Френк Кастекер, Боб Мур

Беженцы

Серия «Современная история массового насилия»

Refugees from Nazi Germany and the Liberal European States

Edited by

Frank Caestecker and Bob Moore

© ООО Издательство «Питер», 2025

© Berghahn Books, New York/Oxford. Originally published as: Refugees from Nazi Germany and the Liberal European States by Frank Caestecker.

ISBN 978-5-4461-4318-4 © Перевод на русский язык ООО «Прогресс книга», 2025

© Издание на русском языке, оформление ООО «Прогресс книга», 2025

© Серия «Современная история массового насилия», 2025

© Фото на 1 с. обложки, РИА Новости, 2025

© Фото на 4 с. обложки, Б. Фишман, РИА Новости, 2025

Благодарности

Идея этой книги возникла в ходе двух семинаров, организованных Френком Кастекером в Центре изучения и документирования войны и современного общества (Studie en Documentatiecentrum Oorlog en Hedendaagse Maatschappij (CegeSoma)) в Брюсселе 15–17 января 2004 года и 20 января 2005 года. Оба мероприятия стали возможны благодаря щедрым финансовым взносам Института Гёте, Брюссельского столичного региона, Фонда развития науки и искусства – Влаандерен, Национального фонда научных исследований, Федеральной программы по науке и искусству ((POD) Wetenschapsbeleid / Service Public Fédéral de Programmation Politique Scientifique) и Королевской фламандской академии наук и искусств Бельгии. Семинары проходили при поддержке и содействии Хосе Готовича, в то время директора CegeSoma, а также его сотрудников и научного комитета. В частности, мы хотели бы поблагодарить Анну Бернар и Лут ван Дале, двух членов административного персонала CegeSoma, которые оказывали проекту неустанную и неоценимую помощь. Мы также рады отметить помощь профессора Германа Бальтазара (Университет Гента), профессора Элса Витте (Врийский университет Брюсселя) и Маргареты Хаушильд из Института Гёте в Брюсселе, а также гостеприимство профессора Питера Лагру (Университет Либр де Брюссель) и доктора Руди ван Дорслаера (CegeSoma), которые предоставили нам время и место для редактирования этого тома.

Окончательный вариант книги был подготовлен после того, как Френк Кастекер покинул CegeSoma и в 2005 году занял должность на кафедре современной и новейшей истории в Гентском университете. Успех подобного сборника во многом зависит от готовности авторов сотрудничать, и нам посчастливилось собрать прекрасную группу академических коллег, которые отвечали на запросы и вопросы быстро и с неизменным добрым юмором. Материалы книги дают представление о политике в отношении беженцев в определенное время и в определенном месте. В этой книге политика в отношении беженцев рассматривается с разных точек зрения и с учетом различного исторического опыта беженцев, сотрудников иммиграционной службы, политиков, защитников беженцев и общественного мнения. Хотя они не внесли непосредственного вклада в эту книгу, мы в значительной степени обязаны ряду экспертов в этой области, которые поделились с нами своими соображениями, в первую очередь Луизе Лондон, Штефану Махлеру, Хансу Уве Петерсену и Клаусу Фойгту.

Наконец, мы хотели бы поблагодарить д-ра Марион Бергхан из Berghahn Books за то, что она взяла этот проект на себя и довела его до конца, а также читателей издательства за их бесценные предложения.

Введение

Френк Кастекер и Боб Мур

В XX веке Европа пережила ряд массовых миграций: евреи, спасавшиеся от преследований царских режимов; потрясения двух мировых войн; недавние беженцы – жертвы конфликтов в Африке и на Балканах; попытки массовой миграции в Европейский союз и перемещение внутри его расширенных границ. У всех этих процессов были свои комментаторы и аналитики, но именно беженцы из нацистской Германии 1930-х годов удостоились наибольшего внимания историков, социологов и демографов. Причины этого легко объяснимы. Идея о том, что большое количество людей может быть перемещено из государства с высоким уровнем культуры и развития, такого каким была Германия, противоречит современным представлениям о цивилизации и прогрессе. Но, возможно, есть не менее важный момент. Да, в историографии Европы и Второй мировой войны Холокосту было уделено достаточное внимание. При этом проблемы, связанные с бегством людей из нацистской Германии до 1939 года, воспринимаются лишь как важная предыстория, а это является причиной того, что западноевропейским демократиям и США отведена роль сторонних наблюдателей грядущей катастрофы и только.

Первые публикации о беженцах 1930-х годов появились в конце того же десятилетия с выходом в 1939 году книги сэра Джона Хоупа Симпсона The Refugee Problem. Хотя, несомненно, поводом для ее написания послужили проблемы беженцев из нацистской Германии, она охватывала все движения беженцев после Первой мировой войны, включая бегство армян и русских (после революции 1917 г. – Примеч. ред.) – это первые национальности, ставшие объектом международного внимания в рамках Лиги Наций. Симпсон рассказал о том, как создавалась Нансеновская международная организация по делам беженцев для решения проблемы лиц без гражданства и как эта система была отвергнута в качестве решения проблемы беженцев из Германии после 1933 года. Исследователи часто очень подробно объясняли, как та или иная государственная политика применялась на практике, но могли дать лишь ограниченное представление о том, почему такая политика была сформулирована. Книга Симпсона – единственное академическое исследование, появившееся в период до 1939 года, хотя важную информацию добавили другие публикации того времени, в частности специальный выпуск журнала Annals of the American Association for Political and Social Sciences Американской ассоциации политических и социальных наук за май 1939 года, содержавший серию статей, посвященных отдельным аспектам проблемы беженцев. Во время Второй мировой войны предпринимались попытки проанализировать проблемы беженцев, хотя и без доступа к современным европейским источникам. После 1945 года трагедия Холокоста и угроза третьей мировой войны отодвинули на второй план независимый анализ государственной политики в отношении беженцев в 1930-е годы, и основные публикации по этой проблеме в 1950–1960-е годы исходили от тех, кто непосредственно занимался частной работой по оказанию помощи беженцам. Их анализ зачастую сводился к объяснению того, что было и что не было сделано для жертв нацизма до начала войны. Эти немногочисленные публикации редко содержали критику усилий по оказанию помощи, и большинство из них были направлены на укрепление идеи о том, что и государство, и общество «сделали все возможное».

Первые общие истории Холокоста были посвящены трагической судьбе евреев во время немецкой оккупации и почти не затрагивали период до 1940 года, то же самое можно сказать и о появившихся национальных исследованиях. Академический интерес также был невысоким, за исключением Швейцарии, где в 1953 году опубликовали немецкие документы, подтвердившие факт сговора с этой страной о введении Швейцарией штампа «J» в паспортах прибывающих из Германии. Это разоблачение вызвало общественный резонанс и привело к подготовке официального доклада по заказу швейцарского парламента. Историк Карл Людвиг получил полный доступ к швейцарским дипломатическим архивам, и его исследование заложило основу для исторического анализа швейцарской политики в отношении беженцев 1930-х годов. Несмотря на то что в докладе четко указывалось, что Генрих Ротмунд, глава федеральной полиции, все-таки выступал за введение виз для немцев-евреев и считал, что штамп «J» противоречит интересам Швейцарии, его выбрали в качестве козла отпущения и вынудили уйти в отставку. В результате швейцарская политическая элита избежала излишней критики, и дальнейшего расследования политики в отношении беженцев пришлось ждать два десятка лет.

В 1970-х годах беженцы стали объектом немецких исторических исследований. Германская Демократическая Республика заказала исследования о беженцах-коммунистах, которые впоследствии стали активными основателями восточногерманского государства, а назначение канцлером Западной Германии бывшего политического изгнанника Вилли Брандта также помогло вызвать интерес к изучению беженцев у влиятельного Немецкого научно-исследовательского общества (Deutsche Forschungsgemeinschaft). Первым крупным достижением стал Международный биографический словарь центральноевропейских эмигрантов 1933–1945 годов – масштабный труд по сбору научных данных о политической, культурной и научной элите беженцев. К концу 1970-х годов немецкие исследования беженцев потеряли бóльшую часть поддержки, но остались в руках нескольких увлеченных историков, таких как Патрик фон цур Мюлен, Ханс-Уве Петерсен, Урсула Лангкау-Алекс и Клаус Фойгт, которые продолжили работу по выявлению тех, кто продолжал сопротивляться нацистскому режиму в изгнании. В последнее время эти так называемые Exil-Studien («исследования в изгнании») сместились в сторону изучения культурного и литературного наследия изгнанников и их влияния на послевоенный мир. Интерес к «истории простых людей» в 1980-х годах также прослеживается в Exil-Studien. После первоначальной фокусировки на бегстве политических активистов, интеллектуалов и художников они медленно двигались в сторону большего внимания к массам. Эрнст Лёви, Вольфганг Бенц и Эрнст Лоренц начали изучать тех, кого они называли «простыми людьми» среди иммигрантов, и благодаря этому новому интересу сосредоточились не только на рядовых членах политических организаций в эмиграции, но и на еврейских беженцах. Тем не менее их внимание оставалось сосредоточено на Германии, а страны убежища представляли лишь второстепенный интерес.

Анализ бегства эмигрантов и беженцев из нацистской Германии и политики, проводимой по отношению к ним в странах убежища, находился почти исключительно в руках историков, занимающихся национальной историей стран, принимавших переселенцев. Первый пример тому – Нидерланды, где в 1969 году был опубликован первый том The Kingdom of the Netherlands During World War II. Здесь автор Луи де Йонг, имея беспрецедентно высокий уровень доступа к государственным и частным документам, рассмотрел вопрос о беженцах в более широком контексте голландско-германских отношений, но затем подробно изучил различные еврейские и нееврейские усилия по оказанию помощи. Его цель была ясна и четко сформулирована: открытие и представление широкой общественности действующих лиц, которые определяли политику преследования евреев в нацистскую эпоху. Книга заложила прекрасную основу для будущих дискуссий. Изначально она была оформлена в виде двух докторских диссертаций: в то время как Дэн Мичман размышлял о голландской еврейской общине и проблеме еврейских беженцев 1930-х годов, Боб Мур объединил это с анализом факторов, повлиявших на политику в отношении еврейских и политических беженцев. Будучи англо-голландским историком, он был полностью осведомлен о британской историографии миграции и применил эти знания к голландскому кейсу.

С начала 1970-х годов такие вопросы, как иммиграция и антисемитизм, стали широко обсуждаться в британских исторических и социальных науках, а также возрос интерес к опыту и социальной истории иммигрантов. В это десятилетие появились первые публикации о долгосрочных тенденциях иммиграции в Великобританию и о политике, проводимой сменявшими друг друга британскими правительствами. Многие из них были посвящены перемещению неевропейских народов после Второй мировой войны, но неизбежно опирались на развитие иммиграционной политики в конце XIX – начале XX века, которая была направлена в первую очередь против притока евреев из Восточной Европы. Эта комбинация антииностранных и антисемитских тенденций, которая определила британскую иммиграционную политику в 1930-х годах, хорошо описана, в частности, Колином Холмсом, а новаторская работа Гизелы Лебзельтер об антисемитизме в Соединенном Королевстве дополнена другими, более поздними исследованиями. Первым исследованием, специально посвященным британской политике в отношении беженцев, стала работа Арье Шерман Island Refuge: Britain and Refugees from the Third Reich 1933–1939, в которой анализируется развитие британской политики в отношении беженцев в 1930-е годы, хотя автор и не получил доступ ко многим правительственным источникам. Остин Стивенс в работе Dispossessed: German Refugees in Britain больше сосредоточился на опыте самих беженцев, прибывших в Великобританию в 1930-е годы, но и он сделал те же выводы о характере британской политики в отношении иммигрантов, что в более поздних работах подтвердили такие ученые, как Марион Бергхан и Герхард Хиршфельд. Начиная с книги Бернарда Вассерштейна Britain and the Jews of Europe 1939–1945, проблема беженцев стала подаваться в контексте более широкого анализа Британии и Холокоста. Еще одним заметным дополнением к каноническому подходу стала публикация важной работы Тони Кушнера The Holocaust and the Liberal Imagination: A Social and Cultural History. Несмотря на анализ отношения к Холокосту в целом, в ней также представлен анализ политики британского правительства в отношении беженцев в 1930-е годы и их бедственного положения.

Смещение исследовательского интереса в сторону бегства евреев стало очевидным после публикации книги Френка Кастекера Unwanted Guests: Jewish Refugees and Migrants in the Thirties. Несмотря на подзаголовок («Нежелательные гости». – Примеч. ред.), в этой книге речь шла как о еврейских, так и о политических беженцах из нацистской Германии, но еврейские беженцы заняли центральное место. Более того, говоря о евреях как о мигрантах, исследование было основано на отношении к миграции как части исторического опыта континентальной Европы, отраженного в работах Жерара Нуарьеля во Франции, а также Яна Лукассена в Нидерландах и Джеральда и Сильвии Арлеттаз в Швейцарии. Эти историки проанализировали историю миграции в различных западноевропейских странах, а также исследовали сопротивление коренного населения все более мультиэтническим и мультикультурным обществам в результате колониальной и экономической миграции.

«Кризис убежища» в западном мире в 1990-е годы также послужил толчком к исследованиям истоков национальных политик в отношении беженцев и иммигрантов. В центре внимания таких исследований были евреи – беженцы из нацистской Германии. В первую очередь их рассматривали как беженцев, это был идеальный пример того, как различные интересы, включая гуманитарную заботу о людях, нуждающихся в защите, должны формировать иммиграционную политику и политику в отношении беженцев. В Великобритании анализ политики в отношении беженцев, проведенный Ариэлем Шерманом, был дополнен книгой Луизы Лондон Whitehall and the Jews. 1933–1948: British Immigration Policy, Jewish Refugees and the Holocaust. Луизе Лондон удалось в полной мере использовать рассекреченные к тому времени архивные документы британского правительства для глубокого анализа развития политики. Государственно ориентированный подход Лондон дополнила Эми Готлиб, которая сосредоточилась на усилиях англо-еврейской общины по оказанию помощи беженцам-евреям. Также Лоне Рюниц в своем анализе датской политики в отношении еврейских беженцев внесла неизмеримый вклад в датскую историографию, которая до этого времени занималась исключительно политическими беженцами.

До недавнего времени французские исследования, посвященные политике в отношении беженцев, оставались скудными, и лишь несколько публикаций были сосредоточены в основном на политической деятельности беженцев. Ситуация изменилась с появлением публикаций Вики Карон о политике французского правительства, общественном мнении и действиях местных евреев. Ее исследование показывает, как народные настроения влияли на политику и как политика влияла на настроения общества. Она показывает не только отношение французско-еврейской общины к беженцам, прибывшим из нацистской Германии и Восточной Европы, но и отношение всего французского общества. Исторические исследования Карон в том числе направлены на изучение истоков вишистского антисемитизма в межвоенный период, она также указывает на напряженность внутри французской еврейской общины, которая впоследствии повлияет на реакцию евреев на Виши. В рамках миграционных исследований сильная традиция французской социальной истории с ее акцентом на длительный период имела тенденцию игнорировать политическую историю. Французские историки иммиграции в целом и Жерар Нуарьель в частности сосредоточили свой анализ политических аспектов миграции главным образом на том, как административные круги преобразовывали социальную реальность на долгую перспективу. Это привело к тому, что политическая история, анализирующая конкретные политические решения и их административную реализацию, осталась без внимания. В отличие от этого, в нескольких швейцарских исследованиях политика в отношении беженцев в 1930-е годы рассматривалась очень подробно. Если в 1950-х годах исследования Карла Людвига, посвященные политике в отношении беженцев и иммигрантов, были сосредоточены почти исключительно на федеральном уровне, то историки 1990-х годов обратили внимание на повседневную работу с иностранцами. Глубоко изучалась не только иммиграционная политика государственных структур, включая кантональные и местные власти, но и действия общественных организаций, таких как комитеты помощи беженцам, в частности те, чье сопровождение назначалось еврейским беженцам.

В связи с недавним ростом интереса к Холокосту государственные учреждения играют все более важную роль в стимулировании исторических исследований политики в отношении беженцев в 1930-е годы. В Нидерландах Министерство внутренних дел спонсировало публикацию Joodse Vluchtelingen in Nederland, 1938–1940. Documenten betreffende toelating, uitleiding en kampopname, в которой были опубликованы ранее засекреченные документы, имеющие жизненно важное значение для изучения политики центрального правительства Нидерландов в отношении беженцев в течение двух лет до мая 1940 года. Моральный облик Швейцарии во время Второй мировой войны постепенно разрушался из-за того, что швейцарские историки начали представлять более детальный и объективный анализ этого периода. Ученые наглядно продемонстрировали, что швейцарцы больше не могут считать себя ни героическими спасителями в трагедии Холокоста, ни даже невинными свидетелями; этот вывод сильно поколебал швейцарскую национальную идентичность. Ситуация усугубилась в середине 1990-х годов скандалом со «спящими» счетами в швейцарских банках, который запятнал международную репутацию страны и послужил толчком к серьезному историческому анализу политики Швейцарии в отношении нацистской Германии и преследования евреев. В 1996 году швейцарский парламент проголосовал за проведение исторического расследования по проблеме «спящих» счетов и активов без наследников. Использование новых архивных материалов, недоступных ранее, и комплексный подход позволили углубить наши знания о швейцарской политике в отношении беженцев и иммигрантов. В Дании аналогичная, но менее масштабная исследовательская программа была инициирована правительством. Газетная статья Вильхьялмура Орна Вильхьялмссона, посвященная выдаче датскими властями во время оккупации 21 еврея без гражданства, уничтожила мнение датчан о своей стране как о спасительнице евреев. Аналогичным образом исследование Лоне Рюниц вызвало потребность в переоценке давно сложившегося у датчан представления о своем прошлом. Это привело к тому, что правительство Дании заказало исследование о датской политике в отношении беженцев после 1933 года и позволило Рюниц проанализировать 8000 полицейских досье на беженцев, которые въехали или пытались въехать в Данию после 1933 года. На основе этих отдельных примеров в ее последней книге очень подробно показано, как решения законодательных и исполнительных органов власти ежедневно претворялись в жизнь местными властями на границе и в самой стране. Так исследователи-историки неизмеримо расширили наши представления о реальном отношении европейских государств к политическим активистам и евреям, бежавшим из нацистской Германии.

К новому тысячелетию во всей Европе исторические исследования, посвященные политике в отношении иммигрантов, определенно переключили внимание с политических вопросов на еврейских беженцев. Признание Холокоста важнейшим явлением XX века в Европе следует поставить в заслугу этому сдвигу парадигмы. Также движущей силой этого изменения можно считать общий сдвиг в историографии Холокоста и переоценку его значения для нацизма. Большинство европейских обществ были вынуждены задуматься о том, что они отвели себе роль сторонних наблюдателей в преследовании и спасении евреев в эпоху нацизма.

Необходимость международной и транснациональной перспективы

Историография, посвященная беженцам 1930-х годов и политике западных государств в отношении них, по-прежнему в значительной степени основана на национальной перспективе, причем каждая страна создает свои собственные нарративы и анализирует происходящее. Такие национальные исследования почти всегда предваряются кратким обзором обширной литературы о нацистской Германии, в которой подробно рассматриваются характер и масштабы преследований. Однако в исследованиях по нацистской Германии мало внимания уделяется тому, как преследуемые в конечном итоге покидали страну. Более того, влиянию политики эмиграции и высылки, проводимой различными ведомствами гитлеровской Германии, на их бегство уделялось лишь незначительное внимание. Лишь недавно было признано, что неудачи этой эмиграционной политики могут стать ключом к пониманию извилистой дороги в Освенцим.

Некоторые авторы публикаций использовали ключевую информацию о нацистских преследованиях как основу для периодизации, что дало возможность провести анализ того, как расселялись еврейские беженцы. Авторы выделяют национальную иммиграционную политику в качестве одного из факторов, объясняющих случившееся, но лишь приводят примеры из истории той или иной страны, не приступая к сравнительному анализу сходств и различий между национальными политиками. Историография политики в отношении беженцев из нацистской Германии редко дает обзор, выходящий за рамки национального кейса. Международное изменение политики в отношении беженцев также игнорируется. Если международный режим в отношении беженцев и обсуждался, то лишь для того, чтобы проиллюстрировать, как национальная политика в отношении беженцев отражалась в позициях национальных представителей на международных форумах. Исключением является Клаудена Скран, которая подошла к международному режиму беженцев в межвоенный период с ненациональной точки зрения, но ее очень оптимистичный анализ сосредоточился в основном на правовом изменении этого режима. В ее анализе международный режим в отношении беженцев межвоенного периода рассматривается как предшественник Женевской конвенции 1951 года, которая ввела идею особого режима для беженцев в рамках иммиграционной политики страны. Рассматривая правовые изменения, Скран концентрируется почти исключительно на международной арене и уделяет мало внимания внутренним факторам в различных странах, предоставивших убежище. Таким образом, ей нечего сказать о том, как этот международный режим повлиял на суровую реальность большинства беженцев в 1930-е годы. До сих пор практически не исследовалось, как международный режим беженцев влиял на национальную политику, как политика отдельных государств зависела от политики их соседей и подвергалась постоянному сравнению на протяжении всего периода, когда все правительства стремились сделать свою политику одинаково или, в идеале, чуть менее гостеприимной, чем другие. Такое сравнение неизбежно осложнялось тем, что ни в одной стране не существовало единой политики, а был целый комплекс мер, связанных с гражданством, проживанием, въездом и трудоустройством, которые в совокупности и составляли иммиграционную политику. Более того, как будет показано в данном анализе, ни одна из стран не выступила в 1930-е годы с политикой, основанной на одном и том же наборе принципов, предписаний или законодательной истории, не говоря уже об общей практике обращения с иностранцами.

Цель данного исследования – провести сравнительное изучение политики в отношении беженцев в 1930-е годы среди либеральных государств Европы: Бельгии, Дании, Франции, Люксембурга, Нидерландов, Швейцарии и Великобритании. Таким образом, фокусирование на европейских либеральных демократиях намеренно исключает информацию о приеме беженцев из нацистской Германии в фашистской Италии, Испании и Португалии. В качестве страны убежища с либеральным режимом до 1938 года можно было бы считать и Чехословакию, но сведения о ее политике в отношении беженцев в настоящее время настолько ограниченны, что существенные сравнения невозможны. Акцент на странах с либеральным режимом основан на современной теории социальных наук о том, что либеральные нормы влияют на политику в отношении иностранцев и что эти нормы являются ключом к пониманию ограничений в миграционном контроле. Однако очевидно, что эти самые современные нормы и либеральные ценности имеют гораздо более длительный срок существования, чем это можно предположить с точки зрения социологов. Либерализм XIX века вызвал нормативную революцию, которая оказала длительное влияние на способы функционирования государства и не в последнюю очередь на весь вопрос иммиграционной политики. Таким образом, период, когда эти либеральные ценности подверглись серьезной атаке – 1930-е годы, – является хорошим периодом для проверки прочности этих норм.

Все рассматриваемые здесь страны, за исключением Соединенного Королевства, имели общую сухопутную границу с Германией. Континентальные европейские страны столкнулись с общими проблемами в своей иммиграционной политике, поскольку их «зеленые» границы было сложнее контролировать, чем британские морские границы. Однако Великобритания также была включена в список, поскольку она являлась самой важной европейской державой в то время и поскольку ее решения имели далекоидущее влияние: создание в рамках Мюнхенских соглашений условий для появления такого явления, как беженцы, и контроль над доступом к обширной Британской заморской империи и, в частности, к Палестинскому мандату. Великобритания также стала важной страной убежища в последние годы мира, но она могла проводить иную, более избирательную политику в отношении иммигрантов и беженцев, чем ее континентальные соседи. Скандинавские государства Норвегия, Финляндия и Швеция, окруженные Атлантическим океаном и Балтийским морем, в 1930-е годы не были странами, которые в первую очередь рассматривались для предоставления убежища, поэтому они не были включены в данное сравнительное исследование, за исключением случаев, когда их политика влияла на развитие событий в Дании, единственной скандинавской стране, имеющей общую границу с Германией.

Период, охватываемый данным исследованием, был намеренно выбран таким образом, чтобы он заканчивался началом всеобщей европейской войны в сентябре 1939 года. Такая периодизация обусловлена стремлением исключить любое телеологическое обсуждение (когда отвечают на вопросы «зачем?», «с какой целью?». – Примеч. ред.) политики 1930-х годов в связи с последующим коллективным изгнанием и уничтожением евреев нацистами. Хотя в 1930-е годы обсуждался так называемый Мадагаскарский план, он не имел под собой никакой реальной основы до краха Франции в 1940 году, а люблинская схема «переселения» была сформулирована только после успеха польской кампании. Политику в отношении жертв довоенного нацистского режима необходимо анализировать в соответствующем историческом контексте. Разработчики политики в 1930-х годах еще не могли знать, какие ужасы обрушатся на евреев в оккупированной нацистами Европе после 1940 года.

В центре внимания этой книги – сравнительный обзор основных изменений в политике в отношении беженцев, реализованные либеральными западноевропейскими государствами в 1930-е годы. В части I основное внимание уделяется национальным тематическим исследованиям признанных экспертов в соответствующих областях. Книга начинается с главы Сюзанны Хайм, в которой дается обзор международного режима беженцев в 1930-е годы. Она анализирует половинчатые усилия либеральных демократий по выработке согласованного ответа на кризис беженцев. Ее статья выходит за рамки формального режима в отношении беженцев, описывая также то, что она называет «неформальный международный режим в отношении беженцев», который повлиял на исход евреев из нацистской Германии. Хайм объясняет, как евреи в Германии взаимодействовали с обширной неформальной сетью институтов, желающих ускорить, облегчить, замедлить или остановить их эмиграцию.

Три следующие статьи представляют собой национальные тематические исследования, каждое из которых имеет свой подход. Лоне Рюниц рассматривает отдельные случаи беженцев, просивших убежища в Дании. Эти беженцы либо бежали из нацистской Германии из-за преследований в связи с Rassenschande («осквернение расы» – термин, использовавшийся в нацистской расовой теории и закрепленный в дискриминационных Нюрнбергских законах о запрете браков и внебрачных отношений между евреями и неевреями. – Примеч. ред.), либо рассчитывали обосноваться в Дании, поскольку вступили в брак с датскими гражданами (или собирались это сделать). На основе анализа отдельных случаев она приходит к выводу, что датские власти не считали этих беженцев достойными, и показывает, как Копенгагену удалось отказать большинству из них в убежище. Рюниц также дает представление об административной иммиграционной практике. Рутинный контроль над иммиграцией трудно анализировать, поскольку развивающаяся административная юриспруденция в основном осуществляется несколькими высокопоставленными чиновниками и редко фиксируется на бумаге. Таким образом, разделительную линию между мигрантами и беженцами, а также между различными группами беженцев трудно провести как тогда, так и сейчас, и остается множество серых зон, которые могут быть выявлены только в результате кропотливого детального исследования.

Вики Карон дает широкий обзор приема еврейских беженцев во Франции в период с января 1933-го по сентябрь 1939 года. Используя большое число источников, включая газеты, государственные документы и архивы еврейских благотворительных организаций, она анализирует иммиграционную политику Франции и то, в какой степени беженцы из нацистской Германии получали более благоприятный прием по сравнению с другими иммигрантами. Она отмечает колебания во французской политике в отношении беженцев и фокусируется на том, как эта политика осуществлялась на местах. Она рассматривает многочисленные институты, вовлеченные во французскую политику в отношении беженцев, будь то законодательные, исполнительные или судебные органы, и обнаруживает сложную картину, показывающую, как трудно было французскому государству разработать политику, чтобы справиться с давлением на своих границах. Хотя порой французские власти были полны решимости не пускать иммигрантов, не имеющих приглашения, им пришлось смириться с постоянным проникновением беженцев и с либеральным или просто прагматичным противодействием политике, полностью исключающей въезд.

Третий национальный пример – швейцарский. Регула Луди дает очень широкую картину политики в отношении беженцев, анализируя ее без отрыва от многолетнего беспокойства швейцарской элиты по поводу меняющегося мира. Их одержимость национальной идентичностью, выражавшаяся в антисемитизме и антибольшевизме, служит фоном для понимания политики в отношении беженцев из нацистской Германии – политики, которая на протяжении 1930-х годов развивалась в сторону все более жесткого режима и в конечном итоге закрытия границы для еврейских беженцев в 1938 году.

Эти четыре главы под различными углами зрения демонстрируют, что парадигма миграционного контроля, ориентированная на государство и составляющая основной фокус данного сборника, должна быть контекстуализирована с учетом действий и отношения также и других действующих лиц: политических партий, гуманитарных организаций и гражданского общества в целом. Эта более широкая картина политической системы необходима для понимания изменений в иммиграционной политике и политике в отношении беженцев. Сами беженцы также должны рассматриваться как участники этого процесса, поскольку они реагировали как на нацистские преследования, так и на меры, принятые для предотвращения их въезда в страны убежища, используя любые доступные каналы, как законные, так и незаконные, чтобы обойти механизмы контроля.

Следующие четыре главы дают представление о политике в отношении беженцев и иммигрантов за пределами Европы. Здесь книга отходит от фокусировки на либеральных режимах, чтобы подчеркнуть, насколько ограниченными были возможности беженцев за пределами Европы. Патрик фон цур Мюлен вкратце описывает, как беженцы из Германии находили приют в Латинской Америке. Беженцам редко предлагали убежище, их принимали как обычных иммигрантов, которые должны были приносить пользу принимающей стране. Однако к концу 1930-х годов политики в Латинской Америке стали выделять беженцев как нежелательных иммигрантов, поскольку они были евреями, политически ненадежными или не соответствовали желаемому экономическому профилю. Однако неэффективность или коррумпированность латиноамериканской бюрократии означала, что большое количество беженцев все же могло эмигрировать в эти страны.

Авива Халамиш описывает британскую иммиграционную политику в отношении Палестины и (ограниченный) вклад сионистов в эту политику. Хотя сионисты выступали за «репатриацию» всех евреев в Палестину по идеологическим соображениям, на практике они проводили гораздо более прагматичную политику с учетом экономических и политических ограничений, продолжая настаивать на Палестине как долгосрочном решении для евреев Центральной Европы. Этот идеологически обоснованный ответ на кризис с беженцами, хотя и заведомо нереалистичный, был задуман как рычаг для создания еврейского государства в Палестине. К сентябрю 1939 года 60 000 беженцев из Великой Германии нашли убежище в Палестине. Это было больше, чем разрешали британские власти, но в основном являлось результатом нелегальной иммиграции, организованной сионистами (иногда в сотрудничестве с нацистами). Готовность немецких евреев бежать на самодельных лодках и нелегально въезжать в Палестину свидетельствует об отчаянии беженцев в конце 1930-х годов. Это в еще большей степени относится к тем, кто уезжал в Шанхай, – эпизод, особенно показательный с точки зрения отсутствия (легальных) альтернатив для евреев, желающих покинуть Германию. Стив Хохштадт описывает иммиграционную политику Шанхая и указывает на причины, по которым это международное поселение до начала Второй мировой войны оставалось единственным местом в мире, куда немецких евреев пускали без визы.

Бат-Ами Цукер анализирует иммиграционную и политику Соединенных Штатов в отношении беженцев. Здесь также беглецы из нацистской Германии не считались привилегированной категорией в иммиграционной политике. Очень жесткие критерии приема означали, что беженцев принимали относительно мало. Только в 1938 году президент Рузвельт взял на себя инициативу использовать свои административные полномочия, чтобы немного приоткрыть дверь. Это оказалось незначительной уступкой лобби, выступающему за беженцев.

В заключительной главе первого раздела книги Клаудия Курио наиболее ярко иллюстрирует отчаяние евреев, рассматривая случаи с детьми, которых родители отправили за границу, чтобы их спасли незнакомцы. Она рассматривает прием несопровождаемых детей-беженцев в четырех странах, чтобы сделать сравнительные выводы. Ее исследование подчеркивает возможности, открывающиеся перед политиками, и демонстрирует особенности каждой отдельной страны, делая акцент на контрастах между ними.

Часть II книги написана Френком Кастекером и Бобом Муром и представляет собой попытку сравнительного подхода к политике в отношении беженцев в 1930-е годы в целом. Чтобы сделать это эффективно, первая глава посвящена подробной предыстории политики в отношении иностранцев и беженцев, разработанной с середины XIX века и далее. Они сформировали основные прецеденты и обычаи, на которых основывалась политика 1933 года. Следующие главы разделены в хронологическом порядке. В каждой главе показаны как схожие черты, так и контрасты в реакции различных государств на нацистскую политику преследования и на факт давления количества беженцев на их границы. Все европейские страны столкнулись со схожим вызовом со стороны нацистской Германии, но способы решения этих проблем часто различались. Сравнение каждого из национальных примеров проливает свет и обогащает их. Еще анализ показывает взаимодействие между различными национальными иммиграционными политиками, а также между эмиграционной политикой Германии и иммиграционной политикой стран убежища.

Часть I

Национальный и международный анализ политики в отношении беженцев из нацистской Германии

Глава I.1

Международная политика в отношении беженцев и еврейская иммиграция под сенью национал-социализма

Я благодарна Френку Кастекеру, Альриху Мейеру и Бобу Муру за советы и комментарии к рукописи этой статьи.

Сюзанна Хайм

Большинство из примерно 500 000 евреев, проживавших в Германии на момент захвата власти нацистами в 1933 году, поначалу не рассматривали возможность эмиграции, поскольку не ожидали, что режим продержится долго. Однако уже через несколько лет это отношение изменилось. Хотя в численном выражении эмиграция из нацистской Германии не была столь масштабной по сравнению с другими потоками беженцев, она вызвала серьезные изменения в правовых системах и государственной политике основных стран убежища. Это не только повлияло на их политику управления миграцией, но и отразилось на доступе жителей к рынку труда, а также на правилах социального обеспечения.

Исключив евреев из так называемой Volksgemeinschaft («Народной общности», то есть сплоченной общими целями нации. – Примеч. ред.) и определив их как неполноценных и имеющих меньше прав, гитлеровский режим инициировал радикальное изменение международного порядка и поставил под угрозу хрупкое равновесие политической системы в межвоенной Европе. Немцы вернули себе право не просто исключать «иностранцев», желающих въехать на территорию Германии, но пошли гораздо дальше и заявили, что часть их «собственного» национального населения «не немецкой крови» и, следовательно, не является частью этнической общности, что считалось необходимым условием для полноценного гражданства. Эта политика запустила серьезный кризис, вынудив другие государства разгребать последствия пересмотра немецкой концепции гражданства и решать проблемы тех, кто был вытеснен из Германии. Сложившаяся ситуация в конечном итоге повлекла за собой разрушение такого инструмента предотвращения международных конфликтов, как система защиты меньшинств, и привела к распространению авторитарных методов в демократических странах.

До тех пор пока соседние с Германией страны признавали национальные интересы и определение гражданства как основы суверенитета национальных государств и не хотели вступать в открытую конфронтацию с нацистским государством, они могли только пытаться справиться с последствиями этого германского переосмысления.

Исходя из национального понимания гражданства и предположения, что проблема беженцев носит временный характер, они рассматривали беженцев без гражданства, то есть лиц без гражданства и евреев, вынужденных покинуть Германию, как главную проблему, поскольку этих людей нельзя было никуда репатриировать. Страны, наиболее пострадавшие от наплыва беженцев, отреагировали на кризис усилением пограничного контроля, изобретением различных ограничений для беженцев, живущих в стране, и, наконец, созданием лагерей для содержания «нежелательных» приезжих.

Основной тенденцией миграционной политики была и остается защита национальной территории от нежелательной иммиграции, независимо от того, что это означало бы для беженцев или для международного климата. В сомнительных случаях национальные интересы и общая установка на уступчивость и потакание Германии (даже до Мюнхенского соглашения 1938 года) превалировали над гуманитарными соображениями и хорошими отношениями с менее могущественными соседями. Такого рода национальный «эгоизм» также был отчасти реакцией на неспособность международных институтов справиться с кризисом. Старые инструменты управления международной миграцией, которые были достаточно эффективны в борьбе с потоками беженцев в предыдущие годы, больше не работали. Причиной тому был не только мировой экономический кризис, который изменил всю систему и значительно усложнил процесс превращения беженцев в рабочую силу. Система защиты меньшинств хотя бы наполовину соблюдалась лишь до тех пор, пока великие державы навязывали ее новым государствам, возникшим на руинах великих империй, в качестве предварительного условия их независимости. Однако германские евреи не рассматривались как национальное меньшинство (у евреев не было своих национальных автономий, они просто имели гражданство или подданство различных стран мира. – Примеч. ред.), и великие державы даже не пытались оказать на Германию такое же давление, какое они оказывали на более мелкие государства Центральной Европы. Именно этот факт впоследствии подтолкнул такие государства, как Польша и Румыния, последовать примеру Германии и попытаться вытеснить свое еврейское население, превратив таким образом проблему немецких беженцев в общеевропейскую. Другой традиционный инструмент международной политики в отношении беженцев, Нансеновская международная организация по делам беженцев, никогда не участвовала в оказании помощи немецким беженцам по причинам, которые станут очевидными из позднейшего изложения.

Сегодня новые формы миграционного и пограничного контроля инициируются согласованными действиями министров внутренних дел (или государственных секретарей) либо международными встречами специальных полицейских сил. Однако в 1930-е годы создание инструментов миграционного контроля едва ли было скоординированным процессом принятия решений. Правительства, как правило, разрабатывали (миграционную) политику независимо друг от друга, а зачастую и вопреки друг другу. Однако иногда миграционная политика корректировалась на региональном уровне, и обычно национальные интересы не определялись враждебно по отношению к другим государствам. Было предпринято несколько попыток решить кризис беженцев с помощью международных соглашений. Основными шагами на пути к скоординированному на международном уровне решению кризиса беженцев, о которых пойдет речь в этой главе, были:

• учреждение поста Верховного комиссара Лиги Наций по делам беженцев (еврейских и других), прибывших из Германии в октябре 1933 года;

• Временное соглашение о статусе беженцев, прибывающих из Германии, подписанное в 1936 году;

• официальная конвенция, определяющая некоторые основные права беженцев, – была утверждена два года спустя, в феврале 1938 года;

• Эвианская конференция в июле 1938 года – последняя попытка найти международное решение кризиса беженцев до начала войны.

В то время как некоторые историки рассматривают эти соглашения как свидетельство существенного прогресса в достижении международного консенсуса, большинство авторов отвергают Лигу Наций как слабый институт, неспособный предложить беженцам какую-либо существенную защиту. Рассмотрение исключительно этих попыток найти новый консенсус по миграционным правилам, однако, ограничило бы анализ классическим набором аспектов международной политики, таких как международные институты, соглашения и дипломатические усилия, другими словами, официальным режимом беженцев. Различные косвенные средства, используемые для ограничения и контроля миграции, а также сами беженцы, их институты и их реакция на миграционные ограничения были бы проигнорированы. Тем не менее, международный режим для беженцев сформировался скорее в результате сочетания многих формально не связанных между собой действий по защите предполагаемых национальных интересов (Германии или других стран), чем действий международных институтов.

Помимо официальных структур, существовало то, что я бы назвала неформальным международным регулированием в отношении беженцев. На различных уровнях и в различных учреждениях – от еврейских общин до гестапо – политика в отношении беженцев формировалась субъектами, которые формально не были ни взаимосвязаны, ни скоординированы. Тем не менее их действия часто были взаимозависимы и оказывали влияние на то, что происходило на международном уровне. Приведу лишь несколько примеров: барьеры, установленные в странах убежища для защиты национального рынка труда или интересов определенных профессиональных групп, изменили миграционные потоки и часто вынуждали беженцев, недавно прибывших в одну страну, к дальнейшей эмиграции. Путем создания лагерей содержания под стражей и милитаризации контроля над морскими путями администрация Британской подмандатной территории приняла ответные меры против попыток сионистов нелегально вывезти евреев из Германии в Палестину. Гестапо с помощью создания специального управления валютного контроля (Центральное имперское управление по расследованию валютных операций (Devisenfahndungsamt) было создано Германом Герингом в 1936 году. Оно подчинялось гестапо – Тайной государственной полиции и имело главной целью предотвращение вывоза эмигрантами и евреями из Германии валюты. Должность главного валютного инспектора занял лично Рейнхард Гейдрих, который в мае 1941 года, в силу того что эмиграция из Германии прекратилась, распустил управление. – Примеч. ред.) и других инструментов пыталось контролировать передвижения, контакты и действия беженцев и вынуждало евреев, которые хотели покинуть страну и вывезти свои активы, обходить ограничительные законы и положения.

В этой главе кризис беженцев 1930-х годов будет проанализирован как история развития национальных и межнациональных инструментов контроля над миграцией. Этот процесс необходимо рассматривать как с формальной, или институциональной, так и с неформальной точки зрения. Такое разграничение двух уровней делает ранее невидимых участников, таких как отдельные беженцы и организации по оказанию помощи, узнаваемыми в качестве субъектов международной политики; оно также основано на комплексном понимании миграционной политики, выходящей далеко за рамки прямых средств контроля миграции.

Верховный комиссар – новый институт на хрупком фундаменте

Когда в 1933 году началась принудительная миграция из Германии, не существовало международной организации, «по определению» отвечающей за беженцев. Традиционная структура Лиги Наций по делам беженцев, Нансеновская международная организация по делам беженцев, не была уполномочена заниматься какой-либо новой группой. Ее миссия ограничивалась русскими беженцами (после революции, Гражданской войны и последующего голода). Распространение ее мандата на новые группы беженцев потребовало бы внесения поправок в соглашение о создании организации, как это пришлось делать, в частности, в отношении армянских беженцев в 1920-х годах. Такую поправку было бы трудно получить, и она в любом случае не устроила бы советское правительство, которое отвергло бы Нансеновскую организацию за ее якобы антисоветскую политику поддержки русских беженцев. Однако Лига Наций не только надеялась вовлечь Советский Союз в процесс по разрешению нового кризиса с беженцами, но и хотела, чтобы он присоединился к ней, – что и произошло в 1934 году. Усиление значения Нансеновской организации угрожали бы этим надеждам. Как бы то ни было, в начале 1930-х годов Лига Наций в значительной степени утратила свой авторитет. В то же время Европа все еще боролась с экономическим кризисом, и беженцы рассматривались в основном как нежелательное бремя, а не как преимущество для внутренних рынков труда.

Другим международным институтом, традиционно занимавшимся миграционной политикой, была Международная организация труда (МОТ, International Labour Organization, ILO), которая рассматривала проблему беженцев на одной из своих международных конференций летом 1933 года, но только в той мере, в какой она затрагивала национальные рынки труда. Глава МОТ Альберт Томас рассматривал проблему беженцев в целом как вопрос расселения «избыточного населения», а контроль над миграцией – как основу «рациональной демографической политики». МОТ заказала исследование по этой проблеме. Однако, согласно немецким источникам, Генеральный секретарь Лиги Наций даже не счел резолюцию МОТ по беженцам из Германии достойной доведения до сведения стран – членов Лиги.

Дискуссии о необходимости создания нового учреждения для беженцев из Германии начались весной 1933 года, но ни одна страна не настаивала на этом, поскольку такой шаг мог оскорбить немецкое правительство. Немцы обычно утверждали, что евреи, покидающие Германию, не были лицами без гражданства (обычными подопечными Нансеновской организации) или вообще беженцами, поскольку, по данным Министерства иностранных дел Германии, они уехали из Германии в страхе потерять свои привилегии. Германия все еще была членом Лиги Наций и могла наложить вето на любые действия Лиги в отношении беженцев, такие как учреждение должности Верховного комиссара. Осенью 1933 года Германия вышла из Лиги, но любое аннулирование членства вступало в силу только через два года. Обеспокоенные снижением авторитета Лиги, Генеральный секретарь, а также многие члены Лиги надеялись, что немцы отменят свое решение, если намеченные реформы международной организации будут соответствовать их требованиям. Таким образом, среди членов Лиги существовал консенсус в отношении того, что инициатива по созданию нового учреждения, занимающегося беженцами, прибывающими из Германии, не имеет шансов, если правительство Германии не даст на это согласия, по крайней мере молчаливого. Спустя долгое время и с большой неохотой голландское правительство наконец выступило с инициативой создания института Верховного комиссара по делам беженцев из Германии, при этом неоднократно подчеркивая для немцев, что это следует рассматривать не как критику Германии, а исключительно как меру самообороны.

Тот факт, что никто не хотел идти на конфронтацию с немцами, привел к компромиссу, который с самого начала ослабил Управление Верховного комиссара. Во время предварительных обсуждений немецкий представитель в Лиге дал понять, что Германия воздержится от своего права вето только в том случае, если новый орган по делам беженцев не будет официальным учреждением Лиги. Таким образом, антиеврейская политика Германии не могла стать темой для обсуждения на Генеральной ассамблее Лиги. Эта просьба имела далекоидущие последствия: вновь созданная Верховная комиссия оставалась учреждением, не подотчетным самой Лиге, а комиссар не имел права отчитываться о своей деятельности перед Генеральной ассамблеей Лиги. Таким образом, Верховная комиссия оставалась несколько маргинальным институтом в кругах Лиги. Это «дистанцирование» даже приобрело конкретную форму с предложением Генерального секретаря Лиги Жозефа Авеноля, чтобы комиссар проживал в Лозанне, на известном удалении от штаб-квартиры Лиги в Женеве. Из-за нежелания стран – членов Лиги финансировать новое учреждение оно поддерживалось почти исключительно за счет частных средств, в основном еврейских организаций. Верховный комиссар получил из фонда Лиги 25 000 швейцарских франков на организационные цели, но это был всего лишь займ, который должен был быть погашен в течение года. Такими ограничениями Авеноль надеялся успокоить немцев, которые собирались покинуть Лигу.

В итоге первым Верховным комиссаром был назначен Джеймс Г. Макдональд, гражданин США. Его выбрали в основном потому, что эта кандидатура могла бы быть принята немцами. Макдональд имел тесные контакты с Германией и выражал свои симпатии к этой стране, защищая ее от обвинений в военных зверствах в ходе Первой мировой войны. На самом деле правительство США выступало против назначения гражданина США на пост Верховного комиссара, опасаясь, что это может подорвать иммиграционную политику Соединенных Штатов. Инициаторы создания нового института в рамках Лиги надеялись, что этот выбор позволит привлечь Государственный департамент США к усилиям по решению проблемы беженцев, даже несмотря на то, что США не являются членом Лиги. При поддержке Американской ассоциации внешней политики, председателем которой он был в течение многих лет, Макдональд в течение нескольких месяцев лоббировал создание Высшей комиссии. Однако в основном на него оказывали давление еврейские организации, и в определенном смысле создание отдельного учреждения, занимающегося вопросами беженцев, было их достижением.

Хотя Верховный комиссар не был подотчетен Генеральной ассамблее Лиги, он должен был отчитываться перед руководящим органом. В состав Комиссии входили представители 12 государств: Бельгии, Великобритании, Дании, США, Франции, Италии, Нидерландов, Польши, Швеции, Швейцарии, Чехословакии и Уругвая. Большинство правительств ожидали без огромных заявлений, что их представители сделают все возможное, чтобы направить беженцев в другие страны. Реальный интерес к деятельности Верховной комиссии проявили только страны, принявшие значительное количество беженцев, но они лишь хотели использовать ее как инструмент для избавления от «своих» беженцев. Франция, например, была убеждена, что единственная задача Верховного комиссара – расселение: быстрая эвакуация беженцев из принимающих стран. Французский делегат Анри Беранже выразился прямо: «Франция – это “коридор”, а не “пристанище”» («La France c’est un passage, pas un garage»).

Помимо руководящего органа, для оказания влияния на политику Верховного комиссара был создан Консультативный совет, состоящий из представителей организаций, занимающихся оказанием помощи беженцам. Несмотря на конкуренцию между различными организациями, Совет играл важную роль в оказании поддержки беженцам в практических вопросах. Более того, наиболее влиятельные организации в Совете, такие как Американский еврейский объединенный распределительный комитет (American Jewish Joint Distribution Committee, AJDC, «Джойнт» – организация, оказывающая помощь евреям, живущим за пределами США, которые находятся в опасности или испытывают нужду), Палестинское еврейское колонизационное общество (Palestine Jewish Colonization Association, PICA, или ICA), сыграли важную роль в финансировании Верховного комиссара, в то время как государства, представленные в руководящем органе, отказались нести какое-либо финансовое бремя. Одной из главных проблем, которую должен был решить Макдональд, был перевод еврейской собственности из Германии, что позволило бы еврейским эмигрантам начать новую жизнь за границей. Главным препятствием, мешавшим деятельности Верховного комиссара, был тот факт, что ему не хватало поддержки со стороны государств – членов Лиги, а немцы отказались даже принять его. Они утверждали, что их антиеврейская политика была внутренним делом не только из принципа, но и потому, что они не желали идти на какие-либо компромиссы в вопросе экспорта еврейских активов, поскольку, согласно их антисемитской пропаганде, евреи достигли своего богатства только за счет эксплуатации и обмана германских неевреев. В результате Макдональд практически ничего не мог сделать для ускорения решения этой конкретной проблемы и, как следствие, уделял больше внимания другим аспектам проблемы беженцев.

В 1935 году, после двух разочаровывающих лет пребывания на посту, Джеймс Макдональд подал в отставку. Он не смог договориться с немецким правительством и не добился особых успехов в содействии расселению беженцев в зарубежных странах. Макдональд – не единственный, кто был разочарован результатами собственной работы. Некоторые видные еврейские лидеры выразили недовольство его «безынициативностью и слабыми усилиями» и прокомментировали, что Макдональд «поставил себе в заслугу реальную помощь, оказанную еврейскими организациями». Задолго до его отставки, в сентябре 1934 года, организации по оказанию помощи в Великобритании и Франции рассматривали возможность прекращения финансирования бюджета комиссара и хотели, чтобы он ушел в отставку. После отставки Макдональд, тем не менее, продолжал заниматься работой с беженцами; он стал членом Консультативной комиссии по делам беженцев при президенте США, а после Второй мировой войны служил послом США в Израиле.

Ограничение труда и политика лишения собственности

В первые месяцы пребывания Гитлера на посту канцлера соседние страны принимали беженцев и пытались разместить их, хотя бы на временной основе. Когда нацистское правительство оказалось более стабильным, чем предполагалось вначале, и стало ясно, что беженцы еще долго не вернутся в Германию, отношение общества к ним в принимающих странах стало более враждебным. Из-за экономического кризиса и высокого уровня безработицы беженцы рассматривались прежде всего как угроза национальным рынкам труда. Поэтому одними из первых мер по ограничению притока беженцев стали ограничения именно на доступ к рынку труда. В ряде стран трудоустройство иностранцев должно было быть одобрено государством, и оно не разрешалось при наличии местных работников. В конце декабря 1934 года один из сотрудников Верховного комиссара сообщил о ксенофобской атмосфере в Нидерландах, основанной на «общем ощущении… что в течение нескольких лет страну заполонили иностранцы, которые нечестно конкурируют на рынке труда». В то время как Министерство иностранных дел Нидерландов выразило сочувствие положению беженцев из Германии, «департаменты экономики и социального обеспечения в настоящее время ведут своего рода экономическую войну с иностранной рабочей силой, что, конечно же, является очень прискорбным разрывом с либеральными традициями страны». В Дании правительство высказало аналогичные опасения по поводу конкуренции, которую немецкие беженцы представляют для датских безработных. В начале 1935 года сотрудник Верховной комиссии сообщил из Австрии, что «только в очень редких случаях выдавались разрешения на трудоустройство беженцев из Германии». По словам представителя Американского еврейского объединенного распределительного комитета осенью 1934 года, в нескольких европейских странах весьма усилилась ненависть к иностранцам и беженцам. Иногда даже некоторые представители еврейских общин в странах убежища занимали позицию против беженцев, опасаясь, что их собственное положение может пострадать с ростом антисемитизма, якобы спровоцированного огромным количеством еврейских беженцев из Германии.

Ужесточение политики ограничений в странах убежища сопровождалось эскалацией нацистской антиеврейской политики, направленной на то, чтобы вытеснить еще больше евреев из рейха. После беспорядочной череды злодеяний в первые месяцы правления режима сотрудники СД и гестапо, стремившиеся найти решение так называемого еврейского вопроса и постепенно взявшие на себя инициативу в руководстве антиеврейской политикой в нацистской Германии, сосредоточились на принуждении молодых евреев к эмиграции. В 1934 году СД изложила свою позицию в следующем заявлении:

Для евреев условия жизни должны быть ограничены – не только в экономическом смысле. Германия для них должна быть страной без будущего, где остатки старых поколений могут умереть, а молодые не могут жить, так что стимул для эмиграции остается жизненно важным.

Таким «стимулом» было прежде всего уничтожение материальной базы существования немецкого еврейства.

Нацистская политика изгнания евреев была противоречивой с самого начала. Некоторые бюрократические меры и преследования, направленные на изгнание евреев из Германии, на самом деле препятствовали их эмиграции. В частности, лишение евреев собственности с помощью налогов, сборов, профессиональных ограничений и запретов, а также ограничительные правила, касающиеся перевода имущества в другие государства, превращали эмигрантов в «нежелательных» людей, которые с точки зрения иммиграционных властей принимающих стран, скорее всего, станут «общественным бременем».

Как и еврейские художники и журналисты, которым не разрешалось вступать во вновь созданные профессиональные организации (имеется в виду Имперская палата культуры (Reichskulturkammer, RKK), организация, объединявшая всех творческих работников рейха, созданная в 1933 году. – Примеч. ред.), открытые только для «арийцев», еврейские рабочие были исключены из Arbeitsfront (Deutsche Arbeitsfront, DAF, Германский трудовой фронт), Объединенный профсоюз работников и работодателей, созданный в мае 1933 года на базе NSBO (Nationalsozialistische Betriebszellenorganisation, Национал-социалистической производственной организации)). DAF заменил все разгромленные нацистами профсоюзы, а еврейских рабочих в него не принимали изначально. – Примеч. ред.), официальной рабочей организации. Страховые и больничные пособия могли получать только члены Arbeitsfront. Вследствие этого, а также после увольнения евреев с государственной службы и запрета работать по ряду профессий уровень безработицы и обнищания среди немецкого еврейства значительно вырос. Как отмечал Герберт Штраус, «если учесть небольшие займы и другие формы социальной помощи в расчете числа лиц, получающих поддержку, то в 1935 году до 33 % немецко-еврейского населения, возможно, получали ту или иную форму социальной помощи – около 52 000 евреев получали помощь от государственной системы социального обеспечения». Так обстояли дела еще за несколько лет до начала так называемой деиудаизации немецкой экономики в 1938 году.

В то время как немецкое правительство лишало все больше евреев возможности зарабатывать на жизнь, оно также не давало им возможности начать новую жизнь за границей. В 1934 году сумма денег, которую эмигранты могли взять с собой за границу, была сокращена до 2000 RM (рейхсмарок. – Примеч. ред.) вместо 10 000 RM. Одним из важнейших инструментов лишения беженцев собственности был налог на побег из рейха (Reichsfluchtsteuer). Этот налог существовал с 1931 года и был призван ограничить эмиграцию состоятельных людей и защитить стоимость германской валюты. Поэтому он распространялся и на тех, кто покидал страну добровольно. Однако с 1933 года этот налог был направлен в первую очередь против еврейских эмигрантов, которые были вынуждены оставлять часть своего имущества в Германии при выезде из страны. Первоначально налог взимался только с тех, кто зарабатывал более 20 000 RM в год или владел имуществом стоимостью более 200 000 RM: они были обязаны платить 25 %-ный налог на побег из рейха. В 1934 году налоговая база изменилась и стала включать тех, кто владел 50 000 RM в любое время с 1931 года. В последующие годы порог налога постепенно снижался, тем самым расширяя круг тех, кто подлежал налогообложению. Тем, кто не мог заплатить налог, отказывали в разрешении на выезд из страны. Эмигрантам было предписано перечислить свои деньги на специальный счет, к которому они не имели доступа. С него они получали только небольшие суммы на повседневные траты. Таким образом, даже относительно состоятельные люди вынуждены были снизить уровень жизни. В 1936 году было создано Управление валютного контроля, которое значительно ужесточило слежку за финансовыми делами эмигрантов.

В то же время СД пыталась влиять на жизнь еврейского населения, препятствуя любым так называемым ассимиляционным тенденциям среди еврейских лидеров и одновременно поощряя сионистов, поскольку они рассматривались как движущая сила эмиграции. Таким образом, эмиграция евреев в Палестину поддерживалась нацистскими властями – по крайней мере до тех пор, пока появление еврейского государства там казалось маловероятной перспективой. Однако после того, как комиссия Пиля (Королевская комиссия по Палестине, которая была создана для расследования жестоких арабских восстаний, пришла к выводу, что британский мандат более не действует. – Примеч. ред.) предложила создать в Палестине еврейское государство рядом с арабским, эта политика изменилась. В ноябре 1937 года сотрудники отдела II 112, отвечавшего за антиеврейскую политику СД, резюмировали, что до этого момента «главной задачей» СД было подавление всех «ассимиляционных тенденций» в немецком еврействе. Однако в будущем, когда Министерство иностранных дел Германии займет позицию против создания еврейского государства, СД больше не должна будет поддерживать сионистов. Это изменение политики должно было держаться в секрете от евреев. Важнейшим моментом было разъяснить евреям, живущим в Германии, что единственным выходом является эмиграция.

Соглашение Хаавара, заключенное в августе 1933 года между министром экономики Германии и представителями сионистов из Германии и Палестины, позволило еврейским эмигрантам вывезти в Палестину хотя бы часть своего имущества и в то же время способствовало экспорту немецких товаров в эту местность. Для германского правительства ожидаемая выгода для внешней торговли была главным мотивом для подписания соглашения. Среди еврейских организаций возникли серьезные разногласия. С одной стороны, утверждалось, что соглашение косвенно поддерживает немецкую экономику и подрывает еврейский бойкот немецких товаров, организованный специальным комитетом, размещавшимся в Нью-Йорке. С другой стороны, сионисты утверждали, что активы немецких евреев, переведенные в Палестину, были крайне необходимы там для организации жизни еврейского населения.

В середине 1930-х годов подобные планы по переводу еврейских денег в другие страны, помимо Палестины, обсуждались еврейскими организациями в Германии и за рубежом. Британский сионист и владелец универмага Саймон Маркс разработал план организации эмиграции от 60 000 до 100 000 молодых немецких евреев. Их поселение в Палестине и других странах должно было финансироваться за счет пожертвований, собранных среди евреев за пределами Германии. Еврейский банкир Макс Варбург, член Имперского представительства немецких евреев (Reichsvertretung der deutschen Juden), имевший сравнительно хорошие отношения с президентом Рейхсбанка (Reichsbank, Центральный банк Третьего рейха) Яльмаром Шахтом, представил другой план. Согласно Варбургу, активы и имущество еврейских эмигрантов в Германии могли быть выделены в качестве обеспечения кредитов, предоставляемых эмигрантам трастовой компанией, которая должна быть создана в Лондоне. Варбург рассчитывал, что учредителями этой компании станут богатые и влиятельные еврейские деятели, такие как Энтони де Ротшильд, лорд Берстед и Саймон Маркс. План Варбурга в определенной степени подвергся той же критике, что и соглашение Хаавара, а именно: он должен был способствовать экспорту немецких товаров. Объединенный вариант плана Маркса и «плана Варбурга» обсуждался между членами Имперского представительства, с одной стороны, и делегатами Рейхсбанка, имперским министром экономики и имперским министром внутренних дел – с другой. Немецкие власти рассчитывали увеличить за счет такого соглашения экспорт. Однако по разным причинам переговоры зашли в тупик. Пока активы эмигрантов на заблокированных счетах уменьшались за счет так называемого налога на выезд (условием выезда было внесение каждым евреем суммы от 1000 до 2000 фунтов стерлингов на банковский счет. На эти средства компания Хаавара закупала немецкие товары для экспорта из Германии в Палестину. После прибытия на место репатриант должен был получить эквивалент внесенной в Германии суммы в палестинских фунтах. При этом германское правительство забирало половину денег от продажи еврейской собственности. Позднее аппетиты нацистов выросли, и к 1938 году «эквивалент», получаемый эмигрантом, не превышал 10 % исходной суммы. – Примеч. ред.), в качестве обеспечения кредитов за рубежом можно было использовать лишь небольшие суммы. Ограниченные результаты, достигнутые в рамках соглашения Хаавара, не оправдывали оптимистичных перспектив перевода крупных сумм, заложенных в «плане Варбурга». Кроме того, после того как эмигранты покидали страну, их оставшееся в Германии имущество считалось бесполезным в качестве залога для получения займа в иностранной валюте. Специальное соглашение действительно облегчало перевод денег, но только в очень ограниченном масштабе. К 1934 году ограничения на перевод денег за границу сделали практически невозможным отправку денег из Германии немецким гражданам в другие страны. Это коснулось, в частности, нескольких тысяч еврейских детей, чье поступление в школы за пределами Германии уже не могло быть поддержано их семьями. Вероятно, в результате переговоров Макдональда с немецким рейхсбанком в конце 1934 года был создан так называемый образовательный клиринг, позволявший евреям переводить деньги своим детям, посещавшим школы или учебные центры за рубежом.

Темпы «ариизации» («деевреизация» (нем. Entjudung) – политика насильственного изгнания евреев из общественной жизни, деловой и научной сфер и жилья в нацистской Германии. – Примеч. ред.) стали ускоряться, поскольку все больше и больше евреев были вынуждены продавать свои предприятия и активы, причем почти всегда по ценам гораздо ниже их реальной рыночной стоимости. Растущее обнищание евреев в Германии делало возможную эмиграцию все более проблематичной. Финансовые ограничения, наложенные на немецких евреев и особенно на потенциальных эмигрантов, в сочетании с ограничениями на рынке труда в принимающих странах – все это осложняло жизнь потенциальным еврейским эмигрантам.

Реорганизация еврейской общины

В то время как значительное число евреев так или иначе готовилось покинуть Германию, немецкие еврейские организации все еще колебались в вопросе поощрения эмиграции. Наиболее влиятельной из них была Центральная ассоциация граждан Германии иудейского вероисповедания (Centralverein deutscher Staatsbürger Jüdischen Glaubens, CV). CV подчеркнула необходимость борьбы с антисемитизмом в Германии и решительного противостояния растущей дискриминации. Первые реакции CV на нацистский режим, как и Имперского союза еврейских ветеранов войны (Reichsbund jüdischer Frontsoldaten), чередовались с протестами против антисемитских нападок, заявлениями о патриотической преданности и попытками преодолеть последствия антиеврейских мер. Обе организации выступали против сионизма и опасались подорвать позиции евреев в Германии, способствуя эмиграции. Уже весной 1935 года CV предупреждала, «что не следует без необходимости усиливать нервозность необдуманными лозунгами об эмиграции». Большинство лидеров CV, по крайней мере на ранней стадии нацистских преследований, считали профессиональную переподготовку правильным способом решения проблемы евреев. С помощью так называемой передислокации (Umschichtung) они хотели компенсировать запрет евреям на определенные профессии, такие как академические должности и торговля, и направить их в те профессии и сферы экономики, где им еще разрешалось работать (чаще всего речь шла о каких-то ремеслах или неквалифицированном труде в сельском хозяйстве. – Примеч. ред.).

Постепенно фокус работы еврейской общины смещался в сторону новых задач. Обучение, передислокация, экономическая поддержка и консультации по вопросам эмиграции стали основными направлениями деятельности как национальных, так и международных еврейских организаций в Германии. Несмотря на все предыдущие конфликты между сионистами и несионистами, перед лицом растущей общей угрозы обе стороны сблизились. На практическом уровне CV, «Рейхсбунд» (Reichsbund jüdischer Frontsoldaten, Имперский союз еврейских солдат-фронтовиков) и Сионистская федерация Германии (Zionistische Vereinigung für Deutschland) сотрудничали в различных новых учреждениях, созданных для облегчения кризиса, с которым столкнулась еврейская община. Хотя многие еврейские лидеры не рассматривали эмиграцию как «решение» для немецкого еврейства в целом, они пытались удовлетворить потребности тех, кто не видел будущего в Германии.

Новая ситуация вызвала масштабную реструктуризацию немецких еврейских организаций. В апреле 1933 года было создано Центральное управление по экономической поддержке евреев (Zentralstelle für jüdische Wirtschaftshilfe), а несколькими днями позже – Центральный комитет помощи и восстановления (Zentralausschuß für Hilfe und Aufbau), объединивший все еврейские организации, занимавшиеся вопросами социального обеспечения, эмиграции и образования. Целью Центрального управления было открыть новые возможности для евреев, вытесненных из экономической жизни, содействуя им в смене профессии или подготавливая их к эмиграции. Хотя в центре внимания должна была находиться консолидация еврейской жизни в Германии, эта задача не решалась догматически.

17 сентября 1933 года было создано Имперское представительство немецких евреев – зонтичная организация, целью которой было удовлетворить потребность в более мощном представительстве еврейских интересов перед нацистскими властями. Сионистское движение, традиционно пользовавшееся лишь незначительной поддержкой немецкого еврейства, после прихода нацистов к власти неуклонно росло и сыграло решающую роль в организации эмиграции, особенно для еврейской молодежи. В течение короткого периода сионисты создали или расширили инфраструктуру для организации и подготовки эмиграции в Палестину: центры сельскохозяйственного обучения для еврейской молодежи, курсы иврита, занятия по еврейской истории и географии Палестины, а также дискуссионные кружки, посвященные политическим перспективам сионизма.

Самопомощь и эмиграция

Несмотря на огромные усилия, еврейские организации смогли помочь лишь ограниченному числу эмигрантов. Они пытались сосредоточить свою работу на тех, у кого было мало шансов самостоятельно организовать (и профинансировать) эмиграцию. Многие другие, у кого были финансовые средства и родственники за границей, которые могли бы им помочь, уехали по собственной инициативе. В 1930-е годы организация собственной эмиграции стала занятием на полный рабочий день, и это помогает объяснить, почему многие евреи переезжали из маленьких городов в большие: как для облегчения процедур, так и для того, чтобы избежать преследования со стороны местных нацистов. Потенциальным эмигрантам приходилось обращаться в огромное количество агентств, чтобы получить все необходимые документы. Нередко заявление отклонялось из-за того, что срок действия подтверждающих документов истек или требовались другие документы, прежде чем оно могло быть рассмотрено. В поисках убежища эмигранты связывались с дальними родственниками, даже если никогда не были знакомы с ними лично, и просили у них финансовых гарантий, денег или другой поддержки. В конечном счете берлинское гестапо ограничило этот отчаянный поиск родственников за границей, запретив евреям писать письма иностранным гражданам с такой же фамилией просто из-за жалоб неевреев, получавших такие письма.

