьи Ус. участка суда произвести обыск в квартире переплетчика Иосифа Карновского – Астраханская, д. Часоводова на предмет обнаружения преступной литературы и данных о принадлежности к преступному сообществу…

Примечание. Предварительно обыска надлежит негласным путем узнать, проживает ли данное лицо в указанной квартире, и после того только входить в дом…»

Протокол обыска, проведенного 31 марта 1908 года, написан от руки и неразборчив. Можно лишь понять, что обнаружены «1) сорок семь брошюр разного наименования; 2) сорок пять номеров политических журналов; 3) записная книжка в клетчатом переплете; 4) семнадцать записок и писем; 5) пятнадцать экземпляров журналов “Альманах”…»

Немного добавили сведений результаты допроса заведующего сыскной частью в городе Рязани Василия Рыкова: «Слышал я о Карновском, что он принадлежит к левой партии, а больше о нем сказать не могу».

Показания помощника пристава Московской части Рязани были более многословны, но столь же неинформативны: «Мещанина Иосифа Карновского я знаю несколько месяцев. Я обратил внимание на то, что Карновский часто гуляет по улицам бесцельно, встречается и разговаривает с подозрительными лицами, а при приближении моем они расходились. На это я обратил внимание и стал за ним наблюдать, но ничего предосудительного в его поведении не нашел.

Я не слышал, чтобы у Карновского были какие-нибудь сборища, или чтобы он раздавал кому-нибудь нелегальную литературу или кого-нибудь возбуждал против правительства, но думаю, что он принадлежит к какой-нибудь левой партии…»

Наконец, 21 апреля 1908 года состоялся допрос самого И. И. Карновского, который ничего нового не дал: «На предложенные мне вопросы отвечаю: я живу у своего отца и занимаюсь переплетным делом, ни в каких обществах не состою и ни к какой политической партии не принадлежу. Отобранные у меня при обыске 31 марта сего года брошюры приняты мною в переплет, но от кого именно, указать не могу, так как не записываю лиц, сдающих нам книги в переплет. Все отобранные у меня брошюры принадлежат одному лицу, но кому именно, не знаю, и сданы мне месяцев пять тому назад.

Журналы “Альманах” принадлежат мне, большинство из них мною куплены в 1907 и 1908 г. г. в Рязани в магазине Темаева. Открытка и два письма, писанные мною моему брату, принадлежат мне, а писанные стихи на четырех листках не мои, и не знаю, как они попали ко мне, думаю, что эти стихи были мне принесены вместе с брошюрами. Я отобранные брошюры не читал и никому не давал их читать и не знаю, запрещенные они или нет. Больше ничего объяснить не могу».

Упомянутый в объяснении «Альманах» – ежемесячный литературно-художественный иллюстрированный журнал политической сатиры, издававшийся в Петербурге в 1906 году.

А вообще при обыске 31 марта у Карновского изъяли книги, среди которых:

Якушкин В. Е. Декабристы, кто они были и чего они хотели. СПб.: Народное право, 1906.

Рябинин Д. Восьмичасовой рабочий день. М.: Типография А. П. Поплавского, 1906.

Федорович С. Какъ собираются и на что расходуются народные деньги. СПб.: Молот, 1905.

Какие нужны порядки? М.: Труд и воля, 1906.

Минин С. Письма к пролетарию о программе и партии социалистов-революционеров. СПб.: Вперед, 1907.

Бебель А. Антисемитизм и пролетариат. Пер. с нем. Одесса: Новая заря, 1905.

Короленко В. Г. Последний луч. Очерки и рассказы. 4-е изд. СПб.: редакция журнала «Русское богатство», 1907.

Лассаль Ф. …К рабочему вопросу. СПб.: 1906.

Каутский К. …Экономическое учение Карла Маркса. Пер. И. М. Дебу. СПб.: В. Врублевский, 1907.

Этот перечень свидетельствует о том, что переплетчик Карновский, несмотря на незаконченное начальное образование, проявлял серьезный интерес к политике, придерживаясь левых взглядов. Часть обнаруженной при обыске литературы можно было отнести к нелегальной.

Напомним, что происходило это в период Первой русской революции 1905–1907 годов. Декабрьское вооруженное восстание 1905 года в Москве было подавлено, но его отголоски слышались в провинции. И в расположенной поблизости Рязани это было заметно.

Тем не менее ротмистр Звайгзне постановил: «Я не нахожу основания для привлечения Карновского к дознанию в качестве обвиняемого в Государственном преступлении…» Все ограничилось негласным наблюдением по месту жительства.

Впрочем, вскоре Иосиф утратил интерес к политике. Он познакомился и сразу увлекся русской девушкой Прасковьей Даниловой. Увидел он Пашу в мастерской Клейнера, куда случайно зашел с родителями. Это была взаимная любовь с первого взгляда.

И с того дня Иосиф, что называется, повадился ходить к Клейнеру, чтобы свидеться с Прасковьей. Приводимую фотографию, датированную 14 января 1909 года, Иосиф подарил Паше, надписав: «Дарю на добрую долгую память Паше от Иосифа» и снабдив незамысловатым четверостишьем:

Когда настанет час разлуки,

Когда не станет здесь меня,

Возьми тогда портрет сей в руки

И вспомни, кто любил тебя.

Паша была на девять лет старше, но не это было препятствием для женитьбы. Русская девушка не могла связать себя узами брака с иудеем, а семья Карновских была категорически против перехода Иосифа в православие.

Как бы там ни было, Иосиф крестился и в православии получил имя Евгения Дмитриевича. Обряд крещения прошел в церкви Преображения Господня, которая находится на набережной реки Трубеж, рядом с Кремлем. Высокий крутой берег, на котором возвышается храм, дал ему второе, народное, название – «Спас-на-Яру». Церковь до настоящего времени считается украшением города.

Церковь Преображения Господня, в которой в 1909 г. крестился Е. Д. Карновский

Находясь под надзором полиции («органы» – предшественники ВЧК все-таки установили его членство в социал-демократической партии), Евгений Дмитриевич не мог получить работу на государственной службе. Чтобы прокормить семью, он открыл переплетную мастерскую, в которой вначале работал один.

Потом с помощью друзей, получив кредит и поручительства, выписал из Германии машины, пригласил трех мастеров и стал брать сложные работы с золочением, выполнял дорогие переплеты.

Прасковья помогала мужу в работе и, кроме того, вела хозяйство. Надо было всех, включая рабочих, накормить. Дела в переплетной мастерской шли хорошо, жили вполне прилично.

В 1912 году у Прасковьи Гавриловны и Евгения Дмитриевича родилась дочь Зоя, а через два года – Нина. А родня Иосифа, ставшего Евгением, полюбила скромную и работящую Пашу. Правда, мама вспоминала, что кто-то из дальних родственников чуть ли не проклял детей «выкреста».

Нина и Зоя Карновские, 11 августа 1916 г.

Сестры Карновские росли очень разными. Несколько легкомысленная Зоя и сверхсерьезная Нина. Зоя имела способности к музыке, успешно окончила музыкальную школу. Она прожила всего 33 года и умерла в 1945 году от туберкулеза. Последние 12 лет жизни она постоянно болела, работать не могла, находилась на иждивении мужа – сотрудника МГБ Николая Ивановича Мирошникова.

Жарким днем 18 мая 1917 года Евгений с друзьями отправились на велосипедах купаться на речку Павловку, которая при слиянии в черте Рязани с Плетенкой образует впадающую в Оку реку Трубеж. Евгений бросился в речку и тотчас потерял сознание – случился сердечный приступ. Возможно, сказалась большая разность температур воздуха и воды.

Когда приятели вытащили его на берег, он уже не подавал признаков жизни. Евгению Дмитриевичу шел тридцатый год.

Евгений Дмитриевич Карновский

Кончина еще совсем молодых отца и сестры произвела на мою мать тяжелое и какое-то своеобразное впечатление – она решила, что и ей суждена недолгая жизнь, а потому с тридцати с небольшим лет стала считать себя старухой. Например, в ответ на замечание мужа: «– Ты рассуждаешь как старуха!» с готовностью соглашалась: «– А я и есть старуха».

Едва отметив сорокалетие, стала комментировать свой возраст репликой: «– Я – старый человек, мне скоро пятьдесят». И в этом не было кокетства или рисовки, а просто проявление характера.

Прасковья Гавриловна после внезапной смерти мужа осталась с двумя детьми (пяти и трех лет), без дающей постоянный заработок профессии и вообще без хоть сколько-нибудь радужной жизненной перспективы. Очень скоро переплетную мастерскую пришлось закрыть, ее имущество растащили. Осенью произошла революция.

П. Г. и Е. Д. Карновские

Шла Первая мировая война, в Рязани было много военнопленных, которых расселяли по квартирам. К Прасковье Гавриловне поселили венгра, принявшего имя Ивана Ивановича Волковского и решившего не возвращаться из плена на родину, а остаться в России. Он, как и Евгений Дмитриевич Карновский, занимался переплетным делом.

За него вдова и вышла замуж. У моей матери были плохие отношения с отчимом, а вот мой двоюродный брат Феликс Мирошников относился к нему с теплотой и называл дедушкой. Когда кузен стал курсантом Рязанского артиллерийского училища, однажды мы с ним посетили Ивана Ивановича, жившего на улице Горького. Феликсу он очень обрадовался, обнимал «внучека», который был его на голову выше. О моем существовании он тоже знал, обратился к Феликсу с вопросом: «А это и есть Сережа?»

Несмотря на десятилетия, проведенные в России, Иван Иванович говорил с заметным венгерским акцентом. На память подарил мне только что изготовленный им альбом для фотографий. Этот подарок «деда» я не сохранил.

После смерти мамы я обнаружил среди ее бумаг воспоминания, которые приведу:

«Отчим был суровым человеком, с нами был очень строг и при малейшей оплошности очень сильно наказывал. Сестра часто выражала непослушание, и ее часто наказывали. Меня отчим наказал один раз, когда мне было шесть лет. Он обвинил меня в том, чего я не делала, и я отказывалась признать себя виновной. Он привел меня в сарай и бил веревкой, пока не устал, но признания не добился.

Когда он ушел, заперев меня в сарае, я долго плакала и затем уснула. Утром пришла мама, увидев меня всю в синяках, она горько плакала, а я ее успокаивала. Мама была тихой, молчаливой, всего боявшейся. Боялась за нас заступаться перед мужем. Я это чувствовала, очень любила и жалела маму и мечтала, что вырасту и освобожу ее и дам ей спокойную счастливую жизнь.

Могила Е. Д. и П. Г. Карновских на Лазаревском кладбище Рязани (не сохранилась). Фото автора, 1973 г.

С тех пор меня не били, и отчим относился, если можно сказать, с уважением, считался с моим мнением. Став взрослой, я поняла, что он помог нам выжить, но полюбить его не смогла. Когда я была студенткой третьего курса мединститута, он ушел от мамы к другой женщине, и я почувствовала какую-то свободу, хотя на мои плечи легла забота о матери, и я старалась помогать ей – считала это своим долгом».

Иван Иванович Волковский прожил долгую жизнь и скончался в 1970-е годы. В 1965 году я видел его на Лазаревском кладбище. Он уже давным-давно жил в другом месте, но пришел на похороны бывшей соседки Екатерины Ивановны Лебедевой. С мамой моей они тогда друг друга не заметили. А с моим отцом он познакомился. Между ними возникла даже некоторая симпатия. Впрочем, это имеет весьма косвенное отношение к моей родословной.

Завершить рассказ о моих корнях по материнской линии я хочу рассказом о моем двоюродном брате – Феликсе Мирошникове (1934–2013).

В начале 1930-х годов Прасковья Гавриловна и Зоя Евгеньевна поселились в доме 23 на улице Свердлова. По соседству жила семья Лебедевых, глава которой Владимир Клавдиевич служил в НКВД.

Своими впечатлениями обо всех обитателях дома, позднее ставшего домом и моего детства, я поделюсь ниже. А пока отмечу факт, что к Лебедеву часто приходил его сослуживец молодой офицер Николай Иванович Мирошников. По образованию он был школьным учителем математики, но по велению партии пошел служить в органы внутренних дел.

Зоя Евгеньевна Карновская

Зоя Карновская и Николай Мирошников связали себя узами брака, и в 1934 году у них родился сын. Чекист Мирошников настоял, чтобы первенца назвали Феликсом в честь основателя ВЧК Ф. Э. Дзержинского.

В годы моего детства наши соседи помнили маленького Феликса, отзывались о нем умиленно-восторженно. Его мать Зоя Евгеньевна постоянно болела, и воспитанием занималась ее сестра – моя будущая мама. Она была очень привязана к единственному племяннику, и он отвечал ей взаимностью.

Должен сказать, что отношения мамы с единственной сестрой были непростыми, а зятя своего она попросту терпеть не могла. (Один штрих: когда Н. И. Мирошников в 1957 году приехал в Рязань на свадьбу сына, то он посетил своего бывшего сослуживца В. К. Лебедева, а с моей мамой они при случайной встрече в общем коридоре лишь сквозь зубы поздоровались.)

Тем не менее до конца жизни Нина Евгеньевна оставалась любимой теткой Феликса, которой он готов был простить любое проявление тяжести характера. В начале 1940-х годов его отца перевели в другой город. В десять лет он остался без матери. Школу заканчивал в Жиздре – небольшом городке Калужской области.

Хорошо помню летний день 1952 года. Позади первый класс, в разгаре первые школьные каникулы. Я возился в песочнице, когда во дворе появился весьма скромно одетый юноша и поинтересовался моей мамой. У меня это не вызвало интереса, поскольку к Нине Евгеньевне – детскому врачу обращались многие и в любое время.

Вдруг одна из соседок, присмотревшись к парню, воскликнула:

– Это же Феликс! И тут же, указывая на меня, продолжила:

– Феликс, а это Сережа – сын твоей тети Нины.

Юноша посмотрел на меня и с нежностью произнес:

– Братишка.

Выяснилось, что по рекомендации своего отца Феликс решил стать военным и в Рязань приехал для поступления в местное артиллерийское училище. Рязанское артиллерийское училище (РАУ) – военное учебное заведение, существовавшее с 1936 по 1960 год. Училище готовило офицеров-артиллеристов для сухопутных войск.

Ох, как огорчилась тетя Нина, узнав об этом, как ругала его отца, но дело было сделано. В годы учебы Феликс в каждой увольнительной бывал у нас, и я всякий раз ждал его очередного «увольнения». Мы подружились, от него я выучил знаки различия всех родов войск. От него заразился интересом к фотографированию. Завидуя белой завистью брату и его товарищам, которые в военной форме выглядели весьма импозантно, я и сам стал мечтать о военной карьере, надеясь достичь при этом высших званий. С мамой этими мыслями не делился, и она, слава Богу, о таких крамольных замыслах сына не догадывалась.

Майор Феликс Николаевич Мирошников

Еще в училище брат вступил в КПСС и всю жизнь убежденно «колебался вместе с линией партии». Надо признать, что Феликс Николаевич Мирошников был из людей, убеждения которых всегда совпадают с общепринятыми мнениями.

После училища Феликса направили в войсковую часть, дислоцированную в городе Мозыре Гомельской области. Там он и прослужил всю военную карьеру, окончил академию, получив высшее военное образование, и вышел в отставку в звании майора.

После увольнения из армии вернулся в Рязань, работал инженером на заводе. За годы армейской службы приобрел болезни, в конце жизни тяжко страдал, но никогда я не слышал от него жалоб на жизнь и судьбу.

Люся и Феликс Мирошниковы в день свадьбы, 23 февраля 1957 г.

И чем бы ни занимался мой кузен, он все делал с душой, совестливо, самоотверженно. Хочется продолжить перечень хвалебных эпитетов дальше и дальше. Скажу еще, что у него были золотые руки, и этим он напоминал свою тетю Нину.

Будучи курсантом, познакомился с Люсей Пришвиной – одноклассницей и лучшей подругой Нины Пукиревой (в замужестве Друговой), дочерью подруги моей мамы Татьяны Евдокимовны Пукиревой (в девичестве Сухановой).

Люся была образцово-показательной девушкой, школу окончила с серебряной медалью, хорошо училась и на филфаке пединститута. Успела получить музыкальное образование.

Между Люсей и Феликсом, что называется, вспыхнула искра, и я нисколько не удивился, когда Люся, с которой через Нину Пукиреву я был знаком, вдруг объявила мне:

– Сержик, мы с тобой будем теперь брат и сестра.

Люся и Феликс прожили душа в душу более полувека. С Людмилой Васильевной Мирошниковой (1935–2019) мы поддерживали дружеские связи до конца ее дней.

Это все, что удалось выяснить о моих корнях по материнской линии.

Родословная по отцовской линии

Дедушка – Мойзе Наум

Наум Мойзе (ок. 1887–1908) был фотографом, жил в Одессе. Выражение «сапожник без сапог» относится и к моему биологическому деду по отцовской линии. Никаких фотографий этого фотографа нет. В начале 1970-х я встречался с двоюродным братом отца Иосифом Бреннером, который был его существенно старше и помнил Наума Мойзе.

Помнить-то помнил, но ничего вразумительного рассказать не мог. Вся информация свелась к тому, что «Яша – твой папа, похож на маму – Татьяну Старинскую, а Марк – на отца – Наума Мойзе».

По слухам, Наум Мойзе был студентом, но не удалось мне выяснить, в какой области он собирался приобрести профессию. Известно, что Н. Мойзе принял участие в демонстрации в Одессе по поводу события 9 (22) января 1905 года в Санкт-Петербурге, известного как «Кровавое воскресенье» – разгон шествия петербургских рабочих к Зимнему дворцу, повлекший гибель более сотни человек, вызвавший взрыв возмущения в российском обществе и во всем мире и послуживший толчком к началу Первой русской революции. За это он был сослан в Пермь.

В Перми 22 декабря 1906 года по старому стилю родился Яков, а примерно год спустя – Марк. Вскоре после появления на свет Марка Наум Мойзе умер от скоротечной чахотки.

Бабушка – Старинская Татьяна Львовна

Татьяна Львовна Старинская (1889–1932) родилась в местечке Пружаны в Польше в 1889 году. Ныне – город, центр Пружанского района Брестской области. Некоторую известность этот район приобрел благодаря находящемуся на его территории хутору Вискули – месту подписания «Беловежского соглашения» о ликвидации СССР и образовании СНГ.

Мой прадед Лев Соломонович Старинский в 1880-е годы был раввином местной синагоги. Имя Л. С. Старинского встречается в двух делах, хранящихся в Российском государственном историческом архиве (РГИА) в Санкт-Петербурге, из которых, в частности, следует, что мой предок по отцовской линии также был из мещан[11].

Татьяна Львовна Старинская

В семейном архиве сохранилось несколько фотографий Татьяны Старинской. Можно сказать, что она была весьма привлекательна.

Красавицей считалась ее старшая сестра – Голда. Мне отец рассказывал, что, овдовев, его тетя Голда вышла замуж за Александра Певзнера – поистине легендарного «Сашку-музыканта» – героя рассказа Куприна «Гамбринус».

В центре Одессы, на пересечении Дерибасовской и Преображенской улиц располагался самый известный пивной бар Одессы – «Гамбринус». Много лет, до самой революции, в нем играл скрипач, которого посетители называли Сашка-музыкант. Довольно скоро его известность переросла в популярность, о чем первым написал знаток одесского «дна», литератор, журналист «Одесских новостей» Лазарь Осипович Кармен (отец известного советского кинодокументалиста Романа Кармена).

Александр Иванович Куприн, охочий до пива и колоритных личностей, не просто познакомился с Сашкой, но подружился с ним, полюбил и в 1907 году описал в прекрасном, экранизированном, инсценированном, на многие языки переведенном рассказе «Гамбринус»: «С каменных стен сочилась всегда белыми струйками подземная влага и сверкала в огне газовых рожков, которые горели денно и нощно, потому что в пивной окон совсем не было. Вместо столов на полу были расставлены тяжелые дубовые бочки, вместо стульев – маленькие бочоночки. Направо от входа возвышалась небольшая эстрада, а на ней стояло пианино. Здесь каждый вечер уже много лет подряд играл на скрипке для развлечения гостей музыкант Сашка – кроткий еврей, веселый, пьяный, плешивый человек с наружностью облезлой обезьяны, неопределенных лет…»

Именно для того, чтобы послушать этого кабацкого скрипача, и ломились самые разные люди по вечерам в глухой подвал «Гамбринуса». Через несколько месяцев после опубликования рассказа об этом кабачке и его главном герое Александр Иванович Куприн посетил «Гамбринус», расцеловал Сашку и подарил ему серебряный портсигар и журнал с рассказом, снабдив последний трогательной надписью…

Сашка-музыкант – это Александр Яковлевич (Шендель-Шлема Янкелев) Певзнер (1870–1920). Обладая несомненным музыкальным дарованием, Александр Певзнер, что называется, на лету схватывал мелодию и играл для публики любые песни и танцы. «Сашка-музыкант» удовлетворял любые вкусы.

Из-за запрета продажи спиртных напитков в 1916 году «Гамбринус» был закрыт, а музыканты уволены. В газете «Одесские известия» от 24 июня 1920 года в рубрике «Скончались» появилось сообщение: «… Александр Яковлевич Певзнер (Сашка – скрипач из «Гамбринуса»), о чем извещает жена, дети и родственники. Вынос тела из Еврейской больницы сегодня, в час дня по советскому времени».

На это объявление в газете обратил внимание К. Г. Паустовский. Он жил тогда в Одессе и, судя по всему, тоже знал музыканта из «Гамбринуса» Александра Певзнера. Вот что пишет он в повести «Время больших ожиданий» о смерти Сашки-музыканта: «…Никто не обратил бы внимания на это объявление, если бы внизу под фамилией… не было напечатано в скобках «Сашка-музыкант» из «Гамбринуса». Далее Паустовский описывает похороны Сашки, в которых «за женщинами шли сизые от холода товарищи Сашки-музыканта».

В 2001 году в Одесском парке скульптур у здания Одесского литературного музея установлен памятник «Сашке-музыканту» – моему родственнику А. Я. Певзнеру.

В Московском театре «У Никитских ворот» под руководством Марка Розовского много лет с успехом идет спектакль «Гамбринус». Автором пьесы-мюзикла, музыки и постановки является сам Марк Розовский. Спектакль, наполненный музыкой, танцами, эмоциями и восторгом. Автор этих воспоминаний, между прочим, во время спектакля подумал, что может считать себя внучатным племянником главного героя «Гамбринуса»…

Оба сына Голды Старинской и Александра Певзнера, двоюродные братья моего отца, Соломон и Аркадий сражались на фронтах Великой Отечественной войны, были награждены боевыми орденами. Соломон погиб в 1943 году под Сталинградом, Аркадий вернулся с войны с медалью «За отвагу» и с тяжелым ранением легкого, от которого скончался в 1946 году.

Татьяна же Старинская после ссылки жениха добилась «Высочайшего позволения» отправиться вслед за ним. После смерти мужа в 1908 году, оставшись с двумя крохотными детьми, безуспешно пыталась вернуться из ссылки. В Перми она организовала обеды еврейской кухни. Это дело приносило доход, появилась возможность нанять прислугу. Кроме того, удалось сдавать комнаты постояльцам.

Памятник «Сашке-музыканту из «Гамбринуса» в Одессе Фото с сайта www.shanson.org

Одним из них оказался Давид Ефимович Гродзенский (1884–1921) – служащий «Чайных концессии Высоцкого». На рубеже XIX и XX веков торговля чаем была очень прибыльным делом, на котором делали состояние. В начале XX века крупнейшим в России стало Товарищество чайной торговли «В. Высоцкий и Ко». Основателем чайной компании был Калонимос-Вульф Высоцкий. Он стал купцом первой гильдии, получил звание потомственного почетного гражданина Москвы и титул Поставщика Двора Его Императорского Величества.

В начале XX века семейство Высоцких называли «чайными королями» – они контролировали 35 % чайного рынка Российской империи. Введение в 1914 году сухого закона привело к увеличению потребления чая и еще больше их обогатило.

Татьяна Старинская вышла за Давида Гродзенского замуж. Давид усыновил ее детей, взявших его фамилию. В результате мой отец – урожденный Яков Наумович Мойзе стал Яковом Давидовичем Гродзенским.

Отец считал, что фамилия Мойзе происходит от немецкого Die Maus – «мышь» и почему-то называл ее отвратительной (?!). Не уверен, что такая трактовка верна, да и потом быть однофамильцем главного героя романа Ф. М. Достоевского «Идиот» не так уж плохо.

Возможно, фамилия Мойзе произошла от имени Моше (по-русски Моисей). Моше (др. – евр. מֹשֶׁה – «спасенный из воды») в Пятикнижии – еврейский пророк и законодатель, основоположник иудаизма, который организовал Исход евреев из Древнего Египта и сплотил израильские колена в единый народ.

Т. Л. Старинская с сыновьями Яковом (слева) и Марком. Пермь, 1909 г.

Что касается фамилии Гродзенский, скорее всего, польской – происходит от города Гродно, входившего в разные эпохи в состав Литвы, Польши и Белоруссии. По-польски grodz – огороженное место.

В мемуарах Константина Ваншенкина [Ваншенкин К. В мое время. – Знамя, 2012, № 6] прочитал, что на Севере и в Сибири ударение в фамилиях делается на первом слоге. Они говорят: Ка́менский, Бу́рков, Дро́здов. Мой отец родом из Перми. Может быть, поэтому он в своей фамилии делал ударение на первом слоге, хотя в польских фамилиях оно, как правило, должно быть на втором, точнее – на предпоследнем.

Главный герой романа Александра Житинского «Потерянный дом, или Разговоры с милордом» имел фамилию Демилле. Автор пишет: «Фамилию свою Евгений Викторович называть не любил, во избежание недоразумений: как? простите, не расслышал? Демилев? Деми… что? и т. п.». Я испытываю те же чувства, когда слышу: «Гроздецкий, Гроздненский», «Грозденский» и т. п.

Т. Л. Старинская и Д. Е. Гродзенский с сыновьями Яковом (слева) и Марком, 1910 г.

Перенося ударение на первый слог и, таким образом, искажая собственную фамилию, Яков Давидович не щадил чужие, например, известного конферансье называл Бру́новым, героиню романа Льва Толстого «Война и мир» – Ро́стовой (?!). Последнее у меня вызывало возмущение, а родитель, не признававший в спорах с сыном никогда своей неправоты, реагировал весьма оригинально:

– А почему это я не прав? Разве кто-то доказал, что фамилия «Ростовы» происходит от города Ростов, а не от слова «рост»?!

Жизнеописание Якова Гро́дзенского впереди, а сейчас скажем, что во втором браке у Татьяны Львовны родилось еще два сына: Ефим (1913–1984) и Лев (1919–1996).

Яков, Ефим и Марк Гродзенские, 6 ноября 1932 г. Снимок сделан через несколько дней после похорон их матери

В начале 1921 года Д. Е. Гродзенский выехал в командировку, в дороге заболел сыпным тифом и умер. Т. Л. Старинская в это время совершала вояж на теплоходе с четырьмя детьми. Она направилась в Тюмень, а затем к овдовевшей старшей сестре Голде в Одессу. Татьяна Львовна занялась торговлей (продукты возила в Москву на продажу, а в столице приобретала товары, которых не было в Одессе).

Позднее она в третий раз вышла замуж, на сей раз ее супругом стал экономист В. И. Штейнер, на тридцать с лишним лет переживший жену (умер 13 января 1963 года). Жила с новым мужем в Иране, где Владимир Иосифович Штейнер работал в советском постпредстве. Когда в 1925 году Яков привез младшего брата Льва, то Татьяна Львовна при встрече просила старшего сына не называть ее мамой, стесняясь столь взрослого отпрыска.

Умерла Т. Л. Старинская 30 октября 1932 года от диабета после неудачной операции. По воспоминаниям моего отца, его мать очень страшилась предстоящего хирургического вмешательства, которое само по себе было не очень сложным. Это и стало основной причиной летального исхода. Теперь расскажу о ее детях – младших братьях моего отца.

Гродзянский (Гродзенский) Марк Давидович

По документам, родился 18 октября 1908 года в Перми. Как вспоминал отец, в детстве Марк отличался драчливостью, мальчишеской смелостью, нежеланием учиться и был «на руку нечист».

Мне удалось познакомиться с фрагментами личного дела Марка Давидовича и выяснить некоторые факты его биографии. Читая собственноручно написанную в апреле 1952 года автобиографию, вижу, что желание прифантазировать очевидно.

Марк Давидович Гродзянский (Гродзенский)

Он исказил свою фамилию, назвавшись «Гродзянским». Предполагаю, это было сделано для того, чтобы его не заподозрили в родственных связях с братом Яковом, ставшим «неблагонадежным». Зато ударение в фамилии все Гродзя́нские делали как положено – на предпоследнем слоге.

Отчима, в «автобиографии» также, естественно, «Гродзянского», он определяет, как «железнодорожного служащего» на разных должностях (истопник, проводник, кондуктор). Вероятно, это требовалось, чтобы подчеркнуть пролетарское происхождение.

В 1930 году Марк призван в армию, направлен в погранвойска, а оттуда прямая дорога в НКВД. В связи с переводом по службе в 1935 году переехал в Ленинград. Участник Великой Отечественной войны, дважды ранен. Награжден орденом Красной Звезды, медалями «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Во время блокады Ленинграда Марк Гродзянский воевал в составе 45-й гвардейской стрелковой дивизии на так называемом Невском пятачке. С этого плацдарма советские войска неоднократно пытались прорвать изоляцию города. Невский пятачок стал одним из символов мужества, героизма и самопожертвования воинов.

После второго ранения Марк уже не мог по состоянию здоровья воевать на передовой, и его призвали в контрразведку Смерш. В 1946 году Главное управление контрразведки «Смерш» при Министерстве Вооруженных Сил было передано в Министерство государственной безопасности СССР и преобразовано в 3-е главное управление МГБ. В новой структуре майору М. Д. Гродзянскому места не нашлось.

Семья Гродзянских. Слева направо Т. М. Гродзянская, Д. М. Кузьмин, М. М. Кузьмина, М. Д. Гродзянский, А. М. Гродзянская, 8 ноября 1954 г.

В справке, имеющейся в личном деле, указано, что в связи с сокращением штатов. Достаточно хорошо зная своего дядю Марка, не исключаю, что увольнению способствовало злоупотребление спиртным.

После войны работал на рабочих должностях: слесарем по меди на заводе «Электросила», затем до выхода на пенсию – инструктором то ли по технике безопасности, то ли по гражданской обороне на хлопкопрядильной фабрике «Веретено». Завершил свой трудовой путь в должности охранника.

В автобиографии указал среди наград и награждение в 1939 году коллегией МВД оружием «За беспощадную борьбу с контрреволюцией».

В служебной характеристике от 15 апреля 1940 года сказано: «т. Гродзянский дисциплинированный и инициативный сотрудник, умеет работать с агентурой и воспитывает ее в нужном направлении. Методы оперативной работы усвоил хорошо, может самостоятельно решить вопросы агентурно-оперативной работы. Политически грамотен, идеологически выдержан».

К этому можно добавить весьма положительную аттестацию М. Д. Гродзянского, подготовленную 15 января 1941 года: «За время работы в 4-м Отделении с ноября 1939 г. по январь 1940 г. т. ГРОДЗЯНСКИЙ обслуживал художников, архитекторов. За это время достаточно ознакомился с объектами. С агентурой работать умеет. Пользуется у нее авторитетом. С января 1940 г. по декабрь 1940 г. работал в качестве старшего оперативной группы по розыску авторов анонимок».

Кстати, в своем жизнеописании, составленном в 1952 году, Марк Давидович о существовании старшего брата не упоминает. Зато сообщает: «Как лично я, так и мои родственники на территории, оккупированной немцами, не проживали». Это не вполне соответствовало истине, потому что один его брат Ефим был в плену, а другой – Лев – партизанил в оккупированной в то время Белоруссии.

В 1960-е и 1970-е я при поездках в Питер (тогда Ленинград) останавливался у своего дяди Марка. Предаваясь воспоминаниям, он рассказывал, что во второй половине 1930-х годов в системе НКВД вербовал сексотов, иначе говоря, «стукачей» (осведомителей – людей, тайно сотрудничающих с правоохранительными органами или со спецслужбами и передающих им нужную информацию о деятельности лиц, представляющих оперативный интерес) среди артистов ленинградских театров.

В 1971 году мы были с ним на спектакле в Александринском театре, тогда театре им А. С. Пушкина. Смотрели пьесу Г. Гауптмана «Перед заходом солнца» со знаменитым Николаем Симоновым в главной роли. Публика устроила актеру овацию, дядя спокойно оценил его, сказав, что до войны хорошо знал Николая Симонова, который здорово выпивал. Развивая близкую ему тему, Марк Давидович предался воспоминаниям:

«– В этом театре на первых ролях были два Коли: Коля хороший и Коля плохой. Хороший – это Николай Черкасов, а репутация плохого была у Симонова. Черкасов слыл во всех отношениях “правильным”. А вот Симонов “закладывал за воротник”, спьяну мог сболтнуть лишнее. Сколько раз я с ним проводил разъяснительные беседы, только все было напрасно».

Речь шла о двух великих артистах, народных артистах СССР, многократных Сталинских лауреатах Николае Черкасове (1903–1966) и Николае Симонове (1901–1973). (Последний к своему 70-летию получил «Гертруду» – звание Героя Социалистического Труда). Но в рассуждениях бывшего чекиста не было хлестаковщины. Просто он вспоминал о своей во многом рутинной работе: кого-то надо было завербовать, с кем-то провести «беседу», от кого-то выслушать донесение.

В антракте, когда я хотел было оценить театральный буфет, дядя повел меня в противоположную сторону и, указав на неприметную дверь в тупике, полушепотом заметил: «Перед войной здесь у меня был кабинет, в котором принимал осведомителей».

В начале 1930-х годов Марк Давидович женился на Марии Михайловне Кузьминой (1907–1989). На приводимом семейном снимке жена Марка Давидовича в задумчивости. Что и говорить, жили супруги как кошка с собакой. Расходились, а потом снова сходились. Младший сын, мой ровесник Дима, появился на свет, когда его родители находились в разводе, а потому носил фамилию мамы.

Хотя М. М. Кузьмина вышла замуж за еврея, родила трех полукровок, но к представителям этой национальности относилась, мягко говоря, настороженно. При скандале запросто могла обозвать супруга «жидовской образиной».

Я присутствовал при объяснении моего отца с ней по этому поводу. Мнение «сторон конфликта» формулировалось репликами:

– Яша, если я бы жила с тобой, то никогда так бы не сказала. А в ответ на выходки Марка иногда просто невозможно сдержаться.

– Пойми, Маруся, говоря так, ты ругаешь не мужа, а целый народ, превращаясь в антисемита.

Что и говорить, дядя Марк «погуливал», любил выпить, спьяну, да и на трезвую голову мог поднять руку на жену. При каждой встрече Мария Михайловна жаловалась моему отцу на его младшего брата, а после смерти Якова Давидовича мне – на моего непутевого дядю.

Лишь незадолго до его кончины смягчилась, ограничилась в телефонном разговоре на мой дежурный вопрос о дяде:

– Очень он мучается. Жалко его, бедненького.

И, конечно, после смерти мужа вспоминала о нем тепло. Нужно сказать, что Мария Михайловна прожила тяжелую жизнь (а кому было тогда легко?!), долго и тяжело болела. К старшему брату мужа относилась уважительно, а после его смерти вспоминала Яшу просто с нежностью, также тепло отзывалась о моей матери, а меня всегда ставила в пример сыну.

Умер Марк Давидович 13 ноября 1983 года от тяжелой формы диабета, скорее всего, передавшейся ему от матери. Он более 50 лет «пребывал в рядах КПСС», поэтому райком партии организовал похороны по соответствующему разряду.

Марья Михайловна, когда пребывала в добром расположении духа, рассказывала, что за Марка вышла замуж не по любви, а потому что он в молодости был очень красивый, а она мечтала, чтобы у нее были красивые дети. У супругов было трое детей: Татьяна, Алла (Алиса) и Дмитрий, и все они были действительно внешне очень симпатичные.

Старшая дочь Татьяна Марковна Гродзянская (р. 1934; во втором замужестве – Светлых) окончила школу с серебряной медалью и прекрасно училась в знаменитом Горном институте в Ленинграде (ныне – Санкт-Петербургский горный университет императрицы Екатерины II). Успешно работала инженером, вела исследовательскую работу, итогом которой стала кандидатская диссертация по техническим наукам, защищенная в 1972 году.

В январе 2009 года я был в гостях у кузины и получил на память автореферат. Татьяна Марковна, только что отметившая 75-летие, выглядела очень моложаво. Английскому лирику XIX века Мортимеру Коллинзу принадлежит афоризм: «Мужчине столько лет, на сколько он себя чувствует, женщине столько, на сколько она выглядит». Тане в ее 75 никак нельзя было дать больше 50-ти.

Любимицей Марка Давидовича всегда оставалась средняя дочь Алла (по паспорту Алиса; 1935–2014). Она была помягче сестры, с нежностью относилась к отцу, защищала в спорах с матерью, а то и держала его сторону.

Еще в роддоме вся палата новорожденных была заражена кишечной инфекцией, что и определило слабое здоровье Алисы в будущем. Она очень рано, с трех лет, начала читать. Выбрала ту же профессию, что и старшая сестра, окончила геофизический факультет горного института, но ее дорога к высшему образованию пролегла через техникум.

Окончила семилетнюю школу с похвальной грамотой. Поскольку в этот период ее семья едва сводила концы с концами, после седьмого класса поступила в техникум, который выбирала по принципу – где больше стипендия. Остановилась на индустриальном техникуме, который окончила с отличием. После этого была учеба в Ленинградском горном институте на геофизическом факультете, по окончании которого в 1961 году получила диплом с отличием по специальности «Горный инженер-геофизик по поискам и разведке нефтяных и газовых месторождений».

Автореферат кандидатской диссертации Татьяны Марковны Гродзянской

Затем в течение четырех лет была работа в тяжелых климатических условиях в Печорской геологической экспедиции с базой в г. Воркуте, где долгие годы работал в системе ГУЛАГа ее дядя Яша. Не отличаясь хорошим здоровьем с детства, последние годы жизни Алла была прикована к инвалидному креслу.

С моим ровесником Димой Кузьминым (1944–2006) мы познакомились в августе 1961 года во время моей первой поездки в Ленинград. Я уже был зачислен на первый курс Рязанского радиотехнического института и на несколько дней приехал в город на Неве.

С Дмитрием мы подружились. Сближению способствовало то, что оба были настоящими футбольными фанатами, внимательно следили за перипетиями всевозможных матчей разного уровня. Дима перешел в выпускной одиннадцатый класс, и через год ему предстояло поступление в вуз. Он в целом неплохо учился в школе, тем не менее я с удовольствием натаскивал кузена по физике и математике.

Наши труды были не напрасными. Дима поступил в Лесотехническую академию (ныне – Санкт-Петербургский государственный лесотехнический университет имени С. М. Кирова). Вуз Дмитрий окончил, но особенных достижений в работе по специальности не достиг. После того как старшие сестры обзавелись семьями, он продолжал жить с родителями, отношения между которыми к тому времени еще более обострились. Теперь уже сын выступал в качестве рефери в скандалах папы и мамы и твердо держал сторону матери.

Вот строчки из его письма 14 октября 1966 года моему отцу:

«Здравствуйте, дядя Яша, тетя Нина и Сережа! Может быть, Вы будете удивлены тем, что я неожиданно решил вам написать. Причина этому связана с моим отцом. Дядя Яша, мы обнаружили Ваших два письма, и знаете, Вы совершенно правы, написав, что он негодяй. И зря Вы волновались из-за него. Говорю Вам от чистого сердца: он этого не стоит.

Дядя Яша, у меня к Вам и Вашим родным огромная просьба, пожалуйста, не думайте о всей нашей семье так, как о нашем отце. Просим Вашего совета, как нам поступить с ним. И, пожалуйста, когда будете в Ленинграде, останавливайтесь у нас. Ведь это человек, павший окончательно, которого нужно в шею гнать из партии…»

У меня сохранилось ответное письмо отца своему племяннику.

«Дима, здравствуй!

Признаюсь, трудно быть судьей или просто советчиком в делах семейных. В них обычно много такого, что укрыто от посторонних, много интимного, не поддающегося объяснению. Область супружеских отношений бывает очень сложна, и всякие споры, раздоры, взаимные обиды, оскорбления – это только поверхность, под которой скрываются глубокие причины. Но, кроме этого, трудно судить и рядить по той простой причине, что твое письмо – это одна сторона. А ведь есть еще и другая сторона – твой отец.

Ни один судья, юрист, советчик никогда не вынесет своего окончательного суждения, ограничиваясь выслушиванием только одной из сторон. И никогда не бывает, чтобы в раздорах вся вина полностью ложилась на одного, а другой был бы чист, как ангелочек. Другое дело, что один может быть более виновен, а другой менее. Но в какой-то, хотя и в разной мере, вина ложится на обоих.

В твоем же письме отец только вымазывается дегтем. И в этом смысле оно не совсем объективно и лишено того справедливого тона, каким следует говорить о своем родителе, при всех его недостатках, быть может, даже пороках.

В твоем письме слишком много злобы. Постарайся понять семейные ваши дела. Отец – человек неглупый, но легкомысленный и бесхарактерный. Мать, увы, я это слышал от многих и заметил сам, не отличается доброжелательным отношением к людям. Отец оказался в семье на положении бедного родственника.

Между тем все вы имеете ленинградскую кровлю благодаря отцу и его трудам. Он приносит пусть небольшие, но трудовые заработки в семью. И, самое главное, как бы плох он ни был, но он по-своему и горячо любит вас, его детей. Этого не будет отрицать и твоя мама. Лет двадцать назад она писала мне в Воркуту, ругательски ругала отца, но признавала, что детей он любит.

Мать позволяла кричать отцу: “Жидовская морда!”, не понимая, что наносит оскорбление не мужу, а народу, наконец, что ее собственные дети были бы первыми жертвами Гитлера. А образованные дети не могут разъяснить маме, что с почвы семейной она переходит на почву политическую и совершает тяжкое преступление против совести и против собственных детей.

Человек с умом и волей нашел бы способ пресечь оскорбительное отношение к нему. Бесхарактерный же человек в отчаянии ищет выхода из семейной трясины в пьянстве и распутстве. Это скверно, но это понятно и объяснимо.

Мне кажется, ты должен трезво и критически относиться к словам и делам родителей и стараться сохранить семью и дом. Не ругайся и не скандаль, а спокойно, по-мужски, логично разговаривай с отцом и матерью, с каждым в отдельности. От тебя в семье зависит многое (сестры ушли, у них своя жизнь). Постарайся быть не тараном, разрушающим семейные устои, а буфером, смягчающим удары.

У твоей мамы была трудная жизнь. Вырастить и воспитать троих детей – дело нелегкое. Но из этого вовсе не следует, что надо бить или уже, быть может, добивать отца, толкать его на наклонную плоскость.

Чтобы встать на сторону матери и поносить отца – ума не надо. Но, чтобы подняться над ссорой, примирять и находить способы “мирного сосуществования” – требуется гибкость ума, выдержка, такт, и я был бы рад, если бы ты проявил их.

И поверь мне, что слова об отце – “таких надо в шею гнать из партии” – звучат наивно и по-бабьи. Сколько раз приходилось слышать подобное от обманутых, глупых и злых жен. И если бы эти слова были верны, то половину партийцев надо было бы “гнать в шею”, – так много семейных неурядиц, даже у людей честных и идейных.

Мне очень досадно, что ты прочел мои письма, адресованные только отцу. Не знаю, как это получилось.

Во всяком случае, ругательное слово “негодяй”, в устах старшего брата может быть оправдано и совершенно недопустимо в устах сына. “Что позволено Юпитеру, то не позволено быку”, – говорили древние. В данном случае я – Юпитер.

Чтобы не обострять вражду и дрязги, а примирять стариков, надо обладать великодушием и умом. Надеюсь, Дима, ты проявишь их.

Приветы от тети Нины и Сергея.

Твой дядя Яша».

Прошли годы, и оказалось, что Дима унаследовал от отца пагубную привычку к спиртному. Судя по всему, даже превзошел в этом Марка Давидовича. Это привело к раннему старению, полной слепоте и преждевременной смерти.

Всякое бывало в семейной жизни Марка Давидовича и Марии Михайловны, но невозможно забыть, что в тяжелейшие дни Ленинградской блокады Марк отдавал свой паек жене и детям, их жизни были для него важнее своей. Сам выжил благодаря мешку сухарей, которые заблаговременно успела насушить его предусмотрительная жена. Сухари Марк заваривал столярным клеем и получалось по блокадным понятиям настоящее лакомство.

В последние годы жизни их отношения стали, кажется, более ровными. Видимо, прислушались к совету Якова стараться жить в соответствии с первой частью старинной русской пословицы: «Кто старое помянет, тому глаз вон, а кто старое забудет, вон оба глаза» и не отравлять наступившую старость взаимными упреками.

На приводимом снимке, сделанном в середине 1970-х годов их зятем, профессором Юрием Лукашиным (первый муж Татьяны Гродзянской), отношения супругов представляются идиллическими.

Пусть такими, как на фотографии, останутся в памяти потомков Мария Михайловна Кузьмина и Марк Давидович Гродзянский.

Получилось так, что у меня установилась родственная связь с внуками Марка Давидовича: Мариной Смирновой – дочерью Тани, а заодно и с дочерью Марины – Наталией Герасимовой, Алексеем Рогозиным – сыном Аллы, Константином Кузьминым – сыном Димы от первого брака и Полиной – дочерью от второго.

М. Д. Гродзянский и М. М. Кузьмина, 1975 г.

В детстве, будучи единственным ребенком, я очень переживал, что у меня нет ни братика, ни сестренки. Искал встреч со всеми своими кузенами и кузинами. А на склоне лет возникла сердечная близость с двоюродными племянниками, помогающими мне в установлении родословной.

Марина Юрьевна Смирнова и Наталия Олеговна Герасимова нашли в Пермском архиве материалы, позволившие восстановить начало трудовой деятельности моего отца. А Константин Дмитриевич Кузьмин обнаружил сведения об отце Татьяны Львовны Старинской.

Будучи евреем всего на одну четверть, Костя получил израильское гражданство и, кажется, единственный из моей родни перебрался на землю обетованную. Вот бы его бабушка Мария Михайловна удивилась…

Гродзенский Ефим Давидович

Родился 9 августа 1913 года. Трудовую деятельность начал в 16 лет, устроившись в 1929 году в типографию газеты «За индустриализацию» подсобным рабочим. Без отрыва от производства поступил в Московский институт инженеров железнодорожного транспорта.

О студенческой поре дядя Фима вспоминал частенько. Среди вузовских профессоров Е. Д. Гродзенскому запомнились братья Николаи. Виктор Леопольдович Николаи (1878–1955) преподавал несколько специальных дисциплин и особенно актуальную в то время – «Расчет и проектирование городской подземной железной дороги», поскольку был руководителем проектов первых линий Московского метрополитена.

Его младший брат Евгений Леопольдович (1880–1950) специализировался по теоретической механике – преподавал в Ленинградском «Политехе» и раз в неделю приезжал в Москву для чтения лекции в МИИТе. Разговор с моим дядей на эту тему возник в связи с тем, что я через тридцать лет изучал в техническом вузе теоретическую механику по учебнику Е. Л. Николаи.

Самой колоритной фигурой, по воспоминаниям Е. Д. Гродзенского, в годы его учебы в МИИТе был профессор В. Н. Образцов (1874–1949) – будущий академик АН СССР. Прекрасный был лектор и часто завершал лекцию словами: «Какие вы все молодцы, что учитесь на инженера, – и иногда продолжал с глубокой грустью, – а вот мой старший сын Сергей вместо этого пошел в актеры. Да был бы хотя бы нормальным актеришкой, а то ведь, подумать только, взрослый мужик куклами играет».

Ефим Давидович Гродзенский

Говорилось это в начале 1930-х годов, а уже в их середине к его сыну Сергею Образцову (1901–1992) – основателю и художественному руководителю Государственного академического Центрального театра кукол, ныне носящего его имя, придет всесоюзная слава. Сегодня при всем уважении к академику В. Н. Образцову о нем вспоминают в основном как об отце актера, публициста, народного артиста СССР, лауреата всяческих премий и, самое главное, великого гражданина своей страны Сергея Владимировича Образцова.

После окончания института молодой специалист Ефим Гродзенский в 1936 году работал инженером в организации, называвшейся «Главторгплодовощ», в системе Наркомата труда СССР. В 1940 году призван в армию, служил на границе, где его и застало начало войны.

В сентябре 1941 года около города Демянска Ленинградской области (ныне входит в состав Новгородской области) 3-я армия попала в окружение. 9 сентября город был оставлен. Побродив девять дней по лесам, 18 сентября Ефим с товарищами сдались в плен.

Каково было еврею в немецком плену, даже трудно себе представить. Правда, за годы неволи вдоволь попрактиковался в немецком языке, который до этого без особого прилежания учил в школе и институте. Ефим был освобожден в самом конце войны. Удалось устроиться переводчиком немецкого языка в особый отдел 5-й Гвардейской армии. В августе армию передислоцировали в Чехословакию, надобность в знатоке немецкого отпала. Заканчивал армейскую службу рядовой Ефим Гродзенский в 39-м отдельном танковом полку.

В советское время, особенно в первые годы после окончания Великой Отечественной войны, все красноармейцы, попавшие в плен, приравнивались к предателям, не заслуживающими снисхождения. Репрессии против них считались делом естественным. К тому же Ефим Давидович очень хорошо знал все перипетии судьбы старшего брата, первый арест которого происходил на его глазах. Поэтому он выработал в себе крайнюю степень аполитичности, просто панически боялся любых разговоров о политике, а если вынуждали на такой диалог, то безоговорочно поддерживал курс партии и правительства. «– Рассуждаешь как секретарь райкома в глухом захолустье!» – выразился однажды в его адрес Яков Давидович, которого двадцать лет тюрем, концлагерей и ссылок не сделали более осторожным.

После демобилизации в декабре 1945 года дипломированный инженер Гродзенский устроился на соответствующую должность и до выхода на пенсию в 1978 году буднично трудился в компании «Гипростройматериалы», завершив трудовой путь начальником отдела.

В своей проектной организации инженер Ефим Гродзенский познакомился с машинисткой Ниной Смагиной, которая была на 14 лет моложе, и вскоре женился на ней. При этом настоял, чтобы супруга взяла его фамилию. У Нины Трофимовны и Ефима Давидовича Гродзенских была дочь Татьяна (р. 1947).

Нина Трофимовна Гродзенская (1927–2008) происходила из простой рабочей семьи, ей подростком пришлось зарабатывать себе на хлеб и не удалось даже закончить школу. Недостаток образования и дефицит общекультурных знаний у моей тети Нины с лихвой компенсировались ответственностью и трудолюбием.

Кроме того, она владела искусством общения. Это позволило ей добиться определенных карьерных успехов. Я посещал ее на работе. Перед выходом на пенсию она занимала какую-то престижную должность в управлении торговли. Имела свой кабинет, и чувствовалось, что коллеги считались с ее мнением и относились с уважением.

Ну и она была преданной женой и верным другом дяде Фиме, а после его кончины трепетно сохраняла память о нем. Мне вспоминается один штрих.

Как-то Ефим Давидович заболел, и Нина Трофимовна, поскольку относилась к номенклатуре, сумела добиться, чтобы мужа положили в отдельную палату в какой-то престижной больнице. Я навестил больного дядю и никогда не забуду, с какой гордостью и буквально восторженно он долго расхваливал условия содержания, великолепное питание и прочие удобства лечебного заведения. Я тогда так и не добился внятного ответа на вопрос о его самочувствии.

Могу представить, какой разнос устроил бы ему старший брат Яков, если бы услышал этот рассказ о лечебном заведении, в котором Ефим очутился не за личные заслуги, а просто как «член семьи».

Дядя Фима, тетя Нина и крохотная кузина Таня – мое самое раннее воспоминание о Москве. В конце 1949 года мы с мамой останавливались у него в квартире в Токмаковом переулке. После войны он был единственным из братьев Гродзенских, когда-то проживавших здесь. Яков скитался по тюрьмам и ссылкам, Марк служил в армии и к этому времени уже давно обосновался в Ленинграде, Лев стал Суреном и обзавелся семьей в белорусском Борисове.

У семьи Гродзенских была комната небольшой площади в коммунальной квартире, и даже днем в летний день в ней было мало света. В 1960-е годы мой отец сочинил дневники – воспоминания о 1930-х. Впечатление, что в них он описывает комнату, в которой некоторое время жил его брат Ефим с семьей: «Меньше двух метров в ширину и меньше трех в длину. Окно выходит в каменный тупик, образованный высокой кирпичной стеной и моим домом. Не жилье, а полутемная тюремная камера».

Дядя Фима той поры запомнился добрым, веселым, по каждому поводу заливавшимся смехом. Позади было трудное детство, нелегкая юность, служба в армии, война, немецкий плен и совсем не мирное возвращение к мирной жизни.

Все это и бытовые неудобства не имели большого значения – он был счастливым отцом. Он хотел дочь, заранее решил назвать ее Татьяной в честь матери.

Позднее я наблюдал, как восхищается Ефим своей дочерью-подростком. Все они делали сообща – отец старался выглядеть рядом с дочерью молодцевато. Я застал сцену, когда, вернувшись с лыжной прогулки (Тане было тогда лет 16, а ее папе, следовательно, 50), мой дядя не без гордости сообщил:

– Сегодня на этой трассе тренировались студенты. Я с ними прошел «десятку». Они, наверно, подумали, какой сильный у Тани старший брат!

Единственную дочь баловал и забаловывал. На замечания моего отца, что этим он ее только портит и делает неприспособленной к самостоятельной жизни, возражал:

– У меня не было детства, и я хочу, чтобы у моей единственной дочери оно было счастливым.

Следование такой логике вело к тому, что росла Татьяна Ефимовна с пониманием, что папа всегда придет на выручку и, конечно, займет ее сторону в любом конфликте. А конфликтность характера с самого детства была запредельной. Вот и получалось: поссорилась дочь практически со всем классом – виноват класс, погостив у Сурена, насплетничала о его семье – Ефим рассорился с любимым братом.

Разочарование пришло при первом жизненном испытании – поступлении в институт. Среднюю школу Татьяна окончила с весьма посредственным аттестатом зрелости. Подготовка в вуз должна была бы происходить самым серьезным образом. Но Ефим Давидович не хотел тратиться на репетиторов и попросил меня помочь двоюродной сестре подготовиться.

Я всегда стремился к общению с родственниками, имел опыт подготовки на волонтерских началах абитуриентов в технические вузы. Но то, что получилось с кузеном Дмитрием, не случилось с кузиной Татьяной по ряду причин. Сказалась и ее слабая подготовка, да и 20-летнему парню и 17-летней девушке трудно сосредоточиться только на учебе. Оба легко отвлекались от скучных занятий на разговоры, к подготовке в вуз отношения не имеющие. Кроме того, она подала документы в МВТУ имени Баумана – вуз достаточно сложный.

И я не был удивлен, что на первом же экзамене по математике Таня получила «неудовлетворительно». Разумеется, она и ее папа во всем винили негодяя-экзаменатора.

За одной неудачей последовали другие как в личной жизни, так и в профессиональной деятельности. Ефим Давидович устроил дочь в свое учреждение чертежницей, как мог опекал ее. Т. Е. Гродзенская с грехом пополам доработала до пенсионного возраста и мгновенно с глубоким облегчением и для себя, и для работодателя ушла на заслуженный отдых.

В конце жизни Ефим Давидович все больше времени проводил в больнице. Я посетил его в одном из лечебных учреждений.

…Он одиноко прогуливался в полутемном коридоре с лицом, на котором читалась полная обреченность и невозможность изменить что-либо, но едва встретившись со мной взглядом, дядя Фима мгновенно просветлел. Скрывать эмоции он умел, а потому беседа повелась на мажорной ноте, и окрашивалась наигранным оптимизмом. Правда, когда на прощание я банально пожелал скорейшего выздоровления, полушепотом, как бы по секрету произнес: «– Лучше бы не иметь детей». Это была моя последняя встреча с Ефимом Давидовичем. Следующий раз я увидел брата отца в гробу.

Ефим Давидович Гродзенский умер 20 сентября 1984 года. Зоологическая любовь к своему чаду сократила ему жизнь.

Все равно мой дядя Фима остался в моей памяти добрым и мужественным человеком, с достоинством переносил удары судьбы, сам всегда был готов прийти на помощь. Моего сына Якова, названного в честь его старшего брата, он называл своим внуком.

Мирзоян Сурен Аганесович (Гродзенский Лев Давидович)

Самый младший брат Якова Давидовича родился 12 апреля 1919 года.

К его 100-летию в Витебске открылась выставка «Сурен Мирзоян и сыновья», посвященная 100-летию известного в Белоруссии художника Сурена Аганесовича Мирзояна и 75-летию его старшего сына Леонида.

Сурен Аганесович Мирзоян

Приведем фрагмент текста, который дает вводную информацию о художнике С. А. Мирзояне посетителям выставки: «Родился в Армении в 1919 году. Воспитывался в Московском детском доме. Учился в школе-студии И. Грабаря. Во время Великой Отечественной войны, выбираясь из окружения, попал в город Борисов, где стал разведчиком партизанского отряда. С этого времени судьба навсегда связала его с Борисовым. В послевоенные годы Сурен Мирзоян руководил художественными мастерскими Белорусского отделения художественного фонда СССР, работал художником-постановщиком на киностудии “Беларусьфильм”.

В 1947 году в Борисове создал студию изобразительного искусства, где стал первым наставником многих художников… В течение продолжительного времени работал художником-декоратором и был актером Борисовского народного театра, возглавлял отделы эстетики на заводах “Гидроаппаратуры”, “БАТЭ”. В зрелые годы окончил Московский университет народных искусств им. Н. К. Крупской. Имя Сурена Мирзояна является символом культурно-эстетической жизни Борисовского района».

К процитированному тексту необходимо уточнение, что родился он на самом деле в Перми и до войны именовался Львом Давидовичем Гродзенским. Никакого отношения к Армении и армянской нации не имел, а новые документы получил от «органов» в начале войны, поскольку находиться в условиях немецкой оккупации с еврейским именем было смертельно опасно.

Став Суреном, мой дядя начал исполнять роль армянина в повседневной жизни. Несколько замеченных мною штришков: в разговоре жонглировал десятком армянских слов, собачку свою назвал Ахчик, что переводится с армянского как «девочка», в период обострения армяно-азербайджанского конфликта высказывал свою неприязнь к азербайджанской нации.

Во время Отечественной войны новоявленный Сурен познакомился с медсестрой, белоруской Анной Хомич, с которой вместе участвовал в партизанском движении. С ней он и прожил в счастливом браке до конца жизни.

Информация из интернета: «С июля 1942-го по июнь 1944 года Сурен Мирзоян был разведчиком партизанского отряда имени Чапаева в бригаде “Дяди Коли”, представлен ко многим государственным наградам. В часы передышек между боевыми заданиями доставал карандаш и рисовал, а после Победы по заказу Белорусского государственного музея Великой Отечественной войны написал серию портретов руководителей партизанского движения, зарисовок мест боев и партизанских стоянок, разрушений, оставленных оккупантами».

До конца жизни дядя Лев-Сурен переживал, что так и не получил заслуженных боевых наград. В утешение я мог бы привести саркастический афоризм (не помню автора): «Награды не надо заслуживать. Надо просто вовремя оказаться в том месте, где их выдают». Наград Лев-Сурен не имел, но имя себе создал.

Приводимую ниже фотографию он прислал моим родителям с надписью «Якову и Нине от Сурена и Анны. 24.04.45 г.».

Анна Хомич и Сурен Мирзоян

А я храню подаренный мне дядей в далеком 1967 году каталог его первой персональной выставки с надписью: «Дорогому племяннику Сергею Гродзенскому от автора. С. Мирзоян. 2.3.67 г.». Вот одна из работ моего дяди из этого каталога.

С. Мирзоян. На охоте

В 1960-е годы старший сын Сурена Леня бывал у нас, и мой отец посоветовал ему взять фамилию матери: «Ты наполовину Хомич и совсем не Мирзоян». Леонид Сергеевич (дети Сурена по паспорту Сергеевичи) Хомич (р. 1945) окончил художественно-графический факультет Витебского педагогического института. Участник художественных выставок, в том числе международных, член Белорусского союза художников. Среди произведений: рельефы из металла для витебской фабрики «Знамя индустриализации» и Новополоцкой средней школы № 8, гостиниц «Витебск», «Аврора» (г. Витебск), кинотеатра «Родина» в Полоцке.

Фото афиши «Выставка работа самодеятельного художника С. А. Мирзояна»

Помимо Леонида, у младшего брата отца есть дочь Людмила Мирзоян (р. 1949) и сын Андрей Мирзоян (р. 1957).

О Людмиле Сергеевне могу сказать, что она проявила себя как хорошая дочь, хорошая мать и хорошая сестра. Андрей Сергеевич живет в Борисове, так же, как отец и старший брат, стал профессиональным художником. Мой самый младший кузен окончил Бобруйское художественное училище. Работает во многих жанрах изобразительного и декоративно-прикладного искусства: живопись, чеканка, резьба по дереву, работа с берестой и кожей.

На приводимом снимке дети Сурена, которые, уже будучи взрослыми, узнали, что на самом деле наполовину являются Гродзенскими.

Леонид, Людмила, Андрей Мирзояны, 2019 г.

Что касается Сурена, то в каждый приезд к нам он тотчас брался рисовать портреты членов моей семьи. В конце жизни заинтересовался литературным журналом «НОЙ», который выходил в 1992–97 годах под редакцией писателя, переводчика и публициста Вардвана Варжапетяна (р. 1941).

Это был армяно-еврейский вестник, замысленный издателем «как мост между культурами армянской, еврейской и русской и с главной идеей в сходстве судеб армянского и еврейского народов и в значимости их культур для человечества». Помню, что по просьбе Сурена Аганесовича я приобретал каждый номер «НОЯ» и высылал ему в Борисов.

Умер Сурен Аганесович Мирзоян в марте 1996 года.

Общение братьев было, главным образом, по переписке, и в основном Яков распекал своих «братишек», а они реагировали по-разному. Марк терпеливо сносил нравоучения, со всем соглашался, признавал вину и этим обезоруживал брата-критика; Ефим возражал, если это только касалось дочери, зато Лев-Сурен по каждому поводу огрызался, и довольно злобно, касаясь самых болезненных точек. Мне запомнился в одном из писем такой его пассаж: «В то время, как страна шла вперед пятилетними шагами, ты с Даниманом, Ливчаком, Шаламовым и им подобными занимался политическим онанизмом…»

Сурен не понимал, что как полемист он находится со старшим братом в существенно разных весовых категориях, а потому всякий раз, как говорится, получал по мозгам.

И все же при всем при том Яков искренне любил своих братьев, проявлял о них поистине отеческую заботу. В феврале 1943 года в письме Нине Карновской, с которой надеялся связать судьбу после освобождения, он не преминул обратиться с просьбой: «Если сможете, черкните несколько слов моим младшим братишкам. Их старый адрес: Москва 66, Токмаков, 4, кв. 7. Дайте им мой адрес и заставьте их написать о себе. Их, правда, вероятно, нет там, быть может, нет даже в живых, но за них, я думаю, мне ответит кто-либо, может быть, там есть их жены, друзья, соседи. Но я готов ко всякому удару. Меня теперь не перешибешь ничем».

Яков был для братьев непререкаемым авторитетом. Узнав о смерти Якова, Сурен выслал телеграмму со словами «Он был лучшим среди нас», а в начале 1990-х годов, когда уже не было на свете ни Якова, ни Марка, ни Ефима, я, будучи в гостях у дяди Сурена в Борисове, обратил внимание, что, разбирая в альбоме семейные фотографии, найдя фото самого старшего из своих братьев, он с какой-то теплотой всякий раз произносил: «Это – Яша».

Родители

Отец – Гродзенский Яков Давидович

В предисловии я отметил, что мой отец неохотно делился воспоминаниями о детстве и юности, хотя отдельные фрагменты его биографии я знал, но более или менее целостной картины о его происхождении не получалось.

Некоторые сведения на эту тему удалось почерпнуть в архиве Прокуратуры СССР, где мне предоставили для ознакомления следственное дело № П-28394, начатое 13 марта 1935 года, в день первого ареста Я. Д. Гродзенского. Свою автобиографию задержанный начинает словами: «Родился я 22/12–1906 г. в Перми в семье фотографа Мойзе Наума».

Среди бумаг отца я обнаружил листок, на котором он простым карандашом привел статистические данные: «Родилось в 1906 году в России – 6,8 миллиона человек (одно из самых многочисленных поколений страны – в 1917 году родилось немногим более 4 миллионов). На первом году жизни умерло 1836 тысяч (около 27 %). В войне 1941–1945 гг. погибло около 500 тысяч мужчин. Свое шестидесятилетие отметили 23 % мужчин и 38 % женщин, рожденных в 1906 году. В 2006 году, по прогнозам, будет жить 35 тысяч человек».

Детские годы Яши Мойзе, ставшего Гродзенским, прошли на Пермской улице, расположенной в центральной части города вдоль реки Камы. В 1960-е годы мои родители совершили вояж на теплоходе по Волге и Каме, добрались до Перми. Отец успел побывать у дома, где родился он и его братья, потому что это старое строение уже тогда подлежало сносу.

Начальное образование получил в Пермской классической гимназии. К тому времени, когда Яков Гродзенский стал гимназистом, этому учебному заведению, открытому в 1808 году, было уже более ста лет. В конце 1830-х годов здесь историю и статистику преподавал известный впоследствии писатель П. И. Мельников-Печерский (1818–1883). В 1871 году гимназия стала классической и получила наименование Александровской в честь царя Александра I. К изучаемым предметам добавились греческий и латинский языки, в гимназии создали подготовительные классы, ввели классных наставников.

Среди выпускников гимназии наиболее известен театральный и художественный деятель, один из основателей группы «Мир Искусства», организатор «Русских сезонов» в Париже С. П. Дягилев (1872–1929), окончивший гимназию в 1890 году.

У моего отца был хороший музыкальный слух, он увлекался художественным свистом. Рассказывал, что в помещении Пермского оперного театра устраивались концерты художественной самодеятельности, одним из номеров программы был художественный свист – гимназист Яков Гродзенский насвистывал со сцены увертюру к опере Дж. Россини «Севильский цирюльник» так, что было хорошо слышно и на самом верхнем третьем ярусе.

Пермская классическая гимназия, в которой с 1915 по 1919 г. учился Я. Д. Гродзенский

Проучившись положенный срок в подготовительном классе, Яков в 1915 году был зачислен в гимназию. После установления советской власти в 1919 году гимназия была преобразована в рабфак. Мой будущий отец успел к этому времени окончить 4-й класс.

Одновременно с получением начального образования он начал подрабатывать, устроившись в сентябре 1918 года (в неполные 12 лет) заместителем секретаря в Горпарткоме. Эта служба продолжалась всего около трех месяцев – 25 декабря белогвардейцы (Сибирская армия Радолы Гайды) захватила Пермь, Городской партийный комитет спешно эвакуировался, а Яков остался без работы и своего символического заработка – 280 руб.

Вскоре Гродзенские решили перебраться в быстро растущий город Тюмень, ставший центром Тюменской губернии. Семья, в которой в этот момент было уже четыре сына, поселилась в угловом доме 36/16 улиц Архангельской и Войковской. (Здание не сохранилось.)

В Тюмени на общественных началах Яков организовал Центральный кружок юных любителей искусств и шесть месяцев был его председателем. Но как и где продолжать образование, и, кроме того, стало нужно самому зарабатывать себе на хлеб. В Государственном архиве Пермского края обнаружилось личное дело служащего Тюменского района лесных разработок Желескома Пермской железной дороги Якова Давидовича Гродзенского [ф. 223(742), оп. 1, д. 244], из содержания которого удается восстановить начало трудовой жизни подростка.

Из личного дела устанавливаем, что Яков обратился на биржу труда, указал в анкете дату рождения 21 сентября 1905 года, прибавил себе, таким образом, год, три месяца и один день для того, чтобы взяли хоть на какую-то работу. После томительного ожидания получил направление в Желеском – Комитет лесозаготовок и оборудования для железных дорог, образованный в 1919 году в системе Наркомата путей сообщения.

Фотография заявления

Я. Гродзенский на многое не претендовал, в заявлении 19 января 1920 года на имя «заведывающего» (так принято было писать в то время слово «заведующий») он просит принять в канцелярию Желескома на службу в качестве переписчика или конторского ученика. А «заведывающий» после рассмотрения анкеты и других документов зачисляет подростка на должность журналиста с окладом по седьмой категории – 920 рублей в месяц. Конечно, не Бог весть какие деньги в начале 1920-х годов, но, безусловно, это было существенной поддержкой скудного семейного бюджета. Так, не достигнув и 14 лет, мой отец начал трудовую жизнь.

Из Тюмени Гродзенские перебрались в Москву, мать занялась транспортировкой фруктов с Украины, а дети оставались под присмотром старшего сына. Однажды, когда Татьяна Львовна была в очередной «командировке» в Одессе, на них обратил внимание патруль ВЧК, принявший за беспризорников. Стандартное решение в то время: беспризорников – в детский дом. Т. Л. Старинская по возвращении готова была забрать их оттуда, но дети, согласившись со старшим братом Яковом, предпочли остаться на государственном обеспечении.

«С 1922 по 1924 год я воспитывался в 168 детском доме в Москве. В конце 1922 года я вступил в ВЛКСМ…» [Архив Прокуратуры СССР. Следственное дело П-28394. Т. 1, л. 35]. Отец с теплотой рассказывал о жизни в детском доме в Подкопаевском переулке, рядом со знаменитым еще тогда Хитровым рынком, по соседству с ночлежкой – Кулаковской, которая была прототипом ночлежки, описанной Максимом Горьким в пьесе «На дне».

В 1960-е годы мы с отцом прогуливались в окрестности Китай-города, и родитель показал мне здание, где когда-то помещался его детский дом. Думаю, что строение это существует по сей день, но найти его теперь самостоятельно вряд ли смогу.

Ровесниками трех братьев Гродзенских в детском доме были братья Ливчаки, и образовались три пары друзей: Яков дружил с Борисом, Марк с Глебом (1908–1975), Ефим с Иосифом (1914–2006).

У братьев Ливчаков было две старшие сестры: Надежда (1903–1994) и Вера (1904–1995). И Вера Федоровна, и Надежда Федоровна всегда подчеркивали, что мой отец им как брат. Помимо сердечной дружбы в детстве и юности, Яков Гродзенский разделил судьбу мужа Веры Федоровны – Симона Александровича Долгоплоска (старшего брата выдающегося химика академика АН СССР и РАН Б. А. Долгоплоска; 1905–1994) и мужа Надежды Федоровны – Владимира Робертовича Расса. И С. А. Долгоплоск, и В. Р. Расс были узниками ГУЛАГа. И потому понятна дарственная надпись, которую сделал мой отец на своей книге «Стойкость»: «Сестрам моим Наде и Вере Ливчак с чувством большой симпатии. 5.7.1970».

Надежда Федоровна окончила Московский художественный институт, а перед войной – курсы повышения квалификации художников. В конце 1960-х годов она была довольно известным московским живописцем и графиком. Название для одной из лучших ее работ «Новобранец пятилетки», ставшей визитной карточкой художницы Н. Ф. Ливчак, предложил Я. Д. Гродзенский.

Вера Федоровна Ливчак стала врачом. Теплые слова о ней можно найти в воспоминаниях академика А. Д. Сахарова: «Во время голодовки за состоянием моего здоровья наблюдала доктор Вера Федоровна Ливчак, ее нашла тогда Маша Подъяпольская, жена Гриши. Впоследствии мы очень сблизились с Верой Федоровной, вся наша семья» [ «Знамя», 1991, № 2, с. 189]. Это была первая голодовка протеста А. Д. Сахарова, о причинах которой он пишет там же: «Цель ее – привлечь внимание к судьбе политзаключенных … Голодовка была приурочена к пребыванию в Москве президента США Р. Никсона – это дало ей такую гласность, которой иначе быть не могло».

Н. Ливчак. Новобранец пятилетки

В 1989 году в кулуарах учредительной конференции историко-просветительского, правозащитного общества «Мемориал»[12] я, оказавшись рядом с Еленой Георгиевной Боннэр, сказал, что у нас с ней есть общая знакомая – Вера Федоровна Ливчак. Елена Георгиевна живо откликнулась:

– Вера Федоровна – близкий друг нашей семьи, один и самых порядочных людей, которых я встречала в жизни.

Я с удовольствием согласился с этой характеристикой. А много позднее я узнал о поистине героическом поведении Веры Федоровны в 1930-е годы.

Когда ее муж Симон Александрович Долгоплоск после восьмилетнего заключения был отправлен в ссылку в г. Боровск близ Соликамска (ныне – входит в Пермский край), Вера Федоровна немедленно отправилась вслед за ним. Позднее в качестве вольнонаемного терапевта работала в лагерной больнице в Ухте. По найденным в интернете воспоминаниям бывших заключенных, она делала все, от нее зависящее, чтобы облегчить их участь.

Зятем В. Ф. Ливчак оказался врач Меир Гельфонд (1930–1985) – разносторонне талантливый человек, один из лидеров борьбы за свободу выезда евреев из СССР в последней трети 1960-х годов и начале 1970-х годов. А началась его активная политическая деятельность еще во время войны. В конце 1944 года группа подростков в городе Жмеринка, потрясенная массовым уничтожением евреев на оккупированных территориях, создала сионистскую организацию, которую назвали «Эйникайт» (идиш – «единство»). Среди лидеров организации был 14-летний школьник Меир Гельфонд.

По окончании школы он поступил в Винницкий медицинский институт, а 24 марта 1949 года студент-медик Гельфонд был арестован. В конце октября 1949 года решением Особого Совещания МГБ СССР он был осужден на десять лет лагерей. Меир отбывал наказание в «Речлаге» (Воркутинский угольный бассейн).

В конце сентября 1954 года члены «Эйникайт» были освобождены с формулировкой: «срок наказания снизить до фактически отбытого». Прощаясь с Меиром, его приятель по «Речлагу» Иосиф Меллер попросил, когда тот будет в Москве, зайти к Вере Федоровне Ливчак, о которой он сохранил самые светлые воспоминания о совместной работе в лагерной больнице в Ухте, где он был зэком-медбратом.

Помимо просьбы передать самый горячий привет Вере Федоровне, Иосиф многозначительно добавил: «Будешь у Веры Федоровны, приглядись к ее дочери Марине, которая года на два моложе тебя. Как-то она приезжала в Ухту во время студенческих каникул повидаться с родителями. Вера Федоровна привела ее на работу, и мне удалось побеседовать с ней. Интересный человек, и я думаю, что тебе стоит с ней познакомиться поближе».

Меир выполнил поручение Иосифа и последовал его совету. Меир и Марина сразу понравились друг другу. В 1955 году Меир поступил в Карагандинский мединститут и на новом месте стал активным членом сионистского кружка, в котором большинство составляли бывшие политзаключенные. С января 1957 года местное отделение КГБ стало вызывать на допросы кружковцев, М. Гельфонд почувствовал, что над ним нависла угроза нового ареста, а потому спешно перевелся в Калининский (ныне – Тверской) мединститут. В Калинине, несмотря на непрекращающуюся слежку за ним, Меир продолжил и даже расширил свою сионистскую деятельность.

В 1958 году Меир женился на Марине Долгоплоск и перевелся в московский вуз. Его новое «географическое положение» позволило организовать первое общее мероприятие разрозненных кружков, сочувствующих Израилю, – издание ряда брошюр, что, по мнению М. Гельфонда, явилось «началом настоящего еврейского самиздата».

Меир говорил: «Шестидневная война превратила все советское еврейство в единую подпольную инстинктивную организацию. Почти не было еврейского дома, где бы не обсуждались события в Израиле и где бы не желали Израилю победы. Поскольку советские средства массовой информации излагали события в Израиле в искаженном виде, еврейский самиздат прилагал все усилия, чтобы дать возможность людям знать об истинном положении дел». М. Гельфонд получил выездную визу 3 марта 1971 года с предписанием покинуть страну не позже 12-го. 9 марта Меир, Марина и их девятилетняя дочь Сима вылетели из Москвы в Вену, а затем – в Израиль.