На практике запреты на работу иммигрантов в странах убежища означали незаконную работу (а значит, риск неприятностей с властями) или зависимость от организаций, оказывающих помощь. Поэтому иммигранты развивали своего рода черную или неформальную экономику, в которой женщины играли важную роль – чинили одежду мужчинам-беженцам, чьи жены остались в Германии, производили игрушки, одежду или другие вещи, которые можно было продать без магазина, принимали беженцев в качестве квартирантов или выполняли секретарскую работу в комитете спасения. Они проводили курсы по шитью, вязанию, кулинарии или декоративно-прикладному искусству, например аранжировке цветов. Обычно женщины охотнее, чем мужчины, соглашались на работу, которая не имела ничего общего с их предыдущим опытом.

Эта неформальная экономика иногда также поддерживалась еврейскими иммигрантскими организациями или организациями помощи в принимающих странах. Они пытались убедить коренное население в том, что беженцы не обязательно являются экономическим бременем и что иммигранты могут стать хотя бы частично независимыми от субсидий, продавая товары и услуги в своей среде. В других случаях, однако, еврейские общины принимающих стран также рассматривали иммигрантов из Германии как конкурентов и писали в Hilfsverein (речь о Hilfsverein der Deutschen Juden, Союзе помощи немецких евреев – одной из крупнейших еврейских благотворительных организаций, созданной в 1901 году для помощи евреям Восточной Европы и Азии. – Примеч. ред.), чтобы предотвратить дальнейшую иммиграцию в «свою» страну.

Если смотреть в целом, то в еврейских семьях, в общинах и даже на международном уровне происходил обмен знаниями, деньгами, оказывалась практическая поддержка, что было жизненно важно для эмиграции многих евреев из Германии. Эта сеть имела свои параллели и среди организаций еврейских беженцев. Сразу после прихода нацистов к власти несколько международных организаций сосредоточили свое внимание на оказании помощи немецким евреям. Наряду с большинством немецких еврейских лидеров эти организации разделяли идею о том, что Umschichtung (специфический немецкий термин для данного процесса. Буквально переводится как «перераспределение», «перегруппировка», «перемещение». В контексте описываемых событий означал изменение социально-экономического положения евреев в Германии. – Примеч. ред.) было правильным ответом на бедственное положение немецких евреев и что эмиграция была возможностью для молодых евреев, но не могла рассматриваться как общее решение. Тем не менее «Джойнт» помог деньгами значительному числу немецких евреев, эмигрирующих из Германии, и совместно с HICEM (Hebrew Immigrant Aid Society, Еврейским межправительственным комитетом по европейской миграции), ICA и Еврейским агентством организовывал транзит в другие страны и пытался предоставить возможности немецким евреям за рубежом. Они тесно сотрудничали с немецкими еврейскими организациями, чтобы организовать «упорядоченную эмиграцию» из Германии и создать систему отбора тех евреев, которые, как считалось, больше всего нуждались в финансовой помощи и убежище.

Временное соглашение 1936 года

В феврале 1936 года Лига Наций назначила сэра Нила Малкольма, отставного британского генерала, Верховным комиссаром по делам беженцев из Германии. Малкольм находился в еще более слабом положении и был менее предан этой задаче, чем его предшественник Макдональд. Будучи председателем межсоюзнической военной комиссии в Германии после Первой мировой войны, Малкольм имел хорошие контакты с немецкой аристократией и высокопоставленными военными, хотя и не говорил по-немецки. Тем не менее он был совершенно неопытен в вопросах беженцев, но это была не единственная причина для претензий в его адрес. По словам Майрона Тейлора, представителя США на конференции в Эвиане, Малкольм

выполняет работу Комиссии Лиги в то время, которое он может освободить от своих обязанностей главы Компании Северного Борнео <…> Главное достоинство сэра Нила в том, что он беспрекословно подчиняется приказам британского Министерства иностранных дел и секретариата Лиги и даже не пытается действовать самостоятельно.

Сразу же после вступления в должность Верховного комиссара в феврале 1936 года Малкольм приступил к организации конференции, которая в итоге состоялась в Женеве 2–4 июля 1936 года. По ее итогам было объявлено о «Временном соглашении о статусе беженцев из Германии», которое гарантировало им некоторые основные права, предоставленные русским беженцам за много лет до этого. В документе, вступившем в силу 4 августа 1936 года, под термином «беженец из Германии» понималось «любое лицо, которое было поселено в этой стране, не имеет иного гражданства, кроме немецкого, и в отношении которого установлено, что юридически или фактически оно не пользуется защитой правительства рейха». Таким образом, евреи польской национальности, проживавшие в Германии на протяжении десятилетий, были лишены защиты (речь идет о германоязычных евреях, родившихся на территории Германской империи, которая после 1918 года была включена в состав Польши, и по месту рождения получившие польские паспорта, а также о детях этих евреев. Они не знали польского языка и переселялись вглубь Германии, которую считали своей родиной. – Примеч. ред.). В соответствии с соглашением Хаавара беженцы из Германии должны были получить удостоверение личности, действительное обычно в течение одного года (с возможностью продления еще на шесть месяцев), которое позволяло им выезжать за границу и возвращаться в страну, где было выдано удостоверение личности. Однако такое удостоверение выдавалось только лицам, «законно проживающим» в соответствующей стране на дату вступления в силу Соглашения. В качестве переходной меры удостоверение личности могло быть выдано и беженцам, нелегально проживающим в стране, если они сообщали о себе властям в течение определенного срока, «который будет определен соответствующим правительством». На практике интерпретация Временного соглашения национальными властями лишь облегчила положение тех, кто успел покинуть Германию сравнительно рано, но не отменила механизм, продолжавший способствовать нелегальной иммиграции. Это отвечало требованиям большинства правительств. Они были готовы решать проблемы беженцев, уже находящихся в их странах, но не хотели давать никаких гарантий в отношении будущих прибытий, поскольку конечного предела потенциальной европейской проблемы беженцев не существовало.

В соответствии с Соглашением высылка беженцев запрещалась, «если только такие меры не продиктованы соображениями национальной безопасности или общественного порядка». В случаях, когда беженцу, находящемуся под защитой международного соглашения, сообщали, что он должен покинуть страну, ему предоставлялся «подходящий период» для принятия необходимых мер. При определенных условиях беженцы могли быть даже высланы обратно в Германию: например, если «они были предупреждены и отказались принять необходимые меры, чтобы отправиться в другую страну или воспользоваться мерами, принятыми для них с этой целью». Соглашение не содержало положений, касающихся выдачи разрешений на работу или социального обеспечения и помощи. Поскольку эти вопросы были включены в конвенцию 1933 года о беженцах из России, тот факт, что такие фундаментальные вопросы были оставлены без внимания, показывает, насколько ограниченным был международный консенсус в отношении проблемы беженцев. Правительство Чехословакии, соответственно, отказалось подписать Соглашение, утверждая, что местная практика предоставления убежища более благоприятна для беженцев. Временное соглашение подписали восемь государств: Бельгия, Дания, Франция, Великобритания, Норвегия, Нидерланды, Испания и Швейцария.

Соглашение ни в коей мере не отвечало требованиям организаций по оказанию помощи беженцам. Представитель «Джойнт» раскритиковал документ как слишком расплывчатый, «излишне осторожный» и «нуждающийся в уточнении». Такие термины, как «законно проживающий на их территории» или «подходящий период», не были точно определены и, следовательно, могли быть истолкованы в ущерб беженцу. Подчеркивание того, что сертификат «не должен противоречить какому-либо закону или постановлению, регулирующему надзор за иностранцами», ослабляло воздействие соглашения, и, читая между строк, можно было понять, как обойти его положения.

Организации беженцев, такие как Центральный союз немецкой эмиграции (Zentralvereinigung der deutschen Emigranten), объединяющий немецких беженцев, независимо от того, покинули ли они страну из-за политических или расовых преследований, обратились с просьбой об амнистии для всех тех, кто был выслан из страны убежища и в настоящее время проживает там нелегально. Союз предложил создать консультативную комиссию, в которой были бы представлены организации беженцев и которая определяла бы, следует ли рассматривать данное лицо в качестве беженца. Кроме того, беженцы должны были получить эффективную защиту от репатриации в Германию и право обжаловать свою возможную высылку в другую страну. Международная конференция за право убежища, организованная в Париже в июне 1936 года, даже потребовала, чтобы беженцы были свободны в выборе места жительства и способа заработка.

Оценка этого соглашения немецкой стороной, как ни удивительно, была пренебрежительной. Министерство иностранных дел Германии полагало, что их представители в Женеве добились пропагандистского успеха, не принеся никаких жертв ни в отношении рынка труда, ни в финансовых или экономических вопросах. Это Соглашение не имело таких далеко идущих планов, как конвенция 1933 года о беженцах, которой занималась Нансеновская организация.

Конвенция 1938 года

Менее чем через два года на международной конференции по делам беженцев, которая проходила в Женеве с 7 по 10 февраля 1938 года, определение «беженцев, прибывших из Германии» было расширено. Теперь этот термин явно включал лиц без гражданства, которые покинули Германию по тем же причинам, что и беженцы немецкой национальности. Если во Временном соглашении 1936 года речь шла почти исключительно о беженцах немецкой национальности, то конвенция, утвержденная в 1938 году, укрепила права лиц без гражданства, которые ранее находились в гораздо более слабом положении. Согласно дополнительному пункту, из сферы защиты исключались «лица, покидающие Германию по причинам исключительно личного характера». Фактически это должно было гарантировать, что только мигрант, вынужденный покинуть страну из-за политических, расовых или религиозных преследований, будет находиться под защитой Соглашения, в то время как те, кто покинул Германию из-за проблем с уголовным или налоговым законодательством, были предоставлены сами себе. Расплывчатые термины оставляли значительное пространство для интерпретации и вызвали дебаты на конференции в феврале 1938 года о том, кто может считаться «добровольным эмигрантом». Герхарт Ригнер, сотрудник Всемирного еврейского конгресса в Женеве, раскритиковал расплывчатую формулировку о «чисто личном удобстве», которая, по его словам, удовлетворяла желания бельгийских и швейцарских делегатов и могла вызвать некоторые проблемы. Швейцарский представитель Генрих Ротмунд, глава федеральной полиции, хотел, чтобы даже экономические причины трактовались как «личные»; французский делегат, однако, ответил, что евреи, чье имущество было конфисковано в Германии, несомненно, должны рассматриваться как беженцы. Чтобы предотвратить неправильное толкование термина «чисто личное удобство», организации беженцев лоббировали создание контрольного органа, комиссии для предотвращения любого злоупотребления конвенцией. Это стремление действительно было включено в заключительное заявление конференции.

Согласно Конвенции, беженцы не подлежали высылке обратно в Германию, «если только они не были предупреждены и не отказались без уважительной причины принять необходимые меры для переезда на другую территорию или воспользоваться мерами, принятыми для них с этой целью». По сравнению с Временным соглашением в текст Конвенции были добавлены слова «без уважительной причины». Возможно, Ригнер имел в виду это дополнение, когда рассматривал данный пункт как далеко идущее ограничение права государств депортировать беженцев в Германию. Только Нидерланды, по его словам, настаивали на праве отправлять беженцев обратно в Германию. Кроме того, в отличие от Соглашения 1936 года, Конвенция 1938 года содержала статью об условиях труда. При определенных обстоятельствах ограничения по защите рынка труда должны были быть отменены для беженцев, которые проживали в стране не менее трех лет, состояли в браке с гражданином этой страны или имели детей, обладающих гражданством страны проживания. Эта статья, как и большинство пунктов Конвенции, была взята из ее предшественницы 1933 года, Нансеновской конвенции о беженцах. Новой, однако, была статья 15, предусматривающая профессиональное обучение для подготовки беженцев к эмиграции в зарубежные страны. По словам Ригнера, тот факт, что эти правила теперь были распространены и на беженцев из Германии, стал одним из главных достижений конференции. Тем не менее он опасался, что статья об условиях труда, от которой выиграет большинство уже состоявшихся беженцев, может снизить шансы будущих беженцев быть принятыми вообще.

Конвенцию, одобренную на этой встрече, подписали только семь государств: Бельгия, Великобритания, Франция, Дания, Испания, Норвегия и Нидерланды – и у каждого из них были оговорки по отдельным статьям. Более того, только первые два государства ратифицировали Конвенцию до начала войны в сентябре 1939 года. Датское правительство не ратифицировало Конвенцию до окончания Второй мировой войны. Как полагает Ханс Уве Петерсен, «причины кроются в развитии вопроса о беженцах в последующий период, с одной стороны, и в позиции Норвегии и Швеции – с другой». Дания обычно брала за точку отсчета другие скандинавские страны и не хотела рисковать, идя на уступки в отношении беженцев, если правительства других стран могли занять более жесткую позицию.

Государства, подписавшие Конвенцию 1938 года, сделали несколько оговорок в отношении положений, касающихся труда и равного обращения с беженцами и иностранцами, прежде всего потому, что образование и другие права обычно предоставлялись иностранцам на основе взаимности. Кроме того, Нидерланды отказались подписать пункт, ограничивающий высылку беженцев в Германию. Великобритания же заявила, что определение «общественного порядка», которое может быть использовано в качестве причины для высылки беженца, включает «вопросы, связанные с преступностью и моралью». Конвенция вступила в силу 27 октября 1938 года. По дополнительным соглашениям условия Временных соглашений 1936 года и Конвенции 1938 года были распространены на беженцев из Австрии, а 17 января 1939 года – на беженцев из районов, уступленных Чехословакией Германии (Судеты). Различные оговорки, а также неконкретные формулировки некоторых пунктов оставляли национальным иммиграционным властям множество лазеек для обхода соглашений. Их реализация в каждой стране во многом зависела от восприятия иммиграции обществом.

В определенном смысле Временное соглашение и Конвенцию 1938 года можно рассматривать как попытку заинтересованных правительств справиться со взлетами и падениями общественного мнения о беженцах и сохранить суверенитет в области политики в отношении беженцев. Оба международных соглашения определяли, кто должен считаться «беженцами из Германии», а также их права. Это включало в себя ограничение того, кому эти права должны быть предоставлены, и четкий сигнал о том, что эти уступки не будут сделаны для будущих беженцев, прибывающих из Германии или других стран. Таким образом, участвовавшие в соглашении правительства надеялись отпугнуть не только самих беженцев, но и правительства рейха и других антисемитских государств, которые стремились изгнать еврейские меньшинства. Однако соглашения не смогли стать достаточно сильным сигналом, поскольку было слишком очевидно, что государства, участвовавшие в них, проявляли некоторую непоследовательность. Таким образом, условия соглашений оказали гораздо большее влияние на беженцев, чем на германские власти.

Основной целью соглашений была стабилизация ситуации с эмигрантами путем сдерживания будущих беженцев и повышение шансов на интеграцию тех, кто уже находится в стране убежища, а также укрепление инструментов государств по «защите» от предполагаемых «фальшивых беженцев». В некоторых государствах это должно было быть достигнуто путем интеграции добровольных организаций в процедуры, используемые для проведения различия между «настоящими» беженцами, заслуживающими убежища, и теми, кто прибыл по «чисто личным причинам». Оценивая Конвенцию 1938 года, Тартаковер и Гроссманн писали в 1944 году:

В целом, несмотря на некоторые недостатки, эта конвенция считалась важным шагом на пути к легализации статуса беженцев, и было настоятельно рекомендовано распространить ее на всех эмигрантов и ратифицировать всеми демократическими государствами. Но кроме этих юридических достижений было сделано не так уж много.

Совсем недавно Клаудена Скран вынесла аналогичное суждение. Несмотря на осторожность формулировок, ее взгляд на политику в отношении беженцев в межвоенный период и на роль, которую Лига Наций играла в этих процессах, скорее положительный. Она считает Лигу «форумом для сотрудничества и источником инноваций», не в последнюю очередь потому, что международный режим беженцев, установленный в 1930-х годах, «привел к оценке беженцев как особой категории лиц, заслуживающих преференциального обращения».

Как видно из текущей дискуссии о международном уголовном праве, изменения в международной правовой системе обычно начинаются с уклончивых заявлений. Юридическая практика в таких случаях в основном определялась политической конъюнктурой и господствующими общественными настроениями. Таким образом, расплывчатая терминология может также использоваться ограничительным образом в ущерб интересам беженцев. Конвенция представляет собой декларацию о намерениях, не содержащую обязательств. Ее можно было бы использовать в качестве общего руководства по обращению с беженцами, но она оставляла бы достаточный простор для толкования или даже уклонения от него.

Даже если на международном дипломатическом уровне конвенции рассматриваются как прогресс, их во многих отношениях было недостаточно для защиты беженцев, особенно после событий 1938 года. В июле того же года, накануне конференции в Эвиане, среди организаций беженцев был распространен информационный бюллетень, в котором анализировались результаты предыдущих конференций. Согласно этому тексту, конференции были организованы в полицейском духе и с «резиновыми» параграфами. Даже Конвенция 1938 года не давала беженцам возможности заявить о своих правах. Большинство формальных улучшений, гарантированных конвенцией на бумаге, на практике оказались иллюзорными, когда после аншлюса европейские страны закрыли свои границы для беженцев из Австрии и вернули нелегально прибывших обратно на границу.

Конец «упорядоченной эмиграции»

События 1938 года привели к фундаментальным изменениям на всех уровнях международной политики в отношении беженцев. Нерешительные попытки создать общие стандарты, предпринятые в рамках соглашений 1936 и 1938 годов, были сметены новой волной беженцев после аншлюса Австрии. Немедленной реакцией почти всех потенциальных стран убежища стало поспешное закрытие границ и изобретение более жесткого иммиграционного контроля. Более подробно об этом рассказывается в другом месте, поэтому здесь мы обозначим лишь некоторые общие тенденции. Новые ограничительные правила в разных странах были дополнены внутренними инструкциями отказывать в визе тем, кто был или хотя бы казался евреем, поскольку их подозревали в желании остаться на постоянное место жительства даже по истечении срока действия визы. Более того, реакция на нелегальных иммигрантов стала гораздо более жесткой. Как следствие, беженцы, а иногда даже те, кто их поддерживал, подвергались более высокому риску привлечения к уголовной ответственности и тюремного заключения.

Наблюдалась общая динамика, направленная на скорейшее введение новых ограничений, причем всегда с учетом того, чтобы не отставать от политики соседних стран. Тем не менее некоторые попытки скоординированной реакции на новый кризис беженцев предпринимались. Самая известная из них – Эвианская конференция, состоявшаяся в июле 1938 года. Представители 32 государств были приглашены президентом США Франклином Рузвельтом для решения проблемы беженцев, вызванной аншлюсом. Однако большинство участников с самого начала заявили, что не желают менять свои ограничительные иммиграционные законы. Дипломатия и желание не обидеть немцев определили повестку дня конференции, а также итоговую декларацию, в которой не было открытой критики в адрес антиеврейской политики Германии. Результаты оказались еще более разочаровывающими, поскольку конференция не только не достигла своей первоначальной цели, но, напротив, инициировала цепную реакцию дальнейших закрытий границ.

В истории международной политики в отношении беженцев эта конференция тем не менее является знаковым событием. Ее можно рассматривать как попытку создать новый инструмент управления миграцией – под руководством не Лиги Наций и ее Верховного комиссара по делам беженцев, а правительства США. Единственным конкретным результатом конференции стало создание Межправительственного комитета по делам беженцев (МКБ) под председательством американского юриста Джорджа Рабли, друга Рузвельта. Его главной задачей было начать переговоры с немецким правительством, чтобы сделать возможной передачу еврейских активов для финансирования поселения немецких евреев за границей. Первоначально немцы отказались даже принять Рубли. Однако после ноябрьского погрома (Хрустальной ночи 9–10 ноября 1938 года) между Рабли и Шахтом в Лондоне прошли секретные переговоры. Основной причиной, по которой немцы изменили свое решение, стал валютный кризис, разразившийся после погрома. На протяжении всего 1938 года предпринималось несколько попыток облегчить эту проблему – в ущерб евреям. В рамках «Четырехлетнего плана» Геринга были предприняты различные шаги по конфискации еврейской собственности, особенно валютных счетов и обязательств.

В январе 1939 года Шахт ушел в отставку с должности имперского министра экономики и был заменен Гельмутом Вольтатом, экспертом по валютным операциям «Четырехлетнего плана» и ответственным за конфискацию еврейской собственности в Европе. После нескольких месяцев переговоров был согласован план эмиграции евреев из Великой Германии, согласно которому 150 000 из примерно 600 000 «расовых евреев» должны были эмигрировать в течение трех лет, а их родственники последовать за ними, как только те обоснуются за границей. Для финансирования этого плана предполагалось создать две организации: немецкое правительство должно было создать трастовый фонд из 25 % еврейской собственности в Германии для содействия эмиграции; параллельно за пределами Германии должна была быть создана «частная международная корпорация для финансирования расселения беженцев». В соответствии с моделью соглашения Хаавара, деньги трастового фонда должны были использоваться для оплаты дополнительного немецкого экспорта. Оставшиеся еврейские активы должны были остаться в Германии и использоваться, в частности, для поддержки 200 000 немецких евреев, которые, как предполагалось, были слишком старыми или не подходили для эмиграции по другим причинам. Для немецких властей преимущество плана заключалось в предполагаемом увеличении экспорта и возможности стимулировать эмиграцию бедных евреев. Хотя обе стороны согласились с основными положениями плана, они не подписали соглашение. Немцы не хотели, чтобы стало известно, что они вообще вели переговоры с Межправительственным комитетом по делам беженцев (МКБ); в то время как в еврейских кругах МКБ встретил сильные возражения. Они опасались, что создание вышеупомянутой корпорации и предварительное финансирование эмиграции еврейскими банкирами усилит антисемитскую теорию о существовании «международного еврейства». Поэтому были подписаны два разных меморандума, независимых друг от друга, и каждая сторона заявила, что готова выполнить лишь свою часть устного соглашения.

Несмотря на успешные переговоры, план так и не был реализован. Причина этого до конца не ясна. Вероятно, со стороны еврейских представителей были слишком сильные оговорки. По словам Иегуды Бауэра, такие организации помощи, как «Джойнт», не смогли выделить дополнительные крупные суммы для предполагаемой Корпорации поселений. Это учреждение было создано только после того, как в результате длительных обсуждений за несколько недель до начала войны все усилия по упорядоченной эмиграции оказались бесплодными. Еще одной причиной провала плана Шахта – Рабли стало то, что МКБ столкнулся с большими проблемами в поиске мест для переселения еврейских эмигрантов.

Помимо Эвианской конференции, было предпринято несколько незначительных попыток международного сотрудничества, но не в масштабах гораздо более амбициозной инициативы Рузвельта. Участвовавшие в ней европейские правительства не пытались решить кризис с беженцами, а просто координировали свою иммиграционную политику. Этим вопросом должны были заниматься полиция и эксперты в области безопасности или в лучшем случае дипломаты низкого ранга, и никакие еврейские организации или организации по делам беженцев к процессу не привлекались. Норвегия, Швеция и Дания сотрудничали в ограниченных масштабах. После аншлюса эти три страны ввели обязательную въездную визу для австрийцев. Хотя скандинавы решили координировать свою политику в отношении беженцев, методы идентификации, применяемые норвежской пограничной полицией, не были, по-видимому, приняты Данией или Швецией. В мае 1938 года датские пограничные службы получили указание отказывать беженцам, которые не могут вернуться в страну происхождения и не имеют разрешения на въезд в Данию. Исключения должны были делаться для политических беженцев – термин, который явно исключал евреев.

Весной 1939 года, когда план Шахта – Рабли уже провалился, представители Бельгии, Люксембурга, Нидерландов и Швейцарии собрались в Брюсселе на секретную встречу. Все они одинаково описывали ситуацию, жалуясь на якобы невыносимый приток беженцев после аншлюса и особенно после Мюнхенского соглашения и аннексии Судетской области. Меры, принятые для решения проблемы, были примерно одинаковыми, хотя Швейцария, представленная Генрихом Ротмундом, оказалась наиболее изобретательной в отношении сдерживания беженцев: швейцарские власти пригрозили заключить в концентрационный лагерь беженцев, не подчинившихся приказу покинуть страну. Все участники встречи согласились с тем, что с проблемой нелегальной иммиграции нужно бороться путем высылки нелегальных иммигрантов. Голландские власти высылали даже детей и жаловались на колонны из сотен беженцев, систематически организуемые немецкими агентствами. По словам голландского представителя на конференции, даже еврейская община Амстердама враждебно реагировала на нежелательных иммигрантов. Между тем правительство рассматривало их как «нежелательных иностранцев», которые могут быть высланы независимо от их национальности. Конференция, очевидно, не имела значительных последствий, не говоря уже о каком-либо влиянии на практический контроль на границах, который в любом случае был очень строгим. Главным эффектом стала взаимная уверенность в том, что подобная практика является общепринятой и служит средством обеспечения национальной безопасности.

Немецкие власти извлекли свои собственные уроки из провала Эвианской конференции и растущих трудностей с изгнанием евреев. Они усилили давление на евреев с целью заставить их покинуть страну, а гестапо иногда даже поддерживало их бегство. После ноябрьского погрома устранение евреев из немецкой экономики происходило еще более жестко, чем раньше. Геринг, как глава «Четырехлетнего плана», заявил, что теперь его ведомство будет координировать этот процесс. В качестве «положительной стороны» погрома он отметил, что стало абсолютно ясно, что «еврей не может жить в Германии». 1 февраля 1939 года (по другим данным – 24 января 1939 года. – Примеч. ред.) в Берлине была создана Центральная имперская служба по делам еврейской эмиграции (Reichszentrale für jüdische Auswanderung). Несмотря на централизацию бюрократических процедур, после погрома эмиграция становилась все более хаотичной. После аншлюса гестапо все чаще прибегало к незаконной высылке евреев, переправляя их через границу в Швейцарию, Люксембург или Францию, а также в Нидерланды или Литву. В ответ на эту практику по всей Европе был усилен пограничный контроль, а с января 1939 года в еврейские паспорта стали ставить красный штамп «J», что значительно затрудняло эмиграцию. Таким образом, немецкая политика принудительной эмиграции повлияла на политику демократических государств и превратила евреев в то, чем они и так были для гестапо, а именно в полицейскую проблему.

Растущее давление, вынуждавшее евреев покидать страну, заставляло их искать новые варианты отъезда и часто делало их жертвами шантажа. После погромов было арестовано около 30 000 еврейских мужчин. Чтобы добиться их освобождения из концлагерей, их женам приходилось доказывать, что они имеют конкретные планы по эмиграции. Таким образом, процветал черный рынок паспортов, виз, пароходных билетов и разрешений на посадку. Чтобы покинуть страну, евреи должны были узнать, где границы слабо контролируются, как подкупить гестаповцев, консулов или турагентов или где купить поддельный паспорт. Как обычно бывает при подобных сделках, не было возможности призвать мошенников к ответу, когда они продавали недействительные билеты или визы или крали деньги, которые обещали нелегально вывезти за границу. Более того, германские евреи перестали верить в организованную, упорядоченную программу эмиграции к ужасу международного сообщества, которое стремилось найти именно такое решение. Роберт Т. Пелл, сотрудник Государственного департамента, который в качестве заместителя Джорджа Рабли принимал участие в переговорах с Шахтом и Вольтатом, весной 1939 года посетил Германию и встретился с представителями немецкого еврейства. Его отчет, направленный президенту Рузвельту, свидетельствует о том, насколько немецкие евреи были разочарованы плохими результатами международной политики в отношении беженцев и что для них время сотрудничества в организации упорядоченной эмиграции прошло:

[Лидеры Имперского представительства евреев] откровенно рассказали о кораблях с их единоверцами, которые направляются в разные стороны, например в Шанхай, Средиземное море и Карибский бассейн. Они сказали, что должны вывезти своих людей, независимо от того, ослабнет напряжение или нет. В любой момент может произойти инцидент, который поставит под угрозу жизнь их людей. Они не могли позволить себе рисковать и поэтому были готовы поддаться давлению тайной полиции и уговорам судоходных компаний и вывезти своих людей без документов и без определенного места назначения. Я убеждал их, что таким образом они приносят больше вреда, чем пользы, что они наносят ущерб нашим усилиям по открытию мест в Латинской Америке, но они смеялись мне в лицо. После шести лет работы с этой проблемой они стали очень жесткими. Они не верят в обещания. Слишком много обещаний было нарушено.

Заключение

С момента прихода нацистов к власти стало ясно, что прежняя система управления вопросов беженцев себя изжила, а вновь назначенный Верховный комиссар по делам беженцев так и не смог разработать жизнеспособную альтернативу. Впоследствии страны убежища отреагировали в соответствии со своими национальными интересами и попытались установить иммиграционные барьеры. Хотя эти реакции и не были скоординированы, они были негативно связаны друг с другом: ни одно из заинтересованных правительств не хотело отставать в соблюдении иммиграционных ограничений, чтобы не превратить страну в последнее доступное убежище для беженцев, которые были отвергнуты повсюду.

После неразберихи первого времени немецкие власти сосредоточились на содействии еврейской эмиграции, но, лишив евреев собственности, они еще больше усложнили их эмиграцию, особенно для тех групп, от которых СД хотела избавиться в первую очередь, – пожилых людей и бедных. Они пытались преодолеть это созданное ими самими противоречие в своей политике, усиливая давление на евреев с помощью различных форм преследования. Правительство Германии отрицало какую-либо ответственность за кризис с беженцами и отказывалось участвовать в каких-либо поисках международных решений.

Еврейские несионистские организации в нацистской Германии неохотно отказались от своих возражений против эмиграции, но быстро ухудшающееся положение евреев привело к масштабной перестройке жизни еврейской общины и созданию целого ряда новых институтов экономической поддержки и профессиональной переподготовки. Однако многие еврейские беженцы покинули страну самостоятельно и без серьезной институциональной поддержки. Им пришлось полагаться на свои семейные связи, свою изобретательность и удачу, чтобы начать новую жизнь за границей. Принимающие страны, власти Германии, немецкие и международные еврейские организации, а также отдельные еврейские беженцы – все они по-своему отреагировали на кризис с беженцами, вызванный антиеврейской политикой Германии. Ни одно из этих учреждений не было полностью независимым, и они даже сотрудничали друг с другом в ограниченных масштабах. Усилия Верховного комиссара, как оказалось, не имели особого значения для беженцев на этом раннем этапе нацистского правления.

На двух конференциях 1936 и 1938 годов принимающие страны попытались формально закрепить статус беженцев, но в итоге добились лишь того, что уже было гарантировано русским беженцам в 1933 году. Помимо недостатков в защите беженцев, оба международных соглашения подтвердили взгляд на беженца как на жертву неблагоприятных обстоятельств, которая, возможно, заслуживает преференций, но не имеет права на них претендовать. Договаривающиеся стороны подтвердили принцип невмешательства в якобы внутренние (германские) дела и недвусмысленно настаивали на «праве государств регулировать право на проживание», хотя и несколько ограничили права государств на высылку беженцев.

Эвианская конференция преследовала гораздо более высокие цели, но не смогла реализовать свои основные амбиции. Тем не менее Рабли как глава Межправительственного комитета добился большего, чем два Верховных комиссара, которых никогда не принимал ни один высокопоставленный представитель Германии. План Шахта – Рабли был первой попыткой компромисса, который предусматривал хотя бы ограниченные обязательства Германии. Вероятно, не случайно Геринг отдал приказ о создании Центральной имперской службы по делам еврейской эмиграции (Zentralstelle für jüdische Auswanderung) – ключевого учреждения политики СД по вытеснению евреев из Германии – в то же самое время, когда его представитель Вольт вел переговоры с МПК о четко определенной программе эмиграции.

Продолжая вести переговоры с МПК, немцы исключали возможность любого консенсуса в международной политике в отношении беженцев, каким бы ограниченным он ни был. Политика СД, направленная на изгнание евреев из страны с полным пренебрежением к дипломатическим последствиям, в итоге оказалась гораздо более «эффективной», чем переговоры Вольтата с МКБ, которые он вел в то же время. Обе нити эмиграционной политики сошлись в кабинете Геринга, и политика жестокой высылки возобладала. Вследствие закрытия международных границ гестапо нелегально переправляло евреев в соседние страны или поддерживало еврейские агентства в организации подпольных или плохо оборудованных перевозок в Палестину и другие пункты назначения, часто в ужасных условиях. Организации по оказанию помощи, которые в первые годы нацистского правления гарантировали финансовую поддержку беженцам, теперь достигли своего предела. Они пытались смягчить наиболее жестокие последствия государственной политики в отношении беженцев, но при этом играли амбивалентную роль, участвуя во все более жестком отборе беженцев и предлагая размещать их в лагерях, – план, долгосрочные последствия которого после начала войны вряд ли можно было предвидеть и которые уж точно не предполагались. После ноябрьского погрома беженцы были предоставлены сами себе, полагаясь на семейные и общественные связи и удачу в попытках найти выход из Германии и убежище в соседней стране или за границей.

Глава I.2

Датские иммиграционные власти и проблема Rassenschande

Лоне Рюниц

Немецкий еврей Альфред Л. бежал в Данию в апреле 1937 года из-за продолжающихся преследований в Германии и того, что он был помолвлен с «арийской» женщиной, на которой хотел жениться. Они работали в одной фирме, и их отношения начались летом 1935 года. В связи с Нюрнбергскими законами они официально разорвали помолвку, но тем не менее тайно продолжали отношения. Об этом стало известно гестапо, и они потеряли работу. Когда друг сообщил Альфреду Л., что его вот-вот арестуют, он решил покинуть Германию и выбрал в качестве убежища Данию, поскольку у его невесты были датские родственники.

Сразу же после прибытия Альфред Л. обратился в полицию и попросил убежища. При этом он объяснил, что его невеста скоро приедет и что они намерены пожениться как можно скорее. Министерство юстиции отклонило просьбу, и ему сообщили, что он должен покинуть Данию в течение трех месяцев. В июне Альфреду Л. предложили работу в Копенгагене, и он подал заявление на получение разрешения на работу, но Министерство юстиции оставило в силе предыдущее решение, и ему было приказано уехать в установленный срок. Через несколько недель супруги поженились, что сделало невозможным их возвращение в Германию. Тот факт, что Альфред Л. женился, несмотря на то что министерство отклонило его ходатайства о предоставлении убежища и разрешении на работу, усугубил положение властей. Министерство подчеркнуло, что он не может быть признан политическим беженцем, но дало Альфреду два месяца отсрочки для поиска путей реэмиграции. За него ходатайствовали уважаемые граждане, но безрезультатно. Решение было окончательным. Решение министерства поддержали частные комитеты помощи, поскольку брак был заключен после того, как Альфреду отказали в виде на жительство, и в сентябре пара была вынуждена покинуть Данию, чтобы попытать счастья в Швеции. Можно предположить, что именно этот случай стал причиной того, что в октябре 1937 года Министерство юстиции опубликовало циркуляр, в котором рекомендовало соответствующим органам власти воздерживаться от проведения брачных церемоний между гражданами Германии, если такой брак запрещен немецким законодательством. Для усиления убедительности циркуляр специально цитировал выдержки из положений о браке, содержащихся в Нюрнбергских законах.

Через Министерство иностранных дел и местную прессу датские власти были полностью осведомлены о том, что нарушение Нюрнбергских законов сурово карается в Германии. Кроме того, Министерство юстиции и государственная полиция располагали копиями этих законов и декретов и приводили их в исполнение. По идее, люди, бежавшие из Германии из-за нарушения законов об «осквернении расы», подпадали под определение беженца, введенное социал-демократическим министром юстиции К.К. Штайнке в начале 1937 года. Тогда он определил беженца как человека, способного обосновать, что из-за своих политических убеждений, религии, расы или идеологии он подвергается угрозе значительного наказания или заключения в концентрационный лагерь, если возвращается в Германию. Однако это определение было призвано не создать прецедент, а скорее объяснить обстоятельства, при которых определенное количество таких беженцев уже получило убежище в Дании. В апрельском выступлении по радио, посвященном «проблеме эмигрантов», Штайнке объяснил общественности вопрос «осквернения расы» в Нюрнбергских законах. Арийцы, вступающие в брак с евреями, были не лучше политических беженцев, а санкциями за такое «преступление» были аннулирование брака и тюремное заключение. Внебрачные связи между евреями и арийцами также карались тюремным заключением. Несмотря на это, Штайнке выразил серьезные сомнения по поводу позиции Дании в отношении немецких граждан, пытающихся избежать этого закона и других немецких законов путем эмиграции. По его мнению, Дания не имела ни юридического, ни морального обязательства предоставлять им убежище. Взять на себя такое обязательство было бы невозможно для небольшой страны. По данным государственной полиции, на тот момент в Дании находилось 845 еврейских беженцев, а общее число беженцев из Германии составляло 1512 человек. Это первое официальное заявление по вопросу о беженцах было вызвано растущим недовольством общественности по поводу секретности административной практики и количества беженцев в Дании. С одной стороны, левое крыло, то есть датские коммунисты, нападали на коалиционное правительство социал-демократов и социал-либералов за его бесчеловечность, прежде всего в отношении беженцев-коммунистов, а с другой стороны, правое крыло, незначительное число датских нацистов и часть оппозиционной прессы обвиняли правительство и министра, позволивших тысячам и тысячам евреев и коммунистов поселиться в Дании, в излишней снисходительности.

В парламентском заявлении, сделанном в ноябре, Штайнке еще раз подчеркнул, что нарушение Нюрнбергских законов не является основанием для предоставления убежища в Дании. Подразумевается, что в противном случае Дания должна была бы предоставлять убежище всем, кто покинул Германию из-за законов о стерилизации или потому, что они были (считались) евреями. Тот факт, что общие законы одного государства были признаны неразумными некоторыми его жителями, не мог привести к предположению, что другое государство должно предоставить им привилегии как политическим беженцам, поскольку они нарушили такие законы. Правительство пыталось принять во внимание гуманитарные соображения, но их нужно было взвесить с учетом особого положения Дании, ее размеров и последствий создания прецедента. Никто это заявление не оспорил.

Однако это был косвенный ответ председателю еврейской организации помощи Карлу Лахманну, который за несколько недель до этого попросил провести переговоры с Министерством юстиции о позиции правительства по отношению к жертвам Нюрнбергских законов. Впоследствии комитеты по делам беженцев попросили представить свои предложения. В результате была выработана рекомендация, согласно которой граждане Германии должны быть поставлены в равные условия с политическими беженцами, если они нарушили Нюрнбергские законы, заключив брак в Дании. Но только при условии, что до церемонии бракосочетания им не было прямо отказано в получении вида на жительство (как в случае с Альфредом Л.). Кроме того, было предложено считать политическими беженцами граждан Германии, которые состояли в постоянных отношениях до 15 сентября 1935 года и продолжали их, несмотря на Нюрнбергские законы. Условием в таких случаях было то, что они могли подтвердить продолжительность отношений и что они покинули Германию из-за серьезной угрозы их безопасности. Эти предложения стали результатом компромисса между организациями помощи и Министерством юстиции после частных обсуждений данного вопроса. Первоначально Карл Лахманн хотел включить в список членов смешанных браков, которые подвергались преследованиям и испытывали серьезные опасения за свое дальнейшее существование в Германии. Это было слишком далеко идущим решением для министерства, и предложение было отклонено.

Компромиссные предложения были более приемлемыми, тем более что они подразумевали, что данные пары должны были получить вид на жительство до свадьбы, чтобы быть признанными политическими беженцами. Поскольку вопрос о равенстве жертв Нюрнбергских законов и политических беженцев был поднят потому, что еврейские беженцы испытывали серьезные трудности с получением вида на жительство, и учитывая, что подобные браки были фактически запрещены недавним циркуляром Министерства, выбранная формулировка была довольно странной. Однако она показывает, что организации по оказанию помощи не пришли к единому мнению относительно того, следует ли предоставлять нарушителям Нюрнбергских законов статус политических беженцев. Второе предложение, касающееся пар, состоящих в длительных отношениях, не вызвало у министерства никаких проблем. Как заявил один из чиновников, трудности с сохранением таких отношений в Германии означают, что подобных случаев будет немного. В итоге министерство, что очень характерно, решило не брать на себя никаких общих обязательств. Каждый случай должен рассматриваться по существу.

Йоханнес Ф. («ариец») и Августа Е. (еврейка) подпадали под условия второй рекомендации. Они жили вместе с 1929 года, и у них было двое детей, что подтверждает этот факт. Причина, по которой они не поженились, заключалась в том, что жена Йоханнеса Ф. не давала согласия на развод. Летом 1938 года на их отношения обратили внимание немецкие власти, и Йоханнес Ф. получил повестку о явке в Германский рабочий фронт (так в оригинальном тексте книги. Возможно, речь идет о каком-то трудоустройстве или переводе, однако надо учитывать, что нарушителей Нюрнбергских законов обычно вызывали не в «профсоюз», а в гестапо. Впрочем, возможно, Йоханнес Ф. был каким-то функционером DAF, и руководство хотело получить от него объяснения, прежде чем передать дело в тайную полицию. – Примеч. ред.). В тот же день семья нелегально пересекла датскую границу. Поскольку Йоханнес Ф. был бывшим членом социал-демократической партии, он немедленно связался с социал-демократическим комитетом помощи в Копенгагене и попросил признать его политическим беженцем, но получил отказ, поскольку комитет не признавал нарушение Нюрнбергских законов основанием для предоставления убежища! Тогда Йоханнес Ф. обратился в комитет помощи неарийским христианам, но там ему сказали, что не смогут помочь семье, если они не получат вид на жительство. Визит в еврейский комитет оказался не лучше, поскольку Йоханнес Ф. был язычником. После этих неутешительных известий семье удалось въехать в Швецию, но они была немедленно возвращены в Данию и задержаны полицией по делам иностранцев. Во время допроса в полиции Йоханнес Ф. попросил разрешить ему подать заявление на получение предварительного вида на жительство, пока он и его семья не найдут способ эмигрировать в Южную Америку. Он самым решительным образом заявил, что не вернется в Германию живым. Без каких-либо средств, без помощи или поддержки со стороны комитета по делам беженцев судьба семьи была быстро решена. Менее чем через две недели после пересечения границы их отправили обратно в Германию.

Несмотря на циркуляр Министерства юстиции, несколько беженцев, названных «осквернителями расы», получили разрешение на проживание в Дании, чтобы иметь возможность заключить там брак, так как их иммиграция была обусловлена браком. В ноябре 1938 года одна пара подала в министерство заявление о заключении брака. Симон Б. (еврей) и Гретхен Х. (без обозначения вероисповедания) познакомились в 1930 году, а в 1933 году обручились. Они планировали пожениться вскоре после этого, но из-за смерти в семье свадьба была отложена. Они продолжили отношения после Нюрнбергских законов, но в 1936 году были арестованы и обвинены в «осквернении расы». Гретхен Х. провела в тюрьме всего три дня, а Симон Б. – два месяца. Во время суда им обоим пришлось поклясться, что они не вступали в половую связь с момента введения расовых законов, поэтому их оправдали. Через несколько месяцев их снова арестовали, но отпустили через три дня из-за отсутствия доказательств. В ноябре 1936 года пару арестовали в третий раз. Для освобождения им пришлось подписать заявления о разрыве отношений. После освобождения Гретхен уехала в Нидерланды. Симон Б. остался в Германии, но несколько раз навещал ее. Его постоянно преследовало гестапо и снова и снова допрашивало. В августе 1938 года его в очередной раз вызвали на допрос. В связи с многочисленными арестами евреев в то время он решил покинуть свой дом и попросил убежища в Бремене. Когда ему сообщили, что гестаповцы приходили к нему домой, чтобы арестовать его, он решил бежать из Германии и присоединиться к Гретхен в Нидерландах. Поскольку он был евреем и не имел при себе приглашения от голландских граждан, ему было отказано во въезде. Тогда он попробовал въехать в Данию, и 12 августа 1938 года ему удалось пройти пограничный контроль. Десять дней спустя Гретхен последовала за ним, и была подана просьба о предоставлении временного убежища. Датско-еврейский комитет по оказанию помощи и комитеты по сотрудничеству считали, что из-за истории преследований пара должна быть признана беженцами. Однако в беседе с представителями полиции по делам иностранцев представители комитетов подчеркнули, что их следует держать в неведении, чтобы они не пытались поселиться в Дании. Временная защита была признана достаточной, чтобы Еврейский комитет мог помочь им в поисках страны для окончательного поселения.

Симону повезло – у него были богатые родственники в США, и вскоре после приезда он получил от них письменное свидетельство под присягой. Кроме того, он был уроженцем Нидерландов, а значит, мог попасть в список голландских квот на получение американской визы. Однако для того чтобы они оба могли получить визу в США, они должны были пожениться. Министерство юстиции сообщило им, что будет готово выдать разрешение на брак, как только они смогут доказать, что их виза вот-вот будет выдана. Для пущей убедительности полиция по делам иностранцев связалась с американским посольством, чтобы убедиться, что виза будет получена. В посольстве сообщили, что Министерство юстиции обычно не разрешает браки, запрещенные национальными законами, и прежде чем дать разрешение, нужно быть абсолютно уверенным, что ничто не помешает эмиграции. Поэтому полиция потребовала, чтобы Гретхен и Симона немедленно вызвали на медицинское освидетельствование. Когда в Министерстве юстиции убедились, что все документы в полном порядке, Симон и Гретхен получили разрешение на брак, а через несколько недель покинули Данию.

Ни один беженец по мотивам «осквернения расы» не получил официального политического статуса. Как и большинству еврейских беженцев, прибывших в Данию во второй половине 1930-х годов, им была предоставлена отсрочка для получения визы в другую страну. Причина нежелания Дании предоставлять право убежища нарушителям Нюрнбергских законов была очевидна. Такое признание было бы равносильно санкции на постоянное поселение и, кроме того, привлекло бы новых беженцев. Поэтому эту реакцию следует рассматривать в более широком контексте политики в отношении беженцев того времени; общая цель этой политики заключалась в том, чтобы не допустить превращения еврейских беженцев в иммигрантов.

Как и большинство других либеральных государств, Дания проводила различие между так называемыми политическими иммигрантами и еврейскими иммигрантами. На практике это означало, что последним не предоставлялось убежище, если они не могли убедить власти и организации по оказанию помощи в том, что им будет угрожать серьезная личная опасность по возвращении в Германию. До принятия Нюрнбергских законов и событий 1938 года лишь немногие еврейские беженцы могли соответствовать этим критериям. Однако в 1933 и 1934 годах власти относительно либерально относились к постоянному продлению вида на жительство, при условии что беженцы имели действительный паспорт и не обременяли государственную казну. С другой стороны, получить разрешение на работу было крайне сложно, если только иммигрант не был полезен с точки зрения интересов Дании. Это было связано не только с депрессией и высоким уровнем безработицы в то время. По мнению начальника полиции, отказ в разрешении на работу еврейским беженцам приведет к их добровольной реэмиграции. Это мнение, конечно же, было верным. Самые находчивые беженцы находили способы попасть в другие страны, пока границы еще оставались открытыми, Дания упустила шанс приобрести их знания, капиталы и способность создавать новые рабочие места.

К моменту принятия Нюрнбергских законов датские власти уже стали заметно менее щедрыми при выдаче разрешений на проживание еврейским беженцам. Причин для такого изменения политики было несколько. Рост антисемитского насилия в Германии летом 1935 года мог привести к новому притоку беженцев. Кроме того, угрозы нацистов заключить в лагеря всех беженцев, вернувшихся в Германию, делали репатриацию невозможной. Наконец, аналогичные ограничения в других европейских и зарубежных странах означали, что реэмиграция становится еще более затруднительной. Таким образом, властям пришлось смириться с тем, что некоторым из первых беженцев удастся остаться на месте, и в то же время постараться не допустить, чтобы у новых беженцев сложилось впечатление, что им разрешат задержаться в Дании на какое-то время. Для этого было заключено неофициальное соглашение с организациями помощи, испытывающими экономические трудности. Чтобы получить разрешение на работу для беженцев раннего периода, комитеты должны были согласиться с тем, что выдача вида на жительство для новых беженцев будет ограничена. В мае 1936 года один из министерских чиновников предложил сразу же отказывать в выдаче вида на жительство немецким евреям, если власти считают, что они намерены поселиться в Дании. Вынашивал ли беженец такие намерения, определялось более или менее субъективной оценкой Департамента по делам иностранцев и государственной полиции. Это могло произойти, например, если планы на будущее казались туманными, если беженец обращался за разрешением на работу, делал инвестиции в Дании или приобретал недвижимость.

По этой же причине власти не очень-то жаловали браки между беженцами и датскими гражданами – как смешанные, так и полностью еврейские. Это считалось верным признаком намерения поселиться в стране. В соответствии с законом о датском гражданстве, иностранки получали гражданство, выходя замуж за датчанина, и после заключения брака власти были бессильны. Однако есть несколько примеров, когда предпринимались меры по предотвращению таких браков путем отказа будущей невесте во въезде в Данию. Были также случаи, когда женщин высылали из страны, когда они сообщали чиновникам о своих брачных планах. Государственная полиция и Министерство юстиции прилагали серьезные усилия, чтобы отговорить мужчин-беженцев от брака с датскими гражданами, информируя их о том, что брак не дает им никаких привилегий при получении вида на жительство или разрешения на работу. Власти также пытались отговорить датских женщин от брака с еврейскими беженцами. Некоторые из женщин, вынашивавших подобные планы, были натурализованными гражданами, и, согласно закону о гражданстве, они могли потерять свое гражданство, если выйдут замуж за иностранца. Это была серьезная угроза, и поэтому власти часто могли предотвратить такие браки. Это фактически изменило административную практику, поскольку ранее иностранцам, вступающим в брак с датчанами, выдавались разрешения на проживание и работу. По словам министра юстиции, такая либеральная практика привела к мошенничеству и бракам по расчету. Источники не подтверждают это заявление, ведь большинство браков, о которых идет речь, продлились всю войну и привели к рождению нескольких детей – по крайней мере, если беженцам удавалось остаться в Дании!

Ничто в источниках не указывает на то, что Министерство юстиции проводило какие-либо различия между смешанными браками и браками между двумя евреями в своих решениях по собственному усмотрению. Курт А. и Гельмут В. женились на датчанках-нееврейках. Курт А. потерял работу в Германии вскоре после прихода Гитлера к власти, и летом 1935 года ему предложили работу в Дании. В сентябре 1935 года он женился. В соответствии с административной практикой того времени ему должны были выдать разрешение на проживание и работу. Однако он не подал заявление на получение разрешения на работу, тем самым серьезно нарушив датский закон об иностранцах. В результате ему было отказано в выдаче вида на жительство, и он получил уведомление о необходимости покинуть страну. Из-за беременности жены его пребывание в стране некоторое время терпели, но в 1937 году он был вынужден покинуть семью. Естественно, поскольку брак означал нарушение Нюрнбергских законов, паре не позволили поселиться в Германии. В последующие годы Курт А. передвигался между скандинавскими странами, останавливаясь в Дании по три месяца. Министерство юстиции отклонило все его просьбы, и в декабре 1939 года он был вынужден эмигрировать в США, оставив жену и ребенка.

Хельмут В. ни в чем не нарушал датское законодательство. До приезда в Данию в январе 1936 года он был арестован за «притеснение немецких рабочих», а после освобождения ему было предписано покинуть Германию. Поскольку его сестра и шурин были датскими гражданами, он подал заявление на получение вида на жительство и разрешение помогать им в бизнесе. Ходатайство было отклонено. Во время предыдущего визита в Данию он познакомился с датчанкой, и в апреле 1936 года они обручились, после чего было подано новое прошение, в котором впоследствии было отказано. Хельмуту В. было дано уведомление за один месяц, чтобы подготовиться к реэмиграции. Несмотря на отказ в выдаче вида на жительство, через две недели пара поженилась, и было подано третье прошение с тем же отрицательным результатом. В мае молодоженам пришлось уехать в Испанию, чтобы больше никогда не возвращаться в Данию.

Авраам Н. и Рихард Р. столкнулись с аналогичными трудностями в отношениях с властями после женитьбы на датских еврейках. Оба они прибыли в Данию в 1935 году, и обоих несколько раз выдворяли из страны, несмотря на браки и многочисленные мольбы их жен, обращенные к министру юстиции. В случае с Абрахамом Н. причиной сурового обращения с ним стало то, что он допустил небольшие нарушения закона об иностранцах, изредка помогая своему тестю обслуживать клиентов в семейном бизнесе, а у него было разрешение только на ведение счетов. В результате он лишился разрешения на работу. Ему сообщили, что это нарушение означает, что он не получит новое разрешение и должен будет покинуть страну. После нескольких тщетных попыток изменить это решение Авраам был вынужден вернуться в свой родной город Данциг в июне 1938 года после более чем трехлетнего пребывания в Дании, оставив жену и двоих детей. В ноябре 1938 года ему удалось пройти пограничный контроль, но ему снова было отказано в виде на жительство, и в марте 1939 года он снова оказался в Данциге. В мае он предпринял новую попытку вернуться в Данию, но получил отказ во въезде и в третий раз вернулся в Данциг. В марте 1940 года новый министр юстиции наконец выдал Аврааму Н. предварительный вид на жительство, чтобы подготовиться к реэмиграции. Как и большинство еврейских беженцев в стране в то время, он оказался в затруднительном положении из-за войны и получил гражданство только после 15 лет проживания.

Преступление Рихарда Р. заключалось лишь в том, что он женился, несмотря на то что ему было отказано в виде на жительство. Он имел венгерское гражданство, но родился в Германии и никогда не ступал на территорию Венгрии. Он не был бременем для государственной казны, не предпринимал попыток получить разрешение на работу и не нарушал никаких законов или правил. Его жена занималась индивидуальной трудовой деятельностью и могла его содержать, однако государственная полиция и Министерство юстиции были убеждены, что он намерен обосноваться в Дании и что именно он является реальной движущей силой бизнеса его жены. Несмотря на то что за ним велось строгое наблюдение, полиция так и не застала его на месте преступления. Однако ему отказали в продлении вида на жительство, и он был вынужден постоянно находиться в разъездах: из Венгрии в Данию, во Францию, обратно в Данию, обратно во Францию, в Швецию, обратно во Францию и затем в Бельгию, пока в Дании его окончательно не настигло начало войны. К этому времени многочисленные расходы на поездки разорили бизнес его жены.

В октябре 1938 года границы страны были закрыты для евреев из Германии и других регионов Центральной Европы, где антисемитские преследования могли привести к массовой эмиграции. Это означало, что евреи должны были обращаться за специальным разрешением на въезд в Данию, и такое разрешение выдавалось только в том случае, если у человека была виза в третью страну или он имел очень тесные родственные связи с Данией. Таким образом, бывшие граждане Дании могли получить предварительный вид на жительство для себя и своих детей. Однако супруги мужчин не могли получить такой вид на жительство. Прежде чем женщинам разрешалось въехать в Данию, они должны были либо подписать заявление о том, что не будут ходатайствовать о получении вида на жительство для своих мужей, либо им сообщали, что их супруги не могут рассчитывать на то, что последуют за ними до получения визы. В результате несколько уроженок Дании предпочли остаться в Третьем рейхе со своими семьями, что в итоге привело к фатальным последствиям. Датские власти, несомненно, считали свою оборонительную политику в отношении беженцев успешной. Число еврейских беженцев в Дании никогда не превышало 1000 человек, не считая молодежи из организации «Гехалуц» (сионистская международная организация, целью которой была подготовка еврейской молодежи к поселению в Палестине. – Примеч. ред.), совершавших алию (репатриацию. – Примеч. ред.) в Палестину.

Глава I.3

Невольное убежище: Франция и дилемма нелегальной иммиграции, 1933–1939 годы

Вики Карон

С 1933 по 1939 год политика Франции в отношении беженцев из Центральной Европы претерпела полную трансформацию. В первые месяцы после захвата Гитлером власти 30 января 1933 года французская политика в отношении беженцев была необычайно либеральной. В отличие от других западноевропейских стран, Франция приветствовала беженцев из Германии. Камиль Шотан, министр внутренних дел, вместе со своим коллегой на набережной Орсе Жозефом Поль-Бонкуром издал директивы французскому посольству и консульствам в Германии об отмене визовых требований для беглецов. Пограничной полиции было приказано беспрепятственно пропускать беженцев, а немецким эмигрантам был дан особый статус. Отчасти такая щедрость объяснялась тем, что кризис в Германии, как ожидалось, будет недолгим и что лишь небольшая часть из 525 000 немецких евреев действительно эмигрирует. Но она также была обусловлена дипломатическими факторами. В глазах французских государственных деятелей триумф Гитлера и последовавшие за ним репрессии против евреев и политических диссидентов, казалось, подтверждали обоснованность жесткой позиции в отношении Германии, которую Франция практически в одиночку отстаивала с 1919 года. Предоставление убежища жертвам «тевтонского варварства» казалось небольшой платой за благосклонность со стороны международной общественности, на которую рассчитывала Франция теперь, когда мир столкнулся с нацистской угрозой. В результате такого либерального отношения из 60 000–65 000 лиц, бежавших из Германии в 1933 году, во Францию прибыло не менее 25 000 человек, и около 85 % из них составляли евреи.

Однако к концу 1930-х годов этот либерализм полностью исчез. В значительной степени это отступление было вызвано депрессией в экономике. Как только началось прибытие беженцев, ассоциации, представляющие торговцев, ремесленников и представителей свободных профессий, особенно врачей и юристов, в Париже, а также Эльзасе и Лотарингии, начали поднимать шум и крик о том, что беженцы представляют собой «нечестную экономическую конкуренцию».

Чутко реагируя на требования своих клиентов из среднего класса, французский парламент и администрация начали принимать законы, жестко ограничивающие право иностранцев и даже натурализованных граждан работать по вышеперечисленным профессиям. Более того, к концу 1930-х годов соображения безопасности, и особенно страх, что беженцы могут втянуть Францию в нежелательную войну с Германией, еще больше подтолкнули правительство к закрытию границ. Несмотря на официальные заявления о том, что Франция останется страной убежища, в 1938–1939 годах, когда кризис с беженцами в Центральной Европе достиг особых масштабов, правительство приняло крайне суровые декретные законы (законы, принятые администрацией, а не парламентом), которые практически сводили на нет предоставление убежища и предусматривали суровые наказания, включая тюремные сроки, для нелегалов.

Однако эти законы не достигли своей цели – закрыть границу. У французов просто не хватало людей для охраны всей протяженности границы не только с Германией, но и с Бельгией, Люксембургом, Швейцарией и Италией, поскольку эти страны тоже стремились перебросить своих беженцев к французам. А в начале 1939 года французы столкнулись с дополнительным кризисом, когда около полумиллиона беженцев хлынули и через испанскую границу в связи с поражением республиканцев в гражданской войне в Испании. Таким образом, несмотря на усиление пограничного контроля, десятки тысяч беженцев из Центральной Европы пересекли границу Франции в 1938–1939 годах. Действительно, к декабрю 1938 года, по оценкам, во Франции находилось до 60 000 таких беженцев, почти все они были нелегалами. Как объяснял один французский журналист в мае 1939 года: «В силу своего географического положения эта страна <…> обречена принимать большую часть эмигрантов из Центральной Европы, которые знают, что наши тюрьмы предпочтительнее гитлеровских концентрационных лагерей».

От либерализма к консервативным репрессиям, 1933–1935 годы

Для того чтобы рассмотреть механизмы, разработанные французским правительством для преодоления кризиса беженцев в 1938–1939 годах, и их трагическое влияние на судьбу спасавшихся от нацистов людей, полезно рассмотреть методы отбора, применявшиеся французскими чиновниками в начале 1930-х годов для определения права на получение статуса беженца. Предоставив беженцам из Германии особый статус весной 1933 года, что стало возможным благодаря готовности французских еврейских организаций оплатить все расходы, связанные с их обустройством, французское правительство дало понять, что рассматривает этих людей как именно беженцев, а не как экономических мигрантов. О том, насколько необычайно либеральными были эти положения, свидетельствует директива министра иностранных дел Франции Жозефа Поля-Бонкура французским консульствам в Германии «приветствовать самым щедрым образом и в самом либеральном духе просьбы о визах, поданные евреями», включая нансеновских беженцев – русских, греков, армян и других, ставших апатридами после Первой мировой войны и находившихся под защитой Нансеновской организации при Лиге Наций, которая выдавала им проездные документы и удостоверения личности. Министр внутренних дел Камиль Шотан также призвал французскую пограничную полицию выдавать беженцам вид на жительство и удостоверения личности «без затруднений» и пошел настолько далеко, что полностью отменил обычный визовый режим, разрешив беженцам въезжать во Францию без виз, при условии, что они явятся в полицию в течение 20 дней. Неимущим беженцам должны были бесплатно выдавать удостоверения личности, а для беженцев, желающих перевезти свое имущество во Францию, отменялись таможенные пошлины. Условием этих положений было подчинение беженцев французским законам и запрет на политическую деятельность на территории Франции.

Однако французское правительство быстро отступило от этой либеральной позиции в ответ на растущую волну протестов среднего класса по поводу «нечестной конкуренции» со стороны немецких беженцев, многие из которых, особенно в течение нескольких недель после захвата власти Гитлером, смогли вывезти свои активы из Германии и открыть бизнес во Франции. Уже в июле 1933 года Министерство иностранных дел заявило, что беженцев больше нельзя принимать «массово в нашей стране», а в октябре либеральные визовые условия были отменены вовсе. Беженцам вновь было предложено обращаться за визами во французские консульства в Германии, а французским консульским работникам было предписано быть более разборчивыми при выдаче виз. Более того, теперь было решено полностью исключить статус беженца для некоторых категорий лиц. Во-первых, беженцы восточноевропейского происхождения, которые составляли до 50–60 % въезжающих во Францию, должны были считаться экономическими мигрантами и подлежали репатриации в страну происхождения. В декабре 1933 года было также решено, что отныне Франция будет принимать только беженцев, способных доказать наличие значительных независимых средств, поскольку министр труда, несмотря на прежние обещания, теперь заявил, что в нынешних экономических условиях беженцам не могут быть выданы разрешения на работу. Более того, беженцам из третьих стран также было отказано в визах, чтобы отучить соседей Франции выталкивать этих людей через границу. И наконец, несмотря на многочисленные дипломатические донесения об ухудшении положения немецких евреев, французским консульствам в Германии, а также французской пограничной полиции было предписано выдавать визы или удостоверения личности только тем лицам, которые смогут доказать, что они подверглись физическому насилию или им угрожает непосредственная опасность.

В дополнение к этим «внешним» мерам проверки были усилены и «внутренние» механизмы, в частности полицейский надзор на границе с Германией, и беженцам вообще запретили селиться в Эльзасе и Лотарингии, если у них не было там родственников или если они не считались неконкурентоспособными по отношению к местным бизнесу или рабочей силе. Восточноевропейских беженцев из Германии, уже находившихся во Франции, начали принудительно репатриировать в страны происхождения с помощью Comité National, еврейского комитета по делам беженцев. Более того, в конце 1934–1935 годов консервативные правительства Пьера-Этьена Фландена и Пьера Лаваля, стремясь резко сократить число иностранных рабочих, начали жесткие репрессии против всех иностранцев, не имевших статуса беженца. Получение и обновление удостоверений личности стало более сложным делом. Иммигрантов без трудовых договоров, которые не могли продемонстрировать независимые финансовые возможности, арестовывали по обвинению в бродяжничестве и заставляли уезжать.

6 февраля 1935 года администрация издала новый декрет-закон, согласно которому удостоверения личности иностранцев отныне действительны только в том департаменте, где они были выданы, а иностранцы, впервые запрашивающие удостоверения личности, должны предъявить доказательства их легального въезда в страну, что могли выполнить лишь немногие беженцы. Чтобы обеспечить соблюдение этого требования, 31 октября 1935 года правительство издало еще один закон-указ, который предусматривал строгое тюремное заключение сроком от шести месяцев до двух лет за неподчинение приказу о высылке.

Хотя эти репрессии не были направлены конкретно на беженцев, те были очень уязвимы, так как у большинства из них не было разрешения на работу, и лишь немногие могли соответствовать требованиям к месту жительства для продления удостоверения личности. В ноябре 1934 года сотрудники «Джойнт», главной еврейской организации по оказанию помощи, отметили, что уведомления о высылке рассылаются беженцам из Германии в рекордном количестве, и предупредили, что 15 000–17 000 беженцев грозит «массовая высылка». Беженцы стекались в префектуру полиции, известную как «дом слёз», пытаясь добиться продления срока действия постановлений о выдворении или высылке. Однако эти попытки, как правило, не увенчивались успехом, и тысячам беженцев было приказано покинуть страну. Тем, кто отказывался, грозил арест и тюремное заключение, а после освобождения они сталкивались с перспективой снова пройти весь цикл выдворения, высылки, ареста и тюремного заключения, поскольку у них не было возможности легализовать свой статус. По словам одного из экспертов по правовым вопросам Лиги за права человека и гражданина, если не отменить декретные законы, «тюрьма станет единственным убежищем для политических беженцев во Франции». Организации беженцев также сообщили о резком росте числа самоубийств среди беженцев, столкнувшихся с постановлениями о высылке.

Франция приняла еще один контингент немецких беженцев – тех, кто бежал после Саарского плебисцита 13 января 1935 года, который вернул Саар, находившийся под 15-летним мандатом Лиги Наций, под суверенитет Германии. Хотя прием Францией саарских беженцев в целом описывается в благоприятном свете, этот процесс был проведен настолько неуклюже и с таким безразличием к судьбе людей, что стало ясно, насколько далеко Франция отступила от своей либеральной позиции 1933 года. Поскольку многие жители Саара были французскими гражданами или работали на благо Франции, а также поскольку Франция обладала исключительными правами на Саарские угольные месторождения в соответствии с мандатом Лиги Наций, в конце 1934 года была заключена сделка, согласно которой Франция предоставит убежище 6000–8000 беженцев, которые, как ожидалось, покинут страну в случае прогерманского голосования, а Лига Наций предоставит финансовые кредиты для окончательного расселения этих беженцев, предположительно в Латинской Америке. Тем не менее в первые дни после голосования, когда стало ясно, что число просителей убежища будет намного больше, чем ожидалось изначально, министр внутренних дел Франции по собственной инициативе и без консультаций с другими заинтересованными министерствами распорядился закрыть границы. Эта мера привела в ярость министра иностранных дел Франции, поскольку она нарушала обещания, данные Францией в Лиге Наций, предоставить убежище тем жителям Саара, «которые в силу своих настроений и политических взглядов имеют основания опасаться возвращения Саара в состав рейха». Это решение привело его в ярость еще и потому, что свело на нет напряженные усилия его консульского персонала в Саарбрюккене, который день и ночь работал над проверкой беженцев и выдачей виз тем категориям, которые имели право на убежище, поскольку теперь даже обладателям виз отказывали на границе. Хуже всего, что это решение имело тяжелые последствия для самих беженцев. На границе женщины бросались под грузовики, чтобы не быть отправленными обратно, а несколько полицейских покинули свои посты, пораженные душераздирающими сценами.

Хотя граница в конце концов была вновь открыта, пограничная полиция, действуя по указанию министра внутренних дел, продолжала отказывать большому количеству обладателей виз. Согласно отчету Министерства иностранных дел от 13 марта 1935 года, к этой дате на границе появились 12 063 человека с визами, но только 5538 были приняты, и еще 586 из них было отказано после прохождения процедуры проверки в одном из фильтрационных лагерей, которые были построены вблизи границы. Несмотря на относительно небольшой приток беженцев, французское правительство было твердо уверено, что даже этим беженцам, за исключением нескольких сотен, приехавших с финансовыми средствами, позволявшими независимое существование, не должно быть позволено остаться. Как объяснил министр труда Л.-О. Фроссар в июне 1935 года: «Важно избегать любых мер, которые могли бы создать впечатление, что положение саарцев стабилизируется на нашей территории, чтобы защитить права нашей страны перед Лигой Наций, от которой зависит окончательное решение проблемы саарских беженцев».

Консервативные администрации Фландена и Лаваля даже ожидали, что 10 000–12 000 немецких беженцев, которые все еще оставались на французской земле, должны будут уехать, несмотря на то что французские дипломаты прекрасно знали, что эмигрантов, вернувшихся в Германию, часто отправляли в концентрационные лагеря. Более того, после наплыва саарских беженцев правительство твердо заявило, что больше не будет принимать беженцев, независимо от обстоятельств. Когда в 1935 году министр внутренних дел был предупрежден о том, что немецкие граждане, приговоренные к стерилизации, могут просить убежища во Франции, он приказал полиции и префектам «всеми возможными способами противодействовать въезду этих людей в нашу страну». А после принятия Нюрнбергских законов в сентябре 1935 года, которые лишили немецких евреев гражданства и сегрегировали их по расовому признаку, Министерство иностранных дел приняло меры, чтобы эти декреты «не спровоцировали приток немецких граждан, особенно евреев, не говоря уже об иностранных евреях, проживающих в настоящее время в Германии». Консульских работников призвали выдавать визы только с особой осторожностью, а пограничный контроль был усилен, «чтобы пресечь любые попытки нелегальной иммиграции». Как пояснили в Министерстве иностранных дел, «кажется излишним настаивать на неудобствах и рисках этой новой эмиграции, следующей за исходом 1933 года, последствия которого мы теперь смогли полностью оценить».

Межпартийное управление Народного фронта, 1936–1937 годы

Столь жесткая позиция была значительно смягчена Народным фронтом, который победил на выборах в мае 1936 года. Народный фронт, в который вошли многие ведущие активисты Социалистической партии, выступавшие за беженцев, такие как Мариус Муте, Жюль Мок, Саломон Грумбах и сам Леон Блюм, ратифицировал несколько соглашений, которые позволили стабилизировать и улучшить положение беженцев, уже находящихся во Франции. В октябре 1936 года была ратифицирована Конвенция Лиги Наций от 28 октября 1933 года, которая предоставила нансеновским беженцам проездные документы и удостоверения личности, обеспечивающие им защиту от произвольного выдворения и высылки, а поскольку Франция недавно согласилась относиться к саарским беженцам наравне с нансеновскими, им тоже было разрешено остаться во Франции. В соответствии с этим соглашением нансеновским беженцам были предоставлены обширный набор социальных льгот, включая статус наибольшего благоприятствования в отношении права на социальную помощь (страхование от безработицы и болезни, пенсии и т. д.), выплаты по инвалидности в случае несчастных случаев на производстве, право посещать французские учебные заведения и, самое главное, право на работу. Затем Народный фронт приложил все усилия, чтобы распространить эти же льготы на немецких беженцев в преддверии запланированного Лигой Наций слияния УВКБ (Управления Верховного комиссара по делам беженцев) ((UN)HCR, (United Nations) High Commissioner for Refugees) с Нансеновской организацией. В начале июля 1936 года Франция вместе с шестью другими странами подписала разработанное Верховным комиссаром соглашение под названием «Временное соглашение о статусе беженцев, прибывающих из Германии», которое предоставляло немецким беженцам многие из тех же прав и социальных льгот, что и нансеновским, а вскоре после этого правительство приняло президентский указ от 17 сентября 1936 года. Согласно этому указу, беженцы, прибывшие из Германии в период с 30 января 1933 года по 5 августа 1936 года, должны были быть амнистированы, независимо от того, легально ли они въехали в страну, а для проверки претендентов на новый статус беженца была создана Консультативная комиссия, куда вошли активисты, защищающие интересы беженцев, и авторитетные немецкие беженцы.

Конечно, эти меры не получили такого развития, как хотелось бы активистам движения. Беженцев восточноевропейского происхождения по-прежнему игнорировали, а Народный фронт оказался не в состоянии гарантировать немецким беженцам право на работу, несмотря на свое первоначальное намерение сделать это, поскольку профессиональные организации среднего класса, а также партнеры социалистов по коалиции по-прежнему решительно выступали против такого шага. Тем не менее Народный фронт стремился предоставить немецким беженцам как можно больше разрешений на работу, а также впервые проявил готовность рассмотреть альтернативные схемы расселения, такие как направление беженцев во французские колонии или в малонаселенные регионы юго-западной Франции, где существовала потребность в сельскохозяйственной рабочей силе. Он также стремился ускорить натурализацию беженцев и других иностранцев в попытке увеличить число тех, кто имел право на военную службу.

Но самым серьезным недостатком этих инициатив было то, что они не связывали правительство обязательствами в отношении будущих беженцев, и в этом отношении Народный фронт строго придерживался жесткой политики своих предшественников. Незадолго до подписания Женевского соглашения Жан Лонге, главный делегат Франции на конференции, заявил, что обязательства Франции по отношению к беженцам будут распространяться только на «лиц, которые в настоящий момент являются беженцами», но не на будущих переселенцев, и в циркуляре от 14 августа 1936 года Роже Саленгро, министр внутренних дел, заявил, что Женевское соглашение «имеет целью стабилизировать существующее положение беженцев, амнистировав прошлое (легализовав положение тех, кто уже находится в стране. – Примеч. ред.), но не берет на себя никаких обязательств в отношении будущего, которые связаны с принятием будущих потоков эмиграции». Нежелание правительства брать на себя обязательства по отношению к будущим просителям убежища было вызвано ожиданием того, что возобновление репрессий против немецких евреев приведет к очередному массовому исходу. Поэтому, пытаясь заставить УВКБ направлять беженцев в менее «насыщенные» страны, Министерство иностранных дел сохранило жесткую визовую политику, а Саленгро поручил французской полиции «самым абсолютным образом предотвращать каждый новый прием беженцев, прибывающих из Германии, но чье положение является нерегулярным [т. е. без визы или паспорта]». В действительности политика Народного фронта в отношении беженцев была основана на компромиссе: чрезвычайно либеральные условия предоставления убежища, включая амнистию, должны были быть предоставлены беженцам, уже находящимся во Франции, но только при условии, что будущие новички будут исключены, независимо от обстоятельств, которые могут вынудить их бежать.

Трещины в этом компромиссе начали появляться уже в 1937 году из-за опасений продолжения нелегальной иммиграции. Хотя статья 4 декрета от 6 февраля 1935 года, запрещающая беженцам менять место жительства без разрешения префекта, была отменена в октябре 1936 года, в марте 1937 года это положение было восстановлено для трех пограничных департаментов – Нижний Рейн, Верхний Рейн и Мозель. Как объяснил один из агентов Сюрте Насьональ (Sûreté Nationale, национальной безопасности Франции), немецкие беженцы представляли собой серьезную угрозу, и он проинструктировал префектов этих департаментов «быть особенно строгими к германским подданным, которые слишком часто хотят поселиться вблизи своей страны происхождения, в местах, где их массовое поселение опасно во всех отношениях». Иностранцы, переехавшие в регион с октября 1936 года, должны были подвергнуться проверке, а те, кого сочтут «нежелательными», должны были быть переселены вглубь страны. Более того, французские дипломаты ожидали ухудшения ситуации с оттоком населения из Германии. В декабре 1937 года французский консул в Нюрнберге отметил, что все более строгое применение нацистами Нюрнбергских законов «может только ускорить эмиграцию, которая наблюдается в последние месяцы».

Но больше всего либеральным аспектам политики Народного фронта в отношении беженцев угрожал тот факт, что проблема немецких еврейских беженцев была неразрывно связана с растущим притоком нелегальных еврейских иммигрантов из Восточной Европы. Летом и осенью 1937 года, по оценкам полиции, в страну нелегально въехало от 15 000 до 18 000 иммигрантов, из которых до 80 % составляли восточноевропейские евреи. Несмотря на резкий всплеск антисемитизма в Восточной Европе в конце 1930-х годов, французское правительство упорно отказывалось признать беглецов оттуда беженцами, опасаясь, что такое признание может спровоцировать эмиграцию сотен тысяч, а возможно, и миллионов евреев. В июле 1937 года министр внутренних дел Маркс Дормуа выступил против «риска массовой иммиграции нежелательных лиц» и настаивал на том, что ни при каких обстоятельствах эти новые люди не будут иметь права на политическое убежище. Эти переселенцы из Восточной Европы, по его мнению, не спасались от политических преследований, скорее они стремились улучшить свое экономическое положение и при этом представляли конкурентную угрозу для французского бизнеса и ремесленных профессий, особенно в крупных городах. Поэтому Дормуа призвал пограничную полицию «удвоить бдительность, чтобы предотвратить въезд всех иностранцев с неурегулированным статусом» и поручил полиции выслать всех иммигрантов, которые проскользнули в последние месяцы.

Чтобы справиться с растущей угрозой нелегальной иммиграции, Шотан назначил новым заместителем государственного секретаря по иммиграции Филиппа Серра, видного депутата-радикала. Главной задачей ведомства Серра, официально созданного 18 января 1938 года, была разработка общего устава для иностранцев, который бы проводил различие между «полезными» и «нежелательными» иммигрантами, и создание механизма для реализации этих новых правил. Предполагалось создать три новых совета: Высший совет по делам иностранцев, который должен был координировать иммиграционную политику различных министерств и определять, кому из иммигрантов следует предоставить статус постоянного беженца; Консультативную комиссию по делам беженцев (по образцу существующей Консультативной комиссии), в которую должны были входить активисты, выступающие за беженцев и проверяющие досье иностранцев, просящих убежища; и Комиссию пограничного надзора, которая должна была координировать иммиграционную политику на границе.

Чтобы раз и навсегда решить раздражающую проблему подпольной еврейской иммиграции, Серр вместе со своим начальником, известным этнологом и экспертом по иммиграции Жоржем Моко, разработал радикальный план – переселить всех нелегальных восточноевропейских еврейских иммигрантов, которые жили в Париже, в крупные сельскохозяйственные общины, которые должны быть созданы в обезлюдевших регионах юго-запада Франции. Хотя префекту полиции эта идея понравилась из соображений безопасности, Серр и Моко сочли ее привлекательной из-за предполагаемых экономических выгод. Прежде всего, они надеялись, что переезд еврейских беженцев в сельскую местность ослабит конкуренцию между еврейскими иммигрантами и французскими рабочими. В то время как в прошлом эта проблема решалась путем высылки, нынешняя администрация, объяснил Моко, надеялась решить ее «систематическим и гуманным способом».

В феврале и марте 1938 года Серр и Моко провели переговоры с французской еврейской общиной и «Джойнт», чтобы убедить их оплатить этот план. По сути, Моко предложил еврейским лидерам ультиматум: либо они подчиняются плану и оплачивают массовый переезд населения в провинции, либо финансируют репатриацию этих иммигрантов обратно в Восточную Европу. Если еврейские лидеры подчинятся, Моко рекомендовал «Джойнт» выделить 20 миллионов франков на запуск проекта. Взамен он обещал, что всем беженцам, направленным в сельскохозяйственные центры, будут выданы разрешения на работу в сельском хозяйстве и предоставлен статус политического беженца. После переселения беженцам будет запрещено покидать центры; в противном случае, предупредил Моко, они будут «безжалостно изгнаны». Беженцев, отказавшихся покинуть города, а также тех, кого сочтут непригодными для сельскохозяйственных работ, постигнет та же участь. Наконец, чтобы амнистия не способствовала дальнейшему притоку евреев из Восточной Европы, Моко предупредил, что отныне убежище будет предоставляться только известным политическим активистам, но не евреям.

Еврейская община, не желая участвовать в репатриации своих единоверцев, в конечном итоге согласилась на этот план, и «Джойнт» выделил около 3 миллионов франков на его финансирование. Однако ухудшение международного климата в 1938–1939 годах, а также крах правительства Народного фронта разрушили все надежды на то, что план Серра будет реализован. Уже в марте 1938 года Министерство иностранных дел предупредило, что считает любое распространение статуса беженца на переселенца из Восточной Европы опасным прецедентом, который может способствовать дальнейшей иммиграции. Министерство иностранных дел также выступало против создания иммиграционного статута, утверждая, что существующий подход, основанный на рассмотрении каждого конкретного случая, является более ограничительным и, следовательно, более желательным. Наконец, после вторжения нацистов в Австрию и Чехословакию, ожесточенных антисемитских репрессий в самой Германии, кульминацией которых стала Хрустальная ночь, а также установления антисемитских режимов в Италии, Польше, Румынии и Венгрии, администрация лидера Радикальной партии Эдуара Даладье, пришедшая к власти в апреле 1938 года, полностью отказалась от инициатив Народного фронта и вернулась к жесткой стратегии 1934–1935 годов.

Возобновление преследования: международный кризис 1938–1939 годы

Сразу после аншлюса в марте 1938 года казалось, что Франция может вернуться к щедрой политике предоставления убежища, поскольку правительство Леона Блюма, ненадолго вернувшееся к власти, разрешило австрийским беженцам въезжать в страну исключительно по транзитным визам, при условии, что они зарегистрируются в полиции в течение двух месяцев. Однако эта щедрость полностью испарилась, когда 10 апреля к власти пришел Даладье. Всего два дня спустя министр иностранных дел Даладье Жорж Бонне приказал французским консульствам в Австрии «больше не выдавать визы австрийским подданным», а французским консульствам по всей Центральной Европе было предписано «прекратить приток во Францию беженцев австрийского происхождения», если только у этих людей уже не было американских виз.

У французов также не возникало никаких сомнений в отношении статуса беженцев для 200 000 австрийских евреев, ставших жертвами нацистского режима принудительной высылки и экспроприации.

Эта жесткая визовая политика дополнялась внутренними репрессиями беспрецедентной жестокости, кульминацией которых стал драконовский декретный закон от 2 мая 1938 года. В середине апреля министр внутренних дел Альбер Сарро приказал полиции устроить облавы на австрийских беженцев в Париже и его окрестностях, а 30 апреля он издал распоряжение об усилении полицейского надзора за австрийскими беженцами, чтобы «избежать массового и неконтролируемого вторжения эмигрантов всех мастей». Австрийцам, прибывшим после 14 марта, было приказано явиться в полицейское управление в течение 48 часов, независимо от того, были ли у них визы, выданные французскими консульствами. Там они должны были заполнить анкеты о членах своей семьи, своих финансовых средствах и любых родственных связях, которые могли иметь во Франции, а в их паспортах ставился специальный штамп. Австрийцы, прибывшие без документов, должны были находиться под усиленным наблюдением, а все неавстрийские беженцы (т. е. выходцы из Восточной Европы) должны были быть высланы в соответствии с политикой, разработанной в 1933 году.

Краеугольным камнем этих внутренних репрессий стал драконовский декретный закон от 2 мая 1938 года. Несмотря на неоднократные заверения Серра в том, что этот закон «ни в малейшей степени не угрожает традиционным правилам французского гостеприимства» и что единственной целью правительства было отсеять преступные элементы от тех, кто действительно заслуживает убежища, на самом деле жесткая визовая политика в сочетании с жестким внутренним контролем полностью отрицала право на убежище. В попытке заставить нелегалов покинуть страну закон-указ предусматривал, что иностранцы, не имеющие виз или удостоверений личности, или те, кто имеет фальшивые документы, будут подвергаться строгим штрафам в размере от 100 до 1000 франков и автоматическому тюремному заключению сроком от одного месяца до одного года, и впервые такие же санкции были применены к лицам, оказывающим помощь нелегалам. Невыполнение приказа о высылке также влекло за собой более суровое наказание, чем в прошлом. Если раньше максимальный срок тюремного заключения за это нарушение составлял шесть месяцев, то теперь минимальный срок был установлен в шесть месяцев, а максимальный был увеличен до трех лет. Декрет-закон также усложнил процедуру продления вида на жительство и удостоверения личности, так иностранцам, въезжающим во Францию или уже находящимся в стране и не имеющим возможности продлить эти документы, грозило принудительное возвращение (refoulement – меры на границе, не допускающие въезд в страну иностранного лица, не имеющего права на пребывание. – Примеч. ред.) или выдворение (expulsion – запрет продолжать пребывание иностранному лицу, нарушившему закон. – Примеч. ред.).

Наконец, если раньше высылка была прерогативой министра внутренних дел, то теперь эти полномочия были распространены на полицию и префектов, и они должны были получить дополнительное финансирование для усиления пограничного контроля.

Впрочем, декретный закон включал две статьи, якобы призванные гарантировать право на убежище для настоящих беженцев, но эти меры либо остались мертвой буквой, либо не были реализованы немедленно. Согласно статье 10, вновь прибывшие имели право подать заявление о статусе беженца в полицию в течение 48 часов после пересечения границы, а статья 11 предусматривала, что иностранцы, которые были высланы, но не могли уехать, поскольку ни одна страна не желала их принять, должны были быть отправлены не в тюрьму, а в специально отведенное место жительства под надзором полиции. Но что касается статьи 10, то лишь немногие беженцы были готовы заявить о себе пограничной полиции, опасаясь, что их прошения будут отклонены. Если они не выполняли это требование в течение 48 часов, то автоматически становились нелегалами и теряли право на административное слушание, если впоследствии получали приказ о высылке. Более того, хотя целью статьи 11 было избежать повторения сценария 1935 года, когда тысячи иностранцев, которых не удалось выслать, оказались в тюрьме, министр внутренних дел с большим подозрением относился к альтернативам высылке, таким как лагеря для интернированных, опасаясь, что подобные меры позволят этим людям остаться на французской земле на неопределенный срок. Таким образом, только когда тюрьмы вновь переполнились, министр принял меры по осуществлению статьи 11.

К лету 1938 года стало ясно, что эти жесткие меры безопасности увенчались определенным успехом. Всего через несколько дней после вступления в силу декретного закона Эмиль Кан, вице-президент Лиги за права человека и гражданина, рассказал о повальных арестах беженцев в Париже:

Пройдите мимо префектуры полиции. Несчастные, которых заставили прийти сюда, с трепетом ждут, что кто-нибудь их вызовет. Их группами заталкивают к анонимным государственным служащим, которые одним словом решат их судьбу. Не допускается никаких обсуждений и никаких объяснений: «Такой-то? Принудительное возвращение. Такой-то? Изгнание. У вас есть 48 часов, чтобы уехать».

Более того, из-за усиления пограничного контроля еврейские организации сообщали, что беженцев, у которых не было документов, массово отправляли обратно, даже в Германию. Как с горечью отмечал Страсбургский еврейский комитет, еврейские беженцы теперь стояли перед мучительной дилеммой: «В Германии их ждет концлагерь, во Франции – угроза тюрьмы за нелегальный въезд». И наконец, на Эвианской конференции 6–15 июля 1938 года Франция успешно уклонилась от любых дальнейших обязательств по предоставлению убежища беженцам. Конференция была созвана по настоянию президента Франклина Делано Рузвельта в попытке вверить австрийских беженцев юридической защите Верховного комиссара, чтобы обеспечить им статус, аналогичный тому, который был предусмотрен Временным соглашением о статусе беженцев, прибывающих из Германии, 1936 года. Хотя Франция согласилась провести у себя эту конференцию – решение, принятое во время министерства Блюма в начале года, – администрация Даладье не собиралась уступать американскому давлению. Как заявил Жан Бертуэн, директор Национальной службы безопасности и начальник штаба Сарро, на межминистерском совещании по подготовке к конференции в Эвиане, Франция не может больше принимать австрийскую иммиграцию, «какой бы минимальной она ни была». В страну должны быть допущены только беженцы, уже имеющие визы в другие страны, особенно в США. Все остальные, кого он назвал «отходами всей австрийской или немецкой иммиграции», должны были быть «выдворены без пощады». Франция, по его мнению, была «перенасыщена», и удивительно откровенно признав, что права на убежище больше не существует, он добавил, что «Франция ни при каких обстоятельствах не может согласиться на безоговорочное открытие своих границ для отдельных лиц только на основании их заявления о том, что они являются беженцами». На самой конференции Беренже, который был вновь назначен руководителем французской делегации, почти дословно повторил мнение Бертуэна.

Эти усилия по предотвращению дальнейшего притока беженцев в конечном итоге зависели от стабилизации международной политической ситуации и наличия альтернативных убежищ в случае обострения кризиса беженцев. Но осенью 1938 года международная политическая ситуация резко ухудшилась, и, как показала Эвианская конференция, альтернативных убежищ более не существовало. Поэтому когда сотни тысяч людей были изгнаны из своих домов в результате Судетского кризиса, Хрустальной ночи, Чешского кризиса 1939 года, а также установления антисемитских режимов в фашистской Италии и Восточной Европе, эта жесткая политика должна была подвергнуться испытанию новым давлением на границы Франции.

Первым ответом Франции на обострение кризиса стало ужесточение существующих ограничений. Французским консульствам по всей Центральной Европе снова было приказано выдавать визы только с особой осторожностью. После Судетского кризиса в конце сентября, который завершился подписанием Мюнхенских соглашений и признанием передачи этой части чешской территории под контроль нацистов, французы выдали всего 310 виз, несмотря на то что ожидалось бегство 50 000 человек. Более того, в конечном итоге французы выдали только 100 виз, причем только политическим, а не расовым беженцам, несмотря на гораздо большее число последних. Французская реакция была настолько скупой, что даже британцы жаловались, что «от Франции как союзника Чехословакии можно было бы ожидать более щедрого вклада в решение этой проблемы, чем они, похоже, сделали до сих пор».

Франция не стала смягчать визовую политику и после Хрустальной ночи 9–10 ноября, когда нацисты начали беспрецедентное по жестокости нападение на 350 000 евреев, оставшихся в Германии, в отместку за убийство немецкого дипломата в Париже 7 ноября 17-летним юношей-беженцем Гершелем Гриншпаном. После этого погрома, организованного правительством, евреям, не успевшим скрыться, грозило заключение в концлагерь и даже смерть. Осознав, что события приняли драматический оборот, несколько французских дипломатов обратились к своему правительству с просьбой ослабить жесткую визовую политику и пограничный контроль. Как отметил французский консул в Нюрнберге в отношении немецких евреев:

Все иностранные государства закрывают свои границы и отказывают им в убежище. Если правительства великих демократических держав останутся глухи к призывам этих несчастных и не примут немедленных мер по оказанию им помощи, то, несомненно, единственным прибежищем немецких евреев станет смерть, и в ближайшие дни будет зарегистрирована волна массовых самоубийств.

Однако эти призывы остались без внимания. Жорж Бонне не был склонен отступать от жесткой визовой политики. Действительно, после введения немцами новых паспортных ограничений вишенкой на торте стало размещение на паспортах немецких евреев красного штампа с буквой «J» как гарантии, что они не вернутся (в реальности этот штамп практически лишил евреев возможности выехать в другие страны. Его создали по согласованию со Швейцарией, с которой у Германии было безвизовое соглашение. Теперь у швейцарских властей была возможность отличить еврея и закрыть ему доступ в страну. – Примеч. ред.), французским консульствам в Германии было предписано проявлять бóльшую строгость, чем когда-либо, поскольку немецкие евреи, которым было разрешено въехать на территорию Франции, уже не могли быть высланы.

Французская пограничная полиция, только что получившая новые полномочия в соответствии с законом-декретом от 12 ноября 1938 года, также получила строгое предписание отказывать всем беженцам без документов. Более того, Сарро начал отказывать даже обладателям виз, что не повторялось со времен Саарского плебисцита. Как он объяснил в служебной записке пограничной полиции и префектам, эта мера была необходима «для защиты от угрозы массовой иммиграции нежелательных элементов, которые считают своим долгом обманывать наших консулов относительно продолжительности и истинных причин своего пребывания в нашей стране». В то же время Сарро разослал срочные телеграммы префектам северо-восточных приграничных провинций с указанием запретить въезд немецких еврейских детей, несмотря на недавние заверения Даладье в том, что Франция примет их. Как объяснили представители администрации, если бы началась война, эти дети были бы брошены своими семьями и стали бы подопечными государства. Аналогичным образом правительство отклонило просьбу главного раввина разрешить поселить в Эльзасе 200 пожилых немецких евреев на том основании, что такие люди представляют собой угрозу безопасности.

Наконец, эта жесткая пограничная политика была дополнена новыми репрессиями против беженцев, уже находящихся в стране. В сентябре во время мюнхенской мобилизации в Париже и его окрестностях снова проводились облавы на беженцев, а 12 октября министр внутренних дел приказал выслать всех беженцев без виз и паспортов, которые не заявили о себе на границе, – мера, явно направленная на избавление страны от австрийцев, не выполнивших закон, принятый 2 мая 1938 года. В то же время правительство расширило список департаментов, запрещенных для поселения беженцев. Кроме того, новый декрет от 12 ноября усложнил для иностранцев заключение браков с французскими гражданами, что было направлено на искоренение «светлых браков», а статья 25 этого декрета-закона предписывала создание специальных центров, где иностранцы, считающиеся опасными для национальной безопасности, но не подлежащие высылке, должны были содержаться под усиленным наблюдением. Также были объявлены суровые наказания для тех, кто нарушил еще один декрет от 17 июня 1938 года, который вводил новые ограничения, включая квоты и требование пятилетнего проживания, для иностранцев, желающих заниматься коммерцией – единственной сферой экономической деятельности, все еще открытой для беженцев. И в очередной попытке приструнить беженцев, не имеющих виз для выезда за границу, весной 1939 года министр внутренних дел приказал пассажирским компаниям продавать билеты только лицам с визами на руках, поскольку слишком много беженцев проскальзывали во Францию по транзитным визам или международным транзитным картам (документы, выдаваемые пассажирскими компаниями путешественникам, которые должны были проехать через третьи страны на пути к конечным пунктам назначения).

Какими бы строгими ни были эти меры безопасности, они не могли перекрыть границу; не могли они и заставить беженцев, уже находившихся во Франции, покинуть ее. Во-первых, нацисты были полны решимости изгнать евреев из Австрии и Германии, и они буквально сбрасывали их через границу, к ужасу министра иностранных дел, который неоднократно протестовал против таких действий. Согласно одному из отчетов «Джойнт» за июль 1939 года, немецкая полиция часто направляла беженцев к границе ночью, а затем ждала, пока «сменится охрана или когда с помощью какой-то хитрости охранников заставят покинуть этот участок границы, не поставив на их место никакого караула». Кроме того, задача выдворения беженцев, уже находящихся в стране, оказалась не легче, чем охрана границы. Западноевропейские соседи Франции также не желали принимать новых беженцев, и всякий раз, когда французы перебрасывали беженцев через границу, те просто выгоняли их обратно, что стало называться игрой в международный пинг-понг. Наконец, большинство беженцев пришли в такое отчаяние, что их не останавливала даже перспектива тюремного заключения во Франции. Итогом этой ситуации стало огромное количество нелегалов. К концу 1938 года, по оценкам, 42 000 из почти 60 000 еврейских беженцев из Центральной и Восточной Европы, находившихся во Франции, попали в страну нелегально, а среди недавно прибывших эта доля была еще выше.

Такой наплыв нелегальных иммигрантов сильно напрягал внутренние механизмы, созданные для решения этой проблемы. Автоматические тюремные сроки, предусмотренные декретом от 2 мая, означали, что тысячи беженцев снова отправлялись в тюрьму. Согласно отчету Министерства юстиции, представленному парламенту 25 января 1939 года, к тому моменту около 8405 беженцев были заключены в тюрьму за те или иные нарушения декретных законов, что обошлось налогоплательщикам в 1 770 954 франка. В то же время административный аппарат, занимавшийся вопросами беженцев, был плохо оснащен, чтобы справиться с огромным потоком. Беженцы, пытающиеся урегулировать свой правовой статус или получить продление стандартного двухнедельного вида на жительство, вынуждены были выстаивать многодневные очереди в префектуре полиции в Париже, и, как отметил один из комитетов беженцев, «жизнь сотрудников полиции превратилась в ад, поскольку каждый из них должен ежедневно общаться с несколькими сотнями людей и рассматривать их дела». Судьи тоже были перегружены, иногда они рассматривали до 60 дел в день. Но больше всего перегружало систему то, что беженцы, выйдя из тюрьмы, были вынуждены вернуться к подпольному существованию, поскольку у них не было возможности урегулировать свой правовой статус. Таким образом, они оказывались в ловушке, которую критики указаных законов назвали «адским круговоротом»: рецидивистов «направляли к границе, где их останавливала соседняя страна; [и] потом их снова сажали в тюрьму». По иронии судьбы, приговаривая беженцев к вечной преступной жизни, правительство уменьшало их шансы на выезд, поскольку люди с судимостью теряли право на получение въездной визы в другие страны.

У беженцев, пытавшихся вырваться из этого «адского круговорота», было только два варианта: самоубийство или обращение к разветвленной сети жуликов, изготавливавших фальшивые паспорта и визы, – путь, который в конечном итоге приводил их к более тяжелым преступлениям. Существовали целые мошеннические сети, почти всегда возглавляемые иностранцами, которые часто работали в тандеме с коррумпированными латиноамериканскими консульствами. Они вымогали у отчаявшихся беженцев огромные суммы денег за документы, которые обычно оказывались недействительными.

И наконец, законы-указы провалились потому, что сотрудники правоохранительных органов начали отказываться приводить в исполнение меры, которые они считали жестокими и несправедливыми. Безусловно, в мотивации некоторых чиновников помогать беженцам сыграла свою роль и обычная коррупция. В одном нашумевшем случае на юге Франции был арестован инспектор полиции, который переправлял беженцев из Италии через границу якобы в обмен на огромные взятки и даже сексуальные услуги. Но многие полицейские руководствовались простыми соображениями гуманности. Пограничная полиция, по данным организаций беженцев, часто закрывала глаза на то, что несчастные пробираются через границу. По данным «Джойнт», «даже если полицейские видели некоторых из этих нелегалов, они были настолько тронуты их бедственным положением, что не подчинялись приказам своих начальников отправить этих людей обратно, а вместо этого доставляли их в ближайший еврейский комитет по делам беженцев».

Судьи выражали еще большее недовольство, тем более что им не разрешалось учитывать смягчающие обстоятельства при вынесении приговора беженцам. Согласно отчету Комитета Гуревича (Gourevitch Committee), влиятельного лобби, выступающего в поддержку беженцев, председатель уголовного суда подал в отставку в знак протеста после того, как его заставили приговорить 72-летнего немецкого профессора к тюремному заключению за незначительное нарушение декретного закона. В другом случае, когда суд приговорил известного немецкого адвоката – еврея по национальности – Эриха Фрея к тюремному заключению за невыполнение приказа о высылке, несмотря на то что Фрей сам обратился за визой ни много ни мало в 11 консульств, судьи, как сообщается, прятали глаза от стыда. А в Ницце, где тысячи беженцев из Италии тайно переправлялись через границу, судьи регулярно отказывались отправлять этих людей в тюрьму, пока еврейский комитет по делам беженцев гарантировал им финансовую поддержку.

Кампания по амнистии 1939 года

Хотя правые комментаторы воспринимали растущее число случаев «преступности» беженцев как признак «вторжения» во Францию «международного преступного мира», другие, включая умеренных консерваторов, начинали понимать, что большинство беженцев не были обычными преступниками, но были превращены в таковых законами-указами. И хотя большинство критиков соглашались с тем, что Франция не может постоянно принимать очередной массовый приток беженцев, они, тем не менее, были согласны с Леоном Блюмом, который в своем обращении на ежегодном съезде Международной лиги против антисемитизма (LIGUE Internationale contre I'Antisémitisme, LICA), состоявшемся сразу после Хрустальной ночи, заявил, что «хотя эти несчастные не могут остаться здесь навсегда», французское правительство вместе с еврейской общиной Франции обязаны предоставить им «убежище на одну ночь», пока они не найдут постоянное пристанище в других местах.

Вдохновленная этим моральным протестом, широкая коалиция групп организовала кампанию по реформированию законов и восстановлению более либеральной политики Народного фронта в отношении беженцев. Их требования включали: выполнение статей 10 и 11 декрета от 2 мая, в соответствии с которыми подлинные беженцы могли претендовать на предоставление убежища; восстановление Консультативной комиссии для селекции «желательных» и «нежелательных» иммигрантов; создание транзитных лагерей, в которых беженцы, ожидающие эмиграции в другие страны, могли пройти профессиональную подготовку в области сельского хозяйства и ремесел; амнистию для беженцев, уже находящихся во Франции; положение, позволяющее судьям учитывать смягчающие обстоятельства при вынесении приговора; автоматическое продление вида на жительство и удостоверения личности, а также создание специальных проездных сертификатов, чтобы беженцы могли свободно передвигаться по стране. Возрождение этих инициатив Народного фронта имело смысл не только по гуманитарным, но и по практическим соображениям. Как утверждал консервативный депутат Луи Роллен в широко разрекламированном обращении к правительству, бросать еврейских беженцев в тюрьму было не только негуманно, но и контрпродуктивно, тем более что Комитет помощи беженцам (Comité d'Assistance aux Réfugiés, CAR), главный комитет еврейских беженцев с 1936 года, согласился поддерживать беженцев, готовых отправиться в предлагаемые транзитные лагеря.

Эта кампания начала приносить определенные успехи, особенно после того, как в декабре 1938 года Министерство иностранных дел создало новый комитет для борьбы с кризисом беженцев в Центральной Европе – Центральный комитет по делам беженцев, также известный как Комитет Бонне. Хотя намерение Бонне при создании этого комитета почти наверняка заключалось в том, чтобы отвести международную критику жесткой политики Франции в отношении беженцев, а на самом деле не отступать от намеченного курса, Луиза Вайс, известная журналистка и лидер феминисток, которую он назначил генеральным секретарем, отказалась участвовать в этих играх. В самом деле, незадолго до создания комитета Вайс дала интервью «Юниверс Исраэлит» (L'Univers israélite), главному периодическому изданию еврейской общины, в котором она публично критиковала декреты, и особенно практику отправки беженцев в тюрьму только потому, что они «бежали с паспортами с неполными сведениями и визами из стран, где их существование было сопряжено со смертельной опасностью».

Во многом благодаря влиянию Вайс, которая активизировала сообщество, лоббировавшее вопросы беженцев, и дала ему право голоса в администрации, а также и по некоторым практическим соображениям, включая желание сократить расходы на содержание беженцев в тюрьмах и использовать их либо в качестве новобранцев в армии, либо в качестве технических специалистов в случае войны, правительство начало отступать от самых суровых аспектов декретных законов. Уже в середине декабря администрация согласилась на просьбу Всемирного еврейского союза принять 250 детей-беженцев и пообещала, что примет еще 1000 детей при условии, что они отправятся не в Париж, а в детские дома в провинциях за счет еврейских комитетов по делам беженцев. И хотя Вайс не удалось убедить правительство дать полное разрешение на въезд во Францию пожилым беженцам, она добилась исключительного разрешения на поселение в Люневиле и Нанси пожилых евреев, только что изгнанных из домов престарелых в Пфальце. Вайс также была одним из инициаторов принятия 21 апреля 1939 года другого декретного закона, направленного на привлечение беженцев, обладающих необходимыми техническими или предпринимательскими навыками, путем предоставления им особых условий. Наконец, вместе с еврейскими организациями она лоббировала декрет от 12 апреля, который позволял некоторым категориям беженцев, прежде всего имевшим Нансеновский паспорт и бенефициарам Временного соглашения от 4 июля 1936 года, служить в армии в военное время, а всем иностранцам в возрасте от 18 до 40 лет, прожившим во Франции более двух месяцев, – призываться на службу в мирное время.

В то же время Комитет Бонне вместе с еврейскими комитетами беженцев убедил правительство возродить программы сельскохозяйственного и колониального расселения, начатые во времена Народного фронта. К августу 1939 года было создано пять провинциальных сельскохозяйственных центров, которые предоставили кров и профессиональную переподготовку почти 400 беженцам, чтобы подготовить их к возможной эмиграции за границу. Аналогичным образом был значительно расширен пригородный центр для беженцев в Шелле, недалеко от Парижа; к июлю 1939 года он оказывал профессиональную помощь и проводил переподготовку около 800 беженцев, в основном австрийцев. Правительство также возродило некоторые колониальные инициативы Народного фронта, хотя и в гораздо меньших масштабах. В ноябре 1938 года, сразу после Хрустальной ночи, госсекретарь США Самнер Уэллес взял с Бонне и Даладье обещание «безотлагательно провести исследование возможностей расселения определенного числа еврейских беженцев во французских колониях», а в частном порядке Даладье сообщил Уэллесу, что «Франция готова принять 40 000 еврейских беженцев на Мадагаскаре». Хотя правительство так и не выполнило это обещание полностью, весной 1939 года оно начало отправлять небольшие группы беженцев во Французскую Гвиану, Новую Каледонию и на Мадагаскар.

Вскоре началась полномасштабная кампания по отмене антииммигрантских декретов, принятых в мае и ноябре 1938 года. Еврейские организации теперь пользовались поддержкой влиятельных нерелигиозных групп, таких как Ассоциация друзей Республики (Association des Amis de la République) и Центр связи по вопросам права на жизнь (Centre de Liaison pour le Droit d’Asile). В мае делегация Центра связи, включавшая видного депутата-социалиста Пьера Блоха, а также директора Центра Анри Левина, встретилась с Сарро и представила меморандум с требованием принять новый закон об иностранцах во Франции в связи с новыми декретами, обязывающими иностранцев проходить военную службу. Как писал Блох в Fraternité, иммигрантской газете Всеобщей конфедерации труда (Confédération Générale du Travail, CGT), тысячи иностранцев ждали призыва, но боялись явиться, поскольку не соответствовали декретным законам. 9 мая Ассоциация друзей Республики провела в Париже митинг, на котором потребовала прекратить антииммигрантскую экономическую политику правительства и объявить амнистию для «жертв расизма». «Недопустимо, – заявил Робер Ланж, бывший вице-президент Радикальной социалистической партии, – чтобы те, кто будет призван защищать Францию, сначала находили убежище в ее тюрьмах». На следующий день Ассоциация друзей республики направила делегацию для встречи с Сарро.

Пока эти делегации обращались к правительству, Комитет Бонне был занят разработкой предложения об амнистии. В апреле Комитет совместно с Алексисом Леже, генеральным секретарем Министерства иностранных дел, принял предложение, требующее «срочной реформы» декретных законов, а 15 мая Комитет направил делегацию, в которую вошли Луиза Вайс, Альбер Леви, директор ЦАР, и Исай Шварц, главный раввин Франции, чтобы обратиться к министру юстиции с просьбой отменить декретные законы и объявить амнистию арестованным беженцам, чтобы они могли «восстановить свою жизнь на достойной и стабильной основе… во Франции или в другом месте». Тюремное заключение, говорилось в петиции, не было «ни справедливым, ни гуманным решением», поскольку оно делало невозможной реэмиграцию беженцев, а также их окончательную ассимиляцию. Поэтому пришло время «проявить милосердие и принять те меры, которые спасут жизни тысяч невинных людей и будут соответствовать нашей великодушной национальной традиции». В июне Комитет французской помощи беженцам, административное подразделение Координационной группы, которая служила координационным органом для 30 различных комитетов по делам беженцев, включая Комитет Бонне, поддержал это предложение и призвал правительство распространить положения амнистии, предусмотренные президентским указом от сентября 1936 года, на беженцев из Центральной Европы, прибывших после этой даты.

В конечном итоге эти призывы достигли самых высоких правительственных инстанций. В Палате депутатов консервативные депутаты Луи Роллен и Луи Марин вместе с влиятельной Комиссией по иностранным делам Палаты депутатов убеждали Сарро и Поля Маршандо, министра юстиции, осуществить план амнистии. Дебаты об амнистии разгорелись 8 июня, когда парламентская комиссия по гражданскому и уголовному законодательству внесла в Палату депутатов законопроект об амнистии. Выступая в поддержку этого законопроекта, Шарль Валентин, депутат-консерватор, осудил декретные законы как «жестокие», «беспощадные» и «бесчеловечные» и призвал министра юстиции разрешить судьям учитывать смягчающие обстоятельства при вынесении приговора. Что особенно важно, это предложение предусматривало амнистию для политических и религиозных беженцев, которые не совершили никаких преступлений, кроме нарушения декретных законов.

В конечном итоге администрация отказалась отменить декретные законы, заявив, что они являются незаменимым инструментом в борьбе с криминальным элементом среди иностранного населения. Тем не менее она предприняла шаги по внесению важных поправок в антииммигрантские декретные законы. Так, 24 июня было объявлено, что судьи отныне могут принимать во внимание смягчающие обстоятельства. Что еще более примечательно, администрация была готова рассмотреть просьбу еврейских организаций и Комитета Бонне об амнистии беженцев, уже находящихся во Франции, включая даже тех, кто считался нелегалами. 29 июня министр внутренних дел созвал встречу своего генерального секретаря Бертуэна и руководителя Координационной группы под председательством Робера де Ротшильда. Администрация объявила, что вновь готова предложить амнистию всем беженцам из Центральной Европы, спонсируемым Координационной группой, при условии, что эти беженцы будут отправлены в провинции, где они смогут пройти профессиональную переподготовку в области сельского хозяйства или ремесленного производства, чтобы подготовиться к возможной реэмиграции. Ведь, как отмечал Сарро в письме Ротшильду от 16 июля, те немногие возможности эмиграции, которые существовали, предназначались исключительно для фермеров и ремесленников. И снова предполагалось, что эту схему будут оплачивать еврейские организации. Наконец, Сарро выдвинул последнее условие: еврейские организации должны сделать все, что в их силах, «чтобы больше не просить о приеме новых иностранцев кроме исключительных случаев, когда жизнь заинтересованных лиц находится под вопросом, и зарезервировать возможности для поселения за границей исключительно для беженцев, которые в данный момент пользуются нашим гостеприимством». Несмотря на абсурдность этого требования, учитывая, что еврейские организации не имели возможности предотвратить въезд беженцев в страну, оно, тем не менее, соответствовало предыдущим планам амнистии, которые ограничивали свои положения исключительно беженцами, уже находящимися во Франции.

Еврейские организации, отчаянно нуждавшиеся в отмене наиболее суровых аспектов декретных законов, чтобы вернуться к «созидательной» работе, а не тратить все свое время, энергию и деньги на урегулирование правового статуса беженцев и предотвращение их тюремного заключения, стремились выполнить требования администрации. Были предприняты все усилия, чтобы ускорить программы сельскохозяйственных поселений и профессиональной переподготовки. Еврейские организации даже пытались выполнить просьбу Сарро, чтобы предотвратить дальнейшее обращение беженцев за убежищем во Франции. Как заявил Раймон-Рауль Ламбер, генеральный секретарь Комитета помощи беженцам, на миграционной конференции в Париже, организованной «Джойнт» в конце августа: «В связи с международной ситуацией, с постоянно растущим числом попыток проникнуть в страну тайно и нелегально, мы не можем в настоящее время просить о каком-либо новом въезде во Францию. Еврейские организации добились привилегированного режима для беженцев, уже находящихся во Франции, при условии, что они не будут выступать от имени новых въезжающих». Конечно, отметил он, комитеты по делам беженцев «будут продолжать выполнять свой долг и защищать беженцев так энергично, как только возможно». Но отныне, настаивал Ламбер, Франция должна рассматриваться лишь как «временное убежище», предназначенное исключительно для беженцев, уже находящихся в стране.

К концу лета между комитетами беженцев и администрацией был выработан модус вивенди (лат. «способ существования», предварительные соглашения. – Примеч. ред.). Уже в июне «Джойнт» отмечал заметное улучшение отношений между Комитетом помощи беженцам и властями, комментируя, что в отношении расселения беженцев «вступает в силу более либеральный режим». В то же время еврейские организации отмечали усиление полицейских репрессий против нелегальных беженцев на границе. В конце мая Комитет помощи беженцам сообщил, что «в связи с международной напряженностью наблюдение на французских границах было значительно усилено, и в результате нелегальная иммиграция становится все более трудной, если не невозможной». В июне «Джойнт» аналогичным образом сообщил, что «полиция становится все более суровой, и в последнее время беженцы <…> были [арестованы]». Хотя поначалу это несоответствие вызвало недоумение, в «Джойнт» вскоре поняли, что оно является краеугольным камнем политики администрации. Хотя сторонники беженцев, конечно, предпочли бы сохранить границы открытыми, они все же признали, что предложение Сарро об амнистии было наилучшей сделкой, возможной в сложившихся обстоятельствах.

От «Странной войны» до Виши

Начало войны положило резкий конец этому соглашению. Мало того что пограничный контроль был еще более ужесточен, администрация, вдохновленная опасениями относительно пятой колонны, прибегла к политике массовых интернирований. 4 сентября, всего через день после объявления войны, администрация, еще при премьерстве Даладье, приказала интернировать всех мужчин из Великой Германии в возрасте от 17 до 50 лет, а вскоре этот возрастной ценз был расширен до 65 лет. В результате около 18 000 центральноевропейских жертв Третьего рейха, большинство из которых с энтузиазмом записались на военную службу во Франции после принятия декретных законов в апреле 1939 года, были объявлены враждебными иностранцами и помещены под строгий полицейский надзор в один из примерно 80 лагерей для интернированных, разбросанных по всей стране. Конечно, даже в таких условиях силы, выступавшие за либерализацию, продолжали действовать, и к весне 1940 года большинство интернированных было освобождено для службы – либо в Иностранном легионе, либо в качестве prestataires на гражданской военной службе (в России сейчас это называется альтернативной гражданской службой – это особый вид трудовой деятельности в интересах общества и государства, осуществляемой гражданами взамен военной службы по призыву. – Примеч. ред.). Тем не менее, когда в мае 1940 года нацисты вторглись в Бенилюкс, правительство повторно интернировало этих людей, теперь уже включая женщин в возрасте до 65 лет, а также около 10 000 дополнительных беженцев из Бенилюкса, которые перешли границу, спасаясь от гитлеровских войск.

При режиме Виши жесткая политика в отношении беженцев, уже находившихся в стране, достигла апогея в виде решения Лаваля выдать еврейских беженцев немцам летом 1942 года. Лаваль оправдывал это решение тем, что, поскольку США неоднократно отказывались принять этих беженцев из рук Франции, у него не было другого выбора, кроме как передать их немцам. Однако даже при Виши, по крайней мере до лета 1942 года, силы, выступавшие за более либеральную политику, продолжали действовать, хотя и в условиях ограничений.

Заключение

В заключение следует отметить, что французская политика в отношении беженцев в 1930-е годы не была неуклонным движением в сторону все более жестких мер. Скорее она колебалась между периодами интенсивных репрессий, такими как 1934–1935 и 1938–1939 годы, и периодами либерализации, такими как первые месяцы 1933 года, эпоха Народного фронта и в некоторой степени период после Хрустальной ночи до начала войны.

Эти колебания отчасти объяснялись политическими пристрастиями правящей администрации: консерваторы, в том числе связанные с Радикальной партией, были склонны к репрессиям, а более левые, такие как Народный фронт, стремились проводить более гуманную политику, которая позволила бы остаться во Франции хотя бы части беженцев. Но они также были вызваны тем, что даже самая ограничительная политика в отношении беженцев не могла эффективно перекрыть границы Франции. С каждым усилением давления на границы Франции, вызванным резким всплеском антисемитизма во всей Центральной и Восточной Европе и даже в Италии, десятки тысяч новых перемещенных лиц отправлялись искать убежища везде, где только можно, легально или нелегально, если это было необходимо. Поэтому неудивительно, что за каждой репрессией против нелегальных беженцев во Франции следовала амнистия – молчаливое признание того, что прежняя жесткая политика провалилась, – и каждая амнистия сопровождалась условием не допускать в будущем притока новых беженцев – условием, которое оказалось невыполнимым. В конечном итоге продолжать служить главным убежищем, несмотря на яростное стремление держать их на расстоянии, Франция являлось скорее вопросом необходимости, чем выбора. Франция, особенно во время репрессий 1934–1935 и 1938–1939 годов, была не более либеральна, чем ее соседи – Швейцария, Бельгия, Люксембург и Нидерланды. Однако в силу географических особенностей Франция просто была не способна перекрыть свои границы.

Разумеется, в проблеме нелегальной иммиграции, ставшей к концу 1930-х годов самым неразрешимым аспектом кризиса беженцев, отчасти виновата география, однако значительная часть вины лежит на французских властях. Объявив всех без исключения беженцев нелегалами – что, несомненно, было целью закона-декрета от 2 мая 1938 года, а также жесткой визовой политики, – правительство обеспечило Франции десятки тысяч нелегальных беженцев. Однако в 1930-е годы даже самая жесткая администрация признавала, что у нее нет иного выбора, кроме как предоставлять беженцам своего рода временное убежище – «убежище на одну ночь», – хотя либералы и консерваторы яростно спорили о том, что означает этот термин. Впрочем, режим Виши положил конец этой традиции.

Глава I.4

Уменьшающиеся возможности: поиск убежища в Швейцарии в 1933–1939 годах

Регула Луди

В прошлом исследования швейцарской политики в отношении беженцев были сосредоточены на периоде Второй мировой войны и уделяли меньше внимания предвоенной эпохе. Причины этого были очевидны: Швейцария была одной из немногих стран, оставшихся неоккупированными после того, как в июне 1940 года большая часть Европы перешла под контроль стран Оси. Учитывая ее стратегически выгодное положение, она была «последним шансом» для беженцев, а для многих – единственным безопасным убежищем в пределах досягаемости. Ситуация стала еще более драматичной, когда нацистский режим начал осуществлять свою программу уничтожения, начав с запрета на еврейскую эмиграцию в конце 1941 года, а затем, с начала 1942 года, перейдя к массовым арестам и депортации евреев из Западной Европы в центры уничтожения в оккупированной Польше. Несмотря на это, в ответ на растущее число лиц, пытавшихся попасть в страну из Франции и Италии, летом 1942 года швейцарское правительство закрыло границу для еврейских беженцев. Это решение было опубликовано 13 августа, всего через несколько недель после массовых арестов в Париже во время облавы «Вель д'Ив». На первый взгляд его формулировка лишь подтверждала прежнюю практику отказа евреям в признании их политическими беженцами, но в тот момент, летом 1942 года, швейцарские власти уже не могли лелеять иллюзии, что такое решение не будет иметь смертельных последствий для пострадавших беженцев, о чем свидетельствовали даже их внутренние отчеты. Еще весной того года слухи о зверствах нацистов распространились настолько, что их уже невозможно было игнорировать. Информация поступала из самых разных источников, мало-помалу подтверждая, казалось бы, невероятные подозрения в том, что нацисты систематически убивают евреев. Более того, несмотря на официальные попытки пресечь любые упоминания о нацистском насилии в СМИ, к концу лета 1942 года новости о зверствах стали обычным делом.

В Швейцарии закрытие границ в августе 1942 года вызвало редкое явление: массовый протест против официальной политики предоставления убежища.

Поначалу полиция и пограничники неукоснительно выполняли этот приказ, изгоняя даже тех евреев, которые уже провели некоторое время в безопасности. Такие события вызвали негодование общественности. Возмущенные граждане устраивали стихийные митинги и требовали разрешить арестованным беженцам остаться. В результате закрытие границы сразу же стало символом безразличия официальных властей к судьбе евреев, хотя полностью трагедия тех, кому было отказано в убежище, стала достоянием общественности только после войны. Официальные оправдания еще больше усилили эмоциональный накал события. Через несколько недель после принятия решения ответственный федеральный советник Эдуард фон Штейгер использовал метафору «переполненной спасательной шлюпки», чтобы сказать, что возможности Швейцарии по приему беженцев исчерпаны. С тех пор это выражение стало основой многих дебатов о моральных аспектах политики предоставления убежища в военное время. Однако полное осознание последствий этого прошлого началось только в 1990-х годах, причем с непредсказуемой быстротой, которая привела к наиболее полному расследованию отношений Швейцарии с Третьим рейхом. На основании этих новых исследований официально назначенная комиссия историков пришла к выводу, что швейцарское правительство, отказываясь принимать людей, которым грозила смертельная опасность, помогало нацистскому режиму в достижении его геноцидных целей.

С современной точки зрения закрытие границы в 1942 году можно интерпретировать как разрыв с гуманитарными традициями, но тем не менее оно полностью соответствовало предыдущим усилиям, направленным на то, чтобы сделать Швейцарию непривлекательной для просителей убежища. Оно также соответствовало широко распространенным, хотя и в значительной степени скрывавшимся, антисемитским настроениям среди лиц, принимающих решения, и широких слоев населения. Например, с 1930-х годов власти утверждали, что для предотвращения жестоких антиеврейских эксцессов, наблюдавшихся в соседних Германии и Австрии, необходимо ограничить еврейскую иммиграцию в Швейцарию. Возлагая вину за рост антисемитизма на евреев, эта аргументация вполне совпадала с предположением нацистов, что высылка обедневших евреев в другие страны вызовет там антисемитизм и будет способствовать солидарности с нацистской расовой политикой.

И все же было бы неправильно рассматривать швейцарскую политику в отношении беженцев 1930-х годов как простую прелюдию к более поздним зловещим событиям и их фатальным последствиям. Несмотря на поразительную преемственность в политике, а также лежащее в ее основе логическое обоснование, результат всегда был непредсказуем и являлся следствием чьего-либо выбора, а также определялся воздействием рутины и бюрократических структур. В 1930-е годы произошли различные события, когда лица, принимающие решения, еще не сдержанные в своих действиях условиями военного времени, отказались изменить курс и отдать предпочтение спасению, а не запрету иностранцам на въезд. В следующей главе я рассмотрю некоторые из этих случаев в предвоенную эпоху. Первая часть будет посвящена условиям, в которых оказались беженцы, прибывшие в начале 1930-х годов, и поставит вопрос об официальной реакции на бедственное положение жертв нацизма сразу после прихода Гитлера к власти. Во второй части я расскажу об усилиях Швейцарии по контролю над притоком беженцев весной и летом 1938 года, после аншлюса. В конечном итоге, по мере того как нацистская Германия активизировала свои усилия по изгнанию евреев с территории Третьего рейха, все меры, разработанные швейцарским правительством для сдерживания беженцев, неизбежно терпели неудачу. У изгнанников часто не было другого выхода, поскольку большинство стран, в том числе и Швейцария, повышали требования к въезду и в конце концов закрывали свои границы. В этой ситуации швейцарское правительство вступило в переговоры с немецкими властями, добиваясь от них гарантий воздержания от высылки евреев в Швейцарию. В результате этих переговоров нацистский режим согласился отметить паспорта немецких евреев печально известным штампом «J», что позволило швейцарцам ввести визовый режим исключительно для евреев и этим решением перенести контроль с границы на столы централизованных бюрократических органов. Этим событиям будет посвящена третья и последняя часть данной статьи.

К концу 1938 года, по оценкам, на территории Швейцарии находилось от 10 000 до 12 000 беженцев. За весь довоенный период не существует достоверных данных о количестве беженцев, пересекших границу Швейцарии, получивших разрешение остаться или высланных, поскольку до Второй мировой войны сбор статистической информации не велся. Централизованная регистрация появилась только после 1939 года. Кроме того, в период с 1933 по 1945 год власти несколько раз меняли категорию беженцев, что усугубило методологические проблемы. Наконец, многие документы, которые позволили бы восстановить данные на местном и кантональном уровнях, были утеряны или уничтожены ответственными ведомствами. Цифры, приведенные в этой главе, взяты в основном из официальных оценок или из реконструкций исследователей.

1933-й. Не место для пребывания: швейцарские условия для депортации после прихода нацистов к власти

В 1933 году Швейцария, а точнее ее германоязычная часть, казалась очевидным местом назначения для немецких эмигрантов, учитывая многочисленные культурные сходства, а также преференции, которыми пользовались немецкие граждане благодаря соглашению о торговле и проживании между двумя странами. В первый год нацистского правления в Швейцарию въехало около 10 000 беженцев из Германии. Только через железнодорожный вокзал Базеля в период с марта по май прошел 7631 еврейский беженец. Для большинства из них Швейцария в тот момент не была предпочтительным местом жительства, и лишь немногие задерживались здесь на длительный срок. К концу 1933 года на территории Швейцарии оставалось не более 2500 беженцев; остальные либо уехали в другой пункт назначения, либо вернулись в Германию, надеясь, что правление Гитлера будет недолгим, или ожидая, что ситуация улучшится, как только нацисты укрепят свою власть. По имеющимся данным, 90 % евреев, искавших убежища от насилия и отсутствия безопасности, сопровождавших бойкот нацистов 1 апреля 1933 года, вернулись в свои дома в Германии через несколько дней или недель, а остальные 10 % отправились дальше, в основном во Францию.

Поначалу эти эмигранты не сталкивались с серьезными препятствиями при пересечении границы, если у них были немецкие документы и достаточно денег, чтобы оплатить проживание. Немцам действительно были рады, до тех пор, пока они притворялись гостями и облегчали существование бедствующей туристической индустрии Швейцарии. В межвоенный период швейцарское правительство постепенно отменило иммиграционные ограничения, существовавшие со времен Первой мировой войны, и возобновило двусторонние соглашения с соседними странами. Однако такое гостеприимство быстро улетучивалось, когда гости выражали желание остаться и заявляли, что не хотят и не могут вернуться в свою страну. В кругу изгнанных немцев Швейцария, таким образом, имела негативный имидж. Осенью 1933 года один богатый немецкий издатель сделал вывод: «Иногда кажется, что Швейцария, страна, которую хвалят за гостеприимство, создает больше трудностей даже в отношении краткосрочного вида на жительство, чем любое другое европейское государство». Руководство для эмигрантов, вышедшее в 1935 году, предупреждало, что в Швейцарии «запрет на трудоустройство иностранцев соблюдается очень строго».

Несмотря на приверженность свободной торговле и (относительно) свободному перемещению людей, в ответ на политические и экономические проблемы 1930-х годов швейцарские власти возвели препятствия для иммиграции. Растущая безработица способствовала развитию экономического протекционизма и усилила призывы к ужесточению пограничного контроля. Таким образом, бедным и ищущим работу иностранцам становилось все труднее въехать в страну на законных основаниях. В то же время власти усилили меры против широкого круга так называемых нежелательных иностранцев. К ним относились традиционно нежелательные группы, такие как бродячие рабочие и нищие, цыгане и синти, жители Восточной Европы еврейского и нееврейского происхождения. Однако все чаще к ним присоединялась новая категория «нежелательных лиц»: разнообразная и быстро множащаяся группа лиц без гражданства, несчастные жертвы гражданских войн и политически мотивированных актов экспатриации. В некоторых странах к апатридам относились просто терпимо, но в целом они не имели возможности урегулировать свой статус проживания, где бы ни пытались остаться. Не имея правительства, которое могло бы их защитить, они были лишены самых основных прав. По мере ухудшения экономической ситуации большинство стран стремилось избавиться от этих групп иностранцев. Для полиции стало обычной практикой высылать их тайно, часто ночью и в нарушение международного права. Для лиц без гражданства такая практика превращалась в скитания из одной страны в другую, прерываемую лишь на время пребывания в заключении, прежде чем их снова депортируют. Не совершив ни одного правонарушения, кроме отсутствия гражданства, они по собственной вине становились «преступниками», и сотрудники правоохранительных органов обращались с ними соответственно.

После первой волны эмиграции из Германии в 1933 году нацистский режим начал лишать беженцев гражданства или отказывать им в продлении паспортов. Сам факт того, что они уже не могли вернуться на родину, делал их подозрительными в глазах швейцарских иммиграционных чиновников. Таким образом, жалобы лиц без гражданства вскоре стали уделом многих беженцев из Третьего рейха. Подобная практика способствовала стиранию различий между беженцами и разными категориями нежелательных иностранцев, что отразилось в источниках в виде использования все более уничижительных формулировок при обращении к этим группам: в середине 1930-х годов пограничники и кантональные полицейские отчеты без разбора обозначали нелегальных иммигрантов и беженцев эпитетами «нежелательные элементы», «разбойники» и «подозрительные личности».

Растущая враждебность к иностранцам появилась еще в начале 1900-х годов. В то время ксенофобские высказывания стали символом дискомфорта элиты по поводу модернизации, что указывало на более глубокое культурное недомогание и легко трансформировалось в широко распространенную одержимость национальной идентичностью. Вновь образованное понятие Überfremdung (буквально его можно перевести как «сверхиностранизация». – Примеч. ред.), означающее засилье иностранцами, стало катализатором изменения отношения к иммигрантам незадолго до Первой мировой войны. Эти рассуждения проложили путь к комплексной миграционной политике Швейцарии, чему способствовали чрезвычайные нормы в законодательстве и концентрация власти во время Первой мировой войны. Социальные волнения в послевоенный период дали правящему классу дополнительное оправдание для сохранения чрезвычайных полномочий вплоть до 1920-х годов. На протяжении всего межвоенного периода швейцарскую элиту преследовал кошмар большевистского захвата, организованного из-за рубежа. При этом она в упор не видела политическую опасность, надвигающуюся справа. Эти обстоятельства способствовали созданию нового мощного бюрократического института – Федеральной полиции по делам иностранцев. В последующие годы это новое ведомство нашло широкие возможности для расширения своей компетенции, умело играя на страхах людей перед экономической конкуренцией и проникновением в швейцарскую культуру иностранных обычаев и привычек.

На протяжении более чем трех десятилетий Федеральная полиция по делам иностранцев была тесно связана со своим начальником Генрихом Ротмундом, который начал карьеру в 1917 году как молодой энергичный человек, движимый верой в особую миссию: спасение Швейцарии от иностранного «перенаселения». Ротмунд стал архитектором межвоенной миграционной политики и оказывал значительное влияние на принятие решений правительством на протяжении всей нацистской эпохи. Известный ксенофобскими настроениями и внушавший страх своим деспотичным поведением, он часто выступал в роли номинального руководителя, а иногда и козла отпущения. Однако в действительности Ротмунд мог рассчитывать на высокомотивированную бюрократию и поддержку начальства, которое полностью разделяло его взгляды. Например, они утверждали, что беженцы – это не люди, нуждающиеся в особой защите, а просто «нежелательные» иностранцы, присутствие которых несет культурные, социальные и политические риски для Швейцарии.

Таким образом, федеральные власти с тревогой отреагировали на массовое бегство из Германии. В начале 1933 года они объявили, что Швейцария будет разрешать беженцам только временное проживание, давая им время подготовиться к трансмиграции и переселению в другую страну назначения. Федеральный декрет от 31 марта 1933 года определил новые правила обращения с различными категориями беженцев из Германии. Федеральное правительство приняло двойную стратегию, основанную на различии между «политическими беженцами», которые имели право на убежище, и «эмигрантами» – новой категорией, созданной для охвата всех тех, кто больше не мог считаться обычными гражданами Германии, но в то же время не имел права на политическое убежище в соответствии с преобладающей интерпретацией правил. Два отдельных ведомства применяли различные бюрократические механизмы для работы с этими двумя группами. С одной стороны, право предоставлять убежище политическим беженцам принадлежало Федеральной прокуратуре. Это было то же самое ведомство, которое также осуществляло наблюдение за политически подозрительными лицами, как гражданами Швейцарии, так и иностранцами, и отдавало распоряжения о высылке иностранцев, представлявших угрозу безопасности. В 1930-е годы это были в основном коммунисты и другие левые, обвиненные в подрывной деятельности. Как юридический термин, «политический беженец» был создан по образцу либерального опыта XIX века. Соответственно, идеальный тип, лежащий в основе его определения, – это человек, которому угрожает преследование и уголовное наказание в его родном государстве из-за его или ее политической деятельности. Термин также подразумевал, что просители убежища должны одобрять политический порядок и доминирующую систему ценностей Швейцарии. В XIX веке такое соответствие было почти само собой разумеющимся, поскольку большинство беженцев спасались от автократии и монархизма и с энтузиазмом приняли либеральную демократию Швейцарии. Но к 1930-м годам это уже было не так, поскольку к тому времени политическими беженцами становились в основном люди, подвергавшиеся преследованиям за свои левые убеждения. Многие из них, оказавшись в безопасности, возобновили антифашистскую борьбу, присоединились к подпольным организациям и участвовали в нелегальной деятельности, например переправляли подпольную литературу и беженцев через границу в нацистскую Германию и обратно. На протяжении 1930-х годов немецкие дипломаты жаловались, что швейцарцы потворствуют и поддерживают деятельность, враждебную новому режиму. Опасаясь дипломатических осложнений, швейцарское правительство запретило беженцам любую политическую деятельность и в целом не приветствовало присутствие антифашистов в изгнании. В итоге лишь в период с 1933 по 1945 год очень немногие беженцы получили право на политическое убежище – не более 650 человек. Однако неизвестное число коммунистов и социалистов никогда не пытались легализоваться и жили в подполье благодаря поддержке швейцарских товарищей и сетей солидарности.