Свою политическую деятельность Меир Гельфонд сочетал с успешной научной работой. В Советском Союзе успел опубликовать 17 научных работ по вопросам заболеваний сердечно-сосудистой системы. В 1968 году защитил кандидатскую диссертацию о лекарственных препаратах при лечении тяжелой сердечной недостаточности. В 1967–1970 годы отвечал за испытания новых советских и зарубежных лекарственных средств, проводившиеся в терапевтической клинике.

По приезде в Израиль М. Б. Гельфонд поселился с семьей в городе Петах-Тиква, работал врачом-кардиологом в местной больнице «Бейлинсон» и параллельно в больницах «Меир» в Кфар-Сабе и «Ихилов» в Тель-Авиве. Предложил несколько новых лекарственных препаратов. Умер Меир Беркович Гельфонд в 1985 году от рака легких. В больнице «Меир» установлена в его честь мемориальная доска.

Когда в декабре 1970 года у моего отца, находившегося в тот момент в Рязани, произошел тяжелый сердечный приступ и возникло подозрение на инфаркт миокарда, Меир моментально отправился в Рязань для консультации и уточнения диагноза. Нужно сказать, что он был знаком с моим отцом и на протяжении нескольких лет у них установились теплые отношения, хотя Я. Д. Гродзенский в целом взглядов и устремлений сионистов не разделял. При этом я уверен, что М. Б. Гельфондом в данном случае двигала не только личная привязанность, а прежде всего врачебный долг.

Одним из ближайших друзей Якова Давидовича на протяжении всей жизни стал Борис Федорович Ливчак (1906–1993) – историк права, доктор исторических наук, профессор Свердловского юридического института (ныне – Уральский государственный юридический университет). К 50-летию моего отца он прислал письмо, в котором вспоминает об их зародившейся в детские годы дружбе. Эти воспоминания опубликованы в литературно-художественном журнале «Урал»[13].

Борис Федорович Ливчак

Поздней осенью 1956 года Б. Ф. Ливчак приезжал в Рязань. Автор этих строк своими неумелыми руками с помощью фотоаппарата «Любитель-2» сделал приводимый ниже снимок.

Б. Ф. Ливчак и Я. Д. Гродзенский. Рязань, 1956 г. Фото автора

Фрагмент письма Б. Ф. Ливчака от 17 декабря 1956 года, касающийся детдомовской поры: «Посылаю тебе твою личность “по состоянию на 1925 год”. Портрет сделан с групповой фотографии агиткурсов, где руководителем был Березин[14]. Тогда нам было по девятнадцать лет! Глядя на этого паренька с расстегнутым воротом, я припоминаю нашу юность от того дня, когда в детдом на Подкопаевском весной 1922 года явился мальчик с великоватым при стриженой голове носом, худощавый, но плечистый, в синей с белыми горохами матроске. Пришел, кажется, готовый к выходкам детдомовцев, с общим выражением: «Попробуй тронь!»

Вот так припоминается наша первая встреча. Я был уже обжившийся детдомовец, а ты – новичок. Отсюда, естественно, не очень с нашей стороны вежливое “опробование”, завершившееся борьбой с самим Федькой. Как сейчас вижу вас, катающихся по полу. Ничейный, помнится, результат, в наших глазах делал честь твоим мускулам и заставил уважать с первого же дня.

Сходились мы не сразу, на почве, так сказать, интеллектуальной, были в этом отношении чуточку выше остальных ребят. Потом появился Давид…»[15]

В юности Яков был большим театралом. Борис Ливчак сочинил пьесу, а его друг исполнил в ней главную роль. Узнав о наборе в театральную студию при Художественном театре, Борис Ливчак и Яков Гродзенский приготовили для вступительного экзамена в студию чтение стихов. Пошли подавать заявления и там узнали печальное для них обстоятельство: обучение платное – червонец в месяц. Отсутствие «червонца» (наименование из тогдашней денежной реформы) ограничило их театральный энтузиазм самодеятельностью в этой области…

Еще одно увлечение моего отца детдомовской поры – футбол. Борис Ливчак продолжает воспоминания: «Яша был, без преувеличения сказать, самым популярным в футбольной юношеской лиге вратарем (по-тогдашнему – голкипер). По его рассказу, после расконвоирования он проходил мимо тренировавшихся шкетов[16] и, встав в ворота, брал “смертельные” мячи, седой вратарь привел их в восторг».

Я помню, в начале 1950-х годов мы с отцом были на футбольном матче любительских команд в поселке Новорудное – месте его последней ссылки, и Яков Давидович со знанием дела оценивал действия вратарей противоборствующих команд («надо же было выходить на перехват», «смотреть следует все время только на мяч, а не игрока, владеющего им в этот момент», «такой удар берется намертво» и т. д.). И, наконец, сделал заключение, что и сейчас, если бы немного потренировался, то стоял бы в воротах не хуже местных «голкиперов».

В годы его юности в отечественном футболе использовались исключительно английские термины: «положение вне игры» называлось «офсайд», одиннадцатиметровый штрафной удар – «пенальти», угловой – «корнер», нападающий – «форвард», ну а вратарь – «голкипер» (англ. goalkeeper). Сейчас в русском языке с нарастающей частотой и интенсивностью используются новые слова – производные от иностранных (в основном английских) аналогов. В этой ситуации спортивным комментаторам, как говорится, сам Бог велел произносить «овертайм», или «центр форвард». Впрочем, это уже другая тема.

Увлечение театром и футболом не помешало Якову своевременно окончить семилетку и пройти успешную аттестацию Московского губернского управления профессионально-технического образования при Московском отделе народного образования («Моспрофобр»). Это позволило поступить в электротехнический техникум, но проучился он там недолго. Борис Ливчак переманил в промышленно-экономический (МПЭТ), где начал заниматься сам.

МПЭТ был создан в 1918 году на базе Александровского коммерческого училища (АКУ), в задачи которого входило готовить кадры для восстановления и реорганизации производственной инфраструктуры РСФСР. Ныне это Государственный университет управления, в котором ведутся исследования в таких ультрасовременных направлениях, как цифровая экономика и искусственный интеллект.

В пору, когда Яков Гродзенский и Борис Ливчак учились МПЭТе, их однокашником был прозаик, автор путевых очерков, сталинский лауреат Николай Николаевич Михайлов (1905–1982). В техникуме было меньше десяти комсомольцев на триста учащихся. По воспоминаниям Бориса Ливчака, когда комсомольцы и некоторые беспартийные в должных случаях в актовом зале запевали Интернационал, большинство демонстративно не вставало. Учеба превратилась в классовую борьбу. Комсомольцы «закомиссарились» в ученическом самоуправлении, постоянно конфликтовали с администрацией. Состояли при райкоме комсомола в отряде ЧОКа (части особого назначения), временами несли караулы (с винтовками).

Мой отец относился к тем, кто получил потом романтическое наименование «комсомольцы двадцатых годов». Удивлялся каждой непорядочности, верил людям и часто идеализировал их. Позднее идеалы первых комсомольцев были растоптаны, и к комсомольским деятелям 1930-х и особенно 1940-х годов он относился с легким презрением. В техникуме был литературный кружок, где комсомольцы Ливчак и Гродзенский вели «острую идеологическую борьбу», уровень которой несколько повышался приглашением известных молодых поэтов и литературных критиков. Решали проблему «пролетаризации» техникума.

Жизнь очень усложнялась из-за отсутствия общежития. Его зародышем явился чердак углового дома на улице Старой Басманной, в котором находился техникум. Чердак был неотапливаемым с потолком чуть выше головы и с окном – на крышу первого этажа. Друзья сложили кирпичную печурку. Дымоход вывели в форточку. Дымило чертовски. Закоптили дочерна потолок, и Яша пальцем начертал на нем сократовское «познай самого себя». Под этим девизом Яков с Борисом прожили больше двух лет. Когда учеба в техникуме приближалась к концу, Яков устроился ночным сторожем в редакцию газеты «Кооперативная жизнь» и поступил на курсы по подготовке в вуз.

«…Вспоминаю нашу довольно-таки бесшабашную техникумскую пору, – пишет Борис Ливчак Якову Гродзенскому и продолжает: – Ты хоть сколько-нибудь занимался, хоть научился у Фридмана запятые ставить. Я и этого не вынес (и спотыкаюсь по сей день). В анархицированном нашем быту мы не выработали в себе нисколько трудолюбия. Эти годы, на нашем чердаке, вспоминаются как мальчишеское комиссарство, “классовая борьба” с людьми старомодными, но честными, преданными своему преподавательскому труду. И некому было одернуть дураков и тогда, да и потом.

Но между этим легкомыслием, нигилизмом и прямо-таки бурсацкими развлечениями мы все же читали, и если не больше, чем нынешняя молодежь, то серьезнее и самостоятельнее воспринимали книги и жизнь. (Но нынешние, поскольку я наблюдаю их дома и в аудитории, имеют несомненные преимущества: трудовые навыки, дисциплину и практицизм)». (Из письма Б. Ф. Ливчака 17 декабря 1956 года).

Бориса Ливчака из техникума отчислили, «съехал» он и с чердака. К отцу подселился его новый приятель, служивший в милиции Алексей Андреев. С Алексеем Владимировичем Андреевым (1905–1981) отец дружил всю жизнь. А с чердака Якову пришлось уйти, когда «Лешка Андреев» привел молодую жену – Лену. От брака Алексея Владимировича и Елены Ивановны (1912–2001) Андреевых родились два замечательных сына. Старший – Владимир Андреев (1930–2020) – знаменитый актер и режиссер, народный артист СССР, художественный руководитель (в какой-то период – главный режиссер) театра им. М. Ермоловой. Младший их сын – Лев – профессор МИСИС, видный специалист, физико-химик.

В семье Андреевых «Яша» пользовался непререкаемым авторитетом. Супруги относились к нему с любовью. Он платил им взаимностью. Лев Алексеевич Андреев передал мне десяток писем моего отца, которые досамой смерти хранила Елена Ивановна. От этих писем буквально веет теплом. Книгу «Стойкость» отец подарил Андреевым с такой надписью: «Воскрешающим нашу молодость, Лене и Леше, дружба с которыми испытана многими десятилетиями. С любовью».

Еще одним другом юности Якова Гродзенского был знаменитый «летописец Колымы» Варлам Тихонович Шаламов. Помню, как от него пришел подарок: из обычного конверта выпала миниатюрная книжечка, которой в упаковке было просторно. Это «Огниво» – первый сборник стихов автора «Колымских рассказов», на титульном листе – дарственная надпись: «Якову Гродзенскому на память о чердаке на улице Баумана и всем, что было после. В. Шаламов».

В Вологде на одной из центральных улиц в исторической части города находится неприметный с виду двухэтажный особняк, известный местным жителям под названием «Шаламовский дом». В этом доме в 1907 году родился и жил до отъезда в Москву в 1924 году Варлам Шаламов, а с 1991 года работает мемориальный музей писателя.

На одном из стендов приводится портрет его друга, «геолога» Я. Д. Гродзенского. Экскурсовод, рассказывая о взаимоотношениях В. Т. Шаламова и Я. Д. Гродзенского, непременно отмечает, что по воспоминаниям друзей и знакомых Яков Давидович отличался доброжелательностью и характер у него был гораздо мягче, чем у Варлама Тихоновича.

Фрагмент экспозиции мемориального музея Варлама Шаламова в Вологде

О том времени Шаламов вспоминал: «В двадцатые годы до университета я часто бывал у Яшки на Басманной, где он жил на чердаке двухэтажного дома, где была выгорожена комната, в которой стояли четыре койки. Одна – девушки, глупой в отношении культуры, Вари. На второй – милицейский действительной службы – почти окончил вуз[17]. На третьей – Яшка. На четвертой? Забыл я, кто жил на четвертой. Я тоже тогда бедствовал, с ними ночевал раза два.

Там на побеленном потолке все – гости и хозяева – писали углем из голландской печки всевозможные лозунги того времени, лозунги классовой пропаганды – или как жить <неразборчиво>, которые надо выучить, либо лозунги, которые должны облагодетельствовать человечество немедленно.

…Я жил в Кунцеве у тетки, а потом в Черкасске в общежитии МГУ, а у Яшки была крошечная комнатенка на первом этаже какой-то коммунальной квартиры тоже в районе Басманной. Крошечная, метров шесть квадратных. Все свободное место было уставлено книгами… библиотечными и своими.

…С собой Яшка всегда таскал толстую переплетенную книжку, где писал мелко-мелко, но все же разборчиво – Яшка до смерти сохранил разборчивый газетный почерк. В хорошем разборчивом почерке, мне кажется, Яшка видел некую нравственную обязанность. «Я должен писать так, чтобы меня могли легко прочесть те люди, к которым я пишу, – это дань уважения другим людям – товарищам, друзьям, начальникам и подчиненным»[18].

Яков Гродзенский – выпускник Московского университета

Сам Шаламов имел неразборчивый почерк. Письмо 22 мая 1965 года Яков Давидович начинает с претензии: «Дорогой Варлам, письмо твое получил. Ты пишешь чертовски неразборчиво. Ей-богу, приходится разбираться в нем, как в ископаемых шумерских клинописях.

Письмо очень и очень интересное, ничего секретного и интимного в нем нет, поэтому я позволю себе привлечь к чтению нескольких своих товарищей по Рязани. Каждый из них проявляет очень большой интерес и к твоему творчеству, и к твоей личности. В укор тебе скажу, что ни один из них не сумел расшифровать полностью твое письмо, хотя, конечно, смысл его, в общем, понятен. Я давно советовал тебе поучиться у Акакия Акакиевича Башмачкина каллиграфии».

В ответном письме 24 мая Варлам Тихонович объясняет причину своего плохого почерка: «Яков. Получил твое письмо. Начну с оправданий. Я пишу разборчиво только карандашом, чернилами пишу редко. Переписывать не захотелось».

В стихотворении Шаламова «Инструмент» (1954) есть строки:

До чего же примитивен

Инструмент нехитрый наш:

Десть бумаги в десять гривен,

Торопливый карандаш…

Иногда этот карандаш оказывался слишком торопливым, местами Шаламов не дописывает окончания фразы, а то и пропускает целые слова или обозначает их буквами.

В 1926 году Яков Гродзенский поступил в МГУ на юридический факультет, через год перевелся на историко-философский (с потерей года). Как студента его «выдвинули» («выдвиженец» – термин в тогдашней служебной иерархии) в журналисты.

По свидетельству Шаламова, «Гродзенский окончил философский факультет университета, но поступал на юридический, на совправа. Увидев чрезвычайно сомнительное юридическое тогдашнее образование, перешел на философский, но философский был еще хуже… Гродзенский рос под надзором некоторых старых партийцев – от детдома к рабфаку, от рабфака к вузу… Естественно, что человек такой биографии должен был оказаться в рядах оппозиции. Так и было. В 1928 году Гродзенский был исключен из комсомола и из вуза, но в университете Якову удалось восстановиться, и он кончал уже не юридический (совправа), а философский»[19].

Отец примкнул к троцкистской оппозиции в Московском университете. Наум Коржавин так объясняет увлечение Троцким среди комсомольцев 1920-х годов: «Большевизм, отказавшийся от мировой революции, – нонсенс. И этот нонсенс, эта прострация была смыслом духовной жизни при Сталине. И нет ничего удивительного, что молодежь, принявшая большевизм, принимала мировую революцию и в массе поддержала догматического большевика Троцкого против сталинской прострации»[20].

Отмечу один штрих. Мой отец свое кажущееся ему неумение ориентироваться называл «топографическим кретинизмом». Я узнал, что этот термин принадлежит Л. Д. Троцкому. В его книге «Моя жизнь» читаем: «Шутили, как всегда, по поводу того, попаду ли я один к себе домой: я очень плохо разбирался в улицах и из склонности к систематизации называл это свое качество “топографическим кретинизмом”. Позже я достиг в этом отношении успехов, которые давались мне, однако, нелегко»[21].

Если в техникуме у Якова все же были проблемы с учебой, точные науки он не слишком любил, то в университете дела шли весьма успешно. Отец рассказывал, что экзаменов и зачетов он совершенно не боялся. Хорошо подвешенный язык и прекрасная память превращали проверку знаний, скорее, в повышение самооценки.

Одним из преподавателей университета, о которых вспоминал мой отец, был сын знаменитого ученого-биолога Климента Аркадьевича Тимирязева Аркадий Климентьевич – физик и философ-марксист. Масштаб личности отца раздул амбиции сына, который недостаток способностей компенсировал своей ортодоксальной партийностью. Приходит на ум описанный в воспоминаниях о М. Булгакове эпизод литературной жизни. Михаил Афанасьевич попросил Владимира Владимировича Маяковского придумать фамилию для сатирического изображаемого ученого, и тот мгновенно ответил: «Тимерзяев».

Яков Давидович с иронией отмечал, что Аркадий Тимирязев отпустил бородку и стал очень похож на памятник отцу, установленный у Никитских ворот. Студенты, в том числе и мой отец, за глаза звали Тимирязева-сына «сын памятника».

Совсем другим запомнился профессор кафедры философии Карев Николай Афанасьевич (1901–1936), являющийся заместителем председателя правления Общества воинствующих материалистов-диалектиков. Он отличался необычайной разносторонностью философских интересов. По Кареву, философия не «наука наук» и не обобщение их основных результатов, а активный методологический синтез, проникающий во все науки.

Как единство диалектики, логики и теории познания, философия – самостоятельная наука, но проявляющая себя в остальных науках и развивающаяся на их основе. В работах Карева нашли отражение все основные философские споры 1920-х годов.

Уже после того как Яков Гродзенский окончил Московский университет, в 1933 году Николая Афанасьевича арестовали и приговорили к трем годам тюремного заключения. После того как он отбыл установленный срок, его буквально на несколько недель выпустили на свободу, но затем повторно задержали и без суда расстреляли 11 октября 1936 года. Посмертная реабилитация пришла к профессору философии только в 1961 году.

Студента Якова Гродзенского заметил профессор Луппол. Иван Капитонович Луппол (1896–1943) – философ, академик АН СССР, один из главных авторов концепции диалектического материализма, легшей в основу советской школы истории философии, так называемой «деборинской школы». После разгрома этой школы И. К. Луппол был вынужден переключиться с философии на вопросы литературоведения. Был избран делегатом первого съезда советских писателей, а на самом форуме избран в правление вместе с Максимом Горьким.

Рассказы отца о встречах и беседах с И. К. Лупполом не отложились в моей памяти, ассоциативно они близки к описанию его внешности современником: «Встречаясь с И. К. Лупполом, каждый раз я удивлялся, как внутреннее благородство этого человека отражается на его внешнем облике. Выше среднего роста, светловолосый, с большими серо-голубыми глазами, всегда подтянутый, элегантно одетый, всем своим обликом он производил впечатление удивительно спокойного и рассудительного человека. За годы знакомства с ним я никогда не слышал повышенного голоса, раздражительного тона. Он был всегда спокоен и вежлив»[22]. Начало статьи Льва Колодного «В фаворе и опале» («МК», 4 августа 2008 года): «В 1939 году Академия наук СССР почетным членом избрала “дорогого Иосифа Виссарионовича”». В том году этой чести удостоили философа Ивана Луппола. …Сталин знал сочинения Ивана Луппола. Его пригласил на доверительную встречу с писателями на квартире Максима Горького. Сталин включил Луппола в состав советской делегации, командированной на международный конгресс писателей в Париже в защиту культуры. В 1935 году Иван Луппол стал директором созданного в Москве института мировой литературы (ИМЛИ)… Не кто иной, как Сталин, включил Ивана Луппола в состав Комитета по Сталинским премиям, учрежденного по случаю его 60-летия…

А в начале 1941 года, когда, казалось бы, «большой террор» угас, арестовали. Из фавора академик, убежденный марксист и апологет Ленина впадает в немилость и в расцвете сил оказывается на Лубянке. Дело его рассмотрела беспощадная Военная коллегия Верховного суда СССР на Никольской улице, где заседания длились по десять минут, без адвоката, без права на помилование. Присудили философа к расстрелу, но не привели приговор в исполнение немедленно, а отправили в Саратов… По неведомой причине Сталин решил академиков “не ликвидировать”. Так же, как и Вавилову Н. И., смертный приговор заменили исправительно-трудовым лагерем на 20 лет. Ивана Луппола довезли в Мордовский лагерь, где он вскоре и умер».

Реабилитирован посмертно решением Военной коллегии Верховного суда СССР от 26 мая 1956 года и еще через два месяца постановлением Президиума Академии наук тоже, естественно, посмертно восстановлен в звании академика. Профессор Луппол прочил студента Якова Гродзенского к себе в аспирантуру (по истории философии). Но, когда услышал, что он якшается с троцкистской оппозицией, то решил с ним никаких дел не иметь. Впрочем, как мы теперь знаем, осторожность не спасла профессора.

Яков Гродзенский окончил философское отделение историко-философского факультета МГУ в конце 1930 года с рекомендацией на преподавательскую работу по диалектическому и историческому материализму в вузах. В справке от 18 сентября 1931 года (семейный архив) говорится: «По согласованию с парторганами рекомендуется на преподавательскую работу по диамату и истмату в вузах».

Несмотря на солидную рекомендацию Московского университета, ни в один вуз бывшего троцкиста не взяли, и он недолго, до конца 1931 года, преподавал диамат в Московском электротехникуме, откуда также пришлось уйти «по собственному желанию». Справка от 30 декабря 1931 года (семейный архив): «Дана тов. Гродзенскому Я. Д. в том, что он работал в Электротехникуме ВЭО в качестве преподавателя диамата и истории классовой борьбы и 28 декабря 1931 года уволился по личной просьбе. В своей преподавательской работе тов. Гродзенский проявил себя политически выдержанным преподавателем, активно защищающим марксизм-ленинизм. В ноябре 1931 года дирекция техникума объявила т. Гродзенскому благодарность, и местком премировал его как лучшего преподавателя-производственника и общественника».

Некоторое время удавалось пристраиваться литературным сотрудником в провинциальные газеты. Сначала с января 1932 года по июнь 1933 года в газету «Снабжение, кооперация и торговля». С июня 1933 года по сентябрь 1934 года на должность секретаря и замредактора многотиражки Подольского крекинго-электровозостроительного завода (ныне – «Машиностроительный завод ЗИО – Подольск»).

Машиностроительный завод ЗИО – Подольск

В газетном зале Российской государственной библиотеки в многотиражке «Кэсовец» в номерах за период с июня 1933 по сентябрь 1934 года многие заметки подписываются «Грод-й», «Як», «Грод», «Я. Гр.», «Г», «Яковлев». В номере за 12 августа 1933 года статью, посвященную борьбе с троцкизмом, автор подписал своей фамилией без сокращения. Называется статья «Чистка партии – могучее орудие борьбы за план», а заканчивается словами: «Ленин писал, что большевистская партия – ум, честь и совесть эпохи. Ум нашей эпохи должен быть ясным, совесть чистой, а честь незапятнанной».

Могу себе представить, какие чувства испытывал мой будущий отец, вынужденный писать такое. Но были в «Кэсовце» и профессионально написанные материалы. В январе при заводской многотиражке Яков Гродзенский организовал литературный кружок. При его участии в номере за 16 июня 1934 года подготовлена целая полоса под общим заголовком «Знаете ли вы, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем?» На полосе разнообразные материалы на тему «Что и как читать рабочему человеку».

Подольск, 1934 г.

Летом 1934 года отец перешел на работу в подольскую газету «Наша правда». Подозреваю, что умеющего профессионально писать Якова Гродзенского просто переманили в более солидное издание. Но и там надолго задержаться не удалось.

1 декабря в Ленинграде убили Кирова. Отец рассказывал, когда он пришел в редакцию и услышал об этом, то густо покраснел. «Покраснел, как будто это я убил», – рассказывал он четверть века спустя.

Убийство Сергея Мироновича Кирова повлекло за собой множество политических последствий, в огромной степени повлияло на дальнейшую жизнь всего СССР, а также искалечило множество судеб. Через несколько дней в передовице «Правды» были напечатаны следующие слова: «Гнусные, коварные агенты классового врага, подлые подонки бывшей зиновьевской антипартийной группы вырвали из наших рядов товарища Кирова».

Яков Гродзенский ничего общего с зиновьевцами не имел, но все равно от этих слов становилось не по себе. 21 января 1935 года из «Нашей правды» по указанию компетентных органов его «вышибли». Оказавшись без работы и практически без средств к существованию, ему оставалось только считать дни до ареста. Долго ждать не пришлось.

14 марта 1935 года «пригласили на беседу» в органы. В самом начале следствия по делу моего отца, когда устанавливался круг знакомых троцкистов, одним из первых упоминается Шаламов[23]. При этом оба обвиняются в КРТД – контрреволюционной троцкистской деятельности. Думаю, что Варлам Шаламов и Яков Гродзенский не были убежденными троцкистами, хотя и входили в антисталинскую оппозицию. Сталин же всех несогласных и неугодных называл троцкистами. Варлам Тихонович получил свой первый срок за попытку распространения так называемого «Завещания Ленина» («Письма к съезду»).

По поводу первого ареста Я. Г. Гродзенского в воспоминаниях Шаламова находим комментарий: «Архивы комсомольских собраний дали тот материал, который привел с 1935 года к первому, но далеко не последнему аресту Гродзенского. Его лагерь и ссылка начались с “кировского” дела, зачисления его навсегда в троцкисты. Гродзенский перенес неоднократный срок заключения и ссылки, как все КРТД, до реабилитации в Хрущевское время».

Писатель считал Якова Гродзенского с юности и до конца дней своим близким другом, называл его «праведником особого рода»[24]. В наброске воспоминаний о моем отце он пишет: «У Гродзенского было редкое, редчайшее качество – полное преклонение перед чужим талантом. Желание этот талант выдвинуть, поддержать, верить в него, отметить его – хоть с согласия автора, хоть в одиночку», а в другом месте воспоминаний добавляет: «По своим душевным качествам превосходил если не всех, то очень и очень многих. Яков начисто вытравил из себя все, что может быть показным. Это я все думаю о нем сейчас, после его смерти. В Москве не было для меня ближе человека, чем Гродзенский». И ниже добавляет: «Бескорыстие? Да. Самоотречение? Да. А самое главное – в Яшке совсем не было хитрости. Той самой хитрожопости, которой пропитано прогрессивное человечество Москвы. По своим моральным качествам Гродзенский не идет ни в какое сравнение с литературным обществом московских “кружков”»[25].

По мнению Шаламова, в «Яшке» не было «этой проклятой хитрожопости», умения устраиваться за счет других и обделывать делишки, декорируя шкурничество лексикой двуличного «прогрессивного человечества».

В письме моему отцу 12 января 1965 года он писал: «За всю свою жизнь я усвоил урок, сделал твердый вывод, что главное в человеке, редчайшее и наиболее важное – это его нравственные качества… Падение общественной нравственности во многом объясняет трагические события недавнего прошлого. Я думаю, что ты своей жизнью приобрел главное человеческое право – право судьи. Что касается меня, то я просто стараюсь выполнить свой долг». Зная суровость Шаламова, его требовательность, такое признание дорогого стоит.

Яков Гродзенский первый раз был арестован в апреле 1935 года по адресу: Москва, Токмаков пер., дом 4, квартира 7. Ордер был выписан 13 марта, постановление об избрании меры пресечения и предъявления обвинения вручено обвиняемому 9 апреля.

Листаю следственное дело П-28394 в двух томах по обвинению Данимана Давида Львовича и Гродзенского Якова Давидовича, начатое 13 марта 1935 года, и приходят на ум строки поэта Николая Тихонова, скомпрометировавшего себя рядом недостойных поступков, но безусловно талантливого:

Наш век пройдет. Откроются архивы,

И все, что было скрыто до сих пор,

Все тайные истории извивы

Покажут миру славу и позор,

Богов иных тогда померкнут лики,

И обнажится всякая беда,

Но то, что было истинно великим,

Останется великим навсегда.

В постановлении на обыск и арест – стандартный набор слов: «гр. Гродзенский Яков Давидович достаточно изобличается в том, что, будучи к.[онтр-] р.[еволюционно] троцкистки настроенным связался с группой неразоружившихся троцкистов, с коими обсуждая генеральную линию и мероприятия партии, подвергали ее резкой к.[онтр-] р.[еволюционной] критике, намечали методы антипартийной борьбы за изменения политики партии и партруководства».

Москва, Токмаков переулок

На первой же странице дела читаем: «Даниман и Гродзенский в бытность свою студентами МГУ принимали активное участие в работе к/р троцкистской группировки этого университета. В настоящее время Даниман и Гродзенский, продолжая полностью оставаться на идейных позициях к/р троцкизма и поддерживая между собой связь и часто встречаясь на квартире друг у друга, ведут беседы на политические темы, подвергая резкой к/р критике политику партии и ее центральное партийное руководство».

Ордер 4426

…Гродзенский, касаясь приговора над участниками Московского центра Зиновьевым и Каменевым и др., заявляет: «Сейчас царит ужасный террор по отношению к бывшим троцкистам. Неужели можно поверить, что Зиновьев и Каменев могли быть связанными с Николаевым[26], хотя бы косвенно. Нет, этого не может быть, в это верить нельзя».

В следственном деле в качестве руководителя троцкистской группы Московского университета называется Мильман. Отец ни разу не упоминал этого имени. Но в его «Дневниках», обнаруженных много позже, он вспоминает: «Высокий и стильный Мильман, звонким голосом, тормошившим даже задние ряды балкона, легко и свободно обращался с Марксом, будто со старым другом, с которым еще вчера вел беседу. Маркс нигде и никогда не писал и не говорил о победе социализма в одной стране. Победа возможна только в планетарном масштабе».

Из интернета узнаем, что речь идет о Гдалии Марковиче Мильмане (1907–1937) – руководителе молодежной студенческой организации на историческом факультете 1-го МГУ, исключенном из ВЛКСМ в 1927 году и четырежды (1928, 1931, 1934, 1937) привлекавшемся к суду за троцкизм. Последний раз это случилось 30 сентября 1937 года. Заключенный Ухтпечлага (грузчик погрузколонны на станции Уса Ухтпечлага) Г. М. Мильман приговорен Тройкой УНКВД по Архангельской области 25 декабря 1937 года к высшей мере наказания (ВМН) и расстрелян 1 марта 1938 года. Реабилитирован по делам 1936 и 1937 годов Президиумом Красноярского крайсуда 30 августа 1960 года. Полностью реабилитирован Судебной коллегией по уголовным делам Верховного Суда РСФСР 11 марта 1961 года.

1 апреля принимается постановление «гр. Гродзенского Я. Д. привлечь в качестве обвиняемого по ст. 58 п. 10 и 11 УК, мерой пресечения способов уклонения от следствия и суда избрать содержание под стражей» (дело П-28394, т. 1, л. 18). К июню выясняется, что контрреволюционной группы все-таки не было, оставляется только п. 10 ч. 1 УК РСФСР, однако мерой пресечения по-прежнему остается содержание под стражей.

Среди знакомых троцкистов Гродзенского следователь называет Шаламова, Дулькина, Афонского, Дворесса. В частности, установлено, что с Дулькиным Гродзенский работал в редакции газеты «Кооперативная жизнь», с Афонским воспитывался вместе в детском доме, а Дворесс сменил фамилию на Зорин (дело П-28394, т. 1, л. 36, 37).

А что известно теперь об упомянутых лицах.

Журналист и музыкант Леонид Соломонович Дулькин (1907–1972) был репрессирован, в ссылке в Алма-Ате играл в оркестре, после реабилитации и возвращения в Москву поддерживал дружеские отношения с моим отцом до конца жизни, и я тоже могу считать себя его близким знакомым. В 1969 году под псевдонимом Леонидов выпустил книгу «Обыкновенные волшебники»[27], которую подарил отцу с надписью: «Главному виновнику моего подвизания в журналистике Якову Давидовичу от автора».

Петр Александрович Афонский (1907–2003) взял псевдоним Лубенский и стал писателем, драматургом и киносценаристом. По рассказам отца, «Петька Афонский» был среди его ближайших друзей в детском доме. Будучи студентом исторического факультета Московского университета, некоторое время примыкал в троцкистской ячейке, но его каким-то образом миновали репрессии.

Когда вышла комедия по его сценарию «Королева бензоколонки» (Киевская киностудия, 1962 год), принесшая Петру Лубенскому-Афонскому некоторую известность, отец написал другу детства, но ответа не последовало. Скорее всего, бывший троцкист Афонский – драматург Лубенский и тридцать лет спустя испытывал парализующий страх, вспоминая студенческие годы.

Я. Д. Гродзенский, 1935 г. Фото из следственного дела

Что касается Дворесса, ставшего Зориным, то Л. С. Дулькин и отец рассказывали, что он является биологическим отцом знаменитого телеведущего, журналиста, политического обозревателя Валентина Зорина (1925–2016).

Регулярно по несколько часов подряд проходят допросы, на которых Даниман признается в предварительной договоренности с подельником все отрицать на следствии. При этом подчеркивает, что свои троцкистские взгляды считает, по крайней мере, частично правильными (дело П-28394, т. 1, л. 32, 32 об., 33).

Между тем Гродзенский, начиная с первого допроса, прошедшего 14 марта 1935 года, все обвинения отрицает. Следователь то и дело сердится: «вы не хотите сказать правду», «вы не разоружились» и т. п. (дело П-28394, т. 1, л. 35, 35 об.).

Тогда наркомом внутренних дел СССР был Генрих Ягода. Любопытное свидетельство приводит в воспоминаниях гражданская жена писателя Исаака Бабеля Антонина Пирожкова:

«Как-то, возвратившись от Горького, Бабель рассказал:

– Случайно задержался и остался наедине с Ягодой. Чтобы прервать наступившее тягостное молчание, я спросил его: «Генрих Григорьевич, скажите, как надо себя вести, если попадешь к вам в лапы?» Тот живо ответил: «Все отрицать, какие бы обвинения мы ни предъявляли, говорить “нет”, только “нет”, все отрицать – тогда мы бессильны»[28].

Мой отец с Ягодой не беседовал, но точно следовал его «совету» сам и часто повторял его мне. Впрочем, в ежовско-бериевские времена отрицание обвинения уже не помогало.

На продолжающихся допросах Гродзенский по-прежнему все отрицает и характеризует Данимана как «человека, вполне разделяющего политику и мероприятия партии». Сам же Даниман на допросах упрямо твердит, что по-прежнему придерживается троцкистских взглядов, которые не потеряли актуальности (дело П-28394, т. 1, л. 38, 38 об.).

Решающее значение приобрела очная ставка Данимана и Гродзенского 25 июня 1935 года, во время которой Даниман все признает, а Гродзенский все отрицает и виновным себя не признает. Со слов Данимана, Гродзенский заявил, что «удар партии по бывшим зиновьевцам и троцкистам представляет собой острое Сталинское блюдо, о чем предупреждал Ленин» (дело П-28394, т. 1, л. 39, 40, 49).

Последнее было просто убийственным! Ведь приписываемые Даниманом своему подельнику слова напрямую связаны с именем Троцкого!!! «Этот повар, – предупреждающе говорил Ленин о Сталине, – будет готовить только острые блюда». Но сам Ленин не мог, конечно, предвидеть в феврале 1921 года, когда сказаны были эти слова, той дьявольской кухни, которую Сталин соорудит на костях большевистской партии»[29].

После такого признания ни на какое снисхождение не приходилось рассчитывать. Особое Совещание при Народном Комиссаре Внутренних Дел СССР от 3 июля 1935 года приговорило Гродзенского Якова Давидовича к заключению в исправительно-трудовой лагерь (ИТЛ) сроком на три года, считая срок с 13 марта 1935 года, а Данимана Давида Львовича приговорили к ссылке в Алма-Ату сроком на пять лет (дело П-28394, т. 1, л. 56, 57).

Дальнейшую судьбу Д. Л. Данимана можно проследить при продолжении просмотра следственного дела. Как следует из него, 2 сентября 1936 года Даниман был вторично арестован. На сей раз ему инкриминировалось создание в Казахстане контрреволюционной группы. Наступил пик сталинских репрессий, и 8 октября 1937 года выездной сессией Военной Коллегией Верховного суда СССР осужден по статьям 17-58-8 и 58–11 УК РСФСР к высшей мере наказания (ВМН) (дело П-28394, т. 1, л. 61). Реабилитирован посмертно в 1959 году. Так сложилась судьба человека, фактически пожертвовавшего жизнью ради отстаивания своих взглядов и оговорившего моего отца, да и, скорее всего, не только его одного.

Свой первый срок Яков Давидович «мотал» в Воркут-Печлаге. Варлам Шаламов, сравнивая его с Колымой, замечает: «Воркутинский лагерь не был лагерем уничтожения, как Колыма, и кой-какой человеческий облик воркутяне сохранили».

Если судить по моему отцу и его друзьям – ветеранам Воркутлага, то Шаламов прав – все они сохранили не только человеческий облик, но и лучшие качества характера. Одно из впечатлений той поры зафиксировано в записной книжке Я. Д. Гродзенского: «Мозг всегда был в подчинении у желудка. И только когда усталость валила с ног, желудок переставал властвовать, но и ослабевший мозг словно погружался в пустоту». И там же приводит строки из поэмы Александра Твардовского «Теркин на том свете», появившейся в 1963 году, когда Яков Давидович заносил свои мысли в записную книжку.

…Там – рядами по годам

Шли в строю незримом

Колыма и Магадан,

Воркута с Нарымом.

За черту из-за черты,

С разницею малой,

Область вечной мерзлоты

В вечность их списала.

Яков Гродзенский в письме Шаламову, рассказывая о Воркутинском лагере, объяснял гулаговский смысл глагола «накрылся»: «Позднее в Воркуте появились могилы без всяких кольев. Трупы сваливались в кучу и наспех засыпались промерзшей землей. Отсюда и пошло – накрылся». И еще одно впечатление в Воркутлаге, из записной книжки: «Изнанку жизни показывали многие, в том числе и Горький. Но изнанка души, вывороченной следствиями и тюрьмами, видна здесь».

Я часто слышал от отца заповеди Воркутлага: ешь, потей – работай, мерзни; не откладывай на завтра то, что можно съесть сегодня.

Последнее я воспринимал как иронию над одной из заповедей ученика младших классов советской школы:

– Не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня.

В следственном деле отца (т. 2, л. 30) приводится акт медосвидетельствования обвиняемого. Категория трудоспособности – «Годен к тяжелому физическому труду» – звучит, как приговор к длительной и мучительной смерти.

13 марта 1938 года истек срок заключения Я. Д. Гродзенского, но вместо долгожданного освобождения последовало постановление Особого Совещания от 20 мая 1938 года, и срок наказания был увеличен еще на пять лет исправительно-трудовых лагерей (ИТЛ). Таких как Яков Давидович называли «повторниками» – отсидев полученное в ежовщину тюремное заключение, они снова арестовывались и получали новый срок или препровождались в ссылку.

Дело отца вел зловеще знаменитый следователь Кашкетин (1905–1940). В истории лагерных массовых казней 1937–1938 годов «кашкетинские расстрелы» стали понятием почти нарицательным. Вот как описывает палача А. Антонов-Овсеенко: «особоуполномоченный НКВД капитан госбезопасности Кашкетин. Низкорослый, худой, кривоногий, из кармана галифе торчит рукоять револьвера, изо рта постоянный запах спиртного, красной злобой горят глазки»[30]. О Кашкетине пишет Василий Гроссман в романе «Жизнь и судьба». Рой Медведев в исторических очерках «О Сталине и сталинизме» приводит свидетельские показания одного из друзей моего отца по Воркутлагу А. Д. Пергамента: «Чудом оставшийся в живых бывший “воркутинец” А. Пергамент, в начале 20-х годов сотрудник Троцкого, рассказал мне, что на Воркуте ни о чем не подозревавших заключенных переводили на кирпичный завод, держали некоторое время в наспех поставленных палатках, потом объявляли о переводе в другой «лагпункт» и по дороге расстреливали из пулеметов[31].

Удостоился Кашкетин и упоминания в «Архипелаге»: «Кашкетин был в 1938 году награжден орденом Ленина «за особые заслуги перед партией и правительством». А еще через год расстрелян в Лефортово»[32].

25 ноября 1938 года вместо Н. И. Ежова народным комиссаром внутренних дел СССР стал Л. П. Берия, что стало завершением «ежовщины» и связанного с его именем «Большого террора», резким сокращением масштабов репрессий. В 1939–1940 годах на свободу вышла часть осужденных и отправленных в лагеря. «В определенных кругах общества у него с тех пор была репутация человека, восстановившего “социалистическую законность” в самом конце 30-х годов», – отмечал историк Яков Этингер (1929–2014)[33].

4 сентября 1939 года Гродзенский Я. Д. подал заявление на имя Л. П. Берии с просьбой пересмотреть дело, в котором указывал: «Я работал на самых тяжелых физических работах – два года в шахте, около года в изыскательной экспедиции, на лагзаге, на погрузке и т. п.».

К заявлению Гродзенского приложена справка с грифом «секретно»: «В Воркут-Печлаге НКВД содержится с 19.07.35 г., род выполняемой работы откатчик, место работы шахта-капитальная, отношение к труду добросовестное, норму выполняет. Дисциплинирован. Административных взысканий не имеет. Льгот в лагере нет» (дело П-28394, т. 1, л. 68–71).

Заявление поступает к только что назначенному на этот пост заместителю прокурора СССР Г. Н. Сафонову и тот, внимательно ознакомившись с материалами дела, подает протест в Особое Совещание при НКВД СССР (исх. 13/60290 от 7 апреля 1940 года) «секретно»:

«…Как видно из материалов дела, Гродзенский Я. Д. вел к/р троцкистские разговоры, за что и был осужден Особым Совещанием к трем годам ИТЛ.

ГРОДЗЕНСКИЙ, находясь в лагерях, не совершил нового преступления, а потому вторичное его осуждение за одно и то же преступление является незаконным.

Прошу решение Особого Совещания от 20.05.38 г. по делу ГРОДЗЕНСКОГО Якова Давидовича пересмотреть, определив ему меру наказания в пределах отбытого».

Григорий Николаевич Сафонов (1904–1972) – советский государственный деятель. Бригадный военный юрист. Государственный советник юстиции 1 класса. Депутат Верховного Совета РСФСР второго созыва. С декабря 1939 года заместитель, а затем и Первый заместитель Прокурора СССР. С февраля 1948 года – Генеральный прокурор СССР.

Он был одним из тех сотрудников «органов», не лишенных романтики, верящих, что в сталинскую эпоху (о других периодах советской власти умолчим) чего-то стоит ссылка на закон. Характерный штрих: 30 июня 1953 года Г. Н. Сафонов отстранен от должности Генерального прокурора за отказ подписать постановление об аресте Л. П. Берии, поскольку тот как депутат Верховного Совета СССР пользовался депутатской неприкосновенностью[34].

Естественно, в жалобе Я. Д. Гродзенскому было отказано. В постановлении Особого Совещания при НКВД СССР от 30 мая 1941 года, подписанном сержантом госбезопасности Ниточкиным, мотивировка такова: Гродзенский Я. Д. «о своей троцкистской деятельности в жалобах ничего не указывает. В связи с этим его доводы не могут служить основанием к пересмотру дела, поскольку ГРОДЗЕНСКИЙ являлся активным троцкистом».

Интересно, если бы мой отец в своем заявлении написал бы, что он отказывается от своих прежних взглядов, что было бы правдой, его бы освободили?! Очень сомневаюсь.

А сержант государственной безопасности Никиточкин отметился еще и тем, что оставил без удовлетворения заявления Н. Я. Мандельштам о посмертной реабилитации мужа, поэта О. Э. Мандельштама. Это он мотивировал так:

«Предварительным следствием по делу установлено, что Мандельштам О. Э., несмотря на то, что ему после отбытия наказания запрещено было проживать в Москве, часто приезжал в Москву, останавливался у своих знакомых, пытался воздействовать на общественное мнение в свою пользу путем демонстрирования своего “бедственного” положения и болезненного состояния.

Антисоветские элементы из среды литераторов использовали Мандельштама в целях враждебной агитации, делая из него “страдальца”, организовывали для него денежные сборы среди писателей. …Принимая во внимание, что материалами дела антисоветская деятельность Мандельштама доказана, а потому – ПОСТАНОВИЛ:

Жалобу гр-ки Мандельштам Надежды как необоснованную оставить без удовлетворения, о чем сообщить жалобщице через 1 Спецотдел НКВД СССР. Опер/уполномоченный 2 отдела ГЭУ НКВД СССР,

сержант ГБ НИКИТОЧКИН».

Наконец, и второй срок осужденного Я. Д. Гродзенского подходил к концу. Если отсчитывать его со дня вынесения приговора, то освобождения надо было ждать 20 мая 1943 года. Но только поставленный начальником Воркутлага М. М. Мальцев, отмечая безупречное поведение осужденного Я. Д. Гродзенского и его усердие на работе, своей властью принял решение об освобождении его досрочно 17 апреля, аж на месяц и три дня раньше срока! В записной книжке отца есть запись по этому поводу: «Огреб довесок. Было три, дали пять. Отсидел восемь, выпустили досрочно».

В семейном архиве хранится справка от 19 апреля 1943 года за подписью начальника Воркутлага М. М. Мальцева (1904–1982) об освобождении с закреплением за Воркутлагом НКВД: «Справка выдана Управлением Воркутинского исправительно-трудового лагеря. 19.04.43 г. № 7/13-3428.

Я. Д. Гродзенский, осужденный Особым Совещанием при НКВД 03.07.35 г. по ст. КРТД УК к заключению в ИТЛ на 3 года, Особым Совещанием при НКВД от 20.5.38 г. еще на пять лет. 17.04.43 г. из Лагеря освобожден с постоянным местом жительства г. Воркута Коми АССР с закреплением на строительстве Воркутстроя».

Отец очень дорожил этой справкой, несмотря на то, что она не могла служить видом на жительство, а о начальнике Воркутлага отзывался довольно тепло.

Впечатление о нем находим в книге Эльдара Рязанова «Поговорим о странностях любви»[35], где приводится высказывание драматурга и киносценариста Валерия Фрида (1922–1998), отбывавшего ссылку на Воркуте: «В Воркуте начальником лагеря был генерал Мальцев. Видимо, очень разумный человек. Он знал, кто такой Каплер, видимо, знал и обстоятельства дела. И был достаточно самостоятелен в своих решениях, не боялся взять на себя ответственность».

Но вот отзыв о Мальцеве А. Антонова-Овсеенко: «Начальником на Воркуте был Михаил Митрофанович Мальцев. Вел он себя соответственно. Начальник управления комбината “Воркутауголь”, депутат Верховного Совета СССР, он мог данной ему самим Сталиным властью освобождать любого заключенного. Делал это Мальцев, разумеется, не из альтруистических побуждений. Он освобождал только нужных специалистов: механиков, геологов, врачей, артистов. Хозяин Воркуты вывозил на “волю” даже узников Речлага, каторжан с предельными сроками. Только воля эта была с изъяном: зэк, отбывший, скажем, 10 лет из 25, давал подписку о невыезде из Воркуты. С этого дня он жил за зоной, как все вольнонаемные, но отбывал “мальцевский срок”. Остается сообщить, что супруга генерала Мальцева была прокурором города, и картинку абсолютной власти четы Мальцевых над заполярными жителями – по ту и эту сторону колючей проволоки – можно считать законченной»[36]. После «освобождения с закреплением» отец стал вольнонаемным и, по определению А. Антонова-Овсеенко, начал отбывать «мальцевский срок», который оказался не последним в его многострадальной биографии, работая шахтным коллектором шахты № 1 «Капитальная» комбината «Воркутауголь».

Справка

Приводимый снимок, сделанный 1 августа 1943 года, относится к началу его «вольнонаемничества». Возможно, он интересен и тем, что сделан ровно за год до рождения его сына – автора сих строк.

К концу 1949 года Я. Д. Гродзенский дослужился до главного геолога шахты. В трудовой книжке, выданной 15 августа 1956 года, значится профессия «Шахтный геолог».

Но геология – для него – прирожденного гуманитария, любителя истории и философа с университетским дипломом, дело чуждое. Кто-то сказал, если хочешь изучить какую-либо науку, иди ее преподавать. Яков Давидович так и поступил – по совместительству в течение трех учебных лет (1945–46, 1946–47, 1947–48) вплоть до очередного ареста вел геологию в Воркутинском горном техникуме.

Я. Д. Гродзенский, 1 августа 1943 г.

В любых условиях Я. Д. Гродзенский оставался оптимистом. Александр Павлович Антонец (1915–1993) – его товарищ по Воркутлагу писал ему в письме от 9 февраля 1965 года: «Может быть, ты и не подозревал, что твой оптимизм был для многих полезней всех лекарств всех аптек мира».

В 1960-е годы судьбой моего отца заинтересовался А. И. Солженицын, собиравший материал для «Архипелага ГУЛАГ», который начинается словами: «Эту книгу непосильно было бы создать одному человеку. Кроме всего, что я вынес с Архипелага – шкурой своей, памятью, ухом и глазом, материал для этой книги дали мне в рассказах, воспоминаниях и письмах – 227 свидетелей. Я не выражаю им здесь личной признательности: это наш общий дружный памятник всем замученным и убитым. …Но не настала та пора, когда я посмею их назвать».

В последних изданиях «свидетели Архипелага» названы поименно, и среди них мой отец – Яков Давидович Гродзенский, а в именном указателе к «Архипелагу ГУЛАГ» есть комментарий: «Гродзенский Яков Давидович (1906–1971) – товарищ В. Т. Шаламова, з/к (Воркута, 1935–1950) житель Рязани».

Помнится, Александр Исаевич позвонил нам домой и договорился с Яковом Давидовичем о встрече. О чем беседовали Солженицын с моим отцом, не знаю, но из всего услышанного писатель использовал, кажется, лишь один факт, поместив его в главу вторую части четвертой «Архипелага…»:

«Если уж растление так неизбежно, то откуда берется Василий Мефодьевич Яковенко? Он отбыл два срока, только что освободился и жил вольняшкой на Воркуте, только-только начинал ползать без конвоя и обзаводиться первым гнездышком. 1949 год. На Воркуте начинаются посадки бывших зэков, им дают новые сроки. Психоз посадок! Среди вольняшек – паника! Как удержаться? Как быть понезаметнее? Но арестован Я. Д. Гродзенский, друг Яковенко по воркутинскому же лагерю, он доходит на следствии, передач носить некому. И Яковенко – бесстрашно носит передачи! Хотите, псы, – гребите и меня! Отчего же этот не растлился?»[37].

Без сомнения, самым близким другом моего отца в Воркутлаге был В. М. Яковенко(1907–1991). Когда «Архипелаг ГУЛАГ» стал доступен, я написал ему и процитировал абзац, повествующий о его подвиге товарищества. Ответ Василия Мефодьевича от 3 ноября 1990 года, написанный незадолго до кончины, воспроизвожу: «Дорогой Сережа! Большое тебе спасибо за письмецо, над которым мы малость всплакнули. А. И. Солженицын так написал, что ни убавить, ни прибавить. Были и мелкие детали, но они полузабыты, и о них не хочется вспоминать, да и суть не в них. Очень часто вспоминаю Яшу и прошу его скорее взять меня к себе, взирая на телеграмму от 23 января 1971 года с сообщением о его смерти. Дружба до гробовой доски!»

В. М. Яковенко и Я. Д. Гродзенский. Воркута, 4 апреля 1948 г.

Все же достоверность требует сказать, что арестовывали «вольняшек» в Воркуте в 1949 году не беспорядочно, а придерживаясь алфавита. Поэтому в интересах В. М. Яковенко было максимально тянуть время. Передачи, которые он носил Я. Д. Гродзенскому, частично предназначались в качестве взятки следователю, и тот так дело вел, что угроза ареста для Василия Мефодьевича снижалась.

Я знал его с раннего детства, с первой поездки в Воркуту. И он, конечно, был для меня «дядя Вася», который часто говорил: «Твой отец мне самый близкий человек». Очень хорошо относясь к нашей семье, он отличался довольно резкими оценками в отношении других общих знакомых. Неважно отзывался о своих товарищах по несчастью из Воркутлага. Ни с кем из них, кроме Якова Давидовича, не поддерживал отношения. Плохо уживался с соседями.

В конце 1980-х годов мне предстояла командировка в Воркуту. Я сообщил об этом дяде Васе, предполагал, что он попросит что-то выяснить и сообщить ему о переменах, происшедших в городе, где он провел много лет, может быть, захочет кому-то передать привет. Какое там! В ответ пришло письмо, в котором была масса слов, но всего одна мысль – о Воркуте и всех воркутянах хочется поскорее забыть. И мне лучше бы туда не ехать…

Василий Мефодьевич происходил из простой семьи и среди заповедей Ветхого Завета выделял пятую: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле». Очень гневался на нынешнюю молодежь, которая недостаточно почитает родителей. Однажды в разговоре с отцом сослался на какого-то знаменитого человека, который в ответ на вопрос, почему он не заводит детей, ответил: «Я не вижу среди подрастающего поколения никого, кого бы хотел назвать своим сыном».

Что было, то было, но отцу моему он всю жизнь оставался самым преданным другом. И, в свою очередь, был для него непререкаемым авторитетом. Мнение В. М. Яковенко буквально по любому вопросу для Я. Д. Гродзенского было очень весомо.

Среди воркутинских приятелей отца Адриан Владимирович Македонов (1909–1994) – в свое время известный литературовед, критик, историк литературы, член Союза советских писателей с года его создания, делегат Первого съезда писателей с решающим голосом, близкий друг А. Т. Твардовского, М. В. Исаковского и Н. И. Рыленкова[38].

В середине 1930-х годов А. В. Македонов возглавлял Смоленское отделение писателей. После того как его репрессировали, очеркист Иван Жига (настоящая фамилия Смирнов) писал в «Литературной газете»: «В Смоленске в свое время подвизался Авербах, здесь он сколачивал свою литературную группку… Авербаховскими «корешками» в Смоленске были… «литератор» Македонов, которого Авербах рекомендовал в партию. Македонов был до последнего времени сознательным проводником авербаховских установок в литературе, агентом авербаховской троцкистской банды…

Македонов всячески раздувал «славу» поэта Твардовского. Делалось это для того, чтобы втянуть Твардовского в группировку и вести его за собой. Надо сказать, что хвалебная критика вскружила голову Твардовскому…, следует снова оценить творчество Твардовского и с большевистской прямотой указать ему его место в советской литературе… Только теперь, после разоблачения Македонова и его покровителей… смоленские писатели поняли, в каком гнилом болоте они находились»[39].

21 августа 1937 года Македонов был арестован и заключен в тюрьму. По приговору Особого Совещания при НКВД приговорен к восьми годам лагерей. Сослан на Крайний Север. Вот этот «разоблаченный» троцкист и оказался в Воркутлаге на общих работах, где и доходил. И, наверно, и дошел бы, если не дружеская поддержка имевших опыт лагерной жизни товарищей, среди которых был и Я. Д. Гродзенский.

По воспоминаниям моего отца, А. В. Македонов – типичный интеллигент, белоручка, на первых порах не был приспособлен к суровым будням Воркуты. В августе 1945 года после окончания срока заключения был задержан в лагере «до особого распоряжения». В феврале 1946 года после вмешательства А. Т. Твардовского – освобожден. В заключении и после освобождения занимался научными исследованиями. В 1965 году защитил докторскую диссертацию на основе открытия и применения оригинального метода обнаружение угольных пластов. В 1971 году в ответ на сообщение о смерти Я. Д. Гродзенского А. В. Македонов прислал письмо:

«Уважаемый т. Гродзенский С. Я.

Прошу принять мои самые горячие соболезнования по случаю смерти Якова Давидовича. Якова Давидовича я знал более 30 лет, помню его в те самые тяжелые времена Воркутской жизни. Это был очень одаренный, правдивый, благожелательный к людям, по-настоящему духовный, интеллигентный достойный человек. И он оставался таким, показал себя таким в тех условиях, когда выявляется самое глубинное в человеке и когда человек держит самый тяжелый экзамен. Всей своей жизнью он выдержал его.

Он не смог, по независящим от него обстоятельствам, развить свои возможности, но он показал, как многое может настоящий человек.

И Вы, его сын, надеюсь, будете его достойным продолжателем. Желаю Вам прожить долгую и хорошую жизнь, подобающую памяти Вашего отца. Если от отца остались какие-нибудь рукописи – сохраните их.

Всего Вам доброго.

А. Македонов. 14.02.1971».

Еще одним интересным воркутянином, которого часто в разговоре поминал добрым словом Яков Давидович, являлся Пергамент Абрам Давидович (1903–1972). Когда-то он работал в секретариате В. И. Ленина, был личным секретарем у наркома иностранных дел Г. В. Чичерина.

В 1968 году режиссером Виктором Лисаковичем на Центральной студии документальных фильмов снят фильм «Гимнастерка и фрак», повествующий о первых советских дипломатах. В этой киноленте А. Д. Пергамент вспоминает о своей работе в качестве секретаря Г. В. Чичерина.

А затем перешел на службу в Главный концессионный комитет при Совете Народных Комиссаров СССР – ведомство при Правительстве СССР, занимавшееся предоставлением концессий иностранным физическим и юридическим лицам для торговой и производственной деятельности. Концессии были необходимы для скорейшего восстановления разрушенной в годы гражданской войны промышленности.

Задачу Концессионному комитету В. И. Ленин ставил так: «На Концессионный комитет Госплана возлагается обязанность подбирать и сосредоточивать у себя подробные материалы о всех концессионных переговорах и концессионных делах РСФСР с иностранными капиталистами, ведущихся как в России, так и за границей».

Задачу-то ставил Ленин, а председателем Главконцескома был назначен Троцкий! Лев Давидович и взял в штат А. Д. Пергамента, с которым в 1925–1926 годах тесно сотрудничал. Вот этого Абраму Давидовичу в эпоху «большого террора» простить не могли. Уже в 1926 году исключили из ВКП(б), в которую он вступил в 1920 году в возрасте 17 лет. В 1927 году Пергамент был арестован органами ОГПУ за троцкистскую деятельность и сослан на два года в Вятскую губернию. В 1936 году приговорен Особым совещанием НКВД к пяти годам ИТЛ. Отбывал срок в Учпечлаге.

3 июня 1937 года при этапировании партии заключенных из Чибью (Ухтлаг) в Воркутлаг он составил вместе с семью другими этапниками письмо в ЦК ВКП(б) и Исполком Коммунистического Интернационала о незаконных репрессиях, о произволе администрации лагерей, о нечеловеческих условиях и рабском труде. А. Д. Пергаменту принадлежит инициатива составления письма и окончательная редакция. На это обращение власть откликнулась тем, что четыре соавтора письма из восьми 13 января 1938 года были приговорены тройкой УНКВД Архангельской области «за контрреволюционную деятельность» к расстрелу.

17 июля 1938 года лаготделение Верховного суда Коми АССР по ст. 58–10 и 58–11 УК РСФСР вынесло расстрельный приговор и А. Д. Пергаменту. Но 20 сентября определением спецколлегии Верховного суда РСФСР наказание в виде расстрела ему заменено на 10 лет ИТЛ и 5 лет ссылки. Работал он на заготовке и сплаве леса. «Отмотав» тюремный срок к 1948 году, освобожден и направлен на спецпоселение в пос. Акчатау Шетского района Карагандинской обл. В 1956 году реабилитирован Карагандинским облсудом «за отсутствием состава преступления». После реабилитации поселился в Москве.

При жизни отца я не был с ним знаком, лишь изредка слышал эту казавшуюся мне смешной фамилию (читатель, разумеется, знает, что пергаментом называют материал для письма из недубленой сыромятной кожи животных, используемый до изобретения бумаги, и древние рукописи на таком материале). Когда отец умер, я счел своим долгом сообщить об этом всем, чьи адреса были в его записной книжке. Абрам Давидович Пергамент откликнулся мгновенно:

«Дорогой Сергей Яковлевич!

Я получил Ваше очень печальное для меня сообщение. Примите, пожалуйста, от меня и других моих знакомых воркутян, знавших Якова Давидовича, самые искренние соболезнования по поводу кончины Вашего отца.

Мне довелось не только лично знать Якова Давидовича, но и в течение ряда лет работать с ним бок о бок в лагере, быть его другом. Все любили и глубоко уважали Вашего отца и как чудесного товарища, всегда бодрого, приветливого, неунывающего, умного и приятного собеседника, и как человека высокой принципиальности, героического характера, кристальной честности и чистой души, сохранившего и даже укрепившего свои действительно прогрессивные идеи, вопреки мраку и насилию сталинских времен.

К сожалению, так уже принято, что о человеке прямо говорят хорошее только прощаясь с ним навеки, а при жизни стесняются это делать и выражают ему свои чувства только радостью при встречах.

Желаю Вам и Вашим близким всего доброго. Был бы очень рад познакомиться с Вами. Крепко жму руку.

Ваш А. Д. Пергамент. 15.02.1971».

Абрам Давидович пережил моего отца всего на год и один месяц. И в течение этого времени мы тесно общались и почти каждый день перезванивались. Как же он хорошо отзывался о Якове Давидовиче Гродзенском и вообще остался в моей памяти человеком исключительной доброты и такта. Еще он отличался от других товарищей по несчастью отца тем, что не считал мои занятия шахматами пустой тратой времени и бесполезным расходованием умственной и нервной энергии, а делом серьезным и полезным.

Я обратил внимание, что опять-таки в отличие от других жертв культа личности Пергамент не изменил своих взглядов, оставаясь ленинцем и троцкистом. Имя «Льва Давидовича» он всякий раз произносил с придыханием. А об одном общем знакомом Эльконе Григорьевиче Лейкине сказал, что «человек, конечно, знающий, очень начитанный, в целом неглупый, но он – зиновьевец». «Зиновьевец» было сказано с легким пренебрежением, хотя на дворе уже стояли 1970-е годы…

С бывшим зиновьевцем Эльконом Георгиевичем Лейкиным (1902–1986) я был хорошо знаком. Много раз виделся и в Рязани, и в Москве. Его женой в то время была Нина Аркадьевна Оранская – математик, бывший преподаватель математики в Институте стали и сплавов, и можно сказать, что мы дружили семьями.

Элькон Георгиевич был экономистом с дипломом Института красной профессуры, который окончил в 1927 году. Это было специальное высшее учебное заведение ЦК ВКП(б), созданное с целью подготовки высших идеологических кадров партии и преподавателей общественных наук в вузах. В числе профессоров были видные большевики Н. И. Бухарин, М. Н. Покровский, А. В. Луначарский, Е. М. Ярославский, К. Б. Радек. Периодически с докладами выступали И. В. Сталин, Л. Д. Троцкий, Г. Е. Зиновьев, Л. М. Каганович, М. И. Калинин и др.

Острый недостаток преподавателей-большевиков способствовал привлечению профессоров других политических взглядов, в том числе бывших меньшевиков. Таким образом, молодой Элькон наслушался самых разных мнений и в итоге оказался сначала участником зиновьевской (ленинградской), а затем троцкистско-зиновьевской (объединенной) оппозиции.

«Меч правосудия» ударил очень скоро. В 1928 году за принадлежность к троцкистско-зиновьевскому блоку его исключили из РКП(б), в которой он состоял с 1918 года (вступил в партию большевиков в 16 лет!). Был дважды репрессирован – в 1935 году и в 1947 году (содержался в Лефортовской и Сухановской тюрьмах), почти двадцать лет провел в лагерях и ссылках. Родители его погибли в Минском гетто в 1941 году.

В своих написанных на склоне лет работах, опубликованных под псевдонимом А. Зимин, подвергал критике сталинизм, считая его извращающим «самые основы ленинизма» и изгоняющим «ленинизм как из дел мировой борьбы за социализм, так и из дел русской социалистической революции»[40]. Он был эрудитом, говорил, что в лагере у него была кличка Лексикон.

Элькон Георгиевич был человеком крайне общительным, легко сходился с людьми. Например, через моего отца познакомился с В. Т. Шаламовым и профессором Рязанского медицинского института Л. Н. Карликом. Был всегда улыбчив и очень смешлив. Весело рассказывал, что в 1947 году в Лефортовской тюрьме он считался настолько опасным преступником, что в баню его водили, надев на голову мешок, чтобы он ничего не видел. После реабилитации регулярно, как на работу, ходил он в Ленинскую библиотеку, где все, начиная от гардеробщиц и обслуживающего персонала, знали его, обращались по имени и всегда радовались его появлению.

Когда-то Элькон Георгиевич был любимым учеником Н. И. Бухарина, который выделял его как наиболее талантливого среди своих питомцев. И еще он был настоящим оппозиционером. В отличие от других знакомых отца ветеранов ГУЛАГа, давно разочаровавшихся в идеях построения коммунизма, Лейкин продолжал поддерживать мировую революцию как залог построения действительного социализма в СССР и единственное условие для выживания человечества.

Будучи весьма покладистым человеком в бытовых вопросах, он легко соглашался с чужим мнением, если речь шла и об оценке произведений искусства (был киноманом и живо обсуждал актеров и режиссеров). Но если возникала полемика по политическим вопросам, становился непримиримым. Помнится, он у нас дома схлестнулся с Л. С. Дулькиным, когда тот высказался нелестно о вожде Кубинской революции Фиделе Кастро. А видели бы вы, насколько нетерпимо относился чистокровный еврей Лейкин к сионистам и буквально неистовствовал по поводу «агрессивной политики Израиля».

Многое из этого противоречило моим убеждениям, но я ведь описываю пролог своей жизни. А к отцу моему он относился очень хорошо. И, узнав от общих знакомых о его смерти, прислал трогательное соболезнования:

«Дорогой Сережа!

Так получилось, что поздно, и с разных сторон сразу, дошла до меня горестная весть. При встрече расскажу, кем был Яков Давидович для меня и что в существенной части моей жизни образовалась пустота, которую уже никто не заполнит. Ваше горе есть ваше горе, и никто не может его разделить.

Но мне требуется, чтобы вы знали, что это и мое горе. Больше сейчас не могу писать. Скажу лишь, что он оставил нам свое чистое и прекрасно-стеснительное жизнелюбие, и этому его удивительному и неиссякаемому жизнелюбию мы должны быть верны.

Когда возникнет душевная потребность, напишите – и мы договоримся о встрече.

Обнимаю вас, дорогой. Э. Лейкин. 28.02.1971».

Во время своего второго лагерного срока в Воркутлаге Я. Д. Гродзенский близко сошелся с выдающимся химиком-органиком Георгием Леонтьевичем Стадниковым (1880–1973). Несмотря на то, что Стадников был на добрых четверть века старше и относился к другому поколению, с Яковом установились приятельские отношения, при обсуждении многих актуальных для того времени вопросов они оказывались единомышленниками.

В 1941 году они содержались в одной перенаселенной тюремной камере. Я. Д. Гродзенский вспоминал, что, когда по радио объявили о начале войны, все сокамерники запаниковали, предвидя немецкий победоносный «блиц-криг», Георгий Леонтьевич громко с пафосом произнес: «Вот, теперь Германия точно проиграет войну».

Судьба этого ученого трагична. Еще в молодости он добился выдающихся успехов в науке. Совместно с Н. Д. Зелинским в 1906 году открыл реакцию получения альфа-аминокислот. Разработал органическую теорию происхождения угля и нефти. В 1920 году ученый первый раз подвергается аресту. Из Одессы его препровождают в Москву в распоряжение ВЧК, в августе того же года он был передан в Высший совет народного хозяйства с условным приговором к расстрелу и направлен в один из столичных научных институтов. В 1922 году по постановлению правительства приговор снят.

Тридцатые годы были очень продуктивными для Георгия Леонтьевича, в это время вышли его книги и учебники для студентов вузов «Химия угля», «Химия горючих сланцев», «Химия коксовых углей», «Ископаемые угли, горючие сланцы, асфальтовые породы, асфальты и нефти», «Анализ исследования углей». Тогда же профессор принимал участие в составлении «Технической энциклопедии» в 26 томах, где явился основным автором статей по тематике «химия».

1938 год перечеркнул все дальнейшие планы и научные поиски. Г. Стадников был второй раз арестован 9 августа 1938 года «за участие в национал-фашистской организации в Академии наук» и содержался в Бутырской тюрьме, осужден ВК ВС СССР 22 апреля 1939 года на 20 лет лагерей и 5 лет поражения в правах с конфискацией всего личного имущества с формулировкой: «С 1929 г. Стадников является агентом германской разведки, которую систематически снабжал секретными материалами по научно-исследовательским работам в области угля. С 1917 года вел активную борьбу против Советской власти. В 1936 году вошел в состав антисоветской террористической группы и по заданию последней проводил вредительскую работу в Институте полезных ископаемых АН СССР с целью срыва исследований в области химии угля».

Из Москвы его перевели в Ухтижемлаг, потом в Воркуту. Первоначально он выполнял общую работу, затем попал в углехимическую лабораторию комбината «Воркутауголь», где числился лаборантом. Был освобожден через 17 лет; 11 июня 1955 года он был реабилитирован определением ВК ВС СССР в связи с отменой приговора «по вновь открывшимся обстоятельствам» и прекращением дела «за отсутствием состава преступления».

Забегая вперед, заметим, что в это же время был окончательно реабилитирован и Я. Д. Гродзенский. Поселившись в тихой Рязани, он разыскивал некоторых знакомых по местам заключений и ссылок. Через адресный стол нашел домашний адрес Г. Л. Стадникова и решил написать с предложением возобновить знакомство.

В ответ пришел текст, который легко уместился на обычной почтовой открытке. Он был вежливым, сухим и не допускавшим даже мысли о поддержания отношений в будущем.

«Москва. 24.09.55

Многоуважаемый Яков Давидович!

Ваше письмо получил своевременно; благодарю за память. Задержал ответ, так как собираюсь менять адрес; не знаю еще, на какой – московский или иногородний до сибирского включительно.

С вожделением вспоминаю о Воркуте и с каждым днем все чаще и чаще.

Передайте привет Нине Евгеньевне.

Г. Стадников».

Открытка Г. Л. Стадникова Я. Д. Гродзенскому, 24 сентября 1955 г.

Теперь все про всех знающий интернет легко позволяет выяснить, что из Москвы Г. Л. Стадников никуда не уехал, с 1955 по 1959 год Георгий Леонтьевич работал в Институте нефти АН СССР. В 1957 году ученый опубликовал книгу «Глинистые породы». Ему было 75 лет, когда он получил реабилитацию.

Скорее всего, даже в преклонном возрасте он не чувствовал себя в безопасности от государства и опасался всякой связи с бывшими зэками, пусть и реабилитированными, даже с теми, с кем в тяжелое время приятельствовал.

Однажды, это уже было в 1960-е годы, мой отец увидел Стадникова на Тверской. Тот шел в глубокой задумчивости. Отец окликнул его, Георгий Леонтьевич вздрогнул и, сделав решительный жест, означающий, что он не узнает, продолжил путь. Может быть, и правда не узнал?! Ведь ученому было уже под 90.

…Возвращаемся в Воркуту 1943 года. Оказавшись на положении «вольняшки», Яков, которому к тому времени было далеко за 30, всерьез задумался о создании семьи. Написал трогательное письмо своей знакомой Нине Карновской, жившей в Рязани, а та откликнулась, приехала к нему в Заполярье. Несколько раньше положенного срока родился сын…

Об этом – в конце «Пролога», а сейчас, перескочив через несколько лет, приземлимся в 1949 году. Карновская Н. Е., похоронив в сентябре 1949 года мать, как принято по православному обычаю, организовала сороковины и, оставшись вдвоем с пятилетним сыном, решила перебраться к мужу в Воркуту. В Рязани ее, кроме могилы матери, ничего уже не держало. В Воркуте же врачи были очень нужны, а она в предыдущие приезды в Заполярье уже успела приобрести репутацию хорошего педиатра.

В начале декабря прибыли мы в Воркуту, и в первый же день отца «забрали»! Этому предшествовал обыск, о котором у меня остались смутные воспоминания. Проводили его два милиционера, настроенные довольно добродушно. В какой-то момент я потихоньку забрался на табурет, дотянулся до выключателя, последовал щелчок, и комнатенка погрузилась в кромешную тьму – в Воркуте стояла полярная ночь. Милиционеры вскочили, я тотчас включил свет. Несмотря на драматизм ситуации, все закончилось дружным смехом стражей порядка…

8 декабря отец сумел передать матери письмо: «Подозреваю, что через несколько дней поплыву надолго и далеко. Прошу тебя быть мужественной и не терять равновесия духа ради Сережки, для которого ты должна жить и мужаться. Я уверен, что все кончится для нас хорошо. Я устроюсь где-либо в Красноярском или Алтайском крае. Через некоторое время ты получишь от меня известия. Здесь не задерживайся. Лучше возвратись и поживи хотя бы в Москве… Будь умницей и спокойной. Обо мне не беспокойся. Беспокойся о себе и береги себя ради сына. Все, как ты часто говоришь, образуется».

11 декабря продолжение письма карандашом: «Еще раз повторяю, что я чувствую себя вполне спокойно. Ты должна быть спокойной и поскорее уехать из Воркуты, т. к. твое присутствие мне ничего не даст и ничем не поможет… Встретимся где-либо в Алтайском или Красноярском крае. Некоторым (Куницыну, например) удается хорошо устраиваться в ссылке».

Ход разбирательства виден из второго тома следственного дела отца. На первом допросе 13 декабря 1949 года повторяется рассказ о «троцкистской деятельности»: «Я в ноябре 1927 года на одном из комсомольских собраний выступил в защиту троцкистской платформы, по какому вопросу, сейчас не помню. Перед 15 съездом ВКП(б) я голосовал за платформу троцкистов против генеральной линии ВКП(б). После окончания работы 15 съезда ВКП(б) примерно в январе 1928 года я был исключен из комсомола за троцкистские взгляды, выступление против генеральной линии ВКП(б) и голосовал за платформу троцкистов» (дело П-28394, т. 2, л. 14).

Следующий допрос начался в половину восьмого вечера 22 декабря и закончился в час ночи уже 23-го. Стало быть, продолжался пять с половиной часов, а текст протокола уместился на трех страницах (дело П-28394, т. 2, л. 18–20). Сухие строчки не передают эмоций, криков, а может быть, и рукоприкладства. Соотношение между ходом и содержанием разговора при допросе и тем, что остается в протоколе допроса на бумаге, тоже неоднозначно. Что попадет в протокол допроса и что будет опущено, решал только следователь.

И каждый допрос начинался с одних и тех вопросов, на которые давались одни и те же ответы:

Вопрос: Сегодня вы намерены рассказывать правду?

Ответ: Сегодня, как и раньше, я следствию рассказываю только правду.

Вопрос: Если вы рассказываете правду, то почему же не даете показаний о своей контрреволюционной деятельности?

Ответ: Контрреволюционной деятельностью я не занимаюсь и никаких преступлений за собой не чувствую.

Постановлением Особого Совещания при МГБ СССР от 3 июня 1950 года Гродзенский Я. Д. за принадлежность к антисоветской троцкистской организации сослан на поселение в Казахскую ССР.

«Пригнанным с полярного Севера этапам не пришлось порадоваться казахстанскому солнышку. На станции Новорудное они спрыгивали из красных вагонов – на красноватую же землю. Это была та джезказганская медь, добыванья которой ничьи легкие не выдерживали больше четырех месяцев»[41].

Страница протокола допроса Я.Д. Гродзенского 12 января 1950 г. (дело П-28394, т. 2, л. 26)

Из справки из Управления МВД по Карагандинской области узнаем, что Гродзенский Я. Д. был арестован 13 декабря 1949 года и находился в ссылке на поселении Карагандинской области до 7 июня 1954 года. В ссылке работал инженером-механиком на Джезказганском Медном комбинате (рудник Джезказган).

Более подробно трудовая деятельность в Джезказгане выглядит так: с 03.09.1950 по 30.11.50 – старший мастер каменного карьера завода «Стройдеталь» треста «Казмедьстрой»; 15.01.1951–1.12.1953 – завхоз-кладовщик цеха водоснабжения Джезказганского рудоуправления; медькомбината, 25.12.1953–04.07.1954 – инженер по оборудованию отдела технического снабжения Джезказганского Медьзавода.

Джезказган, 3 марта 1953 г.

Мы подходим к финишу двадцатилетних злоключений Я. Д. Гродзенского. После смерти Сталина его требования о пересмотре дела стали рассматривать объективно и, естественно, установили, что «дело» построено на пустом месте.