Согласно указу от 31 марта 1933 года, беженцы, спасающиеся от расовых преследований, лишались права на политическое убежище. Это положение не менялось до июля 1944 года, когда федеральное правительство признало, что все евреи находятся в смертельной опасности. Однако и до этой даты дискриминационная категоризация еврейских беженцев периодически вызывала внутренние разногласия. Различные правительственные ведомства считали такое отношение к евреям по сравнению с политическими беженцами неоправданным перед лицом немецких реалий. Тем не менее в конечном итоге узкое определение политического беженца всегда брало верх. Как следствие, евреи рассматривались как «эмигранты» или транзитные беженцы и имели право только на получение так называемого разрешения на терпимость – документа, действительного максимум шесть месяцев и продлеваемого только при особых обстоятельствах. Эмигранты подвергались такому же обращению, как и любые другие иностранцы, возвращение которых не гарантировалось, а их прошения о предоставлении убежища должны были утверждаться Федеральной полицией по делам иностранцев – ведомством, основной целью которого было предотвращение «наводнения Швейцарии иностранцами» и процедуры которого не были выстроены таким образом, чтобы признать особую уязвимость евреев или других беженцев, которые не могли представить доказательства политических преследований в нацистской Германии. Не были готовы чиновники и к работе с категорией иностранцев, нуждающихся в особой защите. Антисемитские настроения, присущие Швейцарии с самого начала ее существования, когда она была озабочена проблемой иностранного проникновения, еще больше уменьшали шансы еврейских беженцев найти понимание их сложного положения. В отличие от нацистского расизма, швейцарский антисемитизм не имел биологических оснований, а опирался на укоренившиеся религиозные и культурные предрассудки. Местные антисемиты отрицали, что евреи, особенно восточноевропейского происхождения, обладают способностью и желанием ассимилироваться в швейцарском обществе. В межвоенный период еврейские иммигранты были главной мишенью различных политических усилий, направленных на то, чтобы держать иностранцев на расстоянии. В то же время они были объектами политики, которая боролась с внутренним антисемитизмом, применяя антиеврейские меры. Ее парадоксальное обоснование проистекало из убеждения Ротмунда, что «иудаизация» Швейцарии (по его мнению, чрезмерное еврейское присутствие и влияние) вызовет антисемитизм среди самих швейцарцев. Однако в эти годы численность еврейского населения никогда не превышала 0,5 % от общего числа жителей Швейцарии.

Прибытие первой волны беженцев из Германии также совпало с введением в действие в 1934 году федерального закона Швейцарии об иностранцах (Bundesgesetz über Aufenthalt und Niederlassung der Ausländer, Закон о пребывании и поселении иностранцев). Этот закон, принятый тремя годами ранее и известный под аббревиатурой ANAG, узаконил концентрацию организационных компетенций, которые до этого момента не имели надлежащей правовой основы. В то же время он устранил лазейки, позволявшие ранее делать многочисленные кантональные исключения в вопросах иммиграции, и в целом ужесточил контроль федеральных властей над иностранцами, в том числе беженцами и эмигрантами. Положения ANAG касались всех вопросов, связанных с временным или постоянным проживанием иностранцев, включая разрешение на работу и предпринимательскую деятельность. Что касается беженцев, то закон укрепил краеугольные камни швейцарской политики предоставления убежища, особенно принцип, согласно которому людей принимают только на том основании, что они находятся в стране транзитом. Поэтому главная цель властей – не дать просителям убежища осесть и погрузиться в швейцарское общество. Федеральное законодательство, например, запрещало эмигрантам и беженцам приобретать недвижимость. Оно также запрещало им открывать собственные предприятия или устраиваться на работу. Власти допускали исключения только на очень жестких условиях и после консультаций с профессиональными организациями. Организации, мнением которых обычно никто не интересовался, вдруг стали претендовать на значительное влияние на принятие официальных решений, как это видно на примере Швейцарской ассоциации писателей. Изгнанные журналисты и авторы после запрета в нацистской Германии часто стремились опубликовать свои тексты в швейцарских журналах и газетах. Для этого им требовалось предварительное разрешение, которое зависело от мнения профессиональной ассоциации. Стремясь защитить интересы отечественных авторов, Швейцарская ассоциация писателей придерживалась ограничительных рекомендаций и не раз осуждала беженцев, которые пытались обойти запрет, используя псевдонимы.

Беженцы в большей степени, чем другие иностранцы, подвергались жесткому давлению в плане соответствия. Работа без разрешения, участие в политической деятельности или помощь другим беженцам в незаконном пересечении границы могли привести к аннулированию вида на жительство. В довоенное время высылки были частым явлением, и основания, на которых они осуществлялись, часто были пустяковыми. Протекционизм на рынке труда также приводил к тому, что беженцы попадали в зависимость от агентств помощи. Федеральное правительство отказывало в финансовой помощи на содержание беженцев, если она расходовалась не на их трансмиграцию, а иностранцы, обращавшиеся за государственной помощью, рисковали быть высланными. Чтобы избавить просителей убежища от подобных мер, агентства помощи брали на себя финансовую ответственность за поддержку беженцев. Уже в 1933 году власти возложили эту обязанность на крошечную еврейскую общину Швейцарии, а затем и на другие ассоциации. Вскоре расходы превысили возможности большинства агентств помощи. В ответ на хронический финансовый кризис федеральные власти ввели в 1941 году «налог солидарности» – весьма проблематичный налог на имущество состоятельных беженцев в пользу организаций беженцев.

Евреи Швейцарии оказались в особенно трудном положении: на их плечи легло тяжелое финансовое и моральное бремя. Будучи крошечным меньшинством, стремящимся к респектабельности, они не могли противостоять официальным требованиям, но по мере того как число прибывающих в Швейцарию обнищавших беженцев росло, а возможности перевода активов из нацистской Германии стремительно сокращались, лидеры общины оказались перед серьезной дилеммой: либеральная и открытая политика предоставления убежища для спасения немецких евреев рано или поздно приводила к финансовому краху, а объявление о ее несостоятельности неизбежно давало властям повод отправить еврейских беженцев обратно в нацистскую Германию. Перед лицом непримиримости официальных властей оставалось только одно решение – задействовать гораздо более крупные фонды международных организаций по оказанию помощи. С 1939 года американский «Джойнт» предложил еврейской общине Швейцарии свою помощь, и в последующие годы она предоставляла 50 и более процентов средств, необходимых для поддержки еврейских беженцев в Швейцарии. Однако шаг за шагом еврейская община Швейцарии, как и другие организации по оказанию помощи, была вынуждена вступать в непростые отношения с властями, которые предполагали соблюдение ограничительных принципов федеральной политики предоставления убежища. Напрасно они надеялись, что такое согласие в конечном итоге приведет к большей благосклонности официальных властей к их делу.

1938-й – «Роковой переломный момент»

Достигнув своего первого пика в 1933 году, массовое бегство из Германии в Швейцарию неуклонно снижалось, но весной 1938 года ситуация вновь резко изменилась. В считаные дни число беженцев на территории Швейцарии увеличилось почти вдвое – с 5000 до 8000–9000 человек. Причиной стал аншлюс Австрии Германией в марте 1938 года, за которым последовал ряд роковых событий для еврейских жертв нацистских преследований – их систематическое выдворение из Австрии, а затем и с других территорий Третьего рейха, закрытие границ большинством потенциальных стран убежища в ответ на эти события и в конечном счете резкая радикализация нацистского насилия, жестокости и произвола во время и после погрома Хрустальной ночи в ноябре 1938 года.

Для австрийских евреев правовая безопасность рухнула в одночасье в марте 1938 года. Уличное насилие и публичное унижение на глазах у равнодушной и аплодирующей австрийской публики стали лишь неприятным предзнаменованием грядущих бед. Сразу же десятки тысяч людей бежали из страны, зачастую оставляя после себя все, что из их бизнеса, ценностей и личных вещей еще не было разграблено австрийскими и немецкими нацистами в ходе «дикой ариизации». Вскоре нацистское руководство приняло закон о конфискации еврейской собственности, не в последнюю очередь для того, чтобы предотвратить частное обогащение посторонних лиц и защитить долю государства в награбленном. В августе 1938 года в Вене начало работу Центральное управление по делам еврейской эмиграции (Zentralstelle für jüdische Auswanderung) Адольфа Эйхмана. Оно создало механизм для систематического и организованного ограбления и высылки австрийских евреев и даже заручилось согласием международных еврейских организаций взять на себя расходы по эмиграции бедняков. Лишенным всего имущества, но имеющим действительный паспорт, выездную визу, билеты на поезд до границы и смехотворную сумму в 10 RM, которую им разрешалось вывезти из страны, евреям было велено навсегда покинуть Третий рейх.

Таким образом, бегство из Австрии нельзя сравнивать с бегством из Германии в первые дни нацистского правления, когда евреи еще могли подготовить эмиграцию, выбрать страны назначения и перевезти хотя бы часть своего имущества. К 1938 году возможности для тех, кто должен был в спешке покинуть Третий рейх, радикально сократились. Большинство стран больше не желали принимать обнищавших беженцев, которые наводнили бы их рынки труда и стали бы бременем для систем социального обеспечения. Эвианская конференция, организованная летом 1938 года, подтвердила эту безнадежную ситуацию: все правительства высказались против приема евреев из Третьего рейха. Более того, ее общий настрой дал многим странам предлог для дальнейшего ужесточения законодательства.

Только с 13 марта по 1 апреля 1938 года, согласно официальной статистике, которая, вероятно, была завышена, в Швейцарию прибыло от 3000 до 4000 человек из Австрии. Отсутствие реальных альтернативных мест назначения вывело Швейцарию на первый план не только как транзитную страну, но и, что еще важнее, как страну убежища. Однако, как и большинство других стран, швейцарское правительство быстро отреагировало на новую волну беженцев еще более жесткими мерами. В качестве первого шага оно потребовало с 1 апреля 1938 года ставить въездную визу во все австрийские паспорта и рекомендовало швейцарским консульствам «в принципе» отклонять все заявления беженцев, желающих поселиться в Швейцарии. Кроме того, в случае сомнений в намерениях заявителя консульские работники в Австрии должны были направлять запросы на получение визы в Федеральную полицию по делам иностранцев с указанием вероисповедания заявителя. Дипломаты интерпретировали эти инструкции по-своему: как правило, они требовали от заявителей в качестве доказательства их намерения эмигрировать проездные билеты и въездные визы в другие страны. Для некоторых дипломатов этого было недостаточно: швейцарское консульство в Вене, по информации швейцарского еврейского журнала, перед выдачей визы также требовало доказательства «арийского» происхождения. Напротив, ряд консульских работников в Северной Италии принимали еврейских беженцев вопреки федеральным инструкциям. Таким образом, 2800 человек, которым теоретически была запрещена иммиграция, въехали в Швейцарию на законных основаниях. Когда дипломатам предъявили обвинения в несоблюдении правил, они рассказали о душераздирающих сценах в своих офисах и признали, что часто были просто ошеломлены бедственным положением беженцев. Один из них также сослался на чувство морального долга перед эмигрантами, которые не смогли бы найти убежище в другом месте. Аналогичным образом Эрнест Продолье, консульский работник в Брегенце (Австрия), расположенном недалеко от швейцарской границы, помог нескольким тысячам беженцев (в основном еврейских) легально въехать в Швейцарию. Многие из них уже получили отказ в венском консульстве или были высланы из страны, когда пересекали границу без разрешения. Г-н Продолье открыто выразил сочувствие жертвам нацистских преследований, когда в Швейцарии ему предъявили обвинения в пренебрежении официальными инструкциями и чрезмерном интересе к «еврейскому вопросу». Он признался, что считает оказание помощи людям, попавшим в беду, своей первейшей обязанностью. Неповиновение, проявленное этими людьми, нельзя объяснить только стрессовыми обстоятельствами, когда десятки, а то и сотни отчаявшихся людей осаждали их офисы и просили о помощи, но необходимо учитывать их собственное мнение о том, что, отказываясь строго соблюдать и выполнять федеральные предписания, они действовали в защиту репутации Швейцарии как гуманитарной страны.

В то время как большинство стран повышали требования к просителям убежища из числа евреев, методы, применяемые нацистским режимом, становились все более жестокими. Половина беженцев, прибывших в Цюрих летом 1938 года, сообщили, что агенты гестапо буквально вытолкали их через границу. Высылка часто сопровождалась угрозой заключения в концлагерь для тех, кто осмеливался вернуться. Это было тревожной новостью для швейцарского правительства. Подобная практика выходила за привычные рамки изгнания нежелательных иностранцев в соседние государства, не считая того, что эти изгнанники были не иностранцами с неурегулированным статусом проживания, а обычными гражданами государства-выдворителя. В Швейцарии это вызвало протесты. Начальник полиции Цюриха, например, потребовал, чтобы беженцев без пощады отправляли обратно на немецкую территорию, тем самым показывая гестапо, что Швейцария не потерпит такого поведения. Некоторые местные власти вообще отказывались принимать беженцев, утверждая, что их отказ станет «самым суровым наказанием» для немецких властей.

В приграничных районах Санкт-Галлена и Базеля массовое бегство из Австрии еще больше усугубило положение еврейских организаций. Только в Базель в первые недели августа ежедневно прибывало из Третьего рейха от 30 до 50 евреев, большинство из которых не имели никаких средств к существованию и не могли оплачивать питание и проживание или продолжить путешествие. Базель был известен своей либеральной политикой еще в предвоенное время и отказался отправлять беженцев обратно в Германию, как этого требовали федеральные власти. Вместо этого полиция Базеля терпеливо относилась к членам еврейской организации помощи, помогавшим беженцам пересечь границу с Францией. Хотя эта практика не была официально одобрена, она основывалась на прежних договоренностях с французским супрефектом в Мюлузе, который ежедневно принимал до шести беженцев и вместо наказания за нелегальный въезд амнистировал их. Это стало невозможным после того, как 18 августа 1938 года Франция закрыла свои границы. Таким образом, присутствие в Базеле растущего числа беженцев вскоре превысило возможности еврейской общины по их размещению в частных домах. Руководители общины были вынуждены обратиться за помощью к местным властям. В результате в городе было организовано массовое размещение беженцев в лагерях, которые управлялись и финансировались организациями по оказанию помощи, но формально находились под контролем местных полицейских властей. Аналогичное решение было найдено в Санкт-Галлене. Взяв на себя расходы еврейской общины, власти кантона открыли лагерь для беженцев на пустующей фабрике в Дипольдсау, в котором могли разместиться до 300 человек. Эти места массового размещения с жестким дисциплинарным режимом стали «первыми ласточками» лагерной системы, которая стала пристанищем для большинства беженцев после 1940 года.

Растущая зависимость от официального согласия делала еврейскую общину уязвимой для политического давления, и Генрих Ротмунд без колебаний воспользовался этой ситуацией. На встрече в августе 1938 года он заявил лидерам общины, что количество беженцев, которые будут приняты в будущем, полностью зависит от способности и желания частных агентств по оказанию помощи поддержать их. В ответ на такое давление еврейская община была вынуждена организовать в 1938 году три акции по сбору средств. Через несколько дней после этой встречи, 19 августа 1938 года, федеральное правительство все же закрыло границу и ввело войска, чтобы отразить «нашествие беженцев». Солдаты и пограничники безжалостно отправляли обратно перехваченных беженцев и часто передавали их немецкой полиции, прекрасно понимая, какие последствия это будет иметь для несчастных. Различные отчеты свидетельствуют о постепенной дегуманизации. Пограничники, как говорят, вели себя с беженцами как со скотом и били их прикладами винтовок, чтобы не дать пересечь границу. То, что когда-то начиналось со слов «нежелательные элементы», стало делом. Впрочем, другие пограничники, полицейские и военные, ежедневно сталкивающиеся с бедой беженцев, выражали возмущение по поводу все более жестоких методов, применяемых по обе стороны границы. Они сомневались в том, что закрытие границы вообще возможно, поскольку беженцы пытались попасть в страну любой ценой, в условиях смертельной опасности и зачастую после того, как их отправляли обратно до пяти раз. В качестве причины, подчеркивающей их сомнения, они также приводили то, что отчаявшиеся беженцы рассказывали им на допросах: евреи из Вены, было сказано в одном из отчетов, «говорят, что у них есть только три варианта: покинуть Германию, концентрационные лагеря или самоубийство».

Одним из таких несогласных был Пауль Грюнингер, капитан полиции Санкт-Галлена, который уже давно выступал против жесткой позиции федеральных властей. Вместе с несколькими своими людьми, зарабатывавшими контрабандой, он активно помогал беженцам пересечь границу после ее закрытия в августе 1938 года. Грюнингер закрывал глаза на незаконную деятельность и фабриковал отчеты, чтобы беженцы не были высланы. По оценкам, он спас до тысячи или даже больше еврейских беженцев из Австрии. Однако к концу 1938 года, когда слухи и обвинения против него стали множиться, начальство отказалось от его защиты, что стоило Грюнингеру работы, карьеры и репутации.

Для ответственных лиц эти события – как жестокие действия, так и препятствование федеральным инструкциям в пользу беженцев – поставили вопрос о политических и человеческих издержках принятой политики. Как далеко могли зайти власти в борьбе с «нашествием беженцев» на границе, не спровоцировав при этом эксцессы насилия или открытого неповиновения? Разве не было бессмысленным продолжать высылать беженцев обратно, в то время как нацистский режим продолжал систематически изгонять евреев? И может ли Швейцария рисковать международной репутацией, если она продолжит отправлять беженцев в Германию, где им грозит концлагерь? Дилемма федеральных властей усугублялась слухами о том, что нацистская Германия вскоре заменит австрийские паспорта на немецкие и тем самым сорвет все усилия швейцарцев по предотвращению иммиграции из Австрии. Что произойдет, если «нежелательные лица» из Австрии получат возможность свободно перемещаться между Германией и Швейцарией? В этот момент федеральное правительство задумалось о единственном варианте сдерживания притока еврейских беженцев: вступить в переговоры с Германией и убедить нацистский режим прекратить высылку евреев в Швейцарию.

Как распознать еврейских эмигрантов? Штамп «J»: теперь не контроль границы, а запрет на въезд

Летом и осенью 1938 года, несмотря на радикализацию нацистских преследований в аннексированной Австрии и на остальной территории рейха и все более драматичные сцены на границе и в консульствах, федеральные власти оставались непреклонными. Они не проявляли никаких признаков отхода от своих неизменных приоритетов: предотвращения еврейской иммиграции и борьбы с «перенаселением за счет иностранцев». Однако сложившиеся обстоятельства подтолкнули их к пересмотру стратегии. Шансы беженцев на трансмиграцию стремительно сокращались, поэтому властям уже не казалось целесообразным вообще разрешать им въезжать в страну. Вместо этого акцент был перенесен на контроль над притоком изгнанников из Третьего рейха. Но даже при наличии более строгих правил, большего количества людей и решимости оставались концептуальные вопросы.

Как можно было бы выявить «нежелательных иностранцев», то есть тех, кто просил убежища, после того как австрийцы получили немецкие паспорта? Циркуляр от 7 сентября 1938 года решал эту проблему и предписывал пограничникам отказывать во въезде «эмигрантам» из Германии, несмотря на то что поездки между двумя странами по-прежнему были неограниченными. Оставался вопрос, как распознать «эмигранта» среди владельцев немецких паспортов. Инструкция лишь советовала офицерам выделять тех, кто «с уверенностью или большой вероятностью является евреем», поскольку «почти все эмигранты – евреи». Помимо того что это тавтологическое объяснение предлагало пограничникам прибегать к культурным стереотипам и неявным предположениям о евреях, оно, вероятно, не слишком помогало в повседневном выполнении обязанностей на границе. Тем не менее оно требовало, чтобы в паспортах эмигрантов, которым было отказано, ставился штамп «Повернуть назад». В будущем это исключило бы сомнения пограничников и дало хотя бы косвенное доказательство личности владельца паспорта.

В Берне на протяжении весны и лета 1938 года различные ведомства решали проблему того, как идентифицировать еврейских беженцев на границе и отличить их от других немецких путешественников. Не желая нарушать «нормальные отношения» с Третьим рейхом, швейцарские дипломаты искали практическое решение. В мае 1938 года Ротмунд во внутренней записке первым предложил ввести визовое требование только для евреев. Хотя его предложение нашло одобрение у коллег из других правительственных учреждений, оно не нашло отклика у немецких властей. Очевидно, что такое положение прямо противоречило цели нацистов – выдворить евреев за пределы Третьего рейха. Кроме того, для его реализации потребовались бы механизмы идентификации евреев, которых еще не существовало.

К концу июля 1938 года опасения швейцарцев материализовались: немецкое правительство официально объявило о замене австрийских паспортов на германские. Некоторое время спустя, в августе, в письме Ганса Фролихера, швейцарского посла в Берлине, появилась идея отмечать паспорта «неарийских» граждан Германии. Однако из документов неясно, кто первым выдвинул это предложение – немецкие или швейцарские переговорщики. Они лишь свидетельствуют об упорном нежелании нацистского режима соглашаться на любое решение, уменьшающее шансы евреев на эмиграцию. В конце концов в августе 1938 года швейцарцы пригрозили вновь ввести общее визовое требование. Как подчеркнул Ротмунд, такой шаг потребовал бы от немецких заявителей «предъявлять доказательства того, что они арийцы», что подразумевало дополнительную административную работу для швейцарских консульств. Кроме того, требование о выдаче общей визы, вероятно, не нашло бы одобрения федерального правительства из-за непредсказуемых экономических последствий и потенциального ущерба для туристической отрасли. Однако в качестве блефа, призванного ускорить переговоры, оно оказалось успешным. В начале сентября швейцарцы почувствовали прорыв: немцы отказались от своих возражений и согласились ставить отметки в паспортах граждан еврейской национальности, но при этом они настаивали на взаимности. Это означало, что швейцарское правительство должно потворствовать дискриминации собственных еврейских граждан. Ротмунд возражал против такого компромисса, хотя именно он первым предложил дискриминацию.

Он предупредил, что подобный шаг не только оттолкнет швейцарских евреев, но и подвергнет Швейцарию на международном уровне обвинениям в причастности к нацистскому антисемитизму. Как следствие, он повторил требование о введении общего визового режима. В итоге ни одно из этих соображений не вошло в окончательное соглашение.

В германо-швейцарском протоколе от 29 сентября 1938 года содержалось обещание Германии пометить паспорта своих граждан, принадлежащих к «еврейской расе», которая должна была быть определена в соответствии с Нюрнбергскими законами отличительным знаком, и тем самым не допустить их владельцев в Швейцарию. По соглашению сторон, этот знак должен был представлять собой хорошо видимый и нестираемый штамп «J». Документ также включал положения, которые вводили дискриминацию швейцарских евреев. Ротмунд, принимавший непосредственное участие в последних раундах переговоров, не одобрил соглашение. Федеральный совет не прислушался к его оговоркам и принял Протокол на заседании 4 октября 1938 года. Одновременно он ввел требование о выдаче виз «неарийским немцам». Таким образом, нацистская расовая терминология и «немецкое расовое законодательство проникли в швейцарское административное право». Федеральным властям пришлось столкнуться с международными и внутренними протестами, последовавшими за публикацией требования о выдаче виз. Однако это решение было единственной частью всей истории, ставшей достоянием общественности в 1938 году, в отличие от активной роли Швейцарии в предшествующих переговорах, которая стала известна общественности только благодаря публикации союзниками немецких документов в 1953 году. Через несколько дней, 15 октября 1938 года, Швеция последовала примеру Швейцарии и подписала с германским правительством аналогичное соглашение.

Федеральные власти как никогда рьяно боролись с «иностранным наводнением», но к осени 1938 года они отбросили притворство, не оставляя сомнений в том, кого они имели в виду, говоря о «нежелательных элементах». В официальном дискурсе больше не проводилось различий между иностранцами еврейской национальности и беженцами, а термины «эмигрант» и «еврей» использовались как взаимозаменяемые. А ко всем, кого считали «эмигрантами», относились как к лицам без документов или даже без гражданства. За введением визового режима для немецких евреев 20 января 1939 года последовало обязательное получение визы для всех «эмигрантов», независимо от страны их происхождения, а 15 марта 1939 года – и для владельцев чехословацких паспортов. В итоге не только немецкие евреи, но и все евреи и любые потенциальные беженцы должны были считаться с высылкой, даже если они прибыли из страны, не имевшей ограничений на передвижение с Швейцарией. В результате они оказывались в ловушке дилеммы: либо рисковали быть отвергнутыми при въезде без разрешения, либо теряли почти все шансы на принятие, если раскрывали свои истинные намерения, подавая заявление на визу.

Кроме того, с помощью штампа «J» и нацистской бюрократии федеральным властям удалось упростить и усилить контроль за границей. В долгосрочной перспективе это помогло нейтрализовать как ненадежные кантональные правительства, так и отдельных чиновников, которые при выполнении своих обязанностей руководствовались скорее состраданием, чем послушанием. Однако даже после этого в течение нескольких месяцев некоторые приграничные кантоны успешно уклонялись от попыток ужесточения федерального контроля.

Базель, например, пропускал беженцев без виз и постоянно отказывался выполнять распоряжения федеральных властей о высылке. Подобная практика была прервана только с началом войны, когда пограничный контроль взяла на себя армия, а чрезвычайные полномочия в итоге помогли Федеральной полиции по делам иностранцев завершить централизацию принятия решений по всем вопросам, связанным с политикой предоставления убежища. В других кантонах снисходительность заканчивалась, когда полицейские власти начинали уголовные расследования против тех, кто помогал беженцам, и чиновников, действовавших в нарушение инструкций. Так, 17 декабря 1938 года федеральные власти отстранили от работы Эрнеста Продолье, сотрудника консульства, выдававшего визы беженцам из Австрии. В начале февраля 1939 года Санкт-Галлен отказался от своей либеральной политики, а два месяца спустя правительство кантона уволило капитана полиции Пауля Грюнингера. Предшествующие расследования касались нескольких помощников беженцам и привели к аресту полицейских, а также видных членов еврейской общины Санкт-Галлена. Реха Штернбух, жена уважаемого бизнесмена-еврея, провела время в тюрьме из-за своей роли в спасательной деятельности. В конце концов обвинения против нее были сняты. Однако в отместку Федеральная полиция по делам иностранцев отказала ее родителям во въездной визе после вторжения Германии в Западную Европу. Швейцария была их последним шансом. Позднее они погибли в Освенциме.

До сих пор трудно оценить все последствия введения штампа «J» для евреев, оказавшихся в ловушке Третьего рейха к осени 1938 года. В целом это дополнило набор мер, сделавших эмиграцию практически невозможной для евреев к моменту ноябрьского погрома: усиление нацистского разграбления и ускорение обнищания делали этих беженцев все менее привлекательными для принимающих стран. Штамп «J» в конечном счете заклеймил их позором, лишив шансов проскользнуть через границу неопознанными. На основе документов швейцарских посольств можно восстановить истории немецких евреев в изгнании. Как только новые правила вступили в силу, швейцарское представительство в Париже, например, сделало штамп «J» обязательным условием для получения визы и напомнило заявителям о необходимости поставить отметку в паспорте в германском посольстве. Обычно если немецкие евреи могли предоставить вид на жительство и билеты в другие страны, им выдавалась краткосрочная въездная виза в Швейцарию. В особых случаях, однако, заявления необходимо было подавать в Федеральную полицию по делам иностранцев в Берне. Это ведомство давало разрешение на въезд только на очень строгих условиях, если было уверено, что посетители вскоре покинут страну. Но штамп «J» также стал и инструментом экономического протекционизма. Он позволял иммиграционным властям в сотрудничестве с частными бизнес-ассоциациями не пускать в страну одну категорию иностранных конкурентов: еврейских бизнесменов, которым удалось восстановить свои компании за границей после бегства из Германии. В худшем случае, если они зависели от деловых контактов в Швейцарии, отказ в визе мог разрушить их существование. Для беженцев банкротство не только означало экономический крах, долги и потерю дохода, но и могло привести к аннулированию вида на жительство и в конечном счете к высылке из страны изгнания, особенно если они становились иждивенцами. В этот момент швейцарская политика все больше вредила людям, которые даже не просили убежища в Швейцарии и, возможно, не имели никаких других связей с этой страной, кроме штампа в паспорте, который отчасти был швейцарским изобретением.

Заключение

«Полиция по делам иностранцев <…> хотя и занимается отдельными делами ежедневно, всегда должна следить за событиями, которые происходят на годы и десятилетия вперед. В 1933 году еврейская эмиграция из Германии застала их врасплох. Но это событие не помешало им выполнять свою работу. Федеральный совет дал им четкий приказ противостоять стремлению эмигрантов к оседлости», – весной 1939 года, оглядываясь на прошедшие шесть лет, Генрих Ротмунд считал, что находится в ситуации, когда может гордиться достижениями своего ведомства. Несмотря на тревожные события за рубежом, он придерживался своей миссии и отбивал волну беженцев за волной. Статистика подтверждает его очевидный успех. За время его руководства в Швейцарии постоянно сокращалось число иностранцев. После того как в 1910 году доля иностранцев достигла почти 15 % от общей численности населения, она снизилась до 8,7 % в 1930 году и 5,2 % в 1941 году. Натурализация не способствовала этому снижению, поскольку наряду с ограничениями в иммиграционной политике были усложнены условия получения гражданства, а евреи подвергались дополнительной дискриминации, например из-за более длительного срока проживания по сравнению с другими кандидатами.

На протяжении всего рассматриваемого периода иммиграционная политика определяла судьбу беженцев. Поэтому наиболее яркой чертой довоенной политики Швейцарии в области предоставления убежища было постоянство принципов, целей и методов. Швейцарские власти не приветствовали тех, кто в первую очередь бежал от нацистских преследований. Независимо от того, что происходило за границей, гуманитарная политика оставалась полицейским делом, за которым тщательно следили Ротмунд и его сотрудники. Этот институциональный выбор не был случайным, он отражал глубоко укоренившиеся представления, разделяемые политиками, бюрократами и широкой общественностью. Для них беженцы были подозрительны. Они представляли собой источник непостижимых опасностей, которые варьировались от подрыва политического строя Швейцарии до подрыва нравственных устоев и распространения заразных болезней. Короче говоря, просители убежища рассматривались не как люди, нуждающиеся в защите, а как нежелательные иностранцы.

Очевидно, полицейский подход не позволял лицам, принимающим решения, осознать человеческие последствия событий за рубежом, а также своих собственных действий. Более того, их отдаленное положение было таково, что беды беженцев представлялись слишком абстрактными, если сопоставить их с предполагаемыми политическими и финансовыми издержками политики открытых дверей. Весной 1939 года кантональное правительство Базеля жаловалось, что федеральные власти не понимают, какое напряжение ложится на людей, которые должны выполнять их приказы. Последние, писали они, «вынуждены каждый день выслушивать жалобы и просьбы этих несчастных эмигрантов. Ни один чиновник не может полностью избежать такого влияния, и в конце концов, не представляется желательным, чтобы он подавлял все свои эмоции». В чрезвычайных обстоятельствах, сложившихся после марта 1938 года, повседневная практика выполнения инструкций и предписаний уже не напоминала рутину, а ставила чиновников, которым было поручено отказывать или принимать беженцев, перед необходимостью принимать критические решения. Таким образом, на уровне дискурса и принятия официальных решений до начала Второй мировой войны преобладала сложная и разрозненная практика, хотя федеральные власти постоянно ограничивали возможности кантонов для маневра. Однако такое разнообразие часто плохо документируется, если только речь не идет о крайних случаях бесчеловечности или неповиновения из гуманитарных побуждений. В итоге это затрудняет составление окончательной картины довоенной политики Швейцарии в отношении беженцев и ее результатов.

«И снова меня охватило удивительное чувство надежды», – вспоминал австрийский коммунист Карл Шиффер о своем визите в швейцарское консульство в Брегенце в конце лета 1938 года. Все его предыдущие попытки попасть в Швейцарию до сих пор оставались тщетными. Но после рассказа о том, что пришлось пережить в Вене, «он увидел, что швейцарский чиновник поверил ему». В нарушение своих инструкций чиновник выдал ему транзитную визу и сказал: «Давайте просто попробуем».

Глава I.5

1930-е годы: конец латиноамериканской политики открытых дверей

Патрик фон цур Мюлен

Политические и еврейские беженцы из Германии стали рассматривать страны Латинской Америки в качестве возможного убежища и поселения только в последние годы 1930-х годов. В 1933 году большинство людей, спасавшихся от нацистов, предпочли остаться поблизости в государствах Западной Европы, прежде всего потому, что надеялись на улучшение условий в Германии или на крушение гитлеровского режима, что позволит им вернуться на родину. Однако сохранение все более жестокой политической системы и все более агрессивная внешняя политика после 1935 года привели к ограничениям на иммиграцию и предоставление убежища в прилегающих странах и снижению готовности международного сообщества терпимо относиться к растущему числу беженцев. В результате страны на периферии европейского континента и за границей приобретали все большее значение для изгнанников и беглецов. В этом контексте решающим стал 1938 год, когда после аннексии Австрии, присоединения Судетской области и заметно более радикальной антисемитской политики рейха начался массовый исход преимущественно еврейских беженцев как из Германии, так и из Австрии. Это привело к росту потока беженцев в зарубежные страны, в результате чего прекратилась даже политика «открытых дверей» латиноамериканских государств.

На данный момент важно отметить, что иммиграционная политика латиноамериканских республик не была единообразной и иногда подвергалась временным изменениям: от гибких правил к ограничительным и наоборот. Некоторые государства никогда не принимали более нескольких иммигрантов-беженцев одновременно, например Перу, Венесуэла и центральноамериканские республики. Поскольку беженцы после 1933 года стали воспринимать другие государства как более привлекательные для поселения, те, как правило, принимали большее число людей – например, Аргентина, Бразилия, Чили и Уругвай. Третья категория состояла из тех государств, которые стали играть важную роль в предоставлении убежища и ссылке после того, как ранее упомянутые страны ограничили любую дальнейшую иммиграцию: Мексика, Куба, Доминиканская Республика, Колумбия, Эквадор, Боливия и Парагвай.

Можно сделать общий вывод, что все латиноамериканские государства относились к беженцам как к обычным иммигрантам, приехавшим по социальным или экономическим причинам, а не как к жертвам политической или расистской дискриминации и преследований. Ни в коем случае им не предлагалось убежище, чтобы защитить их от физической опасности или расовых и политических преследований. Иммиграционная политика была ориентирована на полезность и выгоду принимающей страны. Это отношение не изменилось и после 1938 года. Единственным исключением стала Мексика, которая предоставила убежище бывшим гражданам побежденной Испанской республики и тем иностранцам, которые сражались в интернациональных бригадах и Республиканской армии против фашизма. Таким образом, в 1940 году из воюющей Европы в Мексику бежало около 3000 беженцев, в основном политических немцев и австрийцев. Мексиканские власти приняли это решение по гуманитарным соображениям, став единственной латиноамериканской страной, которая рассматривала политических активистов, бежавших из нацистской Германии, как беженцев, а не как обычных иммигрантов. Однако проблемы предоставления убежища и помощи преследуемым людям иногда становились предметом обсуждения в прессе и на публике в ряде латиноамериканских государств, когда политические партии, профсоюзы и комитеты помощи призывали свои правительства ввести более либеральные правила иммиграции.

Беженцы, покинувшие Германию вскоре после января 1933 года, имели больше шансов эмигрировать в страну по собственному выбору. Наиболее привлекательными были страны с более европейским характером, умеренным климатом, хорошо развитой экономикой и лучшими перспективами трудоустройства и достойного уровня жизни. Во многих случаях беженцы уже имели связи со страной иммиграции благодаря наличию родственников, друзей, политических объединений или единоверцев. Существование политических групп и еврейских общин было необходимым условием для дальнейшей иммиграции. Поэтому неудивительно, что Аргентина, некогда одна из самых процветающих стран мира, и особенно ее столица Буэнос-Айрес, как магнитом притягивали беженцев из Европы. До 1938 года въехать в страну было очень легко: либо по туристической визе, либо по приглашению родственников, которые уже жили в стране, – так называемая llamada familiar («связь с семьей» (исп.). – Примеч. ред.). Те, кто прибывал в Буэнос-Айрес в качестве пассажиров первого класса, получали туристическую визу без особых проблем. Менее обеспеченные пассажиры могли воспользоваться аргентинским административным хаосом, получить иммиграционные документы по коррупционным схемам или просто купить фальшивые документы. С документами, разрешающими въезд, можно было легко исчезнуть и через некоторое время легализовать свое проживание.

Бразильские правила иммиграции были иными. В 1930-х годах иммиграционная политика определялась внутренней политикой режима президента Жетулиу Варгаса. После путча 1930 года он проводил конституционный курс до 1934 года, но после подавления коммунистического восстания в 1935 году установил авторитарное правление. В 1937 году он провозгласил «Новое государство» (Estado Novo), распустил парламент, запретил все политические партии и отменил основные гражданские права. При этом он последовал примеру фашистских европейских государств, таких как Италия и Германия, провозгласив националистическую идеологию и идею «бразильской расы» с ксенофобским и антисемитским подтекстом. Эта политика не мешала ему допускать выборочную иммиграцию беженцев из Германии и Австрии. Хорошо образованным инженерам, ученым и состоятельным людям отдавалось предпочтение перед теми, кто не имел такой квалификации. Кроме того, приветствовались эмигранты, которые хотели и могли осваивать незаселенные территории в сельскохозяйственных целях. Однако на практике значительное число беженцев смогло попасть в Бразилию в основном из-за некомпетентности администрации, неумения применять иммиграционные правила и, возможно, благодаря взяточничеству. В отличие от Аргентины, Уругвая и в некоторой степени Чили, беженцы селились не только в столице – тогда еще Рио-де-Жанейро, – но и в южных городских центрах Сан-Паулу, Куритибе и Порту-Алегри, а также в сельскохозяйственных районах штатов Парана и Санта-Катарина.

В Уругвае иммиграционные законы разрешали въезд всем, у кого был действующий трудовой договор или капитал не менее 400 долларов США. В Чили иммиграционные правила были одновременно либеральными и гибкими, но в результате мировой экономической депрессии их применение стало более строгим. В другие латиноамериканские республики также было легко въехать до 1938 года, но лишь немногие беженцы воспользовались этой возможностью, поскольку большинство латиноамериканских стран были менее привлекательны, чем европейские и североамериканские направления, а трансатлантические перелеты были дорогими.

В результате эмиграция беженцев из Германии в большинство стран Латинской Америки в годы, непосредственно последовавшие за 1933 годом, была ограниченна. К сожалению, точных статистических данных нет. По оценкам, в 1933–1935 годах в Аргентину въехало около 1500–2000 беженцев, в Бразилию – 1800–4500, в Чили – 600–900. В случае с Уругваем мы не располагаем подробной информацией за этот период. Небольшие группы беженцев въехали в Парагвай, Эквадор и Мексику. Общее число беженцев, прибывших в Латинскую Америку в этот период, оценивается от 6700 до 9100 человек. Неточность этой оценки можно объяснить применением иммиграционных правил, которые не делали различий между обычными иммигрантами по экономическим причинам, туристами, коммерческими путешественниками и беженцами, поскольку в 1930-е годы также продолжалась экономически мотивированная эмиграция из Германии в Латинскую Америку. Например, в 1933–1936 годах аргентинская официальная статистика зарегистрировала более 18 000 иммигрантов из Германии, включая все эти категории. Если оценить общее число немецких (а после 1938 года и австрийских) беженцев, въехавших в латиноамериканские страны в период с 1933 по 1942 год, как минимум в 90 000 человек, то более 90 % из них составляли евреи (согласно Нюрнбергским расовым законам нацистов). В первые годы процент (нееврейских) политических беженцев был выше, но после 1938 года иммигранты в Латинскую Америку (за исключением Мексики) были исключительно людьми еврейского происхождения. Менее 10 % из этих 90 000 беженцев прибыли до 1938 года.

Местные еврейские комитеты помощи беженцам и организации помощи сыграли огромную роль в содействии этой иммиграции. Они оказывали финансовую помощь вновь прибывшим иммигрантам, заботились о социальном и гуманитарном обеспечении.

Они занимались решением проблем, ходатайствовали перед властями о выдаче документов или о легализации проживания. Они обеспечивали беженцев работой и жильем и основали множество социальных учреждений. Значительную часть бюджета составляли средства двух американских еврейских организаций – Американского еврейского объединенного распределительного комитета (AJDC, «Джойнт») и Еврейского межправительственного комитета по европейской миграции (HICEM), а также местных еврейских организаций, уже работающих в странах Латинской Америки. Кроме того, для политических беженцев и людей еврейского происхождения, которые больше не имели связей с еврейской верой, традициями или социальными сетями, было создано несколько комитетов помощи, но их ресурсы были очень ограниченны.

Национальные правительства, местные органы власти и международные организации оказывали беженцам лишь очень ограниченную помощь. Одним из примеров была эмиграция изгнанных жителей Саара в Парагвай. Когда Саар был возвращен Германии из-под управления Лиги Наций после плебисцита в 1935 году, около 8000 политических противников нацистского режима и несколько еврейских семей бежали во Францию. Из-за высокого уровня безработицы их интеграция во французское общество считалась невозможной, поэтому Париж обратился к Лиге Наций и ее Верховному комиссару по делам беженцев с просьбой позаботиться об этих людях. По предложению Лиги Наций Нансеновская организация купила незаселенные территории в Парагвае для целей колонизации и предложила жителям Саара участки для создания хозяйств. Французское правительство было готово оплатить перевозку, и в 1937 году около 150 человек эмигрировали в Парагвай. Были и другие организации, инициировавшие проекты колонизации в Латинской Америке, но масштаб этих спасательных операций был весьма ограничен.

Можно сделать вывод, что большинство латиноамериканских государств отказались от либеральной иммиграционной политики и вводили все более ограничительные правила, настаивая на выдаче въездных виз. Аншлюс Австрии в марте 1938 года, неудачное завершение Эвианской конференции летом 1938 года, отделение Судетской области от Чехословакии и присоединение ее к Германии осенью 1938 года и ноябрьские погромы вызвали огромный рост массовой эмиграции в Латинскую Америку. После роста иммиграции в Аргентину в 1937 и 1938 годах правительство закрыло границу и прекратило выдачу въездных виз. Тем не менее массовая иммиграция беженцев продолжалась из-за неповоротливости неэффективной аргентинской бюрократии и отсутствия контроля над подпольной иммиграцией. Можно подсчитать, что до начала войны в сентябре 1939 года в Аргентину прибыло не менее 35 000 беженцев. Таким образом, в расчете на душу населения Аргентина предоставила убежище самому большому числу беженцев из нацистской Германии в мире.

В Уругвае ограничения на массовую иммиграцию были введены еще в октябре 1936 года с целью прекратить въезд беженцев и принимать только «нормальных» иммигрантов. Власти пытались достичь этой цели, требуя справку о хорошем политическом поведении, выданную гестапо, и дополнительные справки о политической благонадежности заявителя. Тем не менее подпольная или полулегальная иммиграция оставалась возможной. Когда к концу 1938 года число иммигрантов вновь стало расти, националистические партии, группы и газеты потребовали от правительства принятия более ограничительного законодательства. В мае 1939 года был представлен законопроект, который должен был остановить иммиграцию людей с психическими или нервными заболеваниями, болезнями сердца, эпилептиков, нищих, бродяг и лиц с уголовными судимостями. Кроме того, была увеличена сумма, запрашиваемая в качестве «посадочных денег». Новая иммиграционная политика сочеталась с националистической и антисемитской кампанией, но уругвайский парламент принял законопроект только в 1941 году.

В Чили практическая иммиграционная политика развивалась иначе, чем в других странах Латинской Америки. До 1938 года Чили вводила все более ограничительные правила. Особая система квот для евреев и представителей либеральных профессий, отдававшая предпочтение сельскохозяйственным иммигрантам, несомненно, носила антисемитский характер. Только правительство Народного фронта при президенте Педро Агирре Серда временно смягчило эти иммиграционные правила, но дальнейший приток беженцев инициировал антииммиграционную кампанию в консервативных и националистических кругах, в результате чего правительство прекратило всю иммиграцию в 1940 году. Иммиграционная политика в Бразилии также стала более ограничительной до решающего 1938 года, но в тот год антисемитские тенденции стали более очевидными при выдаче въездных виз. Бразильские посольства, миссии и консульства получили от министра иностранных дел указание не выдавать даже те въездные визы, которые были официально квотированы правительством. Когда Ватикан обратился к президенту Варгасу с просьбой санкционировать иммиграцию не менее 3000 «неарийских» католиков, в результате «саботажа», проведенного бразильскими дипломатами и консулами в Берлине и Гамбурге, была выдана лишь половина въездных виз. Иммиграционные ограничения в наиболее важных странах расселения, таких как Аргентина, Бразилия, Чили и Уругвай, привели к тому, что с 1938 года поток беженцев, хлынувших в другие латиноамериканские республики, увеличился. К примеру, такие страны, как Колумбия, Эквадор, Боливия и Парагвай, которые раньше считались менее привлекательными из-за своего климата, бедности, экономической и политической нестабильности, вдруг стали казаться более перспективными. Как и Бразилия и Чили, эти страны предпочитали сельскохозяйственных колонистов, хорошо образованных специалистов или состоятельных людей. Во многих случаях въездную визу можно было получить только с помощью поддельных документов или взятки. Некоторые страны Карибского бассейна, такие как Куба или Доминиканская Республика, были не более чем «комнатами ожидания» для переезда в США. Единственной страной Западного полушария, великодушно предоставившей убежище большому числу европейских беженцев, была Мексика, которая дала приют многим тысячам республиканцев-испанцев, а также около 3000 немцев и австрийцев.

Парадокс заключается в том, что усиление ограничений на иммиграцию, введенных в наиболее предпочтительных странах изгнания в годы, предшествовавшие 1938 году, привело к тому, что 90 % всех германоязычных беженцев, покинувших страну после этой даты, направились в Латинскую Америку.

Глава I.6

Шанхай: последняя надежда для отчаявшихся евреев

У Шанхая было имя, у него было плохое имя, это было худшее место, куда можно было поехать. Существовала своего рода иерархия бегства. Если вы ехали в Соединенные Штаты, это было хорошо. Если вы ехали в Англию, это было хорошо. Если вы едете в другую европейскую страну, это хорошо, в Голландию, во Францию, все это хорошо. Если вы едете в Новую Зеландию и Австралию, а затем в Канаду, это тоже хорошо. Были страны, которые считались нормальными. Бразилия – нормально, Аргентина и Уругвай – нормально, может быть, Чили. Были страны, которые считались не очень хорошими, – Парагвай и Боливия <…> потому что они расценивались как примитивные. В них было трудно заработать на жизнь. Европейцу было бы здесь несладко. Доминиканская Республика, Панама, некоторые страны Центральной Америки считались странами «для отчаявшихся», куда вы ехали за неимением лучшего, поскольку больше для вас нигде не было места. А самым худшим местом был Шанхай. До нас доходили слухи о Шанхае: нищета, болезни, эпидемии, смерть и беженцы, брошенные посреди всего этого. И конечно, мы на тот момент, в 1938 году, знали, что уедем туда ни с чем, без какого бы то ни было имущества. Так что эта перспектива была очень пугающей.

Михаэль Блюменталь

Стив Хохштадт

Шанхай занимает уникальное место в печальной истории бегства евреев из нацистской Германии. Он был одновременно и последним пристанищем отчаявшихся евреев, искавших убежища от постоянно усиливающихся преследований, и самым простым местом для въезда иностранцев. Он находился на другом конце света от Центральной Европы, но при этом позволял беженцам без гроша в кармане сойти с корабля без визы. Самой сильной стороной в Шанхае были японские военные, союзники нацистов, которые позволили евреям поселиться здесь и жить без угрозы физического насилия в течение всей войны. Эта широко открытая дверь в физическую безопасность была окончательно закрыта в августе 1939 года в результате ряда политических решений, принятых людьми многих наций. Иммиграционная политика, с которой столкнулись потенциальные еврейские беженцы в Шанхай, несколько отличается от той, что применялась в европейских странах. Шанхай был не одним городом, а целым рядом анклавов с различными структурами управления. В международном Шанхае взаимодействие политики многих правительств и даже частных граждан определяло, как будут принимать беженцев.

Уникальная открытость Шанхая для иммиграции была обусловлена неспособностью китайских правителей противостоять западному империализму. После того как британский флот разгромил китайские войска в Опиумной войне 1842 года, в Шанхае были созданы сеттльменты – экстерриториальные анклавы для британских коммерческих интересов и поселений. Одними из первых британских подданных в Шанхае были евреи, происходившие с Ближнего Востока. Некоторые из этих багдадских семей стали чрезвычайно богатыми и вошли в финансовую элиту Шанхая, в том числе Сассуны, Кадури и Хардуны. В борьбу за особые права в Китае включились и другие западные страны. В 1860-х годах две большие области центральной части Шанхая стали автономными юридическими лицами: Международное поселение, в котором доминировали британские и американские деловые круги и которое управлялось выборным Шанхайским муниципальным советом (ШМС; Shanghai Municipal Council, SMC), и Французская концессия, которой управляло французское правительство через своего генерального консула. Экстерриториальные правительства контролировали полицейские, таможенные и судебные вопросы в этих двух поселениях. Британцы сохраняли доминирующую власть в Международном поселении вплоть до XX века, осуществляя ее через Шанхайский муниципальный совет, который избирался ничтожной долей иностранцев, владевших значительной собственностью. Китайцы получили право голосовать в ШМС только после прихода к власти Чан Кайши и националистов в 1927 году.

Хотя Запад смог сохранить свое господство в шанхайской политике, в начале XX века японцы стали крупнейшей иностранной колонией в городе. После Первой мировой войны усилия японцев по созданию собственной имперской базы на азиатском материке привели к тому, что они все чаще вступали в конфликт как с китайцами, так и с европейцами. В 1930-х годах военное давление Японии на Китай, особенно оккупация Маньчжурии в 1931–1932 годах, совпало с ростом японского присутствия в шанхайском районе Хункоу. После так называемого инцидента с мостом Марко Поло в Пекине в июле 1937 года японские войска в течение нескольких месяцев вели бои с китайской армией в Шанхае, разрушив значительную часть Хункоу. Спорадические бои продолжались до февраля 1938 года, и к этому времени японцы стали доминирующей военной силой в Шанхае. Они контролировали таможню, почту и телеграф, а также взяли на себя полицейские полномочия в Хункоу, официально являвшемся частью Международного поселения. Они требовали большего влияния на ШМС и его полицейские силы. Однако, не желая враждовать с западными державами, японцы не стали оспаривать экстерриториальные полномочия в Международном поселении. Они также не предприняли никаких усилий, чтобы ограничить иммиграцию еврейских беженцев.

За столетие иностранного господства Шанхай превратился в один из ведущих коммерческих центров мира. Отсутствие законодательных ограничений на международное перемещение товаров, денег и людей также превратило Шанхай в один из самых космополитичных городов мира. Поскольку при входе в шанхайский порт не требовалось предъявлять официальные документы, город стал для беженцев от конфликтов XX века пунктом назначения. Значительным источником беженцев была Россия, а затем Советский Союз. К 1930-м годам в Шанхае обосновались две русские общины, между которыми существовала серьезная взаимная вражда. Так, белые эмигранты, бежавшие от Красной Армии во время Гражданской войны в России, проявляли значительный антисемитизм по отношению к переехавшим в Шанхай русским евреям.

В период от прихода к власти нацистов в 1933 году до августа 1939 года въезд в Шанхай был открыт. Первые немецкие беженцы-евреи прибыли сюда в 1933 году, вскоре после прихода нацистов к власти. По причинам, описанным Майклом Блюменталем, цитата которого приведена в начале этой главы, большинство потенциальных еврейских беженцев стремились в более приемлемые места. К 1937 году в Шанхае насчитывалось всего около 300 еврейских беженцев, в основном хорошо образованные врачи, юристы и ученые. Немногие евреи в Германии знали что-либо о Шанхае, в том числе о его открытой иммиграционной политике. Первым упоминанием о Шанхае в немецкой еврейской прессе стала статья в мае 1936 года в берлинской Central-Verein Zeitung, за которой в сентябре 1937 года последовала статья в Israelitisches Familienblatt в Гамбурге. Только в июне 1938 года, когда нацистское правительство значительно усилило давление на эмигрантов, крупнейшее еврейское периодическое издание в Германии, Gemeindeblatt der Jüdischen Gemeinde Berlin, назвало Шанхай возможным местом назначения. К осени 1938 года немецкие еврейские организации, которые помогали возможным эмигрантам советами, а иногда и деньгами, такие как Hilfsverein der Deutschen Juden (Союз помощи немецких евреев), стали консультировать евреев по поводу свободного въезда в Шанхай.

К тому времени поток беженцев в Шанхай уже набирал силу. Нежелание рассматривать Шанхай в качестве возможного места назначения было окончательно преодолено быстрой эскалацией нацистского насилия против евреев в 1938 году. Аншлюс Австрии в марте сопровождался насилием со стороны граждан, спровоцированным отчасти штурмовыми отрядами (СА), а отчасти спонтанными действиями венских антисемитов. В июне сотни немецких евреев, имевших ранее судимости, в том числе за нарушение правил дорожного движения, были арестованы и брошены в концентрационные лагеря. Жестокость общества достигла своего пика во время Хрустальной ночи 9–10 ноября, когда СА организовала сожжение синагог, разрушение предприятий, вторжение в квартиры и широкомасштабное физическое насилие по всей Германии и Австрии, после чего около 30 000 человек были заключены в концлагеря Дахау, Бухенвальд и Заксенхаузен.

Иллюзия, что евреи могут каким-то образом договориться с нацистским правительством, была разрушена в 1938 году. Насилие сопровождалось скоординированными действиями нацистов и было направлено на то, чтобы организовать и ускорить бегство евреев. Гестапо говорило арестованным и их семьям, что единственный способ выйти из концлагеря – представить доказательства того, что они покинут страну. Многие шанхайские еврейские беженцы рассказывали об этих беседах с гестаповцами, которые проходили в тюрьмах, концлагерях и отделениях гестапо. Внезапно Шанхай из «худшего места» превратился в лучшую возможность. Однако даже в этот момент в немецкой еврейской общине раздавались голоса о том, что шансы выжить в Шанхае не лучше, чем в Третьем рейхе.

Поскольку за семь месяцев до Хрустальной ночи антиеврейское насилие стало широко применяться в Австрии, венские евреи первыми избрали Шанхай в качестве места массового бегства, тем более что тамошние власти и не думали вести учет вновь прибывших. В течение 1938 года в Шанхай прибыло около 1500 беженцев, две трети из которых были австрийцами. Когда в начале 1939 года в Шанхай в большом количестве стали прибывать семьи арестованных во время Хрустальной ночи, пропорция изменилась и более двух третей беженцев были из Германии, что соответствовало относительным размерам еврейского населения Германии и Австрии.

Нацистская политика в отношении евреев была направлена на изгнание их из немецкой экономики. После апреля 1938 года евреи должны были зарегистрировать всю частную собственность стоимостью более 5000 RM; в июле евреям было запрещено заниматься многими видами бизнеса, например недвижимостью; а после Хрустальной ночи указ «Об устранении евреев из экономической жизни Германии» узаконил конфискацию практически всей еврейской собственности. Государственные чиновники приходили даже в дома евреев, чтобы наблюдать за процессом упаковки вещей и удостовериться, что правила, запрещающие брать ценности, соблюдены. Билет на корабль до Шанхая стоил очень дорого, и некоторые компании требовали от евреев оплатить проезд первым классом в оба конца. Евреям, покидавшим рейх, разрешалось иметь при себе только 10 RM наличными. В момент, когда они ступали на шанхайскую землю, практически все германские евреи были уже нищими.

Когда в 1938 году поток немецкоязычных еврейских беженцев неожиданно увеличился, существующие в Шанхае еврейские общины расширили свои усилия по облегчению их бедственного положения. Уже в 1934 году самые первые немецкие беженцы создали Hilfsfond (фонд помощи. – Примеч. ред.) для поддержки новоприбывших. Уже к лету 1938 года он не справлялся с массой австрийцев, прибывавших практически на каждом корабле. Зажиточные багдадские евреи создали новую, более широкую организацию, чтобы встречать беженцев, предоставлять им временное жилье и интегрировать их в шанхайскую экономику. Вскоре их ресурсы были исчерпаны. В октябре так называемый Комитет Комора выразил первую негативную реакцию на приток беженцев в Шанхай, потребовав финансовой помощи от Американского еврейского объединенного распределительного комитета (AJDC, «Джойнт»). В тот момент богатые шанхайские евреи, стоявшие за Комитетом Комора, надеялись подстегнуть американских евреев к оказанию большей финансовой поддержки. В течение следующего года интенсивные дискуссии между представителями многих стран о европейских еврейских беженцах в Шанхае в конечном итоге привели к закрытию этой последней открытой двери. Хотя роли некоторых ключевых действующих лиц обсуждались в литературе о шанхайских евреях, выводы об ответственности за это решение нуждаются в корректировке. В частности, лидеров еврейской общины Шанхая до сих пор обвиняют в том, что именно они помогли закрыть доступ в город для нуждающихся евреев. Я утверждаю, что на самом деле ответственных нужно искать в другом месте.

В ответ на сообщения из Шанхая с октября по декабрь «Джойнт» начал выступать за ограничение потока еврейских беженцев в город, чтобы не перегружать имеющиеся ресурсы, хотя число прибывших в тот момент исчислялось лишь парой сотен. 12 декабря Джозеф Хайман, директор «Джойнт», написал, что «Джойнт» постарается предотвратить прибытие новых беженцев. Однако нацистские преследования в Германии и Австрии только усилили их поток. Прибытие 24 ноября итальянского судна «Конте Верде» почти удвоило число беженцев – до 400 человек, а в середине декабря оно снова удвоилось и составило около 1000 человек. Позже в том же месяце Хайман писал, что «совершенно невозможно принять большое количество иностранных беженцев». Однако шанхайские еврейские лидеры по-прежнему воспринимали поток беженцев как требующий их братской помощи. «Израильский вестник», газета багдадской общины, 16 декабря опубликовала положительную статью о беженцах.

В конце декабря в дискуссию вступили западные деловые круги. Шанхайский муниципальный совет проголосовал за прекращение притока евреев. Председатель ШМС, Корнелл С. Франклин из Великобритании, 23 декабря отправил международному консульскому сообществу циркуляр с просьбой «принять все возможные меры, чтобы предотвратить дальнейшее прибытие еврейских беженцев в Шанхай». Через несколько дней Франклин повторил это требование в письме к португальскому генеральному консулу, который также был старшим консулом международного поселения. Слова Франклина демонстрируют причины беспокойства западных бизнесменов:

В Шанхае уже остро стоит проблема беженцев, которая в значительной степени истощает ресурсы как муниципалитета, так и частной благотворительности. Следует учитывать не только предоставление жилья и средств к существованию, но и степень, в которой можно было бы принять любое дальнейшее число беженцев без дальнейшего снижения уровня жизни нынешнего сообщества <…> если эта проблема обострится, долгом Совета будет защитить сообщество Международного поселения, предприняв шаги по запрещению въезда в Международное поселение любых других еврейских беженцев, не имеющих достаточных средств к существованию или обещанного трудоустройства.

Хотя следующая встреча консульского корпуса была назначена на начало января, после возвращения итальянского генерального консула из Японии, генеральные консулы Англии, Франции и США сочли проблему настолько срочной, что встретились 29 декабря. Хотя в письме Франклина от 23 декабря говорилось, что ШМС «желает взять на себя свою долю ответственности за заботу о беженцах», нет никаких свидетельств того, что западное деловое сообщество выделило на это какие-либо средства.

Германский генеральный консул Бракло доложил о следующей встрече консульского корпуса 28 января 1939 года. Английский представитель потребовал «принять все возможные меры для предотвращения дальнейшего притока беженцев в Шанхай». Голландский представитель предложил договориться с судоходными пассажирскими компаниями, чтобы предотвратить посадку беженцев без гроша в кармане на пароходы. Но японский представитель в частном порядке сказал Бракло, что его правительство против дискриминации. 30 января 1939 года передовая статья в американской газете Shanghai Evening Post and Mercury потребовала немедленного собрания всех иностранных консулов для решения «тревожной» проблемы.

Эти объединенные усилия западных бизнесменов, не являющихся евреями, вскоре привели к тому, что призывы прекратить прием еврейских беженцев зазвучали и за пределами Шанхая. Разумеется, для того, чтобы проследить цепочку принятия решений в метрополиях, потребуются дополнительные исследования, но очевидно, что западные правительства быстро действовали в интересах своих граждан в Шанхае. В начале января министр иностранных дел Франции приказал французским консулам в Берлине, Вене и Праге проконсультировать местные еврейские организации, чтобы их члены не отправлялись в Шанхай. Британский консул в Дрездене в январе написал Израильскому религиозному обществу в Лейпциге, что финансовые ресурсы благотворительных организаций в Шанхае исчерпаны, и поэтому они должны попытаться остановить дальнейшую эмиграцию. В феврале американское посольство в Берлине сообщило госсекретарю США Корделлу Халлу, что британцы «препятствуют» поездке евреев в Шанхай на британских судах. Халл ответил, что этот вопрос уже обсуждался на самом высоком уровне в администрации Рузвельта, «чтобы предпринять соответствующие шаги, дабы отбить у беженцев желание ехать в Шанхай». Халл предложил послу в Берлине «неофициально сообщить германским властям о желательности воспрепятствовать поездке евреев в Шанхай на немецких судах».

Кому такая политика была бы выгодна? Уж точно не евреям Третьего рейха, против которых большинство стран, включая и США, возвели высокие иммиграционные барьеры. Государственный департамент США и Министерство иностранных дел Великобритании продемонстрировали поразительное незнание политики и отношения нацистов к евреям даже после Эвианской конференции в июле 1938 года, когда обе страны обратились к нацистскому правительству с призывом не изгонять еврейских эмигрантов, не имеющих денежных средств, поскольку это «ложится тяжелым бременем на дружественных соседей». Даже после Хрустальной ночи американское и британское правительства не желали признавать, что евреи в Третьем рейхе подвергались смертельной опасности. Как и члены ШМС, их дипломатические лидеры рассматривали бегство евреев из Германии в первую очередь как проблему для себя.

Пока госсекретарь Халл организовывал обращение к нацистскому правительству с просьбой воспрепятствовать еврейской эмиграции в Шанхай, поскольку она причиняет неудобства гражданам США, нацисты делали все наоборот. После Хрустальной ночи гестапо само помогало организовывать перевозку в Шанхай бывших узников концлагерей на немецких лайнерах. Мартин Бойтлер встретил своего отца, только что освобожденного из Бухенвальда, на пирсе в Гамбурге в апреле 1939 года, и семья отправилась в Шанхай на пароходе «Усарамо» немецкой Восточно-Африканской линии. Политика Германии привела к тому, что все больше и больше евреев отчаянно пытались найти выход из Третьего рейха, и подавляющее большинство евреев доставили в Китай итальянские пароходы. В самом Шанхае, однако, именно политика Японии сыграла самую важную роль в поддержании открытых дверей для беженцев вплоть до 1939 года.

После войны с Россией в 1905 году, когда американский еврейский банкир Джейкоб Шифф помог финансировать японские военные расходы, официальное отношение Японии к евреям было исключительно положительным. Хотя вера японцев в то, что международное еврейство обладает широкими полномочиями, свидетельствовала о готовности принять антисемитские стереотипы, политика правительства была направлена на то, чтобы не делать из евреев врагов. Даже когда западная община в Шанхае начала жаловаться на приток беженцев, на конференции пяти ведущих министров Японии 6 декабря 1938 года было принято решение не чинить препятствий дальнейшей иммиграции. Такая политика отвечала интересам все более тесных дипломатических отношений с Германией, поскольку нацисты были явно заинтересованы в максимальном оттоке евреев из страны. Но японцы не желали соглашаться с требованиями Германии о враждебном отношении к евреям в пределах их сферы контроля. Опасаясь испортить отношения с Соединенными Штатами, где евреи считались влиятельными лицами, министры подтвердили свою политику обращения с последними как с любыми другими иностранцами, в соответствии с традиционным японским акцентом на равном отношении ко всем расам. Когда в конце декабря ШМС обратился к японцам с просьбой помочь ограничить прибытие евреев, Министерство иностранных дел заявило своим представителям в Шанхае, что не следует допускать такого отношения. Вместо этого Генеральное консульство должно попытаться добиться того, чтобы ответственность за любые ограничения еврейской иммиграции была возложена на ШМС. Министр иностранных дел Японии Арита несколько раз публично отстаивал эту политику в первой половине 1939 года.

К этому времени немецкие и японские консульские чиновники в Шанхае, как и их западные коллеги, начали жаловаться на экономические последствия растущего потока еврейских беженцев. В феврале 1939 года немецкое консульство предупредило министерство иностранных дел в Берлине об опасности, которую представляли евреи для экономических и политических интересов Германии. В марте в отчете консульства выражались «самые серьезные возражения против дальнейшей иммиграции евреев в Шанхай». В частности, присутствие большого числа еврейских врачей и дантистов вызывало недовольство западного медицинского сообщества. В мае и июне японский консул Исигуро неоднократно жаловался Бракло на то, что евреи отбирают бизнес у японцев в Шанхае, и спрашивал, какова будет реакция Германии, если японцы ограничат въезд евреев. В начале 1939 года Министерство иностранных дел Японии получило из Шанхая сообщение о том, что ожидается прибытие еще 1000 беженцев, большинство из которых нуждаются в помощи, а также отмечались возникающие в связи с этим проблемы для японской общины.

1939-й стал годом максимальной еврейской иммиграции в Шанхай. Хотя общее число беженцев из Центральной Европы точно назвать невозможно, по разным оценкам, в период с 1933 по 1945 год в Шанхай прибыло около 16 000 человек. Около 1500 из них прибыли к концу 1938 года. К середине 1939 года на шанхайские причалы прибывало более 1000 человек в месяц. Многие евреи Третьего рейха не могли купить билеты на битком набитые корабли, следовавшие в Китай. Растущий поток беженцев еще больше встревожил деловую элиту Шанхая. 15 апреля в газете Shanghai Evening Post and Mercury появилась статья под названием «Экономическая угроза, вызванная еврейскими беженцами – эмигрантами из Европы. Скоро они составят четвертую часть иностранного населения». В статье утверждалось, что прибывшие евреи создают «серьезную угрозу для части устоявшихся западных общин». 17 февраля 1939 года газета North China Herald сообщила, что иностранные общины сделали еще один шаг в своем стремлении положить конец еврейской иммиграции. С представителями еврейской общины, включая влиятельного Виктора Сассуна, были установлены контакты. Нет никаких свидетельств того, что еврейские лидеры были готовы присоединиться к этому хору.