В следственном деле П-28394 (т. 2, л. 68–69) под грифом «секретно» содержится рукописный документ – Протест Генерального прокурора Союза ССР на постановления Особого Совещания: «Гродзенский 3 июля 1935 года постановлением Особого Совещания осужден к 3 годам заключения за контрреволюционную троцкистскую деятельность. 20 мая 1938 года за контрреволюционную деятельность постановлением Особого Совещания вторично осужден на 5 лет заключения в ИТЛ, а 3 июня 1950 года за принадлежность к антисоветской троцкистской организации сослан на поселение в Казахскую ССР.

Проверив материалы дела, судебная коллегия находит, что все три постановления Особого Совещания подлежат отмене, а дела в отношении Гродзенского – прекращению производством за необоснованностью предъявленного обвинения.

«В 1935 году Гродзенский осужден на основании показаний обвиняемого Данимана Д. Л., который 14 марта 1935 года при допросе назвал фамилию Гродзенского и показал, что последний разделял его, Данимана, контрреволюционные взгляды.

В предъявленном обвинении Гродзенский виновным себя не признал и показал, что бесед на контрреволюционные темы у него с Даниманом не было и участником контрреволюционной организации он не являлся. Других же данных, изобличающих Гродзенского в принадлежности к антисоветской троцкистской организации, в деле не имеется, и к осуждению его не было оснований.

В 1938 году Гродзенский без проведения следствия, без предъявления обвинения вторично осужден постановлением Особого Совещания за контрреволюционную деятельность, а в 1950 году за принадлежность к антисоветской троцкистской организации сослан на поселение. Эти постановления, вынесенные с нарушением закона, подлежат отмене.

В силу вышеизложенного, соглашаясь с протестом, судебная коллегия ОПРЕДЕЛИЛА:

Постановление Особого Совещания при Народном комиссариате Внутренних Дел СССР от 3 июля 1935 года, постановление Особого Совещания при Народном Комиссаре Внутренних дел от 20 мая 1938 года и постановление Особого Совещания при министре Государственной Безопасности Союза ССР от 3 июня 1950 года в отношении Гродзенского Якова Давидовича (Давыдовича) отменить и дела в отношении его производством прекратить за необоснованностью предъявленного обвинения, освободив Гродзенского от спецпоселения».

В первой справке из Прокуратуры СССР 26 апреля 1955 года указывалось, что дело прекращено за недоказанностью. Справка из Верховного суда СССР от 24 августа дает более четкую формулировку «за необоснованностью предъявленного обвинения».

Мытарства моего отца, продолжавшиеся 20 лет, завершились. И на протяжении этих долгих двух десятилетий ему не довелось побывать ни на шарашке, ни лагерным «придурком», ни бригадиром.

Окончательно освободившись, из ссылки он приехал на постоянное жительство к жене и сыну в Рязань. Я тогда был учеником четвертого класса, и оказалось, что отец моего одноклассника Миши Ермолаева учился вместе с Яковом Гродзенским в техникуме. Позднее Алексей Ермолаев заявил, что ему «надоело служить начальству – буду служить Богу», – стал священником. Насколько помню, бедного Мишу разбирали на классном собрании, но начиналась хрущевская оттепель и серьезных мер не принимали. Мне же запомнилось, что, став служителем культа, «отец Алексий» предлагал моему отцу в знак особого расположения покрестить его.

Яков Давидович Гродзенский был, безусловно, атеистом, но отнюдь не «воинствующим». Об отношении отца к религии говорит такой факт. Знакомые выразили ему недоумение, что в нашей комнате на видном месте стоит икона Спасителя:

– Ну как можно, мы не понимаем Нину Евгеньевну с ее умом, а вы-то как это терпите?!

Ответ на это был примерно такой:

– Многие держит дома портреты Ленина и Сталина, деятелей, появившихся несколько десятилетий назад, а Иисусу Христу поклоняются почти две тысячи лет.

Справка о фактической реабилитации Я. Д. Гродзенского, 1955 г.

Моему отцу, когда он обосновался в Рязани, не было пятидесяти, таким образом, до пенсионного возраста – 60 лет было еще далековато, а с устройством на работу возникли трудности. Философ с дипломом Московского университета, преподаватель диамата никому был не нужен – за те двадцать лет, что отец провел в тюрьмах и ссылках, выросло новое поколение, лучше ориентировавшееся в наступившей после смерти Сталина ситуации в гуманитарных науках.

Да он бы и сам теперь, наверное, не пошел преподавать марксизм-ленинизм. Но по характеру своему и складу ума он и после ссылок и тюрем оставался ярко выраженным гуманитарием. Заметил, что отец не без интереса относился к тому, как нам преподают в вузе общественные науки, прежде всего философию. Иногда находил в учебниках неточности, с которыми мои педагоги соглашались. Вообще, во многом благодаря ему я в Рязанском радиотехническом институте просто блистал по всем общественным наукам. Но, консультируя меня по гуманитарным дисциплинам, он почти всегда, комментируя основы марксизма-ленинизма, приговаривал: «все это чепуха, но надо говорить так».

В середине 1950-х годов в старших классах общеобразовательной школы предполагалось ввести латинский язык. Если бы этот проект был реализован, то с преподавателями латыни могли возникнуть проблемы, потому что педагогические вузы их не готовили. Учителей этого «мертвого языка» пришлось бы искать среди представителей других профессий, которые по долгу службы должны основы латыни знать, например, медиков, фармакологов, биологов, химиков, юристов, филологов.

И мой отец намеревался стать школьным учителем. Его знания латыни ограничивались четырьмя классами классической гимназии, поэтому вновь он решил действовать по принципу: если хочешь изучить какую-либо науку, иди ее преподавать. Дома сохранился учебник латинского языка для средней школы, который отец тогда приобрел и принялся усиленно штудировать[42]. В этом ему активно помогала жена – врач, знавшая латынь в объеме медицинского вуза. Директор школы, в которой я учился, Г. Г. Матвеев готов был принять моего отца на должность учителя, но почему-то этот проект не был осуществлен.

В Воркуте Яков Давидович приобрел специальность шахтного геолога, но в Рязани уголь никогда не добывался, да и при одном воспоминании о работе в Воркутлаге могли возникнуть одновременно идиосинкразия и аллергия. В конце концов, удалось устроиться инженером в трест Промбурвод, в марте 1955 года его перевели на должность прораба, а в июле повысили до старшего прораба участка. С обязанностями руководителя среднего звена бывший философ, бывший преподаватель, бывший шахтер справлялся неплохо, но подлинным счастьем было назначение ему пенсии с учетом подземного стажа. Последняя запись в его трудовой книжке сделана 31 мая 1957 года: «Освобожден от занимаемой должности в связи с переходом на пенсию».

Реабилитированный имел право на жилплощадь в том регионе, где был незаконно репрессирован. После получения комнаты в Москве Яков Давидович Гродзенский жил на два дома. Одним из его добрых московских друзей в это время стал еще один ветеран ГУЛАГа И. И. Эрман, умерший, как и отец, в январе 1971 года. Ему и его жене отец преподнес свою книгу с надписью: «Добрейшим Рашель Израилевне и Иосифу Ильичу Эрман с надеждой на их стойкость в чтении “Стойкости”. 14.8.1970».

Они были родителями легендарного директора театра «Современник» Леонида Иосифовича Эрмана (1927–2023). «Современник» с первых дней существования пользовался у москвичей просто непередаваемым словами успехом. Попасть на любой спектакль было практически невозможно. На полуофициальных началах велась предварительная запись на месяцы вперед, и нужно было периодически являться на перекличку. Я был не настолько заядлым театралом, чтобы тратить на это время, и в «Современнике» в те годы смотрел лишь «Обыкновенную историю» – великолепную постановку Галины Волчек пьесы Виктора Розова по роману И. Гончарова.

Как удалось достать билеты, не помню, но до этого был звонок Иосифа Ильича Эрмана моему отцу. Его дома в тот момент не было, а в коротком разговоре со мной прозвучало предложение:

– Сережа, если захотите попасть в «Современник», звоните. Мой сын – теперь в этом театре директор и поможет.

Ни отец, ни я никогда к помощи Леонида Эрмана не прибегали. К тому же у отца произошла с ним ссора, которую излагаю в версии родителя, но помню, что в любом конфликте всегда есть две стороны.

Дело было так. 14 февраля 1966 года появилось письмо 25-ти деятелей советской науки, литературы и искусства против реабилитации И. В. Сталина. Авторы письма, опасаясь отхода от курса XX и XXII съездов КПСС, писали: «Мы считаем, что любая попытка обелить Сталина таит в себе опасность серьезных расхождений внутри советского общества. На Сталине лежит ответственность не только за гибель бесчисленных невинных людей, за нашу неподготовленность к войне, за отход от ленинских норм в партийной и государственной жизни. Своими преступлениями и неправыми делами он так извратил идею коммунизма, что народ это никогда не простит».

По тем временам письмо составлено безоглядно смело, а имя каждого подписанта вызывает благоговейный трепет. Вторым стоит подпись главного режиссера театра «Современник» Олега Ефремова. Судя по ныне рассекреченной записке от 15 марта 1966 года в ЦК КПСС тогдашнего Председателя КГБ В. Е. Семичастного, с авторами письма велись «разъяснительные беседы». Хрущевская «оттепель» безвозвратно ушла в прошлое, и чем могла закончиться их смелая вылазка для каждого из них, было неясно.

А мой отец, едва узнав о документе, поспешил в гости к Эрманам с целью узнать у его сына подробности. Как бы не так! Леонид Эрман на первый же вопрос ответил подчеркнуто сухо. Когда же Яков Давидович стал, что называется, наседать, жестко прервал разговор, поскольку «его друг Олег Ефремов был бы очень недоволен, что я с кем-то обсуждаю его».

Мой отец, смолоду прирожденный полемист, не привыкший, чтобы в споре последнее слово оставалось не за ним, устроил руководителю «Современника» разнос. Тот, видимо, впервые в жизни услышал, что является не театральным деятелем, а театральным чиновником, «творчество которого проходит не на сцене, а в гардеробе» (!).

Эрман-сын удалился в свою комнату, и при следующих вынужденных встречах с моим отцом они только формально раскланивались. Со слов Якова Давидовича, Эрман-старший был также озадачен поведением сына:

– Не понимаю его, я же так пострадал от сталинского режима.

Что можно узнать о Леониде Эрмане из интернета. Он был первым мужем артистки театра «Современник» Людмилы Ивановой (1933–2016) – профсоюзной активистки Шуры из фильма «Служебный роман». В книге воспоминаний на странице 54 под подзаголовком «ЛЕОНИД ЭРМАН» она очень тепло вспоминает бывшего супруга: «Нынешний директор “Современника” Леонид Иосифович Эрман – настоящий фанат театра. Для него в жизни нет ничего, кроме театра: это его дом, его семья, его профессия. …Леонид Иосифович всегда в курсе театральной жизни Москвы, образованный, абсолютно честный, преданный делу, чрезвычайно обаятельный человек. К его мнению прислушиваются все режиссеры и художники. Ефремов его бесконечно уважал – об этом говорит и надпись на портрете, который Олег Николаевич ему подарил: “Дорогому другу Леониду Иосифовичу с любовью на всю жизнь!”»[43] Примерно так же характеризовал его искусствовед Виталий Вульф (1930–2011): «Я очень люблю Леонида Эрмана, одного из самых благородных людей, с какими свела меня жизнь… Скромный и мягкий, он умеет с большим мужеством переносить театральные неприятности, которые валятся на него в течение дня, и, наоборот, умеет радоваться маленьким и большим победам театра. Убеждения для него выше его собственного успеха, и служение “Современнику” он никогда не менял на прислуживание…»[44]

Но совсем другую оценку директору «Современника» дает актер и режиссер Михаил Козаков (1934–2011). На странице 149 своей книги воспоминаний он отмечает две характерные черты: подобострастность и трусость. Подобострастный трус. Из-за этих черт его характера произошел неприятный инцидент, врезавшийся в память Михаилу Козакову.

Артисты пригласили известного драматурга Миллера на квартиру к Олегу Табакову. Эрман испугался: «Вы с ума сошли, обалдели, вы что, не понимаете, иностранная комиссия…» Вышло очень неловко.

Хрущев, будучи на пенсии, посетил театр «Современник». «В антракте Хрущева привели в кабинет Эрмана. Галина Волчек рассказывала потом, что, когда она зашла туда и увидела нашего Леню-«шнобеля», запросто разговаривающего с экс-премьером одной шестой земного шара, у нее чуть не случилась от смеха истерика[45]. Я видел Леонида Эрмана однажды и в другое время – он участвовал в учредительной конференции общества «Мемориал», прошедшей в 1989 году. Не помню, что за вопрос обсуждался, но, выстояв очередь к микрофону, Эрман произнес несколько обличительных слов в адрес «скрытых сталинских последышей» …

В Рязани отец сблизился и подружился с профессором Рязанского мединститута, выдающимся патофизиологом Львом Наумовичем Карликом (1898–1976). У Карлика была необычная судьба. Его жена – Ревекка Сауловна Левина (1899–1964) – крупный ученый-экономист, член-корреспондент АН СССР – была репрессирована, ее участь была настолько тяжела, что после освобождения в 1954 году в результате выпавших на ее долю страданий заболела тяжелейшим психическим расстройством, от которого уже не оправилась до самой смерти.

Старший сын – Михаил Львович Левин (1921–1992) – радиофизик, доктор физико-математических наук, профессор – в июле 1944 года был арестован, проходил по одному делу с известными киносценаристами Юлием Дунским и Валерием Фридом, приговорен к трем годам лишения свободы по статьям 58–10 (пропаганда или агитация) и 58–11 (организационная деятельность) УК РСФСР.

Михаил Левин был близким другом физика и правозащитника академика А. Д. Сахарова (1921–1989), среди очень немногих посещал его в ссылке в городе Горьком (ныне – Нижний Новгород). Занимался литературным творчеством. Был знаком с Б. Л. Пастернаком.

В марте 1959 года «Огонек» напечатал подборку новых стихотворений Ильи Сельвинского, одно из которых («Отцы, не раздражайте ваших чад!») оканчивалось обвинением Пастернака: «… теперь для лавров Герострата Вы Родину поставили под свист!» Надо сказать, что к этому времени нобелевская истерика полностью сошла на нет, и это стихотворение было не голосом из хора, а сольным выступлением некогда знаменитого поэта. В одном из стихотворений И. Сельвинского были строки:

… всех учителей моих —

От Пушкина до Пастернака!

В другом:

Человечье упустил я счастье —

Не забил ни одного гвоздя.

На поступок И. Сельвинского М. Левин откликнулся эпиграммой:

Все позади – и слава и опала,

Остались зависть, и тупая злость…

Когда толпа Учителя распяла,

Пришли и вы забить ваш первый гвоздь.

История знакомства отца с Карликом такова. В 1957 году отец отдыхал в туберкулезном санатории в Кирицах под Рязанью. Там он общался со своей коллегой по диагнозу, а ее навещала дочь – Мелита Николаевна Мясникова, в ту пору доцент мединститута, хирург. У Якова Давидовича обнаружились некоторые общие интересы с супругом М. Н. Мясниковой – историком и журналистом Абрамом Лазаревичем Шефером (1909–1959).

В январе 1959 года А. Л. Шефер трагически погиб. Возвращался из Москвы в Рязань в канун собственного юбилея и был убит. Вместе с Шефером погиб и водитель такси, везший и не довезший его от железнодорожной станции к дому. Убийства потрясли тихую Рязань. На похоронах А. Л. Шефера отец впервые лично познакомился с Л. Н. Карликом, о котором много был наслышан ранее.

Профессор Л. Н. Карлик был наиболее значимой фигурой в Рязанском мединституте, с коллегами общался мало и почти ни к кому из них не питал особого уважения, а ученый совет своего вуза именовал не иначе, как «хурал», намекая на орган власти в просоветской Монголии. В этой ситуации отец оказался личностью, заполнившей для Карлика дефицит человеческого общения. Поскольку Лев Наумович, будучи членом партии с 1918 года, давным-давно разочаровался в Ленине и тем более Сталине, то многие события оценивали одинаково.

Л. Н. Карлик жил в доме преподавателей медицинского института («профессорятнике», по его меткому выражению). Он был обладателем страшно дефицитной тогда «Спидолы» – радиоприемника, позволявшего без помех слушать «вражеские радиоголоса», и мой отец посещал Льва Наумовича практически ежедневно. На одной из своих книг, посвященных специальной и достаточно узкой медицинской теме, Л. Н. Карлик написал: «Дорогому Якову Давидовичу Гродзенскому на добрую память о совместной культработе». Что это была за «культработа», они прекрасно знали.

Впоследствии Лев Наумович использовал отца как редактора своих книг. Он долго работал над научной биографией крупнейшего физиолога XIX века Клода Бернара. Отец редактировал рукопись, правил текст, давал автору советы общего характера. Когда книга вышла[46], автор преподнес ее моему отцу с такой надписью: «Дорогому Якову Давидовичу Гродзенскому – самой первой “жертве” этой книги – на добрую память от благодарного автора. Л. Карлик. Рязань, 2 марта 1964 г.».

В июне 1967 года в результате интриги, затеянной тогдашним ректором Рязанского мединститута, крупнейшего ученого этого вуза министерство не утвердило в должности заведующего кафедрой, несмотря на то, что ученый совет избрал его. В этой ситуации Л. Н. Карлик был искренне благодарен Я. Д. Гродзенскому, оказавшему ему моральную поддержку: «Дело не в том, что я обязательно хочу быть в вузе, но форма же и содержание отказа вполне в духе этих мерзавцев. Когда меня изгнали в марте 1953 г., то даже антисемитские погромщики того времени указывали “причину” – КЗОТ, параграф 47 “в” (по непригодности). Теперь же, спустя 15 лет, это, оказывается, можно делать даже без указания какой-либо причины… Я очень тронут Вашим письмом, я знаю и чувствую Вашу постоянную сердечную готовность помочь».

Когда издали книгу отца «Стойкость», то он направил книгу с надписью: «Вечно юному Льву Наумовичу Карлику, дарящему духовное богатство и радость».

В связи с планировавшимся в конце 1970 года обменом рязанской жилплощади и окончательным переездом Якова Давидовича в Москву Лев Наумович писал 24 июля 1970 года: «Я хорошо понимаю, что с осени Рязань останется для Вас лишь областью временами возникающих воспоминаний, и грустновато сознавать, что Вас смогу лишь редко видеть и общаться». Жизнь распорядилась иначе…

…Осенью 1970 года отец чувствовал себя неважно, участились боли в сердце. В ноябре поехал в Рязань. 3 декабря произошел очень болезненный сердечный приступ. Скорая помощь предположила инфаркт и предложила госпитализацию. Отец дал расписку об отказе и решил лечиться дома. Строгий постельный режим мать, ставшая круглосуточной сиделкой, могла ему гарантировать, насчет полного покоя… не знаю.

Я сохранил в семейном архиве дневник, который вела мама, ежедневно записывая все нюансы самочувствия отца. Смотрю на эти бумаги и переживаю, словно это произошло только что. По дневнику болезни, который аккуратно вела Нина Евгеньевна, видно, что во второй половине декабря состояние стабилизировалось.

Б. Ф. Ливчак, спустя много лет, 23 июня 1993 года вспоминал о встрече Нового 1971 года: «Самый запечатленный, до мелочей незабываемый, был встреченный мною в Рязани у Нины и Яши. Остановившись в гостинице, я не решался под ночь побеспокоить Яшу, даже позвонить ему (как-то Нина меня предупредила, что звонок может его взволновать). Но не выдержал и часам к 12 ночи пошел на разведку, посмотреть, не горит ли огонь и, может, в кухне или прихожей повидать Нину.

Как я был счастлив, когда застал Яшу сидевшим на кровати, встречавшим с Ниной начало этого года, давшего ему, как оказалось, всего лишь 20 дней жизни… Из всех вспомнившихся новогодий моей жизни самый теплый, самый радостный был у выздоравливавшего, казалось, Яши, в вашей уютной рязанской комнатке. Я его помню во всем сказанном нами тогда, во всем передуманном».

После такой радостной встречи Нового года с лучшим другом дело, казалось, пошло на поправку, 3 января первый раз встал, несколько дней делал по несколько шагов в день. Затем с 8 по 11 января писал письма. Их за декабрь накопилось много, а он никогда ни одно не оставлял без ответа. 12 января случился сильнейший сердечный приступ, и затем они повторялись ежедневно и особенно мучительными были в течение ночи.

Последняя запись в мамином дневнике сделана в полдень 21 января. А ранним утром 22-го скорая помощь уже без всяких разговоров забрала Якова Давидовича в больницу, установив обширный инфаркт. В приемном покое известный в Рязани терапевт Г. Натанзон лишь развел руками со словами: «Будем надеяться на чудо».

Последний снимок Я. Д. Гродзенского

Чудеса происходят в сказках да в оторванных от реальности художественных произведениях. В реальности в течение 22 января больному становилось все хуже, самые сильнодействующие лекарства не действовали. Вечером мне была отправлена телеграмма: «Инфаркт второй. Отец больнице. Состояние очень тяжелое. Мама».

Я получил сообщение ближе к ночи, произнес «это – конец» и рванул на Казанский вокзал. Билетов на Рязань не было. В полночь отправлялся поезд Москва – Ташкент. Проводник узбек, получив наличными двукратную стоимость билета и увидев телеграмму, впустил меня в служебное купе. В три часа ночи прибыли на станцию «Рязань-2», и через спящий город, чередуя бег трусцой с быстрым шагом, я как мог скоро добрался до больницы № 4 в противоположном конце Рязани. Ночной дежурный спросил: «Что в такую пору?», «Как фамилия больного?», и, получив ответ, опустил глаза.

Возле палаты интенсивной терапии встретил соседа – артиста Игоря Шумана, который был наигранно оптимистичен, и дежурного врача, который сказал только: «После такого обширного инфаркта шансов на восстановление мало».

Отец отличался хорошим музыкальным слухом, любил музыку и часто повторял, что хотел бы умирать под хорошую мелодию. Однажды шутя я спросил, под какую (?), может быть, любимый им романс Д. Шостаковича (музыка для кинофильма «Овод»). Отец ответил: «Нет, это произведение вызывает стремление жить». Этому его желанию не суждено было сбыться, он уходил из жизни под стоны соседа по палате.

Я долго боялся заходить в палату, а когда все же решился, у отца началась агония, судя по всему, он уже никого не узнавал. Картина была страшная – я предложил маме выйти. Но она сказала лишь:

– Я хочу, чтобы Яша умер при мне.

Смерть наступила 23 января в 10 часов утра. Всю ночь у постели умирающего, кроме его жены, находились профессор Л. Н. Карлик, сосед по дому артист И. Р. Шуман и студентка последнего курса медицинского института Наташа Мейстер.

25 января врач Ю. Л. Сутулов произвел вскрытие и сделал заключение: «Смерть больного Гродзенского Я. Д. 64 лет, страдавшего атеросклерозом, наступила от инфаркта миокарда». 26 января похоронили отца на Новогражданском кладбище Рязани. Пришли друзья, соседи и бывшие соседи. Было много писем и телеграмм соболезнования.

Вскоре после похорон сердечное письмо пришло от Бориса Федоровича Ливчака.

«Дорогие Нина и Сережа!

Сегодня исполняется 20 дней, как мы простились с Яшей. С каждым днем усиливается понимание утраты. Что бы ни делал существенного, написал ли статью, прочел ли что-то интересное, всегда прикидывал: что скажет Яша, понравится ли ему?

Вот и теперь, заканчивая работу, о которой много с Яшей советовался, по долголетней привычке думаю все так же. А его нет, моего сердечного, умного друга, единомышленника.

…Надеюсь в апреле побывать у Яши. Хотелось бы, Нина, собственноручно, с Вами и Сережей, обсадить могилу побегами вишни, чтобы она так же цвела, как было у него под окном рязанской квартиры.

Борис».

Могила Я. Д. Гродзенского на Новогражданском кладбище Рязани, 1972 г.

После смерти отца я бережно хранил в специально отведенном для этого месте его архив – документы, записные книжки, наброски. Его бритву. Лезвия и щетки для бритья. Он, хотя и имел электробритву, но любил пользоваться безопасной. Говорил, что рассматривает бритье (намыливание, сбривание и т. д.), как своеобразный ритуал.

Прошло более 50 лет, как его нет. Каким он мне вспоминается. Прежде всего, человеком мужественным. И еще он был сильным – тюрьмы и ссылки его не сломали. А слабых, как известно, тюрьма ломает.

Отец обладал чувством юмора, понимал юмор, но была у него черта, которую отметил Корней Чуковской у писателя Александра Бека: «Вообще, у него манера: сказав остроту, смеяться так, будто ее сказал кто-то другой, будто сострили все собеседники – и оттого получается впечатление дружного острословия, компанейского»[47]. Всегда подчеркивал свой интернационализм, и действительно, расовая принадлежность и национальность человека не имели для него значения. Должен сказать, что эту черту я унаследовал от него в полной мере. Пожалуй, лишь отдельные представители его национальности Якова Давидовича иногда раздражали. Что касается своих соплеменников, он не уставал повторять: «Еврей несет ответственность за свой народ. Каждый его неблаговидный поступок ляжет пятном на всех евреев». Мудрецы Талмуда говорили: все евреи в ответе друг за друга.

Я часто наблюдал, как отец весьма добродушно был настроен, например, к любой из многочисленных народностей Кавказа или Средней Азии, демонстрирующей особенности своего национального менталитета. Но он с трудом сдерживал гнев, а бывало, и не сдерживал, если видел слишком громко говорящего или чрезмерно жестикулирующего человека, чья принадлежность к евреям не вызывала вопросов.

Не случайно в книге «Двести лет вместе» Солженицын, говоря о тех евреях, что несли в ГУЛАГе тяготы общих работ, пишет об известном ученом-генетике Владимире Эфроимсоне (1908–1989) и Якове Гродзенском: «Эфроимсон хотел развеять недоброжелательство к евреям, которое естественно возникало.

И как же бригада оценила его поведение? “Да он просто выродок еврейского народа; разве настоящий еврей будет тачку катать?” Смеялись над ним и евреи-придурки (да и досадовали, что “выставляется” в укор им). Так же и в том же положении оценен был и Яков Давыдович Гродзенский, вкалывавший на общих: “Да разве он – еврей?”».

Отец имел репутацию человека редкого обаяния и исключительной деликатности. Соседи говорили о Якове Давидовиче с уважением и симпатией, а некоторые из тех, кого называют «простыми людьми», не верили, что «дядя Яша» – такой хороший человек, не может быть, чтобы он был еврей. Кстати, и православная родня со стороны моей мамы не была лишена антисемитизма, но «Яшу» все любили.

Но бывали случаи, конечно, очень редкие, когда отец обижал людей на всю жизнь, подчас этого не замечая, потому что, как все, много претерпевшие люди, не рассчитывал силы. Мне приходилось читать и слышать устные рассказы о бывших узниках ГУЛАГа: мужественное поведение на допросах и суде, никого не сдал, ничего не подписал… Когда вышел на свободу, стал терроризировать близких. Годы в сталинских исправительно-трудовых лагерях деформировали характер.

Деликатность и тактичность Якова Давидовича мгновенно улетучивалась во взаимоотношениях с людьми близкими – братьями, женой и сыном.

Мои ранние воспоминания о папе отрывочны и относятся к периоду, когда мама проводила каждый очередной отпуск в поездке к месту ссылки мужа. Главное впечатление от тех поездок – отец у меня добрый, ласковый, заботливый и, когда строгая мать начинает меня ругать, встает на мою защиту. Как же я обрадовался, когда от отца пришла телеграмма, что он приезжает такого-то числа «навсегда»! Я хорошо запомнил, что именно это слово было в телеграмме, и стал считать дни, а потом и часы до прибытия поезда Караганда – Москва на станцию Рязань-2.

Скорый поезд прибыл по расписанию, но дальше все пошло совсем не так, как рисовалась мне в воображении. Сразу после того, как мы стали жить одной семьей в Рязани, отец обнаружил у меня массу недостатков, обусловленных пробелами в воспитании. Папаша сделал вывод, что я становлюсь типичным маменькиным сынком, во мне отсутствует мужское начало и т. п. Одним словом, если еще не поздно, необходимо принимать экстренные меры по исправлению ситуации.

Для начала мне было запрещено употреблять слово «хочу» независимо от «контекста». Если в конце долгой прогулки я обращался с просьбой: «Хочу есть, может быть, зайдем в кафе», то следовал ответ: «Ничего, не сдохнешь! Придем домой и поедим».

Как-то соседскому мальчику, с которым я в детстве дружил, подарили игру, которую захотелось иметь и мне. Уговорить «папу Яшу» дойти до магазина мне удалось довольно легко. Узнав цену игры, он произвел в уме вычисления и произнес: «Почему я должен ни с того ни с сего дарить тебе стоимость одного часа своего рабочего дня?»

Когда я с обидой в голосе заметил, что отец, чтобы доставить радость десятилетнему сыну, мог бы однажды и пожертвовать стоимостью «одного часа своего рабочего дня», то в ответ он буквально разразился тирадой, из которой я узнал, что сам интерес к этой игре вызван моей умственной отсталостью. В завершении монолога папаша сказал, что ему было бы очень интересно заглянуть в мою черепную коробку, чтобы выяснить, что в ней содержится – мозги или дерьмо!

Отец часто отчитывал меня долго, нудно, многократно повторяя одни и те же нравоучительные фразы. Ругань часто завершалась восклицанием: «Ты у меня сегодня (в этот момент использовалось одно из определений «сволочь», «гад», «тупица» и т. п.) «год жизни отнял». «Отнимал» я то год, то полгода, то месяц, а однажды он оценил ущерб в две недели. Отчитывал меня отец так часто, что суммарно я «отнял» у него наверное, целое столетие.

«Чтоб добрым быть, я должен быть жесток», – реплику Шекспировского Гамлета на протяжении веков трактуют по-разному. И мне она вспоминается в связи с моим отцом. Слово «дурак» в его устах звучало почти что ласково, и в свой адрес я слышал его от родителя чаще, чем обращение по имени. Я, конечно, умом понимаю, что эти способы муштрования были продиктованы благими намерениями, которыми, как известно, вымощена дорога в ад. Но благими от этого они не перестают быть. Повзрослев, я припоминал папе эти эпизоды, он реагировал всегда одинаково: «Не может быть! Ты сочиняешь».

Однажды он заметил: «Неужели нельзя простить отцу десяток высказанных в адрес сына бестактностей – сына, за которого все годы болела душа?!» Простить отца нужно обязательно, даже если бестактностей было не десяток, а число десять, возведенное в определенную степень.

Не хочу, чтобы у читателя сложилось впечатление, что мои взаимоотношения с отцом состояли из непрерывных скандалов. Нет, конечно. Порой он одобрял мои поступки, хвалил. Высшая похвала звучала так: «Ты, сын, просто молодчик!» Все же «молодчиком» я становился куда как реже, чем «куском дурака»…

Понимаю, такие меры воспитания были вызваны двумя причинами. Во-первых, пройдя тяжелейшую школу жизни, он опасался, что его чересчур домашний сын, воспитанный в тепличных условиях, не выдержит при первом же столкновении с суровой действительностью. «Ты погибнешь!» – всегда восклицал он, если я, например, делал что-то, по его мнению, слишком медленно. Во-вторых, не имея возможности реализовать свои способности, а я уверен, что он был человеком большого таланта, отец надеялся увидеть реализацию их в своем единственном позднем ребенке.

Причем, каким образом я должен «реализовываться», он решал за меня. В детстве я увлекался театром, самое большое удовольствие в школьной художественной самодеятельности – это участие в постановках. Решил записаться в драматической кружок Дома пионеров.

«Что?!! Это еще зачем??! Возомнил себя артистом! А ты знаешь, сколько артистов сидят без работы?»

Поток бранных слов с целью как можно больнее уколоть, унизить с трудом удалось унять. На драмкружке была поставлена жирная точка. При этом он наверняка помнил, что в юности сам увлекался театром и собирался даже заниматься в драматической студии профессионально.

Скрепя сердце, с рядом оговорок («до первой тройки в школе», «чтобы не чаще двух раз в неделю» и т. п.) разрешил записаться в шахматный кружок, но занятия в нем были непрерывным «хождением по мукам». Любая неприятность дома или в школе, и я… пропускаю кружок, подвожу товарищей, на следующем занятии выслушиваю мораль от руководителя кружка… А ведь именно в разнообразной шахматной деятельности я смог в полной мере реализоваться.

Еще одна «проблема» – источник беспрестанных трений с отцом – это мой выбор приятелей. Мне кажется очевидным, что в детстве дружба основывается, прежде всего, на пространственной близости. В нашем доме жило шесть семей и ни одного ребенка, близкого мне по возрасту. Но к одним соседям постоянно наведывался Вова Лебедев, который был на полтора года моложе меня, к другим – его ровесник Вова Зотов. Двумя Вовами вынужденно и ограничивался мой круг общения в предшкольном и младшем школьном возрасте.

Буквально всякий раз, когда я собирался к соседям для детских игр, то слышал от родителя: «Почему тебя все время тянет к тем, кто моложе тебя?! Может быть, ты просто отстаешь в развитии?» Никакие доводы на философа с университетским образованием и знатока человеческой психологии в данном случае не производили впечатления.

Конечно, отец определял, в какой вуз мне поступать после школы. Он хотел, чтобы я шел в медицинский. Очень нужная профессия в любой жизненной ситуации, особенно это чувствуется в заключении. Он с философским образованием много хлебнул горя из-за своей гуманитарной профессии. Вот что он пишет по этому поводу в своем «Дневнике»: «Инженеру и вообще имеющему твердую специальность легче, чем нам историкам, филологам, философам, экономистам, юристам и вообще «болтологам», как иногда зовут нас незадачливые студенты, признающие только точное знание. Для них гуманитарные науки – потолок недосягаемый. Смешно и жалко смотреть на них порой, когда они беспомощно лепечут, запутавшись в трех соснах диалектики. Но смеяться, кажется, будут они над нами. Ну куда я денусь со своим диаматом?»

Приведу рассуждения А. И. Солженицына из «Архипелага ГУЛАГ»: «Архипелаг – это мир без дипломов, мир, где аттестуются саморассказом. Зэку не положено иметь никаких документов, в том числе и об образовании. Приезжая на новый лагпункт, ты изобретаешь: за кого бы себя выдать? В лагере выгодно быть фельдшером, парикмахером, баянистом, – я не смею перечислять выше. Не пропадешь, если ты жестянщик, стекольщик, автомеханик. Но горе тебе, если ты генетик или не дай Бог философ, если ты языковед или искусствовед – ты погиб! Ты дашь дубаря на общих работах через две недели.

Не раз мечтал я объявить себя фельдшером. Сколько литераторов, сколько филологов спаслось на Архипелаге этой стезей! Но каждый раз я не решался – не из-за внешнего даже экзамена (зная медицину в пределах грамотного человека да еще по верхам латынь, как-нибудь бы я раскинул чернуху), а страшно было представить, как уколы делать, не умея. Если б оставались в медицине только порошки, микстуры, компрессы да банки, – я бы решился»[48].

Но я не представлял себе, как буду работать врачом, если с детства боюсь людей в белых халатах, при виде крови мне становится не по себе, а делать, например, укол мне тяжело, из-за того, что причиняю боль другому. В то же время я не имел ответа на вопрос, который задают всем детям с раннего детства: «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» Впервые я услышал этот вопрос лет в пять, всю жизнь задавал его сам себе, но и теперь не знаю ответ.

Кончилось тем, что я поступил в радиотехнический институт и по окончании его получил диплом инженера электронной техники. Когда семейный совет решил, что я поступаю в инженерный вуз, отец стал очень переживать из-за моего возможного провала на вступительных экзаменах. За математику, физику и английский язык он, правда, был относительно спокоен. Мои школьные пятерки, разбавляемые редкими четверками, некоторую уверенность все же ему внушали. И потом, по этим предметам, по мнению папы, все можно просто выучить, имея хорошую память.

Но как я смогу в условиях ограничения по времени и в нервозной обстановке написать сочинение на заданную тему?! И это при убогости моего языка и абсолютного неумения связно излагать свои мысли даже устно! Чтобы как-то помочь бесталанному отпрыску, Яков Давидович сочинил «Методическую памятку пишущему экзаменационное сочинение по литературе», и правда довольно полезную – привожу сей документ во второй части книги.

Но он еще придумал мне настоящее испытание. Свои последние школьные каникулы я проводил в детском санатории в Ессентуках. И по настоятельнейшей рекомендации отца периодически должен был писать родителям письма, в которых излагать события последних дней из моих будней в санатории. Каждое такое послание представляло собой полноценное сочинение на свободную тему, написанное по плану с обязательными составляющими: введение, основная часть и заключение.

Почтовая связь в те годы работала хорошо. На каждое письмо я очень быстро получал ответ с подробным разбором мной написанного. Разумеется, с указанием всех орфографических ошибок (если, не дай Бог, такие находились), стилистических погрешностей, логичности рассуждений, следование плану и т. д. По резкости суждений и степени критичности ответные письма моего папы значительно превосходили статьи Дмитрия Писарева «Пушкин и Белинский».

Честно должен признаться, что в то время, как другие ребята с нетерпением ждали любой весточки из дома, я надеялся, что «почтальон обойдет меня стороной». В результате отец отбил у меня охоту писать личные письма на всю жизнь. И если возникает необходимость послать поздравление, то из-под моего пера выходит что-то совершенно убогое.

За сочинение на свободную тему «В жизни всегда есть место подвигу» на вступительном экзамене я получил пятерку. А после того, как я сдал все пять экзаменов на отлично, набрав, таким образом, 25 баллов из 25 возможных, похвала отца выглядела очень сдержанной: «Молодец, сын. Ты доказал, что обладаешь весьма крепким задом».

Даже по прошествии 60 лет я не могу забыть просто переполняющее меня тогда чувство обиды. Как будто и Яков Давидович почувствовал на сей раз некоторую неловкость, потому что через какое-то время заметил:

«Сережа, я так хвастался твоими успехами, что теперь чувствую себя не в своей тарелке».

Годы спустя я задумался о поступлении в аспирантуру, начал самостоятельные научные исследования, одним словом, готовился встать на нижнюю ступень карьерной лестницы в науке. Поделился с отцом своими планами, высказав при этом серьезные сомнения в конечном успехе из-за отсутствия хоть какого-то таланта. Ответ папы был неожиданным: «Я уверен, сын, что с твоими способностями, трудолюбием и великолепным умением держать удар у тебя все получится».

Сказано это было с какой-то спокойной уверенностью, позволяющей думать, что отец все же верил в мое будущее. После похорон отца за поминальным столом несколько раз повторялась удивлявшая меня фраза, что «отец мной гордился». И еще в открытке Павла Исааковича Подляшука от 24 июня 1967 года меня насторожили слова: «Как сын – уже профессор, гроссмейстер или кто?»

В 1967 году я был выпускником вуза, лишь подумывающим о поступлении в аспирантуру, да и главные достижения в шахматах были в будущем. Профессором и гроссмейстером я стану лишь десятилетия спустя. Чем же были вызваны слова, окрашенные иронией тактичного человека? Похоже, Яков Давидович и в этом случае в глаза, не зная меры, меня ругал, а за глаза, так же не зная меры, хвалил.

«Ты не представляешь, как ты на меня похож», имея в виду характер, сказал как-то отец. Одно сходство более чем очевидно – это чтение с карандашом в руке. В домашней библиотеке хранится много книг с его пометками.

Вот фолиант «Война и мир» Л. Толстого (ОГИЗ, 1945). Все четыре тома великой эпопеи под одним переплетом. И почти на каждой странице пометки отца. Пожалуй, более всего отца тронули вопросы философии истории в «Войне и мире». Один из его восклицательных знаков обрамляет такие рассуждения автора «Войны и мира»: «Для изучения законов истории мы должны изменить совершенно предмет наблюдения, оставить в покое царей, министров и генералов, а изучать однородные, бесконечно малые элементы, которые руководят массами».

Подчеркнув слова Толстого «Для лакея не может быть великого человека, потому что у лакея свое понятие о величии», отец на полях привел известные ему высказывания на эту тему: «Для лакея нет героя» (Гете), «Для лакея нет героя не потому, что герой не герой, а потому, что лакей – лакей» (Гегель).

С наслаждением отец читал «Былое и думы» А. Герцена. В одной из записных книжек отца находим цитату из десятой главы этого произведения: «К тюрьме человек приучается скоро, если он имеет сколько-нибудь внутреннего содержания. К тишине и совершенной воле в клетке привыкаешь быстро, – никакой заботы, никакого рассеяния».

Литературное творчество самого Якова Давидовича небольшое. В газете «Советская культура» за 21 июля 1962 года появился подвал под названием «Галерка» за подписью «И. Левитас». Иосиф Германович Левитас (1905—?), имевший среди приятелей кличку Леня, был знакомым отца с молодых лет. Он сделал неплохую журналистскую карьеру, занимал один из руководящих постов в издательстве «Гудок». И. Г. Левитас относился к легиону журналистов, чье мнение колебалось вместе с «партийной линией». В 1930-е годы, когда отца посадили, он старался забыть об их приятельских отношениях, при случае гневно обличая троцкистов. Однако после ХХ съезда КПСС смекнул, что дружба с реабилитированным во всяком случае не помешает, и возобновил знакомство.

И. Г. Левитас в качестве военного корреспондента участвовал в войне. В основном свои фронтовые заметки сочинял вдали от передовой, но однажды все же решился на вылет за линию фронта. После благополучного возвращения на базу он заручился справкой о том, что имел 1 (один) боевой вылет, и она на долгие годы стала предметом его гордости.

Он был одним из тех, кто часто говорит о том, «сколько они сделали для партии», забывая, что благодаря своей партийности они получили не меньше благ. Иосиф Германович явился автором (точнее, соавтором) нескольких книг. О степени его участия судить не могу, но статью «Галерка» писал Я. Д. Гродзенский. И. Г Левитас лишь согласился поставить свою подпись под текстом и поделить причитающийся гонорар.

Справедливости ради надо сказать, что он тепло относился к отцу, и именно «Леня» сообразил, что «Яшка», как реабилитированный, имеет право на жилплощадь в Москве. Для реализации этого, как поначалу казалось, фантастического плана Иосиф Германович прописал отца на свою жилплощадь.

Через несколько лет отец получил комнату в коммунальной квартире, еще через некоторое время я прописался к нему, и «процесс пошел». Будет справедливо отметить, что и я, и вся моя семья стали москвичами благодаря Иосифу Германовичу Левитасу.

Помню, обрадовавшись появлению «Галерки», отец все-таки чувствовал досаду, что он исполнил роль «негра» от журналистики. В то же время не представляю, как бы он подписывал своей фамилией материал, заканчивающейся фразой: «Мы, люди, строящие коммунизм, с благодарностью вспоминаем о дореволюционной галерке».

И все же, наверное, в этот момент подумал, что может быть и официальным автором. Другом Я. Д. Гродзенского по детскому дому был писатель П. И. Подляшук (1906–1989). Их приятельские отношения активизировались в 1963 году, когда П. И. Подляшук преподнес моему отцу свою книгу «Жизнь Ивана Русакова» (1961 г. изд.) о русском враче-педиатре, участнике революционного движения в России И. В. Русакове (1877–1921), надписав: «Яше Гродзенскому. Старому товарищу, который, к счастью, остался молодым. Дружески Павел Подляшук. 6.3.63».

В дальнейшем он дарил с теплыми дарственными надписями и выходящие в последующие годы книги о большевиках: «Товарищ Инесса» (1963), «Партийная кличка – Лунный» (1964), «Повесть о красном докторе» (1967).

П. Подляшук предложил Я. Гродзенскому, скучающему на пенсии, взяться за написание книги о Вере Михайловне Величкиной (1868–1918) – советском партийном деятеле, литераторе, враче, первой жене В. Д. Бонч-Бруевича (1983–1955). Последний вошел в историю как партийный функционер, ближайший помощник и фактически секретарь В. И. Ленина.

Большевистская тематика была чужда отцу, если не сказать резче, но образ Величкиной, умершей в 1918 году и не причастной к преступлениям эпохи сталинизма, пожалуй, не вызывал возражения.

В конце концов под названием «Стойкость» эта книга вышла в Центрально-Черноземном книжном издательстве (Воронеж, 1970). Уже после смерти отца Подляшук признался, что не верил в то, что Яша сумеет написать книгу. Когда рукопись была готова, Павел Исаакович редактировал текст (в основном придавая ему больше «партийности»), а главное – «пробивал в печать». Последнее оказалось необычайно трудным делом.

Отдельные фрагменты борьбы за книгу видны из приводимой во второй части пролога переписке моего отца с П. И. Подляшуком. Для начала он пришел с рукописью в Издательство политической литературы, где до этого у него уже вышло несколько книг, он считался «проверенным» автором, чувствовал себя своим и рассчитывал на успех.

Тем более в запасе был очень сильный козырь – предисловие к будущей книге написала сама Лидия Александровна Фотиева (1881–1975) – большевичка, член партии большевиков с 1904 года, участница трех революций, а самое главное – личный секретарь В. И. Ленина с 1918 по 1924 год! А уже приближалось 100-летие «великого вождя».

Единственное, что несколько тревожило Павла Исааковича, – это данные соавтора – реабилитированный (Хрущевская оттепель завершилась, и «жертвы культа» выходили из моды), беспартийный и с неблагозвучной фамилией.

Каково же было разочарование, когда ответственный сотрудник издательства Майоров наотрез отказался даже взять рукопись на рассмотрение с мотивировкой: портфель редакции перегружен чрезвычайно. И, более того, ЦК партии утвердил длинный список героев революции, о каждом из которых Политиздату велено выпустить по книжке – Величкиной в этом списке нет.

С горькой иронией Подляшук пишет Гродзенскому: «Даже в руки, сволочь, рукописи не взял, даже именем и званием твоим не поинтересовался, а от предисловия Фотиевой отмахнулся – “ну и что…” Так и ушел я от Майорова с рукописью, на которую он и не пожелал взглянуть. Ушел обозленный и расстроенный до последней степени. Я не думал, что Майоров бросится меня целовать, а рукопись сразу пошлет в типографию, но вовсе не ждал такого фиаско».

Писателя знали и издавали в «Московском рабочем» и там встретили намного доброжелательнее. 24 ноября 1967 года он шлет соавтору письмо, полное оптимизма: «Вчера окончательно договорился в “Московском рабочем” – историко-партийная редакция включает книжку в план 1969 года. Выход в первом квартале, сдача рукописи авторами – март 1968 года. Объем – 8 авторских листов».

Но уже в следующем письме звучат тревожные нотки: «С договором в “Московском рабочем” какой-то затор, где-то застрял, кто-то тормозит… Приеду в Москву – буду выяснять, а то понять их пока не могу».

Автор сегодня намного старше Павла Подляшука и Якова Гродзенского и понимает, что, если кто-то начинает тормозить, например, продвижение диссертации к защите, прохождение рукописи в издательстве и т. п., то считай свое дело проигранным – этот «кто-то» всесилен и способен в одиночку решить вопрос не в твою пользу. Короче говоря, с «Московским рабочим» тоже не получилось.

Дело казалось уже совсем безнадежным, когда в Воронежском издательстве в связи с приближением 100-летия Ленина появилась острая необходимость в книге на революционную тематику. Рукопись взяли, книгу включили в план 1970, но какие-то «черви сомнения» терзали соавторов. И только после того, как из Воронежа поступил аванс, стало понятно, что Центрально-черноземное книжное издательство настроено серьезно.

Когда вопрос об ее издании под названием «Стойкость» был предрешен, вышла очередная книга П. Подляшука «Основа» (М, 1970), которую он преподнес с характерной дарственной надписью: «Дорогой Яша, прояви стойкость – прочитай Основу. А за основой появится и Стойкость. Жду твоего строгого критического разбора. Дружески обнимаю. Павел. Май 1970».

Титульный лист книги «Стойкость»

Истерия в год 100-летия В. И. Ульянова-Ленина достигла гротескных масштабов. Характерен ходивший тогда анекдот: дело происходит в 1970 году, спрашивают дебила:

– Как тебя зовут?

– М…м…м.

– Сколько тебе лет?

– М…м…м.

– Какой сейчас год?

– Юбилейный!!!

После выхода книги о В. М. Величкиной отец почувствовал интерес к литературному творчеству. Но наученный горьким опытом мытарств со «Стойкостью», Подляшук не хотел связывать себя обязательствами с таким неудобным автором.

«Стойкость» Я. Д. Гродзенский дарил многим друзьям и знакомым, но, когда я шутя предложил подарить книгу Шаламову («Он же тебе свои книги дарит»), отец сделал большие глаза, но тут же понял, что его сын – «остряк-самоучка».

Однако он все же, как следует из бумаг, обнаруженных мною после смерти отца, 5 августа 1970 года преподнес Шаламову свою «Стойкость» с надписью: «Варламу Шаламову – мастеру высокого класса от поденщика-чернорабочего, ответственного только за беспристрастную часть поделки “Стойкость”». Спустя многие годы после смерти моего отца последовала реакция. В «Шаламовском сборнике», вышедшем в 2017 году, приводится высказывание Шаламова: «Гродзенский писал под фамилией Подляшук» (РГАЛИ, ф. 2596, оп. 2, ед. хр. 130, л. 25).

Поначалу Шаламов не находил в этой «халтуре» ничего дурного, но позже усмотрел в этом проявление черты столь ненавистного ему «прогрессивного человечества», что для него было мелким, поверхностным диссидентством: «Каждый год выпускал биографию важной революционерки, три коммунальных квартиры подарил, и только затем, чтобы от века не отстать. Вина Гродзенского велика, и никакой инфаркт его не спасет»[49].

Считаю своим долгом засвидетельствовать, что Я. Д. Гродзенский никогда не работал «литературным негром» у П. И. Подляшука. Когда в начале 1960-х годов они восстановили отношения, Павел Исаакович был уже автором нескольких книг.

Жизнеописание В. М. Величкиной писал Гродзенский, Подляшук отредактировал текст «с партийных позиций» (помню одну его реплику по содержанию рукописи: «У тебя о сапогах Николая Второго больше сказано, чем о ранении Ленина») и даже на соавторство не претендовал. Согласился быть титульным соавтором только после того, как убедился, что это необходимое условие выхода книги.

Своему товарищу по Воркутлагу, известному историку естествознания Науму Иосифовичу Родному (1908–1972) Я. Д. Гродзенский сделал на «Стойкости» такую дарственную надпись: «Науму Иосифовичу Родному, химику среди химиков, философу среди философов, социологу среди социологов, с восхищением и тайной завистью».

Н. И. Родный, ознакомившись с книжкой, неожиданно предложил моему отцу написать о трех химиках: Курбатове Владимире Яковлевиче (1878–1957), Вуколове Семене Петровиче (1863–1940) и Горбове Александре Ивановиче (1859–1939). Предполагалось издание книги в серии «Научно-биографическая литература». И отец начал собирать материал.

Смерть отца прервала работу в самом начале. Судя по тому, что никому из этой троицы не посвящено ничего, кроме кратких статей в энциклопедических словарях, никто эту работу до сих пор не проделал.

Сохранились записные книжки отца. В них он заносил услышанное, увиденное, пришедшее на ум. Материал сырой. Он хаотичен и совершенно не систематизирован. Я взял на себя ответственность за включение текста из записных книжек во вторую часть документальной повести «Пролог», главным персонажем которой в итоге оказался мой отец Яков Давидович Гродзенский.

Мать – Карновская Нина Евгеньевна

Моя мать родилась 24 января 1914 года (6 февраля по новому стилю). Евгений Дмитриевич заранее выбрал для младшей дочери имя Нина, но священник, совершавший обряд крещения, посмотрел в святцы и определил новорожденной имя Капитолина. Отец воспротивился, и кроху принесли домой, так и не покрестив.

Пришлось Евгению Дмитриевичу ехать хлопотать в Москву и, только получив разрешение в Московской консистории, удалось окрестить Нину Евгеньевну Карновскую.

После внезапной смерти отца жили очень бедно, на грани нищеты. Мама вспоминала такой штрих: у сестер были одни ботинки на двоих, поэтому в начальных классах в школу приходилось ходить по очереди. Впрочем, что касается учебы, Зоя всегда была готова уступить Нине свою очередь.

Из воспоминаний мамы о детстве: «Я старалась помогать маме: она брала заказы на шитье, но чаще приносили перешивать старые вещи, и я их распарывала, осуществляла предварительный этап. Как могла помогала по хозяйству: носила воду с колонки и, конечно, на мне была уборка квартиры.

Дом на пересечении Астраханской и Александровской улиц (в Советское время – улиц Ленина и Свердлова)

Летом удавалось заработать немного денег. Мы жили на пересечении улиц Астраханской и Александровской. На Астраханской расположен городской сад, где вечерами играл духовой оркестр, были танцы. Вообще Астраханская улица была местом вечерних гуляний, а я продавала гуляющим цветы, которыми меня снабжала знакомая. От выручки мне полагалось 25 %. Деньги я отдавала маме, немного утаивала и копила на подарок ей ко дню ангела. Так в моем детстве называли день именин, обычно совпадавший с днем крещения. У моей мамы именины приходились на 10 ноября».

В этом здании на улице Старая Басманная, 21-4 с 1925 по 1958 г. размещался Химический политехникум им. Ленина

После окончания в 1930 году средней школы в Рязани поехала в Москву. Для начала поступила в Химический политехникум им. Ленина, который окончила в 1934 году. Химию она полюбила еще в школе и училась в техникуме легко и с радостью. Уже в начале учебного года прочитывала учебник от корки до корки. Все так, но с раннего детства она хотела стать врачом, желала помогать страдающим недугом людям. Одним словом, не представляла себя в другой профессии.

В итоге, проработав после техникума год в химической лаборатории, Нина Карновская в 1935 году поступила в 1-й Московский медицинский институт. Ныне – Первый Московский Государственный медицинский университет имени И. М. Сеченова (Сеченовский Университет) – старейший, крупнейший и ведущий отечественный медицинский вуз, учрежденный 25 января 1755 года Высочайшим указом российской императрицы Елизаветы Петровны.

Во время учебы в медицинском институте ей оказывал покровительство всеми уважаемый профессор Гиляревский Сергей Александрович (1897–1983) – ученый, врач, терапевт и кардиолог. Одно время она жила в его семье. Мама рассказывала, что лекции профессор С. А. Гиляревский старался читать сидя, а ходил всегда с палочкой. У него не было одной ноги выше колена: ее ампутировали из-за детской травмы, которую он получил, катаясь на санках. Позже и на другую ногу упало что-то тяжелое, и нога в колене не сгибалась.

Однако окружающие не догадывались, что перед ними человек с такими физическими ограничениями. Воспоминания моей мамы о студенческой поре сводились к рассказам о добрейшем Сергее Александровиче и очень строгой его жене Зинаиде Владимировне – школьной учительнице.

Каждый год в день рождения любимого учителя 24 сентября мама посылала ему поздравительную телеграмму. А я был свидетелем их встречи в 1957 году. Тогда у меня обнаружили болезнь печени, и мама поехала со мной в Москву. Цели поездки у нас с матерью были разными. Мне тринадцатилетнему очень хотелось познакомиться как можно с большим числом знаменитых мест столицы. Мама же задумала посетить свою «альма матер» и показать меня лучшим специалистам. Со мной она этим своим «тайным замыслом» не делилась, хорошо зная, что сын панически боится всяких медицинских процедур.

Сергей Александрович Гиляревский (1897–1983)

О своих впечатлениях о посещении мавзолея В. И. Ленина и И. В. Сталина (тут самое запоминающееся – это огромная многочасовая очередь), соборов Московского Кремля, Третьяковской галереи и других достопримечательностей я не буду распространяться, поскольку это не имеет отношения к замыслу «Пролога».

Но хорошо запомнил момент, когда мы с мамой подходили к главному зданию 1-го Московского медицинского института, из дверей навстречу вышел человек с палочкой, который сильно прихрамывал, был поглощен своими мыслями и не обратил на нас внимания, хотя моя мама в упор смотрела на него. Когда он поравнялся с нами, мама его окликнула:

– Сергей Александрович!

Человек вздрогнул, видно, услышал знакомый голос, оглянулся и радостно воскликнул:

– Нина! Здравствуй, милая. Это твой сын, такой большой!

Услышав от мамы о моей болезни, резко развернулся и направился в здание института.

Нина Карновская, Рязань, лето 1932 г.

Для меня все закончилось тем, что я был помещен на обследование в детскую клинику, где меня почти месяц мучили разными процедурами, среди которых самой запоминающейся было дуоденальное зондирование (это когда тебя заставляют проглотить длиннющую трубку и лежать с ней часа полтора, а то и больше)…

Диплом № 637326 о присвоении Карновской Н. Е. квалификации врача выдан вскоре через два дня после начала войны 24 июля 1941 года и подписан многолетним руководителем советской медицины Н. С. Семашко.

Моя мать была типом сотрудника, которого много позднее стали называть трудоголиком. Я не представляю ее безмятежно отдыхающей. Во время учебы в институте работала медсестрой сначала в детском доме для испанских детей (в 1937–1938 годах из Испании было эвакуировано более 34 тысяч детей из семей республиканцев с целью спасти от военных действий), затем в Управлении клиниками 1-го Московского мединститута.

Три года подряд (в 1938–1940 годах), приезжая на летние каникулы в Рязань, устраивалась на два месяца лаборанткой в бактериологическое отделение Рязанской областной санэпидстанции.

Такая колоссальная нагрузка, свалившаяся на совсем еще молодую женщину, не могла пройти бесследно. Тем более мама смолоду не отличалась крепким здоровьем. Страдала пороком сердца – недостаточностью митрального клапана. Вторую группу инвалидности имела с конца 1940-х годов.

Среди ее бумаг обнаружилась письмо, написанное выдающимся психиатром, профессором М. О. Гуревичем (1878–1953) С. А. Гиляревскому, который продолжал опекать мою мать некоторое время и после окончания института.

«Профессору Гиляревскому.

В ответ на ваш запрос сообщаю, что Карновская Нина Евгеньевна находилась под моим наблюдением в поликлинике Института невропсихиатрической профилактики в 1939 году в течение шести месяцев. Она была направлена в институт профессором Ткачевым. У больной Карновской отмечалось тогда пониженное настроение, быстрая утомляемость, истощаемость, резкое снижение внимания, раздражительность.

По ее состоянию ей был дан совет на один год прекратить учебу.

Врач Гуревич М. О. 24 июня 1947 года».

Нина Евгеньевна Карновская в молодости

Вот и нашлось объяснение тому, почему мама долго училась в институте. На личную жизнь в таких условиях времени не оставалось.

В 1940 году вышла замуж за Валашко Евгения Максимовича, с которым развелась в феврале 1942 года. О своем первом супруге мама никогда не рассказывала. У меня сохранилось очень смутное и весьма мимолетное воспоминание: однажды в шахматном кружке Дворца пионеров знакомый бессменного руководителя кружка Сергея Александровича Романовича, зашедший по каким-то своим делам, почему-то заинтересовался мной и вдруг спросил:

– Ты сын Нины Карновской?

– Да. Вы знаете мою мать?

– Даже очень хорошо…

Продолжения диалог не имел, а в начале 1980-х годов, собирая материалы для книги «Шахматная Рязань», я наткнулся на коллективный снимок участников первенства Рязанской области 1947 года, где главным судьей турнира был указан некий Валашко.

Показал фото маме, спросил, не узнает ли она кого-нибудь, она долго всматривалась, не проявляя интереса к шахматистам, а когда я указал на судью турнира, среагировала: «Ой! Как же я его не узнала».

Но большего интереса к истории шахмат на земле рязанской не проявила. Видимо, к моменту развода с Е. Валашко она была увлечена Я. Гродзенским.

После окончания института вернулась на свою родину в Рязань, работала в системе рязанского горздравотдела. Сначала в больнице им. Семашко. В 1950 году ей присвоено звание старшего лейтенанта медицинской службы, а через год повысили до капитана. В 1959 году прошла специализацию по клинической электрокардиографии.

Врач Нина Евгеньевна Карновская, 15 июля 1948 г.

Долгие годы работа была связана с необходимостью, а больше желанием быть ближе к сыну, а потому прошла последовательно ступени врача в яслях, детском саду, школе.

Передовица «Учительской газеты» за 5 октября 1957 год называлась «Школьный врач». Приведем первый абзац: «Врач 2-й рязанской школы имени Н. К. Крупской Нина Евгеньевна Карновская знает в лицо каждого из учащихся, знает, в каких условиях он живет, как учится, чем болел, от чего надо его оберегать и предостерегать. В ее тетради ведется особый учет детей с ослабленным зрением и слухом, записано, кто болел ревматизмом. И этот учет не носит формального характера. Врач принимает активные меры, чтобы устранить заболевания, ведет профилактическую работу, широкую пропаганду санитарно-гигиенических знаний.

Нет такого вопроса школьной жизни, который был бы безразличен Нине Евгеньевне. Она – неизменный и деятельный участник педагогических советов и родительских собраний, она трудится в тесном содружестве с учителями, классными руководителями. К ее добрым советам и строгим требованиям прислушиваются педагоги и родители».

Мне – сыну – и через десятилетия перечитывать это приятно. И должен сказать, что написано справедливо.

Передо мной другая центральная газета «Медицинский работник» за 8 февраля 1957 года. Третья полоса органа Министерства здравоохранения СССР целиком посвящена опыту педиатрической службы Рязани. В нижней части страницы, на жаргоне газетчиков – «в подвале», статья специального корреспондента А. Александрова «Педиатры», значительная часть которой посвящена моей матери:

«Вот неподалеку от дома ребенка тоже старое здание, где у входа мемориальная доска: “Здесь учился Иван Петрович Павлов”. Теперь это школа № 2 имени Н. К. Крупской, и в школе этой трудится известная в Рязани всем – и старым и малым – детский врач Нина Евгеньевна Карновская.

При первом знакомстве с ней думаешь: строгий, придирчивый ко всему человек! Всем она недовольна: и оборудована-то школа плохо, и физкультурный зал без раздевалки, и в кабинете врача нет ничего, кроме весов, и документация оформляется не так, как нужно, потому что не дают ни бланков, ни настоящих журналов… Но понаблюдайте ее в работе, побудьте, когда приходят к ней на прием школьники и школьницы, поговорите с учителями, с родителями, и вы поймете, какая это важная и значительная фигура – школьный врач, если этот врач истинный педиатр!

Учительская газета, 5 октября 1957 г.

В школе имени Крупской тысяча двести учеников, и Нина Евгеньевна не только каждого знает по имени, она знает также, кто его родители, как они живут и как воспитывают своего ребенка, чем он болел и как учится. У нее записано, когда и какие профилактические прививки получил каждый школьник, кому и какие прививки должны быть сделаны в следующем месяце. На особом учете у нее дети, страдающие ревматизмом, заболеваниями слуха, зрения. А как она делает прививки! Дети никогда не входят толпой, не становятся в очередь. Их впускают только по одному, когда шприц уже готов. И ребенок даже не успевает заметить и осознать, что ему сделано. Нет страха – нет и боли.

Нина Евгеньевна замечает мельчайшую перемену в облике ребенка. Если он бледен и вял, она не только исследует его, но сразу же поговорит с учителями, отправится на дом, не успокоится, пока не выяснит причин, не примет меры.

Слава В. забежал показать засорившийся глаз. Но Нину Евгеньевну интересует уже не только соринка в глазу. Почему он в школе парится в валенках? И почему бабушка разрешила надеть валенки на босые ноги?

Валя Ш. пришла попросить порошок «от головы». А врач, дав порошок, записывает для памяти: направить девочку к специалисту в поликлинику, у нее, по-видимому, гайморит.

Нина Евгеньевна не упустит ни одной возможности провести с детьми беседу о гигиене, о том, почему надо сидеть прямо, как сохранить свое зрение. Она непременный участник всех заседаний педагогического совета и родительского комитета. С ней советуется директор школы, заведующий школьной мастерской, руководитель физкультуры, работники школьной столовой.

В 1956 г. в школе № 2 не было ни одного инфекционного заболевания. Все выше успеваемость, все лучше физическое развитие школьников. Отцы и матери знают, что в этом немалая заслуга скромного школьного врача».

Прасковья Гавриловна, Зоя Евгеньевна и Феликс (справа налево), 1938 г.

Читаю все это и, вспоминая школьные годы, могу подтвердить: специальный корреспондент «Медицинского работника» написал правду – «факты и ничего, кроме фактов».

Работая в Рязани, мама жила на улице Свердлова в доме 23, куда еще в начале 1930-х годов переселили из соседнего дома Прасковью Гавриловну, где предоставили комнату примерно 20 квадратных метров. В этой комнате, что на приводимой фотографии 1938 года, прошли детские годы моего двоюродного брата Феликса, а затем и мои дошкольные, школьные и студенческие.

Дом моего детства и юности (Рязань, ул. Свердлова, 23)

Это был одноэтажный деревянный дом без элементарных удобств: общая кухня, общий холодный туалет, зимой печное отопление, летом часто протекающая крыша. Весь бытовой мусор нужно было несколько раз в день относить на помойку, расположенную в конце двора.

В разных частях «надворья» находились четыре огромных вековых вяза, век их одного за другим завершился на моих глазах. Возле дома каждый из жильцов создали по совсем маленькому садовому участку, где, помимо цветов, росли яблони, груши, вишни, кусты черной смородины.

С начала 1950-х годов мама, как и почти все соседи, регулярно подавала заявление на улучшение жилищных условий. В 1959 году Исполком Советского райсовета сообщил, что Н. Е. Карновская поставлена на очередь по обмену жилой площади. Через четыре года пришло сообщение, что номер очереди 139. Еще через год с небольшим поступило уведомление о том, что номер очереди «после переписи в 1964 г. значится 53». Казалось, мечта пожить на старости лет в условиях, достойных человека, сбудется!

Но в последующие годы исполком перестал указывать номер очереди, ограничиваясь штампованным ответом – «площадь будет предоставлена в порядке очереди». После смерти отца мама в 1971 году переехала в Москву, когда стало понятно, что шансов на получение достойного жилья у врача с 30-летним стажем, несмотря на хвалу в центральной печати и награды, не осталось.

Отступление: о жильцах дома 23 на улице Свердлова в Рязани

В доме жило шесть семей в шести комнатах, именовавшихся квартирами. Некоторые из жильцов делали перегородки в жилище, и получалось что-то наподобие квартиры из двух, а то и трех крохотных комнатушек. У нас, например, за печкой примерно на двух квадратных метрах была обустроена кухонька, а в другой части «обиталища» мама отгородила угол, ставший спальней родителей. Я с удовольствием в школьные и студенческие годы устраивался на раскладушке, которая днем убиралась, освобождая место для досуга.

Нумерация квартир в нашем доме велась против часовой стрелки. В таком порядке и пробежимся по общему коридору.

В квартире 1 в 1950-е годы жил артист Рязанского драмтеатра Николай Закиев (1909–1993) с женой Ириной Николаевной, заведовавшей областной детской библиотекой, и дочерью Галиной, которая была на несколько лет старше меня и мной – мелюзгой не интересовалась. Артист Закиев с соседями не сближался, и я не могу себе представить, чтобы он обсуждал с ними свои театральные дела. Видел я Николая Аркадьевича на сцене лишь однажды.

Амплуа Николая Закиева – злодей, он снялся в фильме «Високосный год» (режиссер А. Эфрос, в главной роли – молодой еще тогда И. Смоктуновский), где сыграл главу преступной группировки Цыцаркина, получил звание «Заслуженный артист РСФСР» и практически синхронно с этим отдельную квартиру в новостройке.

В освободившуюся комнату въехал артист Михаил Брылкин (1918–2000) с мамой Аксиньей Васильевной, женой Анастасией Федоровной – библиотекарем и двумя детьми. Сын и тем более малолетняя дочь Брылкиных были настолько моложе меня, что не могли стать равноценными партнерами в детских играх.

Я знал этого ведущего артиста Театра юного зрителя (ТЮЗа) с раннего детства, и он был едва ли не любимым моим исполнителем в постановках для подростков. Типичный характерный актер, Михаил Брылкин участвовал во многих спектаклях, играя главные роли, как правило, положительных героев. Когда я учился в младших классах школы, у нас организовывались коллективные походы в ТЮЗ, после которых на уроке под руководством учителя шло обсуждение просмотренного представления. При этом, конечно, отмечали хорошую игру М. В. Брылкина.

Когда артист Брылкин переехал в наш дом, он уже работал в областном драмтеатре, где также был на ведущих ролях. Он запомнился человеком демократичным. В отличие от Закиева живо обсуждал театральные дела, давал оценки коллегам по сцене (как правило, хвалебные) и режиссерам, с которыми работал (было видно, что с ними приходится часто спорить, и вообще с постановщиками он не в ладах). Не случайно, едва достигнув пенсионного возраста в 1978 году, из-за разногласий с «главрежем» уволился из театра.

С ним можно было обсуждать театральные байки. Вспоминал он о годах учебы на актерском факультете театрального училища имени Щепкина при Малом театре (курс В. Н. Пашенной). Еще в училище Михаил Брылкин дебютировал в кино, сыграв одну из центральных ролей – молодого бойца Петро Тарана в картине «Первая конная» (1939), поставленной по одноименной пьесе Всеволода Вишневского. На нашей коммунальной кухне Михаил Васильевич рассказывал о работе на съемочной площадке с выдающимися артистами Алексеем Грибовым, Михаилом Яншиным, Николаем Боголюбовым.

Заслуженный артист РСФСР Михаил Васильевич Брылкин (1918–2000) Фото из открытых источников

Фильм полностью сняли, смонтировали, но в прокат он так и не вышел. К. Е. Ворошилов, С. М. Буденный и С. К. Тимошенко, посмотрев его, дали отрицательный отзыв, посчитав работу идеологически вредной. Комментируя это горестное событие в своей актерской судьбе, мой сосед предполагал – все дело было в том, что полководцам не понравилось, как актеры воплощали их образы – экранные маршалы выглядели не слишком героически. Сегодня фильм «Первая конная» можно легко найти в интернете. Посмотрев, выскажу собственное мнение: содержание примитивное, а актеры стараются и юный Михаил Брылкин просто здорово передает украинский говор своего героя и не теряется среди признанных корифеев МХАТ.

Кинематографическая карьера актера надолго прервалась, а окончание училища совпало с началом Великой Отечественной войны. Активно стал сниматься в кино с начала 1980-х годов после выхода на пенсию. Играл председателя колхоза Ивана Петровича («Полет с космонавтом»), Авдея («Полынь – трава горькая»), Егора Александровича Чистова («И жизнь, и слезы, и любовь»). И «Заслуженного артиста РСФСР» (за исполнение главной роли в спектакле «Царь Федор Иоаннович») он получил много позже переезда из нашего дома в отдельную квартиру. При случайных встречах в городе, а однажды мы оказались соседями в электричке Москва – Рязань, он тепло вспоминал о годах нашего добрососедства и моих родителях.

В 1963 году М. В. Брылкин переселился в новую квартиру, и его жилплощадь занял молодой артист драмтеатра Игорь Шуман (р. 1937) с женой Татьяной – первой скрипкой местной филармонии и годовалой дочкой Женечкой.

После «злодея» Закиева, «характерного» Брылкина в нашем доме поселился «герой-любовник».

Игоря Ростиславовича, который был всего на несколько лет старше меня, я называл просто Игорь. Он театральные сплетни распространял легко. Коллегам по сцене давал в основном негативные характеристики. Они у него «давно достигли своего потолка», были «актерами одного жеста» и т. д. Исключение делал для нашего бывшего соседа: «Мишка Брылкин хороший комик. Театру надо за него держаться».

Игорь Шуман был просто красавцем, и они с супругой составляли очень симпатичную пару. Но жизнь сложилась так, что с женой он вскоре разошелся и актерская карьера не задалась. В конце 1960-х годов из театра пришлось уйти, в 1970-е годы, по слухам, работал в Ульяновской филармонии, а дальнейшую его судьбу не удается выяснить даже с помощью всезнающего интернета.

Самое сильное воспоминание об Игоре Шумане – это его поведение в последние дни жизни моего отца. Он поехал с ним в больницу, провел возле умирающего тяжелейшую бессонную ночь. И все последующие дни оказывал помощь в организации похорон и всячески поддерживал нашу семью. Альберту Эйнштейну принадлежат слова: «Достойные черты характера столь же важны, как и научные достижения». Мне думается, слова великого физика распространяются и на другие области деятельности.

Могу с уверенностью сказать, что актер Рязанского драматического театра Игорь Шуман был человеком достойным. А что касается его актерского таланта – это в данном случае вторично.

Жильцы квартиры 1 – единственные, кто на моей памяти получал новые квартиры. Все остальные коротали жизнь в нашем доме в бесконечной и практически безнадежной очереди на улучшение жилищных условий.

В квартире 2 жила бездетная супружеская пара Лобачевых: он – Федор Ульянович, она – Серафима Михайловна. В 1950-е им было далеко за 50. Он руководил периферийными рязанскими рынками, она преподавала русский язык в 5–7 классах («средней ступени», как это называлось). Он не имел законченного образования, а было ли у него вообще начальное, мне неизвестно. В то время это компенсировалось его большим стажем в ВКП(б) – КПСС. Его как партийца включали в состав «народных заседателей». Будучи навеселе, «Федорок» хвастался своими знакомствами в высших сферах.

Серафима Михайловна работала в той самой школе, в которую поступил я. Поговаривали, что было время, она имела репутацию сильного «русака» (так на сленге называли преподавателей русского языка). Но как раз когда я перешел в пятый класс, «Сима» ушла на пенсию. Побывать на уроках у соседки, поучиться у нее так мне и не довелось. Скорее всего, слава Богу, что не довелось.

Она всем рассказывала, что ушла на пенсию, несмотря на уговоры остаться всех коллег во главе с директором. А нам, соседям, сдавалось, что как раз наоборот, ее попросили из школы, как только достигла пенсионного возраста. Причина – пристрастие к алкоголю. Ходили слухи, что она бывала на уроках в непотребном виде. Каков вид ее был дома – это я знаю и готов в данном случае поверить сплетням.

Выйдя на заслуженный отдых, Серафима Михайловна постоянно ревновала мужа к его сотрудницам из администрации колхозного рынка. Поскольку только у нас был телефон, почти ежедневно просила позвонить мужу и справиться, когда он, наконец, будет дома. Эту скромную просьбу я выполнял, но ответ муженька обычно был: «Скажи жене, что сегодня приду поздно и в дымину пьяный».

Лобачевых в доме не любили. Бог с ними!

В квартире 3 жили Лебедевы. Они въехали в этот дом в 1931 году. Вначале это были Владимир Клавдиевич и Екатерина Ивановна, их дети Марк и Генриэтта. В 1932 году у Лебедевых родился сын, названный Аполлоном.

С этой семьей жила не состоявшая с ними в родстве Людмила Михайловна Венюкова (ум. 1957). В пору моего детства ей было за 80. Она приходилась родственницей Михаилу Ивановичу Венюкову (1832–1901) – знаменитому путешественнику и военному географу. Отчество Михайловна и внешняя похожесть заставляли предположить, что она его дочь. На прямой вопрос об этом «баба Люша» отвечала отрицательно и подробно, но бессвязно рассказывала о том, кем ей на самом деле приходится знаменитый родственник.

Владимир Клавдиевич окончил духовную семинарию, и в советскую эпоху это было ох как некстати. Чтобы искупить «грех», поспешил вступить в ВКП(б) и пошел служить в органы внутренних дел. Екатерина Ивановна Лебедева (в девичестве Мелехова) была человеком способным. В 1913 году с золотой медалью окончила классическую гимназию, но средств на получение высшего образования у многодетной семьи Мелеховых не было.

В начале войны Владимир Клавдиевич был призван на фронт, вернулся в звании капитана и вскоре вышел в отставку. До пенсии работал на административных должностях в обществе охотников. Он был большим любителем этого дела. Старший сын Лебедевых Марк ушел на фронт добровольцем из 10 класса. Вернулся в звании старшего лейтенанта внутренних войск НКВД, привез с фронта молодую жену Анну Ивановну. В 1946 году у Марка и Анны родился сын Владимир, в самом конце 1949-го – Анатолий.

Каким-то образом на двадцати с небольшим перегороженных «квадратах» размещались три поколения Лебедевых и Л. М. Венюкова. Вскоре после рождения второго сына Марку Владимировичу выделили комнату в коммунальной квартире в другом доме.

С точки зрения формального деления на сословия, принятому в дореволюционной России, Лебедевы принадлежали к духовенству. Этому сословию пришлось после Октябрьского переворота 1917 года особенно тяжело. От них требовалась предельная лояльность советской власти.

Может быть, по этой причине эта семья никогда не вступала в политические дискуссии, разворачивающиеся на нашей коммунальной кухне, на словах Лебедевы всегда поддерживали нововведения властей (неважно, сталинских, хрущевских или брежневских), вообще чтили И. В. Сталина. Подчиняясь партийной дисциплине, сквозь зубы одобрили разоблачительный доклад Н. С. Хрущева «О культе личности и его последствиях» на 20-м съезде КПСС, в штыки восприняли антисталинскую повесть А. И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича».

Одним словом, идеологические расхождения моей семьи и Лебедевых были весьма существенны. Но тем не менее это не мешало нам поддерживать дружеские и, я бы сказал, сердечные отношения. В 1930-е годы маленький Феликс дружил с Аполлоном, которого был на два года моложе, а в 1950-е я был близок с Вовой Лебедевым.

Старших детей Екатерины Ивановны и Владимира Клавдиевича я называл «дядей Марком» и «тетей Реттой», а младшего просто Аликом, и помнится, несмотря на разницу в возрасте в 12 лет, мы были с ним на ты. Марк Лебедев дослужился до полковника милиции. Аполлон умер совсем молодым. Запомнился он мне как флегматичный, немногословный. В школе учился посредственно, Людмила Михайловна называла его «наш Митрофанушка», но сумел поступить в медицинский институт. Часто болел, а диагноз толком местные врачи установить не могли.

Его направили на обследование в московскую клинику, и ответ был – болезнь Банти. Моя мама, узнав об этом, поняла, что это смертный приговор. Нашего молодого соседа поразило редкое заболевание селезенки и печени, описанное впервые итальянским патологом Гвидо Банти. И сегодня, семь десятилетий спустя, толком неясно, как лечить эту болезнь. Алик умирал мучительно, моя мама вводила ему обезболивающие, но стоны его через стенку доносились к нам.

Феликс Мирошников и Аполлон Лебедев, 6 августа 1937 г.

Он скончался в апреле 1956 года, а в апреле 1965 года не стало его мамы. И каждый день на протяжении девяти лет Екатерина Ивановна ходила на его могилу на Лазаревском кладбище. Всякий раз, когда в разговоре упоминала имя Аполлон или произносила слово «сын», ее глаза наполнялись слезами, и она начинала всхлипывать.

По характеру Аполлона мне напоминал его племянник – старший сын Марка – Владимир, с которым мы в детстве дружили. Оба были страстными болельщиками московского «Динамо» и восторженными поклонниками легендарного динамовского вратаря Льва Яшина.

Владимир Маркович Лебедев (1946–2018) после окончания Рязанского медицинского института избрал карьеру военного врача. Особых успехов в учебе ни в школе, ни в вузе не проявлял, но был спортивным. Серьезно увлекался летом футболом, а зимой хоккеем. Кажется, занимался в секции. Во всяком случае я не раз присутствовал на стадионе «Спартак» на официальных матчах детских команд с участием соседа.

Ретта Лебедева после окончания исторического факультета пединститута работала в областном архиве, много лет директорствовала там. Училась в аспирантуре. Увлекалась театром, играла в любительских спектаклях.

Генриэтта Владимировна Лебедева (1925–2012)

Личная жизнь сложилась непросто. Ведь мужскую часть ее поколения выкосила война. Кроме того, на женские плечи во многом легла ответственность за родителей, больного брата. Незаменима она была и для племянников. Когда ей уже было за сорок, вышла замуж за инженера по имени Валерий. Увы, выяснилось, что этот импозантный мужчина страдает эпилепсией (падучей болезнью). О детях нечего было и думать, но она до конца его дней оставалась ему верной женой.

Мы с Лебедевыми всегда готовы были прийти на выручку. Трогательные штрихи наших отношений. Когда у моего отца возникли проблемы с записью в научный зал библиотеки Ленина, Генриэтта Владимировна дала ему бумагу о том, что он ведет работу по заданию Областного архива Рязанской области. Когда в 1980-е годы я работал над научной биографией уроженца Рязани выдающегося математика, академика А. А. Маркова, моя бывшая соседка по дому помогала с поиском нужных материалов.

Свою книгу «Стойкость» мой отец подарил нашей ближайшей соседке по дому с надписью: «Милой соседке Ретте Лебедевой и директору архива Г. В. Лебедевой с благодарностью за полезные советы и интересные фонды. 2.8.1970».

Долгие годы после отъезда и в 21 веке по приезде в Рязань я всегда ее навещал, дарил свои книги.

Теперь всякий раз, приехав в город своего детства Рязань, с железнодорожного вокзала я сразу направляюсь на Новогражданское кладбище, после посещения могилы родителей иду в другую часть некрополя и отдаю долг памяти семейному захоронению, где нашли упокоение Владимир Клавдиевич, Анна Ивановна, Марк Владимирович и Генриэтта Владимировна Лебедевы. Дальше мой путь лежит на старейшее в городе Лазаревское кладбище. Хотя могила моих дедушки и бабушки Карновских не сохранилась, мне есть кому поклониться и здесь. Прежде всего, это Екатерина Ивановна и Аполлон Лебедевы.

В квартире 4 жила наша семья. В начале 1930-х это были Прасковья Гавриловна с Иваном Ивановичем Волковским, Зоя Евгеньевна с Николаем Ивановичем Мирошниковым и родившимся в 1934-м Феликсом. В конце 1930-х офицер МВД Н. Мирошников получил назначение в город Жиздра Калужской области и отбыл к месту назначения.

Затем после окончания медицинского института вернулась из Москвы моя мама, а затем появился я. Поскольку о жильцах квартиры 4 много говорится в других частях книги, двинемся по общему коридору дальше против часовой стрелки.

В квартире 5 проживала никогда нигде не работавшая пенсионерка Наталья Петровна Ларькина. Когда-то она жила с мужем и в их квартире шли бесконечные «бои без правил». Я этого не застал. В мою бытность она жила одна, если не считать дворняжки, которой она дала кличку Нелли (?!). Единственное, чем запомнилось это существо (имею в виду хозяйку, а не ее собачонку), – необычайной крикливостью.

Просуществовать на крошечную пенсию было очень трудно, и она за небольшую мзду пускала квартирантов, вместе с которыми и выпивала. Как правило, это были студенты находившегося напротив нашего дома сельскохозяйственного института.

Добрались мы, таким образом, до квартиры 6. Здесь главой семьи была Татьяна Ивановна Музюкина (1901–1976; в девичестве Зотова). Она была и ответственной за дом. Не знаю, как называлась ее полуофициальная должность, занимаемая на общественных началах, но, если требовалось подать, например, заявку от имени жильцов, дело вела Татьяна Ивановна.

Ее муж – Александр Григорьевич Музюкин (1903–1966) работал завхозом-кладовщиком в больнице им. Семашко, отвечал за обеспечение больных питанием. У этого деятеля согласно пословице «амбиции не соответствовали амуниции», и я придумал для него прозвище «Заслуженный кладовщик республики». Одним словом, противный был мужик: жуликоватый, постоянно боявшийся ревизии, и, судя по всему, он имел основания для этого.

Одна из проверок выявила большую недостачу, Музюкина даже привлекли к суду. Кончилось это инфарктом, и умер он практически мгновенно от геморрагического инсульта. Жили Музюкины в достатке. Генриэтта Владимировна Лебедева как-то поделилась воспоминаниями: во время войны карточная система распределения продуктов не мешала Музюкиным устраивать пиры.

С супругами Музюкиными жил холостой брат Татьяны Ивановны – Александр Иванович Зотов (1905–1969). В отличие от своего зятя, был незлобным и довольно простодушным. Когда-то поступил в учительский институт и вроде бы получил диплом преподавателя математики в 5–7 классах школы, но не помню, чтобы он работал по специальности. Трудился ночным сторожем. На моей памяти с ними жила и мама Зотовых – старейшая жительница дома. Умерла в 1950-е годы в весьма преклонном возрасте (около 90 лет).

Зотовы и Музюкины были родом из села Солотча под Рязанью. Наши соседи страдали каким-то психическим заболеванием. Хотя недуг и носил у них легкую форму, Зотовы, как говорили, по этой причине и не решались иметь детей. Осмелился их самый младший брат Серафим, живший отдельно, у которого был сын Владимир (р. 1946). Вова Зотов часто навещал свою тетю Таню, она любила племянника как сына.

Возможно, сельское происхождение Музюкиных способствовало их просто болезненной аккуратности, которая не выглядела показной. Татьяна Ивановна постоянно занималась уборкой, стиркой, глаженьем и т. п. И действительно, дома у них была всегда идеальная чистота. Они любили возиться в земле, и их садовый участок площадью не более одной сотки был тщательно обухожен, все цветы вовремя политы. Более того, они единственные в нашем доме, кто мог собирать скромный, конечно, но все же урожай яблок, груш и черной смородины.

Татьяна Ивановна по темпераменту была холерик. Если другие жильцы относились к выходкам Н. П. Ларькиной спокойно по поговорке «собака лает – ветер носит», то Татьяна Ивановна вступала в перепалку, стараясь перекричать «оппонента». Т. И. Музюкина обладала качествами лидера. Она была предводителем для домочадцев и полагала, что и соседям следует ее слушаться для их же пользы.

Память о Татьяне Ивановне осталась у меня противоречивой. С одной стороны, она была мне «тетей Таней», хорошо относилась к детям, любила маленького Феликса Мирошникова, с подчеркнутым уважением всегда говорила о моем отце. С другой, были не лишена зависти к самым скромным успехам других, не останавливалась перед возможностью доставить мелкую неприятность словом, а то и делом. Была, мягко говоря, не слишком искренна. Например, в лицо рассыпалась в комплиментах Лебедевым, а за глаза называла «мгбешниками».

И все же она запомнилась мне доброй и несчастной. Жизнь ее сложилась так, что профессию не приобрела, нигде и не работала, получала минимальную, положенную домохозяйке пенсию. Находиться на иждивении доставшегося ей муженька в обстановке постоянного страха разоблачения было ой как не сладко.

В начале 1970-х годов остатки семьи Лебедевых, наконец, получили квартиру, моя мать переехала в Москву. Татьяна Ивановна оставалась единственной, кто проживал в доме во время моего раннего детства. Последний раз я видел ее весной 1976 года. Похоронив в 1960-е годы мужа и брата, она как будто почувствовала себя свободнее. Увидев моего трехлетнего сына, выдала комментарий в своем духе, сказав, что он на меня совсем и не похож.

Ее очень тревожило принятое решение о постановке дома на капитальный ремонт – событие, которого жильцы ждали несколько десятилетий. Предстоящий переезд во временное жилье ее страшил. «Тебе хорошо», «Рете Лебедевой хорошо», – повторяла она.

Вскоре из Рязани пришло сообщение о скоропостижной смерти Татьяны Ивановны Музюкиной от инфаркта. Она так и не дождалась новой квартиры и даже не успела переехать во временное жилье. Мир праху ее!

Капитальный ремонт прошел, шесть квартир преобразовали в четыре. В каждой появился теплый туалет, небольшая кухня с газовой плитой и свой собственный рукомойник. Исчезли печи, появились батареи центрального отопления. По сравнению с тем, как жили мы, наступил подлинный рай. Только не было никого, кто помнил меня, мою семью и моих соседей – таких разных, но все равно чем-то близких.

Прошли годы. И в 2009 году деревянный дом на улице Свердлова (теперь улица называется Право-Лыбедская), 23 был снесен.

Нет больше дома моего детства, нет вишни перед окнами моей квартиры, нет двора, в котором Вова и Толя Лебедевы, Вова Зотов и я, разбившись на пары, гоняли в футбол. Из обитателей дома остались только мы с Анатолием Марковичем Лебедевым, с ним иногда говорим по телефону и вспоминаем.

Попрощавшись с домом моего детства, возвращаюсь к рассказу о московском периоде жизни матери.

До выхода на пенсию она работала врачом в детском саду, в который ходили ее внуки – сначала Яков, затем Ирина. И в Москве она зарекомендовала себя высококвалифицированным специалистом и крайне ответственным человеком.

Здесь был дом моего детства, 2009 г. Фото автора

Как я уже сказал, моя мама была трудоголиком, что проявлялось во всем. Не владея пишущей машинкой (о персональных компьютерах, начавших широкое распространение в последние годы ее жизни, толком и не слышала), она без устали вручную переписывала длиннющие тексты. Почерк у нее был красивый, и буквы получались ровнехонькие, словно нарисованные. Переписывала экзаменационные билеты для своего внука. Если попадалось что-то интересное в периодике, она копировала для себя весь текст со всеми Примечаниями.

В 1987 году в журнале «Знамя» (№ 2), который я тогда выписывал, была опубликована поэма Твардовского «По праву памяти». Мама взяла на пару дней журнал, а после ее смерти среди бумаг я увидел переписанную аккуратным почерком поэму со всеми авторскими комментариями. Похоже, те пару дней, что имела журнал, она все время без устали занималась копированием текста вручную.

До конца своих дней моя мать проявляла интерес к общественной жизни. К последним в ее жизни выборам 1995 года составила список участвующих политических партий. Судя по обнаруженным в маминых бумагах записям, она предполагала отдать свой голос «Ассоциации адвокатов России».

Выписывала и внимательно читала московскую общественно-политическую газету либерального направления «Куранты». Я держу в руках номер «Курантов» от 1 марта 1996 года. Маминой рукой отмечены все телепередачи, которые она предполагает смотреть: все выпуски новостной программы «Сегодня» на канале НТВ, «Час пик» и «Мы» на первом, «Вести» и «Момент истины» – на канале «Россия», сериалы… Расписано на всю неделю…

А прожила только до среды 6 марта. Почувствовала плохо утром во вторник. Участковый врач обнаружил перебои в сердце и предложил госпитализацию. Мама никогда не любила больниц, всегда предпочитала лечиться в домашних условиях, а тут согласилась. В приемном покое сделали кардиограмму, которая показала инфаркт миокарда. Услышав диагноз, мама спокойным голосом произнесла: «Мой муж тоже умер от инфаркта».

Это были ее последние слова, адресованные нам с пожеланием не беспокоиться – все образуется. Не «образовалось». Ранним утром 6 марта из больницы раздался звонок с сообщением о ее смерти.

…Молоденький врач, еще не отошедший от ночного дежурства, был краток:

«Она была в сознании и вполне адекватна. В три часа ночи пожаловалась на трудности с дыханием и тут же начала задыхаться. Агония была недолгой, реанимационные мероприятия ничего не дали. У нее случился обширный инфаркт, миокард, по-видимому, просто развалился. Примите мои соболезнования».

Задолго до кончины мама завещала кремировать ее, а урну отвезти в Рязань, похоронить в могиле мужа, предварительно высыпать пепел на могилу. Вместе с двоюродным братом Феликсом мы выполнили эту скорбную процедуру.

Один из последних снимков Н. Е. Карновской

Она пережила мужа на 25 лет и последнюю четверть века своего земного существования в основном посвятила сохранению доброй памяти о нем. Тщательно ухаживала за могилой, сблизилась со всеми друзьями Якова Давидовича, с которыми при его жизни (за исключением Бориса Федоровича Ливчака и Василия Мефодьевича Яковенко) даже не была знакома. В 1996 году она навсегда соединилась с мужем, с которым ей непросто жилось, но о котором она тем не менее сохранила светлые воспоминания.

Через несколько дней после похорон мамы я прочитал у Юрия Нагибина в книге воспоминаний: «Я потерял совсем немного, всего лишь слово “мама”. Я потерял все».

Эти слова буквально пронзили меня в тот момент. Я потерял человека бесконечно преданного, всегда готового прийти на помощь. И без всякого пафосного преувеличения в любой момент могла ради счастья единственного сына отдать жизнь.

Это правда, как правда и то, что Нина Евгеньевна была человеком настроения с тяжелым характером. Если надо было прийти кому-нибудь на помощь, в критической ситуации она была незаменима. А когда жизнь текла своим чередом, врач Карновская становилась постоянным раздражителем. Писатель Виктория Токарева заметила: «Конфликт создает драматургию. А без драматургии жизнь пресна, неподвижна, как стоячее болото». Моя мама была еще тот «драматург».

Большинство людей сталкивались с ней – врачом в ситуациях напряженных, а то и критических, и ценили ее за выдержку, самоотверженность, готовность в любой момент прийти на выручку. Ее и просить о помощи было не нужно, она сама проявляла инициативу, если замечала, что кто-то нуждается в поддержке. При этом не раздумывая готова была жертвовать не только своим временем, интересами, но бывало и здоровьем.

За поминальным столом об этом вспоминали ее коллеги и малознакомые люди, не забывшие эпизодов, когда моя мама буквально спасала их. Два молоденьких паренька – студентов Российского университета дружбы народов, представители одной из африканских стран, снимавшие соседнюю квартиру, с трудом подбирая русские слова с нежностью говорили о доброй «бабе Нине». Для нее, искренне православной, не имели значения раса и религиозная конфессия.

Могила Я. Д. Гродзенского и Н. Е. Карновской на Новогражданском кладбище города Рязани

Но родным ее и тем, кто общался постоянно, было нелегко. Кто-то заметил одну особенность русских: нет ни одного народа в мире, который способен преодолевать трудности так, как это делают русские. Но нет ни одного народа в мире, который так умеет устраивать трудности самому себе. Эту мысль Евгений Евтушенко в стихотворении «Памяти Есенина» выразил в строках:

Никто, как русские, так не спасал других,

Никто, как русские, так сам себя не губит.

Это очень характеризует мою маму, которая, будучи фактически полукровкой, с этой точки зрения типичная русская женщина.

Среди рязанских друзей мамы была семья Веселкиных. Предполагаю, что знакомство произошло на почве того, что Нина Веселкина (в замужестве Фролова) училась в музыкальном училище вместе с Зоей Карновской, с которой дружила. А ее младший брат Игорь увлекся Ниной Карновской. Еще сдается мне, что в их компании моя будущая мать познакомилась со своим первым мужем.

Одно могу сказать уверенно – бескорыстная дружба ее с семьей Веселкиных никогда и ничем не омрачалась и сохранилась на всю жизнь. И неудивительно, что брат и сестра Нина Петровна и Игорь Петрович стали моими крестными.

Как рассказывала мама и с радостью подтверждал Игорь Петрович, что как только стало понятно, что Нина Карновская ждет ребенка, Игорь Веселкин взял с будущей мамы честное слово, что именно он станет крестным отцом ее первенца.

Моя крестная Нина Петровна Фролова имела среднее музыкальное образование, в детских садах играла на утренниках, преподавала в детской музыкальной школе, одно время осуществляла музыкальное сопровождение спектаклей Рязанского театра юного зрителя. Она рано осталась вдовой и в одиночестве воспитывала сына Юру, для которого крестной стала моя мама.

Юра Фролов на пару лет был моложе меня. В школе учился неважно, доставляя много хлопот и маме, и крестной. Нина Евгеньевна, сама всегда учившаяся хорошо, пыталась заниматься с крестником, но, похоже, это не приносило заметного результата. Как-то, получив за один день несколько двоек, Юра выбросил портфель в речку, пустив все свои неудовлетворительные оценки вниз по течению.

Ситуация кардинально изменилась с поступлением сына моей крестной в музыкальную школу. Здесь он стал одним из лучших учеников, музыкальные способности проявились мгновенно. Юрий Фролов окончил музыкальную школу, а затем Рязанское музыкальное училище по двум направлениям: «Хоровое дирижирование» и «Кларнет». Мой отец с готовностью откликнулся на приглашение на концерт в местной филармонии, где дирижером был Юрий Фролов. Выступление прошло успешно. Вернувшись домой, Яков Давидович делился главным впечатлением:

– В антракте ко мне подошла сияющая Нина Петровна с вопросом: «Как считаете, я счастливая мать?» И сама же ответила: «Я думаю, я все же, несмотря ни на что, счастливая мать!»

Разумеется, мой отец – человек безукоризненно тактичный – нашел нужные слова.

Мой крестный Игорь Петрович Веселкин

Мой крестный Веселкин Игорь Петрович (1915–1997) – довольно известный живописец, сценограф, педагог. В 1930 году после семи классов средней школы поступил в Рязанский художественный техникум, который окончил в 1934 году. В 1936 году был принят на живописный факультет Ленинградского института живописи, скульптуры и архитектуры (ЛИЖСА) им. И. Е. Репина (ныне – Санкт-Петербургская академия художеств имени Ильи Репина).

Война привела к тому, что учеба растянулась на долгие 11 лет. Только в 1947 году Игорь Веселкин стал дипломированным художником. Проявив недюжинную смелость, мой крестный в качестве дипломной работы взялся за оформление спектакля «Кремлевские куранты» по одноименной пропагандистской пьесе Николая Погодина, которая готовилась к постановке на многих «подмостках» в разных частях СССР, в том числе во МХАТе, с участием главных звезд Художественного театра.

Результат превзошел все ожидания. Работа была отмечена премией Художественного фонда СССР и принята руководством МХАТа. Тут же молодой художник получил несколько предложений от театра и фактически несколько лет был основным художником признававшегося главным театра страны. Работал над оформлением мхатовских спектаклей «Илья Головин» по пьесе Сергея Михалкова (постановка 1949 года), пьесам Максима Горького «Мещане» (постановка 1950 года) и «Дачники» (постановка 1951 года). Одновременно оформлял спектакли и в ленинградских театрах, например, балет Н. Червинского «Родные поля» в Ленинградском театре оперы и балета им. Кирова (ныне Государственный академический Мариинский театр), и несколько спектаклей на колхозную и военную темы.

В 1947 году Веселкин был принят в аспирантуру при ЛИЖСА имени И. Е. Репина, в 1951-м защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата искусствоведения. В начале 1990-х годов, сам уже будучи остепененным, я посетил крестного в его мастерской в Санкт-Петербурге и поинтересовался, в чем заключалась научная работа в области искусствоведения. Игорь Петрович высказался примерно так:

«Дорогой крестник!

Тема моя называлась “Живопись в театре”. Времена, когда роль художника театра сводилась к написанию живописных декораций – задников и раздвижных кулис, прошли. Теперь нужно внедриться в процесс подготовки спектакля, изучить костюмы, бытовую среду эпохи, основ архитектуры и, конечно, нужно уметь тонко интерпретировать текст пьесы».

Как я понял из дальнейшего рассказа Игоря Петровича, в диссертации он подробно описал свое оформление двух спектаклей в МХАТ: «Мещане» М. Горького и «Илья Головин» С. Михалкова. Для защиты необходимо было проанализировать пьесу, режиссерскую интерпретацию и объяснить принципы подхода художника к созданию декорации. Принцип, которым руководствовался И. Веселкин, заключался в социальном подходе к пьесе и верности ремаркам драматурга, что и было им исполнено в мхатовских спектаклях.

Для «Дачников» художник написал интерьер дома Бессеменова, а для «Ильи Головина» – типичную пьесу позднего сталинского времени – дачу композитора, который вступил на путь формализма в музыке, но под влиянием постановления ЦК ВКП(б) быстро осознал свои ошибки. Скоротечный перелом в мировоззрении композитора происходил на его даче, и художник сумел изобразить вполне жизнеподобную дачу с верандой, большим столом, столь же большим абажуром над ним и, конечно, роялем.

С 1946 года Веселкин участвовал в выставках, наряду с оформлением театральных постановок писал портреты, пейзажи, натюрморты, жанровые композиции, натурные этюды. В 1947 году был принят в члены Ленинградского Союза художников. С 1951 года начинается его педагогическая работа в Московском институте прикладного и декоративного искусства. Позднее преподавал в Ленинградском институте живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина, профессором которого был с 1989 года.

Не всегда все складывалось гладко. Характер у моего крестного был непростой. Если нравоучения Нины Карновской и ее постоянные наставления он сносил покорно, то коллегам спуску не давал. К тому же любил выпить, а, перебрав лишнего, мог и «слететь с катушек». Не совсем по своей воле в середине 1950-х годов ушел с преподавательской работы в Ленинграде, приехал на родину в Рязань и несколько лет работал в Рязанском художественном училище.

В эти годы часто заходил нам и постоянно обращался с вопросом к моей маме: «Нина, но хотя бы ты признаешь, что я талантлив?!»

И. Веселкин. Сергей Есенин

Мама несколько сдержанно признавала за другом способности, но в основном учила жить. Крестный был на год моложе мамы и пережил ее на один год. Когда по телефону я сообщил ему о кончине матери, то услышал: «Милый крестник! Я всю жизнь очень любил твою мать и просто бесконечно ее уважал».

Завершая жизнеописание моих родителей, хочу сказать, что трудно представить себе более несовместимые характеры, чем у моих мамы и папы. При этом при частых семейных скандалах никогда не ставился вопрос о разрыве. Что удерживало их вместе? Привычка? Боязнь перемен? Я, их единственный сын? В любом случае они всегда были готовы помочь и поддержать друг друга.

Всякий раз, стоя перед могилой родителей, я не устаю просить у отца и матери прощения. В следующий раз должен буду извиниться и за написанное в «Прологе», как за вышесказанное, так и за нижесказанное. Наконец, за откровенный поиск ответа на вопрос: какими они были родителями?

Когда их уже не было на свете, а сам я находился в возрасте, близком к преклонному, мне довелось несколько лет поработать в детском клубе – учить ребят разных возрастных групп игре в шахматы. Однажды на доске объявлений я прочитал «Десять заповедей для родителей». Сохранились в памяти некоторые: 1. Не жди, что твой ребенок будет таким, как ты, или таким, как ты хочешь. 2. Не требуй от ребенка платы за все, что ты для него сделал. 3. Не вымещай на ребенке свои обиды. 4. Не относись к его проблемам свысока. 5. Не унижай. И т. д.

Перечитывая их, я задумался, а какие из них соблюдали мои папа и мама? Для меня ответ был очевиден: ни одной!!! Вместе с тем они безусловно любили меня, были готовы ради единственного сына пойти на любые жертвы. Но все законы воспитания нарушали! Бывало, что отец, прослушав телепередачу на тему воспитания и согласившись с услышанным, вдруг преображался – становился с сыном тактичным, ласковым и т. д. Хватало его, правда, только на пару-тройку дней.

Тяжело вспоминать об этом, еще тяжелее об этом писать. Но я же в предисловии обещал говорить в «Прологе» только правду. И стараюсь следовать этому, повествуя не только о соседях, знакомых, дальних родственниках, но и близких и даже самых близких мне людях.

«В молодости обиды непереносимы», – прочитал я в книге Лидии Чуковской «Памяти детства», в которой она рассказывает о своем отце – таком талантливом и таком непростом человеке Корнее Чуковском. Как же вы правы, Лидия Корнеевна. А еще часто приходит на ум афоризм американского юриста Кларенса Дэрроу (Clarence Darrow; 1857–1938): «Первую половину жизни нам отравляют родители, вторую – дети».

И как бывает тяжело исполнять пятую заповедь, которую Бог дал Моисею о почитании родителей. Трудно, но надо!

Завершение пролога

В конце 1934 года дела у Я. Д. Гродзенского шли хуже некуда. После вынужденного ухода из газеты оказался без работы и без всякой перспективы хотя бы как-то устроиться по специальности. Не складывалась и семейная жизнь. Евгения Чеславовна Пухальская (1907–1979), с которой у Якова Давидовича были близкие отношения, из-за совершенно неопределенного его положения не решилась связать себя узами брака, предложив остаться друзьями.

И, к слову говоря, остались в дружеских отношениях до конца жизни без всяких кавычек. Пухальская стала доктором медицинских наук, ученым-онкологом, вышла замуж за Леонида Яковлевича Бляхера (1900–1987) – эмбриолога, доктора биологических наук и историка науки. Виделся я с Евгенией Чеславовной однажды весной 1971 года, вскоре после смерти отца.

Было видно, что для нее это большая потеря. Она попросила фотографию старого друга на память. Я передал ей книгу «Стойкость», которую Яков Давидович ей обещал, но не успел подарить. Прощаясь после получасовой прогулки в Александровском саду, сказала: «Вы, Сергей Яковлевич, внешне похожи на отца, но он гораздо мягче».

В начале 1980-х годов в Институте истории естествознания и техники АН СССР на заседании редколлегии журнала «Вопросы истории естествознания и техники» я представлял свою статью о математике академике А. А. Маркове. Обратил внимание, что очень пожилой член редколлегии смотрит на меня внимательно и с некоторым любопытством. После заседания я узнал, что это профессор Бляхер – научный консультант сектора истории биологических наук. Бляхер знал об отношениях его жены Евгении Пухальской с Яковом Гродзенским и относился к упоминанию его имени с некоторым напряжением. Но во время описываемых событий уже не было в живых ни Якова, ни Евгении.

В конце 1934 года Яков, страдающий от неопределенности и бесперспективности, познакомился с двадцатилетней студенткой химического техникума Ниной Карновской. Она была, что называется, учащейся с большой буквы – училась всегда очень хорошо, четверка считалась у нее плохой отметкой.

Первое, на что обратил внимание Яков, это большой портфель в руках девушки, набитый учебниками. Выраженный гуманитарий Яков без труда сразил Нину, происходившую из простой семьи, своей эрудицией и энциклопедическими познаниями.

Она собиралась домой в Рязань и оставила новому другу адрес. Очень скоро Яков не по своей воле отправился в места не столь отдаленные на долгие восемь лет, но рязанский адрес Нины запомнил. Перед освобождением написал ей письмо, а она с радостью возобновила знакомство сначала по переписке.

К этому времени Нина Евгеньевна была дипломированным врачом, работала в Рязани. Перед войной вышла замуж. Супружество счастья не приносило, и в 1942 году, получив письмо от Якова Гродзенского, она подала на развод.

«Историческую роль» в моем появлении на свет сыграло нижеприводимое письмо из Воркуты от 2 февраля 1943 года, демонстрирующее умение моего отца писать не только ругательные или нравоучительные письма.

«Милая Ниночка!

Вот уж несколько дней я не читаю ни одной книги. И сейчас передо мной лежат хорошие новинки. В другое время я с огромным интересом и жадностью набросился бы на них. Но теперь – уже на исходе ночь, наступает предрассветная рань и вот-вот в сонный барак ворвутся утренние звуки проснувшейся Москвы, возвещающей по радио о наступлении нового дня, а книги так и лежат передо мной нетронутыми.

Никакое напряжение воли не в состоянии заставить меня прочесть хотя бы несколько страниц. Но вот Ваше декабрьское письмо я читаю и перечитываю десятки, если не сотни раз. К этому теплому и милому письму Вашему я возвращаюсь вновь и вновь. Даже находясь в шахте, в темноте, глубоко под землей, в минуты отдыха я извлекаю из кармана Ваше письмо и при тусклом свете своего аккумулятора возвращаюсь к Вашему образу.

Я думаю, что Вы поймете мои чувства, если я скажу Вам еще, что очень многие мои друзья и товарищи лишились жен, друзей, братьев. Я же восстановил и укрепил дружбу с Вами, которая, я твердо в это верю, будет больше, чем просто дружба в самом недалеком будущем. Ни пространство, ни время (8 лет!) мысленно не разлучили нас. А такая дружба вряд ли чем-либо может быть нарушена. Скорее, наоборот!

Долгие годы разлуки, разочарований, печали и страданий послужат еще сильнейшим стимулом к прочной, основательной и дружеской связи, основанной на любви, чуткости и внимательно-бережном отношении друг к другу. Ведь так же это, Нина?!

В течение трех с лишним лет – с 1938 по 1941 г. между нами была полностью прервана связь: я не получил от Вас ни одного письма, а сам не мог писать Вам. Но не я повинен в этом. Будет время, обо всем расскажу.

Я был в отчаянии. Я знал, что я потерял всех. Я даже терял надежду восстановить связь с Вами. И мне приходилось жить мечтами и надеждами; жить верой в то, что время и терпение закалят характер. Но теперь, с получением Ваших писем, уже осуществляется часть моих мечтаний.

Несколько раз в своем письме Вы пишете об одной “самой крупной неприятности в своей жизни”, о которой обещаете рассказать при встрече. Но почему же не рассказать о ней теперь же? Мне кажется, что эта неприятность должна быть простой и мне понятной: Вы, вероятно, выходили замуж. Брак был неудачен. Трезвый разум должен подсказать, что так все должно было быть. И даже чувства, которые обычно вступают в спор с разумом, чувства мои не протестуют против этого.

Да, именно так, а не иначе должно было все быть. Святых нет, и верят в них только дураки да лицемеры. И я понимаю превосходно, что Вы – молодая, полнокровная девушка, в течение многих лет не имеющая писем от меня, должны были поступить именно так. Я прошу Вас только, Ниночка, напишите мне подробно обо всем этом. Вы были правы, поступив так. И мне остается только радоваться, что Вы не гасили “живую жизнь” и что в конце концов Вы все-таки протягиваете руку мне. Я надеюсь, что Вы ответите мне на все мои вопросы, а я отвечу на вопросы, поставленные Вами в письме.

Занимаюсь я шахтной геологией. Многим приходилось и приходится заниматься. Я мог бы стать здесь геологом или практиком-горняком. Но признаюсь, что ни то, ни другое меня не прельщает. Работа геолога требует бродячей жизни, а работа горняка навсегда привязывает к шахте. Вообще, люблю я только лишь литературно-педагогический труд, я ведь кончил философский факультет. И, если не удастся мне заниматься любимым делом, то в конце концов безразлично, чем буду заниматься, где работать и т. п.

Вы спрашиваете меня также, есть ли у нас семейные. Нет, по режимным обстоятельствам, никаких семейных у нас нет. Из Вашего вопроса явствует, что Вы не представляете условий нашей жизни. Семьи имеют те, кто освободился, но живут они совсем не с нами.

Мне же можно будет подумать об устройстве личной жизни лишь после освобождения, которое, вероятней всего, будет после окончания войны, а быть может, и раньше (срок я кончаю совсем скоро – 13 марта текущего года).

В письме своем Вы упоминаете о Пухальской. Скажу Вам честно – у меня с ней была близкая связь. Отдавая должное ее моральным, интеллектуальным и прочим качествам, я испытывал, однако, что чувствами я не с ней. Между тем как каждая моя встреча с Вами была для меня радостью и заставляла меня испытывать трепет и волнение.

Я теперь часто перебираю в своей памяти каждую нашу встречу, начиная с первой. А помните Вы ее? Она была 19 июня 1934 года, в день приезда челюскинцев в Москву, когда Вера Гуминская отправилась со мной в общежитие, в котором Вы тогда жили, где-то в Лефортовском студгородке. После этой встречи я всячески искал дальнейших встреч с Вами, хотя скрывал это и смущался перед самим собой.

Я помню, как Вера пригласила меня на какую-то вечеринку студентов Ваших, где-то на Усачевке. Я не любил вечеринок, да еще в незнакомой мне компании. Но я поборол свою тогдашнюю застенчивость и направился на Усачевку с острым и тайным желанием встретить Вас. Но, увы, Вас не было. И мне смешно даже теперь вспоминать, как хотелось уйти мне из этой компании, пренебрегая даже приличиями, просто – встать из-за стола и уйти.

Смешно даже вспоминать, как все нервировало меня – и шум, и смех, и безвкусно-вульгарное красное платье Веры. Но, кажется, я начинаю впадать в ненужные воспоминания. Для них сейчас не время, не место. Но воспоминаний светлых и теплых, веселых и милых так много!

Мы когда-нибудь (и это должно быть скоро) предадимся им с Вами. Пока живу главным образом мыслями о будущем, и будущем очень близком.

Ниночка, я и так уже пренебрег всеми условиями и написал слишком объемистое письмо. Кончаю его. Я получил от Вас недавно две телеграммы и письмо от 23.12.42 г. Очень прошу Вас, пришлите мне, милая Нина, свои фотокарточки, и, если можно, то несколько штук в разных письмах: затеряется одна из них, получу вторую, третью. У меня хранятся две Ваших карточки. Это Ваши июльские и августовские снимки 1937 года. Один из них сделан в роще.

Если сможете, черкните несколько слов моим младшим братишкам. Их старый адрес: Москва-66, Токмаков, 4, кв. 7. Дайте им мой адрес и заставьте их написать о себе. Их, правда, вероятно, нет там, быть может, нет даже в живых, но за них, я думаю, мне ответит кто-либо, может быть, там есть их жены, друзья, соседи. Но я готов ко всякому удару. Меня теперь не перешибешь ничем.

В Вашей новогодней телеграмме Вы желаете мне бодрости, здоровья и счастья. Два первых Ваших пожелания я реализую – я бодр и здоров. Но счастье, счастье – впереди, оно придет после нашей встречи.

Крепко, крепко жму Вашу руку, Ваш Яков Гродзенский.

P. S. Прошлое письмо я отправил Вам в ноябре, это – 1 февраля, а следующее уже в мае.

Вы же пишите чаще и больше.

Я. Гр.

Горячий привет Вашей маме».

На такое письмо было невозможно не откликнуться.

26 ноября 1943 года вышел Указ Президиума Верховного Совета РСФСР о присвоении рабочему поселку Воркута статуса города. Новый город состоял из бараков, а «вольного населения» насчитывалось не более пяти тысяч человек. В 1943 году врач Нина Евгеньевна Карновская приехала в Воркуту. Работу нашла легко, в Заполярном городе очень нужны были педиатры.

А дальше произошло то, что и должно было произойти. Приведу стихотворение Б. Слуцкого «Полукровки».

Простыни когда-то расстелили,

Второпях зачали,

А теперь вы разве разделимы

На концы и на начала?

Водка – тоже из воды и спирта,

А поди разлей на спирт и воду,

Если столько этой водки спито

За десятилетие и годы.

Вот вы и дрожите, словно листики,

В буре обоюдных нареканий,

Полукровки – тоненькие мостики

Через море. Меж материками.

Что ж вам делать в этом море гнева?

Как вам быть в жестокой перекройке?

Взвешенные меж земли и неба

Смешанные крови. Полукровки.

Однажды отец с улыбкой сказал: «Когда-нибудь я расскажу тебе тайну твоего появления на свет». Эту «тайну» он унес с собой в могилу. Думая над его словами, я могу предположить, что в конце 1943 года, когда Яков и Нина стали супружеской парой, хоть и не зарегистрированной, отношение к возможному появлению ребенка у них разнилось. Яков, недавно освободившийся, был совсем не уверен в благополучии своего ближайшего будущего и считал, что с детьми лучше повременить.

Нине шел тридцатый год, и о потомстве пора было подумать. Климат в заполярной Воркуте был суровым и непривычным для жившей прежде в средней полосе Нины. Отношения с Яковом омрачались ссорами. То, что так замечательно выглядело на расстоянии, по переписке, наяву оказалось не таким радужным.

В жизни Яша оказался далеко не таким мягким, каким выглядел автор вышеприведенного письма. Есть русская поговорка «Не всякое лыко в строку», иными словами, нельзя каждую мелочь ставить в вину, в упрек. Так вот, Яков Давидович, чрезвычайно деликатный и тактичный в общении с посторонними, со своей семьей и людьми близкими был просто безжалостен, о такте не задумывался и выражений не выбирал.

Нина Евгеньевна с детства отличалась взрывным характером и обидчивостью, а о выборе выражений не было и речи. При этом оба обладали прекрасной памятью, поэтому при очередном скандале вспоминались предыдущие взаимные обиды.

Но вместе с тем были людьми отходчивыми. «Милые бранятся – только тешатся», – гласит старая русская поговорка. В какой-то мере она характеризовала отношения Якова и Нины. Но только именно в какой-то мере. В итоге ссоры и примирения между молодоженами происходили с монотонно возрастающими частотой и амплитудой.

Одним словом, поработав несколько месяцев в Воркуте, врач Карновская уволилась и вернулась в Рязань. Вскоре она поняла, что беременна. Сообщила мужу. И надо сказать, что Яков обрадовался. Он хотел дочку, придерживался распространенного мнения относительно того, что дочери наиболее часто больше расположены к отцам, а сыновья – к матерям. И вообще дочери обычно становятся ближе к родителям, когда те стареют. Он решил назвать будущую дочь Ириной. Послал в Рязань свою фотографию, написав на обороте «Ире от папы».

Беременность протекала тяжело. Все острее стоял вопрос, где рожать – в Рязани или в Воркуте? И в том, и в другом случае были плюсы и минусы. 5 июля ушла в декретный отпуск и в самом конце июля, когда было уже поздновато, решилась ехать к мужу. Это был во многом безрассудный поступок, но ей принимать «смелые» решения было не впервой.

Из Рязани в Москву можно было добраться за пять часов. Лишь недавно введенная в эксплуатацию железная дорога Москва – Воркута занимала трое с лишним суток. Нине с самого начала пути было очень плохо, затем начались схватки. Роды кое-как приняли и на станции Котлас передали находившуюся без памяти роженицу и новорожденного врачам местной больницы.

Было это 1 августа 1944 года.

…Яков пришел заранее к поезду. Зная, что Нина ценит внимание, купил цветы, что в Воркуте и летом непросто. Поезд прибыл с опозданием, но жены не было. Крайне обеспокоенный Яков стал расспрашивать пассажиров того вагона, в котором должна была приехать находящаяся на восьмом месяце беременности супруга. И вдруг услышал:

– Ваша фамилия Гродзенский? Поздравляем, у вас родился мальчик!

Новоиспеченный отец мгновенно забыл, что ждал дочь, и его охватил страх за досрочно появившегося на свет сына.

Передо мной каким-то чудом сохранившаяся справка № 477 из больницы города Котлас от 14 августа 1944 года.

«Справка

Дана гр-ке Карновской Н. Е. в том, что она находилась в родильном отделении городской больницы г. Котласа с 1.08 по 14.08.44 г. по поводу родов живым ребенком 1 августа, осложнившихся послеродовой эклампсией.

Врач (неразборчиво)».

Мальчик родился недоношенным (восьмимесячным), вес при рождении 1,1 кг, что такое «эклампсия» и ее возможные последствия, лучше не знать. (Где-то прочитал, что Ньютон родился недоношенным и весил при этом немного больше килограмма.)

Только на 14-й день мать увидела своего малыша, по отзывам выхаживающих его в первые дни медсестер, малыш симпатичный и интеллигентного вида. Провожая мать, выразили надежду, что он, несмотря ни на что, будет жить.

При регистрации в свидетельстве о рождении указали местом рождения город Воркуту Коми АССР. При выборе имени кто-то из друзей предложил назвать Львом в соответствии с гороскопом, хотя в то время астрология была не в чести.

Отец был против – он хотел, чтобы у сына было простое русское имя. Достаточно того, что у него довольно «подозрительные» фамилия и отчество. Для матери главным было, чтобы сын стал православным и имя имел соответствующее святцам. Обоим требованиям удовлетворял «Сергей». Так и решили, именинами Сергея («днем ангела») стал день 13 августа.

На этом и завершился «пролог», а «эпилог» продолжается уже 80 лет…

Из личного архива Якова Давидовича Гродзенского

Работая над книгой о Вере Михайловне Бонч-Бруевич (Величкиной), Яков Давидович Гродзенский натолкнулся на забытую историю жизни Евдокима Дрожжина и еще более забытую полемику, возникшую после его гибели. Кроме того, в Центральном государственном архиве литературы и искусства (ЦГАЛИ) он обнаружил неизвестный автограф неоконченной рецензии С. М. Степняка-Кравчинского на послесловие Л. Н. Толстого к книге Е. И. Попова о Дрожжине. Получился интересный очерк «Лев Толстой и Евдоким Дрожжин», рукопись которого получила одобрение специалистов, но не была опубликована, поскольку толстовцы-пацифисты в стране, противостоящей «мировому империализму», были не в чести.

Яков Давидович послал рукопись в воронежский литературно-художественный журнал «Подъем». Ответ поступил уже после его кончины. Заведующий отделом критики Зиновий Анчиполовский проявил интерес к материалу, но сомневался, что удастся опубликовать его из-за перегруженности редакционного портфеля, хотя и предлагал понадеяться на удачу. Вероятно, эта надежда улетучилась, потому что спустя несколько месяцев он рукопись вернул.

Затем я предпринял попытку опубликовать этот опус отца в альманахе «Прометей». Тогдашний заведующий редакцией «ЖЗЛ» Юрий Селезнев тоже поначалу обнадеживал, тем более в 1978 году предполагался выход специального выпуска «Прометея», приуроченного к 150-летию Льва Толстого. Годы тянулось томительное ожидание, но, когда дошло до дела, и он дал задний ход.

Позднее мне попалась характеристика, данная Селезневу писателем Даниилом Даниным: «Юр. Ив. Селезнев – зав. редакцией ЖЗЛ – высказал интерес к идее сборника очерков о наших выдающихся физиках. В список, естественно, проникли Фридман, Иоффе, Ландау, Мандельштам. Сердце юдофобствующего славянофила сжалось от тоски. Это было видно по его заскучавшим глазам»[50].

Не увенчалась успехом и попытка опубликовать «Дрожжина» в «Яснополянском сборнике». На сей раз причина состояла, видимо, в том, что граф Толстой выглядел в очерке не самым лучшим образом.

В конце концов, я вынужден был оставить попытки вывести «Дрожжина» в свет и теперь в приложении к этой книге помещаю очерк отца, так, как он был написан тогда, в феврале 1970 года, не изменяя в тексте ни запятой.

Яков Гродзенский

Лев Толстой и Евдоким Дрожжин

И он, уйдя из жизни,

Привлекает нас к себе…

Л. Н. Толстой о Е. Н. Дрожжине^1

27 января 1894 года в Воронежской тюремной больнице скончался от чахотки молодой солдат дисциплинарного батальона. Смерть не изгладила страданий, резко обозначенных обостренными чертами исхудавшего лица. Обслуга из арестантов, доставлявшая на тюремное кладбище труп, бережно уложила его в могилу, куда обычно выбрасывались тела умерших преступников. Против обыкновения острожники с непокрытыми головами на морозе долго и истово крестились, вглядываясь в усопшего. Казалось, им трудно расстаться со своим человеком, которого знали как мученика, почитали даже святым, несмотря на безбожие им не скрывавшееся. Покойный предвидел близкую кончину свою.

Еще 18 января он отправил известному толстовцу В. Г. Черткову лаконичную телеграмму: «Умираю. Дрожжин». Но когда кто-то предложил ему позвать священника, он зло ответил: «Я те дам священника. Я сам себе священник».

Кто же такой Дрожжин? Почему Лев Толстой многажды (более сотни раз) упоминал его имя в своих письмах и статьях, а некоторые из их современников, после смерти Дрожжина, выступили против его оценки великим писателем с критикой, не лишенной едкости, упреков и колкостей.

Евдоким Никитич Дрожжин родился 30 июля 1866 года в деревне Толстый Луг, Суджанского уезда, Курской области, в бедной крестьянской семье. Семнадцати лет он поступил в Белгородскую учительскую семинарию, но весной 1886 года учебное начальство не допустило его до экзаменов, вспомнив о подозрительных встречах семинариста с политическим ссыльным.

Через год Евдоким все же сдал в Рыльске экзамен на звание сельского учителя. Наступила жизнь в глухой деревушке Черничине, Дмитриевского уезда, Курской губернии в 30-ти верстах от города, на 200 рублей годового жалованья, среди бедности, суеверия, невежества. И здесь, как всегда, молодой учитель вел себя независимо, не скрывал своих мыслей, а с начальством держался свободно, не высказывал подобострастия и служебного почитания. Это раздражало чиновников от просвещения, решивших загнать непокорного еще подальше – в деревню Князево Путивльского уезда. Инспектор народных училищ Непряхин при этом обратился с таким посланием к наказанному:

«Я убедился в том, что поведение ваше совершенно не соответствует званию учителя. Отрицание постов… порицание распоряжений начальства… я предостерегаю вас сей раз и последний раз… объявляю, однако, что если вы и в Князеве, и на будущее время поведете себя так бестактно, как в Черничиной, то немедленно будете уволены от звания учителя, но я еще должен буду прибегнуть к иным, мне прискорбным мерам, а для вас весьма пагубным. О чем уведомляю вас в надежде, что вы измените… образ мыслей ваших»2.

«Образ мыслей» учителя, однако, не менялся. В начале 1890 года Дрожжин давал односельчанам читать старую рукопись – произведение народнической литературы, ходившее в разных изданиях и списках по России, «Сказку о 4-х братьях». В августе она попала к Курскому жандармскому полковнику, а в сентябре полицейские стражи придирчиво обыскивали дом, рыскали по двору семьи Дрожжиных в Толстом Луге. Показания Евдокима кратки: рукопись принадлежит ему, переписана еще в Белгороде, у кого взята – не помнит. Дальше, – обвинение по 252 и 318 статьям Уложения о наказаниях и тюрьма. Когда на подводе везли арестованного, бабы плакали, мужики кричали вслед учителю: «Хай тобі Бог помога!»

Следователи не удовлетворены: материала для привлечения к ответственности мало. Трижды наезжали в Толстый Луг жандармы. Трижды переворачивали пожитки чуть не всех жителей села и десятки раз расспрашивали всех о подследственном, куда он ходил, с кем виделся, что говорил. Ничего подозрительного, кроме книжки «Римский мудрец Эпиктет», изданной «Посредником», цена 8 копеек, не нашли.

Через месяц заключенного уволили от должности учителя. Через полгода после ареста безрезультатное следствие закончилось, а еще через два месяца Дрожжина выпустили на волю. Вскоре его призвали в армию, но он отказался быть солдатом, носить оружие, принять присягу. Опять – тюрьма в Курске. Бригадный генерал, квартировавший в Харькове, заинтересовался непокорным, приказал доставить его к себе. Усмотрев в Дрожжине опасного преступника, конвоиры повезли его закованным в ручные кандалы.

Дрожжин не счел нужным отвечать генералу, не проронил ни слова в ответ на его грубости. 25 суток карцера – приказ бригадного. Одиночное заключение, голая койка, духота, клопы и… десять учеников горнистов и барабанщиков шумели и гремели в помещении над потолком. Можно было сойти с ума, «как будто кто молотком садил голове», – говорил Дрожжин. После карцера – год тюрьмы в Харькове, начиная с 22 ноября 1891 года.

31 января 1892 года Лев Толстой из села Бегичевки, Рязанской губернии, где он, как говорили тогда, работал на голоде, писал, что Д. А. Хилкову, бывшему гвардейскому офицеру и помещику, раздавшему свою землю крестьянам и подвергавшемуся гонениям, «трудно, как бедному Дрожжину. Я говорю: “бедному”, потому что он сердится и ненавидит, страдает и ненавидит. Это очень тяжело»3.

26 сентября 1892 года Дрожжина перевели в Воронежский дисциплинарный батальон, где пятнадцать месяцев терзали всеми видами тюремного мучительства – холодом, голодом, одиночкой…

Дисциплинарные батальоны были созданы в 1878 году. Их цель «исправлять» солдат, совершивших преступления не уголовного характера. Четыре таких батальона было в России. Воронежский отличался особенной строгостью и жестокостью начальства. Он занимал целый квартал в Придаче – заречном предместье Воронежа. Именно здесь в казармах, устроенных на манер тюрем – с решетками в окнах и запорами на дверях – в 1905 году вспыхнул солдатский бунт. Чертков посетил батальон, виделся с Дрожжиным, писал об этом, постоянно тревожившимся судьбой Дрожжина, Льву Николаевичу. 20 июля 1893 года Толстой спрашивал Черткова:

«Что Дрожжин? Страшно читать. Точно, как черкесы мучили пленных. Поучительно в том отношении, как жестокость его мучителей есть только некоторая степень жестокости всякого станового, губернатора, военного, и как можно каждому дойти до этого»4.

3 августа Лев Николаевич писал о Дрожжине М. А. Новоселову: «Его мучают страшно, но это удивительной силы человек… надо стараться помочь ему, хотя он и не просит. И такое странное отношение: просить мучителей поменьше мучить. Чувствуешь, что если можно просить, и просьба принимается, то сам стоишь на одной доске с ними, и стыдно»5.

Писателя волнуют «страдания курского учителя народного Дрожжина в дисциплинарном батальоне в Воронеже». «Дрожжин уже два года терпит мучения и приговорен за разные провинности до 1903 года. А все говорят, что там более трех лет не выносят и умирают в чахотке, и он уже харкал кровью, но бодр, весел и даже ничего не просит и спокоен»6.

В это время Чертков обратился с письмом к Александру III, прося его облегчить участь Дрожжина. А 8 сентября Толстой запрашивает Черткова: «Что Дрожжин? Что ваше письмо? Жду от вас известий»7.

Евдоким Никитич Дрожжин вел дневники. Кое-что из них сохранилось: «Меня как-то начальство назвало сумасшедшим на том основании, что я составляю исключение из миллионов, которые уважают службу. Еще офицер назвал дураком за то, что не слушаюсь начальства. Слова первого заслуживают того, чтобы на них остановиться. Правда ли, например, что миллионы «уважают». Начать хоть с низших… Все, от солдата до генерала, служат поневоле, и, может быть, самое незначительное меньшинство по убеждению…»8

Читаем дальше: «Что такое солдат? В военном учебнике есть ответ: слуга государя и отечества. И это для меня совершенно непонятно. Еще будет непонятнее, если прибавить, что он в то же время и человек… Теперь я слово «слуга» понимаю так: он служит людям, помогает им жить, как было во времена рабства или крепостничества, т. е. главная обязанность их состоит в том, чтобы питать и покоить господ»9.

За одно и то же «преступление» Дрожжина четыре раза предавали суду Коротоякского полка и трижды (в январе, мае и августе 1893 года) продлевали срок заключения. В общем – на девять лет. Обвинения самые нелепые: разговаривал с офицером, улыбаясь, расставив ноги, не сказал «здравия желаем», хотя все знали, что Дрожжин не считает себя солдатом, отказался быть им, и за это уже наказан дисциплинарным батальоном. Даже офицеры, судившие Дрожжина, говорили между собой: «неизвестно зачем, чуть ли не каждую неделю таскают совсем больного, умирающего человека. Преступления выставляются все такие пустяшные, что даже совестно судить за них».

Вконец вымотанного, чахоточного Дрожжина признают негодным к военной службе, и в морозный день 5 января 1894 года, без теплой одежды, препровождают в гражданскую тюрьму, где этот политический преступник, должен отбыть еще девять лет, но проживет всего – лишь 22 дня. Перед смертью он сказал:

«Жил я хотя недолго, но умираю с сознанием, что поступил по своим убеждениям, согласно со своей совестью. Конечно, об этом лучше могут судить другие. Может быть… нет, я думаю, что я прав…»10

Дрожжин не считал себя последователем Толстого, хотя почти во всем был согласен с ним.

«Неправильно ты думаешь, что я толстовец, – писал он своему другу Н. Изюмченко. Я – Дрожжин и делаю только то, что мне нравится»11.

Кончина Евдокима Никитича потрясла его друзей и знакомых. 8 февраля Лев Николаевич сообщал Б. Н. Леонтьеву:

«Смерть Дрожжина очень поразила меня. Что-то очень значительное совершается вокруг нас. Такое чувство. И смерть Дрожжина особенно усилила во мне сознание важности переживаемой минуты. Всякая минута всегда важна, но не всегда сознаешь это, как я сознаю теперь»12.

9 февраля писатель отметил в своем Дневнике: «Дрожжин умер, замученный правительством»13.

Потрясенный этой гибелью Л. Н. Толстой в письме к И. А. Бунину 25 февраля 1894 года высказывается в антиправительственном духе, призывая «к большей нравственной требовательности к самим себе и к все большему освобождению себя от всякой солидарности с той силой, которая творит такие дела»14.

А несколько позднее признается: «меня неотступно после смерти Дрожжина нудит мысль последовать его примеру и сделать то, что он. Будем желать этого не переставая, готовиться, не забывать, не ослабевать и, может быть, и нам придется также ярко сгореть, как он, а не придется – сотлеем все тем же огнем»15.

Л. Н. Толстой призывал своих единомышленников написать биографию Дрожжина. «Это дело радостное»16, – говорил он в письме Е. И. Попову от 7 февраля. «А вы почему не возьметесь за это дело? – спрашивает он 8 февраля 1894 года В. Н. Леонтьева – так как я всю жизнь занимался писанием, я знаю, что нельзя по своей воле писать, что и как хочешь. Писать повести и глупости можно, но писать такие вещи, которые тронут сердце людей, нельзя по своей воле»12.

За это дело принялся близкий знакомый писателя, участник толстовских земледельческих общин, автор работ по педагогике и сельскому хозяйству, Е. И. Попов. Он собрал все написанное рукой Дрожжина, побывал на его родине, поговорил не только со всеми знавшими его и с товарищами по заключению, но и с батальонным и тюремным начальством. Можно сказать в разгар работы, у него на квартире в Москве жандармерия изъяла письма и бумаги, касавшиеся Дрожжина. Но биография все-таки была составлена в конце 1894 года и послана на просмотр к Толстому, 4(16) марта 1895 года написавшему Послесловие к ней.

«Как же вам, – императору… министру, прокурору, начальнику тюрьмы, тюремщику, сесть обедать, зная, что он [Дрожжин – Як. Гр.] лежит на холодном полу и, измучившись, плачет о вашей злобе; как вам приласкать ребенка; как вам подумать о боге, о смерти…» – пишет Лев Николаевич.

«Ужасно замучить невинную птичку, животное. Насколько же ужасно замучить юношу, доброго чистого, любящего людей и желающего им блага. Ужасно быть участником в этом деле»17. Книга, естественно, не могла быть издана в России. В октябре 1894 года правительство разослало секретный циркуляр: «Ничего не печатать о крестьянине Евдокиме Никитиче Дрожжине…»18. В 1895 году она появилась в Германии (а потом в 1898 и 1903 годах дважды издавалась в Англии на немецком и русском языках).

Вскорости (25 декабря 1895 года) на страницах Neues Wiener Tageblatt появилось «Открытое письмо к графу Льву Толстому Фридриха Шпильгагена», чуть позднее изданное брошюрой в Петербурге. 13 февраля 1896 года Толстой записал в Дневнике: «Статья Эртеля о том, что либеральное поползновение полезно, и о том же письмо Шпильгагена задирает меня. Но нельзя не следует писать – некогда»19.

Александр Эртель возражал на статью Толстого «Стыдно» по поводу телесных наказаний, Шпильгаген же «атаковал» Послесловие, оправдывавшее и возносившее жертвенную гибель Дрожжина.

Автор Послесловия не хочет отвечать «задирающим» его. О том же пишет он 27 февраля Эугену Генриху Шмиту: «если бы у меня было больше времени и сил, то я ответил бы не одному Шпильгагену, а всем вождям социалистов то, что я давно уже желаю сказать, а именно, что социалистическая и либеральная деятельность не только тщетна и не может привести ни к каким результатам, но даже в высшей степени вредна, ибо привлекает к себе лучшие силы…»20

Биограф Толстого и апологет его проповеди П. И. Бирюков несколько иначе и по-своему объясняет нежелание отвечать на «Открытое письмо» Шпильгагена: «Явное непонимание [оппонентами – Як. Гр.] того душевного процесса, который привел Дрожжина к совершенно его подвига, конечно, не оставляло возможности ему возражать. Интересно это письмо только тем, что выражает общественное мнение того времени большой социал-демократической Германской группы, к которой принадлежал покойный немецкий писатель…»21

Известный немецкий писатель и журналист Фридрих Шпильгаген, лучшие романы которого одно время пользовались успехом и в России среди демократической интеллигенции, начинает свое письмо так: «Слава в вышних Богу и на земле мир»22.

Но благочестивая молитва не исполнилась. Европа цепенеет перед ужасами грозящей ей войны. Тогда (в декабре 1895 года) Шпильгагену рисовалась страшная картина: «нации, более, чем когда-либо стонут под гнетущими их тяготами вооружения, так что очень благонамеренные, очень гуманные генералы говорят в минуты откровенности: «война есть дело ужасное; но лучше уж конец со всеми его ужасами, чем этот бесконечный мирный террор, растлевающий народы до мозга костей». Я счел нужным, граф, заранее ярко и резко указать на это наше единомыслие относительно цели, к которым мы так стремимся и так искренне желаем, тем яснее и резче, что в средствах достижения этой цели мы совершенно расходимся. Послушать вас, то дело так же просто, как еда и питье»23.

Автор письма сперва приводит то место из Послесловия, в котором великий писатель перечисляет виновников смерти Дрожжина: «Ты великий царь, утвердивший этот приказ своею подписью, вы министры, прокуроры, тюремные директора, стражи…»

«Вы ведь совершенно правы, граф! Но в этом списке не пропустили ли вы одного, который хотя прямо и не принимал участия в этой «работе палача», однако нравственно, вне всякого сомнения, помогал ей; скажу более – на голову, которого единственно падает вся нравственная вина? Вследствие этого, к рукам его, в моих глазах так страшно прилипли кровь и слезы несчастного, что никакие духи – которыми, как я слышал, вы любите при случае окроплять себя – ни вся вода вашей Волги смыть их не могут.

И, однако же этот один, в то время как совершалось это омерзительное дело, подобно всем другим, мог «ласкать своих детей», мог думать о Боге, о смерти, которая приведет его к божьему суду.

Вы не знаете, кого я подразумеваю? Ну, так я назову вам его.

Это вы, вы сами, господин граф, вы этот человек»24.

Множество небезосновательных обвинений и тяжких упреков обрушиваются одно за другим:

«Вы не берете назад ни одного из своих слов, напротив, у вас их полон рот; вы продолжаете подстрекать несмотря на то, что для вас должно быть ясно, что этим вы только увеличиваете число жертв, устанавливаете свой путь крестами, воздвигнутыми на могилах несчастных, ради вас замученных до смерти!

Ради вас! Я не отказываюсь и не ослабляю этого тяжкого обвинения. Ради вас, не понявшего изречения того, чью гениальность я, с вашего позволения, считаю еще выше вашей, именно Гете – сказавшего «человек не должен прыгать за своими идеалами».

Так, например, чтобы удержать от гибели железнодорожный поезд, не следует бросаться перед ним и быть им раздавленным; чтобы сделаться ученым – переутомлять свой мозг до сумасшествия; чтобы достигнуть высшей славы поэта и мыслителя, – упиваться парадоксами и не останавливаться ни перед какими нелепыми утверждениями; чтобы доставить на земле торжество идеи мира – приводить в борьбу с крепко установленными государственными формами беспомощных индивидуумов, борьбу, которая неминуемо ведет к трагической гибели последних. Ибо таким способом вы не остановите железнодорожного поезда, не достигнете учености, славы поэта и мыслителя, не осуществите идеал мира»25.

Христос умер на кресте, иронизирует автор, и никого ради своего учения не посылал на Голгофу, а ведь в наше время, резонно замечает он, имеется пресса, собрания, театры, общества…

«Вы ничего не ждете от них? Вы не верите в действительность их? Это взгляд, который многие разделяют с вами. Очень, может быть, что рядом с приносимой ими пользой они приносят и немалый вред… Здесь все сводится к одному вопросу: нужна ли была для дела мира смерть Дрожжина?

По мере знания и совести отвечаю: нет! И еще раз: нет! Даже при русских порядках смерть его была бесполезною жестокостью, нравственная ответственность которой падает на вас»26.

Толстовству Шпильгаген противопоставляет социал-демократию – «наши социал-демократы в этом случае гораздо благоразумнее и мудрее вас. Будьте уверены, что они питают не меньшее отвращение к принудительной военной службе, проповедуют с не меньшим убеждением всеобщий мир. Но они знают, что играть роль побежденной жертвы может нравиться только упрямым Катонам… Вот почему они старательно избегают становиться мишенью для малокалиберных магазинов…»27

Не мог Шпильгаген знать, что немецкие социал-демократы, меньше, чем через двадцать лет превратятся в социал-шовинистов и на потребу империализма проголосуют за военные кредиты.

Русский писатель и публицист, один из видных деятелей народнической организации «Земля и воля» Степняк-Кравчинский, незадолго до своей кончины, также намеревался откликнуться на Послесловие, которое считал лучшим и самым сильным из всего написанного в этом роде Толстым.

В Центральном Государственном архиве литературы и искусства мы обнаружили черновой автограф неоконченной рецензии на 23 листах. Революционер возмущался человеколюбием толстовского толка. «Если высеченный ничего не чувствует, кроме желания обнять высекшего его, сказать им, что он их любит и жалеет еще больше, чем до экзекуции, потому что понимает, что им было неприятно его мучить – такой человек… ведет к внутренней фальши и бедствию, как это мы видим на примере Дрожжина, и как это неминуемо должно повториться со всяким нормальным культурным человеком… ломая и коверкая свою душу»28.

Спрашивается, сколько сотен тысяч народа должны будут дать себя замучить, «если не помешают внешней силой, будут продолжать сечь и мучить до второго пришествия… ведь все пятьсот солдат дисциплинарного батальона практиковали теорию непротивления из года в год, а секли их ежедневно… и секут их и поныне и будут продолжать»29. «Не станем доказывать фантастичность этого [непротивленческого] плана. Обратим внимание на его чудовищную жестокость».

Рукопись обрывается уничтожающе-ироническими словами: «Итак, все должны следовать примеру Дрожжина и в одиночку бросаться под колеса колоссальной машины и дать себя раздавить…»30

Кравчинский скончался в 1895 году, не дописав рецензии. Прошло три года. В ноябре 1898 года появляется статья Толстого «Две войны». Одна война – «старая, тщеславная, глупая и жестокая, несвоевременная, отсталая, языческая война, – испано-американская…» Действие американцев в этой войне, – записано в черновых рукописях, – вызвало чувство того омерзения и отвращения, которое испытываешь… к наглым убийцам»31.

Другая – «основанная на одной любви и разуме, святая война»32,война против войны. Яркий герой ее – одиночка Дрожжин.

Примечания

1Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 67, с. 72. (Из письма к М. В. Алехину от 6 марта 1894 г.).

2Попов Е. И. Жизнь и смерть Евдокима Никитича Дрожжина. Изд-во «Свободного слова», Англия, 1903, с. 11–12.

3Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 66, с. 147.

4Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 87, с. 211.

5Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 66, с. 376.

6Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 66, с. 379.

7Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 87, с. 221–222.

8Попов Е. И. Жизнь и смерть Евдокима Никитича Дрожжина. Изд-во «Свободного слова», Англия, 1903, с. 84–85.

9Бонч-Бруевич В. Д. Волнения в войсках и военные тюрьмы. Петроград, 1918, с. 57.

10Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 36, с. 128–129.

11Попов Е. И. Жизнь и смерть Евдокима Никитича Дрожжина. Изд-во «Свободного слова», Англия, 1903, с. 50.

12Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 67, с. 35–36.

13Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 39, с. 235.

14Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 67, с. 48.

15Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 67, с. 72.

16Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 67, с. 31.

17Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 39, с. 95.

18Гусев Н. Н. Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого, ГИХЛ, М., 1960, с. 155.

19Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 53, с. 78.

20Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 69, с. 49–50.

21Бирюков П. И. Биография Льва Николаевича Толстого. Том третий, М.: ГИЗ, с. 263. (Год издания не указан.)

22 Открытое письмо к графу Льву Николаевичу Толстому Фридриха Шпильгагена. СПб., Товарищество «Общественная польза», 1896, с. 1.

23 Открытое письмо к графу Льву Николаевичу Толстому Фридриха Шпильгагена. СПб., Товарищество «Общественная польза», 1896, с. 4–5.

24 Открытое письмо к графу Льву Николаевичу Толстому Фридриха Шпильгагена. СПб., Товарищество «Общественная польза», 1896, с. 7–9.

25 Открытое письмо к графу Льву Николаевичу Толстому Фридриха Шпильгагена. СПб., Товарищество «Общественная польза», 1896, с. 17–19.

26 Открытое письмо к графу Льву Николаевичу Толстому Фридриха Шпильгагена. СПб., Товарищество «Общественная польза», 1896, с. 22–23.

27 Открытое письмо к графу Льву Николаевичу Толстому Фридриха Шпильгагена. СПб., Товарищество «Общественная польза», 1896, с. 20–21.

28 Центральный государственный архив литературы и искусства (ЦГАЛИ), ф. 1158, оп. 1, ед. хр. 91, лл. 8–10.

29 ЦГАЛИ, ф.1158, оп. 1, ед. хр. 91, лл. 13–15.

30 ЦГАЛИ, ф.1158, оп. 1, ед. хр. 91, л. 17.

31Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 31, с. 287.

32Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений, т. 31, с. 97.

Я. Д. Гродзенский подчеркивал свою некомпетентность в стихах. И не любил рифмоплетства. Но однажды 2 декабря 1956 года он в один вечер набросал приводимые ниже эпиграммы. Отнесся к этому с юмором. Я предложил послать в редакцию «Литературной газеты». Интересно же, как оценят эти самодеятельные тексты профессионалы. Отец не рассчитывал на публикацию, но все же эпиграммы в редакцию либеральной по советским понятиям «Литературной газеты» отослал. Ответ не сохранил, а я запомнил только, что отказ публиковать эпиграммы мотивировался тем, что они слишком неуважительны по отношению к известным писателям. Претензий к качеству рифм при этом высказано не было.

Яков Гродзенский

Эпиграммы

А. Твардовский^1

«За далью даль»

Еще лауреата подай!

* * *

Г. Николаева^2

«Жатва» прошла успешно,

Снята в кино.

И… забыта давно.

* * *

В. Дудинцев^3

В наш век

«Не хлебом единым»

Жив человек.

Читатель, не взыщи!

Нет пищи для души!

* * *

В. Попов^4

Много шлака.

Мало стали.

Читать его мы перестали.

* * *

С. Михалков^5

Дар Крылова

В баснях Михалкова!

Скуку долой!

Смотрю «Раков»

И…

«Я хочу домой».

* * *

Илья Сельвинский^6

Он пишет эпопею

От Грозного до наших дней,

Суля нам типов галерею

И множество идей.

Пока же ясно нам одно:

Иван Грозный жил давно.

* * *

Братья Тур^7

Читал я много ваших драм.

Чудесен материал для эпиграмм.

* * *

Рвач

Творческий подъем испытывал,

…Когда гонорар подсчитывал.

* * *

Неудачник

Писал очерки и драмы,

Печатали же на него лишь эпиграммы.

Читателю досталась

Одна лишь усталость.

* * *

А. Бек^8

Ищу Человека

В твореньях Бека!

Примечания

1 Твардовский Александр Трифонович (1910–1971) к 1956 году был трехкратным лауреатом Сталинской премии (1941, 1946, 1947). В 1961 году за поэму «За далью – даль» (подзаголовок: «из путевого дневника») ему была присуждена Ленинская премия.

2 Николаева Галина Евгеньевна (настоящая фамилия Волянская; 1911–1963). В 1950 году в журнале «Знамя» был опубликован роман «Жатва», за который писательница была удостоена Сталинской премии первой степени. Роман стал основой фильма В. И. Пудовкина «Возвращение Василия Бортникова» (1952) о послевоенном восстановлении колхозного хозяйства, о людях северного села с их жизненными коллизиями.

3 Дудинцев Владимир Дмитриевич (настоящее имя Владимир Семенович Байков; 1918–1998). В 1956 году в журнале «Новый мир» опубликовал роман «Не хлебом единым», вызвавший большой резонанс и дискуссии. Это роман об изобретателе, который в эпоху Сталина ведет тщетную борьбу с засильем чиновничества и бюрократией, пока с ним самим не расправляются, прибегнув к клевете.

4 Попов Владимир Федорович (1907–2001) в 1949 году за роман «Сталь и шлак» был удостоен Сталинской премии 2-й степени.

5 Михалков Сергей Владимирович (1913–2009). Среди его пьес есть «Раки» и «Я хочу домой».

6 Сельвинский Илья Львович (при рождении Селевинский; 1899–1968). Имеется в виду драматическая трилогия «Россия» – «драматический эпос», включающая три произведения: «Ливонская война», «От Полтавы до Гангута», «Большой Кирилл». Связывает эти произведения история семьи Чоховых, начиная от пушкаря и литейщика Андрея Чохова, живущего в эпоху Ивана Грозного, до Кирилла Чохова, профессионального революционера, действующего вместе с В. И. Лениным.

7 Братья Тур – творческий псевдоним писавших совместно Л. Д. Тубельского (1905–1961) и П. Л. Рыжея (1908–1978). Для их творчества характерно сочетание публицистики и детектива. После смерти Леонида Тубельского Петр Рыжей писал под псевдонимом Тур вместе со своей женой Ариадной Сергеевной Тур (урожд. Пугавко; 1915–2005). Сталинская премия первой степени за сценарий кинокартины «Встреча на Эльбе» (1949). Пьесы Тур просты по замыслу и схематичны по исполнению.

8 Бек Александр Альфредович (1902–1972) – наиболее известные произведения носят название «Доменщики», «Волоколамское шоссе», «Талант» и «Новое назначение».

Любовь Исааковна Аксельрод, литературный псевдоним Ортодокс (1868–1946) – российская революционерка, философ и литературовед, доктор философии. В 1887 году после неудачного покушения народовольцев на императора Александра III эмигрировала во Францию, в 1892 году, порвав с народничеством, перешла на позиции марксизма, вступила в группу «Освобождение труда» и на протяжении многих лет оставалась соратником ее лидера Г. В. Плеханова.

В 1906 году, после объявления амнистии членам оппозиционных партий, вернулась в Россию. Критиковала A. A. Богданова и других «философских отступников» от марксизма, в обличении которых опередила В. И. Ленина. Благодаря этому она завоевала в среде российской социал-демократии, в том числе и большевиков, репутацию непоколебимого защитника «чистоты» марксистской философии (отсюда и псевдоним Ортодокс). В начале 1930-х годов Аксельрод причислили к так называемым «механистам», которых обвиняли в ревизии марксистской философии, после чего ее имя было предано забвению. Вместе с тем ей удалось избежать репрессий в период «большого террора».

Приводимый текст неопубликованной статьи Я. Д. Гродзенского свидетельствует о том, что, будучи философом по образованию, он не утратил интереса к своей специальности и в конце жизни.

Несколько слов об иероглифах и об одном полемическом эпизоде

В 1909 году, когда вышла в свет работа Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», появились четыре рецензии на нее. Мне хочется сказать несколько слов о той, которая написана тогда Любовью Аксельрод (Ортодокс), видным теоретиком марксизма, ближайшей сподвижницей Плеханова, меньшевичкой. Рецензия звучит враждебно, недоброжелательно, хотя Аксельрод в конце концов все же рекомендует читателям Ленинский труд.

Я упоминаю о критике Аксельрод не потому, что это представляет, так сказать, архивно-исторический интерес. Речь идет о важнейшем элементе марксистской гносеологии – теории отражения, разработанной Лениным, против которой восстает Ортодокс.

Марксистско-ленинская теория отражения считает, что ощущения и представления человека суть копии, зеркальные отражения, снимки окружающей нас действительности. Мы получаем от последней чувственные ощущения, которые обрабатываются разумом. Еще Людвиг Фейербах говорил: чувства – это свидетели, а разум – судья.

Согласно же теории иероглифов наше знание всего лишь символы, иероглифы. Но ведь ни символы, ни иероглифы не дают подлинного знания объективной реальности. Ясно, что теория иероглифов открывает дверь агностицизму – мир для него непознаваем.

Плеханов, которого как теоретика марксизма, ценил Ленин и призывал изучать его, допускал не только политические ошибки, как меньшевик, но и ошибки теоретического характера, исправлявшиеся Лениным.

В 1892 году Плеханов в Примечаниях к первому изданию книги Энгельса «Людвиг Фейербах» развил «теорию иероглифов». Но он быстро почувствовал неудачность этой терминологии и в 1905 году во втором издании его перевода «Людвига Фейербаха» переделал примечание, отбросив самый термин «иероглифы».

О своей ошибке он сказал так: «…мы не должны делать своим философским противникам такие терминологические уступки, которые мешают нам вполне точно выразить свои собственные мысли… я сам выражался еще не совсем точно и только впоследствии почувствовал все неудобства такой неточности».

Позднее еще в письме против А. А. Богданова Г. В. Плеханов указывал, что выражение «иероглиф» было употреблено им вслед за физиологом Сеченовым. Терминология Сеченова была признана им двусмысленной и потому неудовлетворительной.

Махисты, как известно, набросились с радостью на Плехановские «иероглифы».

За теорию символов Ленин критиковал и Гельмгольца, крупнейшего естествоиспытателя, но крайне непоследовательного в философии.

Аксельрод-Ортодокс напала на Ленинскую теорию отражения и попыталась защитить Плеханова и теорию «иероглифов», от которой сам он отказался за четыре года до появления ее рецензии. Вот что, например, писала она:

«Теория, согласно которой ощущения суть символы вещей, так же мало подвергает сомнению существование последних, как мало подвергает, например, сомнению математическая формула 2d, выражающая сумму углов в треугольнике существование треугольника».