Японцы наконец пошли на изменение своей политики открытых дверей: 9 мая эксперты из министерств армии, флота и иностранных дел встретились в Шанхае, чтобы рассмотреть вопрос о еврейской иммиграции. Затем три японских чиновника, отвечавших за контроль над делами беженцев в Шанхае, назначили на 25 мая встречу с ведущими деятелями багдадских евреев и самыми щедрыми благотворителями Дэвидом Сассуном и Эллисом Хаимом. Японский отчет об этой встрече возлагает ответственность за создание ограничений на евреев. Сассун и Хаим якобы жаловались на то, что их ресурсов не хватает, чтобы справиться с постоянно растущим числом беженцев, и просили помочь остановить поток. Они заверили, что такие ограничения не встретят сопротивления со стороны евреев за пределами Шанхая и местный комитет не будет возражать. В своих последующих публичных заявлениях японцы утверждали, что ограничения были рассмотрены «по просьбе самого Еврейского комитета по делам беженцев, который опасается нового притока беженцев». Но уже на следующий день у японцев был готов проект плана по ограничению въезда. 11 июня в Токио был отправлен пересмотренный план, включавший следующие положения: ограничения на въезд новых иммигрантов, за исключением тех, кто уже находится на кораблях, и переговоры с представителями Германии и Италии с целью получения их помощи.

Японцы быстро ввели эти ограничения в действие. Министр иностранных дел Арита обратился к немецкому правительству с просьбой предотвратить дальнейшую эмиграцию евреев в Шанхай и сообщил, что дальнейший въезд евреев в контролируемый Японией Китай не будет разрешен. Берлин ответил положительно. 9 августа Военно-морской десант, высший японский военный орган в Шанхае, направил письмо в Еврейский комитет помощи, в котором сообщал, что после 21 августа беженцы в Хункоу больше приниматься не будут. Вслед за этим 14 августа ШМС направил аналогичное сообщение о том, что европейские беженцы больше не будут допускаться в Международное поселение. В течение следующих нескольких дней пароходные компании и еврейские агентства в Европе и Соединенных Штатах были уведомлены о том, что вся эмиграция в Шанхай должна быть прекращена. Хотя ни в одном из этих новых правил не упоминались конкретно евреи, всем было ясно, что это коснется только беженцев с отметкой «J» в паспорте.

Не все представители Запада выступали за закрытие этого уникального убежища для преследуемых евреев. Генеральные консулы Италии и Португалии утверждали, что решение ШМС не имеет никакой ценности, если с ним не согласится весь консульский корпус. Бракло из немецкого консульства поднял проблему эмигрантов, уже находящихся на кораблях, направляющихся в Шанхай, и попросил ШМС разрешить им высадиться. Наиболее показательно, что Пол Комор, глава одного из еврейских комитетов помощи, 15 августа написал Эллису Хаиму письмо с протестом против решения ШМС на том основании, что у них нет соответствующих полномочий. Комор, по сути, работал на Сассуна и Хаима, превращая их пожертвования в программы помощи вновь прибывшим. Маловероятно, что он стал бы противоречить их мнению об ограничении иммиграции.

Закрыть эту уникальную открытую дверь оказалось не так просто. Полный запрет на дальнейший въезд был вскоре пересмотрен, чтобы сделать исключения. Сначала было разрешено остаться тем, кто успел подняться на борт судна до 21 августа. Затем в октябре ШМС объявил новые правила, разрешающие иммиграцию тем, кто мог выполнить одно из следующих условий: у них был ближайший родственник или они намеревались жениться на ком-то, кто уже находился в Шанхае; у них был контракт на работу в Шанхае; или у них было 400 долларов США в качестве так называемых гарантийных денег. Французы снизили требование до 300 долларов США для въезда во Французскую концессию, но японцы вообще не стали использовать этот пункт.

Таким образом, для десятков тысяч евреев, не покинувших Третий рейх до сентября 1939 года, дверь в Шанхай была фактически закрыта. После 21 августа еще 1100 беженцев прибыли на судах, которые в момент принятия новых правил находились в пути или собирались отплыть. Менее чем за полтора года прибыло около 14 000 беженцев из Центральной Европы. Поток, составлявший около 1000 человек в месяц, сразу же сократился до нескольких сотен в течение следующего года, хотя точных статистических данных опять же нет. Лишь немногим беженцам удалось получить японское разрешение на высадку непосредственно в Хункоу. Большинство тех, кто въезжал в Шанхай после вступления в силу ограничений, получали разрешение на въезд от ШМС. Согласно сообщению из Шанхая, опубликованному в нью-йоркской эмигрантской газете Aufbau в январе 1940 года, большинство успешных заявок поступило от родственников жителей города. Гораздо меньшее число смогли предъявить 400 долларов США. Еврейский межправительственный комитет по европейской миграции HIAS (или HICEM) снабдил некоторых беженцев чеками на эту сумму. Еврейские и нееврейские фирмы в Шанхае предлагали беженцам фиктивные контракты на работу, чтобы помочь им выбраться из Европы. Поток успешных претендентов на получение разрешения на въезд внезапно прекратился 10 июня 1940 года, когда Италия вступила в войну и закрыла Средиземное море. После этого добраться до Шанхая было еще возможно, но только через Советский Союз.

Еще одна значительная группа восточноевропейских евреев все же смогла договориться об этом. После того как Германия и Советский Союз заключили в 1939 году Договор о ненападении, литовские евреи обнаружили, что японский консул Чиунэ Сугихара и голландский консул Ян Звартендейк готовы выдать визы в Японию и Кюрасао. С этими документами в 1940 и 1941 годах по меньшей мере 2000 евреев смогли пересечь Советский Союз и высадиться в Кобе, Япония. В конце концов их отправили в Шанхай и разрешили поселиться в Хункоу. Германское вторжение в Советский Союз в июне 1941 года отрезало последний путь к бегству.

Множество правительственных органов, сыгравших свою роль в закрытии открытой двери Шанхая, позволяет понять отношение к еврейским беженцам из Третьего рейха. Появление в Шанхае первых нескольких сотен беженцев без гроша в кармане встревожило западных жителей, которые обладали властью и уровнем жизни, намного превышавшим тот, на который они могли рассчитывать у себя на родине. Они немедленно попытались закрыть дверь, и в конце концов им это удалось. Западные правительства не проявили особого понимания реального положения евреев в нацистской Германии, хотя были достаточно хорошо информированы. Британские и американские власти без колебаний пытались помешать евреям попасть в Шанхай, город, в котором евреи оставались ничтожным меньшинством. Японцы, союзники нацистов, несмотря на неудобства, которые испытывали некоторые из их шанхайских граждан, все же колебались и продолжали оказывать гостеприимство еврейским беженцам вплоть до начала войны в Тихом океане. Местные еврейские общины были единственными, кто действительно предлагал финансовую помощь беженцам из своего кармана, и они отстаивали необходимость позволить отчаявшимся евреям покинуть Европу.

Жизнь еврейских беженцев в Шанхае была нелегкой. Многие всю войну ютились в казармах и питались в столовых. Из-за недоедания они были более восприимчивы к тропическим болезням. Из тысяч беженцев до 1945 года умерло около 10 %. В то же время лишь немногие из их родственников и друзей, вынужденных остаться в Европе, выжили.

Глава I.7

Палестина как место назначения для еврейских иммигрантов и беженцев из нацистской Германии

Авива Халамиш

Палестина была одним из основных мест назначения для евреев, бежавших из нацистской Германии в 1930-х годах. Хотя по сравнению с масштабами кризиса беженцев число иммигрантов и беженцев из стран, находившихся под властью нацистов, которые поселились там в период с 1933 по 1940 год, было невелико, тем не менее по числу иммигрантов как страна убежища (около 60 000 человек) она уступала лишь Соединенным Штатам. Количество еврейских иммигрантов и беженцев из нацистской Германии, нашедших убежище в Палестине, в основном определялось политикой и позицией Великобритании – подмандатной державы, управлявшей страной, – и в гораздо меньшей степени политикой и позицией Сионистской организации, на которую была возложена частичная ответственность за еврейскую иммиграцию в страну. События в Германии были не единственным и даже не главным фактором в формировании этой политики и отношения, которые определялись прежде всего общими соображениями Великобритании, а также уникальным статусом Сионистской организации и сложностью ее обязательств.

Чтобы понять роль Палестины как места назначения для евреев из Третьего рейха, мы должны сначала представить основных действующих лиц на палестинской арене и правила, регулировавшие иммиграцию в страну. Затем в статье будет показана и проанализирована реакция Великобритании и Сионистской организации на ухудшение положения евреев в Германии после 1933 года и в Австрии после 1938 года вплоть до начала Второй мировой войны. Следует иметь в виду, что Палестина не представляла собой типичного места назначения для иммигрантов, поскольку была маленькой, бедной, лишенной природных ресурсов страной, большая часть территории которой не могла быть обработана доступными методами того времени, и арабы, составлявшие большинство ее населения, выступали против еврейской иммиграции.

С другой стороны, ишув (это не название организации, как может показаться из текста. Так называлось до создания Израиля еврейское население Палестины. – Примеч. ред.) был внутренне заинтересован в иммиграции. Ишув – это общество иммигрантов, большинство членов которого сами были иммигрантами в первом поколении. У многих были родственники за границей, которых они стремились вывезти в Палестину. Кроме того, сионистская идеология сформировала у ишува благоприятное отношение к дальнейшей еврейской иммиграции в Палестину и сделала ее неотъемлемым компонентом стиля жизни местных евреев. Идеологическая приверженность и личные обязательства по отношению к иммиграции превалировали даже тогда, когда – по крайней мере, в краткосрочной перспективе – приток новых людей наносил ущерб еврейским «коренным жителям» и противоречил их непосредственным интересам. В отличие от других стран, где во времена экономической депрессии профсоюзы были одной из ведущих «ограничительных» сил, Всеобщая еврейская федерация труда (Гистадрут) выступала за масштабную еврейскую иммиграцию даже при высоком уровне безработицы.

Необходимо также сделать небольшое пояснение по поводу использования терминов «иммигрант» и «беженец». Правила британского мандата, регулирующие иммиграцию в Палестину, предполагали, что все прибывающие евреи (за исключением туристов) являются постоянными «иммигрантами». За несколько месяцев до начала Второй мировой войны была установлена специальная квота для «беженцев», чтобы позволить преследуемым евреям въехать в Палестину в качестве конечного пункта назначения. Иммиграция в Палестину была главной целью сионистской идеологии, и каждый еврей мог поселиться в Палестине независимо от того, как он туда прибыл, с какими мотивами, по какой причине или с какой целью. Как только еврей въезжал в Палестину, он уже не считался беженцем, а становился равноправным членом существующей общины. Более подходящим термином может быть «репатриация», даже если ярлык «беженец» соответствует международному праву и общечеловеческим традициям. Что касается немецких евреев, переехавших в Палестину после прихода Гитлера к власти, то невозможно узнать, был ли этот иммигрант давним сионистом, который в любом случае собирался когда-нибудь переехать в Палестину, а новая ситуация лишь ускорила его отъезд; или же его вынудили покинуть Германию, но как только ему пришлось эмигрировать, Палестина стала его первым выбором; или же Палестина была просто наиболее доступным местом назначения и перевалочным пунктом для первой возможности переехать в другое место. Поэтому если речь не идет о юридическом определении или о случае, в котором однозначно подходит либо термин «иммигрант», либо термин «беженец», эти термины используются как взаимозаменяемые. Наконец, основное внимание в главе уделено сионистской деятельности в связи с иммиграцией евреев из нацистской Германии в Палестину, и именно в этой области глава выдвигает новые эмпирические элементы и интерпретации. Политика, отношение и мотивы британских и немецких властей рассматриваются как важные составляющие представления и анализа проблемы, а также как фон для сионистской политики.

Иммиграционная политика и регулирование в Палестинском мандате

В 1922 году Лига Наций передала Великобритании «все полномочия по законодательству и управлению» Палестиной и возложила на нее «ответственность за создание в стране таких политических, административных и экономических условий, которые обеспечат создание еврейского национального дома». В то же время Британия заявила, что «для осуществления этой политики необходимо, чтобы еврейская община в Палестине могла увеличить свою численность за счет иммиграции», но затем уточнила, что «необходимо обеспечить, чтобы иммигранты не были бременем для всего народа Палестины и не лишали работы какую-либо часть нынешнего населения». С самого начала Великобритания отделяла свою палестинскую политику от положения евреев в Европе и настаивала на том, что от иммиграции в Палестину не следует ожидать решения проблемы обездоленных или преследуемых евреев.

До 1937 года размеры иммиграции в Палестину официально зависели от экономических возможностей области, но в реальности она фактически регулировалась в первую очередь политическими, а не экономическими соображениями. Главной заботой британских властей было обеспечение правопорядка, и они с пониманием относились к жалобам арабов на то, что еврейская иммиграция наносит им экономический ущерб и угрожает их статусу большинства. В 1934 году, когда еврейская иммиграция быстро и значительно выросла, Британия приняла решение не позволять евреям стать большинством на территории. Во второй половине десятилетия, после арабского восстания, вспыхнувшего в 1936 году и продолжавшегося до конца 1939 года, Британия приняла меры для сохранения существующего демографического состава Палестины (около одной трети евреев и двух третей арабов). В июле 1937 года она официально отказалась от принципа экономической способности к поглощению как мерила для еврейской иммиграции, заменив его принципом «политического высокого уровня», направленным на предотвращение роста еврейского населения за пределы одной трети. Этот принцип «политического высокого уровня» устанавливал потолок еврейской иммиграции всех типов, возрастов и полов, определяемый политическими и демографическими соображениями, независимо от экономической способности страны принимать иммигрантов. В 1937 году он был установлен на уровне 12 000 иммигрантов в год; в «Белой книге» от мая 1939 года это число было увеличено до 15 000, отражая быстрый естественный рост арабского населения Палестины.

Иммиграционные правила Мандата делили иммигрантов на четыре группы: лица с независимыми средствами (категория А, «Капиталисты»); студенты и лица религиозных профессий, содержание которых гарантировано (категория В); лица, имеющие определенную перспективу трудоустройства (категория С, «Труд»); иждивенцы постоянных жителей Палестины или иммигрантов других категорий (категория D). Принцип экономической абсорбционной способности распространялся только на иммигрантов категории C, поскольку не предполагалось, что иммигранты категорий A, B и D присоединятся к рынку труда. Поэтому до 1937 года не существовало ограничений на количество иммигрантов этих категорий и, что особенно важно, лиц с независимым достатком. Специальная квота для «беженцев» была установлена только в мае 1939 года. Только Великобритания регулировала иммиграцию категорий A, B и D, предоставив Сионистской организации частичные полномочия по выдаче сертификатов категории C в обмен на ее обязательство гарантировать содержание иммигрантов в течение первого года их пребывания в Палестине.

Сионистская организация и ее роль в иммиграции в Палестину

Сионистская организация была основана в 1897 году с целью создания независимого еврейского политического образования в Палестине. Она функционировала как парламентская демократия, ее избирателями были все, кто платил членские взносы (сионистский шекель). Выборы в Сионистский конгресс (парламент или законодательный орган) проводились раз в два года. Вновь избранный конгресс, созываемый только один раз, голосовал за исполнительный орган, сформированный на основе коалиционных соглашений. Сионистская организация была добровольным объединением, лишенным каких-либо признаков суверенного государства, и ее руководство практически не имело средств для проведения в жизнь своих решений.

Ограниченный контроль Сионистской организации над некоторыми иммиграционными вопросами представлял собой одну из немногих основ власти, которой обладало ее руководство. Трудовые сертификаты были самым ценным ресурсом, который Сионистская организация контролировала и могла распределять среди своих «граждан». В 1930-е годы сертификаты распределялись в первую очередь по политическим мотивам: различные сионистские партии давали обещания относительно перспектив иммиграции, а затем соревновались в предоставлении этих льгот своим членам. Перспектива получить трудовой сертификат была весомым стимулом для вступления в сионистскую организацию, и расчеты, даже спекуляции, относительно вероятности его получения имели определенное влияние на решение о том, к какой партии присоединиться. Таким образом, распределение сертификатов оказывало определенное влияние на расстановку сил в сионистских институтах. Более того, поскольку иммиграция была основным источником роста ишува, распределение сертификатов также сыграло свою роль в формировании его политической структуры.

С самого начала своего существования Сионистская организация находилась в неразрешимом противоречии между разрушительными и угнетающими условиями, в которых жили массы евреев в разных странах, и ограниченным и небыстрым решением, которое мог предложить сионизм. После Первой мировой войны Лига Наций признала Сионистскую организацию представителем еврейского народа во всех вопросах, касающихся Палестины и мандатной власти, предоставив ей ограниченные полномочия по регулированию некоторых вопросов иммиграции. Однако свобода принятия решений, которой обладала Сионистская организация в целом и в вопросах иммиграции в частности, была настолько ограниченной, что вряд ли уместно говорить о сионистской иммиграционной «политике» в смысле изучения альтернатив, а затем выбора курса действий. Сионистская организация не имела никакого влияния на объем иммиграции, и именно Британия определяла правила игры и всегда имела последнее слово. Небольшое количество иммиграционных свидетельств, выданных сионистскому руководству за два года до начала Второй мировой войны, превратило проведение сионистской иммиграционной политики в теоретический вопрос и практически не оставило Сионистской организации пространства для маневра, применения осмотрительности или для предложения существенных решений, облегчающих положение евреев из Третьего рейха. В 1930-е годы Сионистская организация охватывала относительно небольшую часть еврейского народа, и ни она сама, ни большинство евреев не считали, что она представляет интересы всех евреев. Следовательно, на нее не возлагалась исключительная ответственность за судьбу еврейского народа и от нее не ожидали общего решения кризиса с беженцами.

Реакция Великобритании, державы-мандатария, на кризис беженцев 1933–1939 годов

С 1933 года Великобритания предоставляла евреям из Германии (а в 1938–1939 годах – и из Австрии) льготный статус при иммиграции в Палестину. Почти в каждом графике выдачи сертификатов типа С (публиковавшемся дважды в год) мандатное правительство выделяло определенное количество сертификатов для Германии или поручало это сделать сионистскому руководству. Оно также выделяло определенный процент (от 5 до 10 %) рабочей силы для иммигрантов-мужчин из Германии в возрасте 36–45 лет, в то время как максимальный возраст для трудовых иммигрантов из других стран составлял 35 лет. Еще одним позитивным шагом в пользу немецких евреев стало разрешение специалистам из Германии, имеющим всего один год опыта работы, получать сертификаты квалифицированных специалистов – вместо восьми лет, которые требовались от кандидатов из других стран.

Британия не стала дополнять эту благосклонность к немецким евреям увеличением общего количества сертификатов, а скорее изменила порядок распределения пирога. Другими словами, щедрость Британии в отношении немецких евреев при иммиграции в Палестину привела к сокращению возможностей иммиграции для евреев из других стран. Так произошло и в мае 1939 года, когда в «Белой книге» Макдональда была установлена специальная квота для беженцев. Сначала Британия постановила, что в течение следующих пяти лет в Палестину будет разрешено въехать 75 000 евреев, «что позволит <…> довести численность еврейского населения примерно до одной трети от общей численности населения страны», а затем объявила, что:

[Эти иммигранты [будут] <…> приниматься следующим образом:

На каждый год из следующих пяти лет будет разрешена квота в 10 000 еврейских иммигрантов.

Кроме того, в качестве вклада в решение проблемы еврейских беженцев будут приняты 25 000 беженцев. Особое внимание будет уделено детям и иждивенцам.

«Белая книга», опубликованная в мае 1939 года, была составлена в условиях надвигающейся мировой войны с целью задобрить арабов в Палестине и соседних странах, чтобы обеспечить их поддержку Великобритании в случае конфликта. Британским политикам было ясно, что самой важной мерой, которую можно было предпринять для достижения этой цели, было удовлетворение требований арабов относительно иммиграции. Однако, как говорится в пункте 14 «Белой книги», дальнейшая еврейская иммиграция в Палестину должна была быть резко остановлена:

[Иммиграция] нанесет ущерб всей финансово-экономической системе Палестины и тем самым негативно скажется на интересах как арабов, так и евреев. Кроме того, [это] было бы несправедливо по отношению к еврейскому национальному дому. Но прежде всего правительство Его Величества осознаёт нынешнюю несчастную участь большого числа евреев, которые ищут убежища в некоторых европейских странах, и считает, что Палестина может и должна внести свой вклад в решение этой насущной мировой проблемы.

«Белая книга» четко отражает колебания британцев между их различными обязательствами и интересами. Так, в ней также говорилось, что «после пятилетнего периода не будет разрешена дальнейшая еврейская иммиграция, если только арабы Палестины не будут готовы согласиться на нее», и далее в пункте 15 заявлялось, что «правительство Его Величества удовлетворено тем, что, согласно прогнозам, после завершения грядущей пятилетней иммиграции, оно не будет иметь оснований и не будет обязано, игнорируя желания арабского населения, содействовать посредством продолжения иммиграции созданию еврейского национального дома». Вскоре после этого, с началом Второй мировой войны, Великобритания запретила въезд в Палестину выходцам из Германии или с оккупированной Германией территории, и таким образом действие положения о беженцах почти полностью сошло на нет.

Реакция сионистов на кризис в Германии

Германский кризис 1933 года поставил Сионистскую организацию в беспрецедентную ситуацию. Впервые в истории целая еврейская община столкнулась с агрессивным антисемитизмом, когда почти не было доступных мест для иммиграции. Сионистские лидеры были обеспокоены тем, что неспособность предложить значимые решения может привести к тому, что их идеология окажется устаревшей, а их дело – неактуальным. Сионистский ответ на немецкий кризис развивался как серия реакций на непредсказуемые, но постоянные изменения в политике Германии по отношению к евреям. Серьезную озабоченность у сионистских лидеров вызывал тот факт, что периоды интенсивных преследований сменялись периодами ослабления напряженности, когда казалось, что угроза миновала. Как правило, до ноября 1938 года сионисты представляли себе положение евреев Восточной Европы, и в частности Польши как худшее и более опасное, чем положение их соплеменников в Германии.

С самого начала кризиса сионистское руководство стремилось превратить бедственное положение евреев Германии в рычаг для увеличения еврейской иммиграции в Палестину. Одной из первых его реакций стало обращение к британскому Верховному комиссару с просьбой предоставить специальные квоты на получение трудовых сертификатов для немецких евреев. Тот согласился это сделать, но только при условии, что специальная квота для немецких евреев будет взята из общего количества сертификатов. Такой ход событий поставил Сионистскую организацию перед моральной дилеммой, поскольку речь шла об игре с нулевой суммой, а также перед организационными трудностями. Членство в Сионистской организации или принадлежность к сионистскому движению, партии или ассоциации, как правило, являлись обязательным условием для получения иммиграционного сертификата категории C («Труд»). Немецкие евреи составляли относительно небольшую часть еврейского населения Европы и еще меньшую часть членов Сионистской организации. Внутренние политические расчеты, чувство долга перед ветеранами – членами Организации в странах Восточной Европы и оценка относительной опасности и бедственного положения различных еврейских общин – все это создавало, казалось бы, неразрешимые проблемы для сионистского руководства, когда ему приходилось распределять трудовые сертификаты.

С самого начала некоторые сионистские лидеры и функционеры предполагали, что предоставление значительной части сертификатов немецким евреям уменьшит перспективы иммиграции польских евреев, а это, в свою очередь, вызовет отчаяние среди еврейской молодежи и толкнет ее в объятия коммунизма. На 18-м Сионистском конгрессе (август 1933 года), первом после прихода Гитлера к власти, один из экспертов по переселению немецких евреев, сам немец по происхождению, предостерег от сосредоточения всех усилий сионистов и евреев на доставке в Палестину немецких евреев, поскольку это повредит потенциальным иммигрантам из других стран. «Палестина существует не только для немецких евреев <…> Ее ворота должны быть открыты и для евреев из других стран».

Число членов сионистских пионерских (Гехалуц. – Примеч. ред.) организаций в Германии, которые занимались подготовкой, чаще всего сельскохозяйственной, еврейской молодежи к жизни в Палестине, быстро выросло с примерно 500 человек в апреле 1933 года до 2800 в мае и достигло 14 000 к концу того же года. Эмиссар Гистадрута в Германии сообщил о массовом наборе в пионерские организации после прихода Гитлера к власти и предупредил, что «качество этого материала сомнительно. С сионистской точки зрения это очень сомнительный материал». В обиход вошел термин «гитлер-сионист», который описывал то, что, по общему мнению, побуждало немецких евреев вступать в Сионистскую организацию.

Еще одной мерой, превратившей бедственное положение евреев Германии в рычаг для увеличения еврейской иммиграции в Палестину, стало создание многочисленных фондов и учреждений, призванных помочь им покинуть Германию и переселиться в Палестину. Средства, собранные специальными фондами для миграции немецких евреев в Палестину, были целевыми и не могли быть потрачены ни на какие другие цели, даже на абсорбцию евреев из других стран. Сионисты опасались, что если они не найдут достойного использования этим деньгам, жертвователи направят свои средства на переселение немецких евреев в другие места.

Уже в 1933 году стремление увеличить число состоятельных иммигрантов из Германии по категории А (лица с независимыми средствами, или «капиталисты») привело к подписанию с немецкими властями так называемых Хааварских соглашений, позволявших евреям вывезти из Германии бóльшую, чем позволяли существующие правила, часть своих денег и имущества. Результаты этой схемы будут рассмотрены ниже.

Интерлюдия: 1934–1935 годы

Летом 1933 года, после того как первая волна гонений на евреев в Германии утихла, была публично высказана критика по поводу изменений в географическом распределении сертификатов. «Как получилось, что <…> именно немецкие [евреи] стали привилегированными?» – спрашивал один из членов Сионистского совета, известный как защитник прав польских евреев в иммиграции. В апреле 1935 года Гистадрут решительно потребовал увеличить количество сертификатов, предназначенных для членов пионерских движений в Польше, сократив их выдачу Германии. Жалобы на благоприятный статус, предоставленный Германии, и несправедливость по отношению к другим странам при распределении сертификатов были настолько многочисленны, что иммиграционный отдел Еврейского агентства попросил прекратить слать письма или телеграммы протеста по поводу количества сертификатов, выделенных каждой стране. Далее он объяснил, что его действия были предприняты в связи с четким указанием правительства предоставить треть сертификатов иммигрантам из Германии.

Сионистская исполнительная власть, которая фактически инициировала позитивные действия в пользу немецких евреев, в конечном итоге оказалась в ситуации, когда правительство пыталось ограничить предпочтение, отдаваемое им. Например, весной 1934 года правительство потребовало, чтобы 50 % сертификатов было выдано немецким евреям (включая немецких беженцев в соседних странах), в то время как сионистское руководство хотело дать им только 33 %, максимум 40 %, утверждая, что в Германии было не так много квалифицированных лиц, прошедших обучение для сельскохозяйственных работ в Палестине, в то время как тысячи подготовленных молодых людей ждали своей очереди на иммиграцию в Австрии, Чехословакии, Польше и других странах.

Сочетание продолжительного относительно спокойного периода в Германии с ослаблением правительственного требования о выдаче Германии значительного количества сертификатов привело к снижению доли Германии в графиках трудоустройства (см. табл. I.7.6), и настал черед немецких евреев жаловаться. В мае 1935 года Ассоциация иммигрантов из Германии («Хит'ахдут Олей Германиа») выразила протест против выделения исполнительной властью сертификатов для иммигрантов из Германии и представила абсолютные и относительные цифры, показывающие, что доля Германии в трудовых расписаниях сократилась с 33 % в 1933 году до 24 % в 1934 году и до 17,7 % в 1935 году.

Нюрнбергские законы, сентябрь 1935 года

Реакция Сионистской организации на Нюрнбергские законы сентября 1935 года была обусловлена двумя одновременными событиями. Одним из них было ухудшение положения евреев в Польше после смерти в мае того года польского президента Пилсудского, а другим – резкое сокращение количества трудовых сертификатов (график на осенний сезон 1935 года составлял 3250 по сравнению с 8000 весной того же года). Пытаясь использовать возросший после принятия Нюрнбергских законов интерес к судьбе немецких евреев в борьбе за предотвращение резкого сокращения трудовой иммиграции, сионистское руководство обратилось к правительству с просьбой выдать авансом 2000 сертификатов, половина из которых предназначалась для обученных молодых людей, которые долгое время жили в учебных заведениях Гехалуц в Германии и были готовы к немедленной иммиграции. Правительство предоставило исполнительной власти только 1000 сертификатов, из которых 750 были переданы Германии. Как и раньше, специальное выделение сертификатов Германии автоматически сократило количество сертификатов, выданных другим странам.

Предпочтение, отдаваемое немецким евреям, не ограничивалось выдачей сертификатов, но проявлялось и в процессе абсорбции, и в связи с этим высказывались жалобы на неравное отношение к новым иммигрантам из разных стран происхождения. Абсорбция немецких евреев финансировалась не только из специальных фондов, предназначенных для них, но и из обычного сионистского бюджета. Например: Британский совет по делам немецкого еврейства выделял по сто фунтов на каждого немецкого еврея, присоединившегося к сельскохозяйственному поселению в Палестине; однако эта сумма не покрывала всех расходов на абсорбцию, и Еврейскому агентству приходилось дополнять ее гораздо большими суммами, взятыми из других частей сионистского бюджета.

Аншлюс, март 1938 года

Аннексия Австрии рейхом в середине марта 1938 года нанесла серьезный удар по проживавшим в Австрии 182 000 евреев, в основном представителям низшего и среднего класса, и поставила под угрозу само их существование. К моменту аншлюса сионистское руководство мало что могло сделать быстро, поскольку в его распоряжении было всего 153 сертификата (из 8000, выделенных для всех категорий иммигрантов на период с августа 1937 по март 1938 года). В течение следующих шести месяцев исполнительная власть получила 1000 трудовых сертификатов, из которых 170 были переданы Австрии, а большинство изначально предназначались для других стран, включая Германию. Сионистское руководство прекрасно понимало, что это капля в море, но оно также знало, что шансов получить специальные сертификаты для Австрии сверх установленной общей квоты не было. Аншлюс вызвал сильнейшие переживания, схожие с теми, что возникли после прихода Гитлера к власти пятью годами ранее. Однако в 1938 году ситуация была значительно хуже, чем в 1933-м. Мало того что евреи Австрии за несколько недель испытали то, что евреи Германии постепенно испытали в течение пяти лет, так еще и способность Палестины принять новых людей была гораздо ниже из-за плохого экономического положения и ограничения иммиграции, введенного Великобританией несколькими месяцами ранее.

Поскольку в то время иммиграция не регулировалась экономическими соображениями, не было смысла пытаться увеличить график трудовых ресурсов, поэтому сионисты сосредоточились на тех категориях иммиграции, на которые, по крайней мере в краткосрочной перспективе, не распространялся потолок, установленный британскими мандатными властями, – в основном на молодежной иммиграции (Youth Aliyah) и приезде иждивенцев. Когда иждивенцы были вновь включены в общие квоты, исполнительная власть постаралась исключить их из подсчета, а также расширить определение права на эту категорию, чтобы она включала не только несовершеннолетних до 18 лет и пожилых родителей старше 55 лет, но и, в случае Австрии, братьев и сестер. Кроме того, президент Сионистской организации Хаим Вейцман пытался убедить британское правительство выдать 1000 специальных иммиграционных сертификатов для австрийских евреев; 400 – для беженцев, исходя из готовности сельскохозяйственных поселений оплатить их содержание и трудоустроить их; 300 – для членов пионерских организаций, абсорбция которых будет финансироваться Советом по делам немецких евреев; 200 – для экспертов, приглашенных фабриками и промышленниками; и 100 – для преследуемых сионистов.

Эти усилия принесли очень мало пользы, и они описаны здесь не только по историческим причинам, но и для того, чтобы проиллюстрировать тщетность попыток сионистов и ту незначительную роль, которую Палестина могла бы сыграть в решении проблемы беженцев, даже если бы британцы удовлетворили просьбы сионистов. В конце концов, цифры, запрошенные сионистами и отвергнутые британцами, были прискорбно малы.

Эвианская конференция (6–15 июля 1938 года)

Через несколько дней после аншлюса президент США Франклин Д. Рузвельт пригласил европейские и южноамериканские государства на конференцию по проблеме немецких беженцев, заверив участников, что «ни от одной страны не ожидают и не просят принять большее число иммигрантов, чем это разрешено ее действующим законодательством». Сионистское руководство не знало о молчаливом согласии англоамериканцев с тем, что Палестина не будет обсуждаться на конференции в качестве потенциального места назначения беженцев, хотя они подозревали, что это может быть так. Дискуссия, состоявшаяся на заседании сионистского руководства перед конференцией в Эвиане, проливает свет на идеи и соображения, которые существовали и развивались в этом кругу. Имело место четкое осознание ограниченного потенциала Палестины как места назначения для немецких евреев. Признав, что Палестина не способна решить проблему евреев Третьего рейха, некоторые члены руководства были готовы вовлечь Еврейское агентство в несионистские решения и предложили попросить конференцию выработать соглашение с Германией об упорядоченном выезде евреев с частью их имущества в течение десяти лет. Одна треть из них эмигрировала бы в Палестину, одна треть – в США, а остальные – в другие страны. Однако большинство членов Совета настаивали на том, чтобы ограничить участие Еврейского агентства Палестиной, оставив другим агентствам возможность заниматься другими направлениями.

Дискуссия также раскрывает опасения по поводу неактуальности такого решения кризиса немецких евреев, как иммиграция в Палестину, не только из-за политических ограничений, наложенных британцами, и тяжелой экономической ситуации, но и из-за арабского восстания, которое в то время достигло своего пика. Председатель сионистского руководства Давид Бен-Гурион сформулировал это следующим образом: «В глазах всего мира ситуация в Палестине кажется похожей на ситуацию в Испании [охваченной гражданской войной]. Страна, в которой происходят беспорядки, где каждый день бросают бомбы, убивают людей, где царят безработица и экономический застой, – такая страна не место для решения вопроса о беженцах». Зная, что иммиграция в Палестину не является достойным ответом на бедственное положение евреев рейха, члены Исполнительного комитета опасались, что конференция может полностью исключить Палестину из списка мест иммиграции, в результате чего еврейские организации будут перенаправлять взносы на помощь своим собратьям-беженцам в другие страны.

Дискуссии, предшествовавшие конференции в Эвиане, знаменуют собой начало изменений, которые должны были продолжиться после Хрустальной ночи и привести к тому, что немецкий кризис стал восприниматься как массовый кризис беженцев, а не как вопрос упорядоченной иммиграции, что требовало совершенно нового подхода. Это изменение взглядов проявилось в планах по строительству огромных трудовых лагерей и трудоустройству приезжих на общественных работах и частных предприятиях. Однако большинство членов исполнительной власти считали немыслимым запускать такой проект, когда в стране тысячи безработных.

Сионистское руководство также обсуждало, посылать ли делегатов на конференцию в Эвиане. Бен-Гурион рекомендовал направить высокопоставленных чиновников во главе с президентом организации Вейцманом для гарантии, что на конференции проблема европейских евреев не будет отделена от Палестины. Когда стало ясно, что еврейский вопрос будет представлен в подкомитете, а не на пленарном заседании, что Еврейское агентство не будет иметь никакого официального статуса, а его представители будут выступать в подкомитете с тем же статусом, что и многие другие еврейские делегации, сионистские чиновники, уже находившиеся в Эвиане, посоветовали Вейцману остаться дома.

В конечном итоге сионисты не оказали никакого влияния ни на ход конференции, ни на ее итоги. Конференция, на которой присутствовали делегаты от 29 стран и представители 39 частных организаций, не внесла никакого вклада в решение проблемы еврейских беженцев из Третьего рейха и не облегчила их участь. Палестина не рассматривалась в качестве возможного места назначения, поскольку британцы придерживались линии, согласно которой по экономическим и политическим причинам она не могла быть открыта для беженцев и, следовательно, не могла рассматриваться как страна для поселения. В целом конференция оправдала пессимистические прогнозы сионистов, а именно, что исключение Палестины из списка мест назначения не приведет к открытию ворот для еврейской иммиграции в других странах.

Погром «Хрустальная ночь» 9–10 ноября 1938 года

По совпадению, которые часто случаются в истории, в течение двух дней (9–10 ноября 1938 года) произошли два события, кардинально повлиявшие на иммиграционную политику сионистов. Погром, названный «Хрустальная ночь», и публикация доклада Комиссии Вудхеда, в котором говорилось, что раздел Палестины и создание на ее части еврейского государства, предложенные примерно за полтора года до этого Британской королевской комиссией (более известной как комиссия Пиля), нецелесообразны. Таким образом, сионистский ответ на Хрустальную ночь был сформулирован под сенью тревожных – с точки зрения сионистов – изменений в палестинской политике Великобритании. Сочетание в Хрустальной ночи агрессивной антисемитской политики, инициированной властями, которая с различной степенью интенсивности преследовала немецких евреев с 1933 года, с физическим посягательством на их жизнь и имущество со стороны буйных толп, действующих в соответствии с инструкциями властей, что было более типично для восточноевропейских стран, заставило сионистское руководство осознать, что евреи рейха обречены и что они должны убираться из Германии и Австрии, и чем скорее, тем лучше. Хрустальная ночь оказала решающее влияние на трансформацию сионистского подхода к немецкому кризису: от представления о нем как о проблеме иммиграции к проблеме беженцев, требующей чрезвычайных мер. Доклад Вудхеда также оказал влияние на формирование линии политических действий, связывающих кризис беженцев с созданием еврейского государства в Палестине и исключающих другие идеи, которые только отвлекали бы внимание от Палестины как места назначения беженцев, не предлагая других осуществимых альтернатив.

Идея создания для молодых людей из Германии временных лагерей, финансируемых еврейским народом, которая высказывалась до Эвианской конференции младшими членами сионистского истеблишмента, теперь была высказана самим председателем Сионистского совета: «Мы создадим лагеря для сотен тысяч. Здесь им будет лучше, чем в лагерях для заключенных в Германии, и еврейский народ позаботится о них, после того как они попадут в Палестину». Ощущение чрезвычайной ситуации выдвинуло на первый план другие, несионистские идеи. Вернер (Давид) Сенатор, представитель несионистского крыла Еврейского агентства, выразился прямо: «Поскольку я не вижу вероятности спасения еврейского народа только в Палестине, я не могу отвергать предложения, направленные на спасение некоторых людей в других странах». Но однозначная позиция двух выдающихся сионистских лидеров – Бен-Гуриона и Вейцмана – заключалась в том, чтобы сосредоточиться исключительно на решениях, связанных с Палестиной.

Существовало очевидное несоответствие между громкими публичными заявлениями сионистов и скромными реальными планами, которые они предлагали. Например, в конце 1938 года сионисты требовали разрешить въезд в Палестину 100 000 евреев из Германии, в то время как в ходе конкретных переговоров их число составило менее четверти от этой цифры (22 500). Более того, сравнение решений, которые могла предложить Палестина, с грандиозными планами Британского совета по делам немецкого еврейства может помочь проиллюстрировать, насколько скромными были первые. В середине ноября 1938 года, когда члены Совета обратились к британскому премьер-министру с просьбой о том, чтобы Великобритания приняла участие в финансировании эмиграции 300 000 немецких евреев в различные пункты назначения, Вейцман попросил его открыть ворота Палестины, несмотря на тяжелую экономическую ситуацию в стране, для 6000 подростков, содержащихся в концентрационных лагерях, и 1500 детей, чье содержание должно было быть оплачено из средств Британского совета по делам немецких евреев. Национальный комитет (Ваад Леуми) объявил, что ишув примет 5000 детей из Германии в приемные семьи и учебные заведения, рассчитывая, что и в этом случае мировое еврейство возьмет на себя финансирование спасательной операции. Через несколько дней эта цифра была удвоена, однако обе цифры были скорее декларативными, чем реальными, и проект так и не был реализован.

В то же время Великобритания объявила о своем намерении предоставлять въезд детям-беженцам, содержание которых будет финансироваться либо их родственниками, либо из других источников. В ответ на это предложение Бен-Гурион 7 декабря 1938 года сделал заявление, ставшее одним из его самых часто цитируемых:

Требование вывезти в Палестину детей из Германии проистекает у нас не только из чувства жалости к этим детям. Если бы я знал, что всех немецких [еврейских] детей можно спасти, перевезя их в Англию, и только половину, переправив их в Палестину, я бы выбрал последнее, потому что нас волнуют не только личные интересы этих детей, но и исторические интересы еврейского народа.

Когда было сделано это спорное высказывание, Еврейское агентство представило требование разрешить детям въезд в Палестину как конечное условие своего участия в конференции, которую Великобритания собиралась созвать для решения вопроса о будущем Палестины. Британский предлог для отказа в прибытии детей в Палестину состоял в том, что это вызовет бойкот конференции арабами, и разгневанный Бен-Гурион заявил на той же встрече, что «даже иммиграция детей зависит от милости арабов». Политика Великобритании в отношении Палестины в целом и ее иммиграционная политика в частности рассматривались Бен-Гурионом и другими сионистскими лидерами как мера по успокоению арабов в Палестине и соседних странах и как компонент преобладавшей в то время, особенно после Мюнхенского соглашения в сентябре 1939 года, политики умиротворения по отношению к нацистской Германии. Чтобы вписать это противоречивое высказывание в контекст, следует также отметить, что в то время слово «спасение» не было наделено тем роковым значением жизни и смерти, которое оно получило во время Холокоста.

Судьба спорной позиции Бен-Гуриона в вопросе спасения детей из Германии была похожа на судьбу позиции сионистов в отношении Эвианской конференции: ни одна из них не повлияла на ход истории в ту или иную сторону. Тем не менее оба вопроса стали предметом бесконечных дискуссий и обвинений и часто неосторожно используются в качестве антисионистского козыря. Например, в книге, критикующей сионистскую политику во время Холокоста, позиция сионистов на Эвианской конференции рассматривается как одна из «ошибок, совершенных сионистским движением во время Холокоста», и сионизм осуждается за то, что он оказал «решающее влияние на определение хода событий» на той конференции. Замечание Бен-Гуриона о передаче детей было представлено в другой книге как пример предательства сионистами немецкого еврейства, как пример того, что сионизм отвернулся от них. Другие ученые обвиняют обвинителей Бен-Гуриона и сионизма в манипулятивном и неискреннем использовании цитаты, хотя их собственные аргументы в защиту Бен-Гуриона, как правило, носят несколько апологетический характер. Но даже те ученые, которые анализируют это высказывание в его историческом контексте, не отказываются от того, чтобы назвать его «неудачным», «жестоким», «резким» или «дерзким».

Попытки увеличить поток немецких евреев в Палестину

Столкновение с кризисом в Германии породило ряд творческих идей и активизировало некоторые уже существовавшие ранее методы работы, направленные на увеличение потока немецких евреев в Палестину сверх ограниченных квот, предусмотренных трудовыми расписаниями. Это делалось либо в сотрудничестве с соответствующими правительствами – немецким и британским, – либо нелегально.

Соглашение о трансфере (соглашение Хаавара)

В 1931 году, в разгар мирового экономического кризиса, немецкое правительство ввело имперский налог на беглецов, призванный предотвратить вывоз капитала за границу. Тот, кто желал покинуть страну или перевести деньги в другие страны, мог сделать это, отказавшись от значительной части своих активов. На рубеже 1933–1934 годов деньги можно было вывезти из Германии, отдав 23 % их стоимости, в 1936 году потеря стоимости достигла 70 %, а в 1939 году, вплоть до начала войны, – 95 %. Желая вывезти из Германии как можно больше евреев, нацистское правительство предоставило Палестине особый статус, позволявший эмигрирующим туда взять с собой минимум 1000 фунтов стерлингов, необходимых для получения «капиталистической» визы (категория А), практически без финансовых потерь. С 1 января 1935 года немцы ограничили число людей, имеющих на это право, всего 20 в месяц, а в апреле 1936 года особый статус был отменен вовсе.

В 1933 году сионистские институты подписали ряд соглашений с правительством Германии, призванных способствовать ускоренной передаче еврейской собственности из Германии в Палестину (соглашения о трансфере, или соглашения Хаавара). С самого начала соглашения Хаавара были рассчитаны на состоятельных евреев, не желавших оставлять значительную часть своего имущества в Германии, поскольку те, кто был готов взять с собой только 1000 фунтов стерлингов, могли сделать это в любом случае в первые годы нацистского правления. Первоначальные соглашения Хаавара предусматривали два канала перевода денег в Палестину. «Счет А» предназначался для перевода денег иммигрантами. Потенциальный иммигрант вносил рейхсмарки на специальный счет в Германии, который использовался для покупки немецких товаров, предназначенных для экспорта в Палестину. После продажи товаров в Палестине компания «Хаавара» возвращала деньги иммигранту в Палестине, выплачивая их в палестинских фунтах за вычетом комиссионных. «Счет B», открытый по просьбе еврейской стороны, предназначался для перевода денег евреями, которые хотели инвестировать в Палестину, оставаясь, по крайней мере на время, в Германии. Как бы странно это ни звучало, но в период с 1933 по конец 1935 года Палестина была островком экономического процветания в мире, охваченном экономической депрессией, и считалась привлекательным местом для инвестиций. Счет B» также предназначался для перечисления взносов в сионистские фонды.

Изменения, внесенные Германией в соглашения Хаавара, и ужесточение правил вывоза иностранной валюты, с одной стороны, и ограниченная способность еврейского рынка в Палестине поглощать немецкие товары – с другой, привели к образованию узкого места в хааварском «трубопроводе». Количество денег, размещенных на специальных счетах в Германии, значительно превышало спрос на немецкие товары в Палестине, и очередь потенциальных иммигрантов становилась все длиннее и длиннее. Во второй половине 1935 года в очереди стояло более 1000 человек, а в ноябре их число возросло до 1300. Чтобы ускорить еврейскую эмиграцию с помощью более быстрого использования средств на «Счете А», немцы в апреле 1936 года заблокировали «Счет B», и соглашение Хаавара перестало использоваться в качестве механизма перевода денег, кроме денег, принадлежащих самим иммигрантам. Тем не менее в конце августа 1938 года на счет компании «Хаавара» поступило в общей сложности около 83 миллионов RM, в то время как за весь год было одобрено перечисление только 19 миллионов RM.

В первые два года своей деятельности компания «Хаавара» выполняла в основном следующие функции: переводила деньги состоятельных иммигрантов, желавших привезти в Палестину значительные суммы, намного превышающие минимальную сумму в 1000 фунтов стерлингов; переводила инвестиции состоятельных евреев, оставшихся в Германии; переводила взносы в сионистские фонды и инвестиции в частные и государственные компании. После того как немцы ограничили число евреев, имеющих право вывозить из страны 1000 фунтов стерлингов, необходимых для получения визы категории А без потери денег, всего 20 в месяц (в начале 1935 года), соглашение Хаавара являлось практически единственной возможностью для состоятельных немецких евреев иммигрировать в Палестину. Это изменение политики привело к изменению состава клиентов компании «Хаавара», увеличив абсолютное и относительное число тех, кто использовал ее для перевода минимальной суммы денег, необходимой для иммиграции в качестве человека с независимым достатком.

На ранних этапах реализации соглашения Хаавара решающим фактором, побудившим немецкие власти отдать предпочтение эмиграции в Палестину, был страх перед снижением уровня немецкого экспорта из-за бойкота немецких товаров во всем мире. Они сочли компанию «Хаавара» особенно привлекательной, поскольку она служила их цели вытеснения евреев из Германии и одновременно могла быть использована для достижения другой цели – увеличения немецкого экспорта в Палестину и на Ближний Восток. В циркуляре, выпущенном Министерством экономики в августе 1933 года, четко говорилось, что соглашение было заключено «с целью содействия эмиграции немецких евреев в Палестину путем выделения необходимых сумм без чрезмерной нагрузки на валютные резервы рейхсбанка и в то же время для увеличения немецкого экспорта в Палестину». Четыре года спустя нацисты по-прежнему считали соглашение Хаавара «самым дешевым способом – с точки зрения иностранной валюты – облегчить еврейскую эмиграцию». Однако на более поздних этапах решающим фактором, заставляющим отдавать предпочтение эмиграции в Палестину, стало сокращение числа мест, куда можно было иммигрировать немецким евреям. Нацисты хотели, чтобы евреи покинули страну, и Палестина, даже с учетом ограничений мандатного правительства, представлялась практически единственной территорией, открытой для организованной крупномасштабной абсорбции еврейских иммигрантов, а Сионистская организация была единственным еврейским органом, способным осуществить и стимулировать эмиграцию в Палестину в таких масштабах. Однако к концу 1938 года, после Хрустальной ночи, нацистам стало ясно, что евреи готовы эмигрировать, даже если им придется оставить все свое имущество. Поэтому необходимости поощрять еврейскую эмиграцию в Палестину (и другие страны) путем облегчения и упрощения передачи имущества больше не было.

В общей сложности компания «Хаавара» способствовала переводу из Германии в Палестину 8 100 000 фунтов стерлингов. Это было эквивалентно 140 миллионам RM, что составляло лишь около 1–1,5 % еврейской собственности в Германии. Только 30 % средств «Хаавара» (около 2,5 миллиона фунтов стерлингов) было использовано для покрытия 1000 фунтов стерлингов, необходимых для получения визы категории А, в результате чего число иммигрантов, которые получили свои визы благодаря этому соглашению и не могли получить их другим способом, составило около 2500 человек. Иммигрант, прибывший в Палестину по визе категории А, в среднем привозил с собой чуть больше одного иждивенца. Таким образом, компания «Хаавара» непосредственно способствовала иммиграции в Палестину около 5000 евреев из Третьего рейха, в основном из Германии. Однако преимущества соглашения Хаавара были еще более глубокими. Деньги, ввозимые иммигрантами категории А, особенно теми, кто ввозил суммы, значительно превышающие минимальные; средства, вложенные в государственные и частные компании и предприятия, а также взносы в сионистские фонды – все это способствовало развитию еврейской экономики в Палестине, увеличивало ее абсорбционную способность и, таким образом, прямо и косвенно способствовало иммиграции в Палестину еще тысяч евреев из Германии и других стран.

Полностью осознавая экономический потенциал соглашения Хаавара, Сионистская организация поначалу не решалась вести прямые и открытые переговоры с нацистскими властями, опасаясь негативной реакции сионистского, еврейского и мирового общественного мнения, в то время когда еврейские и другие организации выступали за бойкот немецкой продукции. Поэтому в первые два года переговоры с еврейской стороны вели в основном представители частных предприятий, полуофициальные сионистские делегаты и Англо-палестинский банк. Только в 1935 году, после того как положение евреев Германии ухудшилось и возникли более серьезные препятствия для вывоза иностранной валюты, Сионистская организация открыто пошла на сотрудничество с компанией «Хаавара», официально приняла ее и поставила под контроль сионистской исполнительной власти. Таким образом, компания «Хаавара» укрепила контроль Сионистской организации над денежными потоками в Палестину и сделала ее более влиятельной в вопросе их инвестирования.

Молодежная алия (иммиграция молодежи)

Молодежная алия (Youth Aliyah), организованная иммиграция в Палестину еврейских подростков сначала из нацистской Германии, а затем из других стран, была основана в 1933 году, а ее первая группа прибыла в Палестину в феврале 1934 года. Финансируемая Сионистской организацией и другими еврейскими фондами, Молодежная алия предусматривала: подготовку подростков в Германии к жизни в Палестине путем обучения их ивриту, еврейским наукам, сионистской истории, литературе и песням, а также подготовки их к сельскохозяйственным работам; обеспечение их виз и транспортировки в Палестину; обеспечение их образования в еврейских сельскохозяйственных поселениях, в основном кибуцах (общинных поселениях) и в школах-интернатах. До Второй мировой войны около 5000 подростков совершили алию в Палестину.

Большинство молодых людей из Германии совершили алию по трем основным причинам. Чрезвычайная ситуация в Германии побудила родителей самостоятельно отправить своих детей в далекую азиатскую страну. Затем значительная часть средств, финансировавших проект, предназначалась только для абсорбции немецкой молодежи. И наконец, Британия недвусмысленно дала понять Сионистской организации, что Молодежная алия должна быть ограничена кандидатами из Германии (а с марта 1938 года и из Австрии), иначе этот вид иммиграции также подпадет под систему квот.

Иммигранты в возрасте от 14 до 17 лет относились к категории B, на которую не распространялись квоты и количественные ограничения, что привело к чистому увеличению числа иммигрантов в Палестину. Однако в 1936 году, когда первые молодые люди закончили учебные программы и собирались выйти на рынок труда, правительство включило их число в расчет экономической способности страны к поглощению, так что в конечном итоге молодые иммигранты из Германии повлияли на количество разрешений, выданных в рамках трудового расписания.

Другим проектом, в чем-то похожим на Молодежную алию, но гораздо меньшего масштаба, было «Обучение в Палестине», инициированное в 1936 году сэром Гербертом Сэмюэлем, первым британским Верховным комиссаром в Палестине. Идея заключалась в том, что поскольку проводить программы обучения в Германии становилось все труднее, молодых людей будут завозить в Палестину сверх трудовой квоты, чтобы обучать их сельскохозяйственным работам на месте. Совет по делам немецкого еврейства финансировал содержание и обучение новичков в первый год их пребывания в Палестине, но как только они выходили на рынок труда, количество участников программы – 200 человек – вычиталось из трудового расписания.

После аншлюса Сионистская организация обратилась к Австрии с просьбой повысить возрастной ценз для получения права на Молодежную алию, чтобы перевезти в Палестину 800 молодых людей старше 18 лет вне трудовой квоты для обучения сельскохозяйственным работам. Как и многие другие усилия и эксперименты, этот тоже оказался тщетным, еще раз продемонстрировав, насколько неэффективной и безрезультатной была деятельность Сионистской организации перед лицом ускоряющегося кризиса в Германии и насколько скромными были даже их нереализованные планы.

Нелегальная иммиграция

С 1932 года спрос на иммиграцию в Палестину превышал предложение трудовых сертификатов. Такая ситуация не только породила конкуренцию за сертификаты, но и увеличила количество нелегальных иммигрантов в Палестину. Нелегальная иммиграция существовала с самого начала мандатного периода и осуществлялась тремя основными способами: контрабандой иммигрантов через сухопутные и морские границы, въездом в Палестину в качестве туристов и пребыванием в стране после истечения срока действия туристической визы, а также фиктивными браками. В начале 1930-х годов к этому добавилась организованная нелегальная иммиграция «туристов», а в 1934 году к берегам Палестины подошли первые суда с нелегальными иммигрантами, и этот метод был полностью отработан несколько лет спустя. В общей сложности в 1937–1939 годах более 20 000 иммигрантов пытались добраться до Палестины на нелегальных судах. Некоторые из них были перехвачены, но другим все же удалось высадить своих пассажиров на берег.

До 1937 года немецкие евреи редко прибегали к таким методам, поскольку легальные пути для них были более доступны, чем для евреев из других стран. Однако в 1937 году, когда общее число иммигрантов было резко сокращено, а число иммигрантов с независимым достатком (категория А), которым разрешалось въезжать в Палестину, также уменьшилось, появился новый метод: состоятельные евреи из Германии въезжали в Палестину по туристической визе, а через некоторое время подавали документы на постоянное жительство как иммигранты категории А. Эта практика получила широкое распространение после Хрустальной ночи, когда спрос на сертификаты категории А значительно превысил предложение. Как правило, туристы, желающие зарегистрироваться в качестве постоянных жителей, должны были покинуть Палестину, вернуться в страну происхождения и подать там заявление на получение визы. До весны 1939 года туристы из Третьего рейха и Италии, считавшихся «странами преследования», были освобождены от этого требования. В июне 1939 года правительство применило это правило ко всем без исключения, уведомив Еврейское агентство, что люди, уже находящиеся в Палестине, будут легализованы, но новые заявления рассматриваться не будут. Накануне войны правительство объявило, что иммиграционный департамент больше не будет регистрировать туристов в качестве иммигрантов. Новые правила означали, что евреи из Третьего рейха, въехавшие в Палестину без иммиграционной визы, вообще не могли ее получить, поскольку о возвращении в страну происхождения не могло быть и речи, особенно после начала войны.

В последний год перед войной (после Хрустальной ночи) нелегальные иммигранты из Германии и Австрии (а после марта 1939 года – и из Чехословакии), как и многие легальные, прибывшие из этих стран, фактически оказались беженцами. Прилагательное «легальный» или «нелегальный» относится к тому, была ли у них виза для въезда в Палестину, но все они покинули свою страну не по своей воле и были лишены почти всего имущества и финансов. Состоятельные люди, у которых не было возможности вывезти деньги из Германии и легального разрешения на въезд в Палестину, использовали последние средства, чтобы сесть на утлые лодки и отправиться в опасное путешествие по Средиземному морю в Палестину.

В 1937–1938 годах британские власти еще не были готовы блокировать корабли с нелегальными иммигрантами и не перехватили ни одного. В 1939 году многие корабли были захвачены, а их пассажиры либо задержаны в Палестине, либо депортированы. Еще одной мерой, применяемой правительством, было вычитание из иммиграционных квот числа нелегальных иммигрантов, реальных или предполагаемых. Весной 1939 года правительство вычло количество нелегальных иммигрантов не только из ежегодной квоты в 10 000 иммигрантов, установленной «Белой книгой» Макдональда, но и из квоты на беженцев (25 000 на следующие пять лет), утверждая, что некоторые из нелегальных иммигрантов прибыли из стран, для которых эта квота была изначально предназначена. Правительство сообщило сионистскому руководству, что, по его данным, число нелегальных иммигрантов было еще больше, но за неимением веских доказательств оно вычло только 1300 сертификатов. Оно предупредило исполнительную власть, что если нелегальная иммиграция будет продолжаться в том же темпе, правительство рассмотрит вопрос о том, чтобы вообще не выдавать сертификаты ни иммигрантам, ни беженцам на сезон, начинающийся 31 октября. В июле 1939 года оно выполнило это предупреждение, и в течение 15 из первых 39 месяцев войны мандатное правительство не выдало ни одного расписания для легальной иммиграции, в то время как эмиграция евреев из рейха и из некоторых оккупированных районов была не только возможна, но и одобрялась, поощрялась и пропагандировалась немцами. Только в конце октября 1941 года эмиграция евреев из рейха была запрещена нацистским режимом. В связи с иммиграционной политикой, проводимой британцами в Палестине, в том числе запрещавшей въезд в Палестину выходцам из Германии или с оккупированной Германией территории (упоминается выше), в те критические месяцы единственным возможным способом попасть в Палестину для евреев из рейха была нелегальная иммиграция.

С 1938 до начала 1941 года нацистские чиновники и евреи, представлявшие различные элементы сионизма (а иногда и самих себя), поддерживали контакты, целью которых было содействие еврейской эмиграции из рейха и иммиграции в Палестину. Наиболее заметным участником этих контактов с немецкой стороны был Адольф Эйхман, который прибыл в Вену в марте 1938 года в качестве представителя гестапо, ответственного за эмиграцию евреев, и в августе создал там Центральное бюро по делам еврейской эмиграции. С тех пор как до, так и после Хрустальной ночи различные организаторы нелегальной иммиграции в Палестину – либо связанные с сионистской организацией, либо принадлежавшие к раскольнической Ревизионистской партии, либо частные организаторы – обращались в венский офис Эйхмана за помощью в вывозе евреев через соседние государства в порт, где они могли бы сесть на суда и тайно переправиться в Палестину. Только гестапо могло и хотело помочь в решении всех технических, финансовых и бюрократических вопросов, связанных с такими сложными операциями. Помимо выдачи евреям разрешений на выезд под залог всего их имущества, центральный офис Эйхмана в Вене помогал освобождать из концлагерей людей, которым обещали предоставить места на нелегальных иммиграционных транспортах, направлявшихся в Палестину. В начале 1939 года в Берлине было создано Центральное управление, и вскоре Эйхман стал отвечать за еврейскую иммиграцию со всего рейха. В этом качестве он имел контакты с различными организаторами нелегальной иммиграции, о которых говорилось выше, но они не привели к реальным перевозкам.

В начале 1939 года Эйхман, вероятно, чтобы ослабить сионистов, назначил своего собственного еврейского агента для координации вопросов нелегальной иммиграции, а через год назначил его единственным агентом, отвечающим за еврейскую иммиграцию, как легальную, так и нелегальную. Этот координатор, Бертольд Шторфер, стал активно заниматься еврейскими делами только после аншлюса, и в качестве члена австрийского еврейского руководства он поддерживал контакты с Эйхманом с целью способствовать увеличению еврейской эмиграции. Сионистские эмиссары в рейхе неохотно сотрудничали со Шторфером, которого считали предателем, сотрудничающим с дьяволом. Авантюры Шторфера в значительной степени финансировались Американским еврейским объединенным распределительным комитетом (AJDC, «Джойнт»), несионистской организацией. Его планы по отправке нелегальных судов в Палестину не осуществились до войны, и только спустя год после начала войны около 3600 беженцев покинули Вену и Братиславу (Словакия), направляясь в Палестину на организованном им транспорте. Они прибыли в Палестину на трех пароходах в конце ноября 1940 года, но их не пустили в страну. Британцы объявили, что они будут депортированы на Маврикий, остров в Индийском океане, и им никогда не будет разрешено въехать в Палестину. Пассажиры двух судов уже пересаживались на депортационный корабль Patria, когда Хагана, военное крыло ишува, взорвала его в ходе запланированной диверсии ограниченного масштаба, целью которой было лишь лишить корабль возможности отправиться на Маврикий. Около 300 человек погибли, а тем, кто выжил на потопленном корабле, было разрешено остаться в Палестине. Около 1600 пассажиров третьего судна были депортированы на Маврикий и вернулись в Палестину только после окончания войны.

Цель организованной нелегальной иммиграции в 1938–1939 годах не только не ограничивалась спасением евреев, бежавших с территорий, находившихся под властью нацистов, но и служила компонентом сионистской политики. Прибытие судов и протестная активность ишува в связи с задержанием и депортацией иммигрантов были направлены на массовую коммуникацию, общественное мнение и политиков с конечной целью создать связь между решением проблемы еврейских беженцев в Европе и созданием еврейского государства в Палестине. Ни одна из целей – ни гуманитарная, ни политическая – не была достигнута к моменту начала Второй мировой войны.

Заключение

В превращении Палестины в одно из главных направлений для иммигрантов и беженцев из нацистской Германии участвовали три основных фактора, каждый из которых оказал неодинаковое влияние на конечный результат: британская политика, еврейская филантропия и деятельность сионистов. Основной и негативной чертой роли Великобритании была ее ограничительная иммиграционная политика, особенно с 1937 года. Следующей по значимости и положительной чертой было предпочтение, которое Великобритания отдавала немецким евреям при иммиграции в Палестину по сравнению с их собратьями из других стран. Однако, опять же в негативном плане, Британия так и не разработала специальных квот для немецких евреев сверх обычных квот, а с конца 1935 года, когда положение евреев в Германии неуклонно ухудшалось, Британия последовательно сокращала общее число еврейских иммигрантов, допускаемых в Палестину, и уменьшала специальные льготы, предоставляемые немецким евреям.

До и во время кризиса в Германии еврейские организации и частные лица проводили филантропические кампании по содействию иммиграции и переселению немецких евреев в большей степени, чем другие еврейские общины. В значительной степени они делали это потому, что по своему образу жизни и статусу в обществе чувствовали себя более близкими к немецким евреям, чем к другим бедствующим еврейским общинам. Говоря семейным языком, наш богатый кузен, образованный и обеспеченный немецкий еврей после эмансипации, который внезапно заболел, заслуживал лучшего обращения, чем наш бедный и хронически больной кузен (польский еврей). Взносы на переселение немецких иммигрантов в Палестину предназначались только для них, и в сочетании с позитивной политикой мандатного правительства их шансы как на получение сертификатов, так и на переселение были гораздо выше, чем у евреев из других стран. В 1936 году шансы немецкого еврея получить сертификат были в четыре раза выше, чем у польского еврея (см. табл. I.7.5).

Добрая воля Сионистской организации по отношению к иммигрантам была основополагающей не только как акт национальной солидарности, но и как средство увеличения еврейского населения Палестины в качестве шага к достижению суверенитета. Однако более всего сионистская активность в отношении немецкого кризиса была реакцией и результатом первых двух факторов – британского диктата и еврейских филантропических предпочтений. Восприимчивое отношение Сионистской организации к иммигрантам из Германии было ограничено соображениями, вытекающими из ее ответственности перед своими членами в других странах и заботы о других еврейских общинах, попавших в беду, а также из смысла существования самой организации. Сионистский исполнительный орган шел по узкому пути. С одной стороны, ему необходимо было продолжать помогать немецким евреям, поскольку, помимо прочего, приток денег в Палестину зависел от продолжения иммиграции из Германии. С другой стороны, он должен был быть лояльным к своим членам в странах с более многочисленным сионистским электоратом. Принятие решений было еще более сложным, поскольку противоречивые данные и прогнозы не позволяли рационально оценить относительную опасность, грозящую различным европейским еврейским общинам.

До 1938 года напряженность между сионистами и другими еврейскими организациями была сосредоточена на вопросах сбора и распределения средств. На конференции в Эвиане возник спор о том, кто должен представлять еврейское дело и кто должен представлять евреев. Позже, после Хрустальной ночи, сионисты были обеспокоены тем, что идеи по решению кризиса с немецкими беженцами, кроме Палестины, будут только отвлекать внимание от Палестины, не предлагая реальных альтернатив. Хотя еврейский фронт был разделен, трудно указать на негативное влияние, которое это оказало на приток немецких евреев в Палестину в частности или на урегулирование кризиса в целом.

Наконец, пусть цифры снова скажут сами за себя. Еврейское население Палестины в начале немецкого кризиса составляло около 200 000 человек, а к началу Второй мировой войны достигло примерно 450 000. За семь лет ишув поглотил почти 60 000 евреев из Третьего рейха. Не вдаваясь в подробное ежегодное соотношение иммигрантов из Германии, достаточно сделать вывод, что Палестина, которая уступала только Соединенным Штатам по абсолютному числу иммигрантов из Германии, была далеко не первой по числу немецких еврейских иммигрантов и беженцев в пропорции к существующему населению.

Таблицы

Общее примечание: цифры в следующих таблицах основаны на официальных правительственных данных, которые не включают незарегистрированных нелегальных иммигрантов.

Таблица I.7.1. Вклад Палестины в абсорбцию евреев, иммигранты 1932–1939 гг.

* Официальные (правительственные) данные.

** После округления.

Источник: David Gurevich and Aaron Gertz, Statistical Handbook of Jewish Palestine 1947, Jerusalem: Department of Statistics, The Jewish Agency for Palestine, 1947, p. 116.

Таблица I.7.2. Иммиграция евреев в Палестину из отдельных стран, 1932–1938 гг.