Здесь, конечно, не подвергается сомнению существование треугольника.

Но ведь сказать только, что сумма углов треугольника равна 2d, не значит познать треугольник. Треугольники бывают разные. Больше того, подобного рода знанием треугольника мы подчеркиваем свое незнание, свой, да позволено мне сказать, «математический агностицизм». В борьбе с Лениным Аксельрод явно защищала совершенно чуждый и враждебный марксизму агностицизм.

Ортодокс замечает: «Материализм же стоит на той точке зрения, что ощущения, вызванные действием различных форм движения материи, не похожи на объективные процессы, порождающие их».

Итак, по Аксельрод, мы вообще не знаем и не познаем мир, если ощущения не похожи на природу.

Я и хотел напомнить об этом полемическом эпизоде, имевшем место без малого 60 лет назад.

История появления «Методической памятки»

В советскую эпоху был чрезвычайно высок престиж высшего образования. Первый вопрос к любому выпускнику средней школы был: «Куда собираешься поступать?» Не сумевшие поступить в вуз мгновенно оказывались в нижнем социальном слое.

Мои абитуриентские страсти пришлись на 1961 год, когда на полную мощь действовал принятый в 1958 году закон «Об укреплении связи школы с жизнью и о дальнейшем развитии системы народного образования в СССР», положивший начало реформе школы, продолжавшейся до середины 1960-х годов. «Реформирование» касалось порядка поступления в вузы. Явное преимущество при этом имели проработавшие на производстве не менее двух лет или отслужившие срочную службу в армии. Если льготникам достаточно было получить положительные оценки на экзаменах, то вчерашним школьникам по каждому предмету необходимы высшие баллы.

При поступлении в Рязанский радиотехнический институт было пять экзаменов: математика (письменно и устно), физика, иностранный язык, литература (сочинение). Для зачисления по профилирующим дисциплинам (математика, физика) нужно было набирать 14 баллов из 15. Хватало 13 баллов («полупроходной балл»), при условии, что по непрофилирующим предметам: литературе и иностранному языку – получено не менее 9 баллов.

Я окончил школу с серебряной медалью, но это в ту пору не давало преимуществ при поступлении, потому что считалось, что медаль – это награда за успехи в школе, а не путевка в вуз. По точным наукам я был подготовлен очень неплохо и чувствовал себя уверенно, но отец переживал, как я справлюсь с сочинением – ведь всегда можно сказать, что «тема раскрыта не полностью» и тому подобное. В итоге он подготовил приводимую «Методическую памятку», которой затем пользовались и другие знакомые. Ну а мне, когда объявили темы, пришлось выбрать свободную: «В жизни всегда есть место подвигу». Методическую памятку я использовал на все сто – взял эпиграфом слова А. С. Пушкина «Пока свободою горим…», привел все предусмотренные в «памятке» цитаты. Получил «отлично».

Методическая памятка пишущему экзаменационное сочинение по литературе

1. Запиши все темы сочинений на отдельном листе бумаги. Обычно их пишут на доске и быстро стирают, а у тебя могут возникнуть колебания в выборе темы.

2. Не жалей времени на составление сложного плана. Хороший план – это полдела. Составляя план, ты всесторонне обдумываешь тему.

3. Подумай об эпиграфах и цитатах, которые ты приведешь. И в тех, и в других не наделай ошибок. Если сомневаешься в текстуальной точности или правильности написания, откажись от цитирования. Нужно иметь при себе, а лучше хорошо запомнить несколько десятков крылатых фраз, стихов, афоризмов, могущих пригодиться в сочинении. Примеры:

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы.

(А. С. Пушкин)

Человек – это звучит гордо.

(М. Горький)

И жизнь хороша и жить хорошо.

(В. Маяковский)

Учиться, учиться и учиться.

(В. И. Ленин)

Безумству храбрых поем мы песню.

(М. Горький)

Коммунизм… утверждает на земле Мир, Труд, Свободу, Равенство, Братство и Счастье всех народов.

(Программа КПСС)

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

(К. Маркс)

4. Избегай переносов, т. к. можно допустить ошибку. Лучше не дописывать строку.

5. Не забывай о красных строках (абзацах). Лишний абзац не повредит. Абзацы подчеркивают логичность сочинения, делают его удобочитаемым, внешне более эстетичным. И даже это располагает экзаменатора в твою пользу.

6. Оставляй поля!

7. Фраза должна быть короткой, четкой и абсолютно ясной.

8. Слово, в написании которого сомневаешься, немедленно замени другим, а то и двумя словами, но не вызывающими сомнения.

9. Если не уверен в пунктуации, то перестрой фразу так, чтобы запятые, двоеточия, тире и прочие знаки были расставлены правильно.

10. Не гонись за количеством. Не пиши более пяти тетрадочных листков (десять страниц). Избегай «воды». Чем больше напишешь, тем больше наделаешь ошибок. За хорошее, весьма обстоятельное, но длинное сочинение можно получить двойку. «Правилу следуй упорно, чтоб словам было тесно, а мыслям просторно» (Некрасов).

11. Написав сочинение, перечитай его дважды: сперва, чтобы исправить все погрешности стиля и грамматики, а потом прочти по складам, чтобы не было ошибок из-за рассеянности (пропущены буквы или, наоборот, натыканы лишние и проч.).

«Дневники» – воспоминания Я. Д. Гродзенского о периоде конца 1934 и начала 1935 годов, когда он оказался безработным и ожидал ареста. «Дневники» сочинялись с 25 мая 1963 года по 28 февраля 1964 года и велись от имени некоего Василия Мефодьевича. Яков Гродзенский дал вымышленному автору дневников имя лучшего друга по Воркутлагу. Всего четыре ученические тетради. Если в первой тетради почерк четкий, уверенный, то в последующих – нервный. Видимо, автор заново переживал события 30-летней (тогда, в 1963-м) давности. В одной из записных книжек отца есть фраза: «Автобиография кировца? Нет, исповедь советского человека».

Исповедь «кировца»

20 декабря 1934 года

Мне стыдно. Я не мальчик, не юнец, не сентиментальная девица, не кисейная барышня, не копающийся в себе интеллигентик. Мне 28 лет. Разумеется, я – мужчина, марксист-ленинец, материалист-диалектик. Несколько лет преподаю (и, как мне говорят, очень неплохо) политэкономию и диамат.

Одним словом, я, думается мне, трезвый и опытный в жизни человек. И, конечно же, совестно мне заводить личный дневник. Я испытываю чувство неловкости даже перед самим собой. Но как быть?

В последние дни нежданно-негаданно обрушились события, о которых нельзя не думать. Не буду же я разглагольствовать о них или шептаться с друзьями по углам.

Утром 2 декабря, как всегда, я пришел в техникум раньше обычного. Для меня начинался хороший день – утренние часы, легкая и интересная тема, значит, все пойдет гладко, считал я. У ребят не будут сонные и усталые лица, посыпятся вопросы и завяжется спор. В каждой группе есть несколько спорщиков, норовящих ниспровергнуть все философские основы. Но спорщики мне не мешают, они вроде дрожжей вызывают брожение, а я как пекарь формую из теста то, что нужно.

Спорщики быстро успокаиваются. У них – пыл и задор. У меня – твердое знание марксизма и непоколебимая уверенность в его гранитной прочности и неопровержимости.

Звонок на урок, и я с удовольствием направляюсь в свою аудиторию.

– Василий Мефодьевич, Василий Мефодьевич, – несколько раз окликнул меня наш завуч. – Слыхал? Читал? Вчера в Ленинграде убили Кирова.

Тревожные слова оглушили меня, словно лишенные смысла, подобно пустым звуком, не доходили до сознания. Прошло несколько трудных мгновений. Кровь отхлынула от сердца и прорвалась к лицу. Стало жарко. Я ощутил испарину на лице.

Мне не доводилось лично видеть или слышать Кирова. Завуч смотрел на меня испытующе и напряженно.

Все последующие дни я жил только мыслями об убийстве. Мозг сверлили вопросы: кто убийца? Что скрывается за всей трагедией? В чем политический смысл преступления?

Через несколько дней многое прояснилось. 17 декабря состоялось собрание ленинградского партактива, на котором было сказано – убийство совершили зиновьевцы. Не могу понять, что могло толкнуть их на это злодейство. И Зиновьев, и Каменев, и Троцкий, и все их последователи считают себя марксистами. Пусть они растрясли свой марксизм, и от него мало что выжило. Но ведь самое элементарное – отрицание индивидуального террора – они должны были сохранить. Ничего не понимаю.

Конечно, зиновьевцы прочнее всего, если можно говорить вообще о какой бы то ни было их прочности, осели в Ленинграде, а Киров яростно боролся с троцкистами и зиновьевцами. Говорят – мужественный был человек. Трибун-оратор. В нем сконцентрированы мужество и энергия, твердость и целеустремленность. Ленинградцы любили его.

Он, кажется, лучший оратор партии: ни Сталин, ни Каганович, ни Молотов, ни Жданов не могут сравниваться с ним. Не дай бог, если кто-нибудь прочтет это. Плохо мне будет тогда.

Ни черта не понимаю. Убийством Кирова зиновьевцы только ожесточат всех против себя. В последнее время они ужились в партии. Теперь на них обрушится кара. Впрочем, уже началось. 7 декабря в «Правде» я прочел, что накануне похорон Кирова «расстреляно несколько десятков террористов». А позавчера в Киеве вынесли приговор еще 28 террористам.

Неужели зиновьевцы одурели и не понимают, что приближают свой физический конец – морально и политически они уже давно похоронены.

А быть может, все не так, как пишут в газетах?

Как нехорошо, что становлюсь недоверчивым и подозрительным.

31 декабря 1934 года

Вот и закончился год. Через несколько часов отправляюсь встречать 1935-й год. Год был хорошим. Наверняка это был лучший год в жизни моей и моих сверстников. То война, сперва империалистическая, потом гражданская, то голодовка, то восстановление, то учеба на стипендии.

Поневоле вспоминаю годы после гражданской войны (о гражданской войне говорить не приходится). Мы, ребята, жили в привилегированном положении. В нашем детском доме «Возрождение» беспокоились о нас добрые учителя.

Хоть после завтрака нетерпеливо ждали обеда, а пообедав, считали минуты до ужина, но не голодали. Кончали школу, путались в биноме Ньютона, в химических реакциях, в единицах электричества, не очень-то чтили Жуковского и Карамзина и даже Пушкина. Но «Азбуку коммунизма», «Политграмоту» Коваленко^1 знали назубок, считали себя коммунистами, образованными марксистами, смело и уверенно бросались в бой против тех, кто выражал сомнение в коммунизме и мировой революции. Нам было все ясно. Никаких сомнений, никаких тревог за будущее.

Потом – студенческие годы. Стипендии хватало на неделю, от силы – на две. И только последние два-три года были по-настоящему хорошими. И не только для меня. Для всех. Никто не скажет, что в этом году было хуже, чем раньше. Даже у ворчливого старика, восхваляющего прошлое, не повернется на это язык. Все нужное можно купить в магазинах, а не поглядывать с обывательской завистью на недоступные торгсины, еще недавно существовавшие.

Москва обновляется, полным ходом строится метрополитен. Говорят, что в наступающем году начнем разъезжать по подземной дороге. Тетя Катя, моя старушка-соседка, божится, клянется: «Ни в жисть не спущусь в метро – что мне, свет божий надоел, что ли?» Какой-то интеллигент в пенсне поддакивает: «Вы правы, голубушка; начнутся аварии, катастрофы, жертвы. Мы не доросли до четкости и дисциплинированности Запада».

Меня не только смешат, но и раздражают эти брюзжания. Будут и аварии, и катастрофы. Пройдет время, и все наладится. Конечно, не струшу и буду ездить в поездах метро. Я, конечно, отвлекаюсь. Год был хорошим, и только выстрел первого декабря сильно подпортил и настроение, и ситуацию.

Пройдет возбуждение, конечно; виноватых накажут, может быть, кого-то и расстреляют, и жизнь пойдет еще лучше. Отправлюсь встречать Новый год. Уверен: все пойдет к лучшему и хорошо. Для пессимизма нет места. И да здравствует год тридцать пятый!

10 января 1935 года

Наш завуч старый большевик. В партию вступил еще в гражданскую войну. Его часто выбирают секретарем партийной ячейки. Вчера утром при встрече в учительской, мне показалось, он ждал моего появления, он как-то многозначительно посмотрел на меня и, несколько помявшись, шепнул:

– Зайди ко мне в кабинет после уроков.

Я преподаю без малого четыре года. Кроме как о расписании, с завучем говорить мне не приходилось. О чем бы ему беседовать со мной, да еще отдельно в кабинете? Наверное, будет ломать расписание и начнет доказывать, что иметь «окна» очень удобно. Чем, дескать, плохо посидеть часик-другой в учительской. Необязательно, мол, все четыре часа занятий проводить сразу. Я твердо решил – на уступки не пойду. «Окна» только растягивают рабочий день.

Завуч уже ждал меня, стоя у дверей кабинета. С необычной для него вежливостью он усадил меня в кресло и, вроде бы не зная, с чего начать, долго откашливался, хотя кашлять ему явно не хотелось, переминался с ноги на ногу, как годовалый младенец, боясь сделать шаг вперед. Наконец, затянувшаяся психологическая прелюдия закончилась, и завуч, словно готовясь к нокаутирующему удару, выпалил:

– Напомни-ка, что у тебя было в 1927 году.

Я успокоился – лишь бы не «окна» в моем расписании. А рассказать о 1927 годе не трудно. Не буду скрывать от себя, я люблю уходить в воспоминания – приятно, словно погружаешься в теплую воду. Прошлое всегда кажется светлее, чем было в действительности, и я с улыбкой начал рассказ о том, как в 1927 году среди комсомольцев университета появились троцкисты.

Завуч любил партработу, с головой уходил в нее, да и одет он не как педагог, а по моде партработника: сапоги – утиный нос, низкий каблук, короткое голенище гармошкой; цвета хаки галифе и гимнастерка с накладными карманами, перепоясанная широким офицерским ремнем, не по-военному свисающим на животе.

Больше семи лет минуло с тех пор. Коммунистическая аудитория первого университета шумела в те дни, как разбушевавшийся базар. Иногда, правда, это было реже, устанавливалась тишина, словно в склепе. Среди нас, тогдашних комсомольцев, троцкистов было мало, но они были шумны, речисты, задиристы. Среди них попадались хорошие ораторы, полные энергии и задора двадцатилетних.

Высокий и стильный Мильман звонким голосом, тормошившим даже задние ряды балкона, легко и свободно обращался с Марксом, будто со старым другом, с которым еще вчера вел беседу. Маркс нигде и никогда не писал и не говорил о победе социализма в одной стране. Победа возможна только в планетарном масштабе.

Интеллигентно-сдержанный студент-историк Введенский, вроде руководителя семинарских занятий, ставил вопросы – и тут же отвечал на них:

– Как понимать слова Ленина о победе социализма в одной стране? Ленина надо понимать в том смысле, что побеждают идеи социализма, а еще не социализм.

Срываясь с докторального тона, он выкрикивал и резко тыкал указательным пальцем в сторону председателя собрания. В задних рядах зашумели, кто-то повскакал со своих мест, кто-то размахивал кулаками. Похоже было, что вот-вот затеется потасовка.

Председатель размахивал колокольчиком, держа его высоко над головой. Не помогло. Тогда, приложив руку к губам и задрав голову, будто трубя в фанфару, он выкрикивал:

– То-ва-ри-щи, не устраивайте здесь буржуазного пар-ла-мен-ту.

Неожиданно из другого конца зала в тон председателю, как бы завершая его речь, раздалось громкое – гав, гав, гав.

Опешившее собрание замолкло, стараясь понять, откуда в университетской аудитории лай, а через несколько мгновений всеобщий хохот ураганом сотрясал стены, потолок, воздух…

– Товарищи комсомольцы, – призывал председатель, быстрее других пришедший в себя, – ставлю на голосование тезисы ЦК партии…

– А наши контртезисы? – резко крикнул кто-то из троцкистского меньшинства.

– Дойдет очередь и до вас, – ответил председатель.

Проголосовали.

Лес рук поднялся за тезисы цека, десятка два – три – против. Но были и те, кто не успел еще разобраться во всем, хотел подумать, оставлять в резерве время для размышлений, – воздержавшиеся.

Завуч довольно грубо оборвал мой затянувшийся монолог:

– Хватит разводить турусы, ты скажи прямо, с кем ты был тогда.

Меня удивила эта неожиданная резкость. Быть может, я действительно говорил много, зря уходил в воспоминания? И ни к чему было заводить разговор. Завучу все давно известно обо мне. На одном собрании я воздержался, а через неделю и позднее всегда голосовал за генеральную линию партии.

– Вот что, Доброделов (впервые за все годы завуч обратился ко мне по фамилии, а не по имени и отчеству), с тобой еще у нас будет разговор.

– Разговор так разговор, – сказал я, стараясь быть спокойным.

Вышел я из кабинета в недоумении. Что могло означать все это?

Вспоминать о пустяках, мне кажется, это смешно.

20 января 1935 года

У меня хорошо проходят занятия. Люблю преподавательскую работу. Трудновато, конечно, говорить о диалектике. Не так-то просто понять конечное и бесконечное, прерывное и непрерывное, единство противоположностей. Но есть много вполне понятных и доступных для всякого тем. Взять хотя бы две линии в философии – материализм и идеализм. История их борьбы интересна, как роман.

Я знаю: ребята любят мои занятия, хотя некоторые и пошучивают, называя истмат законом божиим, болтологией. Говорят – педагогический труд изнурителен, нервен и прочее. Может быть, это и верно для тех, кто занимается с малышами. А у меня моложе семнадцатилетних нет. Я с удовольствием начинаю свои занятия, а к концу дня чувствую себя усталым, но довольным и удовлетворенным.

21 января 1935 года

День смерти Ленина. Я прочел лекцию о ленинском этапе в философии. После занятий состоялось открытое партийное собрание. С докладом выступал завуч. Ничего нового. Только в конце сказал о бдительности и борьбе с троцкистско-зиновьевским охвостьем.

Так и не могу понять, зачем им надобно было убивать Кирова. Все знают, как любили его ленинградцы. В стране и партии велик его авторитет.

А может быть, его убили и не троцкисты, а кто-либо другой?

Страшно признаться в своих сомнениях. Однако же сообщалось в газетах еще 30 декабря о «подпольном ленинградском центре» и расстреле 14-ти человек. Ничего не понимаю…

27 января 1935 года

Завуч говорил со мной сегодня:

– Разговариваю с тобой, Доброделов (последнее время он называл меня только по фамилии), и как завуч, и как секретарь партбюро. Троцкистам не место на идеологическом фронте. Тем более в философии. Подавай заявление об уходе по собственному желанию.

Гром среди ясного неба. Не ожидал я такого поворота.

– Но при чем тут я? Я же не троцкист. Я только воздержался на одном собрании и никогда не голосовал за троцкистов.

– Вы, троцкисты, маскируетесь. С вами нужно быть бдительными.

– Но я не троцкист.

– Не троцкист? А почему воздержался в двадцать седьмом году? Колебался?

– Нет, нет! Я даже и не колебался, а воздержался при голосовании, чтобы немного поразмыслить, прочнее утвердиться в своей вере партии, ее генеральной линии.

Завуч смотрел на меня холодно. Его глаза стали безжизненно стеклянными.

Мне стало понятно: продолжать диалог бесполезно. Заявления об увольнении по собственному желанию я не написал и вышел не попрощавшись.

Завуч всегда действует строго по директиве. Но сегодня он отступил от своей нормы и проявил инициативу. Ему, наверное, хочется показать перед райкомом, что и он борется с троцкистами, а троцкистов у нас в техникуме не нашлось. И решил отыграться на мне.

Меня могут уволить и без моего заявления. Я немного понервничал. Зря. Все обойдется. Напишу в райком. Не сомневаюсь: завуча одернут.

Я должен продолжать работу. Начну готовиться к новой теме – «классы и классовая борьба». Пересмотрел 5–6 учебников по диамату и истмату для вузов и техникумов. Не удовлетворяют они меня – написано сухо, оторвано от жизни. Приведу примеры из нашей действительности. Так будет живее и интереснее.

28 января 1935 года

До начала занятий оставалось не менее пятнадцати минут, и я не спеша направился к учительской. В коридоре мне встретилась группа учеников. Они почтительно расступились, уступая дорогу, и нестройными возгласами приветствовали меня:

– Здравствуйте, Василий Мефодьевич! Василию Мефодьевичу почет!

Мне почудились фамильярные нотки. Нет строгости у меня. А нужна ли она? Ребята ведут себя со мной на равных. В учительской на длинном столе, покрытым зеленым сукном, лежали классные журналы, я начал было отыскивать нужный мне, но взгляд упал на лист бумаги, на котором чертежным шрифтом было написано: «Товарищ Доброделов, вам надлежит явиться в учебную часть», чуть ниже – «немедленно». Что за спешка? Проведу урок, потом уж зайду, подумал я и направился к своей аудитории, но ко мне подбежал подвижной староста класса Веселов и протянул руку к классному журналу, тревожно произнося:

– А ваши занятия временно отменили… не знаю даже почему… Вместо вас будет черчение… скучища, – протянул Веселов, делая ударение на «и». Пришлось пойти к завучу.

В кабинете против обыкновения было тихо и кроме завуча – никого. Он сидел за письменным столом, подпирая кулаками виски, сосредоточенно смотрел в разложенный перед ним скоросшиватель.

Мы оба молчали. Я нарочито громко откашлялся, переминаясь с ноги на ногу. Завуч не менял позы. Я начинал нервничать и охрипшим от волнения голосом сказал:

– Здравствуй, – поняв, что надо переходить на официальный тон, повторил: – Здравствуйте.

Завуч продолжал сидеть как истукан. Тогда я решил идти напролом, без всяких околичностей, напрямик:

– Зачем вызвал? Почему отменил мои занятия по диамату?

Завуч поднял голову и, глядя не на меня, а куда-то вдаль, через мое плечо, вполне официально, голосом, словно доносившимся из загробного царства, заявил:

– Вы уволены.

– Почему, за что, на каком основании? – захлебываясь от возмущения, произносил я.

Завуч молчал.

– Хочу знать причину моего увольнения, – настаивал я.

– С райкомом согласовано. «Мы должны быть бдительными и не доверим троцкистам марксистско-ленинское воспитание молодежи», – последние слова завуч произнес на выдохе.

– Но я же не троцкист. Не приклеивайте мне ярлыка.

Завуч вновь подпер кулаками виски и уставился в раскрытый скоросшиватель, давая понять, что говорить больше не о чем.

Я вышел из кабинета. В коридоре стоял шум. Веселов, смеясь и размахивая руками, будто угрожая кому-то, спорил с невысоким парнишкой, а он, увидев меня, сорвавшись с места и преградив мне путь, возбужденно спросил:

– А как на практике доказать, что параллельные прямые пересекаются в бесконечном пространстве – ведь они…

Он, видимо, хотел продолжить вопрос, но я прервал:

– Сейчас не время. На занятиях разберемся.

Домой пришел умученный и разбитый. Словно меня колотили.

29 января 1935 года

Ночь была тревожной, не спалось. Даже не знаю, отчего. Беспокоиться мне нечего. Уверен, что меня восстановят на работе. Это наш завуч перестарался. Службист. Он хочет показать свою бдительность, а отыграться у нас в техникуме не на ком. Вот и нацелился на меня. Я недавно услышал, а быть может, прочел в газете: такого же, вроде нашего завуча, назвали перестраховщиком. Именно – перестраховщик. Раньше, по-моему, не употреблялось это меткое словцо.

Обжалую несправедливые действия перестраховщика. Дойду до ЦК партии и до самого товарища Сталина, если потребуется. За такую перестраховку, за безобразное отношение к человеку завучу могут и выговор залепить. Но я уж слишком далеко зашел в своих размышлениях. Главное – райком восстановит меня на работе.

30 января 1935 года

Решил зайти в техникум. Подгадал так, чтобы не очутиться там в перемену. Педагоги начали бы задавать мне недоуменные вопросы, но самое неприятное – это встреча с ребятами. Представляю, они окружат меня и толпой потянутся за мной. Они любят меня и мои занятия. Это не совсем скромное признание. Но ведь я никому, даже Жене^2 об этом не говорил. А разве наедине с самим собой нельзя подумать о том, что верно. Начнут расспрашивать – отчего да почему. Конечно, скажут: «Ой, как плохо, что вас не будет…» и прочее. Нехорошо!

Я поднялся на второй этаж ровно через пять минут после звонка на урок. В коридоре было тихо и пусто. Стараясь ни с кем не столкнуться, я направился к доске приказов. На клочке бумаги напечатано: «Преподавателя диамата Доброделова В. М. отстранить от работы с сего числа». Удивительный приказ. Ни причины увольнения, никаких мотивов. Тем лучше для меня, как пришел, я быстро спустился вниз и довольный тем, что никто меня не заметил, направился домой.

Женя дома рассказала, что несколько дней назад у них арестовали врача. Говорит, был хороший человек, скромный и деятельный.

– Это ничего не значит, – возразил я, – при всех своих положительных качествах он мог быть антисоветчиком, и тайным агитатором, и вообще кем угодно. Зря не посадят!

Говоря это, я почувствовал что-то неприятное. При этом, будучи не в силах отделаться от волнующих меня мыслей, подумал, а приказ, конечно, завуч написал глупо. После обеда направился в райком.

В приемной секретаря райкома было пусто. Видно, партийные чиновники задерживались с обеда. Испытывая легкую досаду, я уже собирался выйти, но тут появился человек в сапогах с утиным носом, в защитной гимнастерке и галифе. Смотрел он уверенно и твердо.

Решив, что это и есть секретарь, я обратился к нему с жалобой. Он прервал меня. Оказывается, это не его вопрос, а мне следует обратиться к инструктору Артюхову завтра, т. к. сегодня пленум райкома и инструкторам не до этого. Ну что ж, завтра так завтра.

31 января 1935 года

Был у Артюхова, рассказал ему все, как было. Он внимательно выслушал меня, попросил написать заявление и зайти завтра. Ну что ж, завтра так завтра. В конце концов, я твердо уверен, что в техникуме меня некем сейчас заменить. Одно беспокоит, дни уходят, а потом, когда возвращусь, придется комкать всю программу.

1 февраля 1935 года

Еще не было и девяти утра, а я уже стоял возле кабинета Артюхова. Мне не хотелось обращаться к нему первым, и я старался попасть ему на глаза, чтобы он, увидев меня, сам завел со мной разговор.

Я не сомневаюсь: директор техникума и в первую голову завуч получат нахлобучку, а меня восстановят на работе. Не очень-то им удобно будет передо мной. Право же, хорошее словцо, пущенное в оборот: «перестраховщик». А от чего перестраховывается завуч, не пойму.

Тем временем Артюхов несколько раз проходил мимо, мне казалось, что он делает вид, будто не замечает меня. А может быть, и впрямь он не замечал, и мне только казалось это. Я, кажется, становлюсь мнительным и подозрительным. Однако Артюхов так и не подошел. Пришлось мне самому обратиться к нему.

Он зажмурил глаза, наморщил лоб, будто вспоминая обо мне. А ведь я был у него только вчера. Не мог же он забыть. Вдруг он произнес командным тоном:

– Зайди послезавтра, – и, желая показать, что говорить не о чем, быстро удалился походкой, как будто ему приспичило в туалет.

Конечно, дело мое – для них мелочь. Ну что ж, доживу до послезавтра.

3 февраля 1935 года

Я не работаю уже целую неделю. С утра собрался было к Артюхову, но сообразил, что сегодня воскресенье. Артюхов, вероятно, ошибся, назначив мне на выходной. Зайду завтра. Или лучше послезавтра: понедельник – тяжелый день.

5 февраля 1935 года

Еще чего не хватало. Я, кажется, становлюсь не только мнительным, но и суеверным. Не хотелось терять в тревожном безделье день, а вчера не пошел в райком – понедельник! Вот так материалист, вот так диалектик и атеист! Но сегодня с утра без четверти девять я маячил там в коридоре.

В начале десятого на горизонте показался сам Артюхов. Он не спеша, вразвалочку прошел с десяток шагов, но, издалека заметив меня ускорил шаг, заторопился. Я поклонился ему, ожидая приглашения в кабинет. Но он быстро пробежал к себе и как-то неопределенно мотнул головой. Не поймешь, то ли это было приветствие, то ли знак, дескать, уходи, надоел ты мне.

Я продолжал стоять в коридоре. Все надеялся, вот-вот откроется дверь, и Артюхов кликнет меня. Он же знает, что я жду.

К нему вбежала девица, постриженная под мальчика, в зеленой юнгштурмовке^3, подпоясанной офицерским ремнем. На груди значок с тремя буквами – КИМ^4. Она долго не выходила, а когда я, расхаживая по коридору, поравнялся с дверью, то услышал хохот, рвавшийся наружу сквозь обитую дверь. Весело им. Наверное, ржут над анекдотом, а я тут околачивайся без дела.

Прошло не менее 15 минут. В кабинет к Артюхову уверенным шагом прошел молодой парень в желтом, наверное, жеребячьем, полушубке с увесистым портфелем в руках. Меня не пропустили в верхней одежде, а на его полушубке еще и снег не оттаял. Значит, и для гардеробщиков не все равны. А уж Артюхов и вовсе делит всех по сортам.

Хохотунья выпорхнула и, беззаботно пробежав по коридору, скрылась за дальней дверью. Прошло еще некоторое время. У Грибоедова сказано: «Счастливые часов не наблюдают». Зато для несчастливых часы иногда кажутся вечностью.

Я зря заговорил о несчастливых. У меня вышла небольшая размолвка с начальством. Еще несколько дней, и мои дела наладятся, а я уже о несчастливых заговорил.

В кабинет к Артюхову входили и выходили оттуда. Ясно было, что Артюхов не позовет меня. Я осторожно постучал в дверную дерматиновую обивку и настороженно прислушался: тихо. Тогда я чуть сильнее стукнул по деревянной планке.

– Войдите, – услышал я недовольный голос.

Едва я показался в дверном проеме, все свои бумаги Артюхов быстро засунул в письменный стол. Несколько раз оглядел его из конца в конец. На столе не было ничего, кроме массивного письменного прибора, нескольких карандашей и ручек, воткнутых в щетину.

– Доброделов, – назвался я, – вы не забыли мое дело?

– Как же, как же, помним. Мы бы тебе советовали (он говорил «мы», желая показать, что высказывает мнение нескольких человек, мне незнакомых) оставить преподавательскую работу, а о диамате или еще какой другой общественной науке забыть.

– Но почему? Я окончил философский факультет московского университета, люблю преподавание, и оно идет у меня хорошо. Быть может, об этом говорить и неудобно, но я вынужден. Я великолепно учился, меня оставляли в аспирантуре, от которой я отказался.

– А о бдительности ты забыл? Еще в конце 31-го года товарищ Сталин писал о том, что троцкисты пробираются на идеологический фронт.

– Я не троцкист!

– А в 27-м году колебался?!

– Но это было почти восемь лет назад, да и колебания мои длились не дольше пары дней. Я даже не колебался, мне надо было обо всем подумать, во все вникнуть, все понять.

– Это и есть колебания. Скажи, какой мыслитель нашелся. Подумать ему надо было. Помнишь, Стэн^5 проповедовал в «Комсомольской правде» гнилую идейку о том, что все надо подвергать сомнению. Вы, троцкисты…

– Я не троцкист! – буквально закричал я. – Не называйте меня так, не наклеивайте на меня ярлыков.

– Повторяю, ты забыл о бдительности?

– Не превращайте ее в жупел. Бдительным надо быть с врагами, а я не враг.

– А может, и ты притаившийся, и тебя надо еще раскусить.

– Твоя бдительность (я сгоряча перешел на «ты») превращается во всеобщую подозрительность, в недоверие, в доносительство. Вы не верите мне. Но почему? Не потому ли, что я сын рабочего и кухарки, умерших в голодные годы, когда мне было 13 лет? Не потому ли, что я воспитывался в советском детском доме? Моими первыми учителями были старые большевики-подпольщики, приходившие к нам в детский дом для бесед. Вы великолепно знаете, что я не притаившийся и не враг, а советский человек, коммунист, но вы превратились в чиновников и как всякие чиновники выслуживаетесь перед начальством.

Я хотел сказать еще многое, но Артюхов вскочил, застучал по спинке стула и даже, кажется, начал притоптывать.

– Ты говори, да не заговаривайся! – закричал он. – Мы призовем тебя к порядку, ты ответишь за свои слова.

Я постарался взять себя в руки и, насколько хватало сил, спокойно возразил:

– Я буду жаловаться в цека. Вам будет нагоняй, не сомневайтесь. И меня восстановят на работе.

После этого я резко повернулся и направился к выходу.

– Жалуйся хоть самому товарищу Сталину, – услышал я вдогонку.

Сейчас, когда вспоминаю все это, мне, конечно, неприятно. Но не сомневаюсь, что правда возьмет верх. Однако придется подождать ответа ЦК. Недели две, а быть может, и месяц пройдет в ожидании.

Успел сегодня еще написать заявление в ЦК ВКП(б) лично на имя товарища Сталина. Не будет он заниматься моими делами. Я понимаю это. Но моими горестями и несправедливостями, обрушившимися на меня, поинтересуется какой-нибудь доверенный Иосифа Виссарионовича, действующий по его поручению и от его имени. И этого достаточно.

Вечером ко мне пришла Женя. Она попыталась было меня успокоить. Но я и без нее знаю: справедливость восторжествует, и все будет хорошо.

8 февраля 1935 года

Который день хожу без дела. Как это трудно. Заходить в техникум хочется, да и неловко как-то. Если покажешься там, подумают: цепляется за свое место, беспомощен и обижен. Нет, уж лучше пережду неделю-другую. А когда придет ответ из цека и меня восстановят на преподавании, и завуч с Артюховым получат нагоняи, я как ни в чем не бывало пройду прямо в аудиторию и продолжу свои занятия, словно ничего не произошло. Скорей бы уж наступил этот день. А пока нечего понапрасну терять время. Сегодня начал готовиться к новым темам по диамату, а главное – принялся за изучение литературы и источников по истории русской материалистической философии.

Надо больше работать – время пройдет быстрее, меньше будешь раздумывать о своих переходящих неприятностях, а там, глядишь, и цековский ответ придет.

12 февраля 1935 года

Ответа из ЦК все нет. И чудак же я, чего захотел – прошла только неделя, а мне подавай ответ. Дело мое простое и ясное, но нужно кому-то проверить мою жалобу, быть может, вызвать администрацию техникума, инструктора Артюхова. К тому же горячку никто пороть не будет. Велика ли беда, если такой человечек, как я, полмесяца ходит без работы. Да и я могу подождать, правда, скоро мои денежные запасы исчерпаются.

Я и так поджимаюсь теперь изо всех сил, а Жене ничего не говорю об этом. Она и не подозревает, как туго мне приходится.

15 февраля 1935 года

Удивительно! Ни о чем не могу думать, кроме своего сугубо личного и неудачливого дела. Совестно признаться самому себе в этом. Не работаю всего 20 дней. Жду ответа из цека 10 дней, а мне кажется, что если не годы, то, во всяком случае, месяцы тянутся мои распри.

Иногда втемяшиваются мрачные мысли, хотя знаю – status quo будет восстановлено. Сегодня отправил в ЦК вторую свою жалобу, вдогонку первой. Не мешает лишний раз напомнить о себе.

Встретил Сашку Максимова. Жили мы с ним когда-то в детском доме. Был заводила и весельчак, а теперь он показался мне понурым и словно вышибленным из нормальной колеи. Ему не было и тринадцати лет, когда умерла его мать. Отец вскоре женился на богатой вдове-кулачке, вошел в ее дом. Тут только и узнал Сашка, что такое настоящая мачеха. Добрые соседи отвезли мальчишку в детдом.

Отец и сын быстро забыли друг друга. Лет через десять с лишним узнал Сашка – отца раскулачили и выселили с его новой семьей куда-то на Север. И опять ни Сашка, ни отец не интересовались друг другом. Изредка в разговорах с товарищами вскользь упоминался отец. Инженер-коммунист Александр Максимов не раздумывал и не сожалел о раскулаченном отце.

Отец всегда был чужд и даже враждебен ему. На заводе любили откровенного и правдивого Сашку, несмотря на его прямолинейность, доходившую до резкости. Нельзя сказать, что Сашка скрывал сведения о своем отце. Он просто забыл его и не думал о нем.

Среди обиженных им нашелся один – решивший проявить бдительность – донес об отце Сашки в партком. Поведение Сашки, не сообщившего куда следует об отце, обсуждали на партсобрании. Говорили вяло, нехотя, будто отбывая повинность, но был поставлен вопрос об исключении Сашки из партии. Хотя большинство присутствовавших воздержалось, решение состоялось.

Сразу после собрания секретарь парткома наедине успокаивал: мы должны исключить тебя, чтобы не обвинили нас в гнилом либерализме, а высшие инстанции восстановят.

Но ни райком, ни Московский комитет не восстановили. Сашка написал в ЦК. Прошел месяц, потом другой. И тот же секретарь парткома посоветовал Сашке уволиться с работы по собственному желанию.

– Понимаешь, есть у нас секретная продукция и целые цеха засекреченные. Неудобно в твоем положении оставаться здесь. Восстановишься в партии, восстановишься и на производстве.

Не хотелось с завода уходить, к которому прирос. Но и оставаться было неловко. Одни смотрят с сожалением и сочувствием, другие с опаской, а некоторые даже сторонятся – так, на всякий случай. Все это неприятно. И Сашка покинул завод с твердой надеждой возвратиться.

Максимову легче, чем мне: на инженеров спрос огромный, а главное – не идеологический фронт. Но я не одинок. Такие, как я, встречаются мне. А я и не чувствую, что на миру и смерть красна. Мне не легче оттого, что где-то бродят такие же отверженные и неприкаянные.

18 февраля 1935 года

Не работаю уже больше трех недель. Не пишу и не читаю. Дневник (не знаю, для чего веду его) продолжать не хочется. Русскими материалистами не занимаюсь. Не до них. Никому они не нужны сейчас и не скоро заинтересуются ими.

В дневнике хоть душу отведу, пооткровенничаю с самим собой, а скоро, когда все восстановится, над собой же посмеюсь над своими треволнениями. А одинок ли я?

После Сашки Максимова встретил сперва Введенского, а потом Стороженко. Оба без дела. У обоих истории вроде моей. Оба написали жалобы Сталину. Введенский ходит без работы. Стороженко – инженер-механик. Пока суд да дело, устроился шофером грузовика. Инженеру и вообще имеющему твердую специальность легче, чем нам, историкам, филологам, философам, экономистам, юристам и вообще «болтологам», как иногда зовут нас незадачливые студенты, признающие только точное знание.

Для них гуманитарные науки – потолок недосягаемый. Смешно и жалко смотреть на них порой, когда они беспомощно лепечут, запутавшись в трех соснах диалектики. Но смеяться, кажется, будут они над нами. Ну куда я денусь со своим диаматом?

Вижу, что хватаю через край и впадаю в пессимизм.

И куда пойдешь? Всюду отнесутся подозрительно. Стороженку расспрашивали – что, как, почему – инженер в шоферы? Не хотели брать. Завгар и секретарь парторганизации посовещались, потом звонили в райком и порешили: можно временно доверить перевозку грузов с лесобазы до строительства колхозного рынка. На днях и мне придется искать работы ради хлеба насущного.

А быть может, раньше будет получен ответ, и меня восстановят на работе. Потерплю еще недолго.

20 февраля 1935 года

Писать не могу. Не могу читать. А ведь больше и делать мне нечего. Смешно. В газетах и на улицах объявления – нужны работники. Особенно квалифицированные, преподаватели истмата – нарасхват. Я – безработный. Обидно это и противоестественно – одинокий безработный в годы пятилеток. Впрочем, я не совсем одинок. Максимов, Введенский, Стороженко очутились в моем положении. Мне от этого не легче. Смерть и на миру не красна. Она всегда черна. А уж таким безработным, как я, лучше оставаться в полном одиночестве и не иметь товарищей по несчастию, они, к сожалению, появляются. Меня не тревожит страх за свою судьбу, но удивляет странность положения. Не могу я его понять.

Мое вынужденное безделье может стать затяжным. Думай или не думай, все равно пока ничего не поймешь. Не думать не могу. Не хочется оставаться наедине с самим собой. Очень много брожу по шумным московским улицам. На фасаде детского театра появилась трогательная картина: доверчивые руки ребенка крепко обхватили шею нежно улыбающегося Сталина.

А знает ли он о таких, как я, Максимов, Введенский, Стороженко? Наверное, нет. Уволили с работы, не дали даже толкового объяснения. Да и какое объяснение может быть. Беззаконие перестраховщиков.

И из ЦК долго не отвечают. Быть может, все не так просто, как кажется. Говорят, что застрелился Ломинадзе^6, крупный был партийный работник. Зря только он не написал Сталину о несправедливостях, творимых с теми, кто однажды колебнулся или ошибся восемь – десять лет назад. К его словам прислушались бы.

Встретил старого знакомого, Николая Ивановича Рыжова, кадрового рабочего, старого партийца. Мы с ним знакомы давно. Помню, с каким вниманием и, кажется, интересом он слушал мои лекции по философии в вечернем техникуме.

Мне показалось, что смотрит он на меня настороженно, с испугом и некоторым сожалением, но сочувственно. Он пригласил меня зайти к нему на работу. Мы поднялись на третий этаж, прошли длинным коридором и остановились у дверей. На бархатно-черном стекле золотыми буквами написано: «Заместитель управляющего резинтрестом Рыжов Н. И.»

– Ты не беспокойся, все уладится, – неуверенно сказал он. – Работать тебе, конечно, надо. Нашей экспериментальной станции требуется экономист. Справишься. Я дам тебе направление для переговоров к ее начальнику Ратанову. Только не говори, что мы знакомы с тобой. Оправдываясь, добавил:

– Всякое может быть. Ну их, к лешему.

Несколько минут помолчали. Я понял, что надо уходить. Когда я открыл дверь, Рыжов, понизив голос, сказал:

– По телефону расскажешь о переговорах с Ратановым.

Возвращался с легким чувством. Намечалась работа, а с ней ожидать ответа из ЦК легче. Жизнь сразу посветлела. Сумрачные коридоры показались мне повеселевшими, а чуждые люди, сновавшие туда и сюда, стали симпатичными.

21 февраля 1935 года

Встал пораньше, чтобы к восьми утра быть на экспериментальной станции. Опоздаешь на несколько минут, начальник уйдет. Жди и лови его потом весь день. С лязгом и звоном промчал меня трамвай по узкой Мясницкой, через просторную Лубянскую площадь, Воздвиженку и шумный Арбат.

Я подошел к пятиэтажному «небоскребу», прошел во двор. Нужной вывески нет. Еще рано и спросить некого. Наконец, появилась старушка с пустым бидоном в руке.

– Вы кого ищете, молодой человек? – участливо обратилась она ко мне.

Я сказал.

– Почитай, третий десяток живу здесь, а никакой такой станции и слыхом не слыхивала. Пройди, голубчик, на задний двор. Там надысь какие-то мужики резиновые колеса укладывали. Спроси-ка их, может, они про ту станцию знают.

Высокий парень подкатывал баллоны к полуразвалившемуся одноэтажному каменному дому. Когда-то здесь была, наверное, барская конюшня.

– Она самая и есть станция, – оглядывая резиновый штабель, сказал парень.

В помещении, притоптывая ногами, обутыми в резиновые боты, возилась с бумагами секретарша возле своего «Ундервуда». Она указала мне на единственную дверь, ведущую в соседнюю комнату. Я постучал. Ответа не последовало. Постучал еще раз.

– Входите, чего там еще.

– Товарищ Ратанов, я к Вам от Рыжова.

Прочел записку. Посмотрел на меня. Еще раз глянул в записку и еще раз на меня.

– Что это вы с университетским, да еще философским образованием и к нам в экономисты? Окладик у нас маленький – 200 рублей хоть и значится, – экономист, а работа простая, канцелярская. Тут любая девчонка с семилеткой справится. Не подойдет вам такая работа.

– Но я согласен, и я сам знаю, что подойдет, а что нет.

– Совестно держать вас на такой должности.

– Вы напрасно беспокоитесь. Пусть будет совестно мне, а не вам. Все, что нужно, сделаю точно и аккуратно.

– Так-то оно так, – пальцами столкнул фуражку с затылка на нос, закрыв глаза. – У нас от каждого по способностям, а вы способны на большее. Гораздо большее.

– И способности пусть не беспокоят вас.

Диалог начал надоедать нам обоим.

– Я поговорю с трестом, а там дадут вам ответ, – заключил Ратанов.

Так я ушел, не договорившись о работе. Не хочет меня принимать. Завтра подожду, а послезавтра позвоню Рыжову. Еще два дня вынужденного безделья.

23 февраля 1935 года

А на кой черт я веду дневник? Кому он нужен? Никому! Кто и когда будет его читать? Никто и никогда! Впрочем, читать его когда-нибудь буду я. Я прочту его и посмеюсь над своими кратковременными мытарствами. Скоро меня восстановят на работе. Все войдет в норму. Я по-прежнему буду с удовольствием вести занятия по философии и не спеша работать над очерками по истории русского материализма. Только бы быстрее прошли бы эти дни безработицы и ожидания.

Я заметил, что растаял круг моих друзей. И тем важнее и нужнее мне отвести душу в беседах с самим собою в этом дневнике.

Сегодня День Красной армии. Это хорошо. Авось у меня тоже все будет хорошо, думал я поутру. Но праздник для меня не получился. Звонил Рыжову. Ответ был коротким. Ратанов не хочет меня брать на работу. Я показался ему подозрительным. Он так и сказал:

– Черт его знает, что у него скрывается за поисками работы, лучше возьму кого попроще, без высших образований, так спокойнее будет.

А я и не подумал, что везде будут смотреть на меня с подозрением. Нужен будет работник, а меня не возьмут.

28 февраля 1935 года

Заканчивается февраль. Прошел месяц моего безделья. Деньги подходят к концу. Из ЦК пока еще ответа нет. Рыжов – человек хороший. Это настоящий сознательный, думающий рабочий, который не успел обюрократиться. Ответственные должности, занимаемые им, как выдвиженцем, не развратили его. Надоедать ему неудобно. А посоветоваться с ним о том, что мне делать и как дальше жить, нужно.

Хотел встретиться с ним как бы случайно. Вчера и позавчера крутился с четырех до шести часов вечера возле резинтреста. Вышагивал по улице, промерз и продрог, а Рыжов, не знаю почему, так и не выходил. Сегодня удалось-таки вроде невзначай столкнуться с ним лицом к лицу.

Разговаривал со мной он сдержанно и холоднее обычного. Не было сухого официального тона, но и дружески-задушевная беседа, как раньше, не получалась. Сказал, что очень торопится куда-то. Возможно, врет, чтобы побыстрее отвязаться от меня, а может, мне только показалось – становлюсь болезненно-мнительным.

– Таких, как ты, – сказал он, – набралось немало. Все проявляют бдительность. Кому же охота быть обвиненным в потере или в отсутствии ее? А что с вами делать, никто не знает, потому что указаний нет. Ни письменных, ни даже устных. Пиши в ЦК лично товарищу Сталину.

– Я уже писал и вдогонку послал еще заявление. А что толку? Ни ответа, ни привета. Ты вот говоришь: «Такие, как ты…» или «Что с вами делать». Не пойму, о ком говоришь и к кому меня причисляешь. Я же советский человек, ни в каких партиях не состоял и в оппозициях не горланил. А что в 27-м с голосованием застопорился на один день, чтобы подумать, так это не в счет. О чем это говорит? Только о том, что я хотел подумать перед голосованием. Ну, может, я тугодум и долго думал – целый день.

– Это теперь никого не касается, сколько думал. Один день колебался, один раз воздержался при голосовании, и этого достаточно, чтобы настороженно отнестись к тебе теперь.

– Достаточно? Для кого? Для чиновника, зарабатывающего на бдительности никому не нужной. Посоветуй, – попросил я, – что мне делать.

– Лучше всего тебе уехать на Крайний Север. А чтоб не решили, что спасаешься из Москвы и ищешь работу, напиши, что педагогика тебя не устраивает, философия не интересна и хочешь, дескать переквалифицироваться в экономисты или в бухгалтера, снабженцы, в кого придется. Сейчас пошла мода на ловлю троцкистов, а троцкистов-то и нет почти. Объявят тебя им – и все тут. Значит с философией и с преподавательством надо расставаться. Ты вперед смотри, – заключил Рыжов.

Мы попрощались. В последнюю секунду холодная рассудительность его сменилась теплым рукопожатием.

Я направился домой. Невеселые мысли роились в башке.

3 марта 1935 года

Два дня раздумывал – что же делать?

Без работы ходить тягостно. Не такой я старый, хотя мне уже 28 лет. Это, я думаю, середина жизни. К этому возрасту недюжинные люди достигают многого. Говорят – кто к тридцати годам ничего не достиг и не создал, тот уж и не достигнет и не создаст больше ничего.

Цезарь сокрушался – двадцать лет и ничего не сделано для бессмертия. Но то Цезарь! А историк Ключевский в 26 лет был профессором русской истории, и на его лекции в Богословской аудитории, теперь она называется коммунистической, попасть было невозможно.

Не нужно далеко ходить по тропам истории. Десять лет назад философское руководство состояло у нас из людей тридцатилетних. В двадцатых годах в институте красной профессуры читали Карев Николай Афанасьевич, Луппол Иван Капитонович и многие другие моложе тридцати лет. Но то люди все талантливые.

Я не Цезарь, не Ключевский, не Луппол, не Карев. Однако же меня хотели оставить при кафедре. Хотели, но не могли – еще тогда вспомнили, колебнулся я в 1927 году.

К черту самокопание! Пройдет несколько месяцев, и все наладится, меня вернут к педагогической работе. Сейчас это временная реакция на убийство Кирова. Проявляют бдительность не там, где нужно. Нападают на тех, кто ни в чем не виноват. Если даже убийство совершило, как пишут в газетах, троцкистско-зиновьевское охвостье, то ведь я и мне подобные к нему не принадлежат.

Боюсь признаться – меня гложет червь сомнения. Не верю я в эту версию.

5 марта 1935 года

Ответа из ЦК нет и нет. Прошел уже целый месяц, как отправил свое первое заявление. Денег нет и работы нет. Парадокс: нужда в людях всех специальностей огромна, а я безработный. Но что же делать?

Надо жить и что-то предпринимать. Когда трудно, то и друзей мало. Некоторые из них, правда, хотят помочь, но не могут, да и побаиваются.

– Взял бы я тебя с удовольствием к себе в механико-машиностроительный институт, нужен преподаватель, но нельзя. Что скажет райком или местная ячейка, – говорил Комаров, мой университетский товарищ.

То же говорили и другие:

– Рабочим? Нельзя! Что за рабочий с университетским дипломом?

А что, если ожидание ответа затянется еще на несколько месяцев? Написал сегодня письмо в Енисейск Красноярского края старому знакомому Енькову. Управляет он там трестом. Пишу, что в философии разочаровался и хочу переквалифицироваться в хозяйственники-экономисты. Получу ответ и, пожалуй, махну туда на несколько лет. А пока взял анкеты и всякие бумажные формы для поступления на заочные курсы шоферов.

За три месяца выпускают шоферов 3-го класса. Чем черт не шутит, может, и эта профессия понадобится.

Сегодня рассказали мне, что кое-кого отправили в ссылку. А если мое положение не изменится, Енисейск сорвется и работы не будет, то пусть тогда ссылают и меня. В ссылке уж наверняка пристроят к какому-то делу.

Возвращаюсь домой и не мила мне моя полутемная комнатушка. Меньше двух метров в ширину и меньше трех в длину. Окно выходит в каменный тупик, образованный высокой кирпичной стеной и моим домом. Не жилье, а полутемная тюремная камера. Раньше я не замечал, что здесь мрачно.

Техникум обещал дать квартиру. Пока придется оставить эти мечты. Не до квартир. Москвичи поговаривают о невиданном еще городском транспорте – метрополитене. В мае обещают пустить его в эксплуатацию. Меня и метро не радует.

6 марта 1935 года

Не хочется верить, но мне опять рассказали об аресте двоих – рабочего с «Шарикоподшипника» и плановика из треста общественного питания. Рабочего не знаю, а с плановиком Ермолаевым когда-то учился вместе. Был он тихим, скромным трудягой. Никогда бы не поверил, что такой способен на преступление – на агитацию или на участие в контрреволюционной организации. Но раз посадили, значит, очевидно, какое-то дело есть. Не посадят же человека просто так, что называется, ни с того, ни с сего.

А все-таки не представляю себе Ермолаева в роли какого бы то ни было деятеля.

А может быть, в деятельности НКВД намечаются или уже начались перегибы. У нас иногда и кое-где бывали они. Были в сельском хозяйстве, например. Сталин о них говорил открыто.

Одно дело поторопиться с коллективизацией, а совсем другое, когда своего, советского человека берут за шкирку и тащат в тюрьму.

Нехорошо, что у меня даже зародилось такое подозрение, правда, наедине с самим собой в этом дневнике.

Но и это не оправдание. Ведь в какую хорошую эпоху вступаем: совсем недавно февральский пленум цека, а потом 7-й Съезд Советов СССР решили выработать новую конституцию со всеобщим, равным и, главное, тайным голосованием.

Наверное, я все же неустойчив как марксист-ленинец. И вдруг кто-либо прочтет этот дневник с моими откровениями? Стыд и позор! Но мне теперь не оторваться от моего дневника. Теперь, когда я так одинок. Однако надо подумать, как припрятывать эти мои писания.

В 1927 году я колебался всего несколько дней, и теперь мне напомнили об этом. Представлю себе, что было бы, если бы обнаружились мои теперешние колебания.

Что же делать с дневником? Всякое может быть.

7 марта 1935 года

[На этом текст дневников обрывается. – С. Г.].

Примечания

1Коваленко П. Будущее Общество. 2-е изд., доп. [Херсон]: Молодой рабочий, 1924. 26 с. (Политграмота. Книжка за книжкой).

2 Вымышленному Василию Мефодьевичу Доброделову в «дневниках Кировца» приписывается дружба с Евгенией Чеславовной Пухальской (1907–1979), с которой в реальной жизни были близкие отношения у Я. Д. Гродзенского.

3 Юнгштурмовка – модная среди комсомольцев в СССР в конце 1920–30-х годов военизированная форма одежды. Название «юнгштурмовка» происходит от молодежного движения немецких коммунистов («Красный Юнгштурм»), носивших подобную униформу.

4 Коммунистический интернационал молодежи (КИМ) – c 1919 по 1943 год международная молодежная организация, секция Коминтерна.

5 Стэн Ян Эрнестович (1899–1937) – политический деятель, философ, специалист по диалектике, гносеологии, социальной философии. Принадлежал к так называемой «бухаринской школе». В октябре 1932 года Стэн был исключен из партии и арестован по делу «Союза марксистов-ленинцев». Второй раз арестован 3 августа 1936 года. Обвинялся в «участии в контрреволюционной право-левацкой организации и в создании боевой группы для подготовки терактов против руководителей ВКП(б) и советского правительства». Военной коллегией Верховного Суда 19 июня 1937 года приговорен к смертной казни. Расстрелян 20 июня 1937 года. Посмертно реабилитирован и восстановлен в партии в 1988 году.

6 Ломинадзе Виссарион Виссарионович (1897–1935) – советский партийный деятель. Делегат X–XVII съездов партии. Разочаровавшись в политике Сталина, в 1930 году был одним из основателей группы, которую Сталин квалифицировал как создание «право-левацкого блока«; в 1935 году под угрозой ареста пытался застрелиться, умер после операции по извлечению пули.

Когда я учился на младших курсах института, то часто, возвращаясь домой, заставал такую картину: раскрасневшийся от напряжения отец в неестественной позе, навалившись на стол, что-то пишет в записную книжку. Моему появлению в этот момент он был явно не рад, а шутливые комментарии воспринимал агрессивно. После его смерти я нашел четыре исписанные мелким почерком записные книжки. Думаю, он собирался писать воспоминания о годах, проведенных в ГУЛАГе.

Записные книжки

Записная книжка № 1

(Закончена 14 декабря 1963 года)

Пайка и паек – две большие разницы. Смысл слов на воле и здесь.

* * *

Курва позорная.

* * *

Дадут во что кладут.

* * *

Жив будешь, но баб не захочешь.

* * *

Безвыразительное лицо (Толстой. «Божеское и человеческое», изд. 53 г., т. XIV, стр. 205).

* * *

– Будет время – помянут нас.

– Нет, не будет. Впереди 37-й год.

* * *

На всю катушку, десятку разматывать.

* * *

Консерватизм в социологии – то же, что наследственность в биологии. Поворачивается и так, и этак.

* * *

Зашухереть^1.

* * *

Влияние языка – урок, на котором заговорили и академики, и наоборот.

* * *

Добрый путь, да к нам больше не будь (Даль).

* * *

Кто покурит, а кто и поплюет. Покуришь с прокурором и следователем на воле.

* * *

Прилипчиво ставил вопросы.

* * *

Палевое солнце.

* * *

Обратно ест.

* * *

Непрожитая жизнь. Старость – начало жизни.

* * *

В 38 г. – «нас нельзя выпускать. Освобождение будет воскрешением из мертвых».

* * *

Сам с собой на вы разговаривает.

* * *

Орут песни.

* * *

Дерьмо в сметане.

* * *

Все начальниками стали, и на хрен послать некого.

* * *

Барак – лежачий небоскреб.

* * *

Талант есть труд: нет! Труд есть потребность таланта.

* * *

– Вот так хрен, – сказала Красная шапочка.

* * *

Орден дадут и взад заберут.

* * *

У Ленина о мечте есть. Есть да не по нашу честь. Искру мечтания заливал ледяной водой своего неверия.

* * *

Борьба «классов» среди з/к.

* * *

Колхозную корову б… обозвал.

* * *

Выражение лица его преображалось молниеносно: надменно-злобное в сторону зэка и обворожительно-приветливое для гр-на начальника. Словно щеки и мускулы дергали за ниточки.

* * *

С ним (пальцем к небу) не спорь: ты ему цитату, а он тебе – ссылку.

* * *

Огреб довесок. Было три, дали пять. Отсидел восемь, выпустили досрочно.

* * *

Описание пайки. Щепкой приколот довесок. С довеском лучше, чем без. А горбушка больше, чем середка.

* * *

Начали шерудить^2.

* * *

Секрет писем – моча.

* * *

Густо подмешан рецидив.

* * *

Психология стукачества.

* * *

Кавказец: «Здравствуй, пожалуйста».

* * *

Ночью лес поглощал нас, мы становились его частицей, одной из его тайн. Утром он раскрывался перед нами, и мы превращались в его хозяев, становились властителями его.

* * *

Спокойный и пестрый лес ночью темнел и наполнялся мириадами шумов. Беспокойство и тревога вселялись в него. Шелест превращался в шум, шорохи – в шумное движение кого-то и чего-то.

* * *

Не хочу быть захороненным в вечной мерзлоте, тело сохраняется долго и душа…

* * *

18. XII.1934 г. Расстрельные приговоры террористам в Киеве – 28 человек.

30. XII.1934 г. Ленинградский центр. Расстрел 14 чел.

* * *

Провел по бараку – смотри ряшка – в три дня не обдрищешь.

* * *

Мальчишка шестнадцатилетний пел частушки:

Самолет летит —

Крылья бумажные,

Убили Кирова —

Дела неважные.

* * *

Хмурая музыка.

* * *

Людей дрессировали, как скот.

* * *

Стрелок нашпигован бдительностью.

* * *

Протянув вперед правую руку и вытянув большой палец, будто держа направление на него, он левой рукой тянул за рукав. Тот уныло тянулся вперед, шаркая ногами, не выказывая ни смущения, ни неудобства. Да никто и не обращал на него внимания. Большинство, укутавшись в бушлаты, телогрейки, а у кого были, – в одеяла, купались в сладких мечтах.

Одни заходили далеко: им мерещилась свобода, привычные стены и сладость спокойной жизни, которую не оценили в свое время, не задумываясь о ней.

Другие, которые поскромнее, не парили в высях и не шли дальше желудочных мечтаний о горбушке от вольного, да о «премблюде» – ржаной булочке с селедкой, полагавшейся тем, кто выполнял норму выработки.

Разве один-другой, уставившись отсутствующим взглядом, подсчитывали в который раз сроки, хотя многим оставалось начать да кончить.

* * *

Китай – это от нас направо. Монголия, та чуть левее. А Гваделупа? – съязвил … это как, левее или правее?

* * *

У реабилитированного, отсидевшего три срока заключения при Сталине, в докладе сорвалось – партия Ленина – Сталина.

Вот это выучка!

* * *

Уголовное зверье становится человечным с детьми. Девочка лет 12-ти и мальчик-дошкольник, плачущие, голодные на берегу Печоры. Их берут с собой, кормят, успокаивают.

* * *

Уголовник, погоревший по 58-й статье, доверительно делится со мной в ссылке:

– Мы с тобой воркутяне, а это все – мусор.

Я чуть было не почувствовал себя столбовым дворянином.

* * *

Тенор Печковский^3 взбунтовался:

– Полковников много, а теноров – два: я да Козловский.

* * *

Труд с улыбкой и без улыбки.

* * *

Киргиз в тюрьме, ночью среди храпа, стонов и бессонницы, стоя на коленях, бьет поклоны, молитвенно сложив ладони. Он плохо говорит по-русски и всех одаряет своей доброй и умиротворяющей улыбкой. Лежит он у дверей, рядом с вонючей парашей.

* * *

Федька Ларионов о «Жорке-Москве» восхищенно:

– Мужик башковитый. От вокзала до адмиралтейства проедет разок в трамвае, глядишь, бумажник в кармане появился.

* * *

– Выпустили Сашу Черного^4.

– А сколько он отсидел? – спрашивает реабилитированный.

* * *

Ленинградка Максимова, «чистая» вольная, увидев лагеря, воскликнула:

– Нет, это не государство! Это не наше государство.

* * *

Бригадир «Москва» артисту балета:

– Попляши на карачках, на третьем пласту в забое.

* * *

Письма с того света.

На этапной барже, среди отпетых рецидивистов и умученных следствиями, простыми «политиками» по 58-й, подрались двое. Педагог с бледно-желтым лицом, неизвестно как сохранившимися длинными волосами попа и журналист в интеллигентном пенсне. По-бабьи, совсем не по-мужски, они колошматили друг друга, неумело поднимая кулаки высоко над головой. Нам было неприятно и тоскливо видеть, как опускаются некоторые из братии нашей. Но уркаганы ликовали и наслаждались зрелищем:

– Вот ето да, вот ето бобры, не подгадь, очкастый.

* * *

Составление меню – начало голодного психоза.

* * *

На допросе следователь требует:

– Ну, будем признаваться?

Арестант сидя рассматривает карту Европы: красный буйвол уперся рогами в малюсенькую Европу. Ну чего бояться, думал бы, зачем сажают, терзают.

* * *

Брехливая натура.

* * *

Партий и течений, как цыганских балаганов.

* * *

Девушки выходили замуж все честные, что теперь является предметом роскоши.

* * *

В деревне пшено в магазине можно достать лишь под яйца.

* * *

Книги написаны идеологически, а не для народа.

* * *

Образование нужно для правильного и мягкого выражения.

* * *

Обрезки из-под ножа всего лишь по 2 коп. фунт, мясо 3 коп., пироги с разной начинкой 5 коп.

* * *

Татуировка: что нас губит; нет в жизни счастья; помню мать родную; у одного даже – Сталин.

* * *

Картежная игра в тюрьме.

* * *

Хромовые «колеса» – мечта всех комендантов.

* * *

Лес – частица призрачного мира, неизвестно откуда спустившаяся на землю.

* * *

Героизм отчаявшегося – он жалок и страшен.

* * *

Душа выветрилась, мозг окостенел.

* * *

Лагерные бригадиры – урки^5 и фраера^6.

* * *

Фраера презирают урок и остерегаются их, урки ненавидят фраеров и точат на них зуб, старые лагерники обозлены на новеньких за то, что те долго гуляли на воле, новенькие на старых, обещающих им отбыть от звонка до звонка да еще получить довесок; сильные против слабых (из-за них не выработаешь горбушку), слабые против сильных (из-за них «накроешься»); двести человек – двадцать враждующих партий, и все это именуется – дружный коллектив участка «Парижская коммуна».

* * *

Южане: мул и негр на Воркуте, в тундре.

* * *

Интеллигентного вида вахтер. Добродушный с виду. Убивает з/к, пытавшегося вбежать в зону.

* * *

Новый этап. Что такое этап. Селедка без воды. Купе без места. Пересылка. Доходяги. «Одни наркомы и профессора». Какой толк от них. На этапе возмущались ими – котелок ни хрена не варит. Заманивали фраеров к шпане.

* * *

Кровавая хроника 1937 года. Май 1938 года – кирпичный завод. Импозантный Кашкетин в очках.

* * *

Распределение паек по двадцаткам – кому первому выбирать – хвосты, середки, головки, горбушки, с довесками и без них.

* * *

Боялся спецотдела, завкадрами, управдома, дворника, почтальона, а уж о соседях и говорить не приходится.

* * *

Политбюро похоронных процессий.

* * *

Николай дурачок – хлеб пятачок.

* * *

В Колье 1936 г. ребенок вкрадчиво просит у з/к:

– Дяденька, а вы не дадите мне карандаш?

* * *

Рассказ журналиста: за одного написал книгу, за другого отредактировал ее же, за третьего – рецензию, в которой похвалил и автора, и редактора.

* * *

Корзубый не хочет работать:

– Мне образование не пущает, я в Пажецком корпуси обучалси, да и коверкоты пачкать не хочу, – говорил он, показывая на драный бушлат третьего срока, ношеный и переношеный.

* * *

Плитовой в шахте год ждал начала навигации, а с ней и письма. Письмо от двенадцатилетнего сына, видимо, в учебе не продвинувшегося дальше первого класса. На листе – в три линейки с косой, вырванном из ученической тетради, круглыми крупными буквами неумелая рука вывела три слова: папа, мама … но третье слово, страшное по обнаженной грубости, означающее супружескую неверность, измену, – привести невозможно.

Плитовой сник, заметно опустился. Его напарники, пронюхавшие про драму человека, не доступную их пониманию, весело и зло подшучивали. Плитовой сперва огрызался, хватался даже за дрын, намереваясь огреть насмешников, вскоре смирился с издевками, но не с судьбой своей и быстро доходил до ручки.

* * *

Пишущему очередную жалобу:

– Ты слезу подпусти, подпусти слезу погорше.

* * *

Наши вещи – хрен да клещи.

* * *

Академик Ф.:

– Не пойду на фильм «Минин». На русской истории не отдохнешь.

* * *

Рокотавший эскалатор проносил мимо него лица людей.

* * *

– Загораем, братцы, – говорил бригадир, стоя на пурге, кутаясь в бушлат, ожидая, когда пустят в зону.

* * *

Война – почти естественное состояние человеческого общества, воевали почти всегда. А концлагерь – изобретение немцев в Первой мировой войне.

– Но и тюрьмы, и разные виды заточения тоже существовали всегда и поэтому тоже являются естественной частью общества.

– Да, вы, быть может, и правы, но никогда и нигде в концлагерь и тюрьму не заточали своих, тех, кто создавал строй, охранял его и считал его своим.

* * *

Интеллигентская покорность судьбе – резиньяция^7, вот их удел.

«Хотят резину тянуть», – подумал Корзубый.

* * *

Мечты зэков:

директор ресторана – сыт, весел;

метеоролог – тихо, спокойно, изолирован;

торговать пивом – пена принесет все;

сторож санатория – должность не номенклатурная, спецотдел не потревожит, «лапа» от отдыхающих з/к, простыни для спуска со второго этажа на первый к барышням и к кавалерам.

* * *

Недели две недоедал, чтобы заиметь переходную пайку: не так голодно, когда на полке лежит пайка. Наконец, наэкономил, приготовился к спокойной жизни, а пайку сперли.

* * *

Карачун^8 в шахте.

* * *

Вгрызлись друг в друга.

* * *

Вдосталь насиделся.

* * *

Эхма, кабы денег тьма.

* * *

Не приведи господи попасть в это богоугодное заведение.

* * *

– Бог есть?

– А кто его знает. Нам как прикажуть.

* * *

В бригаде – бараке – мордобой, взаимная неприязнь, злоба. Бригадира «Москву» боятся и ненавидят. По радио передают – дружный коллектив шахтеров включился в стахановский месячник.

* * *

Начальник в кабинете – одно, он же на положении з/к – изумительная, поражающая противоположность.

И человек, робеющий перед кабинетом начальства в роли з/к, – скромен, прост, а начальник отвратителен.

Вспомним Тушина, Дохтурова из «Войны и мира» и даже Суворова, робевшего перед титулованными особами из фаворитов Екатерины.

* * *

Миллион запретов.

* * *

Попадает в тяжкие условия, жизнь ведет от плохого к худшему. Работает в шахте по колено в воде, с кровли каплет. Кости болят, тело ноет, в желудке пусто, как прежде с опаской шепчет напарнику: «Не было бы хуже». А что же может быть хуже.

* * *

«Социально-близкие» урки. Натравливание их на «кировцев».

* * *

Желудочные мечты.

– Бывает, баба наварит щей, аж ложка стоймя стоит.

– А мы в детстве кричали на мать, кормившую нас пшенной кашей на чистом молоке сваренной: «Что мы, куры?»

– Да что говорить, хорошо бы хоть собачатины поесть да килограммчик хлебушка. Чтоб от пуза.

– Все слушают в установившейся напряженной тишине.

* * *

З/к маркшейдер задает точное направление из подземных выработок на поверхность к продскладам.

* * *

Музыкальные ассоциации с житейскими обстоятельствами. Элегия Дворжака – 38 год. Танец с фонариками – рассвет 35 г. Серенада Брамса – лето 30 года в совхозе.

* * *

«Опера» бояться, в лес не ходить. Зеленый прокурор^9.

* * *

Котелок солдатский с записками з/к на клочках зарыт под бараком и обнаружен после переселения туда в/н (вольнонаемных) – ненаписанная повесть.

* * *

Незаконнорожденное дитя истории, выкидыш ее…

– Нет! Выкидыш не живет, а это дитя растет и крепнет. Незаконнорожденные злобны, ловки, они плод горячей любви.

– Нет! Это дитя – плод бурных страстей общества.

* * *

Начальник любил порисоваться манерностью своей речи: абсолютно все плохо работают, полнейший абсолютизьм – вполне искренно сокрушаясь.

* * *

– Гражданин начальник!

– Какой я гражданин, да еще начальник. Таких начальников до Москвы раком не переставишь.

* * *

Первый дебют начальника – отправить в кондей^10, нагнать побольше страха.

* * *

– Обратись в высшую дистанцию, – сказал начальник конвоя интеллигенту в очках, обратившемуся с жалобой.

– Не дистанцию, а инстанцию, – робко поправил проситель.

– Я тебе поучу. Смотри ты у меня, – пригрозил начальник, – много об себе понимаешь.

* * *

Уркачам нахально врет и ложь свою сопровождает возгласами:

– Я завсегда стою за правду.

– Вот, человек не даст соврать, – говорит он, показывая на такого же мошенника.

* * *

– Я зазря брехать не буду.

* * *

Ишь ты совесть заимел.

* * *

Одную мясу жруть.

* * *

Я же наперед говорю.

* * *

Переживательная картина.

* * *

– Ты Маркса читал?

– Читал.

– И что он говорит?

– Да мало ли чего он говорил. Всего не упомнишь.

* * *

Торговля возле лагерной кухни – раздаточной. Баланда за закурку. Черная биржа. Полпорции дробленой крупы (сечки) – размазни за суп из турнепса.

И, как подобает, торговля нередко переходит в грабеж. Где выторгует, где обманет на фармазон^11, и, если возможно, то и силком отберут.

* * *

Бытовики охраняют и ненавидят пятьдесят восьмую, а сами распевают:

«На 17 партсъезде раздаются голоса,

В обязательном порядке брить повсюду волоса».

* * *

Мы народ положительный – на все положили.

* * *

Шибздик!12

* * *

Асмодей проклятый!13

* * *

– План дашь?

– Гражданин начальник, одни наркомы да профессора очкастые собрались. Какой с них толк?

* * *

– И звезда с звездою говорит, – тут запел кто-то.

– Лучше бы помалкивали, а не то еще срок зроблють, – сострил хохол.

* * *

Масло в голове у него есть, мужик ухватистый.

* * *

Люди моего возраста уже умирают и завершают дело жизни, а я собираюсь начать, но для чего?

* * *

Важный индюк, попав в з/к, быстро становится дохлой курицей, а потом, чуть выкарабкался, и – обратное превращение.

* * *

«Эй, ты, сундук» – обращение к мужику.

* * *

В бараке, где добрая половина – доходяги, висит вылинявший плакат с надписью: «Труд – дело чести, доблести и геройства» (И. Сталин).

* * *

Белые фетровые сапоги – вершины мечтаний урок и потенциальных карьеристов.

* * *

Шестнадцатилетний Сморчков распевал частушки:

Самолет летит,

Крылья бумажные.

Его спрашивают: Следователь-то у тебя молодой?

– Нет, не молодой. Лет двадцать будет.

* * *

Старик – мужик, отбывающий срок по 58 статье ошеломлен, впервые увидев гражданина начальника в новеньких золотых погонах. В ответ на какое-то замечание начальства он вполне искренне и испуганно прокричал:

– Слушаюсь, ваше превосходительство!

* * *

Крупный профессор, ущемленный и обозленный, социологизирует:

– Февраль? Англо-французские штучки!

– Октябрь? Еврейско-немецкие штучки!

* * *

Доходяга того и гляди не сегодня завтра отправится в небытие. Ног не волочит. Глаза обрели свинцовую мертвенность. Но продолжает балагурить:

– Все пропьем, гармонь оставим, танцевать заставим.

– Не дай бог на волю попадешь.

* * *

Авария в шахте. Грубияны, задиры и забияки, мрачные люди, казавшиеся волками, нежданно проявляют отчаянный героизм в спасении товарищей.

* * *

В бараке 200 человек спят вповалку на сплошных двухэтажных нарах. Только у некоторых матрацы или одеяла. Редко то и другое. Грязно, вонь, муторно. Орет радио: «Эх, хорошо в стране советской жить. Эх, хорошо у нас счастливым быть».

В углу – кабина: закуток, отделенный от всех досками, правда, сколоченными от потолка до пола. В кабине – топчан, столик. На стене – картинки из газет, полуголая или голая женщина. Цветы из бумаги.

Здесь живет бригадир – Жорка-«Москва». Этот закуток кажется верхом уюта и комфорта. Но рядовой з/к только в мыслях мечтает о таком рае.

* * *

И как тебе не бессовестно всех на свой метр мерять.

* * *

На него писали доносы, его изгоняли с работы, его сторонились, как прокаженного, он был жертвой человеческой несправедливости и волчьих нравов. Он должен был платить людям тем же – неприязнью, равнодушием, презрением. Но ничто не могло подавить в нем живого интереса и, пожалуй, даже любви к людям.

Как когда-то в годы юности, молодости, и теперь человек оставался для него непрочитанной и полной захватывающего интереса книгой. И неважно, был ли этот человек мусорщиком, собиравшим утиль в помойных ямах, или ученым, чье имя почтительно произносилось на университетских кафедрах; был ли он карманником, изловленным в трамвае, или матерым медвежатником, совершавшим нападения на банковские сейфы.

Для него не было никого и ничего интереснее человека. И этот постоянно теплившийся в нем интерес скрашивал, облегчал жизнь, от которой, казалось, не оставалось более ничего.

* * *

Фельдшер – лекарский помощник – помощник смерти.

* * *

Он у меня в заду был, а потом сбежал.

* * *

«Парижская Коммуна», «Заря Севера», «Октябрьской революции» – наименования бараков, каждый из которых населен двумястами ожесточенных, умученных трудом и совершенно различных людей.

По местному радио читается полуграмотный текст, написанный бытовиками, т. е. жуликами, растратчиками, хулиганами, злостными неплательщиками алиментов, ворами-рецидивистами и прочим социально-близким элементом, пользующимся сословными привилегиями.

Питерские пролетарии, атаковавшие Зимний, молодые ленинградцы, усомнившиеся в правильности массовых расстрелов по причине убийства Кирова, московские студенты, пскопские колхозники, академики и служащие и вообще вся контра и враги народа не подпускаются к ответственной воспитательной работе.

Из дребезжащего репродуктора, залатанного и перепочиненного, доносится:

– «Дружный каликтиф Парижскай камуны на сегодняшний день выдал на-гора 100 вагонов угля сверх плана».

Что-то еще разносит радио – хайло. А дружный коллектив, свободный от работы, слышит грозные филиппики бригадира Жорки-«Москвы», обращенные к бараку:

– Пидарасты не могли выдать двести вагонов, а я обещал.

* * *

Корзубый грозится доходяге фраеру:

– Убил бы тебя, да срок новый получать не хота.

* * *

Крысы, большие со злобными и умными глазами, до тошнотворности длинными пальцастыми хвостами нахальничают всюду – в выгребных ямах, сколоченных из досок сортиров, в углах барака, под нарами и на нарах.

* * *

Кормят хорошо, только – говно и мало.

* * *

– Как там на воле?

– Берут нашего брата навалом.

– Да ведь кто-то освобождается.

– Выскакивает и пескарь из сетей.

* * *

Хорош бог, если Корзубый создан по образу его. Он скорее убеждает в происхождении от обезьяны.

* * *

Как получим триста грамм, так подымем тарарам.

* * *

Приятные воспоминания: эх, вот где житуха была. Вагонка. У каждого тумбочка на двоих, матрац, одеяло. Об пайке и не думали: хлеба до усе́ру. Горбушку вырабатывали. Ларек: махры по две пачки на рыло, да еще начальничек выписку давал – еще две пачки, сахарок грамм 200–300, так хорошо жили, что иные даже и о бабах вспоминать начинали.

* * *

Кого ни спроси, на воле все были наркомы, профессора, бобры.

Здесь оскорбляли: ты тут отожраться хлебом не можешь.

В огромной палатке человек на 200 холодно и голодно. Свободные от работы спят или просто лежат, укутавшись в шмотки.

Одному не спится. Он сидит на верхних нарах, поджав ноги калачиком, как Будда. Лицо мальчишеское курносое, наивно-нахальное и умученное недоеданием и трудом. Странно, что говорит он густым басом, будто бы предается воспоминаниям о прежней жизни своей. Карманник, конечно, все врет. В него влюбляется жена важного начальника. Она молит его о взаимности. Дарит ему 50 тысяч. А он ходит в шляпе – вареником, на цепочке бобик. Рука кренделем. За нее уцепилась влюбленная сановница. Прохожие бросают на эту пару «косяки».

Но он коварен, изменяет ей. В порыве ревности она «продает» его. Его судят. Он лихо ведет себя перед судьями: ставит ногу на стул и белоснежным шелковым платочком начищает колеса (сапоги).

Одни спят, другие дремлют и под басовитое вранье засыпают. Цинга облегчает сон. Лишь наивные зеленые новички слушают. Но и они не верят, видя перед собой почти мальчишескую физиономию рассказчика.

* * *

Следователю самому опротивело добиваться признания во враждебной деятельности и агитации подследственного. Оба знают, что ничего подобного не было. И, забываясь, следователь рассказывает о своей картежной игре и своем жульничестве с помощью зеркал.

* * *

Крупный ученый-химик с именем мирового масштаба, озлоблен, рассматривает портреты академиков-химиков, напечатанных в газете:

– У этого нагло-глупая физиономия, а у этого скромно-глупая, – и дальше обо всех в том же духе.

* * *

– Описать бы мою жизнь. Жаль, не писатель.

– Таких жизней 200 миллионов. Писателей не наберешься.

* * *

Мирный лунный свет струится над землей. Падает он и на скопище баранов. Ночь. Кажется, спят они. Но это обман. Злобная жизнь продолжается и во сне и наяву.

* * *

Мужика худого, высокого, костистого с длинными руками гонит подрядчик:

– Иди, размотал десятку. Начальство велит уходить.

– Погоди ужо уйду. Небось не застряну здесь.

Обычно молчаливый, он похож в эту минуту на проповедника. Прижавшись к углу у самого выхода, он обратился к бараку:

– Прощайте, братцы. Упаси бог сюда еще возвращаться. Не поминайте лихом. И пусть она, Воркута, будет проклята, – подумал, подумал и добавил, – проклята трижды.

– Иди, иди, старик, – подгонял его нарядчик в щеголеватых сапожках хромовых, боясь и не желая, чтобы старик от счастья не сказанул бы чего лишнего.

* * *

Чтой-то не шлет мне письма волк из брянского леса.

* * *

Тесовая перегородка делит помещение шахткомбината на две неравные части. В меньшей прямо на цементном полу сидят, полулежат, а некоторые распластались в мокрых телогрейках и бушлатах заключенные, вылезшие из шахты после ночной смены. Наломались так, что даже и жрать не хочется. Но каждый знает, через час-два, у кого как, в желудке ощутится ноющая боль, мозг начнет работу, слюна овлажнит десны. Но пока нет никаких чувств, кроме усталости.

Из другой половины доносится натренированная речь вышколенного политрука, читающего стрелкам ВОХРа. Они старательно выполняют не всем посильную работу ума, записывая услышанное:

– Что мы имеем на сегодняшний день? На сегодняшний день мы имеем речь великого и мудрого вождя всех народов товарища Сталина об …

* * *

Начальство разбирается и все знает – потому оно масло ест и газеты читает. От зэков недалеко ушли и оперуподлномоченные. Начальник Дома партпроса говорит начальнику лагпункта:

– Надо Маркса и Ленина изучать.

– А это пусть начальство читает, – заявляет начальник пониже, на того, что повыше сидит.

* * *

Тебе не личит (т. е. не к лицу) ходить в начальниках.

* * *

Не имей 100 руб., а имей 100 друзей.

Нет, поразмыслив, сказал он, пожалуй, лучше 100 рублей, из 100 друзей десятка два на очную ставку заявятся.

* * *

Новый человек в камере – важное событие, как открытие новой планеты, как появление вести после долгого молчания, как завеса, приоткрывающая тайное.

* * *

Зэк-монархист ходит в начальниках, коммунист дооктябрьской формации подчиненный. Первый мстит второму за октябрь, за все.

* * *

Человек один в мокром забое – тихая гробница для еще живого человека. Но только здесь можно остаться одному, люди всюду. Слезы на глазах, горестные мысли.

* * *

Работяга, зубоскал, перебивавшийся с кваса на хлеб, попал в камеру. Среди удрученных и подавленных людей он восхищается всем: горох на второе, папиросы «Бокс», койка с сеткой.

– Сюда бы бабу с ребятишками.

Записная книжка № 2

(Закончена 26 августа 1964 года)

О непрожитой жизни, начатой с ее заката (конца) – со старости.

* * *

Доходяги в слабосилке.

* * *

Стук запора тюремной двери. И на мгновение будто останавливается тревожное биение тридцати сердец. Тридцать лиц становятся мучнисто-белыми. И так по несколько раз днем и ночью.

* * *

Кавычки окрашивают слова.

* * *

Кроваво-красные тюльпаны, воскресшие летом, оживляют пустыню, и тогда кажется, что живая кровь струится где-то глубоко под песчано-безжизненным телом ее.

* * *

Рахитичные растеньица ненадолго и робко пробивались в тундре на короткое лето. И тогда мечталось о настоящем деревце, где-либо под Рязанью.

* * *

А в самом деле – мертва ли тундра. Не притаилась ли жизнь в ее болотистых и кочковатых просторах. И не упрятались ли она так, как упрятана там, в зоне.

* * *

В ожидании приговора оцепенели. Воцарилось безмолвие, страшнее пушечной канонады. Онемело смотрели.

* * *

Ожившие дневники.

* * *

Закрой хайло, ишь ряшку рассупонил.

* * *

– У нас в двадцать девятом в Соловках Горький был.

– Какой Горький?

– Какой, какой. Известно какой. Писатель. Так он аж заплакал, посмотрев на нас, доходяг.

– Тогда и слова-то такого не было – доходяги.

– А я это не тогда, а теперь говорю.

* * *

Китаец из Гуандуня, неизвестно как превратившийся в Валерия Михайловича Глубова, и учитель из Москвы. Зовут друг друга земляками.

* * *

– Разберись по четыре. А это вам не касается? Ишь задроченный.

Конвоир разоряется на замешкавшегося философа.

* * *

– Жисть полегчала, и я всем довольный, ну ежли и пошиплю иногда кой на что, так ведь на сына и на мать родную поворчишь иной раз. Что из этого? А человек я советский и власть советскую своими ручищами энтими добывал, – он вытянул руки, расставил ладони и растопырил пальцы, словно впервые разглядывая и любуясь неуклюжей силой их. – А меня сажают, значит, опасаются, а может, и боятся. И чего меня бояться? Я первая опора и первый защитник.

– Они тебя и не боятся.

– А почему за решеткой держат?

– Рабочая сила нужна. Север осваивать надо.

– Это дорого обойдется такая сила.

* * *

Его голова, как о нем выразились, свободна от постороннего мусора. Теоретические и книжные познания его исчерпались двумя годами церковно-приходской школы. Но он независим в своих суждениях, и опирается он только на собственный разум, не задумываясь над его возможностями. Все суждения друзей и товарищей по шахте и барачным нарам он как бы перерабатывает своим ясным немного хитроватым умом. События последних лет и особенно беды, навалившиеся на него, лишь заострили критические стрелы его высказываний.

Напарник говорит, сравнивая откатку (вывоз добытых ископаемых из забоев и из шахт) с забутовкой (заполнением специальным материалом пространства между крепью и вмещающими горную выработку породами):

– Хрен редьки не слаще.

– А цэ кому как, на дурныцю и уксус сладкий.

По поводу неудавшегося побега кто-то шепотком, чтобы доносчики не слышали, вспоминает: «Безумству храбрых поем мы славу».

Он возражает:

– Неча безумных славить. От безумных добра не жди. Умных надо славить.

* * *

– Давай, давай.

Ноги подкашиваются, туловище валится, от головы пар валит…

– Давай, давай.

Мыслей нет, нет ни озлобления, ни жалости, есть лишь желание упасть и, широко раскрыв рот, отдышаться.

– Давай, давай.

Пожалуй, самый ненавистный не то призыв, не то приказ.

* * *

Лагерно-тюремные «колхозы». Объединяются кто как, кто по статейному, а кто-по производственному или еще какому иному признаку.

В «колхозе» двое – академик, член КПСС с 1904 года, президент многих международных конгрессов и карманщик, промышлявший по трамваям. Первый видит защиту и опеку, а второму лестно. Хвастает среди урок.

* * *

Ночь-полночь, а барак или камера живут напряженно.

* * *

Театр: артисты – зэка, переоблачающиеся из бушлатов в опереточные фраки; зрители – граждане начальники.

* * *

Спецконвой ведет двух женщин на Север – артистку и художницу. Конвоиры «подзаложили», спят младенческим сном. Винтовки, как это часто бывает, оставлены на попечение конвоируемых, тех, кому обычно читают молитву:

– Шаг в сторону будет рассматриваться как побег, оружие применяется без предупреждения – упреждаю.

Женщины в страхе за оружие и за себя испуганно жмутся в угол землянки. Одна из них готова защищаться на смерть, другая, наоборот, готова на все:

– Все равно умирать, – шепчет она подруге, – так чего же бояться их, правда, они страшны своими преступными мордами.

К удивлению и неожиданно ожидание закончилось идиллически.

– Пой, – сказал, мрачно ухмыляясь, один из них.

И она со слезящимися глазами, слегка осипшим от долгих переходов, недоедания запела своим когда-то прекрасным голосом, негромко, внятно и задушевно.

* * *

Год 37-й. Это, кажется, назревает трагедия. Но трагедия без сюжета или, во всяком случае, без сквозного действия, сказал бы Станиславский. Нет смысла, нет здесь цели. Сокрушают всех, кто подвернется под руку, – и не только, не столько врагов, сколь преданных себе друзей и врагов.

* * *

– Гражданин начальник, дозвольте отойти малость.

– Зачем?

– По нужде.

– По какой еще нужде?

– По малой.

– Нечего отходить, на месте справишь нужду свою.

– Тут бабы рядом, неудобно.

– Какие еще бабы? Заключенные-то?

* * *

Голодный, измокший, но никогда не унывающий остряк балагурит, вызывая умученные улыбки:

– Наполеон недоносок, да и многие другие великие не доношены своими мамами. Не помню, при каких обстоятельствах появился я на свет. Но бабка рассказывала, что я был переношен, чем вызвал тревогу за судьбу, не свою, конечно, за мою судьбу не тревожились, а мамы.

С этого дня пошли беды.

* * *

Худощавый, тщедушный юноша тенью движется по бараку, он молчалив, лицо его сумрачно. Он будто не живет вовсе, или жизнь спряталась в нем где-то глубоко. И только поздно, когда осипший за день громкоговоритель передает траурные звуки 6-й симфонии Чайковского, парень, словно скрывая свой тайный порок, подкрадывается к репродуктору и, поднимаясь на носки, старается влезть в раструб, издающий звуки.

* * *

– На воле-то ему грош цена и смотреть на него не смотрят, а здесь он гражданин начальник. Его хоть и не уважают, а боятся.

– Одную мясу жруть, – завистливо добавил …, словно продолжая свои мысли, привязанные к желудку.

* * *

Цинга ломит кости, ведет на сон, мозг вяло работает, вызывая мечту: наесться до отвала, отоспаться до сладкого опьянения и уж потом – за работу, где-нибудь подальше от людей, в уединении, чтобы не возвратиться сюда – метеорологом в горах, бакенщиком на реке, чабаном в лугах, ночным сторожем, чтобы жить, когда все спят, и спать, когда все живут. Мало ли таких мест. Все жмутся к городам, большим населенным пунктам, к людским муравейникам, а мы бежим от них.

* * *

Дальше уедешь, тише будешь.

* * *

Голые, полуголые, проигравшие все до паек на ближайшую неделю, сидят в уголке на верхних нарах, поджав под себя ноги, похожие на призраки в ночном бараке.

«Индия» – зовут их. Хитров рынок и Ермаковка в Москве – это аристократический салон перед «Индией».

* * *

Мужик по фамилии Барсук – хохол, хитрец.

* * *

Вам не подраться, нам не посмотреть.

* * *

Все, что недоступно нашему пониманию или стоящее выше его, мы считаем глупостью.

* * *

Мглистый рассвет мартовского утра, когда занимался новый день. С рассветом наступает жизнь, но тут наступала новая жизнь.

* * *

Не всегда испытанная дорога лучшая. Не всякая прямая – кратчайшее расстояние.

* * *

Без намордника и выпускать нельзя. По пятам формуляр со статьей ходит.

* * *

Его речь – горный поток, ни на секунду не останавливающийся, сметающий на своем пути препятствия мелкие и ловко огибающий мощные глыбы, со временем разрушаемые им.

* * *

Ассенизаторы лагпункта – литературовед и поэт.

* * *

О снах. Сны мучительные, но легко вставать. Сны легкие, но мучительно вставать.

* * *

Монгол почти не знает русского языка. Но ему помогают различные модификации неприличного слова, употребляемого то как прилагательное, то как сказуемое, то как междометие. Им выражает он горести и радости, одним словом, все свои чувства. Все дело в интонации, да, пожалуй, еще в широко варьируемых окончаниях.

* * *

Мужик любит восклицать:

– Как честный человек и гражданин…

– Мне образование не пущает ишачить.

– Коверкоты боюсь испачкать, – показывая на свои лохмотья, именуемые в каптерках солидно – «обмундирование второго срока».

* * *

На Печоре два пароходика – «Социализм» и «Республика», деловито шумя, пыхтя и отдуваясь, как неумелые пловцы, волокли баржу с заключенными.

* * *

В тюрьме дни медлительные и монотонные, превращаются в месяцы быстрые и пестрые.

* * *

– Работа не волк, в лес не убежит.

– Оно правильно. А вот пайка – волк, чуть что, норовит из рук.

* * *

Штрафная зона – чтоб не шипели, к черпаку привязал на длинной бечевке кусочек мяса. Бригада получает баланду и воображает, что с мясцом.

* * *

На воле не чувствуется радостей. Тут их много: кого-то освободили – радость; работенка полегчала – радость; махорочку в ларьке дали – радость. Да мало ли их.

* * *

Женщины в Воркутлаге – штаны, бревна, норма, пайка, тоска.

* * *

В тюрьме стараются подавить чувство страха перед ожидаемым повторением пройденного. Стараются позабыться – «нелегальные» шахматы, чтение, воспоминания и даже смех.

* * *

Свистун. Дипломатический обозреватель живой газеты «Свисток».

* * *

Каждый из них чувствует свое превосходство над другом, и это цементирует дружбу.

* * *

Сегодняшний год и на сегодняшний день.

* * *

Повторники, т. е. старики, по преимуществу выведены на прогулочный двор тюрьмы. Бытовички, обслуга тюрьмы, высыпали на край двора (дальше конвой не пустит). С удовольствием разглядывают они мужиков.

– Тетя Даша, вот тут ты себе подберешь мужичка настоящего.

– А я уж присматриваю, – откликнулась пожилая с косынкой на голове тетя Даша.

И немного погодя разочарованно сказала:

– Тут не подберешь. Все попы какие-то.

* * *

– А как работали вместе Кирилл и Мефодий, Маркс и Энгельс, Ильф и Петров…

– Ромео и Джульетта, Тристан и Изольда, – продолжил саркастически Х.

– Они не работали, – не поняв шутки (приняв всерьез) сказал У.

– А кто их знает, чем они там занимались, – продолжал шутить Х.

* * *

Через три года после первой встречи в райкоме с райкомцем Артюховым, встреча вторая с ним – в бараке.

И вообще все сановники из бдительности, не бравшие на работу, сами превратились в з/к.

* * *

Адские способности.

* * *

Поэт Акафист^14.

* * *

Баламут черт нерусский. Я твою веру мотал.

* * *

Кличка урки – Бацилла.

* * *

Сильно интеллигентный начальник:

– Нужно мыслить диалектически.

– А нам бы костылей для рельсов.

* * *

Ты, вахлак!15

* * *

Вековать нам здесь.

* * *

Надо вжиться и проживешь. Сейчас баланды мало, а потом будет хватать.

* * *

Такой выжига^16, что берегись его.

* * *

Писем давно никто не получает. Восемь месяцев в году нет связи с остальным миром. Но пишут многие, особенно новые лагерники. Пишут, относят в лагерную экспедицию. Здесь – бытовики. Читают письма, хохочут, выбрасывают на помойку.

* * *

Власть развращает и властителей, и подчиненных. Люди перестают быть людьми. Остаются полубоги и полурабы.

* * *

Два впечатления от камеры. Первое – вступаешь в нее новичком. Полутемно. Вонь. Разбойничьи лица, и кажутся они насмешливо недружелюбными.

Другое – когда возвращаешься с допроса: не так уж темно, вонь не вонь, а уют и что-то дружелюбное, и даже родное. Вечерние щи, ложка песку, два бесформенных леденца, папироска, печеньице от чьей-то передачи. Тебя окружают теперь верные друзья и братья. Некоторые подымаются с нар, подтягивая кальсоны, чтобы послушать тебя и пр.

* * *

Тебя не трогают, ты ногами не дрыгай.

* * *

Рот большой, а пайка маленькая – хронически голодный Гнатюк.

* * *

Интеллигент и коммунист в прошлом сошелся со шпаной. Все потеряно, говорит он, а с ними жить надежней.

* * *

В мрачном кипении испарялось все – любовь, теплые воспоминания, надежды и где-то на дне души оставалось выкристаллизовавшееся чувство – обиды и озлобления.

* * *

Увлекся работой, вошел в трудовой раж, а это не бутафорский энтузиазм.

* * *

Хрен на хрен менять, только время зря терять. А ты хотел бы копейку на рубль.

* * *

– И правильно, ничего обидного – трудовой лагерь и народ наш трудовой.

– Не рассказывай. Сходства много, как между публичной библиотекой и публичным домом.

* * *

С верхних нар смотрел вниз. Как зверинец, думал он. Нет, не зверинец, а плотва, загнанная в сачок. Суетится, мечется, но какая же это плотва? Академик, нарком – не плотва.

* * *

Пьяный спецконвой и з/к, оберегающий их ружья.

* * *

Сентенция: не умеешь воровать, не воруй.

* * *

Балагур: унылая картина, очей разочарованье.

* * *

Почти по любви – за пачку махры.

* * *

Корзубый:

– А по ФИО хочешь?

* * *

Мертвый дом? Нет, живой, и даже очень. Все думают о жизни, мечтают и чего-то ждут. От громкоговорителя не оторвешь.

– Курс изменится.

– После моей смерти.

– Нет, я доживу. Курсу 60, а мне 40.

* * *

Надежды и радость от второго пункта заключительного слова Сталина на февральском пленуме ЦК ВКП 1937 года^17.

* * *

– Не смотри, что он тощенький да маленький, а похож на хорошую крепежную стойку – ее крутит, давит, вокруг все валится, а она жмется и стоит.

* * *

Угодил в каталажку, похуже кондея.

* * *

Лошади не лезут в шахту, хитрят, обегают и бегут из шахты при появлении первых шахтеров с лопаточками. Каждая лошадь – ушлая.

* * *

Оскорбление – ты и здесь отожраться хлеба не можешь.

* * *

Кого берут-то? Да мелкота всякая идет. Мелюзга.

* * *

Пятилетняя девочка, довольная вниманием, говорит мужикам:

– Вы будете моими подругами.

* * *

В тюрьме – живот болит – ихтиоловая мазь; цинга – ихтиоловая мазь и так всегда.

* * *

Степа Мирошниченко. Он не думал о причиненных ему обидах, о хаме-следователе, старавшемся навешать на него все пункты 58-й статьи. Он не задумывался над делами начальства, часто несправедливого и трусливо-злобного. Он работал. А это значило, что он жил. Он с рвением, беззлобно ругаясь, помогал замешкавшимся люковым, у которых «забурилась» вагонетка, что задерживало добычу. Потом потный и озабоченный взбирался по бремсбергу^18, чтобы подтолкнуть подачу леса в лаву сверху вниз по конвейеру. В лаве, где работа шла ладно, он счастливый и уставший вытирал пот с лица тыльной стороной ладони, и дружески зубоскаля, обменивался шуточками с навальщиками.

– Лучшему отбойщику из Казани он покрикивал – один татарин в два шеренга стройся.

Крепильщик Миша Хейфец из Житомира пригрозил:

– Степ, оставишь без стоек, смотри.

– Ай, перестаньте сказать, – отвечал Мирошниченко.

И никто не обижался. Степку любили. Да и за шумливостью бригадира за набором шуточек скрывалось желание подбодрить, дать отдохнуть уставшим и приободрить.

Но Степка вспомнил, что стоек действительно мало и Мишка Хейфец не зря пригрозил. Он пополз на четвереньках с болтающейся на шее лампой вверх, чтобы подогнать лесогонов.

* * *

Они живут грезами о завтрашнем дне, который, вопреки доводам разума, принесет им призрачное счастье. Убогое счастье – сытость, покой, тепло, отсутствие постоянного страха.

* * *

До чего же хороший начальник: отлупит – и все! А стучать или в кондей – никогда.

* * *

– Глупой он, и чему только их учили.

Это о непрактичном академике.

– Мужик головастый. Масло в башке имеет.

Это о жулике и ловкаче.

* * *

Тюрьма воспитывает в духе равенства. Вельможа и бюрократ, важный начальник, свысока смотревший на людей, быстро преображается тут. Он спит под одним одеялом со вчерашним работягой, ест из одной миски с карманником, играет в спички (кучку их надо растащить так, чтобы не пошевелилась ни одна из них) с подметалой и ничего. Обвыкается. Нет лучшей школы равенства и братства, чем тюрьма.

* * *

Небо загустело, посерело, густо посерело.

* * *

Все подавлены, камера живет страхом, тревожными ожиданиями концлагеря, хорошо и гнетуще знакомого «повторникам», и лишь один не унывает или маскирует свою подавленность, стоя на верхних нарах, прижимая руки к сердцу, он выводит рулады:

– На заборе сидит кот, под забором кошка, у кота болит живот, а у кошки ножка.

Потом резко меняет позу, воинственно взметнув руками, приплясывая и притоптывая семенящими ногами, выкрикивает:

Ойси, ойса, ты миня не бойси, я тэбе не укушу, ты не беспокойси…

* * *

Я с ним не выпивал, я только подносил ему.

* * *

Однодум – только о воле, все к ней примеряет.

* * *

Оподлил жизнь.

* * *

Ходил осанистый, стучал подборами, как на параде, вроде бы волевой и сильный, а как попал в зэка, так первым и скис, стал доходягой, накинул на шею веревку с привязанным к ней облезлым котелком и ходит вокруг кухни да по помойкам, авось хвост селедки достанется. А выпусти его на волю, подкорми, быстро забудет унижения и опять начнет надменно стучать подборами, одним словом, не зря окрестили – «курва с котелком».

* * *

Нет лучшей формы борьбы, чем молчание.

* * *

На работу без последнего. На последнем дрыном по башке проедутся.

* * *

– Э-э-э, брат, не тот коленкор. В старой тюрьме перед оправкой каждому кусочек газеты давали.

– Вы, батя, и тут агитацию ведете, все старое с похвалой вспоминаете.

* * *

Отродье проклятущее.

* * *

– Почему бьют своих? Кому это выгодно? Загадка истории! Но когда ее разгадают, наверно, после нашей смерти.

* * *

– Наше дело телячье, накакал и стой.

– И прирежут, как телят.

– Мы не телята, мы свои…

– Вот он своих и режет охотнее, чем чужих.

* * *

Кто-то написал покаянное письмо тов. Сталину. Это унизительно для революционера-большевика.

А Радищев? А Бакунин, написавший «Исповедь»? А ведь они не испытали наших многолетних мук. Они не выполняли каторжного промфинплана шахты.

Но главная наша трагедия не в этом. Бакунины действительно были заклятыми врагами монархического строя и Николая. Мы же частицы этого строя, и мы верим…

* * *

Заблудились мы в политике, ничего не разберем – дремучий лес, не выберешься.

* * *

В барак вбегает нарядчик. Жора-«Чума», первый лодырь и придурок, выбившийся в начальники. Он социально близкий, а потому и командует контрой.

– Кино привезли, – ликует он. – Собирайся, братцы, в картину. Кто хочет, может идтить, независимо от статьи и срока.

Но идти не хочется, хочется спать. Цинга тащит на нары.

* * *

– О нас и нашей эпохе напишут.

– И нечего о нас писать.

– То есть как нечего? Эпоха беспрецедентная. О мировой войне вон сколько понаписали.

– Сравнили! То мировая война.

– Войны были всегда в истории. Они стали почти естественным состоянием общества. А вот такого общества, когда свои же загнаны в концлагерь. Этого не бывало.

* * *

Раздавленные души.

* * *

Стахановцы по болезням.

* * *

Эй, ты – прыщ Воркутинский.

* * *

На его безликой физиономии не написано ничего, кроме разве любви к свиным отбивным да выпивке.

* * *

Ты, Мусор, отдавай свою пайку – старый лагерник луженая глотка грозно требует у перепуганного интеллигента.

* * *

Престарелый малограмотный крестьянин диктует заявление и требует, чтобы было написано так, а не иначе:

«Гражданину главному начальнику СССР.

Товарищ Сталин, ты у нас вроде бы царь, а начальство, которое пониже, обманывает тебя».

* * *

Его бьют и оскорбляют так, что дальше некуда, а он и не отбивается, а человек умный и образованный.

– Умных много, мужественных мало.

– Философ Платон отводил мужеству последнее место среди всех добродетелей.

– Платон на Воркуте не был. Здесь он заговорил бы иначе.

– Здесь и Христос либо погиб, либо ощетинился, иначе не проживешь.

* * *

Гражданин начальник наложил резолюцию на «Жалобе» зэка: «Разберитесь и по возможности откажите».

* * *

Грязный, опустившийся до крайней степени, всегда заспанные глаза с гноем, и он вспоминает:

– Любил я на воле чисто ходить.

* * *

Калина, малина, шесть условий Сталина: три Петра Великого, остальные Рыкова.

* * *

Былое без дум.

* * *

Начальник политотдела – фразер и позер – одна рука за спиною, другой, театрально устремленной вверх, критикует плакаты на стене. Наполеончик, да и только.

* * *

Начальник уткнулся носом в бумаги. Он не видит человека, понуро и терпеливо стоящего у порога. Молчание. На толстую начальственную шею садится муха. Ладонь шлепает по шее. Муху чувствует, ждущего человека – нет. Бульдог какой-то, а не человек.

* * *

Наш брат – мелюзга и пескарь – страдает пуще всех. Хватают его и волокут на Воркуту. Он и упираться и трепыхаться не может.

* * *

Заповедь блатных: не откладывай на завтра то, что можешь сделать послезавтра.

* * *

Курносая баба рязанская, зовут – Франческа.

* * *

Закрытый суд над секретарем крайкома. Ружья наперевес. Слезы старика.

* * *

Пять лет назад я на 20 лет моложе был. Лагерная арифметика.

Вольняги приехали за длинным рублем, в три горла жрут, героями считаются, год за два засчитывают им. А мы? Голод, холод, обида, ишаченье.

* * *

Ободранный в лохмотьях вчерашний бобер. Его раскурочили урки.

– Где это ты разоделся?

– Справил, – отвечает со злобной усмешкой, показывая на тряпье, непонятно как держащееся на нем.

* * *

«Прощай, немытая Россия…» Лермонтова.

«Страна рабов, страна господ» и пр. Старый лагерник по 58 статье испуганно рекомендует сжечь – новый срок могут припаять за это, поясняет он.

* * *

Мороз прихватил руки, ноги, нос, душу.

* * *

Татуировка: бутылка, карты, обнаженная женщина. «Что нас губит». «Помни мать родную». «Нет в жизни счастья».

* * *

Правда, не принаряженная в мундиры современности, не облаченная в траур. Голая правда.

* * *

– Нахал – Нахалист – Нахалюга.

* * *

Начальничек от инсульта загибается у чужой жены. В речи на могиле – умер на боевом посту.

* * *

Сухим пайком… грамм свинца получил в лоб.

* * *

Кичливый и чванливый начальник – с фанаберией.

* * *

Лишь бы не сойти с ума – каждый раз возвращался к этой мысли.

* * *

Пишет: живу хорошо, получаю восемьсот.

* * *

– Жизнь реабилитирует нас, я верю.

– Я тоже, но только реабилитируют посмертно.

* * *

Шли гуськом, один за другим, подгоняемые окриком конвоира. Но никто не спешил, волоча ноги и глядя вниз. Кто его знает, может, и перепадет «бычок», окурок, небрежно брошенный стрелком или проезжавшим начальством.

Все против нас, думал он. И система. И люди. И зыряне – охотники, натравленные против людей в серо-мрачных бушлатах. Все против, и даже берег, будто оскалившийся зубами гористых пик. Все против…

* * *

Девятиклассник 1937 года пишет письмо в ЦК. Он не согласен с судом над военными – Тухачевским и др.

* * *

Убийство Верещагина толпой, направленной Растопчиным, расписанное в литературе, например, в «Войне и мире», вызвало недовольство Александра первого.

Наполеон помнил и тоже не мог простить Талейрану расстрела невиновного герцога Энгиенского.

У нас бьют и сажают Верещагиных и Энгиенских…

* * *

Граждане! В пальто обеды не выдаются.

Записная книжка № 3

(Начата 29 августа 1964 г.)

– Мы, брат, звезды в захолустье…

– Нет, вы просто захолустные звезды, а это свиньи с претензией на душу Мефистофеля и профиль Наполеона.

* * *

Джезказганская полупустыня: зимой – тундра; летом – разлиты кроваво-красные пятна тюльпанов.

* * *

– Оправдают, говоришь?

– Оправдают!

– Только – после смерти.

* * *

Дружба бычка, встречавшего всех в штыки, т. е. рогами, с козочкой. Ей бычок терпеливо разрешал все.

* * *

Пересылка. Нары в четыре этажа. Не доски, а кругляк. Спать даже после 12-ти часов ишаченья почти невозможно. Вызывают на этап, а идти на лесзаг страшно. Надо переждать. Нарядчик бегает по огромному бараку, называет фамилию, а з/к научился у урок и не отзывается.

* * *

Напишешь, не поверят: скажут – врет. Записки полусумасшедшего. А правильней – записки не сошедшего с ума.

* * *

Акын подзашел по 58-й. Хотел воспеть, а получил срок. В переводе песня его звучала так:

Сталин, Сталин, наш отец!

Дал ты много нам овец,

Сталин, Сталин, молодец,

Баям всем пришел конец,

Беднякам одел венец.

* * *

Двое двадцатилетних: один зэка, другой конвоир. Конвоир грозно читает «молитву» – шаг вправо, шаг влево, буду стрелять без предупреждения. Идут молча. Репродуктор доносит крики со стадиона. Оба настораживаются, забывают свои функции, и уже это не враги, а просто парни, спорящие о «Спартаке» и «Динамо».

* * *

Сказал, указав на громкоговоритель: «Заткни хайло».

* * *

Морально тяжело. Ишь, о душе забеспокоился, а спасать тело надо. Где она, душа, размещается, никто не знает. Декарт упрятал в шишковидную железу.

* * *

Печора широка, да бестолкова.

* * *

Донельзя грязный рассказывает:

– Я любил чисто ходить.

* * *

Хорошего можно превратить в плохого, плохого в хорошего – никогда.

* * *

Окружающее кажется нереальным. Словно мир, населенный призраками. Мир призраков. Призрачный мир.

* * *

О еде говорят ласково, в уменьшительной форме: хлебушко, водичка, маслице, сальце и редко уж об очень скверной лагерной пище говорят грубо: баландер, заваруха, но уже о тухлой треске, – опять чуть ли не с нежностью: «трещички не поешь, не поработаешь».

* * *

Любитель поплевать на себя.

* * *

Пусть начальство думает – оно газеты читает и масло ест.

* * *

Тонна воды заменяет килограмм масла, ешь вода, пей вода, с… не будешь никогда.

* * *

Шалашовка освободилась и хвалится: я теперича жена офицерского состава.

* * *

Рехнулся. Всхлипывает, жалкий, высохший, со слезливыми горящими глазами:

– За что? За что? Я же не Наполеон. Ей-богу, не Наполеон.

– Наполеон, не Наполеон, а в Наполеончики небось метил, – отвечает бригадир из урок.

* * *

Краснощекий здоровяк, приземистый, типичный из мужиков.

Получил второй срок. Без суда. Без следствия. Без дела. Без преступления. В мозгу все перепуталось, переместилось, все непонятно. Ходил по бараку, отмалчивался. Сел на орущий репродуктор («Эх, хорошо в стране советов быть. Эх, хорошо у нас любимым быть»). Настороженно посмотрел куда-то вдаль, и завыл:

– Мама родная! Мама родная, да что же это такое.

* * *

– Петровские солдаты мы. Будем строить, пусть хоть и погибнем.

Историк во всем ищет аналогий и оправданий. И ему легко. Вроде молитвы или веры в Бога и в потусторонний рай.

* * *

Битва. Кавказский этап на пересылке в Котласе. Кавказцы по 58-й в одном бараке. Шпана отдельно в другом. Шпана шакалит – то пайку отнимут, то обшарят доходягу. Напали на старика, отняли хлеб и баланду. Старик отбивался, и казалось, он врос в землю. Кто-то крикнул. Собрались, повырывали доски из нар. Избиение шпаны. Наглые и смелые со стариками, с теми, кто их не боится, они быстро превращаются в мышей. Одни юркнули под нары, другие перепуганно поднимают руки.

* * *

Кроличий бунт. Бригадир из убийц, чахоточный, злобный с бесцветными пустыми глазами, как у рыбы. Его боятся. Никто и пикнуть не смеет. Все – кролики и зяблики. Но вот однажды дошедший до отчаяния доходяга (терять нечего) взъерепенился.

– А ты кто? Говно ты! Сучья сволочь!

Все замерли в ожидании. Оторопел и бригадир грозный. Но он обмяк и внезапно стал другим.

* * *

Масло в голове. Оно у того, кто может ловчить и просто жульничает. Карманщик Федька. Восхищается карманщиком Корзубым, встречаются на железнодорожном полустанке.

– Ну и мужик, – восхищается Федька, – масло в голове имеет. По Невскому пройдет или на трамвае проедется – и кошелек есть.

* * *

Начальство – Гнилокопытский, Падалка.

* * *

Юмор в лагере и тюрьме, а он и не покидал нас, казался нам юмором обреченных. Но к юмору прибегали как к спасительному от психического упадка средству.

* * *

Первое впечатление от Воркуты – простор, тундра, ни конца, ни края, лишь где-то вдали низкие силуэты Урала. И все же – все давит. Давит низкое сумрачное небо. Давит конвой, сгрудившиеся зэка и даже земля давит, вздыхая и выпирая болотными кочками.

* * *

Крупное в мелком и мелкое в крупном бывает, говоря о людях.

* * *

– Загнали нас в захолустье.

– Захолустье по отдаленности от жилья и культурный центр по составу людей, хоть университет открывай.

* * *

Иронические слова о роли, значении, важности анкетных данных. Кто я? Не психологический портрет, не внешний облик, даже не ум, а об уме судят по-разному: для одних умен, для других глуп, а только анкета важна. Анкета – это крепкая пружина, открывающая дверь или хлопая ею перед носом и по носу всякого пытающегося войти в здание, где тепло, светло … и прочее.

* * *

Разные категории жулья: кусочники, самосудчики, торбохваты.

* * *

– Поветрие кончилось? – иронически спросил он.

– Нет, в самом разгаре, а может, и началось только. Кто его знает?

* * *

У него, как нередко наблюдалось у аферистов и разного рода проходимцев, было ангельское выражение лица, с небесно-голубыми глазами. Христосик, да и только!

* * *

В шахте работа почетная. И на лесзаге почетная. И земляные тоже. Все работы почетные. А почему на почетных загибаются быстрее. Почетно то, что выгодно начальству. Почетно то, чего избегают все.

* * *

Тысяча подозрений не создаст и одной улики, а они пишут «ПШ». И считают достаточным, чтобы морально четвертовать и физически мучать.

* * *

Начальник культурно-воспитательной части лагеря уехал из Воркуты в Москву. За песнями. Командировка. Далеко. Тысяча километров на лошадях и по железной дороге.

* * *

Размышления перед получением «пайки»: середка и горбушка, с довеском и без него, есть по частям или сразу, в воде или всухую, сидя за столом или в своем углу, или даже лежа на спине на нарах.

* * *

– Гражданин следователь, вы пишете, что я вел пропаганду и агитацию. Что же здесь преступного?

– То есть как что преступного? Агитация есть контрреволюция.

– А если марксизм-ленинизм пропагандировать?

– Это другое дело.

Следователь пишет:

– «Вел антирелигиозную агитацию».

– Нет, гражданин следователь, напишите лучше, что я вел религиозную агитацию. И правильно, и не так обидно мне, я в Бога верю.

* * *

«Гражданин такой-то продает свой голос на выборах союза коммунистов и беспартийных».

* * *

Китайский танец. Пляс. Камера в тревожном ожидании приговоров. Многие месяцы страхов позади. Пришло время узнать судьбу от сотрудника тюрьмы.

Но хочется узнать скорее. Вызвали троих. Когда вызовут остальных, неизвестно. Быть может, будут еще долгие дни или даже недели бессонных ночей, вздрагивания и сердечных болей при стуке засовов и замков на дверях камеры.

Что ждет? Каторга, концлагерь или счастье – ссылка. Условились с вызываемыми на этап. Папиросы … код. Вызванный требует папирос. Среди тишины камеры взрыв радости. Пожилой китаец – коммунист, бежавший от Чан-Кай-ши, забыв о недавних терзаниях, забыв о возрасте, неистово танцует, подняв высоко указательные пальцы и смешно прыгая. Словно припев как бы восклицает – ссылка, ссылка, ссылка…

* * *

Быстро приспосабливается к жизни ловкач, на воле человек без определенной специальности и дела. Писал брошюры за начальников, а потом сам же писал хвалебные рецензии на брошюры, но за других начальников.

* * *

– Казарма?

– Казарма, быть может, и казарма, да населена она мыслями и отчаяньем.

* * *

Три зэка, затерявшиеся в тундре и в лесу. Каждый день торопились, пока было светло. Но ночь подкрадывалась незаметно и быстро, словно накрывая свою беспомощную добычу.

* * *

Быстро меняются масштабы и критерии. Ад и рай были безгранично далеки один от другого. А теперь.

Барак с вонью, голодом, урками и прочей мерзостью – ад.

Заброшенная деревушка в пять изб, никем не знаемая, тихая, полуголодная и темная – это, безусловно, рай. Лучшего не надо – его не дождешься.

* * *

Крупицы радостей жизни встречаются всегда, даже среди невзгод и горя: сон на шершавом бушлате, перекур с дремотой у костра на сосне, поваленной в снег, и даже шутка острослова среди мрачного уныния, но главное, конечно, короткие минуты, отведенные на еду. Наслаждение, не сравнимое ни с чем. Ни яичница-глазунья, ни бараний бок с кашей, ни устрицы, ни ананасы в шампанском – ничто даже отдаленно не может равняться и приносить столько желудочного счастья, как пайка черного хлеба, запиваемая водой из жестяного бака.

* * *

Отчаянный летчик, совершавший рискованные виражи и захватывающие дух петли, отправляется в изолятор за отказ спускаться в шахту: боится подземелья, не вынося треска стоек и каменной капели кровли.

* * *

Никогда годы счастья, радостей и веселья не породят такой крепкой дружбы, как дни тяжкого труда и неволи. Связь, возникшая за колючей проволокой или в труде шахтера, прочна, а быть может, и вечна – нет более стойкого землячества, чем Воркутинское, Колымское, Норильское.

* * *

Сильны и могут украсть у нас даже солнце, загнав нас в Заполярье.

* * *

Переполох: дети с матерью, стоя за зоной, видят, как в строю проводят их отца, заросшего, грязного, умученного. Свидание не разрешено. И десятилетний мальчик, как подстреленный воробей, напрягаясь и припрыгивая, проскакивает в зону. Переполох. Недоглядели. Нарушение.

* * *

– Статья? Срок?

– Статья, обижаться не приходится, бытовая можно сказать, – 58-я. Ее любому пришить можно. А срок детский – пятерка.

* * *

Разменял вторую пятилетку своего срока.

* * *

«Лепила» (лагерный лекарский помощник – фельдшер) упрекает зэка из интеллигентов, потерявшего голос с явными признаками ларингита.

– На что тебе голос? Ты ведь не Шаляпин и хрипя проживешь, только горбушку вырабатывай. Без голоса еще лучше, 58-ю не заработаешь.

* * *

– Максим Горький, писатель был такой, посмотрел на произвол в Соловках в 29-м и заплакал. На работу выходили «без последнего». У дверей барака становились двое дневальных с палками, а дневальными были не доходяги, а верзилы и лупили почем ни попадя последних. И начиналась давка в дверях, кому же охота палкой по голове получить.

– Посмотрел бы твой Горький теперь, через десять лет здесь, на Воркуте, он бы не так еще заплакал.

* * *

Перегоняют из барака в барак. Вечный весельчак и вор торжествует:

– Перенесение порток на другой шесток… Не сперли бы мои коверкоты, – делая вид, что прячет какую-то портянку.

* * *

Юристы – блюстители беззакония.

* * *

Почетная работа – доходиловка.

* * *

Что такое «друзья народа и против кого они воюют?» «Друзья» в условиях Воркуты – блатари – уголовники, начальство лагерей.

* * *

– При нем всего ожидай. Ожидай и того, чего нельзя ожидать.

– А ты о свободе мечтаешь и такое говоришь. Тебя без намордника и выпускать нельзя. За тобой лагерный (прокурорский) формуляр всю жизнь ходить будет.

* * *

Сломалась пила. Тревога. Пришьют вредительство. 58-7. Но все обошлось. И возвращаются умученные волнением, но счастливые. Словно даровали свободу или скинули половину срока.

* * *

Премкаша. Едва волоча ноги бьются за несколько процентов выполнения нормы, чтобы к баланде дополнительно получить еще и премкашу. Рвутся изо всех сил. Один валится и умирает. Так и не получает он премкашу.

* * *

Священная пайка. За пайку социализм строим. Пайка поддерживает жизнь.

* * *

Честолюбец, иногда очень тщательно запрятанный, сидит в любом. Чрезмерная скромность часто не что иное, как проявление ее. Оно источник бед и несчастий, если сдабривается властью. Поэтому нет и не было человека, которому долгое время может быть доверена власть. Скромность – это реклама.

* * *

Умирают по-разному и на войне, и в более или менее человеческих условиях. Одни тихо «отходят», другие бурно агонизируют, словно защищая жизнь свою. Но здесь умирают одинаково, «доходят» день ото дня. Горящие глаза становятся оловянно-пустыми.

* * *

Сам нарком сказал народу,

Нет угля, грузи породу.

– Ты что, стишками агитацию разводишь.

* * *

Не повесть, не мемуар, не очерк, а протокол, именно протокол жизни.

* * *

Уголовное арго^19 бедно. Короткое неприличное русское слово заменяет десятки слов, превращаясь то в прилагательное, то в местоимение, то в глагол, то в междометие.

* * *

Придурки в кавычках и придурки без кавычек.

* * *

От сталинско-бериевского узаконенного беззакония ожидай даже того, чего и ожидать нельзя.

* * *

«Параша» в жизни з/к.

* * *

Пайка – священное слово – единственный и последний источник жизни тела, впрочем, также и души, мы ведь материалисты и видим, как чахнет тело и слабее тлеет мысль, душа. Слабеющая мысль еще сильнее привязывается к требованиям тела. Она целиком подчинена только ему.

* * *

Начкар по фамилии Холява – службист: «Лягай и не вертухайся!»

А над ним начальник повыше – Гнилокопытский Анатолий Васильевич зовут, как Луначарского. Два Анатолия Васильевича. Один в 34 году кончился, другой в 37-м начался.

* * *

Дворцом оказался барак, где контора и баня. Недоумение: не ишачат, сидят над бумагами, вежливо говорят. Никто не подгоняет – странно. И – страх: боязнь возвратиться в ад – в барак и шахту. Но возвращаются коногоны – лбы здоровые, живут. Овес у лошадей воруют.

* * *

Очки. У подслеповатого интеллигента-старичка выкрали очки. Он беспомощно топчется в поисках их. Он становится еще более жалким и несчастным. Урки хохочут. Он отдает двухдневную пайку, голодает, получает очки и… доходит.

* * *

Торбохваты берут на хапок. И нас берут на хапок, хапают без разбора.

* * *

Молчание – единственный мой щит.

* * *

Погоны лейтенантские носит, ничего не знает и знать не хочет. Требуют немного – выучить краткий курс истории ВКПб, а учить трудно, скучно, не хочется, не по силам. В бараке важничает. Такой говнюк судьбу нашу в своих руках держит.

* * *

Верующий увещевает шалашовку:

– Помолилась бы, легче стало.

– Я одну молитву знаю: Святая дева, зачавшая без греха, помоги мне согрешить без зачатия. А теперь уже и эта молитва не нужна.

* * *

ТФТ – тяжелый физический труд, годен для работы в шахте.

– Годен!

– Не могу в шахте.

– Не симулируй. Годен.

Приходит освобождение. «Симулянт» хочет остаться подработать на Севере, но медицинская комиссия заключает: не только в шахте, но и на Севере работа противопоказана – резкие скачки давления и прочее.

* * *

Временное расставание. Ночь, 1937 год. Отец был арестован. Пришли за матерью. Обыск. Слезы и обмороки. А куда ребенка? На него мать вешает сберкнижку. Уходят.

– Ничего, это расставание временное, – успокаивает обыскивающий с малиновыми петлицами и шпалой.

* * *

Любитель пофилософствовать:

– Все зависит от самого. В одно время можно считать себя и счастливым, и несчастным. Дело в том, как смотреть на происходящее. Чем больше бед обрушилось, тем легче чувствуешь счастье. Подержав тяжесть, лучше чувствуешь облегчение. Шел в тюрьму – несчастье. А в камере, в лагере по-новому ощущается мир. Сидишь не под нарами у параши – удача. Дали не десять, а пять – счастье. И так – без конца.

* * *

Бытовики возмущаются врагами народа Тухачевским и другими. Возмущаются искренне по-своему:

– И чего гадам надо было. Жратва от пуза. Вот гады. Стрелять таких надо.

– Может, он (кивок головы вверх) и не знает ничего. Он (опять кивок) все о внимании да любви к людям говорит. Из всех капиталов самый ценный человек…

Может, жалует царь, да не жалует псарь.

– А псарь кто?

– Нет, пожалуй что, у нас царь не такой, чтобы псари не по его указке говорили.

* * *

Рассказ без прикрас.

* * *

– При царях-то на судебных процессах выступали Андреи Желябовы, Петры Алексеевы, а сейчас, что… Все каются и ползают на брюхе. Вывелись мужественные бойцы. Почему так?

– Нет, не вывелись!

– Так почему же.

– А потому, что тогда судили всех открыто и слабых, и сильных. Теперь отбирают слабых или выдрессированных, или невиноватых ни в чем, или несчастных, их и судят. А современных Желябовых и Алексеевых не судят, их просто «ликвидируют» без суда. Вот и разыгрываются процессы по нотам, составленным заранее.

– А говорят, не то Черчилль, не то еще кто задавался вопросом, почему ведут себя так на процессах, и отвечал…

– Нет, Черчилль или кто там еще ошибся…

* * *

Хвастает:

– Я, конечно, не юрист в горном деле, но знаю его хорошо.

* * *

Жил воспоминаниями. Теперь они поизносились.

* * *

Пусть в забое на фортепьянах поиграет… Поиграть не поиграет, а придушить его придушит.

* * *

Мечта расконвоированных изыскателей на берегу реки – поушкуйничать бы, т. е. разбойничать, плавая на реке на ушкуях^20.

* * *

– Ты хвост не поднимай. Ишь, хвост трубой держит.

* * *

Неуклюже пишет, неуклюже говорит. Это куда ни шло. А вот неуклюже думает – это никуда не годится.

* * *

1942 год. Просчет Ретюнина^21 в Ош-Курье.

* * *

Сердце принимает позывные сигналы с того света – то кольнет, то защемит.

* * *

Если воскресить всех…, тундра зашевелится, а стоны и слезы заглушат все. Напишут историю, но как?

Покровский – история – это политика, опрокинутая в прошлое.

Его били за это признание, а в опровержение написали «Краткий курс» …

* * *

Недавно вышел из зоны, полуголодный. В лежачем небоскребе-бараке на 40 комнат – ударяют в нос запахи жареного лука, капустных щей и не разберешь чего-то еще. Вольняги ворчат, открывают форточки, но не могут избавиться от запахов. А этому з/к они доставляют наслаждение.

* * *

– Они даже здесь агитацию ведут, а не то что на воле. Спроси любого, за что сидит, и он ответит: ни за что! Или того хуже – сижу, а за что, не знаю. Заместо признания наше правосудие порочит – дескать, закона нет, произвол.

* * *

Бедного фраера, потерявшего веру во все и в себя, гонят отовсюду – он потерял способность ко всякому труду, хотя желание работать не исчезло, так же как уцелел инстинкт самосохранения. Он попадает в «Индию» – барак, где собрана вся шпана, находящаяся в одном белье.

Его барахло давно проиграно в карты, отобрано начальниками, а у иных и просто сгнило давно от времени.

Отказчик поневоле, обессиливший фраер подвергается жестоким издевкам. «Социально-близкое» зверье, пользующееся поблажками начальства и исподволь натравливаемое на врагов народа, «троцкистов» и вообще на 58-ю статью, мучает несчастного, затравленного и обессилевшего человека.

* * *

Поместили в помещении, предназначенном для уборной. Бывший з/к счастлив.

* * *

Старость, болезни – хорошо: избавление от общих работ.

* * *

Написал сочинение, из головы взял все, чего и не бывает, а я со двора.

* * *

– Какой-какой труд?

– Вдохновенный.

– Никак не запомню.

* * *

Тюремные замки то злобно скрежещут, то звонким треском напоминают о себе.

* * *

Не серый волк, а мокрая курица. Будет его, тут и орлу клюв и когти пообломают.

* * *

Тюремные камеры однообразны, если верить Раскольникову Ф. Ф., как в России, так и в Англии пять шагов в длину и три в ширину.

* * *

Воспоминания о прошлом, как кляксы в мозгу.

* * *

Жизнь окончилась раньше смерти.

* * *

Счастье много раз улыбалось мне. Когда давали пять лет заключения по ОСО, мне дали только три. Спасены два года жизни – счастье!

Второй срок давали восемь, мне только пять. Спасены еще раз и теперь уже три года – счастье!

Снова арест. Ожидание каторги с длительным сроком. И вдруг ссылка навечно. Навечно, но ссылка, а не каторга. Опять счастье!

Ссылают в Красноярский край, где ждет смерть, а я попадаю в Карагандинскую область, где можно мытарить, бедствовать и … Опять счастье… И так – почти без конца. Я счастливец из счастливцев.

Все относительно. Относительно и понятие счастья.

* * *

Не под банк, а под помойку делал подкоп.

* * *

Наспех изготовленная доска, пахнущая свежей краской. На доске углем нарисован профиль И. В. Сталина с низким лбом. Внизу надпись в кавычках: «Труд в СССР – дело чести…»

Зона окружена проволочными колючками. Собаки с лязгом тянут по проволоке свои цепи. Лай, мат…

Записная книжка № 4

(Начата 3 декабря 1965 г.)

Вбухновенный труд.

* * *

На злобу дня – делает назло.

* * *

В дневнике записал, а на завтра ничего не осталось.

* * *

Приготовишка мокрая штанишка.

* * *

Чума и Чэсээровки «Все равно умирать».

* * *

«Колеса» (хромовые сапоги) – предел мечтаний ссученого на административной должности.

* * *

Народ положительный: на все положил.

* * *

Письмо с волоском для проверки.

* * *

Товарищи по несчастью – поп и еврей.

* * *

Засекреченная моча.

* * *

Курва с котелком.

* * *

Работа установочного характера.

* * *

Столовая руководства. Дом руководства. Душ, баня руководства. Места руководства в кино.

* * *

Ирония: лучшая работа – перебирать печенье.

* * *

Желудочные воспоминания и мечтания – ложка стоймя стоит в борще.

* * *

Норма на производстве: небо давит, в глазах темнеет, колени дрожат, кости болят, уже не хочется есть.

* * *

Шалашовка открывает дверь в контору – фи, я бы тоже могла здесь бумаги писать, только у меня характер хреновый.

* * *

В Перми нередко встречаются мемориальные доски: «В этом доме жил… старый большевик, участник демонстрации 1905 года…» А сколько сотен тысяч и, быть может, миллионов таких, о которых в мемориалах можно написать: «В этом доме жил… не участвовал в демонстрациях, но сидел в тюрьмах, работал в концлагерях, бедствовал в ссылках» и пр., пр.

* * *

Спор старика с молодыми в парикмахерской из-за очереди.

Старик завершает:

– Нужно Маркса, Ленина больше читать.

– Пусть начальство читает.

* * *

«Умер на боевом посту» (о начальнике, как всем известно, скончавшемся в постели любовницы).

* * *

Мать обращается к четырехлетнему мальчугану, получившему подарок:

– А что надо сказать, знаешь?

– Знаю, – отвечает он, – до свидания…

* * *

Природа подарила мужчине женщину, а женщине – мужчину и этим искупила свои жестокости, расставленные против людей.

* * *

Человек он ученый, но мозги-то ведь у него должны быть.

* * *

Я теперь не работаю, а замещаю начальника.

(Последняя запись в последней записной книжке).

Примечания

1 Зашухереть – застать на месте преступления, схватить за руку, спугнуть.

2 Шерудить – наводить порядок.

3 Печковский Николай Константинович (1896–1966) – оперный певец (лирико-драматический тенор). Народный артист РСФСР (1939). В 1941 году оказался на оккупированной немцами территории. Немецкая оккупационная пресса подробно описывала гастроли Николая Печковского. Подходящей личностью для антисоветской работы его считал генерал А. А. Власов. После войны согласно приговору «Особого совещания» был сослан на 10 лет по ст. 58-1 «а» УК РСФСР за «сотрудничество с оккупантами» в Интинский ИТЛ недалеко от шахтерского городка Инта в Заполярье. 18 сентября 1954 года Печковский был освобожден без права свободного передвижения по стране. Позднее реабилитирован. Несмотря на реабилитацию, Печковский не получал для выступлений большие залы, ограничивался концертами в домах культуры и клубах, гастролями по стране.

4 Саша Черный (1880–1932); настоящее имя Александр Михайлович Гликберг – поэт Серебряного века. В данном контексте «выпустили» подразумевает, что Черному большевики дали разрешение выехать за границу.

5 Урка – злостный преступник-рецидивист, отбывающий срок в тюрьме или колонии усиленного режима, отпетый уголовник, отличающийся дерзким поведением.

6 Фраер (нем. Freier – свободный) – слово из уголовного жаргона (блатного), напоказ модно одетый человек, неопытный и наивный, потенциальная жертва блатных; тот, кто выдает себя за человека выше своего реального положения. Фраеров согласно воровским понятиям можно обворовывать и обманывать. В этом значении слово фраер сродни другому жаргонному слову – «лох».

7 Резиньяция (от лат. resignatio «уничтожение») – полное подчинение судьбе, безропотное смирение, отказ от активных действий.

8 Карачун – в славянской мифологии злой дух, сокращающий жизнь и олицетворяющий смерть в раннем возрасте.

9 Зеленый прокурор – на воровском жаргоне побег из места заключения весной или летом.

10 Кондей – жаргонное название карцера или штрафного изолятора (ШИЗО) в исправительно-трудовом лагере.

11 Фармазонами обычно называют мошенников, которые подделывают документы, или тех, кто сбывает фальшивые бриллианты.

12 Шибздик – человек маленького роста, коротышка.

13 Асмодей (от ивр. אַשְׁמְדַאי Ашмедай – «искуситель») – злой, сластолюбивый демон, упоминаемый в позднейшей еврейской литературе.

14 Акафист (греч. Ο Ακάθιστος Ύμνος) – жанр православной церковной гимнографии, представляющий собой хвалебно-благодарственное пение, посвященное Господу Богу, Богородице, ангелу или тому или иному святому.

15 Вахлак – неповоротливый, неуклюжий и малокультурный человек.

16 Выжига – плут, пройдоха и прижимистый человек.

17 Второй пункт заключительного слова Сталина на февральском пленуме ЦК ВКП 1937 года: «Среди бывших троцкистов у нас имеются замечательные люди, вы это знаете, хорошие работники, которые случайно попали к троцкистам, потом порвали с ними и работают, как настоящие большевики, которым завидовать можно. Одним из таких был товарищ Дзержинский. Товарищ Дзержинский, вы его знали. Поэтому, громя троцкистские гнезда, вы должны оглядываться, видеть кругом, дорогие товарищи, и бить с разбором, не придираясь к людям, не придираясь к отдельным товарищам, которые когда-то, повторяю, случайно по одной улице с троцкистом проходили. Вот это – второй вопрос».

18 Бремсберг – сооружение для спуска грузов по наклонной плоскости; механизированный скат.

19 Арго – условные выражения и слова, применяемые какой-н. обособленной или профессиональной группой, кружком и т. п.

20 Ушкуй – историческое название новгородских плоскодонных речных судов, известных на Руси примерно с XIII по XV век.

21 Ретюнин Марк Андреевич (1908–1942) – руководитель Усть-Усинского восстания заключенных лагпункта «Лесорейд» Воркутлага НКВД в 1942 году, называемого также «Ретюнинским». Восстание началось 24 января 1942 года. Была суббота, банный день. Заманив большинство охранников для мытья в баню, заключенные обезоружили оставшихся стрелков, захватили имевшееся в лагере оружие, открыли ворота зоны и предложили всем желающим примкнуть к восстанию. Таковых оказалось 82 человека. Вечером 1 февраля 1942 года группа повстанцев во главе с Ретюниным была окружена в верховьях реки Малый Тереховей, в 175 км от села Усть-Лыжа. После 23-часового боя в 18 часов 2 февраля, израсходовав почти все боеприпасы, Марк Ретюнин и еще шесть руководителей восстания, не желая сдаваться живыми, застрелились.

В прошлом были люди «эпистолярного образа жизни», любившие и умевшие писать письма. Это можно сказать о Я. Д. Гродзенском. Письма мой отец писать любил, при этом умел сказать что-то оригинальное даже в нескольких строках стандартного поздравления. Здесь собраны почти все сохранившиеся в семейном архиве письма. Отец часто говорил, что письмо – это документ, который может быть использован против обвиняемого. Поэтому все лишнее уничтожал. Письма каждого адресата расположены в хронологическом порядке, а сами адресаты – в алфавитном.

Из переписки

Переписка с Андреевым А. В. и Андреевой Е. И.

Я. Д. Гродзенский – Е. И. Андреевой

13.03.64

Дорогая Лена, поздравляю тебя с тридцатипятилетием со дня рождения.

Французы («народишко легкомысленный», если верить Суворову) говорят, что мужчине столько лет, сколько дает он себе сам, а женщине столько, сколько дают ей другие.

Я с удовольствием пользуюсь этой привилегией и желаю тебе на многие годы сохраниться в том прекрасно-цветущем возрасте, в который ты сейчас вступаешь. Очень сожалею, что не могу лично поздравить тебя, но меня скрутил, по-видимому, артрит, и сегодня приехала сюда Нина, чтобы завтра увезти меня в Рязань.

Моя Нина, сожалеющая о том, что не удалось ей закрепить мимолетное знакомство с тобой, состоявшееся тридцать лет назад, шлет свои приветы и пожелания вам, а я обнимаю вас обоих.

Яша

Я. Д. Гродзенский – Е. И. Андреевой

14.03.67

Дорогая Лена!

Поздравляю тебя с 39-й годовщиной со дня рождения!

Не спрашивай, почему и откуда такая точность в подсчете твоего возраста. У меня свой и, как я думаю, единственно правильный счет.

Тридцать девять лет назад мы познакомились с тобой в богемно-поэтической мансарде на Новобасманной, когда ты пришла в гости к юнцу, известному нам с тобой под именем Лешки и фамилией Андреева. Ты была почти ребенком, и потому все предшествовавшие тому времени годы можно отбросить.

Еще раз поздравляю с днем рождения и обнимаю тебя.

Яша.

P. S. Передай привет своему престарелому супругу, – норовистому и, увы, уходящему из повиновения тебе.

Я.

Я. Д. Гродзенский – Е. И. Андреевой

07.06.68

Дорогая Лена!

После изрядных поисков нашел, наконец, интересующие тебя страницы журнала «За рубежом».

Посылаю их тебе почтой, т. к. не знаю, когда навещу вас.

Москва, откровенно говоря, осточертела мне своим шумом, многолюдьем, суетой, и мне очень хочется поскорее сбежать на «Землю Обетованную» – в Рязань.

Жму руку.

Поклон твоему «деду» – Алексею, божьему человеку.

Я.

Я. Д. Гродзенский – Е. И. Андреевой

24.10.68

Дорогая Лена!

Я говорил со своими «эскулапами».

Экстракт валерьянки в таблетках не вреден, и в случае надобности его хорошо принимать. Раздобыть в аптеках его очень трудно.

Жалею, что не могу навестить вас – много всяких дел, а через несколько дней думаю отчалить в Рязань.

Привет твоему подопечному старикану.

Жму руку. Я.

Я. Д. Гродзенский – А. В. Андрееву

05.11.68

Дорогой Леша!

Поздравляю тебя. Ты знал, когда родиться, и очень удачно избрал не только год, но и день для этой важной цели.

1905-й год – генеральная репетиция Великой революции; 7 ноября – начало ее и новой эры. Но для меня ты не только провозвестник социальных бурь и поворотов!

Для меня ты живое воспоминание о нашей юности и молодости. А всякому хочется продлить их.

И я желаю тебе побить все рекорды здорового и счастливого долголетия.

Ко мне присоединяется, хотя пока только заочно, но хорошо знающая тебя моя жена Нина.

Обнимаю тебя!

Привет твоей молодой (без всяких кавычек) жене.

Я.

Я. Д. Гродзенский – Е. И. Андреевой

17.03.69

Дорогая Лена!

Поздравляю с днем рождения.

Первые ласковые лучи солнца, робкие проблески весны, пробуждение всей природы придают этому дню особенно радостный и приятный колорит.

Если верить исследователям (изыскания их, правда, неточны), – Елена значит избранная светлая.

И я желаю тебе светлых дней впереди. У Пушкина есть слова: «Что пройдет, то будет мило».

Хочется, чуть «подправив» великого поэта, сказать о твоем будущем:

«Что придет, то будет мило».

Долголетие библейского старца Мафусаила^1, прожившего 969 лет, несбыточно, да и не интересно. Но здоровое долгожитие наших Махмудов Эйвазовых^2, достигших полутораста лет, реально, и я желаю тебе его.

Нина присоединяется к моим пожеланиям.

Жму руку. Я.

Поклон твоему «старцу».

Примечания

1 Мафусаил (ивр. מתושלח, метуше́лах) – согласно Библии один из праотцов человечества, прославился своим долголетием: он прожил 969 лет. Старейший человек, чей возраст указан в Библии.

2 Махмуд Багбир оглы Эйвазов (1808–1960) – азербайджанский колхозник-долгожитель. По официальной советской версии, прожил около 150 лет.

Я. Д. Гродзенский – А. В. Андрееву

24.04.69

Дорогой Леша!

Перед моим отъездом ты просил меня заглянуть в наш магазин на Русаковской. Темных сорочек не было, но я не успел наведаться к вам и сообщить об этом.

Нина изругала меня за невнимание к тебе, обозвала свиньей и вытурила в магазин, где, к счастью, обнаружилась рубаха, кажется, подходящая: цвет черный, размер 44, рост самый большой – третий.

Я написал «к счастью». «К счастью», разумеется, для меня. Ибо, не найди я сорочку, жена пилила меня за невнимание, неблагодарность и пр., и пр. А как жены умеют пилить своих подневольных мужей, мы с тобой знаем.

Поклон юной половине твоей.

Привет вам обоим от Нины.

Жму руку Я.

Я. Д. Гродзенский – А. В. Андрееву и Е. И. Андреевой

25.12.69

Дорогие Лена и Леша!

Большое Вам спасибо за поздравления с днем рождения. Мы, увы, вступили в такой возраст, когда, как мне кажется, надо в день рождения не поздравлять, а выражать соболезнование. В будущем – ничего, кроме того, что сопутствует старости. Впереди не самая жизнь с надеждами и радостными чаяниями, а всего лишь ее продолжение.

Но я не хочу нагонять тоску и пессимизм, ведь и старость может быть здоровой, спокойной и, самое главное, – мудрой.

Будем же, дорогие Лена и Леша, спокойными, здоровыми и мудрыми.

И в канун Нового года я, так же как и всегда, искренне желаю Вам здоровья и долголетия.

Обнимаю, Ваш Я.

P. S. Сережка и Нина просят меня присоединить их поздравительные голоса к моему.

Переписка с Бонч-Бруевич Е. В.1

Е. В. Бонч-Бруевич – Я. Д. Гродзенскому

7.07.70

Дорогой Яков Давидович,

За книжку большое спасибо. Хорошо, что она вышла.

Умоляю получить для меня 30 экз.

14 июля день смерти Владимира Дмитриевича^2. Соберутся некоторые друзья. Как мне хотелось бы дать им книжку.

В общем книжка хорошая, но немного суховата вследствие перенасыщения ее цитатами из документов. Мало о личных отношениях с семьей Ульяновых, а ведь они были очень тесными^3.

Но хорошо, что она все-таки вышла. Когда увидимся, еще скажу Вам свое мнение.

Крепко жму руку. Елена Владимировна.

Примечания

1 Бонч-Бруевич Елена Владимировна (1904–1985) – травматолог Института скорой помощи им. Склифосовского, кандидат медицинских наук; дочь В. Д. Бонч-Бруевича; была замужем за Леопольдом Леонидовичем Авербахом (1903–1937) – литературным критиком, арестованным и расстрелянным в 1937 году за «участие в антисоветской заговорщицкой террористической организации», посмертно реабилитированным в 1961 году. Е. Д. Бонч-Бруевич, как член семьи «врага народа», осуждена к семилетнему заключению в лагере.

2 Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич (1873–1955) – «Сов. гос. и парт. деятель» (БСЭ, 3-е изд., 1970).

3 Подчеркнуть любое проявление близости к вождю было очень важно, особенно в «юбилейный» год.

Переписка с Дулькиным Л. С.

Я. Д. Гродзенский – Л. С. Дулькину

4.02.70

Дорогой Леня!

Посылаю тебе вырезку из «Приокской правды» с фотографией и заметкой о стеклодуве Леоновой^1 – героине соц. труда и героине твоей будущей книжки.

Давно бы пора кончать придуриваться. Тут, конечно, доля вины приходится и на Малю^2. Уж больно она цацкается с тобой, а ты рад стараться. Самовнушение – могущественный лечебный фактор.

Не только болеть или не болеть, но и жить или не жить, в большой степени зависит от самого человека.

Демокрит, кажется, прожил более 100 лет^3, а перед смертью заявил, что прожил бы еще, если бы хотел, но ему надоело.

Я скоро, наверно, приеду в Москву – дела. Увидимся, обо всем переговорим.

Привет от Нины и меня – Мале, тебе, маме.

Я.

Примечания

1 Леонова Анна Николаевна (1922–2010) – мастер Рязанского завода электронных приборов, Герой Социалистического Труда (1966).

2 Дулькина (Бюхерт) Амалия Францевна (ум. 1979) – скрипачка, солистка оркестра в ВОРКУТЛАГе, где была на положении з/к, познакомилась со своим будущим мужем Л. С. Дулькиным. Книгу «Стойкость» Я. Д. Гродзенский преподнес Дулькиным с надписью: «Мале и Лене Дулькиным, чья дружба, испытанная лихолетьем, приносит радость. С благодарностью. 3.8.70 г.».

3 Демокрит (ок. 460 до н. э. – ок. 370 до н. э.) – по официальным данным, прожил приблизительно 90 лет, согласно писателю Римской империи Лукиану Самосатскому Демокрит прожил 104 года.

Переписка с Карликом Л. Н.

Я. Д. Гродзенский – Л. Н. Карлику

Москва 15.02.63.

Дорогой Лев Наумович!

Несколько дней назад я лицом к лицу столкнулся с Юрием Михайловичем^1. Оглашая коридоры Ленинской библиотеки, на трагических тонах он воскликнул:

– Несколько дней назад Лев Наумович чуть было не умер.

«Неужели внезапный приступ обширного инфаркта?» – испуганно подумал я.

После обстоятельного и громового рассказа о том, как ставились вам горчичники, я успокоился, несмотря на мажорный лад повествования.

И окончательно я успокоился, когда Ю. М. заключал свой диалог:

– Перед моим отъездом состояние Льва Наумовича улучшилось. Каково ему без меня? Лечат его там какие-то Натанзоны и Шмеерзоны. Но ничего, завтра-послезавтра я возвращаюсь в Рязань.

В полной уверенности, что Вы пребываете в полном здравии (легкий и модный грипп не принимается во внимание), шлю Вам свои добрые пожелания.

Каникулярное время моего сына перегрузило меня всевозможными заботами, хождениями.

Крепко жму Вашу руку. Як. Гродзенский.

Примечания

1 Филатов Юрий Михайлович – в 1960-е годы преподаватель английского языка в Рязанском педагогическом институте (ныне – Рязанский государственный университет). Перед этим прошел длительную стажировку в США.

Л. Н. Карлик – Я. Д. Гродзенскому

Рязань, 20 июня 1967

Дорогой Яков Давидович!

Мне, конечно, совестно огорчать Вас и испортить, быть может, настроение солнечного дня, но друзьям приходится – увы – испытывать всякое.

Вчера ректор пригласил меня и дал мне для ознакомления цидулку из Министерства, копию которой прилагаю^1. Сказал, только, что получил ее лишь сегодня (т. е. вчера). При этом ничего не было сказано ни о своем отношении к этому и вообще о реакции, кроме самого общего: «Я не знаю, что сделать».

Я сказал, что поражает в этой бумажке отсутствие какой-либо причины, мотива. Это, в сущности – и неуважение к Совету, переизбравшему меня, не говоря уже об отсутствии какого-либо уважения к старейшему работнику вуза.

Сказал так же, что полагаю, что ректору следовало бы информировать Совет, в остальном же поступить так, как подсказывает совесть.

На все это последовало молчание и еще что-то пробурчал, что это, дескать, право Министерства и что он запросит о причине.

Точно знаю следующее:

1. Материалы о переизбрании были посланы 5.VI, и обычно 5–6 дней проходит, пока все проходит через экспедицию до начальства. Следовательно, прибыла она, наверно, 10.VI, в субботу.

2. 13-го уже послан ответ, который также дошел через 5 дней.

3. В течение этого промежутка ректор был в Москве. Его участие несомненно, его реакция с головой – выдает.

4. То, что он сказал, что запросит о причине, – чепуха, 23 он уезжает в отпуск.

Я его, разумеется, ни о чем не просил, но сказал, что когда совесть не чиста, то о причинах нельзя писать, ибо деловых, принципиальных, законных причин нет.

На прощание ректор сказал, что мы еще вернемся к этому вопросу, вероятно, полагая, что я соглашусь поработать, пока объявят конкурс и будет избран другой (так было и, вероятно, еще раз будет с Емельяновым^2, который давно исповедует это в своих целях).

Я не исключаю возможности, что на одном из Советов может быть запрос (я всех положительных людей знакомлю с копией этой цидулки), и тогда я предполагаю выступить, не стесняясь.

Я каждый день экзаменую, устаю и мне нелегко продумать наилучшую и вообще нужную форму, последовательность, вообще весь характер и план такого выступления.

Ежели будет попытка ректора узнать мое мнение о временной работе, я ничего не скажу, сошлюсь на то, что должен продумать за время отпуска.

Вот таковы мои дела и можно сказать, что санкции уже есть.

Простите за невольное огорчение.

Приехали дочь, тетя и дядя Ольги Семеновны^3, сегодня контейнером увозят имущество и обедают у меня. Грустно все это.

Всего-всего хорошего.

Привет Сереже.

Ваш Л. Карлик.

Примечания

1 К письму приложена машинописная копия следующего содержания: «Ректору Рязанского мединститута тов. Никулину А. А. На № 86. Министерство здравоохранения РСФСР рассмотрело материалы перевыборов на должность заведующего кафедрой патологической физиологии вверенного Вам института. Сообщаем, что проф. Карлик Л. Н. не может быть утвержден в должности заведующего кафедрой. Зам. министра С. Чикин».

2 Емельянов Николай Федорович (1892–1970) – профессор Рязанского медицинского института, заведующий кафедрой гигиены.

3 Имеется в виду доцент мединститута О. С. Сахарова, скончавшаяся незадолго до описываемых событий.

Л. Н. Карлик – Я. Д. Гродзенскому

Рязань, 25 июня 1967

Дорогой Яков Давидович!

Может быть, если б я начал использовать свой отпуск на всякие писания и беготню, то я, вероятно, измотал бы себя окончательно, ибо я очень устал, сплю по 3–4 часа.

Я никуда писать и тем более лично ходить не стану, не верю.

После беседы со мной, на другой день на так называемом ректорском совещании (это происходит еженедельно, присутствуют проректоры, деканы, бухгалтер, секретарь) ректор информировал о содержании известной Вам бумажки и ограничился лишь тем, что заявил о том, что он обязан объявить о конкурсе еще до начала учебного года, вопросов ему никто не задавал, возражений тоже не было. Так мне рассказывал проректор по науке. Сейчас ректор в Крыму, в конце июля он вернется и, конечно, все будет делать (а, возможно, что уже и начал), как он уже согласовал с министерскими подлецами.

Я не придаю значения ни своему куррикулуму, ни преддверию 50-летия^1. Все, что куда-либо напишу, – перешлют этим же подлецам, и все останется без последствий.

Дело не в том, что я обязательно хочу быть в вузе, но форма же и содержание отказа вполне в духе этих мерзавцев.

Когда меня изгнали в марте 1953 г., то даже антисемитские погромщики того времени указывали «причину» – КЗОТ, параграф 47 «в» (по непригодности).