* Включая беженцев из соседних стран.

Источники: Moshe Sikron, Ha-Aliya l’Israel 1948–1953: Tosefet Statistit, Jerusalem: Central Bureau of Statistics, 1957, p. 7, table 10A; various government reports.

Таблица I.7.3. Доля иммигрантов из Германии в общем количестве иммигрантов в Палестину, 1932–1938 гг.

* В том числе из Австрии.

Источники: расчеты автора, основанные на источниках: Great Britain, Colonial Office, Report by His Majesty’s Government in the United Kingdom of Great Britain and Northern Ireland to the Council of the League of Nations on the Administration of Palestine and Trans-Jordan, 1932–1938. За 1939 год ни одного отчета представлено не было.

Таблица I.7.4. Иммиграция евреев в Палестину из отдельных стран (сводные данные), 1932–1938 гг.

Источники: Figures – Sikron, Ha-Aliya l’Israel 1948–1953, p. 6, Table 8A; проценты поcчитаны автором самостоятельно (что отличается от Ibid., p. 7, table 9A).

Таблица I.7.5. Сравнение количества иммигрантов в Палестину из Германии и Польши, 1936 г.

* Расчеты основаны на предполагаемом количестве евреев в соответствующих странах в 1936 году: Германия – 400 000 чел.; Польша – 3 150 000 чел.

Примечание: строка «Категория С» отражает сионистскую иммиграционную политику. Здесь приведены данные о количестве прибывших в Палестину (обладателей сертификатов и их иждивенцев); если брать только количество сертификатов, выданных в каждой стране, то картина следующая: 8 сертификатов на 10 000 евреев в Польше, 45 сертификатов на 10 000 евреев в Германии.

Источник: Halamish, Mediniyut ha-Aliya, p. 275.

Таблица I.7.6. Доля трудовых сертификатов, выданных в Германии в 1933–1937 гг.

Источник: Halamish, Mediniyut ha-Aliya, pp. 415–421.

Глава I.8

Американская политика в отношении беженцев в 1930-е годы[1]

Бат-Ами Цукер

Цель этой главы – показать контраст между давно принятым образом Америки как убежища для угнетенных и ее безразличным отношением к беженцам из Германии, особенно к евреям, отчаянно искавшим убежища в 1930-е годы. Для Соединенных Штатов судьба многих тысяч невинных беженцев представляла собой серьезную моральную дилемму, а также проверку их основных убеждений. Более того, ограничительная политика в отношении беженцев в 1930-х годах бросала вызов исповедуемой страной приверженности свободе и демократии. На самом деле, отказываясь от этой приверженности, Америка фактически ставила под угрозу свой собственный смысл существования. Таким образом, отношение Соединенных Штатов к немецким беженцам может служить примером не только для американской иммиграционной политики, но и для изучения роли гуманитарных соображений в процессе принятия политических решений. По сути, иммиграционная политика, отражающая национальные и международные интересы, столкнулась с ситуацией, когда тысячи беженцев искали безопасного убежища.

В разгар Великой депрессии, с ее беспрецедентным уровнем безработицы и всеобщим отчаянием в стране, президент Рузвельт в своей первой инаугурационной речи пообещал помнить «о забытых людях», возродить процветание и действовать в соответствии с американскими «драгоценными моральными ценностями». К сожалению, приход Гитлера к власти в Германии в январе 1933 года исказил американские представления о мире. Последовавшее за этим жестокое преследование немецких евреев и оппозиционных групп вызвало масштабную эмиграцию из рейха. Хотя в 1933 году для многих из них предпочтительным местом назначения была Западная Европа, по мере усиления нацизма переезд на постоянное место жительства в Соединенные Штаты все чаще становился самым желанным. Для многих немецких беженцев, подвергавшихся физическим нападениям со стороны нацистских штурмовиков и постепенно лишавшихся гражданских прав из-за диктаторского нацистского режима, Соединенные Штаты стали олицетворением свободы и демократии. Американское кредо с его акцентом на предоставление убежища нуждающимся содержало твердые обещания свободы, безопасности и благополучия. Однако несчастье, постигшее этих беженцев, совпало с серьезными внутренними проблемами в США, а также с тем, что американское общество относилось к тому, что происходило на международной арене, в лучшем случае безразлично.

Американская иммиграционная политика

В отличие от периода, который предшествовал 1880-м годам, когда американцы принимали практически всех желающих переселиться в Соединенные Штаты, в период с 1880-го по 1930 год власти хотя и позволили въехать более чем 20 миллионам иммигрантов, но начали проводить более осторожную и ограничительную иммиграционную политику. Причиной этого было то, что новые иммигранты, преимущественно из Южной, Центральной и Восточной Европы, настолько отличались по составу, религии и культуре от предыдущих иммигрантов, что вызвали ксенофобскую реакцию. Анализ дебатов в Конгрессе по вопросам иммигрантов и беженцев показывает, что «существовало общее чувство недовольства новыми иммигрантами по сравнению со старыми, убеждение, что иммиграция увеличит безработицу <…> и снизит стандарты труда, [а также] растущее чувство, что американские социальные и политические институты должны быть защищены», среди прочих мер, путем отмены специальных исключений для политических и/или религиозных беженцев.

Стремление Конгресса диктовать новую, ограничительную иммиграционную политику было явным признаком того, что ситуация меняется. Несомненно, его позиция отражала настроение населения, выступавшего за отказ от политики открытых дверей в отношении иммиграции. Помимо экономических соображений, при разработке законодательства об иммиграции вскоре стали преобладать открыто выраженные расистские взгляды. Теории нативизма были широко распространены во многих интеллектуальных, научных и политических кругах, и это вызвало новый поток интереса к ограничительному иммиграционному законодательству. Несмотря на группы рестрикционистов, платформы Демократической и Республиканской партий призывали к эффективному ограничению иммиграции. Даже либеральная газета New Republic рассуждала о том, что неограниченная иммиграция – это элемент либерализма XIX века, который обречен на вымирание, и что прогрессивное общество не может допустить, чтобы социальные беды усугублялись чрезмерной иммиграцией. Широкая популярность расистских идей также нашла отражение в жарких дебатах в Конгрессе и в конечном итоге способствовала решению основывать нападки на иммиграцию на «этнических» аргументах. В результате расовая чистота заменила идею «плавильного котла» как идеал американского общества, а традиционная либеральная политика была отменена в пользу откровенного рестрикционизма.

Правовая основа иммиграционной политики была определена двумя актами, которые фактически отменили традиционную политику открытых дверей и, по сути, закрыли ворота для всех, кроме избранных. Первым был закон «О регулировании иммиграции иностранцев в Соединенные Штаты и проживании иностранцев в них» от 5 февраля 1917 года, в котором перечислялись основные ограничения на иммиграцию и указывались различные категории иностранцев, подлежащих исключению. Ранее не допускались только те, кто считался психически неполноценным. Однако после 1917 года иммигранты могли быть исключены по причине физических, умственных или моральных дефектов, а также по политическим и экономическим причинам. Последняя категория, которая должна была оказать наибольшее влияние в десятилетие депрессии 1930-х годов, включала в себя контрактных рабочих, детей младше 16 лет без сопровождения – и то, что окажется самым сложным препятствием для немецких беженцев 1930-х годов, – тех, кто «может стать общественным достоянием». Закон 1917 года считался краеугольным камнем новой американской иммиграционной политики. Он отражал необходимость адаптации к экономическому давлению, создаваемому меняющимся миром, и был выражением стремления оградить Америку от внешнего влияния. Хотя Соединенные Штаты вышли из Первой мировой войны в качестве мировой державы, разочарование в экономических и политических итогах войны отразилось как на внешней, так и на внутренней политике. Америка в 1920–1930-е годы ушла в самоизоляцию. Внутри страны царило патриотическое настроение, а идеалом стало единство и конформизм. С другой стороны, новое положение страны как крупной мировой державы могло привести к наплыву нежелательных иммигрантов, и это послужило основным обоснованием для более ограничительной политики.

Что касается иммиграционной политики, то новая система – система квот, основанная на национальности, казалась логичным ответом на эти потребности. Доктор Сидни Гулик впервые представил принцип распределения квот между различными национальностями в 1914 году. Он предложил выделить каждой национальности квоту, пропорциональную количеству натурализованных граждан и их детей, родившихся в США, которые уже являются представителями этой национальности. Принцип «процентной квоты», как его стали называть, вскоре стал центральным элементом всех иммиграционных законов, принятых в 1920-х годах. Сторонники этой идеи, полностью принимая логику расовой чистоты, расходились лишь в вопросе о том, как именно распределять такие квоты между различными странами Европы. Наиболее видные сторонники этих расовых теорий в Конгрессе были в Комитете по иммиграции Палаты представителей. Действительно, к 1921 году он подчеркивал расовую теорию как фундаментальное обоснование для ограничений. Сенат выступил с законопроектом, направленным на сокращение общей иммиграции и изменение ее состава. Закон о квотах 1921 года, вступивший в силу в июне того же года и действовавший до 30 июня 1922 года, был призван обеспечить доступ иммигрантов из Северо-Западной Европы, ограничив при этом приток иммигрантов из Южной, Центральной и Восточной Европы. Несмотря на то что закон 1921 года был принят в качестве временного, его стали считать «самым важным поворотным пунктом в американской иммиграционной политике». Закон ограничивал число иностранцев, принимаемых в США, 3 % от числа проживающих в стране лиц той же национальности, родившихся за границей. Изначально квоты основывались на переписи населения США 1910 года, но позднее их привязали к переписи 1890 года. В ходе финальных дебатов по законопроекту и последующих баталий в Конгрессе в 1923 и 1924 годах основную поддержку законопроекту оказали Американская федерация труда, Американский легион, Лига по ограничению иммиграции, ку-клукс-клан, патриотический орден «Сыны Америки» и «Дочери американской революции», которые отделились от Американской федерации труда. Эти организации были известны своими откровенными нативистскими взглядами. Среди основных противников законопроекта были также представители различных еврейских, иноязычных и других этнических групп, на которые базовый критерий 1890 года оказал бы негативное влияние.

Чрезвычайный закон об ограничении иммиграции 1921 года впервые установил систему квот, в которой предпочтение отдавалось выходцам из Северо-Западной Европы, а общая квота составляла 357 803 человека. Главным критерием при определении квоты для каждой страны было количество иностранцев, родившихся в США по данным 1910 года, на основе которого устанавливалась трехпроцентная квота. Однако вскоре стало ясно, что если взять за точку отсчета 1910 год, то это приведет к въезду слишком большого количества иммигрантов из Южной и Восточной Европы. Сторонники англосаксонского превосходства оказали давление на Конгресс, чтобы тот принял другой закон об иммиграции, Закон Джонсона – Рида 1924 года, снизил квоту до 2 % и изменил базовый год на 1890-й. Этот закон соответствовал расовым взглядам рестрикционистов, поскольку в основном дискриминировал евреев, итальянцев и славян, которых рестрикционисты считали нежелательными иммигрантами.

Положение о квотах вступило в силу только 1 июля 1929 года, поскольку было трудно выработать рабочую методику для определения национального происхождения. Как только формула была выведена, система квот стала единственным руководством для иммиграционной политики. Именно Закон об иммиграции по национальному признаку от 1924 года, также известный как Закон Джонсона – Рида или Закон о национальном происхождении, создал постоянный административный механизм, который должен был определять иммиграционную политику в США на десятилетия вперед. Он предусматривал ежегодный лимит в 150 000 человек для европейцев, полный запрет на въезд японцев, выдачу виз в соответствии с установленными квотами консулами за границей, а не по прибытии, и установление квот, основанных на вкладе каждой национальности в общую численность населения США, а не на населении, родившемся за границей. Распределение квот, окончательно установленное в 1929 году, раскрыло не только расистское мышление того периода, но и национальное происхождение американского народа в 1890 году, на котором оно основывалось. 31,9 % квоты было выделено странам Северной и Западной Европы, а 54 % – только Великобритании и Ирландии, что еще раз свидетельствует о ее англосаксонском уклоне. Закон, несомненно, отражал мнение общественности. Он прошел Палату представителей 323 голосами против 71 и 62 голосами против шести – в Сенате. Общественная оппозиция в целом по стране ограничилась несколькими группами «дефисных американцев», в основном из Восточной Европы, и горсткой либералов и профессионалов, озабоченных проблемами иммигрантов.

Играя на расистских предрассудках и в соответствии со своим названием, новый закон оказался более ограничительным. Если Закон об иммиграции 1917 года декларировал «регулирование» иммиграции, то Закон об иммиграции 1924 года провозгласил, что его цель – «ограничить иммиграцию иностранцев в Соединенные Штаты». Он ознаменовал окончательный отказ от традиции «открытых дверей», заменив ее концепцией «Америка для американцев». Убежденность в том, что расовая однородность необходима для национального единства американцев, оставалась основополагающим принципом, лежащим в основе американской иммиграционной политики на протяжении 1930-х и 1940-х годов.

В законе 1924 года были прописаны два новых фактора. Первый заключался в использовании этнической принадлежности в качестве основного критерия для установления квоты, выделяемой национальным группам, имеющим право на иммиграцию. Вторым, не менее важным, чем система квот, было положение о том, что процесс выдачи виз будет зависеть исключительно от решения консулов США за рубежом. Новая роль консула – рассматривать и принимать решение о том, имеет ли заявитель право на въезд в США, – поставила его в критическое положение и возложила на него дополнительную ответственность за рекомендации по выдаче виз и за административную проверку иммигрантов перед их въездом. Прежняя политика, согласно которой основная проверка заявителя проводилась в пункте въезда, была заменена строгой проверкой консулом США моральных и финансовых качеств кандидата по месту подачи заявления.

Возложение исключительной ответственности за выдачу иммиграционных виз на консульского работника за рубежом оказало существенное влияние на баланс сил между Конгрессом и исполнительными органами в отношении иммиграционной политики. Закон 1924 года позволил исполнительной власти посягнуть на контроль Конгресса над иммиграционной политикой. До 1930 года Конгресс обладал монополией на формулирование иммиграционной политики, но в 1930-х годах роли поменялись. Тенденция к доминированию исполнительной власти в вопросах иммиграции, начатая президентом Гувером в 1930 году, получила свое полное развитие при волевом настрое Государственного департамента во время правления Рузвельта. К концу 1930-х годов именно исполнительная власть, а не Конгресс фактически контролировала выработку иммиграционной политики.

В связи с ростом безработицы, вызванным экономической депрессией, президент Гувер в конце апреля 1930 года обратился в Государственный департамент с вопросом о том, существуют ли какие-либо административные средства для дальнейшего сокращения иммиграции. Он рекомендовал более строгую интерпретацию статьи об «опасности стать общественным достоянием» Закона об иммиграции 1917 года (далее – ЗИО). Это казалось очень полезным инструментом для достижения административными средствами того, что не могло быть достигнуто законодательным путем. 13 сентября 1930 года Государственный департамент, по указанию президента Гувера, опубликовал еще одно ограничительное толкование статьи LPC (Likely to become a Public Charge, «Может стать общественным бременем»):

Консульский работник <…> должен, прежде чем выдать визу, с особой тщательностью решить, может ли заявитель стать общественно опасным; и если заявитель не сможет убедить работника, что это маловероятно, в выдаче визы будет отказано. Если консульский офицер считает, что заявитель может стать общественно опасным в любое время, он должен отказать в визе.

Затем министерство разослало подробные инструкции всем американским дипломатическим и консульским работникам, разъясняя, что целью новой политики является «ослабление трудовой иммиграции из всех частей света в Соединенные Штаты», и призывая консулов рассматривать каждый случай с особой тщательностью.

Таким образом, используя чисто административные средства, Государственный департамент смог ввести гораздо более строгую политику в рамках существующих правовых рамок. Поскольку новые правила устанавливали только широкие общие принципы, многое было оставлено на усмотрение консулов, которые действовали в соответствии со своими политическими соображениями. В 1930-х годах толкование существующего законодательства оказалось наиболее эффективным средством предотвращения въезда беженцев без необходимости принятия законодательных мер. Многие трудности, с которыми сталкивались беженцы, можно было объяснить предвзятостью консульских работников и бюрократической волокитой. В 1937 году сотрудник визового отдела Джон Фарр Симмонс уведомил Пьерпона Моффата, начальника отдела по делам Западной Европы Государственного департамента, что эти административные меры привели к «немедленному и значительному сокращению иммиграции». По его оценкам, «за последние семь лет около миллиона иностранцев, которые могли бы быть приняты в обычное время, не въехали в Соединенные Штаты и пополнили ряды безработных». Поскольку в этой сфере преобладала исполнительная власть, наибольшее влияние оказывали решения, принимаемые Государственным департаментом и его представителями за рубежом – консулами. Консулы отвечали за исполнение закона и введение в действие правил, регулирующих прием иммигрантов. В рамках закона и общественного мнения карьерные дипломаты, а главное, сами консулы принимали тысячи индивидуальных решений, совокупность которых формировала политику американского правительства в отношении иммиграции. Очевидно, что хотя политические рамки были определены законодательством Конгресса и нормативными актами Государственного департамента, многое оставалось на усмотрение консула за рубежом. Именно он и только он определял, кто будет допущен в Соединенные Штаты, а кто нет.

Беженцы и американская иммиграционная политика

В начале 1930-х годов Джордж Мессерсмит, генеральный консул в Берлине и Вене, предложил госсекретарю распространить среди всех американских консулов руководство, объясняющее, что те не должны стремиться «поддерживать Соединенные Штаты в качестве убежища или прибежища для недовольных и угнетенных [людей] в других частях мира», а что более важно, должны защищать интересы страны и американского народа. Действительно, хотя идеал предоставления убежища и являлся американской традицией, он не был прописан в иммиграционном законодательстве. В действующем законодательстве беженцы не отличались от других иммигрантов за одним важным исключением – освобождением от теста на неграмотность, требуемого законом для тех, кто стремится попасть в Соединенные Штаты. Все лица, включая беженцев, желающие въехать в Соединенные Штаты, классифицировались как иммигранты. Согласно иммиграционному законодательству, беженцам не предоставлялось никакого особого режима. Они должны были ждать своей очереди по квоте и обязаны соответствовать обычным требованиям для приема. Таким образом, несмотря на тяжелую ситуацию в Германии и преследования, которым подвергались некоторые группы населения (особенно евреи), из-за отсутствия особых условий для беженцев и строгой проверки заявителей консулами в 1930-х годах пострадали тысячи невинных жертв нацистского режима.

Даже в отсутствие особого внимания в 1933 году помощник секретаря Госдепартамента Карр столкнулся с требованиями преференциального отношения к беженцам из Германии – и отверг их. Он отметил: тот факт, что освобождение от теста на неграмотность было единственным упоминанием беженцев в иммиграционных законах, «указывает на то, что Конгресс не собирался принимать никаких других положений для этого особого класса людей». Таким образом, он заявил: «Вопрос о предоставлении убежища исключается из проблемы, и никакие меры не считаются необходимыми». В случае с немецкими беженцами освобождение от проверки на неграмотность в конечном итоге оказалось неуместным. В 1934 году американский вице-консул в своем докладе из Гамбурга заявил, что «немецкие беженцы <…> вероятно, на 99 % грамотны». Помимо этого, беженцы продолжали сталкиваться с теми же барьерами, которые преграждали путь всем остальным потенциальным иммигрантам.

Поскольку беженцы попадают под действие иммиграционных законов, важно понимать требования, предъявляемые к каждому заявителю. Иммиграционные законы разделяли всех иностранцев, прибывающих в Соединенные Штаты, на две категории: неиммигрантов и иммигрантов. Закон об иммиграции 1924 года определил следующие группы неиммигрантов: государственные служащие, временные посетители, транзитные путешественники, добросовестные моряки-иностранцы и иностранцы, прибывающие для осуществления торговли. Все остальные иностранцы, направляющиеся в США, определялись как иммигранты и делились на два класса: внеквотные иммигранты и квотируемые иммигранты. На внеквотных иммигрантов не распространялось количественное ограничение. Они должны были соответствовать одной из следующих шести категорий: а) близкие родственники американских граждан, их жены/мужья и неженатые дети до 21 года; б) возвращающиеся иностранцы-резиденты; в) выходцы из стран Западного полушария, их жены и неженатые дети; г) министры и профессора, их жены и неженатые дети до 18 лет; д) добросовестные студенты; е) американки, потерявшие гражданство США в результате замужества с иностранцами. В дополнение к установлению их приемлемости в соответствии с исключающими положениями закона заявители на получение внеквотных иммиграционных виз должны были представить удовлетворительные доказательства того, что они были надлежащим образом отнесены к данной категории, прежде чем им могли быть выданы внеквотные визы.

Беженцы как гости

Среди неиммигрантов категория приезжих наиболее заметна, поскольку ее история доказывает: если бы Соединенные Штаты действовали по-другому в отношении беженцев, можно было бы спасти больше жертв среди немецких евреев. Поскольку претенденты на гостевую визу не подвергались такой же тщательной проверке, как иммигранты, получить разрешение на въезд было гораздо проще. Американские власти обычно принимали за чистую монету заявления о том, что иностранцы являются добросовестными неиммигрантами. В течение 18 месяцев после прихода Гитлера к власти число заявок на получение временных виз из Германии увеличилось незначительно. Однако ситуация резко изменилась с усилением антиеврейского насилия в немецких городах летом 1935 года и особенно после обнародования Нюрнбергских законов в сентябре того же года. Жертвы нацистских преследований, столкнувшись с трудностями в получении иммиграционной визы, искали другой способ покинуть Германию. Получение гостевых виз должно было быть проще, не в последнюю очередь благодаря тому, что многие из тех, кто их запрашивал, принадлежали к среднему классу. Однако, оказавшись в США по гостевой визе, они должны были подать заявление о смене статуса, а согласно иммиграционному законодательству, иностранцы, желающие получить иммиграционную визу, должны были покинуть США и подать заявление из прилегающих стран, что создавало еще одну трудность для заявителя, пытавшегося воспользоваться этим средством для получения временного убежища от нацистских преследований.

Фрэнсис Перкинс, министр труда и влиятельный человек в администрации, искавшая средства для оказания помощи немецким беженцам, еще весной 1933 года проконсультировалась с комиссаром Маккормаком по поводу плана предоставления временного статуса беженцам. Маккормак был обеспокоен тем, что такой временный въезд в конечном итоге может быть преобразован в постоянное пребывание. Он утверждал, что, предоставив беженцам разрешение на въезд по причине расовых или религиозных преследований, Соединенные Штаты вряд ли смогут заставить их вернуться в страну, откуда они бежали. «Временный беженец фактически означает постоянный въезд», – утверждал он. Министр труда решила отложить эту идею и поискать другие варианты. Однако позже, летом того же года, Маккормак сообщил доктору Изадору Лубину, начальнику Бюро трудовой статистики, что Министерство труда проводит либеральную политику в отношении продления разрешений на посещение немецких беженцев, уже находящихся в США, и будет продолжать делать это, вероятно, не обращаясь за юридическим заключением. Однако даже в начале 1938 года практика продления гостевых виз на один-два месяца существовала только в особых случаях.

К 1938 году судьба европейских беженцев вновь оказалась в центре внимания. Немецкая аннексия Австрии (аншлюс) в марте и общенациональный погром «Хрустальная ночь» в ноябре потрясли американское общественное мнение. Перкинс, опять же вопреки яростному сопротивлению Госдепартамента, предложила американским консулам за рубежом более гибко подходить к выдаче гостевых виз людям, которые не могут выполнить требование о возвращении в Германию, а президенту – продлить пребывание таких посетителей в США до улучшения ситуации в Германии. Представители Государственного департамента были потрясены возможностью «полного развала всей нашей визовой практики» и предупредили, что «если немецким беженцам будет разрешено приезжать в США как неиммигрантам <…> квотирование превратится в фарс».

Однако зверства Хрустальной ночи убедили президента предпринять хотя бы какие-то ограниченные действия для оказания помощи беженцам, несмотря на возражения Госдепартамента. Поскольку с политической точки зрения было крайне нежелательно нарушать иммиграционные законы и поскольку он обладал юридическими полномочиями в отношении приезжих, которые уже находились в Соединенных Штатах, Рузвельт принял рекомендации Перкинс продлить срок пребывания приезжих и проявить большую гибкость в предоставлении гостевых виз.

На пресс-конференции 18 ноября 1938 года президент объявил, что от 12 000 до 15 000 гостевых виз, уже выданных немецким посетителям, будут продлены как минимум на шесть месяцев. Поскольку в законе не было указано, на сколько шестимесячных сроков могут быть продлены визы, то, по всей видимости, не было и ограничений по количеству продлений таковых. Президент пояснил, что поскольку Германия аннулировала паспорта визитеров с 30 декабря 1938 года и ввиду опасностей, подстерегающих возвращающихся в Германии, «было бы жестоко и бесчеловечно заставлять их уезжать отсюда, чтобы успеть вернуться в Германию <…> Я не могу, исходя из соображений гуманности, выгнать их». Министерство труда «продолжало разрешать беженцам, въехавшим в страну по гостевым визам, подавать заявления на дальнейшее продление, и <…> разрешение выдавалось в тех случаях, когда было доказано, что посетитель подвергнется судебному преследованию, если его заставят вернуться в Германию». Точное число беженцев, въехавших в Соединенные Штаты в период с 1933 по 1940 год по гостевым визам, так и не было официально озвучено.

Беженцы как иммигранты

На иммигрантов по квоте распространялось установленное законом ограничение по численности. Общее число иммигрантов, которым ежегодно разрешалось въезжать по квоте для Германии, составляло 25 957 человек, а для Австрии – 1413 человек. Гражданство по квоте определялось по стране рождения; однако, чтобы предотвратить разделение семей, закон предусматривал, что гражданство по квоте ребенка в возрасте до 21 года определялось по стране рождения сопровождающего его родителя. Жена могла быть включена в квоту родной страны своего мужа, если она имела другое гражданство по квоте, а квота ее страны исчерпана. Всем иностранцам, как иммигрантам, так и неиммигрантам, требовалась виза, выданная консулом Соединенных Штатов. Для получения визы потенциальный иммигрант должен был предъявить действующий паспорт, полицейское свидетельство, подтверждающее его примерное поведение в прошлом, справку от медицинского работника, дубликаты всех необходимых личных данных и подробный финансовый отчет, а также заявление под присягой, поданное родственниками или друзьями, но предпочтительно близким родственником, с указанием полного имущества гаранта иммигранта и конкретного процента поддержки, которую тот может рассчитывать получить от гаранта.

Законы оговаривали несколько условий, которым должен соответствовать иностранец, чтобы получить разрешение на въезд. Они предусматривали, что некоторым категориям граждан не разрешается въезд в Соединенные Штаты, в том числе «лицам, которые могут стать объектом общественного внимания», а также лицам, которые были вынуждены мигрировать, которым оказывали помощь, поощряли или побуждали к миграции путем предложений или обещаний работы. Кроме того, законы исключали лиц, чьи билеты или проезд были оплачены, для тех, кто приехал на деньги другого лица или кому другие помогли приехать, а также для лиц, чьи билеты или проезд были оплачены прямо или косвенно какой-либо корпорацией, ассоциацией, обществом, муниципалитетом или иностранным правительством. Заявители также должны были представить консулу такие документальные доказательства, которые были необходимы для установления допустимости их въезда в Соединенные Штаты в соответствии с положениями закона. Если и когда нужные бумаги предоставлялись просителем, одна неправильная запись на 50 или более страницах требуемых документов могла привести к отклонению заявки или длительным задержкам, в то время когда каждый день мог оказаться жизненно важным.

Несмотря на требования, изложенные в иммиграционных законах, основные препятствия, с которыми сталкивались беженцы в 1930-х годах, были связаны с исполнением законов консулами, особенно в отношении двух положений: необходимости предъявления всех требуемых документов и положения, включенного в раздел 3(f) Закона 1924 года, запрещающего въезд лицам, которые могут стать объектом публичного обвинения (по статье LPC). Несмотря на то что в январе 1934 года Государственный департамент неохотно согласился разрешить консулам отменять требование о предоставлении бумаг, если их можно получить только с «серьезными неудобствами», на практике консулы продолжали требовать все документы. Они постоянно задерживали заявителей, гоняли их по кругу, относились с безразличием к «серьезным неудобствам» и использовали всевозможные смехотворные оправдания, такие как необходимость предотвратить проезд и въезд в США людей с тяжелым уголовным прошлым. Однако именно положение LPC оказалось главным препятствием для беженцев, пытавшихся получить иммиграционную визу. Поскольку ни в законе, ни в инструкциях Госдепартамента не было точного определения или четкой формулы, именно консул определял, может ли заявитель стать публичным обвиняемым. Неясность этого положения приводила к тому, что разные консулы, порой даже в одном и том же консульстве, толковали его по-разному. Даже после начала войны в Европе Брекенридж Лонг настаивал на том, что «правило для определения приемлемости иностранца в соответствии с положением о государственном сборе не является ни практичным, ни желательным по той причине, что обстоятельства двух людей не похожи друг на друга». На самом деле именно двусмысленность этого положения привела к путанице, которая, в свою очередь, способствовала тому, что консулы принимали произвольные решения, чаще всего венчавшиеся отказом. С начала 1930-х годов Государственный департамент призывал консулов очень тщательно проверять доказательства, чтобы определить «истинные факты, необходимые для принятия правильного решения по делу, и убедиться, что каждое дело должно рассматриваться исключительно в свете его конкретных фактов». Тем не менее консулу оставалось принимать собственные решения в отношении каждого заявителя, и поскольку ему было предписано быть особенно осторожным и строгим в требовании доказательств того, что потенциальный иммигрант не станет помехой обществу, он решил твердо придерживаться LPC.

Что касается беженцев, то суть проблемы заключалась в отказе администрации Рузвельта, и особенно Государственного департамента, признать беженцев отдельным классом, имеющим право на преференциальный режим. С 1933 года администрация решительно выступала за то, чтобы продолжать относиться к беженцам как к иммигрантам, намекая на то, что сообщения о преследованиях в Германии преувеличены. На тысячи запросов с просьбой установить особый статус для беженцев Государственный департамент неизменно отвечал, что иммиграционные законы США намеренно не предусматривают такой категории и только Конгресс может внести поправки в закон. В том же году помощник секретаря Карр заявил, что «по закону нет никаких оснований для издания инструкции, обязывающей обеспечить особый режим для категории иностранцев, известных как беженцы». Напротив, консулам предписывалось обращаться с беженцами «таким же образом, как и с иностранцами других классов». Хотя в частной переписке и между собой визовые чиновники часто называли немецких беженцев «беженцами», в официальных документах этот термин никогда не употреблялся. Таким образом, Государственный департамент никогда официально не признавал особое положение беженцев из Германии в связи с иммиграционными законами. Более того, консулам категорически рекомендовалось избегать любых упоминаний о беженцах при общении с немецкими властями. Признание немецких заявителей «беженцами» было равносильно официальному осуждению США ситуации в Германии, а это определенно противоречило политике Госдепартамента, который рассматривал преследование немецких граждан как сугубо внутреннюю проблему. Любое вмешательство вызвало бы нежелательную напряженность в американо-германских отношениях. Еще в январе 1934 года сотрудник визового отдела Элиот Б. Коултер рекомендовал помощнику секретаря Карру «предпочесть избегать упоминания “беженцев” в правилах» по двум основным причинам. Это избавило бы консулов от необходимости определять, действительно ли заявители являются беженцами, и тем самым дало бы им большую свободу действий. Что еще более важно, это может привести к тому, что немецкие власти сделают вывод о том, что американский консул «обнаружил, что немецкие власти угрожают причинить вред соискателю визы или его семье» – то есть что США вмешиваются во внутренние дела Германии. Другой чиновник предостерег от превращения Соединенных Штатов в убежище для так называемых политических и религиозных беженцев, поскольку это «приведет к нежелательным международным последствиям <…> [и] не будет направлено на укрепление международной доброй воли».

Переписка между американскими консулами и Государственным департаментом показывает, что отказ признать беженцев отдельным классом был обычным делом. Малкольм Берк, вице-консул в Гамбурге, в 1934 году категорически заявил, что «беженцы и жертвы преследований не имеют права на какие-либо преференции по закону»:

Любая систематическая попытка создать псевдопривилегированную группу, чтобы ускорить прием этой группы перед другими иммигрантами, которые по закону относятся к той же категории, в конечном итоге была признана противоречащей положениям Закона об иммиграции 1924 года.

Однако следует отметить, что после аншлюса президент инициировал план по представлению проблемы беженцев как мирового вопроса. В июле 1938 года в Эвиане, Франция, была созвана международная конференция для обсуждения кризиса беженцев. Однако итоги конференции были четко обозначены еще в приглашении, которое гласило: «Ни одна страна не должна принимать большее количество эмигрантов, чем разрешено ее действующим законодательством». На первый взгляд, президентская инициатива свидетельствовала о том, что Соединенные Штаты впервые официально признали проблему беженцев, однако нет никаких документальных доказательств того, что существовало намерение учесть ее в американском законодательстве. Напротив, конкретные инструкции, данные американской делегации, свидетельствуют о том, что Соединенные Штаты придерживались своей прежней политики. Майрон Ч. Тейлор, председатель американской делегации на конференции, получил четкие инструкции о том, что «так называемым политическим беженцам как таковым, в отличие от других иммигрантов, не может быть предоставлено никакого преференциального режима». При этом внешнеполитические соображения 1933–1934 года, на которые ссылались как на причины не вмешиваться в дела беженцев, к 1938 году уже были неприменимы и открывали возможность для проведения чуть менее ограничительной политики. В качестве примера можно привести либеральную политику в отношении немецких беженцев, которым удалось въехать в страну в качестве посетителей, но и растущее заполнение квот также можно рассматривать как признак меняющейся политики. Квота, выделенная для Германии и Австрии (27 370), была недостаточной для удовлетворения растущего спроса на визы в 1930-е годы, но на практике до 1939 года из-за строгого контроля, установленного американскими консулами, был заполнен лишь небольшой процент квоты. В этот период заполнение квоты колебалось от низкого уровня (5,3 %) в 1933 году до высокого (100 %) в 1939 году, а средний показатель за весь период составил 32,7 %.

Американский рестрикционизм и неудачи правозащитников

Таким образом, давно укоренившаяся вера в миссию Америки как убежища для угнетенных была принесена в жертву удовлетворению потребностей внутренней политики и экономики. Среди прочих мер это включало строгое ограничение массовой иммиграции. Поскольку термин «беженец» не был прописан в иммиграционном законодательстве, администрации было легко игнорировать свою моральную ответственность за неоказание помощи беженцам из Германии. Наиболее распространенной практикой было, насколько это было возможно, полное отрицание их существования и обман частных лиц и благотворительных групп, которые пытались им помочь.

Учитывая тот факт, что американские евреи играли важную роль в политических раскладах Рузвельта, а также то, что большинство немецких беженцев были евреями, возникает вопрос, почему и как лобби, выступающее за беженцев – как еврейское, так и либеральное, – не смогло добиться политического влияния. Источники указывают на две основные причины. Во-первых, следует подчеркнуть, что, несмотря на то что евреи в Америке пользовались гражданскими и политическими правами, они прекрасно понимали, что их подозревают в двойной лояльности. Коллективная память заставляла их постоянно осознавать, что национальный кризис может подорвать их политический и гражданский статус. Воспоминания о европейских погромах были свежи в их памяти. Чувство слабости побуждало их снова и снова доказывать свой американский патриотизм. Это было особенно актуально в период социальных и экономических волнений, царивших в 1930-е годы. Эта неуверенность, несомненно, заставляла лидеров американских евреев неохотно оказывать давление на администрацию, чтобы та открыла квоту для большего числа еврейских беженцев.

«Для слишком многих американцев, – жаловалась дочь Джеймса Макдональда, – беженец означал, что нужно кормить лишний рот, трудоустраивать очередного безработного, он был источником антисемитского раздражения, потенциальным носителем чуждых идеологий или вестником падения иммиграционных барьеров». Даже если мы согласимся с мнением, что администрация и консулы считали, что защищают интересы и безопасность США, трудно предположить, что они рассматривали политику в отношении беженцев как проверку приверженности Соединенных Штатов свободе и демократии. На протяжении всего этого периода проблема беженцев оставалась трагической и фатальной заботой только самих беженцев. Хотя вряд ли можно сомневаться в том, что американские евреи глубоко сочувствовали страданиям евреев в нацистской Германии, их приоритетом, тем не менее, было обеспечение собственной безопасности. Опасения, что их усилия по привлечению еврейских беженцев в страну в разгар депрессии могут вызвать антисемитизм и тем самым поставить под угрозу их благополучие, привели к осторожному поведению. Как пишет Гули Нееман Арад в своем тщательно проведенном анализе поведения евреев в тот период, американские евреи разрывались между желанием быть принятыми американским обществом, с одной стороны, и стремлением к общинной солидарности – с другой. В итоге возобладало желание доказать свой патриотизм. Вторая причина провала пробеженского лобби кроется в относительной беспомощности «еврейского лобби» в 1930-х годах. Хотя его влияние могло быть более серьезным в другие периоды американской истории, следует сделать вывод: они мало что могли сделать в условиях подавляющей общественной поддержки ограничений.

Со своей стороны, либеральные круги продолжали демонстрировать отвращение к зверствам нацистов по отношению к евреям и другим людям. Либеральные издания Nation и New Republic продолжали критиковать правительство и особенно Государственный департамент за отказ от американского традиционного кредо и призывали немедленно перейти к более мягкой политике в отношении беженцев. В серии статей они прямо обвинили Госдепартамент и некоторых американских консулов в Германии в том, что те придерживаются антисемитских взглядов, препятствующих иммиграции беженцев. В редакционной статье от 18 августа 1941 года в New Republic, используя резкие выражения, обвинили визовый отдел и его главу Авру Уоррена в том, что те сражаются на стороне Гитлера. Редакционная статья в газете The Nation следовала той же линии и называла Уоррена «одним из самых реакционных, фашистски настроенных служащих Госдепартамента». Однако осуждение не было достаточно сильным, чтобы привести к изменению иммиграционных законов или поддержать движение за более мягкое толкование существующих законов.

Заключение

Приход Гитлера к власти в 1933 году вызвал жестокое и зверское преследование определенных групп населения внутри Германии, считавшихся враждебными нацизму, особенно евреев, которые оказались отвергнутыми своей собственной страной. Для них в конце концов стало ясно, что эмиграция – единственный способ избежать опасности. Поскольку Соединенные Штаты исторически привержены принципам свободы и демократии, они были одной из самых популярных стран, в которых можно было найти убежище. В результате вскоре они столкнулись с многочисленными отчаянными просьбами о выдаче виз. К несчастью для беженцев, Америка 1930-х годов переживала небывалые экономические проблемы, разгул ксенофобии или, по крайней мере, безразличие к тому, что происходит за пределами страны. Открытие дверей для массового въезда беженцев определенно не стояло на первом месте в списке американских приоритетов. Однако радикализация нацистского антисемитизма привела к тому, что Рузвельт решил использовать свои административные полномочия в интересах беженцев из Германии. Уступками стали перевод на постоянное место жительства немецких беженцев, которые выдавали себя за приезжих, чтобы получить возможность въехать в США, а также увеличение квоты. Однако Рузвельт отказался идти дальше. По электоральным соображениям он считал, что о вмешательстве в действующее законодательство не может быть и речи. Это означало, что Государственный департамент, в котором господствовал протекционизм, продолжал держать в своих руках бразды правления иммиграционной политикой. Феномен незаполненных до 1939 года квот можно в значительной степени объяснить строгим толкованием правил консулами.

Глава I.9

Были ли дети-беженцы без сопровождения привилегированным классом беженцев в либеральных государствах Европы?

Клаудия Курио

Сокращение численности евреев в Германии в период с 1933 по 1939 год было обусловлено в первую очередь эмиграцией, однако существовали и некоторые важные различия между поколениями, прежде всего в отношении детей и подростков. За эти годы число евреев в Германии старше 60 лет сократилось всего на 27 %, в то время как поколение в возрасте от 25 до 39 лет – на 80 %. Однако наибольшее сокращение еврейского населения – на 83 % – произошло в возрастной группе от 16 до 24 лет, за которой следует группа до 16 лет, сократившаяся на 82 %.

Многие из этих детей покинули Германию вместе с родителями, но тысячи остались одни или с братьями и сестрами, в основном в результате организованных спасательных операций. К концу 1939 года 18 149 еврейских детей и подростков бежали без сопровождения взрослых из Германии в европейские страны, Палестину, США, Канаду и Австралию, примерно две трети из них – при поддержке еврейских благотворительных организаций. Великобритания была самой важной страной убежища для несовершеннолетних в Европе, и почти 10 000 детей и подростков, преимущественно евреев, нашли там новый дом.

Учитывая столь значительные расхождения в процентном соотношении между различными возрастными группами, покинувшими Германию, было бы уместно рассмотреть значение возрастного фактора в эмиграции из нацистской Германии и ввести возраст как категорию в анализ. Необходимо учитывать три основных фактора: колебания склонности к эмиграции со стороны преследуемых, хотя еврейская эмиграция из нацистской Германии была вынужденной миграцией, государственную иммиграционную политику и, наконец, политику помощи частных организаций.

В дальнейшем анализе термин «дети» будет использоваться для обозначения тех, кто попадал в эту возрастную категорию в иммиграционной практике принимающих стран. Возрастная граница для этой категории не совпадала с возрастом совершеннолетия в рассматриваемых странах, а была значительно ниже и колебалась в пределах 14–15 лет для Бельгии, 17 лет для Великобритании, 14 лет для Швейцарии и 15–17 лет для Нидерландов соответственно. Внутри группы находились младенцы и другие совсем маленькие дети, которые получали еще больше «привилегий», чем дети постарше. Верхний возрастной предел для этой группы варьировался от трех лет (Бельгия, 1939 год, см. далее) до шести лет (Швейцария, 1942 год, см. далее). Эти специальные разграничения, тем не менее, были довольно условными.

Основное внимание здесь уделяется периоду между погромами в ноябре 1938 года и началом Второй мировой войны в сентябре 1939 года. За эти несколько месяцев в результате спасательных операций Германию покинуло гораздо больше детей без сопровождения взрослых, чем за все предыдущие годы начиная с 1933 года. Сначала я рассмотрю историю того, как германские евреи пытались отправить своих детей за границу и как немецкие еврейские агентства способствовали этому; затем я переключу внимание на Великобританию. Затем я кратко коснусь политики трех континентальных стран убежища – Швейцарии, Бельгии и Нидерландов, где основное внимание будет уделено политике приема детей в контексте общей политики в отношении беженцев и общественного мнения.

Поиск еврейским населением Германии и Австрии возможностей для детской эмиграции

Несмотря на то что отправка несопровождаемых детей за границу была частью организованной эмиграции из Германии с 1933 года, до 1938 года очень немногие еврейские родители в Германии были готовы расстаться со своими детьми. В подавляющем большинстве случаев семьи эмигрировали вместе и туда, где уже обосновались другие родственники. Поэтому число детей без сопровождения взрослых, эмигрировавших с помощью еврейских агентств, в этот период оставалось довольно низким. Большинство из них были отправлены либо в Великобританию (400), либо в США (500). Количество детей, эмигрировавших в другие страны, было незначительным: 6 – в Нидерланды, 3 – в Канаду и 45 – в Австралию, а в Швейцарию и Бельгию до ноября 1938 года вообще не было отправлено ни одного ребенка.

Только после событий 1938 года многие родители решились отправить своих детей за границу одних. Если родители отказались от семейной сплоченности и отправили детей в неизвестность за границу, то ситуация должна была восприниматься ими как крайне угрожающая. Берта Брейси, английская квакерша (квакеры – члены христианской общины «Религиозное общество Друзей», активно участвовали в спасении евреев от нацистов. – Примеч. ред.), побывавшая в Германии и Австрии вскоре после Хрустальной ночи, написала о своих впечатлениях в отчете: «Поскольку они [родители] осознали, насколько велика была нужда и насколько ограниченны ресурсы и возможности приема в других странах, они умоляли, чтобы вывезли хотя бы как можно больше детей». В Австрии антисемитские зверства начались сразу после аннексии, а антиеврейское законодательство, которое в течение нескольких лет постепенно вводилось в Германии, было реализовано в одночасье. Еврейские родители стремились как можно скорее записать своих малышей в программу детской эмиграции. Времени на споры о плюсах и минусах пребывания в стране или отъезда из нее, как это было для евреев в Германии, где ситуация ухудшалась постепенно на протяжении многих лет, не было. Уже через несколько недель после аншлюса отдел детской эмиграции Еврейской общины в Вене получил около 10 000 заявлений на Kindertransport (буквально: «транспортировка детей». – Примеч. ред.). В Германии обращения в отделы детской эмиграции еврейских агентств начались только после Хрустальной ночи.

Именно после Хрустальной ночи появилась возможность спасения большего количества детей путем переправки их с помощью Kindertransport в Великобританию. В конце 1938 года британские власти дали бессрочное обязательство принять детей, причем это предложение зависело исключительно от финансовых гарантий, которые должны были предоставить комитеты помощи. Это очень выгодно отличается от небольшой квоты, предоставленной организациям помощи беженцам в Швейцарии (300), Бельгии (250) и Нидерландах (1500). Таким образом, прием детей в другие европейские страны происходил в гораздо меньшем количестве, хотя первоначальные квоты были значительно увеличены в течение 1939 года. К сентябрю 1939 года Бельгия приняла почти 1000 детей, а Нидерланды – почти 2000 детей без сопровождения взрослых (в том числе 1850 – из Германии и 147 – из Австрии). Страны континентальной Европы также столкнулись с растущим уровнем нелегальной иммиграции через «зеленые границы». Это было прямым следствием отсутствия легальных возможностей для эмиграции в сочетании с растущим уровнем преследований внутри Германии. В бедственном положении родители все чаще отправляли своих детей одних через границу, надеясь, что пограничные службы будут относиться к ним более благосклонно, чем к взрослым. Остается открытым вопрос о причинах, побудивших правительства и организации по оказанию помощи беженцам принять политику, которая ставила детей-беженцев в привилегированное положение. Пользовались ли дети привилегиями, которых лишали взрослых беженцев, и если да, то почему? Если принять утверждение, что правительства всегда действуют из собственных интересов и никогда из альтруизма, то возникает вопрос: что выиграли государства от приема детей?

Облегчение иммиграции детей в Великобританию после Хрустальной ночи

Около 10 000 детей, 80 % из которых были евреями, иммигрировали в Великобританию в период с декабря 1938 года до начала Второй мировой войны в сентябре 1939 года. Большинство из них приехали в результате программы спасения, известной как Kindertransport, в рамках которой были упрощены процедуры иммиграции для несопровождаемых детей в возрасте до 17 лет. Это означало, что детям не нужно было подавать заявление на получение визы, они допускались в страну по специальной процедуре групповой визы. Это стало возможным благодаря частным комитетам и отдельным лицам, которые лоббировали и спонсировали всю эту затею. Уступки детям не ограничились некоторым облегчением бюрократического процесса, и условия законодательства об иностранцах, действовавшего до 1933 года, которое все еще занимало центральное место в иммиграционном законодательстве 1930-х годов, были применены и к этой группе иммигрантов. Прибывающие должны были соответствовать хотя бы одному из трех критериев: иметь действительное разрешение на работу, выданное Министерством труда; обязательство, что въезд осуществляется только с целью трансмиграции; или финансовую гарантию. Причины решения правительства о приеме детей кроются как во внутренней, так и во внешней политике. Как в первом, так и во втором случае позиция правительства определялась противоречиями, если не сказать дилеммами. С одной стороны, это была приверженность гуманитарной деятельности, с другой – стремление защитить национальные интересы во внутренней и внешней политике. Ниже я покажу, что несопровождаемые дети – как и лица, принятые по внутреннему разрешению, – были той группой беженцев, прием которых отвечал обоим этим критериям.

Будучи мандатной державой в Палестине, Великобритания в глазах международного общественного мнения несла особую ответственность за судьбу немецких евреев. Уайтхолл отказывался расширять иммиграцию в Палестину, несмотря на то что в 1917 году в первой Декларации Бальфура Великобритания обещала создать «еврейский национальный дом». Основной причиной был страх перед конфликтами с арабским населением, которые могли бы поставить под угрозу чувствительный баланс сил на Ближнем Востоке. В «Белой книге» от мая 1939 года число еврейских иммигрантов, которые могли быть приняты без особого согласия арабов, было ограничено 75 000 человек в течение десяти лет. Незадолго до того, как в ноябре 1938 года в Великобританию начали привозить детей из Kindertransport, британское правительство отклонило предложение принять в Палестину 10 000 немецких еврейских детей. Еще одна причина британской щедрости кроется в результатах давно вынашиваемой политики умиротворения. Так, были приняты особые меры для эмигрантов из Судетской области, а затем и для эмигрантов из Богемии-Моравии, когда в марте 1939 года немцы нарушили Мюнхенское соглашение. Против такого великодушия выступало сильное антииммиграционное лобби, которое утверждало, что прием большего числа преследуемых станет сигналом для немецкого правительства, что его политика высылки с вымогательством была успешной. Однако Британия не могла уклониться от своих обязанностей члена Лиги Наций и подписанта конвенций Лиги Наций 1933 года о международном статусе беженцев. Она приняла участие в Эвианской конференции в 1938 году, но только при условии, что на ней не будет обсуждаться британская политика в Палестине. Британское правление в Палестине не только препятствовало евреям, ищущим убежища; после аншлюса были введены ограничения на въезд в Великобританию взрослых. Визовые требования, отмененные в 1920-х годах, были вновь введены для граждан Германии и Австрии, что фатально задержало бегство многих преследуемых. Тем не менее допуск в страну детей соответствовал «политике невмешательства», поскольку их прием можно было представить как чисто гуманитарную деятельность без какого-либо политического подтекста.

Позиция Министерства внутренних дел в вопросе о беженцах также была обусловлена противоречиями: с одной стороны, гуманитарные обязательства, с другой – страх перед беженцами. В 1930-е годы Великобритания страдала от последствий Великой депрессии. Уровень безработицы был высоким. Ограничение иммиграции считалось необходимым для защиты внутреннего рынка труда. Кроме того, существовало опасение, что большое количество беженцев вызовет волну антисемитизма. Один из представителей Великобритании в Эвиане, лорд Винтертон, уже в мае 1938 года рассматривал возможность роста антисемитизма после открытия страны для беженцев. Министр внутренних дел Сэмюэл Хор предупреждал в ноябре 1938 года: «Я должен быть осторожен, чтобы избежать чего-либо в природе массовой иммиграции, которая, по моему мнению, приведет к росту движения [антисемитизма], которое мы все хотели бы видеть подавленным». В противовес этому в прессе и в парламенте раздавались голоса, призывавшие к более активному участию в делах преследуемых. Однако баланс между гуманитарными обязательствами и препятствиями склонился в пользу первых только после погромов Хрустальной ночи. Даже сторонники политики, направленной против беженцев, уже не могли отрицать, что немецкое еврейство нуждается в помощи. 70 % всех тех, кто нашел убежище от Третьего рейха в Великобритании, добрались до острова в течение нескольких месяцев между ноябрем 1938 года и началом войны в сентябре 1939 года. Теперь для определенных групп немецких евреев были сняты бюрократические препоны. Большинство приехавших теперь принимались с разрешением на работу в семье или были несовершеннолетними без сопровождения взрослых, прибывшими на Kindertransport. Обе группы объединяла одна общая черта: их можно было сделать «невидимыми» – то, что предпочитали в беженцах частные организации по оказанию помощи.

Роль британских частных организаций помощи в организации Kindertransport

Частные организации помощи, в основном принадлежавшие сложившейся либеральной англо-еврейской общине, играли решающую роль в финансировании и отборе беженцев, прибывавших в Британию, а их политика была сдерживающей. С апреля 1933 года и до лета 1939 года помощь беженцам в Британии полностью финансировалась частными лицами. Только после того, как эти средства были исчерпаны, британское правительство оказало финансовую поддержку. В обеспечении, финансировании и реализации Kindertransport помощь из частных источников также была жизненно важна. Эта схема спасения является хорошим примером сотрудничества между Министерством внутренних дел и организациями по оказанию помощи беженцам. Совершенно очевидно, что между ними существовало интенсивное взаимодействие и что правительственные и неправительственные учреждения разделяли многие из одних и тех же намерений в отношении беженцев.

15 ноября, через несколько дней после погромов 1938 года, премьер-министр Чемберлен принял депутацию от Совета немецкого еврейства для обсуждения проблемы беженцев. Депутаты Совета призвали Чемберлена поддержать прием неограниченного числа еврейских детей-беженцев из Германии. Виконт Герберт Луис Самуэль, председатель Совета немецкого еврейства, гарантировал, что дети не станут бременем для государственных средств и что со временем они реэмигрируют. Через два дня под председательством Самуэля был создан подкомитет Совета для ускорения приема детей. 21 ноября депутаты подкомитета встретились с министром внутренних дел Хором. Им удалось убедить его в срочности дела. В тот же день Хор провел успешную кампанию в Палате общин, и было принято решение о том, что дети из Германии без сопровождения взрослых будут допускаться в Великобританию по коллективной визе. Разрешение на въезд получат все дети, содержание которых может быть гарантировано. Власти не устанавливали квоту, но Совет по делам немецкого еврейства ограничил число принимаемых юных беженцев 5000, поскольку предполагалось, что большее число приведет к перерасходу средств Совета. Позже это число было увеличено до 10 000, и возможно, Совет предложил бы оказать поддержку еще большему числу, если бы начало войны не положило конец программе спасения.

Решение правительства было объявлено 23 ноября с уточнением, что дети будут приниматься только в качестве трансмигрантов. Было решено, что они должны будут реэмигрировать до 18 лет или по окончании обучения, которое обещала предоставить организация помощи. Теперь, когда юридическая основа была создана, нужно было срочно подготовиться к иммиграции и приему детей. Для этого было создано Refugee Children's Movement (RCM, «Движение за заботу о детях из Германии»). Еще до утверждения парламентом Деннис Коэн, член Еврейского совета по делам беженцев, и Хелен Бентвич, член Комитета по образованию Совета графства Лондон, разработали план по спасению примерно 5000 детей и уходу за ними. Некоторые элементы этого плана были реализованы в первые недели транспортировки, включая временное размещение в лагерях отдыха вдоль побережья и перевозку юных беженцев группами до 500 человек. RCM обратилось к британской общественности с призывом предоставить гарантии и жилье. В первые недели транспортировки организация предоставляла неограниченные гарантии для самых экстренных случаев. В конечном счете из всех детей, принятых по этой схеме, 7482 были евреями по вероисповеданию, остальные – еврейского происхождения.

Отбор детей-беженцев в Великобритании

Прибывшие были тщательно отобраны гуманитарными организациями Германии и Великобритании. Отбор проводился согласно определенным критериям соответствия и срочности. До тех пор пока была гарантия, что никто из детей не станет общественно опасным, отбор был полностью передан на усмотрение частных организаций помощи. В мемуарах и историографии Kindertransport изображается как специальная спасательная операция, проводившаяся для спасения детей без оценки их индивидуальной пригодности в качестве иммигрантов. Это было бы удивительной привилегией, предоставленной детям, поскольку обычная процедура приема беженцев предполагала тщательную проверку британскими благотворительными организациями, которые финансировали спасательную операцию. Однако изучение процедур, предшествующих прибытию ребенка в Британию, показывает, что эта возрастная группа беженцев была лишь частично свободна от предварительного отбора. Исключение из обычных процедур было сделано только на начальном этапе транспортировки, когда агентства временно сокращали процедуру проверки и отбора, чтобы сэкономить время и спасти в первую очередь самых отчаявшихся. Так произошло и в Великобритании, где были созданы временные лагеря для приема беженцев и даны групповые гарантии. Таким образом, большое количество детей могло быть перевезено в безопасное место без рассмотрения их «пригодности». Но этот начальный этап был коротким. С марта 1939 года все кандидаты проходили тщательную проверку на предмет их пригодности. Количество детей, принимаемых под групповую гарантию, теперь было ограничено, в то время как раньше не было никаких ограничений на количество детей, которые могли быть приняты без индивидуальной гарантии. В результате в Англию с этого момента могло попасть гораздо меньшее количество детей. Критерии отбора, которым должны были соответствовать дети, касались их потенциала социальной и психологической адаптации, способности без проблем вписаться в общество. Этот потенциал измерялся с помощью школьных и детсадовских отчетов, информации о социальном происхождении и внешнем виде. Критерии устанавливали потенциальные приемные родители и частные поручители – они могли выбрать ребенка из картотеки в офисах RCM в Великобритании, – а также организации, оказывающие помощь.

Идеальными кандидатами были маленькие девочки, предпочтительно блондинки. Дети «арийской» внешности имели больше шансов быть отобранными, чем выглядящие как евреи. Потенциальные приемные родители предпочитали детей без семейных привязанностей, чтобы иметь возможность воспитывать их как своих собственных. В то же время дети должны были быть из крепких семей среднего класса. Немногие дети могли соответствовать всем этим критериям: детдомовцы и воспитанники приютов часто были выходцами из низших слоев общества или рождены вне брака; другие имели происхождение из среднего класса, но были лишь временно разлучены с родителями – из-за ареста или пребывания за границей – и намеревались воссоединиться с семьей в изгнании.

Таким образом, возникло несоответствие между «предложением» и «спросом»: если на места в Kindertransport претендовали в основном мальчики-подростки, поскольку они были особенно подвержены задержаниям и антисемитскому насилию, а родители считали их достаточно взрослыми и зрелыми, чтобы самостоятельно выехать за границу, – то для них было трудно найти приемные семьи и частные гарантии. С другой стороны, не было достаточного количества «предложенных» совсем маленьких детей, особенно девочек, поскольку по понятным причинам родители особенно неохотно отправляли их за границу одних. И приемные родители, и организации помощи ожидали, что дети будут социально и психологически адаптированы и смогут держаться в тени; это было необходимым условием для быстрой и полной ассимиляции в принимающей семье и принимающем обществе. Подобные ожидания имели давнюю традицию в англо-еврейской помощи беженцам. Организаторы помощи, как правило, беспокоились об имидже своих клиентов в обществе и предпочитали быструю англицизацию прибывающих с континента, чтобы избежать ненужного фурора. Так уже бывало с иммигрантами до 1933 года. Всякий раз, когда прибывала волна иммигрантов, англо-еврейский истеблишмент опасался, что их стремление к ассимиляции – в их глазах единственной защите от антисемитизма – потерпит неудачу.

Дети-иммигранты всегда считались особенно легкой мишенью для мер по англицизации путем предоставления соответствующего школьного образования и услуг по социальному обеспечению. Это предположение повлияло на решение лоббировать прием несовершеннолетних, а также на стратегии отбора детей. После прибытия успешных кандидатов оно также определило крайне ассимиляционную политику социального обеспечения, проводимую RCM. Цель состояла в том, чтобы распределить детей по всей стране, дабы избежать скопления и сделать их «невидимыми». Лучшим средством для достижения этой цели было размещение детей в приемных – и не обязательно еврейских – семьях. Более того, потеря детьми идентичности, как еврейской, так и немецкой и австрийской, за счет отказа от религиозных, культурных и языковых связей даже поощрялась. Многие дети размещались в христианских домах, лишаясь возможности участвовать в еврейской жизни и религии. Было немало случаев попыток обращения в христианство, что вызвало беспокойство и гнев ортодоксальной еврейской общины Великобритании, которая в 1944 году выступила против RCM, считая, что оно было «движением за отчуждение детей». Когда по достижении 14 лет обязательное школьное образование было получено, Движение направляло выбор профессии и образования молодых беженцев на интеграцию в те сферы рынка труда, которые считались подходящими именно для этой категории. Высшее образование не поощрялось из-за недостатка финансирования, а также во избежание профессиональной зависти со стороны британцев.

Как видно из информации, представленной в этой главе, британское правительство, а также частные, в основном англо-еврейские, организации помощи рассматривали прием несопровождаемых детей как подходящий способ выполнения гуманитарных обязательств, с одной стороны, и минимизации рисков, связанных с приемом беженцев, – с другой. Прием этой возрастной группы беженцев соответствовал интеграционным концепциям как британского правительства, так и англо-еврейской общины, которая выступала за «невидимость» и быструю ассимиляцию. Тот факт, что спасательная операция пользовалась большой популярностью, также отвлекал внимание общественности от ограничительной иммиграционной политики в Палестине и нежелания Британии действовать в интересах беженцев в целом.

Политика приема детей-беженцев в континентальной Европе в 1938–1939 годах

Бельгия, Швейцария и Нидерланды – вот лишь три примера европейских стран, которые приняли гораздо меньше детей, чем Британия. Тем не менее мы увидим, что логика, побудившая Британию принять детей из Kindertransport, действовала и в этих странах – но в гораздо меньшей степени. Факторы, препятствовавшие приему большего количества детей, здесь были сильнее, чем в Британии. Еще один важный аспект, который делал позиции этих стран в кризисе беженцев 1938 и 1939 годов совершенно отличными от британских, заключался в том, что в силу географических особенностей нелегальная иммиграция была значительным фактором, но в Британии она почти не играла роли. Поэтому аспект нелегальной иммиграции детей также будет представлен в следующем анализе. Во всех трех странах после Хрустальной ночи частные организации по оказанию помощи обратились к правительствам своих стран, чтобы пролоббировать прием несопровождаемых детей. В то же время правительства и администрации должны были занять определенную позицию в отношении растущей нелегальной иммиграции детей, которая стала результатом активизации политики высылки, проводимой немецкими властями.

Ограничение привилегий для детей-беженцев в Швейцарии

Прием 300 детей в Швейцарию был организован Швейцарским агентством по делам детей-беженцев (Swiss Agency for Refugee Children, SHEK), которое с 1933 года активно содействовало временному пребыванию детей-беженцев на каникулах. SHEK заявляло о верхнем возрастном пределе в 16 лет для своих кандидатов – зная, что подростки являются наиболее подверженной опасности возрастной группой среди еврейской молодежи в Германии, – но власти снизили этот предел до 14 лет. Дополнительные критерии приема детей также были строгими: они должны были быть сиротами или детьми матерей, потерявших свой дом в результате политических обстоятельств, или детьми, отцы которых находились в концлагерях. Детей принимали как трансмигрантов, при этом они могли быть исключительно гражданами Германии. Несмотря на то что федеральная полиция по делам иностранцев выдавала детям визы, в некоторых случаях кантональные власти, будучи более склонными выставлять препятствия, чем федеральная полиция по делам иностранцев, отказывали в выдаче вида на жительство. Поэтому по этой схеме в Швейцарию приехали только 260 детей.

Очевидно, что официальная политика приема не могла удовлетворить растущий спрос немецких и австрийских евреев на убежище. Нелегальное пересечение границы стало проблемой вскоре после аншлюса в марте 1938 года. С 1 августа 1938 года был запрещен прием нелегальных иммигрантов пограничниками, но известно, что отдельные пограничники иногда не отправляли беженцев обратно. Самым известным из них был Пауль Грюнингер в Санкт-Галлене. Такие пограничники несли индивидуальную ответственность за свои действия и рисковали получить санкции от государственных властей.

Что касается вопроса о незаконном пересечении границы детьми, то трудно судить, насколько великодушным было отношение к детям, поскольку письменных свидетельств об инцидентах на границе нет. Однако некоторые бывшие пограничники позже вспоминали, что обычно пропускали несопровождаемых детей по гуманитарным соображениям. Другие выполняли приказы и отказывали детям вопреки собственным гуманитарным соображениям. Детей не только не пропускали на границе, но и высылали уже после того, как им удавалось попасть в страну. Политика в отношении нелегальных детей-иммигрантов, которые обращались в кантональную полицию по делам иностранцев, различалась в разных кантонах. В Санкт-Галлене политика в отношении иностранцев была довольно либеральной. Как правило, терпимо относились к лицам, имеющим родственников в стране, известным людям и детям. В отличие от этого, жесткая политика высылки, проводимая полицейскими властями Цюриха, не делала различий между детьми и взрослыми. На федеральном уровне в Департаменте полиции по делам иностранцев (Eidgenossische Justiz– und Polizeidepartment, EJPD), который возглавлял печально известный Генрих Ротмунд, к детям применялись те же строгие меры, что и ко всем нелегальным иммигрантам. Вполне вероятно, что антисемитизм и страх перед Überfremdung (понятие означает избыточное проникновение в страну иностранцев, что буквально можно перевести как «сверхиностранизация». – Примеч. ред.) были слишком яростными на этом административном уровне, чтобы оставить много места для гуманитарных соображений. Ротмунд выразил свою точку зрения в январе 1939 года следующим образом:

Мы не для того боролись с растущим влиянием евреев (Verjudung) в Швейцарии в течение последних двадцати лет, используя все ресурсы полиции по делам иностранцев, чтобы сейчас нам навязывали этих эмигрантов. Мы должны <…> переселить всех эмигрантов, например детей и молодежь, которые остаются здесь в заметно большем количестве.

В глазах Ротмунда дети были скорее «еврейским вопросом», чем гуманитарной «проблемой».

Очевидно, что до начала войны в принятии решений руководства EJPD преобладали ксенофобские и антисемитские мотивы. Более того, из-за отсутствия общественных протестов на этом этапе беженской трагедии у властей не было причин отказываться от общего ужесточения политики в отношении беженцев путем гуманитарных уступок, выходящих за рамки официального приема 300 детей. Швейцарская еврейская община, представленная Швейцарским израильским землячеством (SIG), опасалась роста антисемитизма и страха чрезмерного наплыва иностранцев в целом и поэтому была довольно сдержанной в обсуждении вопроса о немецких еврейских беженцах с властями. Однако она полностью поддерживала прием детей, поскольку они с меньшей вероятностью могли вызвать подобные опасения в швейцарском обществе. Это отношение совпадало с британским. В Швейцарии финансовый аспект также сыграл свою роль в позиции поддержки, занятой лидерами еврейской общины. Прием еврейских детей, в отличие от взрослых, не стоил SIG ничего, поскольку финансовую и организационную ответственность за несовершеннолетних несло Швейцарское общество помощи эмигрантам.