Теперь же, спустя 15 лет, это, оказывается, можно делать даже без указания какой-либо причины. Что ж вы думаете – отменят амбицию новой формации министерских сволочей или снимут с работы ректора? Я не столь наивен. Цепная реакция слишком велика… и широка…

Сейчас я и физически не в состоянии что-либо даже сформулировать, я очень устал, каждый день экзаменую, а о душевном моем состоянии от пребывания на кафедре говорить не приходится.

Меня очень приглашают на лето в древний город Путивль, и я почти согласился поехать – чувствую, что должен отдохнуть, могу серьезно сорваться.

Предполагаю 3-го или 4-го уехать. Ежели удастся отдохнуть, то единственное, что я смогу сделать, – это выступить на Совете (к тому времени, вероятно, уже будет результат объявления конкурса – т. е. подадут, а может, уже и подыскали нужного кандидата), разоблачить ректора-подлеца, чего бы это мне ни стоило.

Учтите, что сейчас положение его самое удобное – страдная пора приема в вуз и угождения разным блатам во всех инстанциях.

Важный и нужный человеческий документ мой никому не нужен. Никулины, Сутуловы, Узбековы, Гуровы и им подобные – это ведь «золотой» фонд, если бы они были одни…, а то ведь они не одиноки.

Я очень тронут Вашим письмом, я знаю и чувствую Вашу постоянную сердечную готовность помочь. Если в голову придет Вам какой-либо удачный тезис или формулировка – охотно воспользуюсь к будущему выступлению.

Желаю Вам всего хорошего. Когда приеду, использую и то, что Нина Евгеньевна имеет теперь печать, заново составлю один документ…

Крепко жму руку, дружески Ваш Л. Карлик.

P. S. Я напишу Вам еще на рязанский адрес.

Примечание

1 Речь идет о приближающемся 50-летии Октябрьской революции 1917 года.

Л. Н. Карлик – Я. Д. Гродзенскому

1 июля 1967 г.

Раннее утро

Дорогой Яков Давидович!

Вчера днем получил Ваше дружеское письмо. Сегодня последний день работы в этом учебном году. С понедельника в отпуске и, хотя в кармане у меня лежит ж. д. билет, но может случиться, что не поеду. Случилась беда с зубами: в среду вечером зашел к врачу, она предложила сделать небольшую перебазировку (закладывается специальное вещество, вступающее в связь с протезом), я говорил, что не стоит, дескать, уже примучился к протезу, а в понедельник мне уезжать.

Я никуда не ходил и не пойду, не писал и не буду писать. Талышинский^1 и Семенов^2 написали в ЦК и в «Известия», согласились подписать еще Ковалев, Ипатова, Шилевская и Абросимов, но еще не подписали.

Скажу Вам откровенно, мне больше не хочется оставаться в институте, мерзавец-ректор все равно останется и каждый день будет мукой.

Я, конечно, не рассчитываю ни «разжалобить» членов Совета, ни просить их о чем-либо, но дать анализ-оценку нужно, если не непосредственно, то, может быть, без последействия это не останется. Я и не жду, чтобы мне лично это что-либо дало, но все же назвать вещи и действия именами нужно.

У Вас все еще остался какой-то пиетет к высшим чиновникам, я его давно не имею. Мне говорили, что обком «занимается» мной, но я ничего конкретного не знаю. Видимо, быть может, испытывается некое неудобство в связи с 50-летием, но это лишь мое предположение.

Бумажка Чикинская – незаконная, но разве закон существует у этих мерзавцев?

Не знаю, как удастся мне хоть немного отдохнуть, но еще немало предстоит мне трепки нервной.

Если уеду, то черкну Вам свои координаты.

Крепко жму руку.

Ваш Л. Карлик.

Примечания

1 Талышинский Абас Мехти-оглы (1924–2005) – профессор Рязанского мединститута, заведующий кафедрой уха горла, носа.

2 Семенов Юрий Иванович (1929–2023) – профессор Рязанского мединститута, заведующий кафедрой философии, впоследствии, не без посредничества М. Л. Левина (сына Л. Н. Карлика), перешел на работу в то время в самый престижный технический вуз в СССР – Московский физико-технический институт.

Л. Н. Карлик – Я. Д. Гродзенскому

Горький, 4 июля 1967

Дорогой Яков Давидович!

Можно безошибочно установить весь план действий и намерений министерских дельцов и их поддерживающих свыше, понять ту поспешность и наглость и требовательность, проявлявшиеся к рязанскому руководству вуза о незамедлительном объявлении конкурса, были даже грубейшие окрики министерского начальства «не рассуждать, а выполнять» и т. п.

Кроме обще подлых действий ректора и начальства, у последнего имеется, по-видимому, свой блатной, которого надо устроить (в Москве это невозможно, все должности заняты акулами, уезжать из Москвы неохота, Рязань близка, и я не акула). Расчет же такой:

1. На конкурс никто не подаст – самый разгар лета, все в отпуске, для подачи на конкурс надо представить характеристику вуза, ни один ректор не сделает этого без согласования с Министерством и пр.

2. Когда за летний месяц никто не подает, то, чтобы «не оставить вуз в беде», министерство присылает назначенного приказом намеченного.

3. Когда же намеченный уже работает, то в дальнейшем его «избирают» уже не по конкурсу, а как штатного, и подлость вся удалась.

Когда мы увидимся, то убедитесь, что я был прав, никуда не обращаясь, ибо некуда и не к кому обращаться.

К разбойникам с моралью и надеждой на то, что на них подействует чей-то честный или хороший куррикулум и пр., конечно, очень наивно.

Я здесь пробуду до 11–12 июля.

Привет и добрые пожелания успешного завершения капремонта.

Привет Сереже.

Ваш Л. Карлик.

Л. Н. Карлик – Я. Д. Гродзенскому

Горький, 13.VII.67.

Дорогой Яков Давидович!

Очень рад был Вашей весточке. Когда я уезжал, то знал, что почти все подписи имеются в хорошо составленном письме и что оно будет послано в два адреса.

Сегодня же получил письмо от Талышинского: он пишет, что все подписи имеются, кроме подписи одной Доры Моисеевны^1, которая хотя и дала согласие, но увильнула. И вместо того, чтобы послать без этой подписи, Т… пишет, что письмо покоится в его папке и судьба дальнейшая неизвестна.

Выходит, что две недели маринуют хороший документ, неведомо чего ждут. Да, глупость – ужасная вещь.

Я писать никому не буду, разве что за лето, ежели будет вдохновение, сочиню опус на тему о том, почему и как меня в юбилейном году антисемиты из министерства и ЦК вышибали.

Никакой просьбы не будет, никакой надежды, что мерзавцев уберут, тоже нет, для чего же тогда писать?

Я еще не нашел нужных слов и формы, но написать надо и назвать своим полным именем. Прочтет ли кто-либо – вот вопрос.

Я уезжаю в Киев на 2–3 дня, а оттуда в Путивль. Весточке Вашей, как всегда, буду рад.

Всего-всего хорошего. Ваш Л. Карлик.

Примечание

1Шелевская Д. М. – в то время профессор Рязанского мединститута.

Л. Н. Карлик – Я. Д. Гродзенскому

Путивль, 22 июля 1967

Дорогой Яков Давидович!

Вчера в 5 ч. утра приехал сюда из Киева, где пробыл немногие дни очень хорошо. Рад был очень получить Ваше теплое дружеское письмо от 17.VII в первый же день приезда.

Место здесь изумительное по красоте. Течет красивая, тихая, широкая и довольно глубокая река Сейм. Я живу близко от реки в очень чистенькой обители, из окна открывается красивый вид. Уйма привлекательных мест для гуляния. Купаюсь три раза в день. Тишина. В указанную реку впадает другая речка Рехта, а в нее еще одна Любленька. Я совершаю хорошие прогулки, вчера вечером катался на лодке, условия для моего отдыха просто идеальные.

Об институтских делах не думаю. Когда мы увидимся, то согласитесь, что писать в ЦК нецелесообразно.

Дорогой Яков Давидович! Я еще раз хочу повторить уже сказанное Вам. Если мой письменный отзыв в любой форме может в какой-то мере помочь в том, чтобы Ваша хорошая работа, наконец, увидела свет – я буду очень рад это сделать.

Что нового в Рязани? Приехала ли Мелита Николаевна^1? Я ей писал, но ответа не получил. Как себя чувствуете?

Шлю Вам и Нине Евгеньевне сердечный привет.

Жму Вашу руку – Лев Наумович.

Примечание

1Мясникова М. Н. (1919–1979) – хирург, доктор медицинских наук, профессор. При посредничестве М. Н. Мясниковой, в ту пору доцента Рязанского мединститута, и познакомились Л. Н. Карлик и Я. Д. Гродзенский. После защиты докторской диссертации избрана по конкурсу на должность профессора в Петрозаводский мединститут.

Л. Н. Карлик – Я. Д. Гродзенскому

Путивль, 24 июля 1967

Дорогой Яков Давидович!

Получил сегодня письмо от Семенова. Пишет о том, что на последнем Совете 3 июля проректор Смирнов, исполняющий обязанности ректора, зачитал на Совете известную Вам цидулку Чикина без каких-либо комментариев (вероятно, сказал лишь о необходимости объявления конкурса). Семенов выступил, охарактеризовал послание Чикина как хамское, чем вызвал негодование Гуровой и Захарова, которые обиделись за министерство.

Семенова поддержал Талышинский, остальной народ, как сказано у Пушкина, «безмолвствовал». И еще сообщает Семенов о самой последней новости: в институт прибыло распоряжение за подписью Чикина об оставлении меня заведующим кафедрой на один год и с объявлением конкурса в 1968 году и что это – результат обращения обкома в ЦК.

Ergo^1: а) остается в силе неутверждение без приведения какой-либо причины;

б) новая цидулка Чикина – не результат исправления ошибки или результат противодействия института, а в какой-то мере лишь вынужденная отсрочка осуществления подлости – против нее и обком, вероятно, по существу, не выступает, а как-то неудобно это делать по отношению к старому члену партии в таком юбилейном году. И только.

И признаюсь Вам, дорогой Яков Давидович, что у меня никакой радости не ощущается от того, что я еще один год смогу пребывать в мерзопакостной обстановке вуза.

Крепко жму руку. Мой сердечный привет Вам и Нине Евгеньевне.

Ваш Л. Карлик.

Примечание

1Лат. шутливо: итак, следовательно.

Л. Н. Карлик – Я. Д. Гродзенскому

г. Путивль, 28.VII.67

Дорогой Яков Давидович!

Получил от Вас сразу две открытки от 22 и 23 июля, очень тронут Вашим неизменным дружеским вниманием и благодарю.

Здесь изумительно красиво. Погода благоприятствует отдыху, и я максимально использую все для этого. Исключительный урожай яблок, деревья буквально ломятся. Очень много груш.

Чудесные места для прогулок. От институтских дел в основном выключился. Ежедневно брожу не менее 10–12 километров, купаюсь.

Князь Галицкий имел совсем неплохой вкус, когда мечтал «княжить на Путивле». Представляю себе, как должно быть здесь красиво осенью…

Пробуду здесь до 15–16–17 числа. Когда непогода, думаю об институтских делах, что все больше и больше мысль направляется на то, чтоб от «монаршей милости» отказаться. Вот только не пришло еще в голову должное одеяние слов для обоснования и формулировок для выступления, которое все же сделаю.

Впрочем, все лучше всего определиться на месте, когда точно все буду знать.

Как проводите время? Собираетесь ли куда поехать и когда?

Что нового в Рязани? Как Вениамин Аркадьевич^1, все еще в больнице или уже дома?

Шлю Вам и Нине Евгеньевне сердечный привет.

Крепко жму руку.

Ваш Л. Н.

Примечание

1Виленский В. А. (умер в 1970 г.) – зав. кафедрой химии Рязанского мединститута, доктор химических и биологических наук, в 1960-е годы на пенсии.

Л. Н. Карлик – Я. Д. Гродзенскому

Путивль, 7 августа 67

Дорогой Яков Давидович!

Получил сегодня Ваше письмо. Еще несколько дней осталось провести здесь, не позднее 16–17–18 намереваюсь уехать в Рязань.

Согласно Кодексу законов о труде желающий уходить с работы должен уведомить об этом не то за 10, не то за 15 дней. Пожалуй, лучше всего это и включить в рапорт, подаваемый после прихода с отпуска с присоединением очень краткой оценки цидулы чикинской. Должной формулировки еще не придумал, вероятно, это удастся уже в Рязани.

Ни Талышинскому, ни Семенову я напоминать о себе не стану, ни звонить им, словом я никакой инициативы не проявлю.

К ректору также не собираюсь обращаться для беседы, ограничусь письменным отношением, но на Совете выступлю.

Вы писали, что собираетесь в середине августа в Москву, сожалею, что долго Вас не увижу.

Шлю Вам и Нине Евгеньевне сердечный привет.

Жму руку.

Ваш Л. Карлик.

Л. Н. Карлик – Я. Д. Гродзенскому

Рязань, 7.IX.67

Дорогой Яков Давидович!

28. VIII я послал ректору известное Вам сообщение о завершении своей деятельности заведующего.

29. VIII пригласил меня ознакомить с новой цидулкой Чикина о том, что в порядке исключения разрешает на один год оставить меня исполняющим обязанности заведующего кафедрой. Беседа с ректором сделала для меня еще более ясным то, что было ясно. Дело – это блатное и преподлое во всех плоскостях – институтском, министерском.

Ректор ограничился лишь одним – чтобы я ответил, снимается ли новой цидулкой Чикина мое заявление. Я ответил, что мое заявление остается, а на новую цидулку отвечу завтра.

30. VIII был Совет, наирасширенный, так как в связи с «тронной» речью ректора о задачах института в новом году обязали явиться всем доцентам, ассистентам, аспирантам и ординаторам.

Я решил выступить и рассказать правду о том, как и почему меня вынудили уйти из института. Ночь перед этим я почти не спал, а до выступления принимал экзамен у двоечников, имелось сильное перенапряжение и на другой день, и по сей день перед левым глазом в соответствии с движением последнего мелькает не то облачко, не то букашка. Был у окулиста, говорит, что хлопья имеются в стекловидном желе, что это может быть от чрезмерного эмоционального перенапряжения, должно пройти, вот и жду.

А пощечина ректору получилась хорошая. Когда приедете, дам почитать свой спич.

Нина Евгеньевна говорила мне, что Вы работаете над новыми материалами, что работа Ваша понравилась обоим, и я очень рад за Вас и уверен, что свет увидит столь добросовестную и хорошую работу.

Как только это оформлю – приеду на несколько дней в Москву.

Когда думаете приехать? Планы на отдых – поедете ли на юг?

Шлю привет сердечный и наилучшие пожелания.

Ваш Л. Карлик.

Л. Н. Карлик – Я. Д. Гродзенскому

Путивль, 24.07.70

Дорогой Яков Давидович!

Получил сегодня Ваше письмо от 18.VII. Дни стоят хорошие, и я их соответственно использую – купаюсь по 2–4 раза в день, брожу по лугам и лесу, собираюсь начинать многочасовые лодочные прогулки из одной реки в другую с остановками для купания. В начале двадцатых чисел августа вернусь в Рязань. Мелита Николаевна собиралась 5.VII приехать в Рязань, а с августа опять быть в Петрозаводске. Я писал ей в Москву, но ответа не получил. Возможно, что ее планы изменились.

В этом году ей, видимо, отдохнуть не удастся, вероятно, она еще будет в Ленинграде выяснять возможность устройства с Наташей, потом переезд. Хорошо, что Л. Н.1 ей помогает в самом трудном.

Ну а Вы, видимо, не собираетесь отдохнуть? Всего на недельку-другую в сентябре в Хосту, а август корпеть над архивными материалами? А не лучше ли наоборот? А Нина Евгеньевна предполагает куда-либо двинуться с целью отдыха? Сережа?

В этом году сюда почему-то не поступает «Литературная газета», случайно же достал позавчера газету от 22.VII с большущей статьей, перепечатанной из «Руде право».

Я хорошо понимаю, что с осени Рязань останется для Вас лишь областью временами возникающих воспоминаний, и грустновато сознавать, что Вас смогу лишь редко видеть и общаться^2. C`est la vie (такова жизнь) – любят говорить французы, но от этого не легче. Будьте здоровы, дорогой Яков Давидович. Шлю Вам наилучшие пожелания.

Крепко жму Вашу руку.

Л. Карлик

Примечание

1 Безмоздин Леонид Наумович – друг М. Н. Мясниковой, впоследствии доктор философских наук, специалист по дизайну.

Переписка с Куницыным М. Н.

М. Н. Куницын^1 – Я. Д. Гродзенскому

24.08.70

Яков Давидович!

Дорогой мой, прости за долгое молчание. То болел, то пил, то стал трепать себе нервы с переизданием «Слободы». Рукопись второго издания вдвое больше. Почистил, исправил кое-что. Взял у Зимина^2 отзыв (хороший).

«Верхняя Волга» из-за отсутствия бумаги не издаст ее раньше 1973 года, а я к тому времени подохнуть могу. Решил обратиться к «Искусству» в Москве. Когда поеду в Москву, черкну тебе, там позвоню или заеду.

Книжка твоя хорошая, плоха бумага и фото. И человек хороший. Над ней стоило так много поработать. Вот что заставило тебя взять в соавторы П-ка?

Ну, прости за краткость. Я отквитаю при встрече.

Остаюсь твой М. Куницын

Примечание

1Куницын М. Н. – товарищ Я. Д. Гродзенского по Воркутлагу. В 1968 году выпустил исторический очерк «Александрова слобода» (Верхне-Волжское книжное издательство, Ярославль, 1968), который прислал с дарственной надписью: «Дорогой мой Яша, читай и вспоминай, когда мы думали больше о горбушке, чем об искусстве или истории. Твой друг М. Куницын, 21.12.68». Когда вышла «Стойкость», то отец послал ее с надписью: «М. Н. Куницыну, мужественно и с достоинством прошедшему через все круги воркутинского ада».

2Зимин А. А. – в то время сотрудник Института истории АН СССР.

Переписка с Ливчаком Б. Ф. и Коган Р. И

Б. Ф. Ливчак – Я. Д. Гродзенскому

7 августа 1966 года

Дорогой Яша!

Я очень тронут твоим письмом и той организационной работой, которую я почувствовал за кучей московских телеграмм, явно тобой инспирированных. Вот жаль, что твоя рука не простирается на такие окраины, как Рига и Новосибирск, где мой «славный юбилей»1 не получил никаких откликов. Зато меня неожиданно умилил наш малыш. Он где-то вдали от современных средств связи и транспорта строит телятник и ухитрился не только дать телеграмму, но и протелефонировать свое поздравление.

Я пишу тебе, на часок оторвавшись от переработки одной из глав своей диссертации, заведшей меня столь далеко, что я рискую не успеть.

Не имея сейчас под руками твоего поздравительного письма, я откладываю критический разбор маленького рецидива «культа» до 22 декабря 1966 г. Сейчас же скажу тебе одно: даже самый искусно составленный бальзам не обезболит язвы старческого скептицизма, покрывающие мысленный обзор моей биографии и самоанализ.

Не помню, писал ли тебе, что меня отозвали из отпуска для участия в приемных экзаменах. Но, кажется, судя по тому, что я не должен являться до 11 августа, это сделано для того, чтобы отпустить меня с 5 сентября и до защиты в ноябре – отдохнуть.

В связи с этим у нас план: 5 сентября заехав в Ленинград (для отдачи работы Окуню), махнуть в Пярну и там пожить, пока Окунь будет разделывать мою диссертацию.

Приглашаем, если не задумано чего-нибудь другого, присоединиться в Пярну или, может быть, в другое по твоему выбору место, но невдалеке от Ленинграда.

Привет Нине и Сереже. Привет от Розы.

Борис.

Примечание

1 2 августа 1966 года Б. Ф. Ливчаку исполнилось 60 лет. В Риге жил его сын Яков, в Новосибирске – дочь Галина.

Я. Д. Гродзенский – Р. И. Коган^1

Рязань, 3 марта 1968 года

Дорогая Роза!

В году шестьдесят праздничных дней. И только один из них приходится на долю женщин. Тем ценней и важней этот торжественный день, с которым поздравляю тебя. В этот день, как и во все остальные 365, желаю тебе здоровья и счастья.

Жму руку Яков.

P. S. Скажи Борису, что Институт истории АН преобразован в два института. Читая кое-какую полемическую литературу по поводу самоновейших годов, кажется, начинаю разделять требования Сервантеса – «Лживых историков надо казнить, так же, как фальшивомонетчиков».

Но Борису нечего опасаться этой кары. На худой конец, свирепый испанец дал бы ему не более года принудработ с отбыванием их по месту службы.

Я.

Примечание

1 Коган Роза Исааковна – жена Б. Ф. Ливчака.

Я. Д. Гродзенский – Б. Ф. Ливчаку

Москва, 29 апреля 1968 года

Роза и Борис, здравствуйте!

На Вашу открытку от 6 апреля, адресованную в Москву, отвечаю с большим опозданием, т. к. всего два дня назад возвратился сюда из Рязани. Я хочу оправдаться. Меня обязывает к этому последнее постановление партии и Правительства о внимании к письмам трудящихся.

Вас интересует наше речное путешествие?

Третьего сентября мы выезжаем из Москвы в Пермь на теплоходе «Сергей Есенин». Десятого будем в Перми и вечером того же дня отчалим оттуда.

Было бы очень приятно, если бы вы присоединились к нам, хотя бы на обратный рейс. А не попытаться ли мне здесь приобрести вам каюту? Но, кажется, это не очень лично достижимо.

У родни вашей все благополучно. Надя уезжает 5 мая в Дом творчества. Глеб, как говорят, поглощен благоустраиванием своего нового жилья.

Катьку я вожу с собой. В Рязани она у меня была под стеклом письменного стола, а здесь в его центральном ящике. Приоткрою ящик, посмотрю на это слегка напуганное и очень уже любопытное личико, и мне становится весело. Правда, это чувство чуть-чуть притормаживается завистью к бабушке и дедушке.

С моей Верой Величкиной дело пока не продвигается. Е. В. Бонч-Бруевич возвратилась после операции по поводу Cr и начинает обзванивать своих друзей, могущих, по ее мнению, втолкнуть меня в издательство. Пока надежд мало. Сам я ничего не предпринимаю.

Завершен пятитомник «Ленинианы» (в «Лит. газете» была рецензия Подляшука). В последнем томе «Мы наш, мы новый мир построим» изд. 1967 г. помещен очерк Дижура и Главацкого «Мощный корень» (стр. 308–316), расписывающий Свердловск.

Самый интересный том «Ленинианы» – «Партия шагает в революцию» изд. 1964 г. Добрая половина героев, шагавших в революцию – жертвы культа личности. Но том этот сейчас не достанешь.

Вышел из печати сборник документов (часть 2-я) «История государства и права СССР».

Жму ваши руки. Пишите. Что думаете делать летом? Не съездить ли на Балтийские пляжи?

Привет от Сережки.

Я.

Б. Ф. Ливчак – Я. Д. Гродзенскому

11.07.70

Здравствуй, Яша!

Спасибо за «Стойкость».

Принимаясь за чтение, я, признаться, побаивался: вещь, читаная в набросках и черновиках, всегда проигрывает. Но с первой уже главы опасения отпали. Читал от начала до конца (в один присест) с большим интересом, с увлечением.

Конечно, в этом, прежде всего, «повинна» героиня. Жизнь ее – удивительный подвиг, притом без малейшей позы, фразы или самолюбования.

Образ Величкиной воссоздан правдиво, без прикрас и без столь возможного в такой теме сюсюканья.

Затем через весь текст просвечивает кропотливая, тщательная, дотошная и очень трудоемкая работа по сбору материала. Книга – образец исследования, тщательности которого позавидует любой историк.

Отсюда – достоверность!

Написано очень живо. Язык безукоризнен. «Живопись» (по Лазаревичу^1) уместна, удачна, не навязчива, она дает хороший, я бы сказал, историко-бытовой фон.

Сравнивая с первым вариантом, насколько он мне помнится, считаю, что очень удачно использованы отрывки из «Земли» Федорова^2.

Поскольку я знаком с досоавторским вариантом, имею, кажется, право сказать, что книга Гродзенского только, хотя редакция Подляшука чувствуется. Ее я заметил в некотором сокращении «живописи», во вставке историко-партийных абзацев, в заострении «партийности» (в случае с Богдановым – грубовато). И хотя это несравнимо с трудом автора – коренника, но все это пошло на пользу, и не только в практически-издательском плане, но и по существу.

Дорогой Яша! Поздравляя тебя с несомненным успехом, дабы ты не подумал, что я оцениваю «Стойкость» слишком по-дружески, сделаю и некоторые критические замечания.

Признаюсь, на стр., посвященных истории инквизиции, я поскучал. Заодно о скучном: в конце, где речь идет о практической работе Величкиной по школьной гигиене и т. п., слишком пространно пользуешься текстом документа, а он скучноват.

«Реляция», применительно к деловой полицейской переписке (стр. 25), мне кажется, не подходит. Обычно это слово применяется к военным сообщениям победного характера.

«Хитрый дом» (45) не из современного ли лексикона?

«Два враждебных лагеря… А тут еще появились революционные листовки» (42) несопоставимо.

«Поле потемнело от крови» (стр.57). Образ сам по себе неудачен, а в данном случае – явное преувеличение.

«Надо бы поздороветь» (93).

«Она не отказалась посещать больных даже в 1912 г., когда в П. участились грабежи…» Надо бы переставить, чтобы 1912 г. не был на первом месте и не после «даже».

И раньше говорил тебе, но ты не внял: как не расшатаны были рельсы в 1915 г., я все же затрудняюсь представить себе «подскакивающий на них вагон» (110 стр.).

Но все это, конечно, «блохи».

Письмо твое, вслед за книгой посланное, получил тоже.

Химики – герои следующего повествования, мне, как я тебе говорил, тоже не нравятся.

Вспомнил о твоем поиске темы, читая Луначарского. Он в двух словах упоминает очень интересного деятеля большевистского подполья Вилонова Никифора Ефремовича (1883–1910), одного из организаторов Каприйской школы. О нем, правда, писал Лившиц С. «Михаил Заводской»3. М., 1929. Хотел взглянуть, но как на грех, закрыли на ремонт нашу городскую библиотеку. Может, заглянешь. Ведь о Величкиной до тебя тоже писали!

Яша, я накануне большой перемены своего жизненного цикла. 2 июля явился к ректору и официально предупредил его о выходе на пенсию, с предложением вполне устраивающей его кандидатуры взамен себя. Думаю, выйти в ноябре (с окончанием работы моего аспиранта).

Через 3 дня уезжаем в Новосибирск, где пробудем у Гали^4 неделю, а затем в Красноярск и по Енисею до бухты Диксон.

Есть, Яша, у меня к тебе небольшая просьба. Когда посетишь Ленинскую б-ку, зайди там в бюро находок (думаю, что там есть нечто вроде этого) и узнай, не нашлась ли моя тетрадь. Прилагаю копию моего к ним письма.

Страшно жалею сорвавшейся поездки в Москву. Ждал вызова на совещание историков права. Вызов телеграммой был послан 26 июля на 29-е. Получен же в институте 1 июля, когда выезжать не имело уже смысла.

Яша, со справкой в Ленинской б-ке нет никакой спешки. Все равно я уезжаю, и до сентября моя пропавшая тетрадь мне не понадобится. Так что поинтересуйся ею только при случае.

Ну, желаю тебе отдохнуть после переселения, найти тему и засучив рукава…

Рад был бы стать соучастником. Но по прочтении «Стойкости», откровенно говоря, думаю, был бы мало чем тебе полезен. Разве что по части сбора материала.

Привет Нине и Сереже.

Борис.

P. S. Брошюрой, мною посланной, ты пренебрег напрасно. Все дело как раз в той параллели, какая неизбежно возникает при сравнении этих двух лиц.

При естественном у авторов желании избегнуть такой параллели и не дать ей возникнуть в сознании читателя, факты упорно вызывают именно эти ассоциации. Стоит посмотреть.

Роза шлет тебе привет и поздравление с успехом. Она сейчас как раз читает твою книгу.

Примечания

1 Вероятно, имеется в виду сербский писатель Лаза Лазаревич (1851–1890).

2 Федоров Александр Митрофанович (1868–1949) – русский прозаик, поэт, драматург. Речь идет о его стихотворении «Земля».

3 Михаил Заводской – партийный псевдоним Н. Е. Вилонова.

4Ливчак Г. Ф. – дочь Б. Ф. Ливчака, кандидат биологических наук.

Б. Ф. Ливчак – Я. Д. Гродзенскому

12.11.70

Дорогой Яша!

Только что кончил чтение Бакунина^1. Напиши, куда его выслать. Я не уверен, что ты еще в Рязани, может быть, в Ленинграде или в Москве.

Книга написана хорошо. Я еще не все перезабыл из Стеклова (его пара томов о Бакунине стоят на моей полке), но кажется, что сверх сказанного им много нового.

Догадываюсь, почему эта тема проложила себе путь к печатному станку. Участник предпоследнего международного конгресса историков (в Италии), автор книги, присланной мне тобою (опять спасибо!), рассказывал, как нашей делегацией был там воспринят блестящий доклад с новейшими изысканиями о Бакунине.

Не очень-то приятно было сознавать бо́льшую осведомленность иностранца в нашем прошлом. Было отмечено, что с легкой руки Е. Ярославского мы перестали быть революционным движением 60–70 гг. XIX в. Там, видимо, и запало мнение восполнить этот пробел.

Заявлению моему о выходе на пенсию дали, наконец, ход практически. Задерживалось тем, что мой преемник поставил условием 3-комнатную квартиру (вместо 2-комнатной, какую он имел на четырех). Сейчас это разрешилось. Но он не использовал 1 месяц своего отпуска и перед новой ношей хочет побывать в санатории. Так что мне придется уйти окончательно не в ноябре, а в январе. Но лекций я уже не читаю, веду семинары и аспирантов (2), редактирую чужую муть и не хватает времени на сочинение собственной.

На днях получил из «Вопросов истории» извещение: «26/Х-70 г. редколлегия высказалась (?) за публикацию Вашего очерка… при условии получения дополнительных (?) положительных отзывов специалистов». Это через год и три месяца после получения рукописи. Я, правда, о себе не напоминал, если не считать телефонного звонка в мае т. г.

Я еще раз прочел твою (а не вашу!) книгу, на этот раз не так второпях (тогда ведь перед отъездом) и целенаправленно.

Должен теперь признать, что мои замечания о недоработанности концовки несправедливы, я их полностью снимаю. Заключительные аккорды, как и все от начала, отличны.

Просматривая возможные отклики на «Стойкость», не обойди «Преподавание истории в школе». Послал туда, рассчитывая на большой шанс публикации.

Поздравляю всех вас с прошедшим праздником.

Пиши. Держи меня в курсе своих передвижений.

Борис.

Примечание

1 Имеется в виду книга историка Пирумовой Н. М. «Бакунин», вышедшей в 1970 году в изд-ве «Мол. гвардия» в серии «ЖЗЛ».

Я. Д. Гродзенский – Б. Ф. Ливчаку

16.11.70

Дорогой Борис!

Получил твое письмо от 12.11. Радуюсь за тебя, хотя старость и не радость, но пенсионерская независимость и свобода – радость, что там ни говори. Я четырнадцатый год пенсионерствую и не испытываю отрешенности от общества, тоски по работе, ненужности, одним словом, всего того, на что, как говорят, жалуются старики.

Что мог ты, например, делать, будучи связан работой, без творческих отпусков и тех привилегий, которыми иные лихо пользуются. Только теперь перед тобой откроется полный простор для дела, которое любишь. Можно удивляться, как ты при огромной загруженности ухитрился написать об ополченцах и блестяще защититься в авторитетном «ареопаге» советских историков. Я знаю людей, которые годами сидят в докторантурах и творческих командировках, числясь где-либо в Ташкентском или Донецком вузе. На тебе изрядно «возили воду».

Конечно, академическая пенсия на двоих – не густо, но скромно жить можно. Мой бюджет многие годы был более тощ.

Думаю, что приработки литературные или педагогические у тебя будут.

На «Вопросы истории» обижаться нельзя – год и три месяца – это немного. Редакционно-издательский «утробный период» длится куда дольше. Теперь, надо полагать, будет напечатан твой очерк.

Бакунина, пожалуйста, не возвращай, так же как и Лунина, которого, вероятно, уже получил. Они мне не нужны и не понадобятся. Я не возвращал тебе десятки ценных книг. Лунин мне показался интереснее Бакунина. Меня поразило поведение Пестеля и взволновало упоминание Эйдельмана о нетронутых пластах, залегающих в толщах читинского архива.

Спасибо за отзыв на нашу с Подляшуком книгу. Буду следить за «преподаванием истории в школе». Я тебе писал уже о том, что доброжелательный отзыв напечатан в «Книжном обозрении» (№ 43 от 23.10). Л. Н. Карлику ответили из «Вопросов истории КПСС», что отзыв на «Стойкость» не запланирован. А из «Нового мира» ответа пока нет.

В ближайшие дни хочу отправиться в Москву. Надо заняться своими химиками, придется съездить в Ленинград, чтобы поработать в архивах и встретиться с А. В. Македоновым, который написал мне очень теплое письмо с приглашением навестить его. Откровенно говоря, он интересует меня не как доктор геологических наук, а как известный критик-литератор, автор нескольких книг, к которому наведываются и нынешние «корифеи» с литературного Олимпа.

Мне приятно было работать с Подляшуком, но я больше не хочу забираться в его тематику, а он не собирается отказываться от нее, а мое соавторство в его сфере может лишь обременить.

Е. В. Бонч-Бруевич пишет мне часто, она охотно согласилась бы на соавторство по книге об отце. Зная ситуацию, могу сказать, что мы прошли бы через редакционно-издательские преграды. Но, повторяю, о Бонче писать не буду. Лучше уж пусть будут скучнейшие и чуждые мне химики.

Привет Розе и Саше.

Жму руку. Я.

Б. Ф. Ливчак – Я. Д. Гродзенскому

19.11.70

Дорогой Яша!

Посылаю тебе письмо Нины Васильевны Сапожниковой.

Роза как-то упомянула в разговоре с ней о «Стойкости». Н. В. попросила прочесть. Через пару дней, вчера вечером, она поднялась к нам и с книгой принесла письмо, которое я и пересылаю.

На вопрос о твоих литературных планах я упомянул Яковкина. Старушка оживилась и кое-что рассказала о студенте Саше Яковкине, по рассказам своих предков. Может быть, тебе это пригодится, сообщаю.

На Поварской, в Трубниковском переулке стоял ветхий особняк, вросший в грунт. Мать М. В.1 называла его «собачьей конурой». Рядом стояла церквушка, ее теперь нет, но она запечатлена в «Московском дворике» Поленова. Дворик – именно эта усадьба при собачьей будке. К нему примыкал сад, полный сирени и черемухи.

Хозяин дома – отставной военный Ловейко Владимир Александрович, проживал с двумя дочерьми Евгенией и Надеждой. Они занимали три парадные комнаты, а далее в конце коридора была еще микрокомната, затем кухня в подвале.

Микрокомнату снимали два студента Московского университета, ученик Тимирязева Василий Васильевич Сапожников (отец Н. В.) и Саша Яковкин.

Саша отличался большой систематичностью в работе. Поэтому в дни экзаменационных сессий, при штурмовщине его товарищей, Саша спокойно отлеживался на диване.

Потом Василий Сапожников влюбился в мать Н. В., они поженились, и Василий Вас съехал от Ловейко.

К своей досаде, я не мог вспомнить имени второго химика, о котором вы собираетесь писать. Не исключено, что она знает и о нем. Ведь она сама химик, ей хорошо известна среда московской профессуры (ее дядя Алексей Васильевич Сапожников крупнейший ученый-химик).

Затем Н. В. вспомнила свою работу на Пречистенских курсах. На Арбате в Первую мировую, на базе лазарета были созданы курсы, где изувеченных офицеров и солдат готовили в школьные учителя. Там преподавала литературу Величкина, но не Вера, а, кажется, ее сестра, та, по-видимому, которая отвернулась от Веры после Октября (как, впрочем, отвернулись после того же события и дамы-патронессы от своих курсов).

Разговор с Н. В. был довольно коротким, было поздно.

Словом, Яша, я вижу, что намечается стоящий повод к твоему приезду в Свердловск, к чему мы с Розой тебя и приглашаем.

Затем хотел тебе сообщить, что сам я знаю Яковкина Якова Ивановича, профессора истории права в ЛГУ. Лично с ним знаком не был, но одну его лекцию слышал в ЛГУ в 1940 г. Он тогда был и директором библиотеки им. Салтыкова-Щедрина. Слыхал я, что он из семьи Сибирского купца, при царизме сидел. Но, возможно, конечно, что это просто однофамилец.

Яша, напиши свои соображения о поездке в Свердловск.

Привет твоим.

Борис.

Недавно послал тебе письмо в Рязань. Твой ответ Роза получила.

Примечание

1Гарц М. В. – мать Б. Ф. Ливчака.

Я. Д. Гродзенский – Б. Ф. Ливчаку

30.11.70

Дорогие Роза и Борис!

Спасибо за добрые пожелания и поздравления с праздниками и новосельем. С новосельем-то, пожалуй, рановато. Мне предстоит еще произвести обмен моего и Сережкиного московского жилья на двухкомнатную квартиру.

Я очень растроган непомерно завышенной Розиной оценкой «Стойкости», хотя я и чувствую, что Роза немножечко покривила против своего литературно-критического вкуса, утешаю себя, однако, тем, что это от доброжелательства.

Подляшук, которого его приятели считают автором, а меня «сбоку припека», получает письменные и устные оценки. Я приведу две крайние из них. Заведующий 16-й страницей «Литературной газеты» Веселовский оценивает на тройку с минусом: Величкина рожает в тюрьме – тема шекспировская, а у вас несколько хроникерских строк. Величкина на войне, а у вас дневниковая скороговорка и т. д.

Николай Атаров (бывший редактор журнала «Москва») написал, примерно, следующее: Дорогой П. И.! Поздравляю! От Вас узнал, что за великолепная фигура – Ваша героиня. Своей «Стойкостью» Вы показали себя серьезным историком-исследователем. Теперь пора Вам браться за фигуры более крупные – Плеханов, Мартов…

Я, между прочим, переспросил Пашку – неужели так и назвал Мартова? А кому он нужен? И кто это будет издавать такое?

Кроме таких отзывов, есть и более средние, и умеренные.

По-моему, самый искренний и правдивый отзыв дал мой брат Фимка, коротко и убедительно:

– Скучища… жуть…!

Неожиданно обнаружил посвященную «Стойкости» статью какого-то С. Савельева «Люди помнят ее» («Книжное обозрение», № 43 от 23.10.70 г.).

После первого абзаца в 18 строк, где воздается хвала писателю Павлу Подляшуку и его благородной тематике, следует: «И вот перед нами новая книга Павла Подляшука – «Стойкость», написанная совместно с Яковом Гродзенским…»

Дальше идет доброжелательное изложение содержания книги.

Павел написал мне письмо по поводу того, что испытывает неловкость, недовольство рецензентом и пр. Я успокоил его и совершенно искренне написал, что всем доволен, кроме самой скучной книжки, конечно.

На днях поеду в Москву. Было бы хорошо, если бы вы отважились съездить туда же.

Крепко жму ваши руки!

Ваш Я.

Привет от Нины.

Сегодня послал Вам книжку Эйдельмана о Лунине. Автор вскрыл пласты читинских архивов. Меня поразило поведение Пестеля, «обстучавшего» многих единомышленников и просто невинных людей. Попытка оправдать Пестеля явно не удалась Эйдельману.

Я.

Переписка с Македоновым А. В.

А. В. Македонов – Я. Д. Гродзенскому

12.10.70

Дорогой Яков Давидович!

Очень рад был получить Вашу посылку, спасибо за книгу и за приятную надпись, хотя на «первенство»1 я, конечно, не претендую.

Моя жена, Раиса Абрамовна, и я были бы рады встретиться с Вами, поговорить «о славных днях Кавказа» и о потерях неисчислимой старой воркутинской гвардии.

Мы ведь с Вами гвардейцы этой же поры, и не так уж много нас осталось вживе.

Ваша книжка показывает, что Вы несете наше гвардейское знамя?

Напишите о себе, своих делах. Если будете в Ленинграде – заходите, пожалуйста. Мой домашний телефон – 23-56-66.

Здоровья и всего лучшего, что можно желать.

Ваш А. Македонов.

Судя по обратному адресу. Вы, видимо, перебрались в Москву?

Примечание

1 Книга «Стойкость» была послана А. В. Македонову с дарственной надписью: «Адриану Владимировичу Македонову, выдающемуся воркутянину, первому среди неравных».

Переписка с Мирзояном С. А.

С. А. Мирзоян^1 – Я. Д. Гродзенскому

06.08.70

Дорогой брат Яков.

Получил твою книгу. Спасибо. Был в Ленинграде на семинаре. Поэтому задержался с ответом. Кроме того, хотел прочесть книгу до конца с тем, чтобы высказать свое мнение, однако не сумел из-за отсутствия времени. Может быть, это и к лучшему. Лукавить я так и не научился. А сказать правду, обидишься.

Я помню, в детстве ты меня убеждал, что правду говорят только дураки, а умные дипломатично умалчивают. Представь себе, что я так и остался дураком. Вместе с тем, я понимаю, какой это огромный труд – написать подобную книгу. Сколько нужно было перевернуть архивных материалов, трудов всяких авторитетов, на которых ты где надо и не надо ссылаешься^2. Прости меня, но твоя повесть похожа на школьное сочинение на тему… В котором ты все время стараешься убедить читателя, что героиня твоей повести хорошая, как будто он тебе не верит, и поэтому свои доводы подкрепляешь ссылками на авторитеты.

Ты знаешь, читая твою книгу с хлестким названием «Стойкость», я невольно возвращаюсь к мысли о том, что это название удивительно подходит к тебе, Человеку, который, пройдя суровейший жизненный путь, сумел сохранить ясность ума, бодрость духа и удивительную работоспособность.

Вот это поистине «стойкость». Я горжусь тобой, брат. Во время нашей последней встречи ты произвел на меня сильное впечатление. По описанию Сергея, я ожидал увидеть дряхлого старца с трясущимися руками, убеленного перхотью. А ты оказался настоящим мужчиной, с крепким рукопожатием, острым проницательным взглядом, умным, деловитым и, что меня более всего тронуло, – застенчивым. Я горжусь тобой, брат.

С уважением и любовью, Сурен.

Примечание

1 Мирзоян Сурен Аганесович – младший брат Я. Д. Гродзенского. Самодеятельный художник. Имея художественное дарование, считал себя способным литератором.

2 Подчеркнув последнюю фразу, Я. Д. Гродзенский написал: «см. Э. Хьюз. Бернард Шоу. ЖЗЛ, 1967, с. 6. Предисловие автора: «я широко цитировал его Бернарда Шоу – Я. Гр. Произведения, и критикам, которые скажут: «Не слишком ли много цитат?», я заранее отвечу: «А разве они плохи?»… я отыскал множество материалов, забытых даже английскими читателями…»

Переписка с Неклюдовой О. С.

Я. Д. Гродзенский – О. С. Неклюдовой^1

13.02.62

Высокочтимая Ольга Сергеевна!

Я почти не читаю того, что написано моими знакомыми. Каждый автор всегда богаче своих творений. И мне просто не очень интересно знать, что написал человек, которого я знаю очень хорошо.

У меня на столе лежит книга моего старого приятеля-историка о народных ополчениях России XIX века. Дальше предисловия к ней я не продвинулся. Другой мой товарищ – физиолог – преподнес мне свою, отнюдь не специальную работу (о том, как разбираться в медицинской литературе и как подбирать ее). И его книгу я так и не дочитал до конца. Уж больно хорошо знакомы мне оба автора.

Кроме этого моего порока, я еще страдаю ужасающей леностью, т. е., пожалуй, только умственной леностью, т. к. физические работы и всякие незамысловатые обязанности свои я исполняю охотно.

Но Вас я знаю очень мало, и «Мой родной дом» оказался в привилегированном положении. Однако я очень плохо и мало читаю художественную литературу, а к нашей современной литературе я отношусь настороженно, с опаской и, пожалуй, скептически. Не знаю, следствием чего является все это – то ли сказывается биография, то ли проявляется прозаичность натуры, а быть может, все дело в самой нашей литературе.

Начал как-то я читать «Русский лес». Добрался до того места, где парень-машинист рассказывает, что он всегда выскакивает из паровоза, чтобы поднести, разумеется, бескорыстно, вещи какого-либо беспомощного провинциала, очутившегося в столице. И вот он тащит с большим трудом тяжелые чемоданы к автобусу. Он очень обижается, когда девушка пытается заплатить своему благодетелю. Вероятно, такие парни и будут при коммунизме. Но теперь это настолько нетипично и неправдоподобно, что и читать противно.

Парень только что с паровозной бригадой приехал в Москву. Позади – целая смена работы. Но его сознательность сильнее усталости, и вместо того, чтобы отправиться на отдых, он высматривает, стоя у паровоза: кому бы помочь, чьи бы вещи поднести.

Признаюсь: я застопорился на этих страницах «Русского леса». Роман так и остался непрочитанным мною.

Героиня «Ивана Ивановича» Коптяевой опускается в шахту, где-то на Крайнем Севере. Надо думать, что это или Воркута, или Магадан, или Норильск^2. И здесь, глубоко в недрах земли, она видит таких нежных, ласковых, вежливых и благовоспитанных людей, что вынуждена признать – здесь под землей могут быть люди только такими.

Должен Вам сказать, что я в шахте проработал двенадцать с половиной лет. Видел и знаю, как этот тяжкий труд делает людей грубыми, жесткими. Я уж не говорю о той северной специфике, которая хорошо знакома Варлааму и о которой надо было либо умолчать, либо говорить правду, а не писать дамскую околесицу, как это делает Коптяева.

Мы, простые читатели, очень чутко улавливаем фальшивые нотки. Подобных примеров грубой лакировки и безвкусицы я мог бы привести сколько угодно. Но дело это ненужное и пока бесполезное. В какой-то мере все это если и не оправдывает, то объясняет подозрительность и нежелание читать «билектристику», как писал один из членов Союза писателей.

И очень часто, когда меня спрашивают: «Читали ли Вы Бабаевского?», мне приходится отвечать: «Нет, не читал. Но это что-то вроде Мальцева, которого я тоже не читал».

Так, перефразируя Гейне, отделываюсь от вопросов, обращенных ко мне.

Вот почему мне очень приятно сказать, что «Мой родной дом» О. Неклюдовой я прочел с интересом и удовольствием…

Анатолий Франс очень не любил точку с запятой. Он считал, что это не точка и не запятая. А я вот не люблю, когда слишком часто заключают слова в кавычки. Это своего рода перестраховка. В случае чего всегда можно сказать – слово плохое, неуместное, но ведь я его поставил в кавычках.

Ваш Я. Гродзенский.

Примечания

1 Неклюдова Ольга Сергеевна (1909–1989) – детский писатель, автор десяти книг, член Союза советских писателей с 1943 года. В начале 1960-х жена В. Т. Шаламова. Хорошо относилась к Я. Д. Гродзенскому, предлагала ему быть посаженным отцом на свадьбе ее сына – исполнить роль отца жениха при свадебном обряде.

2 Действие романа «Иван Иванович» происходит в предвоенные годы в Якутии.

Переписка с Пергаментом А. Д.

Я. Д. Гродзенский – А. Д. Пергаменту

27.12.63

Дорогой Абрам Давидович!

Помнится мне, что Чехов иронизировал по поводу новогодних поздравлений. Поздравлять с чем? С новой морщинкой на лице жены? С уменьшением жизни еще на год?

Но новый год – это не только новая морщинка, но и новые радости, и новые интересные события. Это не только уменьшение срока жизни, но и обогащение ее опытом.

Поэтому я поздравляю Вас, дорогой Абрам Давидович, с Новым годом. Все новогодние пожелания превратились в типовые прописи, отштампованные на миллионах почтово-телеграфных бланков. И звучат они казенно, неискренне. Ограничусь двумя словами: долголетия Вам!

Долголетие – это здоровье, покой, благополучие, счастье.

Жму Вашу руку.

Як. Гродзенский.

Я. Д. Гродзенский – А. Д. Пергаменту

28.12.64

Дорогой Абрам Давидович!

Поздравляю Вас с наступающим 1965-м годом!

Год Новый, а мои пожелания Вам остаются старые – здоровья, счастья, покоя, удачи в начинаниях.

В народе говорят: «Не узнав горя, не узнаешь и радости». Но Вы познали столько горя, что потребуются многие и многие годы радости, чтобы хоть чуть возместить Вам годы горя и безвременья.

Чехов как-то посмеивался над тем, что для многих настоящее представляется хуже прошедшего.

Пусть для Вас настоящее будет лучше прошедшего не только в действительности, но и в мыслях.

Жму Вашу руку.

Як. Гродзенский.

Переписка с Подляшуком П. И.

П. И. Подляшук – Я. Д. Гродзенскому

31.08.64

Яша, прими привет от Паши!

Извещаю тебя, дружище, о перемене адреса – надо же раз в сорок лет менять квартиры.

Так вот, мы живем ныне где-то недалече от твоей московской обители. К почтовому адресу добавлю – доезжай до Семеновского метро, минуй бензоколонку, пожарную каланчу и ты увидишь нашу «Вашню»1.

Данная открытка служит пригласительным билетом, как только появишься в Москве.

Жму руку. Привет жене и сыну. Не забывай, Яша, Пашу – для того я и пишу.

Примечание

1 Вашня – сооружение, отличающееся значительным преобладанием высоты над стороной или диаметром основания.

П. И. Подляшук – Я. Д. Гродзенскому

16.02.65

Дорогой Яша,

спасибо тебе за письмецо, посланное вдогонку. Спасибо за моральную поддержку молодого дарования^1. Оно (дарование) постарается оправдать надежды своего взыскательного и благожелательного читателя (т. е. – тебя). Есть к тебе просьба: прийти к нам обедать в воскресенье. Форма одежды обыкновенная, ибо и сам обед вполне обыкновенный…

Просто назрела необходимость поболтать не торопясь, а вам с Верой Евгеньевной (в дальнейшем именуемой просто Верой) наконец познакомиться.

Словом – ждем, в воскресенье к четырем часам.

Прошу – подтверди открыткой согласие, а то мы будем сидеть, не жравши, тебя ожидаючи.

Жму руку Павел.

Примечание

1 Все книги, получаемые от авторов в подарок, Я. Д. Гродзенский внимательно прочитывал и непременно с карандашом в руках. (Исключением были только сборники стихов В. Шаламова.) «Одолев» книгу, мой отец высылал автору, как правило, комплиментарный отзыв, но приводил все замеченные в произведении огрехи. В данном случае речь идет о книге «Партийная кличка – Лунный» (М.: Издательство политической литературы, 1964. 248 с.) о Павле Карловиче Штернберге (1865–1920) – российском астрономе, революционере и члене РСДРП (б) с 1905 года, участнике Гражданской войны. Книгу Подляшук подарил Гродзенскому с надписью: «Старому другу-товарищу Яше Гродзенскому, умному и взыскательному критику – с благодарностью, Павел Подляшук. 31.1.65». В ответ получил хвалебный отзыв о работе с большим числом разнообразных замечаний, самое мягкое среди которых касалось слишком частого использования слова «ведь».

П. И. Подляшук – Я. Д. Гродзенскому

18.11.66

Дорогой Яша,

докладываю тебе о первых результатах хлопот «за Веру Михайловну».

1) В журнале «Москва» взяла (и с интересом!) читать рукопись В. Д. Шапошникова, член редколлегии, ведающая публицистикой. Намерена отобрать листа два (это, по ее словам, «потолок») и, ежели все будет хорошо – запланировать на седьмой или восьмой номер будущего года. До этого – увы, неблизкого срока – все (опять же, по ее словам) спланировано. На чтение попросила 20 дней – таким образом, ответ будем иметь в начале декабря.

2) Куда хуже дела в Политиздате. Вернувшийся из отпуска Майоров наотрез отказался даже взять рукопись на рассмотрение. Мотивировка: портфель редакции перегружен чрезвычайно; два года будут выпускать преимущественно ленинские издания и те книжки, которые в заделе. Им надо, говорит он, выпустить еще тридцать книжек о героях революции, о чем есть решение ЦК, а в этот список Величкина не вошла – словом: «Прошу не обижаться, но раньше, чем через два года, и разговора быть не может…»

Даже в руки, сволочь, рукописи не взял, даже именем и званием твоим не поинтересовался, а от предисловия Фотиевой отмахнулся: «Ну и что…» Я пытался подойти и так и сяк – тщетно. Когда в конце разговора я высказался в том смысле, что пойду к начальству, он мне нахально, но резонно заявил, что все равно пришлют ему, а он эти доводы изложит на бумаге… Когда я в качестве последнего аргумента помянул Микояна и книжку о Богданове – он еще больше помрачнел и отпарировал мой наскок: «Микоян – это не Фотиева (глубокомысленно, ничего не скажешь!), и Богданова мне навязали сверху, но это было до предписанного нам списка…»

Так и ушел я от Майорова с рукописью, на которую он и не пожелал взглянуть. Ушел обозленный и расстроенный до последней степени. Я не думал, что Майоров бросится меня целовать, а рукопись сразу пошлет в типографию, но вовсе не ждал такого фиаско.

Пару деньков попсиховал и тебе не хотел писать-огорчать, но считаю, что ты не маленький, нервы у тебя крепкие – выдюжишь!

Тем более что не все потеряно – будем думать, посоветуемся с умными людьми, будем искать варианты… Тем более что опора у нас есть – и Фотиева, и Е. В. Бонч-Бруевич, которая выпуск книжки считает теперь делом своей шляхетской чести…

Кстати говоря, мне показалось, что между Майоровым и ею – давняя неприязнь. Завтра собираюсь звонить Елене Владимировне, пойду к ней с докладом.

Будь здоров и весел. А словечки-паразиты «вот» и «ведь» пусть тебя не беспокоят, на этом этапе их уничтожение не столь актуально.

Привет Нине Евгеньевне от Веры Евгеньевны и от меня!

Павел.

П. И. Подляшук – Я. Д. Гродзенскому

24.06.67

Дорогой Яша,

меня угрызает совесть за необоснованный разнос. Поглядев дальше – я увидел: лучше!

И потом, когда много – можно сделать мало. Прошу, не унывай, не обращай внимания на воркотню. Надо же мне покуражиться, на ком-то отыграться. Жми дальше, книга будет!

Очень рад, что ты в Рязани. Мы с В. Е. любим, когда ты в лоне семьи, а не живешь байбаком на своей Миллионной. Надеюсь, что характер твой стал ангельским и в дому у вас царят мир и благолепие (кажется, это последнее слово я всадил не туда?).

Мозги мои плавятся, пишу мучительно трудно, но через недельку – десять дней с Русаковым расправлюсь.

В. Е. относительно здорова, кланяется Н. Е. и тебе. Как сын – уже профессор, гроссмейстер или кто?

Привет. Пиши: а) книгу, б) мне.

Павел.

П. И. Подляшук – Я. Д. Гродзенскому

6.8.67

Дорогой Яша,

это письмецо строчу тебе под копирку (не в переносном, а в буквальном смысле слова) т. к. не знаю, где оно тебя раньше застанет – в Москве либо в Рязани… Завтра неделя, как мы вернулись домой; отпуск был насыщенным, а для меня в какой-то мере и рабочим: архив и задания «Известий» в Ленинграде, чтение сверки Трехгорки и рукопись о Величкиной – в Даугавпилсе.

Вот об этой-то «даме» я и хочу поговорить.

Вчера окончательно договорился в «Московском рабочем» – историко-партийная редакция включает книжку в план 1969 года. Выход в первом квартале, сдача рукописи авторами – март 1968 года. Объем – 8 авторских листов.

На основании имеющейся у них заявки редакция составляет так называемое редпредложение (но это уже издательская технология, и нашего брата она не касается). О денежном вопросе я вопроса не поднимал – разумея, что платить будут по существующим ставкам. Значит, с издательством как будто бы все в порядке. Дело за малым – за рукописью. А она далеко не в ажуре.

Первые две главы я в Даугавпилсе успел отработать и, скажу честно, повозился изрядно, многое выбросил, а кое-что следует дописать. Тебе следует это все посмотреть и, наступив на горло собственной песне, принять (или оспорить).

Ощущение у меня такое, что и в исправленном виде эти главы еще не доведены до кондиций. Что касается остального – то в них работы еще непочатый край. В двух словах, основной недостаток: суесловие и пустотелость. Если не будешь сопротивляться по пустякам – доведем рукопись до нормального состояния. Но это все впереди.

Когда это письмо найдет тебя – поставь меня в известность о своих жизненных и творческих планах – когда думаешь быть в Москве, следует ли две изуродованные мной главы послать тебе для изучения и согласования в Рязань, когда собираешься отдыхать и т. д., и т. п.

Словом, жду ответа, как соловей лета.

Обнимаю, Павел.

Привет и уважение Нине Евгеньевне от меня и, разумеется, от В. Е. Она кланяется тебе.

Еще забыл: если ты не успел еще всучить рукопись дочери Бонча – повремени. Думается, что лучше дать ей отредактированную работу.

П. И. Подляшук – Я. Д. Гродзенскому

24.11.67

Дорогой Яша,

пишу тебе из Ленинграда, куда я приехал в рассуждении поработать в архивах и Публичке. Пробуду в общей сложности с десяток дней. В день отъезда получил от тебя письмо и вставки – их я положил в долгий ящик, то бишь в папку, а письмо огорчило.

Насколько я понимаю, тромбофлебит – болезнь противная, а ты ее запустил. Надо строго выполнять предписание врачей, лежать – а ты – я тебя знаю – сучишь ножками и бравируешь, желая показать свою независимость. Брось, лежи и не рыпайся! Слушайся Н. Е. и не брюзжи (так пишется это слово? Или – брюжжи? Но смысл его ясен, как бы ни писалось!!).

Полеживай, почитывай, подумывай. С договором в «Московском рабочем» какой-то затор, где-то застрял, кто-то тормозит… Приеду в Москву – буду выяснять, а то понять их пока не могу. Может, стоит подключить к этому делу мадам Бонч? Посоветуемся.

Но так или иначе, я надеюсь, что все же мы дадим с тобой путевку в жизнь достопочтенной Вере Михайловне.

Будь здоров – в полном смысле этого слова. Напиши мне в Москву – буду там в начале декабря.

Сердечный привет Нине Евгеньевне.

Жму руку. Павел.

П. И. Подляшук – Я. Д. Гродзенскому

07.07.69

Якову Гродзенскому, писателю (на этот раз без кавычек), от Павла Подляшука, в дальнейшем именуемого с о а в т о р,

– Пламенный привет!

По этому мажорному вступлению ты уже, конечно, понял, что дела наши идут хорошо. Из Воронежа поступили деньги. Я уже отхватил 621 рубль, и такая же сумма ожидает на почте и тебя. Почему 621 р. – не совсем ясно, что-то уж слишком много вычли на налоги и пересылку, очевидно, считают нас с тобой молодыми – но мы это потом все выясним и стребуем все, что положено.

А сейчас важен факт – сей акт означает реальность издательского намерения выпустить книгу. И это радует. Но человек так устроен (во всяком случае, соавтор), что его теперь волнуют несовершенства произведения: слабость советского раздела, разные огрехи и т. п.

Но теперь уж отступление отрезано, надо будет верстку нам читать с пристрастием и, хотя это и не положено, в нее вносить правки. Поживем – увидим! (сперва верстку, а там, бог даст, и книжку – вот тогда будем хвататься за голову!..).

Не находишь ли ты, что у твоего соавтора гавнистый характер и он способен омрачить любую радость? Увы, это так. Отбросив ворчню и «писимизм», поздравляю тебя: взята важная высотка!

Просьба: если Сережа вернется в Москву, как предполагалось, пусть не мешкая забросит мне один экземпляр «Стойкости», из тех, что отлеживаются на Русаковской. У меня нет ни одного, Лавров еще не вернулся, и я хочу заново сделать для «Москвы», а то время идет, и они могут раздумать…

В столице сегодня жара, духота, и мы завидуем некоторым песателям, кои омывают свои члены в палангских лужах! Живут же некоторые…

Будь здоров! Привет Сереже! Поклон и поздравление от Веры Евгеньевны. Ей не нравятся некоторые вульгаризмы в моем письме, но я подозреваю, что она сомневается в правомерности написания отдельных слов.

Павел.

Я. Д. Гродзенский – П. И. Подляшуку

6.11.69

Здоровья вам, чета Подляшуков!

И верю я: появится «Основа»1

Десятки ваших авторских листов

Пусть радуют опять нас снова.

К следующей годовщине Октября автор переложит на музыку этот первый и последний в его жизни перл поэтического вдохновения.

Я.

Примечание

1 Книга Павла Подляшука «Основа», посвященная жизни ткача Петра Моисеенко (1852–1923) – одного из первых российских рабочих-революционеров, вышла в Издательстве политической литературы в 1970 году. Автор подарил ее Я. Д. Гродзенскому с надписью: «Дорогой Яша, прояви стойкость – прочитай “Основу”. А за основой появится и “Стойкость”. Жду твоего строгого критического разбора. Дружески обнимаю. Павел». Май 1970.

П. И. Подляшук – Я. Д. Гродзенскому

04.07.70

Дорогой Яша,

прошу тебя зарезервировать для меня 20 экз. эпохиального произведения, именуемого «Стойкость». Еще 5 экз. готов взять на себя для посылки Елене Владимировне (больше не надо. А то авторы будут походить на молодого поэта-недотепу, который скупает весь тираж своего первого сборника и распространяет таковой среди родственников и окрестных мелочных торговцев…).

А от Бончихи хорошо бы дождаться ответного спасибо. И вообще – пусть поищет книжку: не каждый день выпускают тома про ее мамочку…

И вообще помни девиз – не надо сучить ножками!

В городе буду 13-го, в понедельник позвоню.

Пиши. Приезжай. Привет.

Павел.

В. Е. кланяется.

П. И. Подляшук – Я. Д. Гродзенскому

27.10.70

Дорогой Яша,

рецензия в «Книжном обозрении»1, о котором так пеклась Елена Владимировна, как ты знаешь, появилась, и выглядит весьма внушительно. У меня она вызывает двойственное чувство. А) Рад за Веру Михайловну. Б) Испытываю некоторую неловкость – усердный рецензент, не по заслугам выпятив второго соавтора, затер первого… Это мое мнение, и, как говорил Паперный^2, я его разделяю… И высказываю всем друзьям и недругам.

Вчера повстречал В. А. Сутырина^3, который прочитал книжку, высказал несколько похвальных слов, в частности, по поводу обилия поднятого материала («молодец, Гродзенский»), разругал в пух и прах издательство за небрежность оформления, просил передать (тебе) и принять (мне) поздравления, сказал, что, может быть, соберется (!) написать о «Стойкости» в «Литгазету»… Словом, встреча прошла в обстановке дружбы и благоприятствования…

В Ленинке появилась бибкарточка на твое имя («Гродзенский Яков Д.»). В ней библиографы отметили, что второй автор на обложке Щук, а на титуле Шук…

Вчера получил из Воронежа наложенным платежом 1 (одну!) книжку, хотя заказал 5 (пять). Ничего не объясняя, они прислали одну, объявив бандероль ценой в 1 рубль. Понять ничего нельзя… Вот и все «события», связанные со «Стойкостью». Что же касается остального, то все на уровне. В Москве слякоть, соответственное и настроение, и самое главное – самочувствие (болять мои раны!..).

Пиши, не забывай.

Привет от В. Е. (тоже плохо себя чувствует, поднялось давление).

Привет от нас Н. Е.

Павел.

Примечания

1Савельев С. Люди помнят ее // Книжное обозрение. 1970. № 43.

2Паперный З. С. (1919–1996) – критик, литературовед.

3 Сутырин Владимир Андреевич (1902–1985) – писатель, сценарист, кинодраматург, литературный критик, редактор, организатор кинопроизводства, партийный работник.

Переписка с Родным Н. И.

Я. Д. Гродзенский – Н. И. Родному

1 июня 1965 г.

Дорогой Наум Иосифович!

Пишу под непосредственным впечатлением только что прочитанных тезисов – «Противоречия в развитии естествознания и техники».

Мне хочется сделать несколько нелицеприятных замечаний, продиктованных, однако, дружественными чувствами.

Пункты 12, 13, 15, на мой взгляд, как по содержанию, так особенно по форме, – ахиллесова пята тезисов.

Когда Вы говорите о прерывности-непрерывности в физике и скачке-постепенности в биологии, создается превратное представление, будто одни философские категории проявляются в одних науках, а другие в других. Конечно, противоречия обусловлены спецификой предмета, но прерывность и непрерывность проявляются не только в физике, но и в биологии, и в геологии, но и абсолютно во всех сферах познания, также как скачок-постепенность, как и все категории.

«Прописи!» – скажете Вы, и будете правы. И тем не менее Ваши тезисы дают повод для кривотолков.

На стр. 47 читаю: «Одним из коренных противоречий в развитии физики с момента ее возникновения до настоящего времени было противоречие прерывного и непрерывного…»

А разве нет такого «коренного противоречия», присущего всей природе, в развитии геологии и всех других наук, ее (природу) отображающих?

В тезисах содержится много нечетких, весьма сомнительных и вызывающих возражения высказываний. О них можно, пожалуй, не говорить. Важнее говорить. Скажу прямо, по-дружески, без всяких околичностей: псевдофилософский, тяжелый язык запутывает вопрос, ясное делает неясным, простое – сложным. История естествознания и техники – наука конкретная. И уж где-где, а тут следовало бы писать языком человечески ясным. После Ленина, Плеханова и даже Деборина и даже по абстрактным философским проблемам нельзя писать языком гегельянствующих семинаристов или урядников на кафедре, осмеянных еще в «Материализме и эмпириокритицизме».

«Развитие теории осуществляется как в форме “актуализации” моментов, имплицитно содержащихся в ней уже в момент ее создания, так и конструкции элементов, первоначально в ней не заложенных, но совместимых с ней» (стр. 48).

«Актуализация» (в философии, а не геологии и других науках) – словцо, идущее от Аристотеля, означает изменения бытия под влиянием перводвигателя. Никакие кавычки, даже перестраховочные, не обновят устаревшего выражения.

«В понятийном фонде “синтезированной” теории присутствуют основные понятия этих теорий…» (стр. 49).

И волей-неволей вспомнишь Чехова: «Наши гг. геологи, ихтиологи, зоологи и прочие ужасно необразованные люди. Пишут таким суконным языком, что не только скучно читать, но даже временами приходится фразы переделывать, чтобы понять» (из письма Суворину 28 февраля 1890 г.) и «Особенно паршиво пишет молодежь. Неясно, холодно и неизящно; пишет, сукин сын, точно холодный в гробу лежит» (из письма Суворину 24 августа 1893 г.).

А ведь Вы – человек образованный, весьма чуткий к слову… Я бы мог сказать много хорошего в Ваш адрес, но воздержусь: неудобно льстить и, чего доброго, скажете, что это у меня повадка, сохранившаяся от эпохи культа личности.

Не утруждайте себя, дорогой Наум Иосифович, ответом – на днях приеду в Москву, свидимся, поговорим.

Поклон Галине Георгиевне и очаровательному Сашке.

Моя жена очень хорошо помнит Вас и кланяется Вам.

Як. Гродзенский.

Переписка с Сапожниковой Н. В.

Н. В. Сапожникова^1 – Я. Д. Гродзенскому

18.11.70

Дорогой Яков Давидович!

С большим интересом прочла вашу «Стойкость». За рассказанным чувствуется очень большой поиск. Писать в малом объеме – дело очень трудное. Вам удалось запечатлеть и старую Москву, с усадьбой Л. Н. Толстого, и деревню, и тюрьмы, и… добавить свое в Лениниану! Ваша героиня не просто стойкая, она временами одержимая!

Желаю вашей книжке переиздания, вообще долгой жизни.

Если это пожелание окажется реальным, хотелось бы больше узнать о спутнике жизни, В. Д. Бонч-Бруевиче, его семье. Это даст представление о том, откуда шли в революцию.

Всего хорошего!

Н. В. Сапожникова

Примечание

1 Н. В. Сапожникова – знакомая Б. Ф. Ливчака по Свердловску (Екатеринбургу), о которой он упоминает в письме от 19.11.70.

Переписка с Шаламовым В. Т.

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

Москва, 14–16 мая 1962 г.

Дорогой Яков.

Спасибо тебе за письмо. Я рад, конечно, возможности выступить – от имени мертвых Колымы и Воркуты и живых, которые оттуда вернулись.

Продолжаю 16-го, после передачи^1. Передача прошла хорошо, успешно. Но это дело требует большой собранности, сосредоточенности и напоминает больше съемку игрового кинофильма, чем фильма хроникального, хотя, казалось бы, должно быть наоборот. На крошечной площадке внутри огромной коробки телестудии, заставленной аппаратами, увешанной кабелями, сигналами, работает человек пятнадцать – режиссеры, операторы, нажиматели звонков и прочие лица, деловое содержание которых определить сразу нельзя. Все это висит в метре от твоего лица, освещенного ярким светом: словом, ничего домашнего в телестудии нет.

Слуцкий делал вступительное слово – не шире и не глубже своей рецензии^2 в тоне благожелательности, без акцента на лагерь, на прошлое. Характеристики сути моих трудов он также не давал. Затем я прочел «Память», «Сосны срубленные» и «Камею» в полном, неопубликованном варианте^3.

Затем Д. Колычев^4 – молодой актер из театра Лен<инского> комс<омола> прочел «Оду ковриге хлеба» и новое стихотворение «Вырвалось писательское слово» (из тех, что я читал в Доме писателей). Я актерской читки не люблю никакой и жалел, что не сам прочел эти стихи. Вот и все. Конечно, я не мог и не имел права отказаться. Устроил это все Борис Слуцкий.

Сердечный тебе привет. Приехав в Москву, ты найдешь у себя дома две моих открытки. Оля [Неклюдова О. С. – в то время жена В. Т. Шаламова. – С. Г.] сейчас в Гаграх – до 28 мая. Желаю тебе самого лучшего. Как только приедешь в Москву – приходи.

В. Шаламов

Даже одежда для телевизора должна быть, как в детской игре: «Черного и белого не выбирать».

Примечание

1 Запись телевизионной передачи не сохранилась.

2 Имеется в виду заметка Б. Слуцкого «Огниво высекает огонь» (Литературная газета. 5 октября 1961) – первый отклик в печати на первый сборник стихов В. Шаламова «Огниво» (М.: Советский писатель, 1961).

3 В экземпляре сборника «Огниво», подаренном Я. Д. Гродзенскому, В. Т. Шаламов вписал четверостишие в «Камею» (выделено):

На склоне гор, на склоне лет

Я выбил в камне твой портрет.

Кирка и обух топора

Надежней хрупкого пера.

В страну морозов и мужчин

И преждевременных морщин

Я вызвал женские черты

Со всем отчаяньем тщеты.

Скалу с твоею головой

Я вправил в перстень снеговой

И, чтоб не мучила тоска,

Я спрятал перстень в облака.

4 Шаламов неправильно указывает инициал актера – речь идет о народном артисте РСФСР Юрии Колычеве (1928–2019).

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

19 января 1963

Дорогой Яков. Когда ты, наконец, приедешь в Москву? Очень хотим тебя видеть по тысяче причин. Желаем здоровья твоей семье, тебе и сыну. Книга Воронского скоро выйдет, и я просил Г. А. [Воронскую]1 оставить для тебя экземпляр.

Морозы, что ли, тебя там держат столько времени?

В. Шаламов

Примечание

1 Воронская Галина Александровна (1914–1991) – литератор, писала под псевдонимом «Галина Нурмина», дочь литературного критика А. К. Воронского (1884–1943) – революционера-большевика, писателя, литературного критика, теоретика искусства, репрессированного в 1937 году. Была на Колыме в заключении как ЧСР («член семьи репрессированного»).

Речь в письме В. Шаламова идет о книге: А. Воронский. Литературно-критические статьи. М.: Советский писатель, 1963.

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

25 января 1964

Яков. О Ленинской библиотеке^1 я говорил с одной из заведующих отделами в сем учреждении. Дама та обещала содействие. Пишу для того, чтобы ты позвонил и приехал до отъезда О. С. [Неклюдова] в Голицыно (27 числа она уезжает туда на месяц). С 27-го числа дома поздно вечером (полдесятого – 10) и утром (полдесятого – 10) будет Сережа^2. И я, на счастье, буду подходить к телефону, конечно^3. Привет.

О. С. шлет привет.

Примечания

1 Перерегистрация в Библиотеке им Ленина (ныне – Российская государственная библиотека) всякий раз была испытанием и для В. Шаламова, и для Я. Гродзенского, не имевших ученых степеней, не являвшихся ни членами творческих союзов, ни персональными пенсионерами. Поэтому тема обмена читательского билета в «Ленинке» не раз возникает в их переписке.

2 Неклюдов Сергей Юрьевич (р. 1941) – сын О. С. Неклюдовой. Фольклорист, востоковед, доктор филологических наук, профессор.

3 Из-за глухоты Шаламов часто не реагировал на телефонные звонки и стук в дверь.

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

8 мая 1964

Яков. Пишу тебе чуть ли не вслед. Если ты можешь побывать в приемной с моими документами, то прошу тебя это сделать^1. Напиши мне открытку, куда привезти документы. Я же все время дома. Может быть, и выйдет что-либо – ведь приемная – выше того учреждения, с которым я переписываюсь. Привет.

В. Шаламов

Примечание

1 Речь идет об оформлении пенсии В. Т. Шаламову. В решении этой проблемы Я. Д. Гродзенский принял решающее участие. В результате его хлопот пенсию Шаламову повысили с 42 р. 30 к. до 72 р.

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

2 июля 1964

Яков. Я получил сегодня утром справку о десятилетнем стаже подземном из ГУЛАГа. Весь этот успех дела, к которому я не имел силы прикасаться целых семь лет, – стал возможным исключительно благодаря твоей энергии, инициативе и помощи решающей^1. Соображения твои насчет Москвы были глубоко правильны.

Благодарю тебя от всего сердца. Я теперь сумею избавиться от «новомирских»2 обязанностей, которые меня обременяют, ибо я не такого высокого мнения о многих предметах нашей литературной жизни, которые принято высказывать сотруднику этого журнала. Я проработал в нем целых шесть лет и – кроме денежной – не встретил никакой поддержки. (Кроме сочувственной рецензии на первый сборник.)

Когда ты приедешь в Москву? Я получил твою открытку после рецензии Инбер^3 – рецензия очень благожелательная, но довольно путаная. Я имею в виду ошибку со стихотворением «Виктору Гюго».

«Виктору Гюго» – это Вологда 20-х годов, это мое детство и ранняя юность^4. Старик Н. П. Россов^5 (был такой великий энтузиаст шекспировского и шиллеровского театра, играющий молодого короля Карла в «Эрнани» и доказывающий, что для актера нет возраста). «Эрнани» был первым спектаклем, который я увидел в жизни, ошеломившим меня навек. Я и до сих пор благодарен отцу, что он выбрал мне первым спектаклем – пьесу Гюго.

А В. Инбер приплела строку: «В нетопленом театре холодно» да лагерные ужасы. Но вся рецензия от хорошего, от самого теплого сердца, да и сказано в ней очень много.

И наша с тобой проза имела успех. Когда ты приедешь в Москву? М<ожет> б<ыть>, мне следует подождать для всяких решений о сборе справки о работе в журналах для стажа? Напиши.

Жму тебе руку, еще раз благодарю.

В. Шаламов

Примечания

1 Из письма В. Шаламова к А. Солженицыну, написанного в мае 1964 года, узнаем, какие трудности пришлось преодолеть: «Я недавно столкнулся с очень интересным фактом. Я пытался оформить десятилетний подземный стаж (чтобы с инвалидной уйти на возрастную пенсию), но мне сообщили из Магадана, что в горных управлениях (по их сведениям) я проработал 9 лет и 4 месяца, поэтому просьба о выдаче справки за 10 лет отклоняется» (Знамя. 1990. № 7. С. 76).

2 «Новомирские» обязанности – работа В. Шаламова в 1959–1964 годах внештатным внутренним рецензентом в журнале «Новый мир» при редакторе А. Т. Твардовском по рецензированию рукописей самодеятельных авторов («самотека»).

3 Инбер (урожденная Шпенцер) Вера Михайловна (1890–1972) – поэт, прозаик, журналист. В письме речь идет о статье: Инбер В. Вторая встреча с поэтом. Литературная газета. 23 июня 1964 г.