Только в 1942 году, когда нелегальная иммиграция евреев, среди которых было много детей без сопровождения взрослых, из неоккупированной части Франции достигла своего пика, полицейский департамент EJPD постановил, что некоторые группы особо уязвимых нелегальных иммигрантов должны быть освобождены от выдворения. Это касалось лиц старше 65 лет, больных, беременных женщин и детей младше 16 лет, а также родителей с детьми младше 16 лет. Решение о привилегированном отношении к этим тяжелым случаям было символическим жестом, особенно в свете того, что незадолго до этого были резко ужесточены общие меры против нелегальных иммигрантов. В отличие от мер, ущемляющих права беженцев, 1938 года, которые швейцарская общественность практически не заметила, сейчас они вызывали бурные протесты. Власти надеялись успокоить их, предоставив привилегии в тяжелых случаях, но приняв эти меры, они посчитали свой гуманитарный долг выполненным. В то же время Детская помощь Швейцарского Красного Креста предложила две меры по спасению еврейских детей: одна предполагала принять 500 детей на постоянной основе, другая – около 1000 временно, пока они не смогут реэмигрировать в Соединенные Штаты. Оба предложения были отклонены Бундесратом в сентябре 1942 года.

Общественные протесты в Бельгии и гуманное обращение с детьми-беженцами

В конце 1938 года представители бельгийской еврейской общины обратились к правительству от имени этих самых маленьких беженцев и получили от консервативного католического министра юстиции Жозефа Фольена разрешение на прием 250 детей до 15 лет, при условии что еврейские агентства будут заботиться о них до достижения ими совершеннолетия или завершения профессионального обучения. Взаимосвязь между ужесточением правил для беженцев в целом и открытием границ для детей очевидна и в бельгийском случае: решение Фольена стало немедленной реакцией на протесты общественности против высылки проживавших в Брюсселе евреев, которые въехали в страну нелегально.

Детям до 15 лет разрешалось въезжать в Бельгию без паспорта – требовался только Kinderausweis, – и с этим немецким удостоверением личности они могли свободно перемещаться через германо-бельгийскую границу. Многие еврейские беженцы, бежавшие в Бельгию, использовали это положение, для того, чтобы их дети присоединились к ним в изгнании. Когда эти дети ехали на поезде одни, у них на шее чаще всего висела бирка, сообщавшая, что на вокзале их ждет родственник. Иногда детей сопровождал взрослый, который должен был помочь им присоединиться к родителям. В начале 1939 года число несопровождаемых детей-беженцев увеличилось из-за политики высылки, проводимой немецкими властями, но, возможно, и из-за надежды на то, что все дети, пересекающие границу, будут находиться под опекой бельгийских комитетов по делам детей-беженцев, созданных для приема официальных Kindertransport.

Когда в начале января 1939 года семеро несопровождаемых детей, не имевших документов, прибыли на контрольно-пропускной пункт в Лонцен-Хербестале, бельгийская пограничная полиция получила приказ от полиции по делам иностранцев о том, что к детям без документов нельзя относиться иначе, чем к взрослым, поэтому им было отказано во въезде. На этом этапе даже малышей, например двухлетнего Эмиля Имберманна из Вены, который направлялся к своему отцу в Антверпен, отправляли обратно в Германию. Эта высылка детей пограничниками быстро стала достоянием общественности. Местная газета опубликовала отчет, который был подхвачен национальными газетами и вызвал общественный резонанс. Тем не менее эта практика была сохранена, и власти пошли лишь на две уступки. Во-первых, квота на прием детей-беженцев была увеличена с 250 до 750. На волне общественного протеста готовность взять на себя заботу о детях-беженцах выразили новые благотворительные организации. Комитет юристов, организация с преобладанием христиан (протестантов) среди своих членов, но официально нейтральная, взяла на себя заботу о нескольких неарийских христианских детях-беженцах. Власти просили гарантировать их содержание до совершеннолетия, но в итоге достаточной была признана гарантия до окончания профессионального обучения. Во-вторых, пограничные службы были проинструктированы о том, что дети в сопровождении взрослых, имеющих надлежащие документы, и дети в возрасте до трех лет должны пропускаться в Бельгию. Кроме того, процедура была гуманизирована за счет поручения Бельгийскому Красному Кресту заниматься репатриацией детей, которым было отказано во въезде. Это означало, что после возвращения в Германию таких детей обычно передавали в еврейские общины Кельна или Ахена, где работники опеки следили за тем, чтобы дети вернулись в свои родные города.

Организованная эмиграция детей без сопровождения взрослых в Бельгию за первые восемь месяцев 1939 года достигла 800 детей из Германии и 164 детей из Австрии. Строгие возрастные условия не всегда соблюдались, поэтому иногда принимали детей старше 15 лет. Кроме того, в течение 1939 года 181 ребенок без сопровождения взрослых смог попасть на территорию Бельгии без соответствующего разрешения и был принят комитетами помощи беженцам. Среди них, вероятно, были дети без документов, которых сопровождали взрослые, имеющие надлежащие документы, а также дети в возрасте до трех лет, которые были допущены пограничными властями. Другие дети, вероятно, прибыли в страну, полностью избежав пограничного контроля; возможно, самостоятельно, а возможно, с помощью других беженцев и контрабандистов. Некоторых из них родители посадили в поезда, чтобы они смешались с детьми, которым официально было разрешено остаться в Бельгии.

Как только эти еврейские беженцы попадали на бельгийскую территорию, им – как детям, так и взрослым – больше не грозила высылка или депортация. Эта политика была гораздо более щедрой, чем в Швейцарии, где и детей и взрослых часто депортировали обратно в Германию даже после того, как им удавалось попасть в страну. Бельгийские власти передавали нелегально въехавших детей-беженцев комитетам по делам беженцев как часть своей квоты.

Хотя, по-видимому, бельгийские власти не оказывали никакого давления на комитеты по делам беженцев с целью заставить детей покидать Бельгию в поисках конечного пункта назначения, сами комитеты по делам беженцев стремились найти страну для поселения за границей, поскольку это облегчило бы их расходы и позволило бы большему числу детей покинуть нацистскую Германию.

Более того, можно утверждать, что в Бельгии прием детей в рамках частных программ спасения был стратегией властей, призванной отвлечь внимание общественности от ухудшающихся условий жизни взрослых беженцев и успокоить протесты населения. Однако в итоге наиболее влиятельными в администрации и правительстве, а также в католической консервативной общественности оказались те, кто считал детей-беженцев авангардом еврейского нашествия, а их прием – уступкой немецкой депортационной политике. Сторонники этой точки зрения даже утверждали, извращая гуманитарные принципы, что в интересах детей было предотвратить их приезд в Бельгию. По словам Фольена, после прибытия в Бельгию дети неизбежно подверглись бы холоду и голоду, поскольку о них никто не позаботился бы. Неизвестно, сколько детей стали жертвами безжалостной пограничной политики бельгийских властей. Возможно, многие из них, как и Эмиль Имберманн, были впоследствии депортированы и убиты во время Холокоста.

Нидерланды: предотвращение ассимиляции перемещаемых детей

В Нидерландах ужесточение общей политики в отношении беженцев сопровождалось предоставлением определенных привилегий детям. В период с декабря 1938 по август 1939 года около 2000 детей прибыли в Нидерланды в рамках программы Kindertransport, в то время как взрослым евреям становилось все труднее найти убежище в Нидерландах. Более того, нелегальные дети-беженцы были в какой-то степени приняты в стране, в то время когда все взрослые, за исключением нескольких человек, были отправлены обратно в Германию.

В марте 1938 года голландцы закрыли свои границы для беженцев, за исключением тех, кто находился в «непосредственной смертельной опасности». После ноябрьских погромов Министерство юстиции издало инструкцию, которая еще больше ограничивала категории беженцев, подлежащих приему: только те, кому грозила смертельная опасность и кто жил вблизи голландской границы. Эти строгие меры сопровождались определением трех групп, которые все еще подлежали приему: лица, имеющие родственников в Нидерландах, люди, которым угрожала непосредственная опасность и которые могли представить особый случай для временного проживания в Нидерландах, и – что неудивительно – дети.

После ноябрьского погрома были основаны межконфессиональный Детский комитет (Het Kinder Comite) и финансовая организация, известная как Центральный фонд помощи изгнанным детям (Central Relief Fund for Exiled Children), для поддержки детей, прибывших с Kindertransport; детей, следовавших транзитом в Англию; и детей, прибывших без разрешений на границе. Дети, приехавшие с Kindertransport, были приняты голландским правительством при условии, что они покинут Нидерланды по окончании образования и никогда не будут трудоустраиваться в стране. Дети были отобраны Детским комитетом на основании срочности их дела. Кроме того, власти настаивали на проверке здоровья детей и места жительства их родителей. Тем временем нелегальная иммиграция детей продолжалась. К детям, прибывшим на границу без документов на въезд, относились относительно благосклонно в соответствии с постановлением Министерства юстиции, при условии что они не прибывали группами. Группы детей, как правило, возвращали в Германию, поскольку голландские власти боялись, что, принимая их, они поощрят организованную немецкую практику «выброса» детей. Опасения, что немцы «воспользуются» «слишком гуманной» политикой в отношении нелегальных еврейских беженцев, были очевидны и в случае с Бельгией. За соблюдением указа следил Детский комитет, который имел своего представителя на железнодорожном вокзале Неймегена, чтобы допрашивать прибывающих детей и договариваться с властями об их пребывании. В январе 1939 года в стране насчитывалось уже 500 детей-беженцев, чья нелегальная иммиграция была узаконена при посредничестве Комитета. Эти дети были вычтены из официальной квоты.

Характерной особенностью голландской политики в отношении беженцев было то, что тех в основном размещали в лагерях. Это считалось наиболее подходящей мерой для того, чтобы избежать ассимиляции беженцев, которые обычно рассматривались как трансмигранты. Принцип группового размещения распространялся и на детей. Несмотря на тысячи предложений от голландских семей, готовых принять ребенка-беженца после ноябрьского погрома, власти не разрешали размещать детей в частном порядке, кроме как у родственников, поскольку опасались, что те ассимилируются и возрастет опасность того, что они рано или поздно выйдут на рынок труда. Движущей силой, выступавшей против размещения детей в семьях, было Министерство юстиции. Другим аргументом против индивидуального размещения было то, что существующие вакансии должны быть заполнены, поскольку в противном случае они будут использованы для лоббирования приема еще большего количества детей-беженцев. Министерство внутренних дел, с другой стороны, выступало за семейное размещение из-за финансовой выгоды для государства.

Несмотря на то что дискуссия о лучшей форме размещения несопровождаемых детей явно определялась политическими и экономическими аргументами, а не соображениями о наилучших интересах детей, было признано, что размещение в лагере вряд ли является подходящим способом ухода за ними, и поэтому они в основном размещались в детских домах и других подобных учреждениях по всей стране. В апреле 1939 года правительство решило, что все мальчики старше 14 лет должны быть помещены в лагерь Вестерборк. Лишь вмешательство Комитета по делам детей помешало этому решению быть реализованным. Только в августе 1939 года было получено разрешение правительства на размещение детей до 14 лет в семьях. К моменту немецкой оккупации в мае 1940 года в Нидерландах оставалось 1350 детей, из которых около 450 находились в частных домах.

Заключение

Во всех анализируемых странах прием детей использовался для того, чтобы смягчить бесчеловечность политики в отношении иностранной иммиграции, отвлечь внимание внутренней и международной общественности от недостатков гуманитарной политики и с наименьшим риском для страны обелить ее имидж. Спасение детей могло рассчитывать на бóльшую общественную поддержку, чем спасение взрослых. Если исходить из того, что беженцы всегда рассматривались неоднозначно – как жертвы и как угрозы, то дети-беженцы определенно воспринимались скорее как жертвы, чем как угрозы. Они вызывали сострадание и благосклонное внимание общественности. Дети были самыми аполитичными из всех беженцев; их прием можно было представить как чисто гуманитарный, без какого-либо политического подтекста. Дети не представляли угрозы или непосредственной угрозы для рынка труда. Кроме того, в их отношении с наименьшей вероятностью прогнозировались антисемитские и ксенофобские эксцессы. Если они оставались в стране дольше, можно было предположить, что вскоре они полностью ассимилируются, поскольку приезжали без семьи и в возрасте, когда влияние окружающей среды было наиболее сильным. Исключением в этом отношении является позиция голландского правительства, которое пыталось всеми средствами предотвратить ассимиляцию, даже в случае с детьми-беженцами. Во всех рассмотренных здесь странах пребывание детей теоретически рассматривалось как временное, но только в Нидерландах это обеспечивалось за счет сознательной политики противодействия ассимиляции. Тем не менее эта политика проводилась только до лета 1939 года.

Несмотря на то что во всех странах детям были предоставлены определенные привилегии, масштабы спасения детей Британией были гораздо больше, чем в других странах. Этому есть разные причины. Помимо очевидного факта, что три континентальные страны были гораздо меньше по населению и территории, в случае с Бельгией и Швейцарией определяющим фактором, безусловно, было то, что местные еврейские общины были менее обширными и влиятельными, чем в Британии, и поэтому не вели столь успешных кампаний в защиту детей, как их британские собратья. Очевидно, что голландская еврейская община и ее представительные органы, даже несмотря на то что страх перед антисемитизмом не позволил им слишком активно лоббировать интересы взрослых беженцев, вполне успешно отстаивали интересы преследуемых детей, о чем свидетельствует сравнительно большое число принятых несовершеннолетних.

На примере Великобритании можно четко сказать, что хотя частные организации прилагали особые усилия для лоббирования интересов детей-беженцев, это преференциальное отношение не заходило настолько далеко, чтобы освободить детей-беженцев от предварительного отбора этими агентствами. Более того, после прибытия они попадали под действие политики социального обеспечения, в которой приоритет отдавался не наилучшим интересам ребенка, а более общим соображениям политики в отношении беженцев и интеграции. В Нидерландах частные комитеты помощи не имели большого влияния на политику интеграции детей, поскольку тип жилья для них полностью зависел от государственных органов.

Информированность общественности о государственной политике в отношении беженцев и не в последнюю очередь отношение влиятельных лиц в администрации также были факторами, определявшими политику в отношении детей-беженцев. В Швейцарии общественное внимание к нелегальным переходам границы и жесткая реакция администрации на них в 1938 и 1939 годах оставались относительно скромными. В результате у властей было мало причин идти на гуманитарные уступки. Более того, вполне вероятно, что антисемитизм отдельных высокопоставленных бюрократов, и в первую очередь Генриха Ротмунда, был причиной того, что еврейские дети не получали почти никаких привилегий. Вероятно, общественность считала, что ее гуманитарные обязанности были выполнены приемом 300 еврейских детей в 1938–1939 годах и постоянной поддержкой детей, попавших в беду и принятых на временные каникулы.

В Бельгии общественность была гораздо лучше осведомлена о проблеме беженцев до начала войны, и плохое обращение с беженцами вызывало протесты населения. Но и в Бельгии в высших слоях администрации преобладали и антисемитские настроения, и настроения против беженцев, поэтому щедрость по отношению к детям-беженцам оставалась ограниченной.

В Нидерландах после ноябрьского погрома население в целом очень доброжелательно отнеслось к детям-беженцам, о чем свидетельствует большое количество предложений от семей. Даже если эти предложения не могли быть приняты из-за позиции правительства, такая демонстрация пробеженских настроений среди населения Нидерландов могла оказать положительное влияние на принятие решений властями. Тем не менее количество принятых детей было гораздо меньше, чем число отчаянно нуждающихся в убежище, и правительство не распространило свое гостеприимство на австрийских детей (поскольку Австрия не была соседней страной). Таким образом, из 2000 детей-беженцев только 147 были из Австрии.

И наоборот, в Британии на высших уровнях управления не так сильно преобладали подобные препятствующие силы, хотя, несомненно, они существовали. И последнее, но не менее важное: несомненно, именно международное положение Великобритании как мировой державы и обладателя мандата на Палестину потребовало от нее большего гуманитарного жеста, чем от других европейских стран, которые, возможно, и видели себя в либеральной гуманитарной традиции, но не имели мирового политического влияния и обязательства служить этическим примером для других стран. В итоге детям-беженцам предоставлялся привилегированный прием только тогда, когда это отвечало собственным интересам правительств, а это означало, что уступки делались не в зависимости от реальной беды детей, а в зависимости от возможности использовать их прием для проведения более строгой общей политики в отношении беженцев.

Часть II

Сравнительный анализ иммиграционной политики либеральных государств Западной Европы и бегства из нацистской Германии

Глава II.1

Правовая конструкция политики в отношении иностранцев до 1933 года

Френк Кастекер и Боб Мур

Либерализм был доминирующей идеологией XIX века.

Согласно ей, с середины века до начала Первой мировой войны перемещение людей через национальные границы в Западной Европе было относительно беспрепятственным. Более того, либеральная политическая культура также диктовала, что принудительные полномочия государства должны быть ограничены, дабы предотвратить нарушение индивидуальных свобод. Существовали законы, согласно которым действия исполнительной власти в отношении любого человека, даже иностранного гражданина, всегда можно было оспорить в суде. Таким образом, судебная власть использовалась для проверки исполнительной власти в тех странах, где защита иностранцев была прописана в законе. Таким же образом основные конституционные принципы либеральных режимов, такие как равенство перед законом и основные права, также могли быть использованы для защиты иностранцев.

Либерализм XIX века и политика в отношении иностранцев

В континентальной Европе политика в отношении иностранцев была отдельным направлением государственной политики, в то время как в Великобритании не было необходимости в принятии исключительного законодательства. В Британии считалось излишним приобретать полномочия по отказу иностранцам во въезде или продлении срока проживания, а обычные меры контроля считались достаточными для борьбы с проблемными личностями. В континентальной Европе каждое либеральное государство наделяло иностранцев правами в зависимости от продолжительности их пребывания на его территории и/или их связей с нацией. Эта защита иногда была прописана в законодательстве об иностранцах или просто являлась частью административных обычаев и практики. В Бельгии, если иностранец находился в стране в течение четырех месяцев после регистрации своего присутствия в органах власти, ему предоставлялся полноценный статус резидента. По сути, это давало почти те же права, что и гражданам Бельгии. В Дании закон предусматривал, что иностранец не может быть выслан по любой причине, если он находился в стране в течение двух лет. Либеральная политическая культура и ее антипатия к сильному государству отразились и в разделении полномочий между ведомствами, занимающимися политикой в отношении иностранцев в различных государствах континентальной Европы. В Нидерландах, Дании и Швейцарии политика в отношении иностранцев относилась к компетенции местных властей, а центральное правительство имело лишь очень ограниченные полномочия. В Бельгии, Франции и Люксембурге эта политика была в значительной степени централизована, и решения по ней принимались отдельными департаментами Министерства юстиции или Министерства внутренних дел. В интересах эффективности Франция дополнила централизованный процесс принятия решений, предоставив префектам приграничных департаментов, назначаемым теми же центральными властями, значительные полномочия в области иммиграционной политики. Однако даже в этих централизованных системах местные власти продолжали оказывать значительное влияние, поскольку центральное правительство по-прежнему в значительной степени зависело от них в реализации своих решений.

Независимо от того, осуществлялась ли политика в отношении иностранцев децентрализованно или централизованно, она имела ограниченные функции. Политика в отношении иностранцев была сформулирована в первую очередь для того, чтобы исключить из страны тех, кто считался опасным для общественного порядка или мог стать объектом уголовного преследования. Таким образом, депортации подлежали подрывные политические активисты или лица, осужденные за совершение преступления. Чтобы убедить нежелательных иностранцев покинуть эти страны навсегда, были приняты законы, предусматривающие наказание за невыполнение приказа о высылке. Во Франции закон 1849 года предусматривал за подобного рода нарушение тюремное заключение на срок от одного до шести месяцев и был очень похож на бельгийский закон 1835 года и голландский закон 1849 года. Однако наиболее многочисленной группой изгнанников были нуждающиеся иммигранты или иностранцы, не имевшие «честных» средств к существованию. Хотя либеральные политические режимы предлагали иностранцам защиту от всепроникающего государства, на практике эти «опасные» представители низших классов были в значительной степени исключены из сферы защиты, предоставляемой такими законами, поскольку их положения действительно распространялись только на «респектабельных» иностранцев.

К концу века политика высылки в континентальной Европе кардинально изменилась. В 1884 году немецкие власти в одностороннем порядке приняли решение депортировать обратно бóльшую часть иностранцев, высланных в Германский рейх соседними странами. Не подлежали депортации только граждане Германии и иностранные граждане, которые могли доказать, что для возвращения в страну происхождения им необходимо проехать через Германскую империю, и у которых были деньги на проезд. Эта попытка рационализировать высылку нежелательных иностранцев по национальному признаку была скреплена дипломатическими соглашениями, согласно которым каждая страна должна была принять своих граждан, эмигрировавших из страны, или предоставить свободный проезд тем, кто должен был проехать через ее территорию. Соглашения не позволяли высылающему государству принуждать граждан третьих стран к переселению на территорию соседних государств без согласия последних. Высылка перестала быть просто односторонним делом. Предоставление нежелательным иностранцам документов и средств передвижения для выполнения формальных требований соседнего государства стало необходимым элементом для того, чтобы от них можно было избавиться. Высылаемых можно было только «добровольно» заставить пересечь границу соседней страны, гражданином которой они не являлись. Их все равно можно было вернуть в высылающее государство, но поскольку их въезд был добровольным, высылающее государство уже нельзя было обвинить в нарушении двустороннего соглашения.

Из-за протяженной границы и тесных экономических связей с Германией Нидерланды должны были в полной мере учитывать новую политику, проводимую кайзеррайхом. Это привело к радикальному изменению политики высылки после заключения германо-голландского договора о поселении (vestigingsverdrag) в 1906 году. Он регулировал высылку из Нидерландов в Германию (и наоборот). С этого момента голландские власти высылали немецких граждан на территорию Германской империи только после предъявления документального подтверждения их национальности немецким пограничникам. Это соглашение также предусматривало, что голландские власти будут официально передавать высылаемых и их документы немецким властям в оговоренное время и в оговоренном месте. Однако, столкнувшись с расходами на содержание этих немцев, ожидающих возвращения, голландские местные власти стали оказывать давление на «нежелательных» немцев, чтобы те возвращались «добровольно». Это вынудило центральное правительство Нидерландов постоянно напоминать о необходимости соблюдения официального механизма высылки и недопустимости обхода этой процедуры. В Бельгии и Франции нежелательным иностранцам также больше не предлагали выбрать границу, через которую они могли бы покинуть страну, но и не передавали их немецким властям. В Бельгии их неизменно сопровождали до границы, во Франции так обращались только с теми, кого считали опасными. Остальных нежелательных иностранцев просто вызывали в префектуру, где их официально уведомляли о высылке и давали неделю на то, чтобы покинуть страну. Если те этого не делали, их могли привлечь к суду за невыполнение требований (rupture de ban). Это изменение было продиктовано следующими причинами: высокая стоимость транспортировки изгнанников к границам, необходимость лишать их свободы на время путешествия (причем иногда без каких-либо законных оснований), а также ограниченная эффективность этой политики, поскольку многие все равно возвращались во Францию.

Это важное изменение, когда изгнанников начали возвращать в страну происхождения и перестали предоставлять им выбор при пересечении границы, означало, что политика в отношении беженцев вскоре стала отдельным направлением в иммиграционной политике. Либеральные режимы, такие как Бельгия и Франция, и в меньшей степени Нидерланды, немедленно и однозначно запретили высылку (политически) преследуемых лиц. Все иностранцы, подлежащие высылке, должны были быть допрошены на предмет того, преследовались ли они по политическим мотивам. Если они заявляли об этом, их утверждения должны были расследоваться, и тогда подлинные беженцы исключались из числа депортируемых. Однако не все, кто бежал от политически мотивированных преследований, считались «беженцами». Для либеральных государств «беженцами» были политические противники авторитарных режимов, а значит, в основном лица либерального толка. Эти люди проникали в страны Западной Европы, которые затем защищали их от автократических преследователей. Таким образом, «беженец» стал категорией в иммиграционной политике для иностранцев, чье положение было исключительным. Те немногие, кто подпадал под эту категорию, находили границы либеральных государств открытыми для себя или, по крайней мере, были защищены от выдворения. Это исключительное положение либо было записано в законодательных актах либеральных стран, либо стало частью административного обычая и практики.

К концу XIX века негативные настроения, направленные против иностранцев, стали частью процесса структурных преобразований, происходивших по мере становления демократических национальных государств и формирования концепции национальной идентичности в Западной Европе. По мере увеличения количества и разнообразия иностранцев-резидентов они становились все более заметными, в том числе из-за ужесточения полицейского надзора за иностранцами. Надзор стал обычным явлением в нескольких странах Западной Европы, поскольку иностранцы все чаще рассматривались как носители опасных идеологий, таких как коммунизм и анархизм. Во Франции в 1888 году, в Люксембурге в 1892 году и в Нидерландах в 1899 году стало обязательным, чтобы все иностранцы регистрировались в муниципалитете, где они проживают. Более всеобъемлющее административное регулирование иностранцев также привело к усилению контроля над иммиграцией; считалось, что это необходимо для защиты среднего и рабочего класса от экономической конкуренции.

Такое сочетание культурных и экономических проблем, приведших к ужесточению политики в отношении иностранцев, можно было наблюдать по всей Европе. В Великобритании значительное общественное противодействие прибытию беспрецедентного количества российских евреев в два последних десятилетия XIX века привело к радикальным изменениям в законодательстве. Закон об иностранцах 1905 года укрепил полномочия властей в отношении иностранных преступников, уже проживавших в Британии. Их высылка стала возможной, но только по рекомендации судебных органов. Государственный секретарь мог приказать иностранным преступникам, осужденным за преступления, заслуживающие тюремного заключения, покинуть страну, при условии, что судья, выносивший приговор, рекомендовал принять решение о высылке. Что еще более важно, Закон наделял сотрудников иммиграционной службы правом отсеивать непригодных иммигрантов при въезде. Нежелательным иностранцам, то есть тем, кто не мог доказать, что способен «достойно» содержать себя и своих иждивенцев, могло быть отказано в разрешении на посадку. В портах были созданы приемные пункты для иностранцев, ожидающих проверки, но иногда их задерживали на борту кораблей. Британия, которая была уникальна тем, что до 1905 года не имела никакого иммиграционного контроля, оставалась уникальной и после принятия Закона об иностранцах, поскольку полагалась почти исключительно на внешний контроль для ограничения иммиграции. Британцы, контролировавшие въезд до прибытия, все же сделали исключение для «беженцев». Согласно новому закону, иммигранту, который может доказать, что он просит разрешения на въезд, чтобы избежать политических или религиозных преследований, не должно было быть отказано. Эта политика, основанная на предоставлении администрации значительных дискреционных полномочий, на практике оказалась щедрой. Большинство нежелательных иммигрантов, выдававших себя за беженцев и прибывших из регионов, где нарушения прав человека были хорошо известны, пользовались благосклонностью. Трансмигранты были еще одним исключением. Судоходные линии стремились не препятствовать потоку транзитных пассажиров, и в 1905 году была введена система бондов, которая освобождала транзитников от досмотра.

Политика в отношении иностранцев в 1920-е годы

Сразу после Первой мировой войны в Европе были отменены правила военного времени, но усилен внешний иммиграционный контроль. Основным его инструментом стал пограничный контроль, а в качестве средства дистанционного контроля были введены визовые требования. Они рассматривались скорее как дипломатический инструмент, чем как средство регулирования перемещения людей. Например, в большинстве воевавших государств подданные бывших вражеских стран должны были получить визу перед въездом, в то время как гражданам бывших союзников предоставлялся свободный доступ без учета их экономической полезности. Так, граждане Германии могли въехать в Бельгию, Великобританию и Францию только по визе, в то время как большинство граждан других стран могли прибыть в эти страны без каких-либо предварительных формальностей.

Нидерланды, Дания и Швейцария – нейтральные страны во время Первой мировой войны – заняли еще более жесткую позицию в отношении иммиграции иностранцев, чем их соседи. Все они ввели общее визовое требование, а контроль за иммиграцией и расселением иностранцев взяли на себя центральные власти. В Нидерландах для выполнения этой задачи было создано Центральное паспортное управление, а в Швейцарии – Центральное управление полиции по делам иностранцев. Швейцарская, датская и голландская политические элиты были травмированы революционными событиями в Европе и видели, что их авторитет подрывается изнутри страны. Нехватка продовольствия сразу после войны также сыграла свою роль в решении всех трех стран пресечь губительное прибытие иностранцев. В то время потребность в иностранной рабочей силе была невелика.

Рост населения и большое количество возвращающихся граждан из других стран, особенно из Германии, были более чем достаточны для удовлетворения потребностей экономики. В Швейцарии с ее языковыми различиями опыт войн и классового антагонизма подчеркнул хрупкость ее внутреннего устройства. Иммиграция стала проблемой, вокруг которой выкристаллизовалось переосмысление швейцарской национальной идентичности. Чтобы избавиться от страха перед так называемым Überfremdung, специфическим швейцарским понятием социальной, экономической и культурной угрозы национальному характеру страны (означает избыточное проникновение в страну иностранцев, что буквально можно перевести как «сверхиностранизация». – Примеч. ред.), федеральный контроль над иностранцами стал для правительства открыто приемлемым и даже желательным шагом. Количество иммигрантов должно было быть ограничено. Прежде всего, федеральная иммиграционная политика должна была предотвратить «проникновение» коммунистов и евреев – элементов, которые считались предполагаемо чуждыми национальному характеру швейцарцев. В Дании и Нидерландах ограничение иммиграции также было направлено главным образом на предотвращение «заражения» подрывными идеологиями. Это беспокойство привело к тому, что в июне 1918 года голландские органы исполнительной власти получили право интернировать иностранцев, угрожающих общественному порядку и безопасности (openbare orde en veiligheid). Это расширение административной власти над иностранцами было направлено в основном против дезертиров из иностранных армий и коммунистов, от которых голландские власти не могли избавиться из-за войны или отсутствия документов. В Дании защита иностранцев, характерная для либеральной эпохи, также была ограничена. Иностранцы, проживающие в Дании более двух лет, больше не были защищены от депортации и отныне подлежали интернированию. В Швейцарии интересы туризма, пожелания работодателей в отношении особых форм сезонной иностранной рабочей силы и интересы федералистов привели к тому, что к 1919 году центральный контроль над иностранцами был ослаблен. Иммиграция осталась под крылом Центрального управления полиции по делам иностранцев, но контроль над расселением и высылкой иностранцев, уже находящихся в стране, был возвращен кантонам, причем центральные власти сохранили право вето на решения кантональных властей. Аналогичным образом централизация политики в отношении иностранцев в Нидерландах утратила свою силу, и местные власти восстановили свое влияние. После этого иммиграционный контроль в Нидерландах, Швейцарии и Дании оставался децентрализованным. Это давало определенную свободу действий пограничным и муниципальным властям, ответственным за проведение политики, хотя и в пределах, установленных законодательством и дополнительными постановлениями. На практике это означало, что в разных регионах существовали различия, и местные мэры, начальники полиции, а в Нидерландах – региональные генеральные прокуроры по-разному интерпретировали директивы.

В Великобритании исполнительной власти были предоставлены широкие полномочия по ограничению иммиграции, а также по депортации любого иностранца, проживающего в стране. Полицейские операции в портах были направлены на то, чтобы разрешение на поселение выдавалось только тем иностранцам, «чье присутствие принесло бы какую-нибудь пользу стране, или людям, имеющим веские личные причины или причины для сострадания». Чтобы гарантировать, что иностранец принесет пользу стране, сотрудник иммиграционной службы мог при предоставлении разрешения на въезд внести в паспорт иностранца определенные ограничения, такие как ограничение по времени или положения о видах трудовой деятельности, которыми тот может заниматься. Хотя для обеспечения соблюдения этих ограничений требовалась определенная система внутреннего контроля, в Великобритании она была гораздо менее развита, чем в континентальной Европе. Тем не менее полномочия исполнительной власти по депортации иностранца, проживающего в стране, были обширными и не позволяли вмешиваться судебным органам.

В 1920-е годы в изменении иммиграционной политики преобладал не страх перед политическими диверсиями, а экономические факторы. К середине 1920-х годов требование о выдаче визы для въезда в Швейцарию, Данию, Люксембург и Нидерланды было отменено взаимными договорами с большинством крупных европейских государств, но для немцев оно оставалось в силе до 1926–1927 годов. Правительства по-прежнему беспокоились о нежелательных политических элементах, въезжающих в их страны, но разрушенная послевоенная экономика Германии была более важной проблемой, поскольку власти хотели защитить внутренний рынок труда от огромного количества немцев, стремящихся заработать твердую валюту в период инфляции. К 1926 году, когда немецкая экономика пережила значительное восстановление и соседние страны стали выигрывать от более свободного перемещения рабочей силы и предприятий, эта политика была отменена соответствующими двусторонними договорами. Впредь единственным требованием для немецких иммигрантов в этих странах была регистрация в местной полиции по прибытии и получение возобновляемого вида на жительство. Единственными возможными основаниями для отказа в продлении вида на жительство были бродяжничество или неприемлемое политическое поведение. Исключение составляла Дания, где требовалось еще и разрешение на работу. К 1928 году Великобритания также отменила визовое требование для немецких граждан, и оно оставалось обязательным только для поездок в Бельгию и Францию. Это объяснялось главным образом сохраняющимся недоверием и тем, что торговля с Германией имела для экономики этих стран не большое значение.

Отмена визового режима для немцев привела к тому, что большинство соседних стран стали меньше полагаться на внешний контроль, но Британия, напротив, продолжала использовать его и лишь ограниченно прибегала к внутреннему контролю, хотя имела для этого широкие полномочия. Британский контроль над иностранной рабочей силой также в значительной степени основывался на внешнем контроле. Все иностранцы, ищущие работу, независимо от того, нужна им виза или нет, должны были заранее обращаться за разрешением в Министерство труда. Главной задачей министерства была защита коренной рабочей силы, но после прибытия в Британию большинство иностранцев считались равными с гражданами страны, и лишь для небольшого числа иностранных иммигрантов были установлены особые условия найма или продолжительности пребывания.

Большинство стран континентальной Европы дополняли внешний контроль внутренним. Особенно в 1920-е годы это касалось Люксембурга, Дании и Франции. Хотя визовый режим для немцев, желающих въехать в Люксембург и Данию, был отменен, это не означало свободного перемещения рабочей силы. В отличие от Швейцарии и Нидерландов, в Дании после войны серьезное влияние приобрели профсоюзы. Они оказывали значительное влияние на социальную политику, заложив фундамент датского государства всеобщего благосостояния, а также на иммиграционную политику. Начиная с 1926 года все иностранные рабочие в Дании должны были в обязательном порядке получать разрешение на работу, которое выдавалось только в том случае, если не было возможности в каждом конкретном случае использовать труд коренных жителей. В каждом случае заслушивалось мнение профсоюзов и профессиональных организаций. Разрешения были временными (шесть месяцев) и ограничивались конкретной работой. Самозанятым также требовалось разрешение на работу, которое выдавалось только в том случае, если, по мнению Министерства торговли или других государственных ведомств, данный бизнес не конкурировал с существующим датским бизнесом и, кроме того, мог принести пользу датской экспортной торговле. Нарушения наказывались штрафами, а в тяжелых случаях могли привести к высылке виновных лиц. Аналогичным образом и в Люксембурге, хотя рабочее движение было менее влиятельным, оно все же смогло настоять на том, чтобы с 1929 года иностранные рабочие должны были обращаться за разрешением на работу в стране.

В отличие от датского, рабочие движения в Бельгии, Швейцарии и Нидерландах не имели реального влияния на иммиграционную политику. Главная рабочая партия Бельгии, социалисты, до 1927 года имела право голоса почти во всех кабинетах министров, но с тех пор и до 1935 года отсутствие у них министерских постов означало, что прямое представительство интересов рабочих ограничивалось более умеренной и гораздо менее многочисленной Христианско-демократической партией. Влияние лейбористов никогда не было достаточным, чтобы склонить другие правительственные круги к регулированию трудовой миграции, и иммиграционная политика по-прежнему была сосредоточена на соображениях общественного порядка. В Швейцарии и Нидерландах защита местной рабочей силы от иностранной воспринималась как менее серьезная проблема. В этой связи стоит отметить, что в обеих странах ни профсоюзы, ни социал-демократические политические движения не имели прямого влияния на процесс принятия решений. Социал-демократия впервые была представлена в правительстве Швейцарии в 1937 году, а в Нидерландах – только в 1939 году.

Во Франции положение всех иностранцев регулировалось через контроль на рынке труда. Во время Первой мировой войны экономика страны опиралась на привлечение иностранной рабочей силы, и с 1917 года все такие работники должны были иметь при себе разрешение на работу, которое позволяло властям следить за тем, чтобы они использовались для нужд военного строительства. После войны ни тяжелая промышленность, ни сельское хозяйство не хотели возвращаться к свободному рынку труда из-за взаимной нехватки рабочей силы. Они восприняли вмешательство государства как решение проблемы постоянной потребности в иностранной рабочей силе и настаивали на том, чтобы иностранные рабочие были привязаны к тем сегментам рынка труда, на которые они были завербованы. Со своей стороны государство пыталось защитить интересы отраслей, привлекающих рабочую силу, в частности горнодобывающей промышленности, от других отраслей, которые хотели получить дешевую иностранную рабочую силу, переманивая рабочих-иммигрантов с шахт. Профсоюзы также настаивали на регулировании миграции, чтобы защитить французских рабочих, но их роль в новом механизме регулирования была в основном неформальной. Иностранцы, самостоятельно зарабатывавшие на жизнь, должны были обращаться за удостоверениями личности в Министерство юстиции. На практике государственные служащие не следили за экономической деятельностью этих иностранцев, а выдача вида на жительство самозанятым основывалась исключительно на соображениях правопорядка, в то время как иностранные рабочие подвергались экономически обоснованному административному контролю за их доступом в страну и мобильностью на французском рынке труда. Однако, судя по всему, трудностей с получением удостоверения личности не возникало, и даже контроль иностранцев со стороны полиции был мягким. Более того, надзор за иностранными рабочими со стороны малочисленной трудовой инспекции был абсолютно неэффективен.

На практике растущее вмешательство государства в расселение иностранцев и их профессиональные возможности в этих либеральных западноевропейских странах ограничивалось в основном вновь прибывшими. Либеральные государства освобождали иностранцев от положений иммиграционного законодательства после нескольких лет проживания с временным видом на жительство. Затем им предоставлялся постоянный вид на жительство, разновидность полноценного статуса резидента, что ставило иностранцев в правовом отношении почти на одну ступень с гражданами страны.

Экономический национализм и депрессия в 1930–1932 годах

К 1930 году политика в отношении немецких мигрантов стабилизировалась во всех западноевропейских государствах, и их число в этих странах увеличилось. Наиболее благоприятной для иммиграции была политика Нидерландов. Важность экономически возрождающейся Германии для благосостояния голландской экономики диктовала свободное перемещение рабочей силы через границу. Это было подкреплено дополнительным соглашением от 17 октября 1930 года, в котором оба правительства договорились не препятствовать заграничному трудоустройству своих граждан.

Как только в Европе начался экономический спад и выросла безработица, протесты против иностранцев на рынке труда стали обычным явлением. В 1931 году швейцарский и бельгийский законы ограничили профессиональные права иммигрантов, а в Швейцарии проживание иностранных рабочих стало зависеть от наличия разрешения на работу. Срок действия такого разрешения часто ограничивался годом или менее, а продление не было автоматическим. В 1932 году Люксембург обязал как рабочих, так и самозанятых подавать заявления на получение разрешения на продолжение трудовой деятельности. Во Франции обеспокоенность количеством иностранных рабочих спровоцировала принятие закона, дававшего министру труда полномочия устанавливать квоты на долю иностранцев, занятых в определенных секторах экономики. Лоббисты представителей свободных профессий в Бельгии и Франции, и особенно медиков, смогли добиться почти полной защиты от иностранных «коллег», даже если те получили свою квалификацию в университетах этих стран.

Нидерланды оставались в стороне от растущего рестрикционизма, и хотя введение Бельгией требований о выдаче разрешений на работу вызвало определенные трения, голландцы отказались от прямых ответных мер или принятия собственного законодательства, помня о количестве голландских мужчин и женщин, все еще работающих в Бельгии и Германии. Голландские власти также стремились сохранить нормальные отношения с двумя своими основными торговыми партнерами. Несмотря на ряд протестов внутри страны, правительство не верило, что массовое увольнение иностранцев приведет к соразмерным выгодам для голландских рабочих. Тем не менее начиная с 1931 года контроль за новыми иностранными работниками был ужесточен. Например, домашнюю прислугу просили предоставить вызов от работодателя. Сначала это требование было введено на основных железнодорожных маршрутах из Германии, но вскоре было распространено на все другие пункты пересечения границы, а после марта 1933 года вызов работодателя необходимо было заверять печатью соответствующего начальника местной полиции, чтобы гарантировать его подлинность и честность подписавшего его лица.

Политика в отношении беженцев до 1933 года

В 1920-е годы самой многочисленной группой беженцев в Западной Европе был примерно миллион подданных бывшей Российской империи, бежавших за границу в годы Гражданской войны в России и после нее. Политические соображения – международная симпатия к этим беженцам и ожидаемая роль, которую они будут играть после восстановления «законности» в России, а также чувство ответственности за остатки армий, когда-то поддерживаемых Западом, – означали, что Франция, в частности, была готова принять русских, позволив им покинуть ненадежное убежище, которое они нашли в странах, граничащих с большевистской Россией. Это великодушное отношение имело и важное экономическое значение. Тысячи русских беженцев, находившихся в балканских и турецких лагерях, согласились помочь в восстановлении разрушенных регионов Северо-Восточной Франции, став, таким образом, важным дополнением к истощенной рабочей силе. На протяжении 1920-х годов Франция в целом была гораздо более гостеприимна к беженцам из России, чем другие страны. После краха немецкой валюты в 1923 году русские эмигранты массово бежали из Германии (своей первой страны убежища), чтобы поселиться во Франции. К 1930 году там было зарегистрировано 65 000 русских и 63 000 армянских беженцев. Меньшее число русских и армян можно было также найти в Великобритании, Бельгии и Швейцарии, а также в Нидерландах, Люксембурге и Дании.

Число других идентифицируемых политических беженцев в Европе в 1920-е годы было относительно небольшим. Итальянцы, спасавшиеся от фашизма, нашли убежище во Франции, Бельгии и Швейцарии. Прибывали также венгры, испанцы и поляки, но поскольку большинство из них были левыми политическими изгнанниками, их не особенно приветствовали. Однако потребность в рабочей силе в Западной Европе на протяжении большей части 1920-х годов приводила к тому, что те, кто был вынужден бежать из своей страны из-за политических взглядов, могли найти безопасное убежище без особых проблем. Во всех семи странах с теми, кто мог считаться беженцами, на практике обращались в соответствии с законодательством об иностранцах. По большей части это законодательство использовалось только для того, чтобы не допускать в страну тех, кто считался политически нежелательным либо был неимущим или бродягой. До этого момента не было никаких оснований или необходимости рассматривать принцип убежища отдельно от принятых и действующих законов об иностранцах.

В Великобритании, где нуждающиеся «беженцы» были прямо освобождены от исключения в Законе об иностранцах 1905 года, это положение было отменено драконовским Законом об ограничении иностранцев военного времени 1914 года, который в измененном виде продолжал действовать и в мирное время. Он давал Министерству внутренних дел огромные полномочия по регулированию приема и проживания иностранцев, а также лишил «беженцев» какой-либо неявной защиты. Таким образом, после Первой мировой войны беженцы нигде не были защищены законом. Убежище было лишь привилегией, предоставляемой суверенными государствами, у которых не было никаких юридических обязательств перед заявителями. Тем не менее европейская традиция предоставления убежища все еще имела значение. Беженцы могли обратиться к административным органам с просьбой о предоставлении гуманитарного исключения из иммиграционных правил. В некоторых странах в формах, которые заполнялись иностранцами по прибытии на границу, было даже предусмотрено место для объяснения конкретной ситуации. В соответствии с политикой XIX века «беженцы» воспринимались как особая и ограниченная категория людей, судьба которых могла быть решена с помощью кратких уложений в иммиграционной политике.

Однако в Нидерландах власти старались препятствовать как иммиграции, так и просителям убежища, не в последнюю очередь потому, что таковые просьбы исходили почти исключительно от левых элементов, которых сменявшие друг друга правительства считали нежелательными. Впрочем, трудности с поиском подходящей работы в Нидерландах, отсутствие общин мигрантов или эмигрантов, а также маргинальный характер левых политических сил означали, что Нидерланды были непривлекательными для политических беженцев. Сочетание изменения политики Коминтерна в 1928 году с нападками на социал-демократию как на «социальный фашизм» и появление все более правых правительств в континентальной Европе привело к тому, что, коммунисты и другие левые стали объектами государственных репрессий и в других странах. Британские службы безопасности консультировали иммиграционные власти по вопросам сдерживания большевистских агентов. К 1926 году Франция и Люксембург стали более строгими по отношению к итальянским и другим левым беженцам, а в 1928 году их примеру последовала Бельгия. Федеральные власти Швейцарии также хотели выслать (в основном итальянских) левых беженцев, но столкнулись с противодействием кантонов с сильным социалистическим представительством – они использовали свои полномочия для предоставления вида на жительство и тем самым подрывали политику федерального правительства. Хотя высылки оставались обычным делом, репатриация была редкостью. Французские и швейцарские власти традиционно не хотели отправлять политически активных итальянцев на итальянскую территорию и предпочитали высылать их в другую соседнюю страну.

По мере углубления рецессии в доступе в страны Западной Европы было отказано не только тем, у кого не было документов, но и всем иностранцам без видимых средств существования. Это усложняло положение беженцев, особенно там, где страны граничили с недемократическими режимами, а существующие системы часто подвергались испытаниям до предела. Так, когда в 1932 году швейцарские пограничники вернули нескольких антифашистских политических активистов обратно через итальянскую границу, полиции были даны специальные инструкции не высылать тех неимущих или не имеющих документов итальянских иммигрантов, которые выдавали себя за беженцев. Их истории затем проверялись федеральными властями, и в случае, если они были признаны подлинными, им выдавался вид на жительство. «Беженцы» стали привилегированной категорией в швейцарской иммиграционной политике, поскольку им разрешали въезжать в страну даже без средств и документов, а затем предоставляли краткосрочный вид на жительство, который мог быть продлен, при условии, что его обладатели воздерживались от политической деятельности.

Глава II.2

Беженцы из нацистской Германии и развитие политики в отношении беженцев, 1933–1937 годы

Френк Кастекер и Боб Мур

Сразу после того как 30 января 1933 года Гитлер был назначен канцлером Германии, началось бегство за рубеж евреев и левых политических противников нацизма. Число потенциальных жертв нового режима было значительным. Социал-демократическая партия Германии (СДПГ) (около 1 миллиона членов) и Коммунистическая партия Германии (КПГ) (360 000 членов) были очень крупными организациями с большим количеством штатных сотрудников, а еврейское население Германии на момент переписи в июне 1933 года составляло 499 682 человека. Из общего числа немецких евреев 80,2 % были гражданами Германии, а остальные 19,2 %, или 98 747 человек, были либо гражданами других стран, в основном поляками (56 480), либо де-факто лицами без гражданства. Подавляющее большинство из этих последних групп составляли так называемые Ostjuden, евреи, бежавшие или эмигрировавшие из Восточной Европы в предыдущие полвека.

У нацистов не было большинства в новом кабинете министров. По идее, это должно было послужить гарантией безопасности для противников Гитлера. Однако нацисты, впавшие в эйфорию от успеха, устроили по всей стране волну неспровоцированных и жестоких нападений на тех, кого они считали своими политическими или расовыми врагами. Вскоре силы, призванные защищать человека, перешли под контроль нацистов. Это полностью разрушило привычные закон и порядок. Первыми мишенями нацистского террора стали функционеры КПГ и СДПГ, а также евреи, имевшие высокий политический статус: политики, профсоюзные лидеры и журналисты. 7 апреля 1933 года был обнародован закон о восстановлении профессиональной гражданской службы, целью которого было «очистить» государственные учреждения от политически неблагонадежных элементов. Различные декреты предусматривали принудительную отставку всех «неарийцев». Впрочем, потребовалось некоторое время, чтобы дать термину «неариец» официальное определение. В результате из закона было сделано много исключений, под которые попало и значительное число евреев.

В первые недели нацистского правления в левых и еврейских кругах преобладало мнение, что кризис и беспорядки вскоре пройдут и жизнь вернется к некоему подобию нормальной. Статистические данные свидетельствуют о том, в общем, неудивительном факте, что евреи – иностранные граждане в этот период покидали Германию активнее всех, хотя те, кто считался поляком или лицом без гражданства, с одинаковой вероятностью переезжали как на запад, так и на восток. Некоторые эмигранты оказались достаточно прозорливыми, чтобы попытаться вывезти из Германии деньги и сделать их доступными в других странах, но им помешали жесткие ограничения на вывоз капитала, введенные для защиты стоимости марки после 1931 года. Вскоре после захвата власти Гитлером режим начал мешать политическим противникам покинуть страну. Эффективной стратегией было прекращение выдачи или продления паспортов, но в реальности многие политические активисты бежали, не имея необходимых документов. Напротив, эмиграция (неполитических) евреев активно поощрялась. Их просьбы о выдаче немецких паспортов практически не встречали сопротивления.

Отъезд из Германии не обязательно означал, что беженец избавился от нацистского террора. Осознавая необходимость подавления инакомыслия, разжигаемого за пределами страны, и стремясь минимизировать ущерб, наносимый международной репутации Германии, консульствам было предложено отслеживать политическую деятельность беженцев. Тех, кто не считался лояльным новому немецкому режиму, лишали гражданства и имущества, и к концу 1936 года такая участь постигла 291 известного политического оппонента. Чтобы заставить замолчать политических эмигрантов, бежавших из рейха, новые немецкие власти не боялись прибегать к террористическим актам, таким как похищения, захват членов семьи или физические нападения. Нацистский режим не всегда хотел возвращения политических эмигрантов, и немецкие консульства отказывались продлевать паспорта известных политических противников. С января 1935 года, если эмигранты возвращались в Германию, они подлежали заключению в концентрационный лагерь для «перевоспитания». Их освобождение зависело, с одной стороны, от отношения к новому немецкому режиму в стране, из которой они эмигрировали, а с другой – от их хорошего поведения во время превентивного заключения. Только если «репатрианты могли без проблем реинтегрироваться в национал-социалистическое государство», им разрешалось покинуть Schutzhaftlager (шуцхафтлагер – лагерь превентивного ареста, собственно, нацистский концлагерь как таковой. В отличие от тюрем и лагерей Министерства юстиции, в концентрационных лагерях содержали заключенных, не имевших не просто судебного приговора, но даже никакого обвинения. Превентивный арест мог длиться сколько угодно времени, что формально нарушало германское законодательство, и часто заканчивался убийством заключенного. – Примеч. ред.). Таким образом, на практике многие политические оппоненты оставались в заключении на неопределенный срок.

В течение нескольких недель и месяцев после января 1933 года евреи, принадлежавшие к деловым кругам, пострадали меньше, в основном потому, что гитлеровский режим считал первостепенной задачей восстановление экономики. Евреи с таким статусом какое-то время могли рассчитывать на относительную защиту от произвола. Однако в 1935 году по крупным городам рейха прокатилась волна актов насилия в отношении евреев-предпринимателей, которые официально осудил даже министр экономики Германии Яльмар Шахт. Хотя бойкоты шли повсеместно, именно в провинции евреи были вытеснены из экономики. Это привело к широкомасштабной внутренней миграции (Binnenwanderung) евреев из небольших городов и деревень в крупные мегаполисы, где еврейское социальное обеспечение было лучше и где можно было жить более анонимно. Одним из незначительных последствий внутренней миграции после 1933 года стало то, что некоторые евреи, жившие в городах и поселках, расположенных вблизи иностранной границы, воспользовались ближайшим убежищем, вместо того чтобы переехать вглубь Германии.

Такой шаг часто был обусловлен исключительно близостью и возможностью продолжать использовать свои контакты и опыт в регионе, а также языковые или семейные связи. Статистика эмиграции свидетельствует о том, что число беженцев, покидающих Германию, начало уменьшаться осенью и зимой 1933 года, а в 1934 и начале 1935 года их число сократилось еще сильнее. Нацистский режим, кроме того, с ужасом обнаружил, что около 15 000 евреев, уехавших из Германии в Польшу в течение 1933 года, уже в 1934 году решили вернуться обратно. И хотя период с 1934 по 1937 год, на первый взгляд, можно рассматривать как «льготный», поскольку в это время на евреев в Германии было совершено лишь несколько открытых официальных нападок, накопление квазизаконных и местных инициатив нацистов привело к медленному процессу истощения еврейской экономической активности. По мере того как в результате преследований или административных препятствий со стороны местных властей профессионалы и бизнесмены были вынуждены продавать свои предприятия, шла постепенная «ариизация» еврейских предприятий.

Вопреки распространенному мнению, Закон о защите немецкой крови и немецкой чести и Закон о гражданстве рейха от 15 сентября 1935 года, известные как Нюрнбергские законы, не оказали непосредственного влияния на реальное положение евреев в Германии. В тот момент считалось, что их статус в новой Германии урегулирован. По общему признанию, они становились людьми второго сорта. Однако статистика эмиграции свидетельствует о том, что новую волну отъезда евреев, которые больше не считали, что у них есть будущее в Германии, спровоцировали не дискриминационные законы, а именно вспышки антисемитского насилия СА в конце весны и летом 1935 года. Дополнительный декрет к Закону о гражданстве рейха от 14 ноября 1935 года наконец-то дал официальное определение того, что на самом деле означает термин «еврей» применительно к этому законодательству. Проводя различие между «полными евреями» и так называемыми мишлингами (полуевреями и четвертьевреями) и применяя постановления только к «полным евреям», нацисты, казалось, ограничили свои расовые цели. Однако, выявив существование мишлингов, они также распространили потенциальную угрозу будущих действий на многих людей, которые зачастую на протяжении многих поколений не имели никакого отношения к еврейской вере. Мишенью Нюрнбергских законов стали даже «арийские» немцы, поскольку «арийцы», имевшие сексуальные отношения с евреями, подлежали преследованию за Rassenschande (осквернение расы).

После первоначального наплыва беженцев в 1933 году число евреев, покидавших Германию, сократилось, и в течение 1934 и в начале 1935 года некоторые из них решили вернуться в Германию, думая, что худшее уже позади. Для борьбы с этим явлением начиная с 1935 года нацистские власти арестовывали всех возвращавшихся евреев (их помещали в концентрационные лагеря и заставляли носить нашивку в виде еврейской шестиконечной звезды, сделанную из двух треугольников – желтого и синего. Синий цвет был присвоен именно нежелательным репатриантам или иммигрантам. – Примеч. ред.). В данном случае речь шла не о «перевоспитании», а лишь о сдерживании. Евреев, которые по определению были нежелательными репатриантами, освобождали только в том случае, если они договаривались об эмиграции. К тому времени было налажено тесное сотрудничество между налоговыми службами, валютными управлениями и местными властями в процессе выдачи паспортов, и это стало оказывать существенное влияние на возможность евреев осуществить эмиграцию из Третьего рейха. Как правило, паспорта, выданные немецким евреям, были, как и паспорта «арийских» немцев, действительны в течение пяти лет. Циркуляр, разосланный 12 ноября 1935 года, ограничил срок действия паспортов немецких евреев шестью месяцами, чтобы воспрепятствовать любой возможности репатриации. Однако эти инструкции применялись непоследовательно. В некоторых регионах еще до 1935 года евреи получали паспорта сроком действия всего на три или шесть месяцев, в то время как в других регионах в 1936 году они все еще выдавались на пять лет. Эти паспорта можно было легко продлить в немецких консульствах за границей, если только человек не находился в розыске за уголовные или налоговые преступления или если его гражданство не было аннулировано. Евреи без гражданства, находившиеся под защитой немецких властей (обладатели немецкого Fremdenpass), по-видимому, не имели права на возвращение, и срок действия их документов не продлевался.

Вспышка насилия начала 1933 года пошла на спад. Бывших политических противников, отказавшихся от своих идей или воздержавшихся от дальнейшей деятельности, оставили в покое. Поскольку декларируемой целью нацистского руководства стала реинтеграция вчерашних недругов в национальное сообщество, их даже объявили попавшими под обаяние вражеской пропаганды. Для евреев такой вариант никогда не был возможен. Исключенные из Volksgemeinschaft, они больше не считались немцами и полностью зависели от прихотей нового режима. Евреи, содержавшиеся в концентрационных лагерях, неизменно оказывались в худшем положении, чем остальные немецкие заключенные (спорное утверждение. В наиболее худшем положении находились «асоци» – наркоманы, алкоголики, бродяги и прочие лица, ведущие асоциальный образ жизни. В отличие от евреев, они не могли в принципе претендовать ни на какие позиции в лагерной иерархии и располагались на самом ее дне. Кроме того, евреи, заключенные в лагеря, могли дополнительно проходить по любой из преследуемых категорий – быть политическими, профессиональными преступниками и т. д. Например, конкретный еврей мог быть отправлен в лагерь как преступник-рецидивист. При этом его еврейская звезда должна была быть желто-зеленой. Соответственно, еврей-наркоман получал в лагере желто-черную звезду. Положение и возможности этих двух евреев сильно различались. – Примеч. ред.). Когда газеты Западной Европы осудили обращение с евреями в концентрационных лагерях, эта «еврейская пропаганда зверств» привела нацистов в ярость, и 22 ноября 1937 года Гиммлер издал указ, согласно которому отныне ни один еврейский заключенный не мог быть освобожден из концентрационных лагерей, даже с целью эмиграции. Этот эпизод является иллюстрацией произвольного обращения с евреями в нацистской Германии, но также отражает хаотичный характер формирования политики, когда сохранялись огромные противоречия в принятии решений различными вовлеченными ведомствами.

В 1936 году проведение Олимпийских игр в Берлине (на время) сдержало нацистское насилие, но к 1937 году нападения на евреев, спровоцированные местными властями, снова стали обычным явлением. В том же году гестапо получило право аннулировать германское гражданство политических оппонентов. Использование нацистами денатурализации как формы преследования стало более распространенным. Власти по-прежнему должны были доказывать нелояльность «обычных» эмигрантов, но членство в левых организациях и даже сама эмиграция стали считаться достаточным основанием для лишения их гражданства. В то же время гестапо расширило определение «враждебного государству поведения» (staatsfeindlichkeit), включив в него валютные и налоговые преступления. За это тоже полагалась денатурализация (с конфискацией имущества), как и для осужденных за осквернение расы и гомосексуальность. К 1938 году была введена стандартная процедура, согласно которой продлению срока действия паспорта должно было предшествовать расследование возможности лишения германского гражданства. Эта процедура ускоряла денатурализацию немецких евреев. При этом достаточным основанием для такого шага обычно считалась антиправительственная позиция, например поддержка оппозиционной партии. Пока велось расследование, паспорта продлевались, особенно в тех случаях, когда их срок истекал, что приводило к репатриации еврейского владельца властями страны убежища.

По данным еврейских организаций, содействовавших эмиграции из Германии, в период с 1933 по 1937 год ее покинули около 200 000 евреев. 40 % из них остались в Европе. За пределами Европы самым распространенным убежищем в течение всего периода времени была Палестина, но важным пунктом назначения также стала Южная Америка. К осени 1937 года в Германии, где эмиграция оставалась нацистской стратегией превращения Германии в «юденфрай», проживали 350 000 евреев. У большинства из них не было ни доступа к капиталу и имуществу, ни международных контактов, которые могли бы облегчить их отъезд. Даже многие из тех, кто в 1933 году был относительно обеспечен, использовали свои сбережения и доходы от продажи домов и бизнеса, чтобы содержать себя в Германии, либо потому, что не могли позволить себе уехать, либо в надежде, что жизнь улучшится. Проев постепенно свои капиталы, эти люди оказались перед перспективой безденежья, как раз в тот момент, когда обстановка должна была ухудшиться еще больше.

Первые реакции в 1933 г.

Одним из первых последствий нацистского преследования политических и расовых противников нового гитлеровского режима стало появление беженцев на границах соседних стран. В Нидерландах, Дании, Люксембурге, Швейцарии и Великобритании это первоначальное перемещение людей проходило беспрепятственно, поскольку германским гражданам не требовалась виза для въезда и мало кто нарушал правила о бродяжничестве. Однако немецкий закон 1931 года, запрещающий вывозить из страны более 500 RM, затруднил длительное проживание за границей без посторонней помощи. Только тем, кто проживал в Германии в течение многих лет, но сохранил польское или российское гражданство или был лишен гражданства, можно было отказать в доступе, поскольку для этого требовалась виза. Впрочем, в первые месяцы 1933 года даже восточноевропейские евреи, бежавшие из Германии, похоже, не испытывали особых трудностей с получением разрешения на въезд в страны Западной Европы. Столь снисходительное отношение продолжалось недолго. Летом 1933 года работникам голландского консульства в Германии было приказано тщательнее рассматривать заявления на получение гостевых виз от лиц без гражданства и выходцев из Восточной Европы и отсеивать тех, кто считается «нежелательным». Политика Швейцарии в отношении выдачи виз польским и российским евреям также ужесточилась. Для получения таких виз заявители должны были внести денежный залог, чтобы гарантировать, что они покинут Швейцарию после окончания разрешенного срока пребывания.

Британские власти отказывали в визах восточноевропейским евреям или евреям без гражданства, если подозревали, что они являются беженцами из Германии. В данном случае предварительный отбор за границей, по-видимому, был более эффективным, поскольку географическое положение Великобритании в сочетании с жесткими контролем в портах исключало возможность несанкционированной иммиграции. Граждане Германии могли беспрепятственно въезжать в Великобританию, так как не были обязаны иметь при себе визу. Иммиграционные власти отсекали только тех граждан Германии, которые не могли доказать, что в состоянии содержать себя и своих иждивенцев. Растущий приток немецких иммигрантов, включая, очевидно, значительное число беженцев, заставил власти ужесточить контроль в портах начиная с 30 марта 1933 года. Если сотрудник иммиграционной службы давал разрешение на высадку на берег только что прибывшему с континента пассажиру, который, по его подозрениям, являлся беженцем, он обычно устанавливал ограничение пребывания по времени – чаще всего один месяц – и запрещал трудоустройство. Таким образом, британские власти могли диктовать условия въезда. В визах отказывали, беженцев отсеивали на границе, но тем, кто не подходил под обычную процедуру приема, доступ предоставлялся или не предоставлялся по личной инициативе чиновника. У этого великодушия были свои пределы. Сотрудники иммиграционной службы могли воспользоваться своими полномочиями и отказать в разрешении на въезд в страну любым нежелательным иностранцам, и те, кого подозревали в принадлежности к коммунистам, часто становились жертвами этой политики. К евреям относились более снисходительно, поскольку англо-еврейская община согласилась гарантировать содержание еврейских беженцев из нацистской Германии. Первоначально руководство британской еврейской общины предложило свободную иммиграцию в Великобританию для беженцев из нацистской Германии, но с условием, что разрешение на высадку в Британии будет предоставлено только в том случае, если люди немедленно зарегистрируются в еврейской организации беженцев. Таким образом, отбор тех, кто претендует на временную защиту, оставался бы в руках еврейских комитетов. Британские власти отвергли эту систему, фактически передававшую процесс отбора на субподряд, поскольку она представляла собой посягательство на государственный суверенитет. Министерство внутренних дел и его учреждения так и остались окончательными арбитрами в вопросе о том, кто должен считаться беженцем, подпадающим под действие еврейского залога.

Во Франции беженцев поначалу принимали радушно, хотя и немцам, и жителям Восточной Европы требовалась виза. Французские консульства даже выдавали разрешения немцам, которым было отказано в получении паспорта, позволяющего пересечь французскую границу. В целом визы выдавали щедро, хотя в основном по финансовым соображениям. В обязанности консульских работников входило лишь предотвращение въезда беженцев, которые могли стать обузой для общественного благосостояния. Бельгийские консулы действовали на аналогичной основе, и беженцам из нацистской Германии визы выдавались беспрепятственно. Однако на просьбы польских граждан о выдаче бельгийских виз обычно отвечали отказом. С осени 1933 года бельгийские консулы также отказывали в визах лицам без гражданства, проживавшим в Германии и имевшим немецкий Fremdenpass. Не все беженцы, пытавшиеся добраться до Франции или Бельгии, обращались за визой: одни покидали Германию в спешке, другие решались на поездку, несмотря на отказ в визе, а многие не могли получить визу, так как немецкие власти отклонили их просьбы о выдаче паспортов. Во Франции те беженцы, которым удалось прибыть в страну без необходимых документов, получили разрешение на пребывание без особых проблем. Префектам приграничных департаментов было приказано не высылать нелегальных иммигрантов, спасающихся от нацистской Германии. Иностранцам, прибывшим нелегально и подвергавшимся «очевидной и непосредственной опасности», не должны были отказывать в убежище. Тот факт, что 19 из 29 министров в кабинете Эррио были членами Лиги за права человека, несомненно, оказал на это определенное влияние, а их либеральные ценности сыграли решающую роль в развитии этой политики в отношении беженцев. Еще одним фактором было международное положение. Для французов кризис с беженцами стал элементом их антигерманской политики, и предоставление убежища, как красноречиво выражается Вики Карон в этой книге, жертвам «тевтонского варварства» рассматривалось как способ получить международное одобрение и поддержку. Хотя четкой первоначальной стратегии у французских властей не было, похоже, что они рассматривали возможность расселения значительного числа иностранцев, не принимая во внимание возможную продолжительность их пребывания, их навыки, состояние или численность. Это предполагало предоставление всем им статуса беженцев и разрешения на работу. Более того, французские власти вписывали свою либеральную политику приема беженцев в концепцию Франции как центра международного перераспределения этих беженцев. Какими бы ни были точные мотивы такой политики, практическим результатом стало то, что де-факто статус беженца был предоставлен практически всем, кто бежал из Германии во Францию, и в 1933 году страна приняла около 25 000 человек (или 40–50 % от общего числа), спасавшихся от нацистов.

Бельгийские власти, напротив, не были готовы пойти навстречу тем беженцам из нацистской Германии, которые прибыли на границу без положенных документов. Им было отказано во въезде. Если же им удавалось обойти пограничный контроль и проникнуть в Бельгию нелегально, к ним относились как к любым другим нелегальным иммигрантам и они подлежали высылке. Немцев, просрочивших предусмотренные визой сроки, также призывали покинуть страну. Лишь немногие – как правило, наиболее состоятельные – получали продление вида на жительство. Хотя большинству были вручены предписания покинуть страну, власти не сразу привели их в исполнение. Тем не менее на иностранцев, не имеющих действительных документов, оказывалось давление с целью заставить их покинуть Бельгию, и многие из них перебирались во Францию или Нидерланды. Такая политика выдворения беженцев в другие страны ухудшила дипломатические отношения, и Франция выразила возмущение действиями своего соседа. Проводя столь непримиримую политику, бельгийское правительство ясно показало, что оно не готово разделить бремя, когда речь идет о беженцах. Однако бельгийская политика вскоре зашла в тупик, поскольку беженцы упорно отказывались возвращаться в нацистскую Германию, а соседние страны предпринимали шаги по закрытию своих границ для беженцев, для которых Бельгия стала первой страной убежища.