4 Стихотворение «Виктору Гюго» из сборника «Огниво»:

В нетопленом театре холодно,

А я, от счастья ошалев,

Смотрю «Эрнани» в снежной Вологде,

Учусь растить любовь и гнев.

Ты – мальчик на церковном клиросе,

Сказали про тебя шутя,

И не сумел ты, дескать, вырасти,

Состарившееся дитя!

Пусть так. В волненьях поколенья

Ты – символ доброго всегда,

Твой крупный детский почерк гения

Мы разбираем без труда.

5 Россов (настоящая фамилия Пашутин) Николай Петрович (1864–1945) – актер-трагик. В. Шаламов вспоминает о выступлениях актера в Вологде в 1920-е годы в спектакле по пьесе Гюго «Эрнани»: «Двадцатилетнего короля Карлоса играл шестидесятилетний Россов, знаменитый русский гастролер – пророк – просветитель России, фанатичный романтик, сеявший только разумное, доброе, вечное…»

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

5 июля 1964

Яков. Спасибо тебе за сердечное письмо. Нет, я не догадался снять копии и заверить, но завтра это сделаю. Я написал было Бровченко короткое письмо с изъявлением благодарности, но еще не отправил. Если ты решил приехать в половине месяца (июля), то приезжай числа 12–13 или еще раньше. У меня на стадион «Динамо» на два матча («Торпедо» – «Торпедо Кт.» [Кутаиси. – С. Г.] и «Динамо» – «Крылья Советов») куплены билеты – 15-го и 16-го числа с 19 часов. Ночевать можно у меня, ремонт подходит к концу. Закончат на этой неделе.

Купим книгу «Пенсионное обеспечение» и не спеша посмотрим ее. Желаю тебе здоровья. Привет жене и сыну. Напиши, приедешь ли.

В. Ш.

О Вирте^1. Я не читал фельетона в «Известиях»2. Когда-то на Колыме я обещал себе, что, если вернусь и войду в литературные круги, не подам руки двум литераторам: Льву Овалову^3 за его подлейший роман «Ловцы человеков» и Н. Вирте за не менее омерзительную «Закономерность». «Югославская трагедия» Мальцева^4 – это международный вариант той же концепции.

Примечания

1 Вирта Николай Евгеньевич (настоящая фамилия Карельский; 1905–1976) – советский писатель официозного направления, лауреат четырех Сталинских премий (1941, 1948, 1949, 1950). В романе «Закономерность» (1937) вывел образы молодых людей, выходцев из зажиточных семей: «Помыслы их обращены к будущему, а социальное происхождение тянет назад, в прошлое» (из авторской аннотации к роману).

2 Имеется в виду письмо в редакцию газеты «Известия» сотрудников Торжокской автобазы, возмущенных поведением Н. Вирты, вымогавшего у их товарища деньги на ремонт собственной автомашины (Пассажир зеленой «Волги». Известия. 2 июля 1964 г.).

3 Овалов (настоящая фамилия Шаповалов) Лев Сергеевич (1905–1997), окончил МГУ в 1929 году, репрессирован в 1941–1956 годах, автор детективных произведений о чекисте-контрразведчике майоре Пронине. В. Шаламов имеет в виду роман Льва Овалова «Ловцы сомнений», написанный в 1929 году.

4 Мальцев Орест Михайлович (1906–1972) – писатель. На пике противостояния Сталина и Тито в 1951 году издал роман «Югославская трагедия», за который через год был удостоен Сталинской премии. Позднее «Краткая литературная энциклопедия» указала, что в этом романе «ошибочно изображалась деятельность руководства СКЮ [Союза коммунистов Югославии. – С. Г.]».

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

30 июля 1964

Дорогой Яков.

Я написал тебе большое письмо с ответом насчет Вирты, но не решился отправить по случайному курортному адресу. Вручу в Москве, когда ты вернешься. На 10 августа у меня есть билеты футбольные («Динамо» – Ростов). За сведения о книге про болезнь Меньера благодарю, но думаю, что вряд ли в ней есть что нового для меня, прошедшего всех столичных знаменитостей, живых и мертвых.

В собес я сегодня ездил, но дождаться очереди не мог – там так реорганизовали приемы (вроде пресловутой НКПС^1 приемов 30-х годов), что дождаться очереди невозможно. Инспектора отменили, и ведется прием в общей зале, состоящей из нескольких сотен стариков и старух в духоте и жаре 40° в тесном помещении, – обморок следует за обмороком.

Я бросил и уехал.

В.

Примечание

1 НКПС – народный комиссариат путей сообщения.

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

26 августа 1964

Яков. Ты бы хоть открытку написал – жду каждый день. Е. А. была у меня и, по всей вероятности, она – как раз тот человек, который мне нужен. Сердечный привет. Приезжай. Я еще не оформил нового билета в Ленинку до сих пор.

В.

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

10 сентября 1964

Яков. Я получил сегодня весь «пересчет» и от всей души тебя благодарю за помощь в этом очень важном для меня деле. Это даже не помощь, а гораздо более выразительно называется. Сердечно тебя благодарю. Нам надо бы повидаться. М. б. (если бы ты приехал, сходили бы вместе к Эрману, чтобы сказать ему сердечное спасибо). Кроме того, от Ел. Ал. я осведомлен о твоих личных приключениях^1 и удивился, что ты открытку мне на сей счет не бросил с выражением философского спокойствия, конечно. Подумать только – Москва. По столичному среди бела дня.

Напиши открытку, где и когда ты будешь. Я в Ленинской еще не бывал (после потери билета). Желаю тебе здоровья.

Еще раз – благодарю.

В. Ш.

Примечание

1 В сентябре 1964 года Я. Д. Гродзенский подвергся возле своего дома нападению мелких воришек, отобравших у пенсионера наличные деньги.

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

1 октября 1964

Яков. По всем догадкам ты проехал прямо в Рязань. Когда ты будешь в Москве? Когда мы сходим к Эрману? Статья, о которой ты говорил, перепечатана «Новым миром»1.

В.

Примечание

1 Речь идет о статье Ю. Карякина «Эпизод из современной борьбы идей» (Проблемы мира и социализма. 1964. С. 79–85), перепечатанной «Новым миром» (1964. № 9. С. 231–239).

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

3 октября 1964

Яков. Как поездка и отдых? Как только сможешь выбрать время – приезжай. Это – не крик о помощи, а желание видеть отдохнувшего на «воде».

В. Ш.

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

20 октября 1964

Пришло двадцатое число, и мне принесли почтовый перевод от собеса – пенсия. Спасибо за твои заботы и так далее. Когда ты будешь в Москве, напиши.

В. Ш.

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

12 декабря 1964

Дорогой Яков.

Твое письмо привело О. С. в величайшее волнение: «Это – насчет сватовства!» – сказала она, хватая конверт. Извлеченная из конверта цитата из Чехова разочаровала О. С. Но меня не разочаровала. Я не держусь того взгляда, что в искусстве лгать нельзя. Это пустая красивая фраза. Полицейский провокатор, каким был Генрих Гейне, – наиболее яркий пример того, что в искусстве можно лгать совершенно так же, как в любом роде человеческой деятельности.

Да и пушкинская «Полтава» – поэма исключительного художественного качества, совершеннейшей словесной ткани, показывает, что художник в Пушкине мог быть отмобилизован на идеи, очень далекие от декабризма. Все гораздо сложнее, чем думалось Чехову. Совершив столетний оборот, русское время подходит к своей шкале – к нравственному нулю, как накануне шестидесятых годов.

И возможно, что нужно начинать с личного примера, с оценки совести каждого своего поступка и в нравственном совершенствовании видеть единственный рецепт второго – чтобы никогда не повторялось то, что было с нами.

Приходи, звони. Жму руку. О. С. шлет тебе привет.

В. Шаламов

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

27 декабря 1964

Яков. Поздравляю тебя и всю твою семью с Новым годом и желаю, чтобы позитивные начала нашей текущей жизни^1 укрепились окончательно. Почти все будет решено именно в 1965 году.

С уважением и приветом. О. С. и Сережа приветствуют и поздравляют.

Примечание

1 Имеется в виду смещение Н. С. Хрущева на Пленуме ЦК КПСС 14 октября 1964 года.

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

3 января 1965

Дорогой Яков. Спасибо за сердечное письмо. Как дела с консультацией по поводу «Вейсманиста»1?А самое главное – когда ты будешь в Москве?

О. С. и Сережа шлют свои приветы.

В. Шаламов

Примечание

1 В. Т. Шаламов просил Я. Д. Гродзенского выяснить у его рязанских знакомых профессоров-медиков, кто открыл хромосомы. Это было нужно для его рассказа «Вейсманист».

Я. Д. Гродзенский – В. Т. Шаламову

7 января 1965 г., Рязань

Варлам! Я обещал тебе по приезде в Рязань немедля сообщить о «Вейсманисте». Немного задержался не только из-за разных житейских забот, но и из-за того, что одна читательница (научный работник – физиолог) заявила, что последнюю фразу из «Вейсманиста» («Профессор так никогда и не узнал, что создан электронный микроскоп и хромосомная теория получила экспериментальное подтверждение») надо вычеркнуть, т. к., дескать, и электронный микроскоп, и экспериментальное подтверждение известны давно, и проф. Уманский не мог не знать об этом.

Читавшие это профессора медицинских (физиолог), биологических и химических наук считают, что фразу надо оставить: электронный микроскоп был создан за границей лишь в 39 году, а у нас еще позднее. И Уманский, находясь на Колыме, мог не знать этого. Резюме: все правильно в «Вейсманисте».

В твой адрес раздается очень много самых хвалебных и лестных замечаний. Не буду перечислять их: это потребует много времени. Скажу лишь, что один сравнивает твое творчество с игрой Жана Габена: скупость и сдержанность сочетаются или подчеркивают трагизм и силу. Один «нигилист» (ему под 70, и он под стать Уманскому), которого в свое время не совсем удовлетворил «Один день…», заметил, что в «Зеленом <прокуроре>» надо бы перегруппировать материал, а в «Заговоре юристов» уточнить сюжет, чтобы было понятно не только тем, кто был «там», но и тем, кто «там» не был.

Впрочем, он же заметил: «Хорошо бы издать большим тиражом да перевести на другие языки».

В общем, твое время впереди. Талантливые творения завоюют сердца читателей.

Между прочим, в конце «Шоковой терапии» я приписал, что «Мерзляков должен был умереть». Все читатели считают, что я ошибся. От некоторых мне крепко досталось. Придется стереть приписку.

Когда станешь широко известным писателем, ограничу свои визиты к тебе: не хочу быть ракушкой, прилипшей к большому кораблю, предпочитаю свободно обитать в людском планктоне.

Поклон О. С. и Сереже.

Як. Гродзенский

В Москву намереваюсь возвратиться числа 20-го, чтобы как-нибудь втереться в Ленинскую библиотеку.

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

12 января 1965

Яков. Грипп не дает мне возможности ответить достойным образом на твое сердечное, важное и интересное письмо. Начну с самого конца твоего письма – с билета в Ленинскую библиотеку. Я получил билет без затруднений и думаю, что тебе обмен удастся, без сомнения. Только не езди туда, не повидавшись со мной. Я попрошу принять участие в обмене тещу Асмуса, старую бестужевку^1 и кадровую сотрудницу Ленинской библиотеки.

Если почему-либо этот «блат» расстроится, то есть другая возможность – участие в операции «библиотека», или «Знание», или «столовая» – в любой – дочери той самой машинистки с Преображенской заставы, о которой ты осведомлен достаточно.

Ее дочь – одна из заведующих отделом Лен<инской> Биб<лиоте>ки и мне когда-то говорила, что, дескать, «меняйте билет» и, если что-либо встретит препятствие – позвоните мне, я тут же выйду (они ведь там сидят, как в МВД за сетью рогаток и постов, требуются разноцветные пропуска и т. д.) и устраню преграды.

Мне обменяли по старому билету, поверив на слово, не требуя предъявления документа (потерянного мной).

Насчет «Вейсманиста» – я очень рад, что исправлять ничего не надо. Затруднение мое было связано не столько с электронным микроскопом, сколько с вопросом о том, связана ли хромосомная теория наследственности только с именем Моргана (и тогда рассказ следовало бы назвать «Морганист», не меняя в нем ни слова) или Вейсман годится для хромосомной теории (той, которая подтверждена электронным микроскопом).

В «дискуссии» биологической пресловутой и Вейсман, и Морган были перепутаны друг с другом; имена, идеи, открытия Моргана, Менделя, Вейсмана подменяли друг друга. Подтекст («Лысенковский подтекст») был тот, что Вейсман откровенный идеалист, и, припустив к нему Моргана и Менделя, можно было утопить хромосомную теорию. Тот самый классический способ «амальгамы» применялся и здесь. Вейсман не имеет отношения к хромосомной теории.

Рассказ следовало назвать иначе – вот разрешение какого вопроса было мне нужно. Я получил об Уманском^2 письмо от Лесняка^3 и кое-что вставил в рассказ интересное, так что тот текст, что у тебя, не может считаться аутентичным. Захвати «Вейсманиста» с собой, я тебе сделаю исправления.

Замечания твоего знакомого о «Зеленом прокуроре» имеют веские основания. То, что «Зеленый прокурор» – черновая запись, скажется на этом материале всегда. В «Заговоре юристов» и в «Шоковой терапии», мне кажется, исправления делать не надо.

Теперь – самое главное: насчет «планктона». За всю свою жизнь я усвоил один урок, сделал твердый вывод, что главное в человеке, редчайшее и наиболее важное – это его нравственные качества.

Улучшение тут возможно только с этого конца (а не с «электричества и пара» как шутил Чехов^4), и роль морального примера в живой жизни необычайно велика. Религия живых Будд^5, сохранившаяся до сих пор, подтверждает необходимость такого рода примера в живой жизни.

Падение общественной нравственности во многом объясняет трагические события недавнего прошлого. Я думаю, что ты своей жизнью приобрел главное человеческое право – право судьи. Что касается меня, то я просто стараюсь выполнить свой долг.

Приезжай скорее. Ольга Сергеевна и Сережа шлют тебе и твоей семье самые сердечные приветы.

Твой В. Шаламов

Перечел письмо. Не поблагодарил за вырезку из «Литературной России» о Б. Пастернаке.

Это новогоднее приветствие – явно искусственное: выдавленные из пера фразы, вовсе лишенные Пастернаковского блеска, изящества и радости произнесения написанного слова. Это – нечто вроде статей Шостаковича. Я думаю, что Пастернак, перечтя это свое произведение, путался в своем архиве.

Редактором «Октября» был тогда Панферов (или Храпченко), кажется, Храпченко^6. Храпченко мог попросить Пастернака о такой статье, а сам Б. Л. [Пастернак] жадно искал всякой возможности общения с «широким читателем», не упуская даже речи у венгерского посла и т. д.

Дурак Сартр^7 в своей статье о Западе и Востоке уверен, что П<астернак> – «эмигрант» и что советские поэты, такие как Вознесенский, ушли гораздо дальше. Бред собачий какой-то. И все это печаталось, говорилось. Не умнее держал себя Сартр и в случае отказа от Нобелевской премии.

Примечания

1 «Бестужевками» называли слушательниц Бестужевских курсов – высших женских курсов в Санкт-Петербурге (1878–1918), одного из первых женских высших учебных заведений в России.

2 Уманский Яков Михайлович (1879–1951) – патологоанатом, упоминается в рассказе Шаламова «Вейсманист».

3 Лесняк Борис Николаевич (1917–2004) – фельдшер в Беличьей районной больнице для заключенных. Друг В. Т. Шаламова, «колымчанин», упоминаемый в рассказе Шаламова «Перчатка». Автор воспоминаний (Лесняк Б. Варлам Тихонович Шаламов // Ленинградская панорама. 1990. № 1. С. 25–28; № 2. С. 22–26).

4 Шаламов имеет в виду слова А. П. Чехова из письма издателю А. С. Суворину от 27 марта 1894 года: «…Расчетливость и справедливость говорят мне, что в электричестве и паре любви к человеку больше, чем в целомудрии и в воздержании от мяса». (Чехов А. П. Собрание сочинений, т. 12. Письма. М.: Художественная литература, 1964, с. 46).

5 «Религия живых Будд» – вера не в богов, а в реальных людей героического поведения, воплощающих нравственное совершенство.

6 Главным редактором журнала «Октябрь» в конце 1957 года был Ф. И. Панферов.

7 Сартр Жан Поль (1905–1980) – французский писатель, философ и публицист. В 1964 году Сартр отказался от Нобелевской премии по литературе. В своем «отказе» Ж. П. Сартр с возмущением отметил, что Б. Пастернаку Нобелевская премия была присуждена раньше, чем М. Шолохову.

Я. Д. Гродзенский – В. Т. Шаламову

6 апреля 1965 г.

Варлам, здравствуй. Март и апрель – месяцы моих юбилеев. 13 марта минуло 30 лет со дня моего ареста в Москве. 17 апреля 1943 года – первое освобождение. 20 апреля 1954 года – постановление о моем освобождении и амнистия, выпустили только в июне. 20 апреля 1955 года – реабилитация.

Все эти даты отмечены болями в сердце, от которых понемногу избавляюсь лежанием в постели и рецептами жены. Она – педиатр и детишек моего возраста не лечит, но я слушаю ее. Получил примечательное письмо из Воркуты (копию его и моего ответа – прилагаю). Никак не догадаюсь, кто надоумил их написать мне. Мне кажется, что в Воркуте не осталось никого, кто знал бы меня.

Я понимаю, что и музеи, и другие органы хотят изобразить другую историю, а не ту, которая была в действительности. Если воскресить всех погребенных под домами, копрами, клубами, заводами, учреждениями, стадионами, дворцами – зашевелится тундра, стоны заглушат, слезы зальют все процветающее и преуспевающее теперь. У меня нет ни просимых наград, ни грамот. Писать воспоминания так, как им хочется, – не буду. В прошлом я вижу и помню другое.

Знакомый нам поэт^1 писал:

И лишь оглянемся назад,

Один и тот же видим ад.

О себе могу сказать:

Я много лет дробил каменья

Не гневным ямбом, а кайлом.

Я жил позором преступлений

И вечной правды торжеством.

Я не могу и не буду лгать о том, что знал и видел, а видел я, что

Здесь хоронят раньше душу,

Сажая тело под замок.

Кто бы и как бы ни писали историю, пусть помнят – что слез этих жизнь никогда не забудет.

В 30-х годах свирепо, как никогда, шерстили своевременно умершего в 1932 году М. Н. Покровского за его признание, выраженное афоризмом «История – это политика, опрокинутая в прошлое». И в качестве опровержения этого крамольного высказывания издали «Краткий курс Истории ВКП(б)».

Не хочу и не буду соавтором нового «Краткого курса», если и пошлю в Воркуту скромные воспоминания свои, то только для того, чтобы современники, и прежде всего молодежь, помнили и говорили:

Мы ведь пашем на погосте,

Слишком тонок верхний слой,

А под ним людские кости,

Чуть прикрытые землей.

Я написал в музей, что все мои бумаги и документы в Москве. Но там у меня нет ничего. Мне просто захотелось в Москве снять фотокопию с моей справки об освобождении, выданной в 1943 году. Помню, что некоторые торопились эту справку уничтожить, хотя получали паспорта не многим лучше ее. У других справка отбиралась при повторном аресте. У меня она случайно сохранилась.

В ней видно, что вместо трех я отсидел восемь с лишним лет, что после освобождения был закреплен за Воркутстроем. Пока я еще подумываю, не исключено, что пошлю копию ее. Это мой единственный экспонат, который я могу подарить.

Если бы я в прошлом написал и напечатал свои некоторые размышления, то заподозрил бы в заимствовании, прочитав знакомого поэта:

Кунсткамера Данте полна виноватых,

Что ждут, безусловно, законной расплаты,

И Данте хвалился и сам без конца,

Что мучит убийцу и подлеца.

А здесь, в разветвленьи дорог этих длинных,

Нам автор показывал только невинных.

Откуда их столько? Какая страна

Не знает, что значит людская вина?

4 апреля по телевидению показывали Магадан, Чай-Урью^2. Я насторожился. Боялся пропустить передачу. Конечно, я знал, что именно и как покажут. Но, как всегда, теплилась слабая надежда – а вдруг покажут частицу правды прошлого или вспомнят о нем. Но я увидел то же, что увидел бы в передаче о Сочи и Ялте.

Во второй половине апреля, возможно, приеду в Москву. Надо подумать о лете.

Был я в двух местах Прибалтики, а сейчас подумываю – не съездить ли мне в исконно русский город Калининград и не посмотреть ли все, связанное с жизнью коренного калининградца по имени Иммануил Кант. Я слышал, правда, что на вопрос о том, где дом Канта, ответили вопросом: а это кто? Герой Отечественной войны? Жму руку. Поклон Ольге Сергеевне. Я ей напишу отдельно.

Яков.

Примечания

1 В этом письме Я. Д. Гродзенский цитирует стихотворения В. Т. Шаламова из «Колымских тетрадей».

2 Чай-Урью – один из приисков по добыче урановой руды в составе концлагеря Бутугычаг в Магаданской области, что в переводе с местного диалекта означает «Долина смерти». Помимо добычи урановой руды, в Бутугычаге проводились научные исследования по влиянию радиации на мозг человека.

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

17 мая 1965

Дорогой Яков.

Вечер Мандельштама состоялся 13 мая в Университете, только не у филологов, а на механическом факультете^1 на Ленинских горах. В аудитории на 500 мест было человек шестьсот – дышать нельзя было. Четверть из них – гости, пожилые и молодые, а три четверти – студенты с лицами очень осмысленными – чего не может дать философское образование.

Проводил вечер Эренбург – очень толково, сердечно и умно. Говорил, что рад и видит знамение времени, что первый вечер Мандельштама в Советском Союзе, председательствовать на котором он, Эренбург, считает большой честью для себя, – состоится в Университете, а не в Доме литераторов. Что это даже лучше, так и надо. Мандельштама печатает алма-атинский альманах «Простор» (№ 4 за этот год)2, и это тоже показательно и тоже хорошо. Он, Эренбург, надеется, впрочем, дожить до того времени, что и в Москве выйдет сборник стихотворений Мандельштама. Читал стихи Осипа Эмильевича, говорил живо, кратко.

«Скамейка запасных» – как говорят в баскетболе, была «короткой». Сидели только Чуковский (Николай)3, Степанов^4 и Тарковский^5.Чуковский прочел вслух свою статью о Мандельштаме, напечатанную в журнале «Москва», – статья трафаретная, но для первого вечера о Мандельштаме годилась.

Потом вышел Степанов, профессор Степанов, хлебниковед, и характеризовал работы Мандельштама со всем бесстрастием академичности. Цитаты, ссылки только на печатные произведения и т. п. Зато порадовали чтецы стихотворений – студенты и артисты. (Студенты – лучше, сердечней, актеры – казенней, хуже.) И те и другие держали в руках только списки, только листки, журнальные листки с перепечатанными стихами. То была воронежская тетрадь и кое-что еще. Эти чтецы выступали после каждого оратора.

После Степанова вышел Арсений Тарковский и произнес речь о том, что слава Маяковского и Есенина была гораздо громче, но у Мандельштама – особая слава, а когда весь народ будет грамотным, интеллигентным, тогда и Мандельштам будет народным и т. д.

После Тарковского вышел чтец, а потом дали слово мне, и я начал, что Мандельштама не надо воскрешать – он никогда не умирал, упомянул о судьбе акмеистов, список участников этой группы напоминает мартиролог. Упомянул о Надежде Яковлевне^6… Потом прочел свой рассказ «Шерри-бренди».

Еще раньше в середине вечера Эренбург сообщил, что Надежда Яковлевна в зале. Приветственные хлопки минут 10, но потом Надежда Яковлевна поднялась и резко и сухо сказала: «Я не привыкла к овациям – садитесь и забудьте обо мне».

Моим выступлением Надежда Яковлевна была довольна, кажется. Сам вечер собирался с тысячей предосторожностей и хитростей. Дату сменили на более раннюю, но по квартирам звонили, что вечер не состоится. Тех, кто приезжал на вечер без приглашения, встречали у входа студенты, вели к вешалке, в лифт, передавая друг другу, доводили до аудитории, которая всякий раз запиралась организатором вечера на ключ.

Я с большим интересом, проклиная свою проклятую глухоту, участвовал в этом вечере. Если Степанов выступил от бесстрастной науки, то я был представителем живой жизни.

Вокруг вечера было много колоритных подробностей, я расскажу их при встрече. Привет родным твоим. Когда ты думаешь приехать в Москву? В. Шаламов

О. С. и Сережа шлют привет.

В. Ш.

Примечания

1 Речь идет о механико-математическом факультете Московского университета.

2Мандельштам О. Стихотворения // Простор. 1965. № 4.

3 Чуковский Николай Корнеевич (1904–1965) – писатель, сын Корнея Ивановича Чуковского.

4 Степанов Николай Леонидович (1902–1972) – литературовед.

5 Тарковский Арсений Александрович (1907–1989) – русский поэт и переводчик с восточных языков, отец кинорежиссера Андрея Тарковского (1932–1986).

6 Мандельштам (девичья фамилия – Хазина) Надежда Яковлевна (1899–1980) – русская писательница, мемуарист, лингвист, жена Осипа Мандельштама.

Я. Д. Гродзенский – В. Т. Шаламову

Рязань, 22 мая 1965 г.

Дорогой Варлам, письмо твое получил. Ты пишешь чертовски неразборчиво. Ей-богу, приходится разбираться в нем, как в ископаемых шумерских клинописях.

Письмо очень и очень интересное, ничего секретного и интимного в нем нет, поэтому я позволю себе привлечь к чтению нескольких своих товарищей по Рязани. Каждый из них проявляет очень большой интерес и к твоему творчеству, и к твоей личности. В укор тебе скажу, что ни один из них не сумел расшифровать полностью твое письмо, хотя, конечно, смысл его, в общем, понятен.

Я давно советовал тебе поучиться у Акакия Акакиевича Башмачкина каллиграфии. Твоя поэзия и проза вызывает похвалу у всех читателей из моего окружения – людей думающих, привередливо критических и, пожалуй, несколько выше среднего уровня (как-никак, а профессора!). Один просит познакомить их с тобой, другой – привезти тебя в Рязань. По твоему совету я даю теперь один ответ – пишите автору и таким образом заводите с ним знакомство. Вероятно, кое-кто и отважится написать тебе.

Стихи твои перепечатываются на машинке, увозятся, вывозятся за пределы области, география распространения их (и прозы тоже) ширится. Сам я последние восемь твоих рассказов успел лишь бегло прочитать, так как мой экземпляр подолгу задерживается у читателей. Каждый норовит дать почитать своим друзьям, а мне заявляют: вы еще успеете прочесть, экземпляр ваш и никуда от вас не уйдет.

В рассказе «Май» вступление о псе Казбеке настораживает. Ждешь, что разъяренный Казбек вот-вот появится. Однако его нет и нет. Тогда возвращаешься к началу рассказа – быть может, не понял чего-либо, а, возможно, и автор сплоховал или ошибся. И только потом становится понятна аналогия между разъяренным зверем и озверевшим человеком. И это хорошо: пусть читатель, привыкший к разжеванным мыслям, к сюжетной ясности, поразмыслит мозгами, призадумается.

Пусть подумает и о том, почему «Май». Для кого весна радость, воскрешение жизни, а для кого – безнадежность смерти.

В «Июне» усмотрят патриотизм Андреева. Но кто-то поймет его – голодного и терзаемого. Июнь – война! А встречена она провокациями, доносами, взаимоуничтожением «единокровных» в глубоком тылу своей родины.

В «Аневризме аорты» некоторые видят всего лишь бытовую повесть. Это, разумеется, ошибка. По-видимому, безропотная Катя, ставшая объектом торга и насилия, могла появиться только в условиях Колымы, ибо даже Катюша Маслова независимее и свободнее.

«Надгробное слово» – это не только трагический мартиролог, но и грозное «я обвиняю!» Это самое главное и самое страшное обвинение из всех, какие только можно предъявить «культу».

Вспоминаю, что на Печоре в 1935 году я видел могилы. Вместо памятника, креста или звезды – кол с перечнем нескольких десятков фамилий. Позднее на Воркуте появились могилы без всяких кольев. Трупы сваливались в кучу и наспех засыпались промерзшей землей. Отсюда и пошло – накрылся… Накрылся – значит погиб.

В «Артисте лопаты» к «титулу» Оськи (преподаватель истории) я сделал карандашную приписку «ВКП(б)». Во всем нужна точность, историки бывают разные.

Недавно прочел очередные главы Эренбурга «Люди, годы, жизнь» («Новый мир» № 3). Мне кажется, что он понемногу начинает «разводняться». А кое-что вызывает возражение.

Он пишет: «Есть эпохи, когда люди могут думать о своей личной судьбе, о биографии. Мы жили в эпоху, когда лучшие думали об истории. Ложь – всесуща и всесильна, но, к счастью, она не вечна. Могут погибнуть хорошие люди, жизнь многих может быть покалечена, и все же в итоге правда побеждает. Для Владо, как и для некоторых моих советских друзей, о которых я рассказал в этой книге, эпоха оказалась очень горькой; но для истории, в которую верил Клементис, она была эпохой побед» («Новый мир», № 3, стр. 81).

«Эпоха была горькой» далеко не только для «некоторых». Этих некоторых было чрезмерно много, и потому я не знаю «побед для истории» (победы в войне – не в счет, ибо «горечь» была и до войны, и после нее).

Намереваюсь приехать в первой десятидневке июня. Приеду – позвоню, зайду. Мой привет Ольге Сергеевне и юным супругам. Тебе кланяются рязанские читатели и почитатели и мои домочадцы.

Яков

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

24 мая 1965

Яков. Получил твое письмо. Начну с оправданий. Я пишу разборчиво только карандашом, чернилами пишу редко. Переписывать не захотелось. На следующий после Мандельштамовского вечера день я был в журнале, который изредка печатает мои стихи. Разговор:

– На вечере Мандельштама вы читали «Шерри-бренди»?

Я: – Да, читал.

– И Надежда Яковлевна была?

Я: – И Надежда Яковлевна была.

– Канонизируется, значит, ваша легенда о смерти Мандельштама?

Я: – В рассказе «Шерри-бренди» нарушения исторической правды меньше, чем в Пушкинском «Борисе Годунове». Описана та самая пересылка во Владивостоке, где умер Мандельштам. Описана смерть от голода, от алиментарной дистрофии, где жизнь то возвращается, то уходит. Где смерть то приходит, то уходит.

Мандельштам умер от голода. Какая вам нужна еще правда? Я был заключенным, как и Мандельштам. Я был на той самой пересылке (годом раньше), где умер Мандельштам.

Я – поэт, как и Мандельштам. Я не один раз умирал от голода и этот род смерти знаю лучше, чем кто-либо другой. Я был свидетелем и «героем» 1937–38 годов на Колыме. Рассказ «Шерри-бренди» – мой долг, выполненный долг. Плохо ли, хорошо ли – это другой вопрос. Нравственное право на такой рассказ имею именно я. Вот о чем надо думать, когда идет речь о «канонизации».

– Да… а… Да, да…

О воспоминаниях Эренбурга в № 4 «Нового мира»1. Эренбург возносит до небес Сталина (пусть с отрицательным знаком, но это тоже сталинизм). Эренбург подробно объясняет, что он лизал задницу Сталину именно потому, что тот был богом, а не человеком.

Это вреднейшая концепция, создающая всех сталинистов, всех Ждановых, Вышинских, Ворошиловых, Молотовых, Маленковых, Щербаковых, Берия и Ежовых. Самое худшее, самое вредное объяснение. О Хрущеве и о XX и XXII съездах, разумеется, ни слова, и вряд ли по требованию редакции. Словом, «мемуар» сполз в журналистику.

В 1956 году, стоя у столба с репродуктором на Торфопродукте «Туркмен» в Калининской области, где я работал до реабилитации, я слушал радиопередачу «Постановления о культе личности и его последствиях». Там была удивительная формула – которую, на мой взгляд, нельзя было выносить в текст документа – та самая, которой воспользовался Эренбург, доказывая, что он ничуть не хуже и не трусливее других.

О псе Казбеке в рассказе «Май»: аллегория, подробности – все это может быть в каждом рассказе. Но необязательно, чтобы Казбек появился как Чеховское ружье, – в конце рассказа. Это – рецепт необязательный. Можно добиться желаемого эффекта – ненависти, любви, симпатии, антипатии и т. п. – и без всякого стреляющего ружья.

Стреляющее ружье – это требование, унаследованное от XIX века, – так же, увы, как и «характер» – индивидуализация пресловутая. Все это – чушь! Есть один вид индивидуальности – это писательское лицо, почерк, стиль.

Если автор добивается с помощью «потока сознания» – честь ему и хвала. Но Колымский материал – таков, что никакой «поток сознания» тут не нужен. Важно только избежать литературщины, литературности. Так вести живую нить, чтобы все запомнилось, раскрывало суть события, суть времени. Чем это достигается – пусть читатель и не догадывается. А работа тут большая.

Когда пишешь, думаешь только о теме, но о принципах, о способах выражения раздумываешь десятки лет. Работа над аллегорией, над подробностью – деталью, над светотенью – все это обязательно, но очень элементарно. Есть более тонкие достижения, вопросы более сложные.

В свое время я много потратил труда на остросюжетные рассказы – часть их была напечатана, а 150 рассказов – пропало. Я перечитывал Бабеля и вычеркивал «пожары, пылающие, как воскресенье», «девушек, похожих на ботфорты» и т. п. Мало тогда оставалось от Бабеля. Очень важно не переписывать рассказ много раз.

Первый вариант – как в стихах – всегда самый искренний. Вот эту первичность, сходную с «эффектом присутствия» в телевидении, очень важно не утерять во всевозможных правках и отделках.

Рассказ сделается слишком литературным – и это смерть рассказа. Материал Колымский таков, что не переносит литературности. Литературность кажется оскорблением, кражей.

И еще – никаких очерков в «Колымских рассказах» нет. Я не пишу воспоминаний и стараюсь уйти от рассказа как формы. Очерки – это «Зеленый прокурор», «Курсы», «Материал о ворах». Все остальное не очерки, а, как мне кажется, гораздо важнее. Вот что ответилось на твое милое письмо. Желаю тебе и твоей семье и всем знакомым твоим рязанским – добра, счастья и здоровья.

О. С. и Сережа шлют тебе привет. Пиши.

Твой В. Шаламов

Примечание

1 Имеется в виду окончание воспоминаний И. Эренбурга «Люди, годы, жизнь» (Новый мир. 1965. № 4. С. 29–83).

Я. Д. Гродзенский – В. Т. Шаламову

Рязань, 27.V.65 г.

Дорогой Варлам!

Только-только получил твое письмо, датированное 24 мая. Ты, оказывается, можешь пользоваться не только шумерской клинописью, но и вполне современным русским алфавитом. Это твое письмо разобрал сразу (на воркутинском арго – «с почерку»). Одним словом, «с почерку» одолел твой почерк. Свой совет пойти на выучку к Ак. Ак. Башмачкину беру обратно.

Мне начинает казаться, что я становлюсь при тебе кем-то вроде «тихого еврея» Лавута^1 при Маяковском.

Лавут организовывал гастрольные выступления, а я – чтение твоих произведений в Москве и Рязани. Один мой знакомый перепечатал 20 полюбившихся ему стихотворений в 6 экземплярах, красиво переплел и смастерил титульный лист. В. Шаламов. «Из Колымских тетрадей». Пять экземпляров он отправил друзьям – в Москву, Харьков, Днепропетровск и еще куда-то. Другие проделывают то же самое, но только «втихаря».

Л. Н. Карлик как-то спросил меня, удобно ли ему преподнести тебе его монографию о Кл. Бернаре, получившую добрые отзывы за границей и у нас, и, получив мой ответ, помчался на почту с бандеролью в твой адрес^2.

Проф. В. А. Виленский (д-р биологии и химии) не любит писать. В противовес графоманам я назвал бы его графофобом, и он собирается написать тебе; проводит какие-то параллели между тобой и Буниным.

Со мной познакомился молодой (тридцати с небольшим лет) профессор, зав. кафедрой философии Ю. И. Семенов. Несмотря на то, что он занимается диаматом и читает курс его, говорят, умен. Но у меня закралось подозрение – познакомился он со мной не только и не столько ради меня, сколько ради желания получить твои работы.

По поводу «Аневризмы аорты» сказали, что симптом (кошачье урчание) этот бывает не при аневризме, а при других заболеваниях сердца. Я забыл, при каком именно (жены дома нет, спросить не у кого).

Но эти же врачи говорят, что замечание носит узкопрофессиональный характер и ничего менять в рассказе не нужно, т. к. придется снимать хорошее название («Аневризма…») или, выбрав кошачье дыхание, ломать повествование.

Все это, в общем, – мелочь и пустяк. Через неделю-полторы уеду в Москву, поэтому ты не отвечай мне на эту записку.

Теперь мои рязанские товарищи, чует мое сердце, будут ждать меня не ради меня самого и даже не ради привозимой мною колбасы^3, а из-за твоих повестей. Вот что ты наделал. Да и мне самому не терпится прочесть «Шерри-бренди».

Эренбурга в № 4 «Нового мира» я еще не читал.

Жму твою руку. Поклон О. С. и молодым.

Як. Гродзенский

Примечания

1 Лавут Павел Ильич (1898–1979) – автор книги «Маяковский едет на съезд». В. В. Маяковский упоминает его в поэме «Хорошо!»

2 24 мая того же 1965 года В. Т. Шаламов писал Л. Н. Карлику: «Я очень благодарен Я. Д. Гродзенскому (это мой старый товарищ еще доуниверситетских времен, человек, которого я бесконечно уважаю) за то, что он познакомил Вас с моей скромной работой» (Михаил Львович Левин. Жизнь, воспоминания, творчество. Нижний Новгород: ИПФ РАН, 1995. С. 55).

3 «Не ради привозимой мною колбасы» – современному читателю, не знакомому (или уже забывшему) о реалиях жизни в СССР, хочу напомнить о существовавшем в «стране победившего социализма» тотальном дефиците, который в провинции распространялся на предметы первой необходимости и многие продукты питания, которые можно было приобрести только в Москве. Поэтому скорый поезд «Москва – Рязань» в народе именовали «колбасным», и каждый приезжающий считал долгом обеспечить дефицитным продуктом родственников и ближайших друзей.

Я. Д. Гродзенский – В. Т. Шаламову

Рязань, 19.VII.1965 г.

Здравствуй, Варлам!

Я никогда не был согласен с полушутливым и полусерьезным афоризмом мизантропа – «ни одно доброе дело не останется без наказания».

Теперь я начинаю сомневаться в своей правоте. Мои приятели и знакомые были обрадованы, когда я ознакомил их с «Зеленым прокурором», «Надгробным словом», стихами и многими другими произведениями.

Мои приятели и знакомые восхищались автором, благодарили меня, перепечатывали то, что им нравилось.

На сей раз я привез всего четыре вещи – «Поезд», «Утку», «Шерри-бренди» и «Ожерелье» … Я имел неосторожность проговориться, дескать, новелл много. И вот теперь начались нарекания на меня. Почему привезли мало? Неужели Вам так трудно доставить килограмм-два прозы и поэзии? Почему «Х» получил от Вас первым, а я только вторым? «Y» держал у себя пять дней, а мне Вы даете только на три!

Одним словом – я жмот, я кулак. Из хорошего превратился в скверного. Вот тебе и диалектика доброго дела, превратившего меня в злого.

Некоторые обижаются за то, что я не могу доставить тебя сюда. Никакая аргументация, идущая от меня, не действует.

– У Вас, Яков Давидович, только одна комната? Но у нас – две и три, и он, В. Т., может остановиться у нас.

– У него, у В. Т., кошка? Но кошку можно привезти и т. д., и т. п.

Слабо действует и то, что ты не Аполлон, которым можно любоваться, и не Квазимодо, на которого следует дивиться, а просто сухощавый мрачноватый русак-горожанин.

То, что я ознакомил с твоим творчеством, уже забыто. А вот то, что я привожу мало и даю ненадолго, – помнится.

Утешаю обещаниями и посулами. Старики-евреи покатываются с хохоту, когда я упоминаю название новой повести – «Фоне-квас»1.

«Фоне-квас» – пренебрежительная кличка для простофиль, дубарей, лопухов, для грубых и туповатых. Зачастую она имеет также нехороший националистический душок.

Живу я здесь вторую неделю. Забежать к тебе перед отъездом, как обещал, не удалось – хождение «по магазинам», хлопоты и заботы. Сын мой околачивается в Москве, и, вероятно, в ближайшие дни мне придется поехать с ним в Ленинград.

Вспомнил, – в Москве я познакомил тебя с К. Г. Войновским, а его жена – врач, человек милый и проверенный десятилетиями Воркуты, допытывалась у меня, чем ты болен, не нужно ли тебе лекарств и проч. Они (ее муж и ее зять – видные профессора в Алма-Ате) могут добывать дефицитные препараты. Я, конечно, от всего отказался.

Видишь, сколько у тебя почитателей!

Интересно, как разнообразны вкусы и разноречивы высказывания. Один старичок-профессор признается: «Я плакал ночью, перечитывая “Шерри…”, плакал, перепечатывая его на машинке». Другой старичок, и тоже профессор, возражает:

– Ну что Вы, «Шерри-бренди» – это не лучшее. Послушайте, сколь великолепен диалог в конце «Ожерелья…».

Третья не соглашается с первыми двумя:

– «Поезд» – сильнее всего…

Короче говоря, в следующий приезд сюда мне уже нельзя показываться без «Фоне-кваса» или еще чего-либо.

Поклон Ольге Сергеевне и юной чете.

Я.

Примечание

1 «Фоне-квас» – повесть Георгия Георгиевича Демидова (1908–1987) – физика, ученика академика Л. Д. Ландау, узника ГУЛАГа, прототипа героя рассказов Шаламова. Г. Г. Демидов – автор повестей и рассказов о массовых репрессиях.

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

22 июля 1965

Дорогой Яков. «Фоне-квас» тебя ждет, так же, как и все другое, что ты захочешь прочесть и взять. Сердечный привет всем твоим знакомым. Поблагодари их за добрые отзывы о моей работе. Работа эта важна мне больше жизни.

Спасибо за сердечное письмо.

В. Шаламов

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

30 августа 1966

Дорогой Яков. Спасибо за письмо. Не рецепты мне нужны (рецепты у меня еще есть), а твое душевное слово. Я просто не могу представить себе причин двухмесячного молчания твоего. Привет твоей семье и сыну.

Твой В. Ш.

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

21 июня 1967

Дорогой Яков.

Рука еще не совсем зажила, но – перешел на обычный способ письма. Посылаю книжку с самым сердечным чувством^1. Ты знаешь, как я отношусь к тебе. Книжка прошла удачно – ты увидишь по тексту.

Спасибо тебе за справку о Меньере. Обидно то, что четыре года не было приступов (всего их было до десятка), и вот снова. Четыре шва положили. Писать я уже около двух недель не могу – так гудит голова. А когда-то годами не мог ни одного слова написать на бумаге.

Меньер (симптомы) ведь следствие, а не причина. У меня не болезнь Меньера, а то, что вызывает эти же признаки. До сих пор я падал удачно (боком, спиной). На сей раз упал лицом на пол на деревянные ступеньки, а упал бы на каменной лестнице – разнес бы череп.

Привет и благодарность за справку, заботы.

В.

Примечание

1 К письму приложена книга стихов В. Шаламова «Дорога и судьба» (М.: Советский писатель, 1967) с надписью: «Дорогому Якову с бесконечным уважением и сердечной симпатией. В. Шаламов. Москва, июнь, 1967».

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

14 марта 1968

Дорогой Яков.

Спасибо тебе за сердечное письмо. Увы – в «Москве» будет напечатано только два очень старых стихотворения – тридцать строк за два года, – чаще они меня не печатают, как, впрочем, и «Знамя». Только поздравляют с Новым годом аккуратно и желают успеха. Тридцать строк по рублю строка – это тридцать рублей. По полтора рубля – сорок пять.

В этих пределах мое коммерческое общение с журналом «Москва». Я езжу в их кассу (а она на Н. Басманной, где ты когда-то жил), просто боюсь их обидеть, отказавшись от гонорара. Да и мой профком там (Гослит). Договоров у меня сейчас нет.

В пятом номере «Юности» будут мои стихи. Тоже очень немного. Правда, публикации в «Юности» с ее двухмиллионным тиражом приравниваются к выпуску отдельной книжки – по неписаным издательским законам города Москвы, да и «Юность» не стремится что-то исказить, исправить (что всегда в «Знамени» бывает). И вообще публикации в «Юности» – лучшие мои публикации, с какой бы многолетней задержкой это ни происходило. Этой репутацией ни «Москва», ни «Знамя» не обладает.

Что касается «Нового мира» – то это журнал, в котором не существует стихов.

Привет жене и сыну.

В. Ш.

Перечел письмо. Конечно, лучше два стихотворения, чем ничего. Тем более что я избавлен от всяких редакционных бесед и встреч.

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

14 апреля 1968

Дорогой Яков.

У меня много хороших личных новостей, а главное – очень большая, не сравнимая с другими, – я получил комнату, уже переехал и живу впервые за шестьдесят лет моей жизни – в самостоятельной, отдельной комнате. Просыпаюсь каждое утро с чувством глубочайшего облегчения, покоя, физического и нравственного удовольствия. В ней полная тишина. По какой-то счастливой случайности комната оказалась в каком-то звуковом вакууме, хотя недалеко от шоссе. Я плохо знаком с законами физики и не знаю, в чем дело.

Комната – самый обычный ЖЭК – то есть лучшая форма воплощения нашего жилищного права. Тебе все эти волнения знакомы недавно, я помню, как ты радовался, когда уехал с Миллионной. На учете я был меньше полутора лет и обязан тут всем М. Н. Авербаху^1, его советам и действиям, настойчивости, терпеливому общению с таким психом, как я.

Ходатайство это было возбуждено по его инициативе, все хлопоты от первого до последнего документа он взял на себя. Сам вопрос, юридический казус которого возбужден М. Н., имеет интерес большой. Вопрос сводился вот к чему: имеет ли право реабилитированный в 1956 году получить площадь в Москве сейчас, если он не использовал этого права, хотя и вернулся своевременно в Москву.

О благодарности моей я не хочу и говорить. Все это выше всех возможных степеней. Превыше всех надежд и желаний. Я ничего бы без М. Н. не добился, конечно. Не одолел бы ни одного барьера. А вообще М. Н. не только собрал и представил все мои документы, но сам участвовал во всех заседаниях, был на всех приемах и прочее. Словом, моя благодарность безмерна.

Вся эта история обрамлена многими пикантными подробностями бытового плана. На освободившуюся комнату (19 метров) претендовала теща Асмуса и жена Асмуса – Ариадна Борисовна^2, типичный квартирный брак – в том же стиле, как и десять лет назад, когда мы переехали с Гоголевского бульвара в их квартиру при помощи милиции и депутата Киевского райсовета генерала Чернышова, а профессор интуитивной философии собственноручно отдирал линолеум с пола квартиры, куда мы в 1957 году переезжали. Вывертывал все затворы из дверей, все вешалки. Никогда этого не забуду.

На этот раз было заготовлено от этого же семейства мерзостей не меньше, но быстро удалось ввести все разговоры в рамки коммунальных отношений.

Но это все пустяки. Главное – я живу и дышу в новой комнате. Первое письмо из этой комнаты я и пишу тебе – человеку, которому я так многим обязан. Приезжай в Москву и приходи.

Я теперь понял, почему все воркутяне так хорошо говорят об Авербахе. Потому что он делал каждому какие-то реальные и реалистические услуги и именно в этом видел свое значение, роль и масштаб. Я не знаю его воркутинской жизни, но все, все, кто с ним встречается, все чувствуют себя обязанными ему. В эти многочисленные ряды вступаю сейчас и я.

Желаю тебе всякого добра. Очень хочу тебя видеть, чтобы поговорить о М. Н. – во много раз больше, чем я написал. Пиши.

Приезжала Л. Волковыская^3, я получил ее записку (уже на новой квартире) и говорил с ней по телефону, отказался от всех и всяческих выступлений в их институте.

Привет жене и сыну.

В. Шаламов

Примечание

1 Авербах Моисей Наумович (1906–1982) – друг Я. Д. Гродзенского по Воркутлагу. После реабилитации жил в Москве, в 1960-е годы работал на общественных началах в жилищной комиссии Моссовета, оказывал бесплатные юридические консультации многим бывшим зэкам, в том числе Шаламову.

2 Ариадна Борисовна Асмус (1918–2004) – соседка В. Т. Шаламова по квартире на Хорошевском шоссе, д. 10, вторая жена философа В. Ф. Асмуса.

3 Волковыская Елена (Леля) Викторовна (р. 1939) – лингвист, участница правозащитного движения в СССР в 1960-е годы, знакомая Я. Д. Гродзенского.

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

27 июня 1968

Дорогой Яков.

Сердечная благодарность Нине Евгеньевне (и тебе) за рецепты и справку о Меньеровской болезни. Неожиданности могут быть всегда (вроде падения в Ленинской б<иблиоте>к<е>) и спора с милиционером в метро. Пусть справка будет в кармане на всякий случай.

Пусть Нина Евгеньевна не боится, что я как-нибудь не так буду принимать атропин. Я принимаю на сахар по 7–8 капель два раза в день десять дней в месяце. Потом двадцать дней отдыха и снова десять дней по два раза в день восемь капель на сахар. Я атропин принимаю десять лет по этой прописке.

Раствор этот много лет во всех аптеках давали по рецепту без печати и не отбирали рецепта. Собственной рукой Циммерман выписал рецепт, служивший несколько лет, – бумага была меловая. А года три назад стали отбирать рецепты, и это осложнение преодолеть нельзя, а рецепты не дают врачи.

Желаю тебе всякого добра. Если увидишь Солженицына – передай ему привет. Карлику тоже. Я видел его сына недавно – в то время, когда отец отмечал 70-летие.

Напиши, когда приедешь в Москву.

В. Ш.

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

16 июля 1968

Дорогой Яков.

Поздравлять меня с похвалой «Литгазеты»1 не нужно, но мне очень дорог твой отклик. Разыгрывается шахматная партия, начатая несколько лет назад, – трудность походки, улиткоподобность движения в газетно-журнальном и издательском мире растягивают эту партию надолго. Ответ Лесневского на анкету газеты – это один из ходов этой партии на газетно-журнальной шахматной доске.

Приедешь – я расскажу тебе подробно. Коротко: вокруг «Юности» большой круг людей, симпатизирующих мне – в стихах, прозе и биографии – и не симпатизирующих Твардовскому, критикующих его за то, что он в своем глупом поприще просмотрел мои работы в свое время.

Кроме того, генеральная линия «Нового мира» в части стихов основана на догматической некрасовщине, на устарелой поэтике – порочна с начала до конца.

Я со своим увлечением каноническим русским стихом, уверенный в безграничной возможности этого стиха и обладающий достаточным запасом стихов для публикаций – стихов программных, основанных на достижениях всей русской лиры ХХ века, связанный традицией со всем лучшим, что дал ХХ век русскому стиху, – был бы очень необходимым автором для поэтического отдела «Нового мира» – сейчас ведь нет стихов. Окуджава, м<ожет> б<ыть>. Кое-что?

Все, что печатают, – это нельзя назвать большой поэзией. Стихи – это дело очень тонкое, и, конечно, меньше всего победы будут на Некрасовском пути. В поэзии это все – пройденный, давно пройденный этап… Стихи Некрасова могут вызвать только горестные эмоции у культурного читателя, у молодого поэта.

Лесневский, автор ответа на вопрос анкеты «Л<итературной> г<азеты>» – автор ряда книг о стихах – Маяковского плана. Но он понимает, что нужно новое. Вот это новое он видит и в моих стихах, и в прозе. Сейчас вышла книга Луначарского «Воспоминание и впечатление»2 – там много есть занимательного – вплоть до поминания фамилии Зиновьева в весьма ответственный момент.

Решили, очевидно, сократить сугубую внимательность по отношению ряда бывших имен. Посмотри сам, если не найдешь, возьмешь книгу у меня.

Приезжай скорей в Москву. Я до сих пор еще не начал протезироваться у С. Л. Розенштама^3.

Выполняя его указания, я сделал снимок, закончил леченье, но оказалось, что надо еще удалять все лишнее. Я думал, что это сделает в лечебнице С. Л., но оказалось не так, и удалять и залечивать рану мне пришлось в своей поликлинике.

Привет Н. Е. Жму руку.

В.

Из воспоминаний Луначарского очень хорошо видно, что он всегда работал с комиссаром, будучи наркомом просвещения. Ленин ему не верил ни на грош. Сначала это была Крупская, потом Покровский, Варвара Яковлевна, позднее Вышинский…

Примечания

1 Имеется в виду ответ Станислава Лесневского на вопрос «Литературной газеты» о том, какие стихи, опубликованные в литературных журналах в первом полугодии 1968 года, кажутся ему наиболее примечательными. С. Лесневский назвал стихи В. Шаламова, опубликованные в № 3 «Москвы», № 5 «Знамени» и № 5 «Юности» («Литературная газета», 10 июля 1968 года).

2 Речь идет о книге: Луначарский А. В. Воспоминания и впечатления. М.: Советская Россия, 1968. 376 с.

3 Розенштам С. Л. – врач-стоматолог в поликлинике Литфонда.

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

23 июля 1968

Дорогой Яков.

Спасибо тебе за твою сердечную открытку.

Со мной в «Советском писателе» произошел занятный случай. Я сидел у Регистана^1 (это сын нашего Эль-Регистана, автора пресловутого «Гимна» – но то же в годах – он заведует поэзией «народов СССР») и ждал своего редактора Фогельсона^2 – принес ему для будущего сборника стихи.

Регистан говорит:

– Вы не хотели бы, В. Т., перевести для нас (а я им переводил раньше несколько раз, пять-шесть лет назад)?

Я говорю:

– Хочу и обязательно к вам зайду поговорить на эту тему.

Регистан говорит:

– Не когда зайдете, а берите прямо сейчас. Пойдемте я вас познакомлю с автором, и, если его судьба и стихи покажутся интересными, – берите.

Мы вышли, и он познакомил меня с минским еврейским поэтом (пишет на еврейском языке) наших лет, был на войне, потерял ногу на войне, а после войны получил срок и просидел десять лет в лагере. Вторая нога за это время потеряла гибкость, образовалось что-то вроде контрактуры, и он прыгает на двух как бы протезах.

Ну – сам понимаешь, еврей, да еще инвалид войны с протезом, да еще лагерник, да еще поэт, пишущий стихи. Я говорю Регистану:

– Да, я возьму переводы, а где стихи? Стихов нет – привезет через полчаса.

Приехал мой редактор. Мы отвлеклись разговором об удивительной судьбе Беленького. Я разговаривал и все время думал: если хоть строчка будет в этих стихах в благодарность за судьбу и муку хоть бы в самой завуалированной форме, я этих стихов не возьму. Откажусь.

Привозят стихи. Я просматриваю то, что мне досталось (мы переводим пополам с Озеровым), и ничего «компрометирующего» не нахожу. И беру. Потом просмотрел дома. Это – поэт, божьей милостью, поэт-самоучка, разбитый жизнью лагеря и войной. Трещина по сердцу, тревога, во всех строчках ни звука, что было бы подлым, уклончивым. Нет такой строчки. Весь тон отличает строгость, искренность, обида.

Я обещал и ему, и Регистану сделать все, что в моих литературных силах, чтобы эти стихи не утратили тех качеств, которые всякий стих всегда теряет при всяком, даже гениальном переводе. Сегодня он был у меня – Мальтинский Хаим Израилевич^3. Его мать, жену и детей немцы убили.

Что за жизнь, Яша. Я похвалил стихи, сказал, что для меня самое главное, чтобы вы ничего не забыли, ни Гитлера, ни Сталина. Но и по стихам видно, что автор не забудет, не собирается забывать. Нет стихов «проходных» или фальшивых, а счастье – еврейское счастье, шутки – еврейские шутки.

Я очень доволен. Перевожу на полный ход. Это ведь очень легкое дело (по подстрочнику). Когда-то я переводил до 300 строк в день. Неожиданно главную роль сыграла секретарь отдела Регистана – Наташа. Она сказала: «Чем вы будете сидеть в коридоре – сидите здесь. Фогельсон сейчас придет». И возник этот разговор, когда пришел не Фогельсон, а Регистан.

Теперь о стоматологе. Тут вот как получилось. Леченье в зубной поликлинике тянулось чуть не месяц – компрессы не сняли опухоли с крайне важного последнего коренного зуба. Сделав снимок, я направился на консультацию (там есть специалист-консультант), который записал в лечебной карте об удалении трех зубов, в том числе коренного.

Со снимками я отправился к С. Л. <Розенштаму> (сговорился по телефону). Он посмотрел снимок и сказал: «Зубы надо удалять», – и написал записку об удалении четырех зубов.

Я думал, что эти удаления он сделает в своей поликлинике сам, но оказалось не так. В ближайший же день все четыре зуба удалены (лишний зуб выдернут против намерений стоматолога Литфонда). Удалены все те зубы, о которых писал С. Л. Когда зубы зажили и неделю перед я ему позвонил, он сказал, что в поликлинике вашей прием работ и заказов прекращен и мне нужно дождаться 12 августа, снова позвонить ему. Разговор был числа 10? 11? Вот я и жду.

Зубы у меня все зажили, пять зубов выдернуто, но никаких надежд на изготовление протезов пока еще нет. Я думал, что ты застанешь начало работы, если нет никаких других причин отсрочки (нежелания и так далее). Об этом я судить не могу, но, конечно, уже начали бы что-то делать в Литфонде, в рабочей поликлинике или в платной лечебнице – зубов ведь нет совсем – было девять, пять удалили.

Сердечный привет Нине Евгеньевне.

В.

Примечания

1 Регистан Гарольд Габриэльевич (настоящая фамилия Уреклян; 1924–1999) – советский поэт, переводчик. Автор текстов более чем 400 песен, участник Великой Отечественной войны. Много занимался переводами с языков народов СССР. Сын журналиста и писателя Эль-Регистана Габриэля Аршаковича (1899–1945) – соавтора (совместно с Сергеем Михалковым) слов Государственного гимна СССР (1945).

2 Фогельсон Виктор Сергеевич (1933–1994) – главный редактор отдела поэзии издательства «Советский писатель». Во времена СССР часто умудрялся обходить цензуру и публиковать стихи поэтов, которых не печатали другие издания. Булат Окуджава написал про него песню («Витя, сыграй на гитаре…») с посвящением «В. Фогельсону». Виктор Фогельсон был редактором всех пяти прижизненных сборников стихов Варлама Шаламова.

3 Мальтинский Хаим Израилевич (1910–1986) – еврейский поэт, с 1973 года – в Израиле. В сборнике стихов «Бьется сердце родника» (М.: Советский писатель, 1969) многие стихи даны в переводе В. Шаламова.

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

31 июля 1968

Дорогой Яков.

С сыном твоим я уже говорил по телефону о рецептах. Сергей Яковлевич был так терпелив, что добился понимания лишь вторичным звонком.

Работа по стихотворным переводам мне хорошо знакома. Я много переводил в 1956–58 годах и для «Советского писателя», отдела поэзии народов СССР, и для Гослита, и для «Иностранной литературы» – издательства, а не журнала – для них я перевел несколько стихотворений Радована Зоговича^1 – это очень хороший современный поэт, серб, на сербскохорватском языке пишет. Переводы были трудны, но интересны, и я не пожалел времени, тем более что тогда из «Москвы» меня вышибли, а было надо что-то делать.

Я перевел Зоговича хорошо, удачно. Редакторам очень понравилось. Однако оказалось, что издание Зоговича у нас – это хитрость сталинистов – российских и московских. Оказывается, Зогович – враг Тито, ярый сербский сталинист, всю силу тратит на борьбу с Тито.

Когда после разрыва с Югославией Хрущев уступил нажиму справа – в Москве стали спешно готовить сборник стихов Зоговича, никогда у нас не издававшегося, а когда определили – курс на сближение с Югославией, Зогович был неуместен. Его и не издавали, и вся моя работа пропала (кроме уплаты грошового аванса), и я материл Слуцкого про себя, что не предупредил о сталинистской роже Зоговича. Я бы все разгадал и не взялся.

Переводы стихов – дело хорошее и нетрудное, и очень напряженное. Строк 300–400 за день я переводил, а Евтушенко уверял, что может перевести до 1000 строк за шестичасовой рабочий день. Возможно, главный минус этой работы в том, что по нашей издательской практике материальный эффект наступает только через три года (как при издании обычных стихов)!

В «Советском писателе» я когда-то в 1957 году переводил Исхака Машбаша^2. Это такой обычный партийный работник, начисто бездарный человек (как, между прочим, и Джалиль^3 – Муса Залилов, которого я хорошо знал по университету и общался с ним в Черкасском переулке).

Машбаш жал на все свои партийные национальные педали, требуя превратить его в поэта. А когда увидел, что я этого делать не хочу, отказался от моей работы по переводу его стихов. Сотрудники «Советского писателя», да и сам я много раз его спрашивал, в чем все-таки дело конкретно. Образ, тон пропал, что ли?

В ваших переводах слишком много буквы «И», – объяснил Машбаш. Но тут я с ним расстался. Так что не все на этом поэтическом горизонте тепло и ясно. Написал тебе целый трактат.

Привет Н. Е.

В. Ш.

Примечания

1 Зогович Радован (1907–1986) – сербскохорватский поэт, участник войны в 1941–45 годах в Югославии. В 1945 году написал «Песнь о жизни товарища Тито». В изданных на русском языке сборниках стихов Р. Зоговича переводов В. Шаламова нет.

2 Машбаш Исхак Шумафович (р. 1930). Около полувека возглавлял Союз писателей Адыгеи. Автор более 80 книг. В сборнике «Гром в горах» (М.: Советский писатель, 1960) восемь стихотворений даны в переводе В. Шаламова.

3 Джалиль Муса Мустафиевич (1906–1944) – татарский поэт, в 1942 году был ранен и взят в плен. В тюрьме написал цикл стихов «Моабитская тетрадь», за который в 1957 году удостоен Ленинской премии (посмертно), Герой Советского Союза (посмертно, 1956). Шаламов одновременно с ним учился в МГУ и оставил воспоминания о нем.

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

27 ноября 1970

Яков.

Сейчас в Москве идет борьба с пьянством, поэтому меня задерживают на улице чуть не ежедневно – в метро, троллейбусах, около магазинов и водят в милицию, где справка Нины Евгеньевны не всегда помогает. Я ведь не могу разъяснить справку спокойно – тогда бы и справки не надо. Я начинаю волноваться, горячиться – и впечатление алкогольного опьянения усиливается, а не уменьшается. Так было уже десятки раз за последние 10–12 лет.

Вчера милиционер близ Краснопресненского метро (той самой станции, где я на выезде с эскалатора упал в первый раз в 1957 году, получив навсегда инвалидность) сказал так, просмотрев эту справку: «Справка справкой, а сейчас вы пьяны, и в метро вам не место. Идите домой». Нельзя ли у Нины Евгеньевны попросить справку более понятную для работников метро и милиции.

Рецепты мои на намбутал на исходе. И если Н. Е. возобновит свою любезность – буду очень благодарен. С такой же просьбой я обратился в Вере Федоровне и жду твоего приезда.

Но все это – не главное. Главное же в том, что я сейчас в срочном порядке, с декабря 1970 года возобновлю хлопоты о пересчете пенсии на основании последних законов, о которых ты знаешь: включение литераторов в писательские списки.

В прошлом году у меня не было заработков, дающих право на успех перерасчета, а в 1970 году я получил по договору в «Советском писателе» за книжку стихов, и как бы ни малы эти деньги (1000 рублей при «одобрении», при выплате 60 % гонорара), я эти деньги уже получил и вместе с другими заработками за 1970 год сумма достаточная для права на успешный перерасчет.

Моисей Наумович [Авербах] согласен мне помочь, но нужно, даже необходимо твое именно присутствие, консультация и информация. Надо рассказать, как оформлялась пенсия тобой (документы, примерные справки, разговоры в собесе: словом, нужен именно твой совет), именно твой опыт – именно потому, что и ты, и Н. Е., и В. Ф. понимаете медицинскую сторону юридической преграды некоторых человеческих прав. Словом, мне хотелось бы по этому крайне важному вопросу повидаться с тобой до подачи заявления в собес.

Когда-то ты будешь в Москве? Напиши, позвони, я приеду на Русаковскую, и мы обсудим перспективы этого моего нового ходатайства. М. Н. [Авербах] не очень ясно представляет себе особенности этого рода хлопот, стоя на гранитной почве классического документа, вроде копии трудовой книжки, тогда как мы с тобой смело вступаем на зыбкую почву медицины и держимся на ней уверенно. Вот это-то я и прошу тебя срочно со мной обсудить.

Сердечный привет Н. Е. Яблочное варенье доедаю и шлю тысячи благодарностей ей. Твой В. Ш.

P. S. Можно провести и другое сравнение. М. Н. стоит на граните социалистического реализма, а мы с тобой предпочитаем зыбкую почву модернизма и держимся на ней достаточно уверенно.

В. Ш.

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

8 декабря 1970

Дорогие Нина Евгеньевна и Яков.

Сердечно благодарю за срочную помощь и прошу выразить все мои благодарности Льву Наумовичу, хотя у меня с ним разные мнения о путях прогрессивного человечества. Но – разве в этом дело. Медицинская справка – текст профессора Карлика – в высшей степени улучшила мой проект – и уже применялась в объяснениях с водителями троллейбусов – ибо те имеют те же задания, что и милиция, и служащие метро. Собственноручная профессорская установка приводит их в состояние глубокого благоговения.

Успокой Нину Евгеньевну. Намбутал я принимаю двенадцать лет каждый день, не увеличивая дозы, хотя имею указание от профессора Головина увеличивать, если надо. Но мне – не надо.

Что касается пенсионных дел, то, конечно, новость есть. Эта новость заключается в правительственной заметке об уравнении в правах с писателями трех групп литераторов. Случайно я оказался в числе людей, которые состоят на профсоюзном учете именно в такой организации.

Нужен только заработок. А заработка у меня нет, ибо за стихи платят гроши, и из многочисленных этих публикаций на пенсию не скопишь. 1970 год выходил на справку в Гослите на 2400 рублей. Но оказалось, что надо справку за два года, а не год, как я думал раньше. Но тут же понял, что получить ее так нельзя. Нельзя и жить в Москве на два рубля в день.

Шлю привет.

В. Ш.

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

7 января 1971

Яков, как твои дела?

За твои добрые дела тебя следовало наградить бессмертием, но бессмертие вовсе не исключает кратковременных недомоганий, всевозможных кризов?! Если можешь держать перо в руке, ответь в двух словах. Твой В. Шаламов

Карточка Н. Е. и проф. Карлика дает мне необходимую уверенность. Но даже вчера вечером пришлось ее предъявлять прохожему милиционеру.

«Выпил, старик. Ну, иди, иди».

Сердечный привет Н. Е. и профессору Карлику.

В.

Я. Д. Гродзенский – В. Т. Шаламову

12 января 1971

Дорогой Варлам!

Спасибо за новогоднее поздравление и добрые пожелания. Я не мог ни поздравить, ни ответить тебе. В ноябре я был нокаутирован каким-то сердечным ударом. В воздухе висели малоприятные слова, произносившиеся врачами: приступ… стенокардия… инфаркт… ишемия. Но, увы, «хрен редьки не слаще».

Вслед за сердцем начали саботажничать и другие органы. Мне лишь пришлось убедиться в ошибочности Декарта, помещавшего душу в шишковидную железу. Куда ближе к истине армянское радио, утверждающее, что душа располагается в… мочевом пузыре, именно от него зависит, легко ли, тяжело ли на душе. Трижды терзавшийся катетерами, я отказался от Декарта.

Не менее двух раз мне казалось, что я отдаю богу душу, однако на сей раз господь не позарился на нее. Через месяц-полтора мы с женой намереваемся окончательно перебазироваться в Москву. Предстоят муторные дела по обмену моей комнаты на Русаковской и квартиры на Профсоюзной на квартиру двухкомнатную. Не знаю, снесу ли я предстоящие заботы.

Здоровья, здоровья и здоровья тебе.

Жму руку. Як. Гродзенский

P. S. Врачи разрешили мне писать, пока занимался этим делом, начался очередной приступ.

Я. Г.

Примечания

1

Васильев Б. Оглянись на середине. Комментарий к прожитой жизни // Октябрь. 2003. № 6. С. 38.

2

Войнович В. Автопортрет: Роман моей жизни. М.: Эксмо, 2010. С. 391.

3

Рязанские ведомости, 26 апреля 2019 г. С. 8.

4

Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ, т. 1. М.: ИНКОМ НВ, 1991. С. 51.

5

Государственный архив Рязанской области (ГАРО), ф. 627, оп. 249б, ед. хр. 410, св. 97, л. 10 об., 11.

6

Государственный архив Рязанской области (ГАРО), фонд Р-2817, опись 1, дело 15. «Заложники. 1919 г.».

7

Канун церковного праздника Рождества. – С. Г.

8

Beider A. A Dictionary of Jewish Surnames from the Russian Empire. Teaneck, NJ: Avotaynu, 1993. 760 p.

9

Зингер И.-И. Семья Карновских. М.: Текст, 2010. 672 с.

10

Государственный архив Рязанской области (ГАРО), ф. 1292, оп. 1, ед. хр. 452. 13 л.

11

Ф. 596, оп. 4, д. 2270. Петроградско-Тульский поземельный банк. О выдаче ссуды на 19 11/12 лет мещанину Л. С. Старинскому под залог имущества в городе Пружанах Гродненской губернии. 1892 г. Ф. 1287, оп. 36, д. 720. Хозяйственный департамент Министерства внутренних дел. 3 стол 5 отделения. 1903 г. По прошению мещанина города Пружан Л. Старинского о вознаграждении его за участок земли, отошедший под расширение Козабродского переулка. 24 июня 1903 г. – 9 декабря 1903 г.

12

21 июля 2014 года Межрегиональная общественная организация Правозащитный Центр «Мемориал» внесена в реестр иностранных агентов, 18 мая 2022 года организация прекратила деятельность (ликвидирована по решению суда).

13

Ливчак Б. Храни меня, мой талисман // Урал. 1993. № 12. С. 141–187.

14

Скорее всего, речь идет о Якове Давыдовиче Березине (1890–1957) – революционере, чекисте, позже инженере-энергетике и строителе. – С. Г.

15

Даниман. – С. Г.

16

Подростков. – С. Г.

17

Имеется в виду А. В. Андреев. – С. Г.

18

Шаламов В. Т. Собрание сочинений. Т. 7, дополнительный. М.: Книжный клуб «Книговек», 2013. С. 407–408.

19

Шаламов В. Т. Собрание сочинений. Т. 7, дополнительный. М.: Книжный клуб «Книговек», 2013. С. 406, 415.

20

Коржавин Н. Адвокатура дьявола. Нева, 2004. № 8. С. 173–194, 190.

21

Троцкий Л. Д. Моя жизнь. М.: Книга, 1990. С. 169.

22

Березин А. Иван Луппол // Вопросы литературы. 1990. № 9. С. 91–95.

23

Архив Прокуратуры СССР. Следственное дело П-28394. Т. 1. Л. 36.

24

Есипов В. Друг Яков // Новая газета. 2013. 21 июня. С. 20.

25

Шаламов В. Т. Собрание сочинений. Т. 7, дополнительный. М.: Книжный клуб «Книговек», 2013. 528 с. С. 409, 415–416.

26

Убийцей С. М. Кирова. – С. Г.

27

Леонидов Л. С. Обыкновенные волшебники. М.: Советская Россия, 1969. 112 с.

28

Пирожкова А. Семь лет с Исааком Бабелем. Воспоминания жены. Нью-Йорк: Слово-Word, 2001. С. 57.

29

Троцкий Л. Самые острые блюда еще впереди! // Бюллетень оппозиции. 1936.

30

Антонов-Овсеенко А. Карьера палача // Звезда. 1989. № 11. С. 78.

31

Медведев Р. О Сталине и сталинизме. Исторические очерки // Знамя. 1989. № 3. С. 144–192, 175.

32

Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ // Новый мир. 1989. № 11. С. 86.

33

Этингер Я. Я. Это невозможно забыть: Воспоминания. М., Весь мир, 2001. 270 с.

34

Спицын Е. Ю. Хрущевская слякоть. Советская держава в 1953–1964 годах. М.: Концептуал, 2019. 608 с.

35

Рязанов Э. А. Поговорим о странностях любви. М.: Эксмо, 2009. 464 с.

36

Антонов-Овсеенко А. Карьера палача // Звезда. 1989. № 11. С. 91.

37

Солженицын А. И. Собрание сочинений: в 30 т. Т. 5. Архипелаг ГУЛАГ: Опыт художественного исследования. Ч. III–IV. М.: Время, 2010. С. 505.

38

О дружбе Твардовского и Македонова см.: Знамя. 2000. № 11. С. 171 и 2001. № 10. С. 135. И более подробно: Баевский В. С. Кулацкий подголосок и враг народа: двойной портрет // Вопросы литературы. 2001. № 5.

39

Жига И. Что было в Смоленском отделении союза писателей // Литературная газета. 1937. № 49. 10 сентября.

40

Зимин А. Социализм и неосталинизм. Нью-Йорк: Chalidze Publications, 1981. 218 с.; Зимин А. У истоков сталинизма: 1918–1923. Париж: Слово, 1984. 404 с.

41

Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ // Новый мир. 1989. № 11. С. 97.

42

Кондратьев С. П., Васнецов А. И. Учебник латинского языка для 8–10 классов средней школы. М.: Учпедгиз, 1948.

43

Иванова Л. И. Мой «Современник». М.: Время, 2011. 224 с.

44

Вульф В. Преодолевая себя // Октябрь. 2002. № 8. С. 81–125.

45

Козаков М. М. Актерская книга. М.: ВАГРИУС, 1996. 430 с.

46

Карлик Л. Н. Клод Бернар. М.: Наука, 1964. 272 c.

47

Из дневника Корнея Чуковского // Знамя. № 12. C. 144.

48

Солженицын А. И. Собрание сочинений: в 30 т. Т. 5. Архипелаг ГУЛАГ: Опыт художественного исследования. Ч. III–IV. М.: Время, 2010. С. 208–209.

49

Шаламовский сборник. Вып. 5 / сост. и ред.: В. В. Есипов. Вологда; Новосибирск: Common place, 2017. С. 162–163.

50

Данин Д. Указ. соч. // Звезда. 1997. № 6. С. 191.

Content

С. Я. Гродзенский
Пролог. Документальная повесть

От автора

Родословная по материнской линии

Бабушка – Карновская Прасковья Гавриловна

Дедушка – Карновский Евгений Дмитриевич

Родословная по отцовской линии

Дедушка – Мойзе Наум

Бабушка – Старинская Татьяна Львовна

Гродзянский (Гродзенский) Марк Давидович

Гродзенский Ефим Давидович

Мирзоян Сурен Аганесович (Гродзенский Лев Давидович)

Родители

Отец – Гродзенский Яков Давидович

Мать – Карновская Нина Евгеньевна

Завершение пролога

Из личного архива Якова Давидовича Гродзенского

Яков Гродзенский Лев Толстой и Евдоким Дрожжин

Яков Гродзенский Эпиграммы

Несколько слов об иероглифах и об одном полемическом эпизоде

Исповедь «кировца»

Записные книжки

Записная книжка № 1 (Закончена 14 декабря 1963 года)

Записная книжка № 2 (Закончена 26 августа 1964 года)

Записная книжка № 3 (Начата 29 августа 1964 г.)

Записная книжка № 4 (Начата 3 декабря 1965 г.)

Из переписки

Переписка с Андреевым А. В. и Андреевой Е. И.

Переписка с Бонч-Бруевич Е. В.1

Переписка с Дулькиным Л. С.

Переписка с Карликом Л. Н.

Переписка с Куницыным М. Н.

Переписка с Ливчаком Б. Ф. и Коган Р. И

Переписка с Македоновым А. В.

Переписка с Мирзояном С. А.

Переписка с Неклюдовой О. С.

Переписка с Пергаментом А. Д.

Переписка с Подляшуком П. И.

Переписка с Родным Н. И.

Переписка с Сапожниковой Н. В.

Переписка с Шаламовым В. Т.

Примечания