Гомогенизация европейской политики в отношении беженцев

Бельгийские власти, несомненно, были обеспокоены возможными дипломатическими последствиями, которые могла вызвать высылка беженцев. К концу 1933 года была разработана специальная политика, согласно которой политическим беженцам предоставлялось полуофициальное убежище, а министр юстиции решал, какие иммигранты могут претендовать на этот статус.

Определение понятия «беженец» было ограничительным: в Бельгии могли оставаться только те просители убежища, чья жизнь или свобода находилась под угрозой из-за их политической деятельности. Однако бенефициарам этой политики строго запрещалось заниматься какой-либо экономической деятельностью и они должны были обеспечивать себя сами или искать помощи у организаций помощи беженцам или других благотворительных организаций. На практике на неофициальный статус беженца могли претендовать только немецкие политические активисты, которых было немного, а евреи, бежавшие из нацистской Германии, таковыми не считались, однако репатриация не была для них принудительной. Власти предоставили немецким евреям временную защиту, чтобы дать им возможность подготовиться к реэмиграции. Во время временного пребывания в Бельгии этим беженцам было строго запрещено заниматься какой-либо экономической деятельностью, а еврейская община должна была взять на себя все финансовые обязательства по содержанию «своих» беженцев. Последнее требование было выдвинуто по просьбе самих бельгийских еврейских организаций, которые обязались гарантировать содержание еврейских беженцев из нацистской Германии до их выезда в другие страны. Тот факт, что еврейские организации взяли на себя управление потоком беженцев и покрывали расходы, стал стержнем политики Бельгии в отношении еврейских беженцев. В этом отношении бельгийские власти проводили политику, которую в течение 1933 года в той или иной степени приняли все западноевропейские страны. Выше в этой связи уже упоминалась Британия, а уже в апреле 1933 года швейцарские власти также возложили на еврейскую общину ответственность за содержание всех еврейских беженцев, которых власти были готовы временно защищать до их окончательной эмиграции. Согласно декрету от 31 марта 1933 года, этим эмигрантам (новая правовая категория в швейцарской политике в отношении иностранцев) было запрещено участвовать в швейцарской (экономической) жизни, пока они готовились к дальнейшей миграции в страну назначения. Очень скоро аналогичную политику приняли Дания, Нидерланды и Люксембург, но в этих странах было предложено найти конечный пункт назначения только тем беженцам, которые нуждались в финансовой поддержке соответствующих организаций. Все остальные беженцы могли оставаться в стране как обычные иммигранты. В большинстве стран после легального въезда в страну или после того, как их пребывание было урегулировано властями, иммигранты могли продлить свой вид на жительство, если у них были средства к существованию. Во всех странах разрешения для беженцев из нацистской Германии почти всегда были временными.

Во Франции, где весной 1933 года лица, преследуемые по расовым и политическим мотивам, получили неофициальный статус беженцев, быстро повторилась картина, сложившаяся в других странах. Отчасти это произошло потому, что Франция приняла большую часть потока беженцев в начале 1933 года, а отчасти потому, что другие страны выдавливали во Францию «своих» беженцев из Германии. Начиная с лета 1933 года французская политика в отношении приема беженцев из нацистской Германии постепенно становилась все более ограничительной. После августа 1933 года нелегальная иммиграция немецких беженцев больше не допускалась, и префектам приграничных департаментов вновь было разрешено высылать немецких беженцев, не имеющих необходимых для въезда во Францию документов. Власти также решили, что беженцы с восточноевропейским гражданством, которые составляли не менее 50 % всех прибывших во Францию, должны рассматриваться как экономические, а не политические эмигранты. Пять тысяч польских евреев, бежавших из Германии, подверглись еще более суровому обращению. Их не выдворяли насильно с территории Франции, но, как правило, префектура полиции отказывала им в выдаче вида на жительство и предписывала покинуть страну. На них не распространялся неофициальный статус беженца, который французские власти предоставляли беженцам из Германии. Однако они могли подать апелляцию в Министерство внутренних дел на приказ о высылке, которая приостанавливала его действие до рассмотрения. Тем временем их проживание снова становилось законным, а нехватка персонала в министерстве приводила к тому, что заявления оставались без рассмотрения в течение длительного времени. К январю 1934 года французские власти начали высылать беженцев из Германии, чьи документы были не в порядке. Вполне вероятно, это стало результатом того, что Министерство внутренних дел оставило в силе приказы о высылке жителей Восточной Европы, подавших апелляции. Кроме того, в октябре 1933 года были отменены либеральные правила в отношении немецких беженцев, проживавших во Франции. Французские власти больше не давали статус беженца, который первоначально предоставлялся немцам-евреям, и теперь им было предложено эмигрировать за границу. Лица, которые могли доказать, что они подверглись физическому нападению или что им угрожала непосредственная опасность, были единственными, кого по-прежнему принимали в качестве беженцев. Только они получали визы или удостоверения личности. Эта строгая процедура исключала почти всех, кто бежал из нацистской Германии, и мэрия Парижа официально подтверждала, что большинство из них были простыми иммигрантами, поскольку «большинство предполагаемых фактов были исключительно преувеличены, а иногда даже полностью выдуманы, так как очень немногие из них могут предоставить какие-либо подробности об этом преследовании <…> Они покинули Германию добровольно». В сущности, французы шли в ногу с политикой своих соседей. Как объясняет Вики Карон, в последующие месяцы все больше и больше беженцев сталкивались с приказами о высылке. Поскольку большинство из них не могли уехать, они оказывались во французских тюрьмах. Франция привела свою иммиграционную политику в соответствие с политикой соседних стран, и беженцы могли рассчитывать лишь на незначительные уступки более ограничительной политике в отношении иностранцев.

Как уже отмечалось выше, к концу 1933 года бельгийские власти ввели привилегированный статус для политических беженцев. Еще раньше швейцарские власти приняли политику, которая также проводила различие между политическими и еврейскими беженцами. Дело дошло до создания юридической процедуры предоставления статуса «беженца», а скорость ее введения была во многом обусловлена предыдущим опытом работы с беженцами из Италии и повторяла инструкции, данные чиновникам на швейцарско-итальянской границе в сентябре 1932 года. Предоставление статуса «беженца» отражало не только гуманитарные соображения швейцарских властей, но и их желание контролировать политических активистов и не дать им поставить под угрозу дипломатические отношения или внутренний порядок. Прибывающие беженцы должны были обратиться в полицию с просьбой о предоставлении статуса «беженца» в течение 48 часов после прибытия.

Вместе с обширным опросным листом их отправляли в Федеральную прокуратуру. В случае признания беженцами им выдавался временный возобновляемый вид на жительство сроком от одного до трех месяцев. Кроме того, таких «беженцев» могли обязать проживать в определенном районе, и они оставались под строгим надзором местных полицейских властей. Дания проводила неформальную политику в отношении беженцев, аналогичную бельгийской. Нелегальная иммиграция политических беженцев без документов не преследовалась, если комитет помощи беженцам приводил доводы в пользу человека и гарантировал его содержание. Эта политика помогала в основном беженцам из числа левых, а к еврейским беженцам относились менее гуманно; в лучшем случае им предоставлялась временная защита.

Комитеты помощи беженцам и новая политика в отношении беженцев

Все те, кто бежал из нацистской Германии, въехав в другую западноевропейскую страну легально, по визе и/или продемонстрировав наличие достаточных средств, либо нелегально, найдя средства, чтобы содержать себя без работы, или получив гарантии поддержки от организаций по оказанию помощи, находились под временной защитой. Последние были бенефициарами политики в отношении беженцев, которая якобы была более либеральной, чем обычная иммиграционная политика. Богатые беженцы не нуждались в признании своей потребности в защите. К ним можно было бы относиться исключительно как к иммигрантам и дать разрешение остаться. Для менее обеспеченных беженцев именно организации помощи были ключом к их защите, поскольку их (финансовая) поддержка позволяла им претендовать на временное убежище. Таким образом, роль организаций по оказанию помощи в содействии притоку беженцев была крайне важна. Еврейские комитеты помощи гарантировали, что беженцы не станут общественной обузой вплоть до их окончательной эмиграции. Их финансовая поддержка была непременным условием готовности официальных властей терпеть присутствие большого количества еврейских беженцев. Комитеты помощи располагали ограниченными средствами и поэтому должны были выбирать, кому оказывать поддержку. У каждой организации были свои критерии отбора. Так, некоторые из них проводили различие между немцами, у которых не было другой страны убежища, и жителями стран Восточной Европы, которые, как утверждалось, могли вернуться в свою страну происхождения, несмотря на то что зачастую это была страна, в которой многие из них никогда не были. Другие комитеты помощи не использовали это различие, а основывали свои решения на тяжелом положении отдельных людей или на их восприятии как достойных членов общества. В любом случае евреи с восточноевропейскими паспортами не могли рассчитывать на сочувственное отношение со стороны властей. Большинство из них претендовало на польское гражданство, и власти обычно утверждали, что такие люди должны быть репатриированы, даже если против этого выступали гуманитарные организации. Со своей стороны польские власти соглашались принять репатриантов при условии, что они приедут добровольно, хотя и отмечали, что в 1933 году около трети евреев, покинувших Германию, вернулись в восточноевропейскую страну происхождения или гражданства. Однако среди так называемых остюден было много лиц без гражданства, в основном тех, кто родился в Германии, но так и не получил немецкое гражданство из-за ограничительных процедур натурализации. С такими людьми было гораздо сложнее иметь дело, поскольку у них не было очевидного места назначения, куда они могли бы вернуться, но тем не менее их «поощряли» к переезду в другие страны. Поэтому еврейские комитеты помощи беженцам иногда оплачивали людям, которым не могли помочь, проезд на поезде обратно в Германию.

Как уже упоминалось, в Великобритании была разработана похожая схема временной защиты еврейских беженцев, но гораздо более строгий внешний контроль означал, что еврейские комитеты несли еще большую ответственность. В отличие от британского случая, прибытие беженцев из нацистской Германии в страны континентальной Европы в гораздо меньшей степени контролировалось государством. Многие беженцы въезжали без необходимых документов, каким-либо образом обходя пограничный контроль. Эти нелегалы нуждались в поддержке комитетов беженцев при обращении к властям с просьбой о предоставлении убежища, и именно комитеты должны были взять на себя ответственность за них. Еврейские организации также могли гарантировать финансовую поддержку тем, кто просрочил визы, и тем, кто имел временный вид на жительство, но чьи средства были исчерпаны. Стоит учесть, что еврейские организации помощи беженцам в континентальной Европе были более автономны в принятии решений о том, кого поддерживать, чем их британские коллеги.

Относительно великодушное отношение к беженцам в 1933 году было в значительной степени результатом того, что еврейские комитеты помощи беженцам могли оказывать поддержку «своим». На рис. 1 показано количество беженцев, зарегистрированных еврейскими комитетами во Франции, Бельгии, Швейцарии, Дании и Нидерландах. Еврейским беженцам предоставлялась временная защита, но финансовые риски по приему этих людей перекладывались на соответствующие еврейские общинные организации. В некоторых странах власти вмешались и предоставили в качестве временных приютов для беженцев неиспользуемые военные казармы. Финансовая поддержка, оказанная беженцам гуманитарными организациями, позволила обеспечить приток беженцев без угрозы для рабочих мест в период высокой безработицы, а также застраховать государственные фонды от дополнительного бремени.

Единственной страной, где немецкие беженцы могли беспрепятственно выходить на рынок труда, были Нидерланды. Голландско-германские договоры 1906 и 1930 годов запрещали любые ограничения на свободное перемещение рабочей силы. В других государствах требовалось наличие визы или разрешения на работу, что ограничивало возможность беженцев обеспечивать себя.

Рисунок 1. Беженцы, вновь зарегистрированные еврейскими комитетами по делам беженцев, 1933–1937 гг.

Действия еврейских организаций по оказанию помощи беженцам во всех странах уходят корнями в еврейскую филантропию по отношению к своим единоверцам. Лица еврейского происхождения, обращенные в христианство или агностики, несмотря на убеждения, причислялись нацистами к евреям и, соответственно, также преследовались, но они не всегда имели право на помощь от еврейских религиозных общин за пределами Германии. Многие из этих благотворительных организаций были созданы на рубеже веков для помощи еврейским переселенцам из царской России, и их стратегии помощи продолжали основываться на этом первом опыте. Так, евреям, бежавшим из Германии, оказывалась лишь временная помощь, и предполагалось, что они останутся в Европе только до тех пор, пока не смогут найти постоянное место жительства за границей. Тем не менее даже в 1933 году помощь евреям была сопряжена со значительными финансовыми трудностями. Американские еврейские организации, в первую очередь Американский еврейский объединенный распределительный комитет (JDC), вскоре были вынуждены вмешаться, чтобы национальные комитеты смогли выполнить свои обязательства. Поддержка еврейских беженцев также стала более избирательной. Осенью 1933 года на европейском совещании еврейских организаций помощи беженцам в Лондоне было принято решение в пользу более организованной эмиграции еврейских беженцев из Германии. План предполагал, что Hilfsverein der deutschen Juden (Союз помощи немецких евреев) будет проверять еврейских эмигрантов, обратившихся за поддержкой в комитеты помощи, и если окажется, что эти заявители бежали только от экономических трудностей, а не от физической опасности, им не будет оказана поддержка, а будет предложено вернуться в Германию.

Активисты немецкого рабочего движения, бежавшие из нацистской Германии, массово обращались за помощью в социалистический комитет помощи беженцам, Международный фонд Маттеотти. В конце 1933 года различные национальные комитеты помощи оказали помощь чуть менее 10 000 беженцев. Как только стало ясно, что гитлеровский режим не собирается исчезать, а возвращение в рейх стало невозможным, оказание помощи по всей Европе было реорганизовано по финансовым причинам. Первой инициативой стала чистка списков нуждающихся. Он была направлена в первую очередь на так называемых тунеядцев. Помощь из национальных фондов Маттеотти подверглась централизации, а все прошения о помощи от немецких социалистов подверглись проверке. Все изгнанные немецкие социалисты, обратившиеся за помощью, должны были пройти процедуру проверки, включавшую собеседование. В результате из списков были исключены те, кто покинул свою страну «просто так» из-за тяжелого экономического кризиса, а также коммунисты, но процедура стала более жесткой даже для убежденных социал-демократов. Право на помощь получили только те, кто по возвращении мог быть арестован, а всем остальным было предложено вернуться в Германию. Несмотря на столь жесткий отбор, финансовые ресурсы социал-демократического движения вскоре оказались под серьезным ударом. Во всех странах начался срочный поиск средств. Было сделано несколько публичных призывов к солидарности с беженцами, но они не увенчались успехом. В апреле 1934 года самое слабое звено социалистической сети помощи, Франция, приняла радикальное решение прекратить всю финансовую поддержку. В Бельгии, Швейцарии, Дании и Нидерландах беженцы продолжали получать (минимальную) помощь от местных фондов Маттеотти, но ни одна из этих организаций не имела прочной финансовой основы и все они полностью зависели от пожертвований местных политических партий и профсоюзов. Аналогичным образом коммунистическая организация помощи, Международная Красная помощь (Международная организация помощи борцам революции, МОПР, IRH), могла сделать немного больше, чем короткое время выдавать сиюминутные пособия, что сильно контрастировало с богатыми структурами, созданными для помощи еврейским беженцам. Стратегия и судьба Красной помощи в различных странах Западной Европы были тесно связаны со стратегией и судьбой местных коммунистических партий. В то время как Французская компартия имела массу сторонников, в других странах коммунистические партии оставались очень маленькими. Каждая национальная секция Международной Красной помощи в значительной степени отвечала за сбор средств. Подписки, пожертвования и продажа пропагандистских материалов обеспечивали основную часть доходов, а любая поддержка из Москвы была связана не с финансовыми нуждами беженцев, а с предполагаемой политической важностью соответствующей страны. Иногда верным и надежным беженцам-коммунистам, продолжавшим работать на КПГ, предоставляли еду и жилье. Со своей стороны КПГ придерживалась мнения, что немецкие коммунисты не должны оставаться в изгнании надолго, а должны как можно скорее вернуться в Германию, чтобы продолжить борьбу с фашизмом. Необходимость в легализации пребывания коммунистических беженцев была не столь острой, но и власти не стремились защищать этих неблагонадежных иностранцев. Еще в худшем положении оказались члены небольших немецких левых групп. Они не могли рассчитывать на помощь социал-демократических или коммунистических организаций в странах своего убежища и полностью зависели от активистов-единомышленников, которые, как правило, не имели возможности оказать беженцам даже самую минимальную поддержку.

Таким образом, в первые же месяцы после прихода нацистов к власти в Германии была определена принципиальная схема политики в отношении беженцев на последующие годы. Она состояла в различном подходе к евреям и политическим беженцам. В обоих случаях решающим был вклад частных комитетов помощи беженцам. В большинстве стран именно они отбирали тех, кто претендовал на защиту, оказывали им финансовую поддержку и рекомендовали их властям. Тем не менее окончательное решение вопросов, связанных с беженцами, во всех странах оставалось прерогативой государства. В Великобритании контроль осуществлялся на границе. Во всех странах континентальной Европы решения о проживании обычно принимались уже после того, как человек попадал на их территорию. Политика в отношении беженцев в Западной Европе в 1933 году во многом определялась внутренними экономическими соображениями. Опасность того, что какая-либо страна может показаться более благосклонной к беженцам, чем ее соседи, также стала главной заботой властей рассматриваемых стран, и пример Франции показывает, что эффект домино, когда страны сравнивают себя со своими соседями, создавал собственную ограничительную динамику.

Изменения в политике в отношении иностранцев в 1933–1937 годах

Во всех странах Западной Европы после 1933 года власти продолжали ужесточать контроль за перемещением иностранцев. Правительство Фландена во Франции в ноябре 1934 года обнародовало декреты, согласно которым все иностранцы, не имеющие вида на жительство, подлежали высылке. В 1935 году сроки тюремного заключения для тех, кто не покинул Францию добровольно после получения соответствующего приказа или вернулся нелегально, были увеличены минимум до шести месяцев и максимум до двух лет. Фактические случаи высылки оставались редкими, но гораздо больше иностранцев, незаконно находившихся во Франции, были осуждены.

В Бельгии прибытие беженцев из нацистской Германии убедило власти в необходимости реформировать законодательство об иностранцах. Согласно законодательству об иностранцах XIX века, все иммигранты получали статус резидента после нескольких месяцев пребывания в стране, и впоследствии, даже если они становились безработными или нищими, их можно было выслать только в том случае, если они нарушали общественный порядок. Министры правительства были поражены ограничениями, наложенными на полномочия властей в отношении иностранцев, тем более что эти иностранцы могли предъявлять требования к общественному благосостоянию. Чтобы сохранить определенный уровень контроля, закон от августа 1933 года расширил полномочия государства в отношении иностранцев, так что вид на жительство стал действителен максимум два года с возможностью его аннулирования при любом повторном обращении. Люксембург, следуя бельгийскому примеру, ввел централизованный контроль над всеми иностранцами с помощью специальных удостоверений личности для них. Эти глубокие законодательные реформы были дополнены более мелкими административными изменениями, которые усложнили иммигрантам процесс обустройства в Западной Европе. Например, вновь прибывшим было предоставлено еще меньше времени для регистрации в органах власти, а срок действия вида на жительство был также более ограничен.

В Дании, Люксембурге и Великобритании экономическая конкуренция со стороны иммигрантов уже полностью регулировалась государством – эта позиция была поддержана профсоюзами. Такой жесткий внутренний протекционизм был менее заметен в других странах, но во время депрессии даже консервативные правительства принимали законы против иностранной рабочей силы в качестве паллиатива против протестов по поводу экономических трудностей. Во Франции система квот оказалась непрактичной, и административный контроль над иностранной рабочей силой с помощью разрешений на работу казался гораздо проще. С помощью краткосрочных разрешений на проживание и работу французское государство пыталось адаптировать иностранное население под потребности экономики. К февралю 1935 года, в условиях растущей безработицы, Министерство труда Франции распорядилось отклонять все без исключения заявления на получение разрешения на работу от иммигрантов, прибывших после 1925 года. Приход к власти во Франции правительства Народного фронта способствовал некоторой либерализации политики государства в отношении иностранцев, ослабив контроль над иностранной рабочей силой, легально проживающей в стране. Однако в то же время профсоюзы оказывали значительное давление, требуя остановить иммиграцию и усилить контроль за несанкционированным использованием иностранной рабочей силы. В Бельгии после 1933 года приезжим, которые якобы конкурировали с гражданами страны на рынке труда, было отказано в предоставлении вида на жительство. В 1935 году в правительство вошли социалисты, и в 1936 году, несмотря на улучшение экономической ситуации, они сыграли важную роль во введении всеобъемлющего контроля над иностранной рабочей силой.

В Нидерландах власти начали вводить ограничения на использование иностранной рабочей силы только с 1935 года. Соглашение с Германией от 17 октября 1930 года о равном обращении с голландскими и немецкими рабочими было отменено в 1934 году голландским правительством как необходимое условие для проведения протекционистской политики на рынке труда. Закон от 16 мая 1934 года определил, что с 1 января 1935 года иностранные рабочие в определенных профессиях и отраслях промышленности должны были получать государственные разрешения, которые выдавались только в том случае, если для заполнения вакансии не было найдено голландской рабочей силы. Число секторов экономики, на которые распространялось это законодательство, постепенно увеличивалось до октября 1936 года, когда исключение было сделано только для работы в торговом флоте или на рейнских баржах. Конечно, под ограничения попали профессии, в которых занимали видное место евреи, но трудно утверждать, что именно это было главной целью первоначального закона. Разрешения были возобновляемыми, и на практике большинству тех, кто уже работал в Нидерландах, разрешалось продолжать работу, и только новые заявители, скорее всего, получали отказ. В отличие от Бельгии и Франции, в Нидерландах было лишь относительно небольшое число иностранных студентов, обучающихся в местных университетах. Это не помешало представителям юридической профессии запросить и получить в 1938 году королевский указ, который запрещал иностранцам с голландским юридическим образованием доступ к адвокатуре.

В 1930-е годы объектом государственного контроля стали не только наемные работники, но и самозанятые. Этот контроль уже был хорошо налажен в Великобритании, где иностранец, прежде чем открыть свое дело, должен был доказать, что предлагаемое им предприятие не составит серьезной конкуренции местным гражданам. Иностранцы, в том числе беженцы, оказались легкой мишенью, когда экономический национализм и ксенофобия стали более распространенными. Еврейские беженцы стали символом этого экономически мотивированного дискурса против иностранцев, ведущегося среди представителей средних классов. Более того, отсутствие государственного контроля и достоверной статистики позволило стать частью дискуссии даже их количеству. Образ наплыва беженцев часто преувеличивался до гротескных масштабов. Мотивация новоприбывших часто подвергалась сомнению и почти всегда выставлялась в дурном свете с обвинениями в том, что это были «неудавшиеся предприниматели», преступники и нищие, бежавшие из нацистской Германии. Можно утверждать, что рост политической власти средних классов в Западной Европе позволил им получить больше возможностей для защиты от местной конкуренции со стороны иностранцев. Эта стратегия наиболее очевидна в Бельгии, Нидерландах и Франции, где протесты против конкуренции со стороны немецких беженцев в сфере торговли быстро переросли во всеобщее наступление на иностранных предпринимателей. Во Франции к 1935 году иностранные ремесленники и бродячие торговцы должны были получить лицензию, а право на проживание во Франции стало связано с правом на работу. В Бельгии торговцы должны были обращаться за разрешением на продолжение своей деятельности. В Нидерландах к 1937 году создание предприятий, принадлежащих иностранцам, было ограничено в определенных секторах экономики.

Эти меры были призваны в первую очередь успокоить общественное мнение, продемонстрировав, что правительство что-то делает. В целом законодательство о наемном труде или предпринимательской деятельности иностранцев усиливало государственный контроль над всеми иммигрантами, будь то беженцы или нет. Законодательство, ограничивающее экономическую деятельность иностранцев, практически не имело прямой связи с ростом числа беженцев, вызванным нацистским режимом в 1933 году и после. В действительности, отчасти из-за наложенных на них ограничений, большинство еврейских беженцев из Германии оставались лишь на несколько месяцев в своей первой (западноевропейской) стране убежища, после чего переезжали за границу. Тем не менее те, кто оставался, даже если им давали вид на жительство, были в значительной степени исключены из национальной социально-экономической жизни. В рамках этой ограничительной политики в большинстве стран также был увеличен срок проживания, необходимый для защиты от высылки и/или ограничения на рынке труда. Испытательный срок, прежде чем иммигрант мог получить право на проживание (и работу), был увеличен с трех до пяти лет в Швейцарии и с пяти до десяти лет во Франции.

Все эти меры были частью внутреннего контроля, осуществляемого, когда иностранцы уже находились в стране, но государства также предпринимали меры по контролю за въездом. Визовые ограничения были средством предотвращения въезда нежелательных иммигрантов, и получить визы становилось все труднее. Все больше ресурсов выделялось на пограничный контроль. В 1935 году французское правительство назначило 25 новых инспекторов пограничной полиции, кроме того, для контроля иммиграции начали использовать таможенников. Такое же ужесточение пограничного контроля можно наблюдать и в других странах, хотя законодательные изменения были незначительными. В Нидерландах сменявшие друг друга руководители Пограничной службы и службы по делам иностранцев (Grenswacht en Vreemdelingendienst, GVD) добивались ужесточения контроля, причем не обязательно потому, что они видели в иммигрантах изначальную опасность для голландских интересов, но в первую очередь потому, что считали государственные ресурсы недостаточными. Нехватка средств сильно ощущалась и в Люксембурге, где 121 километр границы с Германией патрулировали только сотрудники таможни. Точно так же и в Бельгии власти считали, что необходимо усилить пограничный контроль, особенно вдали от основных пунктов пересечения границы.

Эволюция конкретной политики в отношении беженцев в 1934–1936 годах

Во всех семи западноевропейских странах, рассмотренных в данном исследовании, беженцы, нуждающиеся в визе, но не имеющие ее, которые пытались нелегально въехать в страну после лета 1933 года, или беженцы без средств, задержанные властями вблизи границы, как правило, выдворялись пограничной полицией. Даже если им удавалось попасть в одну из этих стран, они рисковали оказаться в положении любого другого нежелательного иностранца. Особенно это касалось тех, кто был обездолен и/или не имел документов и не получал никакой помощи от комитетов по делам беженцев – либо потому, что им не давали возможности вступить в контакт, либо потому, что их прошения отклоняли. Сорок евреев из Германии, проживавших в Амстердаме, были арестованы в 1937 году. Их видимые средства поддержки были сочтены недостаточными, и с ними обошлись так же, как с любым другим иностранцем, оказавшимся в подобном положении. В официальном документе о высылке они названы «так называемыми еврейскими беженцами». Голландские власти не признали их беженцами, и они были репатриированы амстердамской полицией по делам иностранцев и переданы немецким властям на границе. Аналогичным образом в Дании таких людей либо сажали на паром в Германию или Данциг, либо сопровождали до границы и передавали немецкой полиции. В Бельгии власти выдворяли нежелательных иммигрантов через границу с Германией, а во Франции им просто приказывали покинуть страну. Только если им удавалось связаться с комитетами беженцев и их признавали имеющими право на поддержку, они получали защиту от депортации. Швейцарское законодательство признавало официальный статус беженца, но для этого беженец должен был обратиться к властям в течение 48 часов после прибытия. Хотя швейцарская система и не являлась судебной, она давала больше гарантий от административного произвола, чем процедуры получения статуса в других западноевропейских странах. Но даже в этом случае статус беженца в Швейцарии не обязательно обеспечивал защиту от высылки. Несоблюдение обязательства воздерживаться от политической деятельности считалось достаточным основанием для высылки «беженца» по соображениям общественного порядка, и решение принималось Бундесратом. В период с 1933-го по 1935 год швейцарцы предоставили статус политического беженца 366 лицам, бежавшим из Германии. В Бельгии, Дании, Франции и Люксембурге была введена неофициальная процедура получения статуса, которая зависела от усмотрения администрации. К 1935 году в Бельгии «беженцами» считались не более 400 человек, а в Дании – 450. Во Франции «беженец» стал статусом, закрепленным законом, поскольку декретный закон от октября 1935 года освободил от высылки иностранцев без гражданства и тех, кто был признан беженцем.

В Нидерландах правительство особенно остерегалось разрешать въезд в страну тем, кого оно считало «красными элементами» (к ним относились как коммунисты, так и социал-демократы), и таким людям никогда не планировали присваивать особый статус. Политические беженцы все же въезжали в страну и могли получить вид на жительство, но только по правилам, действующим для всех иностранцев. При условии что они не занимались политической деятельностью и не попадали в поле зрения властей по каким-либо другим причинам, их оставляли в покое. Однако даже эта условная терпимость была недолгой. Опасаясь внутренней подрывной деятельности и подталкиваемые немцами к мысли о том, что число беженцев резко возрастет, голландские власти в 1934 году предприняли более прямые действия по выявлению иностранцев, которые, по их мнению, занимались политической деятельностью. Множество беженцев, в основном коммунистов, были высланы из страны. Единственной уступкой их статусу было то, что им предоставлялось право выбора, через какую границу их высылать. Учитывая географическое положение Нидерландов, выбор был между Бельгией и Германией, другими словами, никакого реального выбора не было. Первоначально голландцы довольствовались тем, что сажали политических беженцев на поезда в Розендале, которые затем переправляли их в Бельгию. Когда бельгийские власти узнали об этом, начались протесты, и осенью 1934 года было заключено голландско-бельгийское соглашение о высылке иностранцев через свои границы, в результате чего голландцы отказались от идеи предоставить беженцам выбор. Решение, принятое в конце 1934 года, заключалось в том, чтобы доставить этих людей в Дриланденпунт и поместить их за немецкой границей, но всего в нескольких ярдах от того места, где она пересекает бельгийскую границу. Эта довольно циничная политика продолжала вызывать споры с Бельгией, но, опасаясь роста численности в 1935 году и уступая протестам бельгийцев, голландцы изменили свою политику и вновь применили режим 1918 года, согласно которому подрывные элементы могли быть интернированы. Лагерь для интернированных был создан в форте Хонсвейк, и только когда стало очевидно, что ожидаемого притока заключенных не будет, лагерь был закрыт. Немногих оставшихся заключенных, которых сочли непригодными для освобождения или высылки, поместили в гражданские тюрьмы. В их число входили беженцы-коммунисты, которых голландские власти считали опасными для общественного порядка. Их бессрочное содержание в тюрьме создавало особые трудности, поскольку некоторые из них теряли всякую надежду на освобождение и прибегали к самоубийству. Такие акты отчаяния действительно имели место: в период с июля 1937-го по август 1938 года десять немецких эмигрантов пытались покончить с собой в голландских гражданских тюрьмах, из них двое погибли.

Этот антикоммунистический уклон в политике в отношении беженцев был четко выражен и в других странах. В Бельгии беженцы-коммунисты не имели права на неофициальный статус беженца, и их высылка была очень распространена. Французский указ, изданный в ноябре 1935 года, освобождающий беженцев от высылки, тем не менее предусматривал, что беженцы, занимающиеся подрывной деятельностью, все равно могут быть высланы. Многие немецкие коммунисты также были высланы из Франции, и некоторые из них обосновались в Сааре, но когда в январе 1935 года территория была возвращена рейху и французские власти неохотно согласились предоставить убежище беженцам из Саара, этим беженцам-коммунистам было вообще отказано во въезде в страну. Дания официально считала немецких коммунистов беженцами, так как из 450 признанных беженцев в стране 132 были коммунистами, но за этими политически неудобными людьми велось строгое наблюдение. Чтобы получить временный вид на жительство, они должны были соответствовать так называемым коммунистическим условиям, определенным властями еще осенью 1933 года. Это означало, что они должны были проживать в районе Копенгагена, еженедельно являться в полицию и получать только возобновляемый вид на жительство сроком на два месяца. Наконец, коммунисты должны были воздерживаться от участия в любой политической деятельности.

Власти Швейцарии и Дании высылали коммунистических «беженцев», не соблюдавших установленные для них правила, но тем не менее власти не хотели отправлять коммунистов обратно в Германию. Швейцарцы предпочли отправить их через французскую границу, а когда Париж выразил протест, они продолжили переправу тайными путями. В Дании, однако, из-за отсутствия альтернатив репатриация в Германию считалась подходящей для (недостойных) коммунистов, поскольку она давала понять, что те должны строго придерживаться условий, установленных датскими властями. Власти не хотели, чтобы эта показательная репатриация получила широкую огласку, но Красная помощь понимала это, и как только один из ее подопечных был арестован, она организовала широкое освещение в прессе. В качестве интересного компромисса датские власти предложили Красной помощи организовать отъезд беженцев, отбывающих небольшой срок заключения, в Советский Союз. Этот процесс отнюдь не был простым. Чтобы эмигрировать в СССР, немецким коммунистам требовалось разрешение центрального комитета КПГ, а такие разрешения выдавались крайне редко, поскольку СССР не хотел массовой иммиграции. Тем не менее Советский Союз предложил немецким коммунистам в Дании убежище, но угроза их репатриации так и не была реализована. С мая 1935 года Советский Союз все больше ограничивал доступ на свою территорию для коммунистических беженцев. Этот отказ принимать немецких коммунистов был в первую очередь результатом растущей ксенофобии внутри самого советского режима.

Изменяющиеся схемы расселения коммунистических беженцев показаны в табл. II.2.1, в которой отражено распределение коммунистических чиновников по Европе. Это не является четкой картиной предоставления убежища всем беженцам-коммунистам, поскольку в первую очередь отражает стратегию коммунистов по защите своих функционеров и созданию коммунистических центров для «политики изгнания». Таблица показывает важность Советского Союза как страны убежища для немецких коммунистов в 1935–1936 годах, несмотря на его изоляционистскую позицию. Начиная с 1936 года Испания стала излюбленным местом назначения для многих немецких коммунистов, но Франция на протяжении всего периода оставалась страной убежища в основном для беженцев-коммунистов.

Таблица II.2.1. Распределение 333 беженцев – коммунистов из Германии по странам убежища, 1933–1937 гг. (чел.)

То, что в Западной Европе являлось, по сути, лишь неофициальным статусом беженца, было недоступно не только большинству коммунистов, но и большинству евреев, бежавших из Германии. Традиционные определения беженца не охватывали обстоятельств, имевших место в нацистской Германии, но в этот период они оставались в основном неизменными. Похоже, что бельгийская и датская неофициальная политика в отношении беженцев была несколько более либеральной, поскольку некоторые из тех, кто бежал от антисемитских преследований, получили неофициальный статус беженца. Из 400 «беженцев» в Бельгии, среди которых были не только политические активисты, но и государственные служащие, уволенные из-за их еврейского происхождения, 330 получили поддержку еврейского комитета помощи беженцам. Однако большинство западноевропейских государств не признали антисемитские преследования в качестве prima facie основания для чего-то большего, чем временная защита. Такая жесткость в определении понятия «беженец», игнорирующая преследования групп, к которым люди принадлежали не по собственному выбору, а в силу своего происхождения, была характерна не только для государственных структур, но и для гражданского общества. Ярким примером этого является определение беженца, принятое на Международной конференции за право убежища в Париже в 1936 году, в котором главным элементом было политическое преследование «всех иностранцев, которые были вынуждены мигрировать не только из-за своей политической деятельности, но и из-за профсоюзной, пацифистской или научной деятельности». Собрание правозащитников, представлявших в основном рабочие, социалистические и коммунистические движения, посчитало преследования по религиозным или расовым причинам второстепенными и отнесло их к третьей статье принятого на конференции текста. Это вызвало резкую критику со стороны французского правозащитника Рубинштейна, который отметил, что это подчеркивает полное непонимание природы преследований, от которых спасается большинство беженцев. Предполагалось, что под угрозой жизни и свободе находятся люди, ведущие активную борьбу, в то время как в действительности подавляющее большинство беженцев были «лишь» жертвами политики, которую проводили против них. Именно по этой причине, по его мнению, право на убежище нуждается в переосмыслении.

Великобритания могла оставаться в стороне от этих дискуссий, поскольку ее эффективный внешний контроль означал, что иммигранты, прибывавшие на британскую территорию, проходили предварительный отбор. Британцы даже могли позволить себе активную политику в отношении беженцев, поскольку отобранные люди могли соответствовать потребностям Британии. Организации помощи беженцам способствовали их селективной иммиграции, предоставляя возможности для людей с выдающимися интеллектуальными способностями, перемещенных ученых и исследователей. С 1937 года коммерческие советники при британских посольствах даже предлагали беженцам-производителям открыть фабрики в депрессивных районах Британии. Государственные инвестиции в фабрики, сдаваемые в аренду, и другие финансовые стимулы были частью экономической политики, направленной на то, чтобы убедить еврейских предпринимателей в Германии, которые из-за преследований хотели уехать и открыть производственные фирмы в британских регионах с высоким уровнем безработицы. Такая избирательная иммиграционная политика означала, что Великобритания принимала в основном людей из верхних социально-экономических слоев немецкого еврейства, тогда как в континентальной Европе это происходило гораздо реже. Этот процесс также можно проследить на примере распределения выходцев из Восточной Европы. В Великобритании польские евреи, ранее проживавшие в Германии, были незначительным меньшинством среди беженцев, в то время как во Франции и Бельгии они составляли значительную долю.

Из-за ограничительной политики предоставления убежища в континентальной Европе многие беженцы, прибывшие в Западную Европу весной и летом 1933 года, реэмигрировали или даже вернулись в Германию. Особенно это касалось еврейских беженцев, которые пользовались лишь ограниченной или временной защитой в странах убежища. Их реэмиграция часто осуществлялась при посредничестве местных еврейских агентств и финансировалась ими совместно с крупными международными еврейскими благотворительными организациями, такими как HIAS-HICEM (Еврейский межправительственный комитет по европейской миграции) и JCA (Jewish Colonization Association, Палестинское еврейское колонизационное общество). На рис. 2 и 3 приложения (в конце книги) показано, что около 15 000 беженцев в континентальной Европе получили помощь HICEM с реэмиграцией из стран временной защиты в период с 1933-го по 1937 год. Эти беженцы, получившие помощь, в основном были расселены за границей, причем еврейские беженцы отправились преимущественно в Палестину или Южную Америку. Меньшее число беженцев было фактически репатриировано либо в Восточную Европу, либо обратно в Германию. Действительно, немецкие власти отмечали, что в 1934 году все больше евреев возвращалось из Западной Европы. Они объясняли это трудностями с получением средств к существованию в этих странах. По мнению полицейских властей Берлина, большинство из этих репатриантов покинули Германию «без уважительной причины». После ноября 1934 года немецкая полиция отметила, что давление на эмигрантов должно быть значительным, поскольку некоторые из вернувшихся находились под следствием немецких налоговых органов и даже немецких судов.

Институционализация и реформирование политики в отношении беженцев, 1936–1937 годы

К 1936 году проблема беженцев потеряла свою значимость, а процедуры стали более или менее институционализированными во многих западноевропейских государствах. Такой более конструктивный подход к проблеме беженцев можно отчасти объяснить политическим сдвигом влево, который наблюдался во Франции, Бельгии и Люксембурге в середине 1930-х годов, а также событиями в Германии, где в течение олимпийского года нацистский режим ослабил давление на евреев. Кроме того, в начале 1935 года существовало убеждение, что кризис с беженцами скоро закончится, а создание международного режима для беженцев, направленного на распределение бремени, уменьшило риски принятия более либеральной политики. Либерализации политики в отношении беженцев также способствовало изменение стратегии коммунистов, которые перешли от осуждения социал-демократов как «социал-фашистов» к объединению с ними в широкий народный фронт.

Реформаторы во всех странах отмечали вопиющую неэффективность жесткой позиции в отношении как коммунистических, так и еврейских беженцев. Комитеты помощи беженцам были вынуждены тратить большую часть своего времени и энергии на легализацию пребывания беженцев, приехавших после 1933 года, вместо того чтобы сосредоточиться на их реэмиграции или интеграции. Ограничительная политика лишь вынуждала беженцев уходить в подполье или уезжать в соседние страны, где их прибытие могло вызвать дипломатические проблемы. Поэтому они выступали за новую политику, направленную на легализацию и стабилизацию существующего контингента беженцев путем улучшения их правового статуса, и эти призывы нашли понимание в новых кабинетах министров. Откровенно антикоммунистическая позиция политиков Западной Европы в первые годы кризиса беженцев сменилась более терпимым отношением в середине десятилетия. Стратегия коммунистов добиваться признания со стороны властей оказалась не слишком успешной, поскольку правительства Нидерландов, Швейцарии и Дании наотрез отказались рассматривать коммунистическую благотворительную организацию наравне с другими «респектабельными» организациями помощи беженцам, но в Бельгии и Франции был достигнут определенный прогресс.

Влияние реформы

В 1936 году правительства Франции и Бельгии разработали официальную политику в отношении беженцев, соответствующую международному режиму, который они оба поддерживали. В отличие от существующей датской и швейцарской политики, когда просители убежища могли получить статус беженца по решению администрации, новая французская и бельгийская политика была гораздо более прозрачной. Прошения о предоставлении убежища рассматривались не только государственными служащими, но и в каждом конкретном случае совместно со следственной комиссией, в которую входили люди, не принадлежащие к администрации. В обеих странах была объявлена амнистия для всех немецких беженцев. Отныне нелегалы могли просить убежища. Затем французские и бельгийские комиссии по беженцам рекомендовали соответствующим министрам юстиции принять решение о предоставлении просителям соответствующего статуса, и, судя по всему, в большинстве случаев их рекомендациям следовали. Введение формализованной процедуры как в Бельгии, так и во Франции уменьшило свободу действий администрации. Новая бельгийская политика в отношении беженцев была, безусловно, более гуманной, чем французская. Любой беженец, независимо от страны, которая его преследовала, мог подать прошение о предоставлении убежища в Бельгии, в то время как во Франции это могли сделать только те, кто бежал из Германии до 5 августа 1936 года. В Бельгии прошение было бессрочным, а во Франции амнистия распространялась только на беженцев, уже находившихся в стране к 1936 году. Как видно из табл. II.2.2, Франция получила 6280 заявлений о предоставлении статуса беженца (около 8000 человек) от тех, кто бежал из нацистской Германии до августа 1936 года.

Таблица II.2.2. Заявления о предоставлении убежища, поступившие в комиссию во Франции в 1936–1938 гг. (всего 6280 заявлений)

Институционализация политики в отношении беженцев во Франции и Бельгии повлекла за собой новые критерии отбора. Прежняя неформальная процедура зависела в основном от рекомендации «уважаемого» комитета по делам беженцев. Новая подотчетность предполагала более бюрократизированное рассмотрение дел о предоставлении убежища и более конкретные формы доказательств. Многие из используемых критериев применялись и ранее. Право на получение статуса беженца имели только лица с немецким гражданством или лица без гражданства, долгое время проживавшие в Германии, а жители Восточной Европы и лица с криминальным прошлым исключались. Бельгия или Франция должны были быть первой страной убежища беженца. Хотя эта система использовалась с 1934 года, до сих пор не существовало международно признанных критериев, по которым страна однозначно несла ответственность за просителя убежища, находящегося на ее территории. Даже Бельгия и Нидерланды, подписавшие двустороннее соглашение по этому вопросу 19 апреля 1937 года, не сделали этого. Иностранец, которому было отказано в предоставлении убежища в какой-либо стране по этим формальным основаниям, не имел никаких гарантий того, что его ходатайство о предоставлении убежища будет должным образом рассмотрено в стране, которая считалась его первой страной убежища. Таким образом, несмотря на сохранение некоторых критериев, произошли радикальные изменения: в определение беженца были включены также лица, подвергающиеся антикоммунистическим или расовым преследованиям. Новая политика расширила круг лиц, имеющих право претендовать на защиту в качестве беженцев.

Новый режим стал прорывом в деле защиты беженцев-коммунистов. К 1938 году, когда немецкая комиссия по делам беженцев во Франции прекратила свою деятельность, по меньшей мере 400 немецких коммунистов получили спасительный статус и разрешение остаться. Даже в Бельгии, где до 1936 года немецкие коммунисты считались скорее диверсантами, они получили право на статус беженца. Оно подразумевало, что коммунисты должны были доверять буржуазному государству, поскольку необходимо было предоставлять информацию о местонахождении и политической деятельности просителей убежища. Немецкая коммунистическая партия в Бельгии не очень хотела ставить бельгийские власти в известность о том, что они делают, и даже разглашать адреса беженцев, чтобы те не попали в руки немецких властей и не поставили под угрозу их политическую работу в Германии.

Недоверие, высказанное немецким коммунистическим руководством в Бельгии, сильно смутило местную Красную помощь, но Москва решила, что политика Народного фронта требует лояльного сотрудничества с либеральными режимами, и немецкие коммунисты были вынуждены согласиться.

Из тех, кто рассматривал возможность получения статуса беженца во Франции, как показано в табл. II.2.2, большинство были евреями. Коллективное преследование евреев, по-видимому, было признано французским агентством по предоставлению убежища, но не их бельгийскими коллегами. Во время слушаний просителей убежища консультативные комиссии должны были принять во внимание этот новый вид преследования. Единственными жертвами нацистского антисемитизма, которых бельгийская комиссия по делам беженцев могла считать имеющими право на защиту, были евреи, обвиненные в «осквернении расы». Однако чтобы предотвратить «злоупотребления», комиссия требовала доказательств того, что соответствующие отношения существовали до Нюрнбергских законов. Это условие говорит о том, что комиссия питала глубокие подозрения, что иммигранты будут использовать немецкие законы как средство намеренного провоцирования преследований. По этой причине содержание репатриантов в концентрационных лагерях для так называемого перевоспитания с 1935 года не считалось достаточным основанием для предоставления убежища, равно как и нелицензированный вывоз капитала, хотя в Германии за это полагалась смертная казнь. Каждый гражданин должен был соблюдать свои национальные законы, а значит, и правила, касающиеся вывоза капитала. Только законы об «осквернении расы» считались неприемлемыми и, следовательно, давали право на статус беженца.

Даже в Дании, где политика в отношении беженцев проводилась в относительной изоляции и решения оставались полностью в руках администрации, произошло некоторое переосмысление того, кто должен получить защиту. К концу 1935 года те евреи, которые бежали в Данию в 1933 году и которым раз за разом продлевали временный вид на жительство, незаметно получили статус беженцев. В апреле 1937 года министр юстиции Дании Карл Штайнке заявил, что определение понятия «беженец» расширено из «гуманных соображений», так что те, кто подвергался преследованиям «из-за своих политических убеждений, религии, расы или идеологии», должны рассматриваться как настоящие беженцы. В частности, его упоминание расы как коллективной категории означало изменение в восприятии беженцев. Он даже прямо упомянул интернирование или стерилизацию по расовому признаку как основание для предоставления убежища.

Что касается Нидерландов и Люксембурга, то нет никаких признаков того, что в государственном аппарате обсуждался вопрос о необходимости защиты определенных категорий преследуемых лиц. В Нидерландах даже политические беженцы не были автоматически включены в список, в основном из-за страха перед левыми. Таким образом, Нидерланды не оформили свою политику в отношении беженцев, но в результате протестов Бельгии по поводу выставления политических беженцев на границу или через границу и нежелания Нидерландов репатриировать политических беженцев в Германию возникла гибридная политика. Двустороннее соглашение с Бельгией от 19 апреля 1937 года запрещало высылку политических беженцев через их общую границу, подразумевая, что голландцы должны были принимать политических беженцев, для которых Нидерланды были первой страной убежища. Таким образом, голландская политика в отношении беженцев не была закреплена во внутреннем законодательстве, а основывалась исключительно на этом двустороннем соглашении. Политическим беженцам, особенно коммунистам, вид на жительство не предоставлялся, даже если они больше не вели политическую деятельность. Тем не менее они не подлежали высылке. Таким образом, к коммунистам негласно относились терпимо, но иногда все же интернировали в тюрьмы.

Статус беженцев, получивших право на проживание, но не имевших разрешения на оплачиваемую работу, оставался аномальным. В 1937 году в Дании и Швейцарии все комитеты помощи беженцам, кроме коммунистических, объединили свои усилия и обратились к властям с просьбой предоставить их протеже право на работу или выделить субсидии на их содержание. В обеих странах власти по-прежнему не желали уступать беженцам право на работу, а вместо этого решили выплачивать комитетам помощи небольшие денежные пособия. В то время как доступ на рынок труда тех, кто имел лишь временную защиту, по-прежнему зависел от усмотрения администрации, к тем, кто получил вид на жительство благодаря своему официальному статусу беженца, относились более благосклонно. В 1936 году левые правительства сделали рынок труда несколько более доступным для «беженцев», чему способствовал ограниченный экономический подъем, сделавший эту уступку более приемлемой с политической точки зрения. Тем не менее власти по-прежнему следили за тем, чтобы «беженцы» не угрожали средствам к существованию местных рабочих. В Дании коалиция социал-демократов и социал-либералов согласилась предоставить социал-демократическим «беженцам» разрешение на работу, если они прожили в Дании 18 месяцев и их заявление получило одобрение профсоюзов. Аналогичным образом во Франции, Нидерландах и Бельгии беженцы могли рассчитывать на более благоприятное отношение к получению разрешений на работу, чем другие иммигранты.

К середине 1930-х годов Франция, Бельгия, Нидерланды и Дания урегулировали статус беженцев, которые все еще проживали в их странах. В то же время британские власти спокойно облегчали условия проживания тех, кто прибыл в страну в первой половине 1930-х годов и все еще находился в стране в начале 1938 года. На них больше не оказывалось никакого реального давления с целью заставить их реэмигрировать. Многие из тех, кто бежал из нацистской Германии в 1933 и 1934 годах, вернулись домой или переселились за границу. Улучшение правового статуса немногих оставшихся беженцев было призвано ускорить их интеграцию в принимающее общество, а также было выгодно государству, поскольку оно освобождалось от обременительной задачи тщательного контроля и надзора.

В 1936 и 1937 годах исполнительные власти Франции и Бельгии добровольно ограничили свои полномочия, разработав официальную и прозрачную политику в отношении беженцев. Эта уступка гуманизму была призвана рационализировать иммиграционную практику. Это резко контрастировало с политикой Нидерландов, где власти пошли на уступки только под сильным международным давлением. Голландцы не хотели депортировать подрывные «красные элементы» в Германию и были вынуждены признать, что прибывшим в страну следует разрешить остаться, поскольку единственной доступной границей была граница с Бельгией, которая отказывалась их принимать. Этот пример показывает, как международные и внутренние соображения могут сочетаться, определяя развитие политики в отношении беженцев. Во всех странах, рассмотренных в данном исследовании, судебная власть, судя по фактическому состоянию дел, воздерживалась от вмешательства в иммиграционную политику и даже отказывалась применять к таким делам общие правовые принципы (надлежащая процедура, пропорциональность) или внутренние конституционные принципы (равенство перед законом, основные права). Суды рассматривали иммиграцию как вопрос, относящийся к компетенции исполнительной власти, и не устанавливали никаких ограничений в отношении возможностей государств обращаться с иностранцами по своему усмотрению.

Вновь прибывшие и возвращение к ограничениям

После 1933 года в либеральные государства Западной Европы продолжали прибывать политические беженцы, но к 1937 году их число значительно превысило число евреев, бежавших из нацистской Германии. Солидарность с еврейскими беженцами была наиболее очевидна в Великобритании, где теперь поощрялась избирательная иммиграция. Частные организации Великобритании отбирали в Германии кандидатов для эмиграции за границу. Затем их принимали на курсы обучения в Великобритании, где они получали навыки, повышающие их шансы найти страну для постоянного проживания. Британские власти предоставляли «разрешение на пребывание» на короткий срок при предъявлении доказательств наличия средств для эмиграции и обещании пройти курс обучения. Эта иммиграционная политика, которая была частью организованного бегства из Германии, финансируемого крупными международными еврейскими благотворительными организациями, не представляла для британских властей особой опасности. Организации беженцев несли финансовую ответственность за временно принятых беженцев, а поскольку власти увязывали прием новых беженцев с отбытием предыдущих, не возникало вопроса об увеличении их общего числа внутри страны.

К концу 1937 года политика в отношении беженцев во всей континентальной Европе отступила от либерализма 1936 года. Повсеместно были вновь введены ограничения. Наиболее ярко это проявилось во Франции, где дата окончания амнистии – 5 августа 1936 года – привела к драматическим последствиям. Хотя люди, прибывшие во Францию после 5 августа, все еще могли подать прошение министру внутренних дел на границе или внутри страны, консультативная комиссия расследовала лишь очень немногие из этих случаев. Вновь вопрос о праве на получение статуса беженца стал вопросом произвола центральной администрации, а роспуск консультативной комиссии в 1938 году устранил любую возможную неопределенность в процессе принятия решений. Свобода действий на местах также была ограничена: префекты приграничных департаментов больше не решали судьбу тех, кто просил убежища на границе, поскольку это стало компетенцией министра внутренних дел. Министр вернулся в основном к политике, существовавшей до 1936 года, и проигнорировал более широкие определения беженца, использовавшиеся консультативной комиссией. Отныне на статус беженца могли претендовать только политические беженцы, в частности прибывшие из концентрационных лагерей. Это означало, что благосклонность к тем, кто бежал от антисемитских преследований, закончилась и что только политические беженцы могли рассчитывать на определенную защиту. Народный фронт был яростно настроен на то, чтобы не допустить новых нежелательных (еврейских) иммигрантов, хотя, по словам министра внутренних дел социалиста Маркса Дормуа, эта строгая иммиграционная политика «не затрагивала права на убежище» и «не касалась подлинных политических беженцев, которых в действительности относительно немного». Как объясняет Вики Карон, приход Народного фронта во Францию не способствовал либерализации государственной политики в отношении вновь прибывающих (еврейских) беженцев. Более того, когда коалиция Народного фронта распалась, префекты приграничных департаментов вернули себе часть полномочий и вновь взялись за решение вопросов, связанных с просителями убежища из Германии, прибывшими без необходимых документов. В то же время французская политика в отношении беженцев стала в целом более ограничительной, поскольку статус беженца стали получать только известные политические деятели.

Одной из главных причин жесткой позиции Народного фронта по отношению к прибывающим еврейским беженцам было то, что Министерство внутренних дел опасалось показаться толерантным, в то время когда другие западноевропейские страны ужесточали свою политику в отношении еврейских беженцев. Даже Бельгия и Дания, единственные страны континентальной Европы, которые экспериментировали с более гуманной политикой в отношении беженцев, отступили от нее. В течение 1937 года социалисты оставались в бельгийском правительстве, но в ноябре 1937 года уступили портфель министра юстиции католику, который тут же начал нападки на достижения новой политики в отношении беженцев. К апрелю 1938 года 320 просителей убежища были признаны беженцами. Комиссия по делам беженцев по-прежнему не давала статус большинству евреев. Единственной долговременной уступкой оставалось то, что в список все же были включены жертвы «осквернения расы». Еврейские беженцы, которым помогали комитеты помощи, по-прежнему имели право на временную защиту, остающуюся прерогативой исполнительной власти, и здесь консультативная комиссия не имела права голоса. Евреи по-прежнему оставались беженцами второго сорта и зависели от решений администрации: рекомендации еврейских комитетов иногда игнорировались, а иногда еврейским беженцам предписывалось покинуть страну. Вскоре после аншлюса полиция по делам иностранцев представила свою политику в записке, в которой говорилось, что «притеснения со стороны новых хозяев Австрии, жертвами которых стали евреи, не считаются достаточными [для того, чтобы] рассматривать их как политических беженцев».

Аналогичным образом в Дании новое определение беженца, включавшее жертв антисемитской политики, применялось к тем, кто прибыл в страну в 1933 году или вскоре после этого, но к 1937 году датские власти вернулись к прежнему определению беженца. Полная смена курса стала возможной потому, что датская политика в отношении беженцев оставалась неформальной, несмотря на то что страна придерживалась международной конвенции о беженцах от июля 1936 года. Административный произвол оставался правилом, и правительство не брало на себя никаких обязательств. К 1938 году на прибывших в страны континентальной Европы еврейских беженцев, которым оказывали поддержку комитеты по делам беженцев и предоставляли временную защиту, власти продолжали оказывать сильное давление, требуя организовать их реэмиграцию как можно скорее.

Глава II.3

Углубляющийся кризис: март – октябрь 1938 года

Френк Кастекер и Боб Мур

1938 год всегда рассматривается как переломный в преследовании евреев, поскольку именно в этом году в результате геополитических изменений под властью Германии их оказалось больше, а антисемитская политика значительно радикализировалась. Однако еще до аншлюса нацисты были все больше обеспокоены медленными темпами еврейской эмиграции. Их собственная политика в сочетании с иммиграционными ограничениями в других странах приводила к ограничению числа тех, кто мог уехать. В то же время сама нацистская стратегия была противоречивой: евреев заставляли уезжать и одновременно лишали имущества, которое могло бы сделать их приемлемыми иммигрантами в других странах. Тем не менее индивидуальная эмиграция оставалась нацистской стратегией превращения Германии в «юденфрай», и в целом было сделано все возможное, чтобы ускорить эмиграцию евреев – хотя и все более беднеющих. Для этого был издан ряд официальных инструкций. Например, полицейские записи еврейских эмигрантов могли быть «очищены», чтобы сделать их более приемлемыми для стран иммиграции. Востребованные профессиональные квалификации также вносились в паспорта, а ремесленные палаты (Handwerkskammern) были уполномочены выдавать документы, подтверждающие профессиональные квалификации еврейских эмигрантов.

Частичное решение фундаментальных противоречий нацистской политики было найдено в более открытом государственном насилии и схемах коллективной принудительной эмиграции, которые лишали человека инициативы или выбора места назначения. Последний элемент был опробован в начале 1938 года. Пятистам евреям с советскими паспортами было приказано покинуть страну. Поскольку Советский Союз не разрешил бы их репатриацию, а Германия не имела общей границы с Советским Союзом, потребовались транзитные визы из третьих стран, но все они были отклонены. В результате эксперимент провалился, и в мае 1938 года все советские евреи, все еще проживавшие в Германии, были арестованы и содержались в концентрационных лагерях, до тех пор, пока им не удалось организовать свою эмиграцию.

Их имущество конфисковывалось до момента выезда из страны, а для облегчения отъезда им присваивался статус иностранца или выдавался нансеновский паспорт.

В это же время произошла первая экспансия гитлеровской Германии – аншлюс Австрии и ее включение в состав рейха. Это спровоцировало бегство политических активистов, хотя и в гораздо меньших масштабах, чем из Германии в 1933 году. Австрийское корпоративное государство уже преследовало левые партии, а их активисты эмигрировали из страны после переворота 12 февраля 1934 года. В 1938 году путь в изгнание выбрали бывшие немецкие эмигранты, нашедшие убежище в Австрии после 1933 года, австрийские социалистические и коммунистические активисты и даже небольшая группа австрийских консервативных противников национал-социализма. Однако подавляющее большинство беженцев из Австрии составляли евреи. Аншлюс вызвал почти немедленную и беспрецедентную волну насилия против евреев в Вене. В административном плане все антисемитские законы, принятые в Германии за предыдущие пять лет, были введены в действие в одночасье. В отличие от Старого рейха, в Австрии СС играла гораздо более заметную роль в организации антисемитских акций. За очень короткое время Адольф Эйхман создал Центральное управление еврейской эмиграции (Zentralstelle für jüdische Auswanderung) – организацию, которая систематически лишала евреев их имущества, следила за соблюдением ими всех антисемитских законов и предоставляла им самый минимум ресурсов для ускорения их эмиграции из рейха. Этот радикальный динамизм был прямым ответом на восприятие того, что разрозненные преследования евреев, осуществляемые в Старом рейхе, не привели к их скорейшему удалению из Германии.

«Успех» Центрального управления, хотя и в сочетании с высоким уровнем террора, был впечатляющим по сравнению с ограниченным количеством эмигрантов, покидавших Германию. За первые шесть месяцев после аншлюса Австрию покинули почти 50 000 евреев. Даже с учетом такого уровня террора и того факта, что Эйхману была выгодна первоначальная эмиграция людей наименее укорененных в Австрии, идея о том, что принудительное давление может сочетаться с большей степенью административного сговора, была новой, но она явно принесла результаты. Теперь евреи получали необходимые проездные документы и полицейские справки, требуемые странами эмиграции, а не зависели от прихоти отдельных бюрократов. Однако даже этот успех не был признан достаточным, и по мере того как давление на Австрию с целью сделать ее «юденфрай» усиливалось, а возможности для легальной эмиграции становились все более ограниченными, немецкая полиция и пограничные власти все чаще нарушали международное право и местные конвенции, выдавливая евреев через границы соседних стран.

После аншлюса Герман Геринг предпринял шаги по регулированию того, что превратилось в скупку еврейских активов. Нельзя было допустить, чтобы широкомасштабная спекуляция, имевшая место в Австрии, продолжалась и распространялась на Германию. У государства были веские финансовые причины получить свою долю от всех имеющихся в стране активов. В апреле 1938 года вся еврейская собственность должна была быть зарегистрирована, и отныне ее можно было продавать или сдавать в аренду только с разрешения властей. Таким образом государство могло отслеживать активы, которые в противном случае могли незамеченными перейти в частные руки. В течение 1938 года евреи все больше исключались из немецкой экономики, и их обнищание грозило увеличить бремя государственного благосостояния. Тем временем Эвианская конференция по делам беженцев прошла безрезультатно. Международное решение вопроса так и не было найдено, а давление на евреев продолжало усиливаться. В городах широко распространилось антисемитское насилие, а в июне 1938 года по рейху прокатилась волна арестов асоциальных личностей, включая так называемых еврейских преступников, к которым относились все, кто в прошлом был осужден судом даже за незначительные правонарушения. Всего было арестовано 10 000 человек. Около 1500 еврейских мужчин были помещены в концентрационный лагерь Бухенвальд, где им сообщили, что их не выпустят, пока они не смогут эмигрировать.

Практические результаты Мюнхенского соглашения от 29 сентября 1938 года также стали важным переломным моментом. Аннексия Германией Судетской области вызвала значительный приток политических активистов, в том числе не менее 5000 антинацистски настроенных немцев, в неоккупированную часть Чехословакии. 30 000 судетских евреев, переданных под контроль Германии, были насильственно арестованы и высланы в Чехословакию. Чехи отказались их принять и отправили в Венгрию, которая, в свою очередь, вернула их на немецкую землю. Так продолжалось до тех пор, пока одни не оказались на речном судне в Дунае, а другие – на ничейной земле в Мишдорфе, между Чехословакией и Венгрией. Тем временем новое независимое словацкое государство постановило, что все несловацкие евреи должны покинуть территорию страны до 31 января 1939 года, а чешское правительство решило, что все немецкие евреи должны уехать до 15 января 1939 года.

Расширение германского рейха и радикализация антисемитской политики привели к тому, что постоянный ручеек беженцев с территорий, контролируемых нацистами, превратился в поток. Большинство стран, окружавших Германию, подверглись своеобразному «сбросу» людей. Кроме того, в Италии и Восточной Европе евреи подвергались угрозам и давлению с целью заставить их эмигрировать. До марта 1938 года фашистское правительство в Италии не ограничивало въезд еврейских беженцев. Напротив, Муссолини предоставлял убежище немецким евреям по дипломатическим соображениям, видя в Италии противовес между Германией и западными державами. В Италии также не было законов, препятствующих иностранцам работать и зарабатывать на жизнь в стране. С 1935 года, по мере сближения Италии и нацистской Германии, ситуация начала меняться. В сентябре 1938 года в Италии были приняты антиеврейские законы. Иностранные евреи, поселившиеся в Италии после 1 января 1919 года, должны были покинуть страну в течение шести месяцев, то есть до 12 марта 1939 года.

Немного опередив Италию, по аналогичному пути пошло польское правительство. После смерти маршала Йозефа Пилсудского в 1935 году политика по решению «еврейской проблемы» активно обсуждалась среди польской правящей элиты во главе с маршалом Эдвардом Рыдз-Смиглы. Три с половиной миллиона евреев в Польше в 1935 году – 10 % населения – были в основном городскими жителями и были сосредоточены в торговом секторе и в сфере свободных профессий, которые сильно пострадали от кризиса в экономике.

Польский режим приступил к реализации националистической программы, в которой эмиграция еврейского меньшинства занимала важное место. Первая принудительная мера была принята в 1938 году законом, который предусматривал возможность лишения гражданства поляков, проживших за пределами Польши более пяти лет и не проявлявших никаких признаков привязанности к своей стране происхождения. Хотя в законе не было конкретного упоминания о евреях, они, несомненно, были целью, поскольку польское правительство намеревалось предотвратить возвращение 50 000 польских евреев, все еще находившихся в Великой Германии, которым угрожала высылка. Венгерское правительство последовало этому примеру и приняло закон, по которому венгерские евреи, живущие за границей, могли быть лишены гражданства. Все либеральные государства Европы, опасаясь гораздо большего потока беженцев из Восточной Европы, заняли твердую позицию против любых попыток этих государств с гораздо более многочисленным еврейским населением устроить выселение. Однако дипломатические соображения – превращение этих стран в союзников и предотвращение их перехода в лагерь нацистов – привели к тому, что сообщение о несогласии Запада с политикой в отношении евреев не всегда было воспринято однозначно.

В октябре 1938 года Варшава постановила, что все польские граждане, проживающие за границей, должны обновить свои документы, а если они этого не сделают, то их гражданство может быть аннулировано. Первыми отреагировали немецкие власти, которые знали, что именно они являются главной мишенью польского законодательства. Чтобы предотвратить появление многих тысяч евреев без гражданства, Гиммлер приказал собрать всех польских евреев мужского пола и до 29 октября депортировать их в Польшу. Жены и дети должны были последовать за ними. Польские власти отреагировали быстро, закрыв свою границу. В результате около 16 000 евреев смогли попасть на польскую территорию, а 6500 польских евреев застряли в приграничном городке Збоншинь. Хотя некоторым из них позже было разрешено вернуться, около 20 000 евреев были выдавлены с территории Германии. Хаотичный ход этого эксперимента, тем не менее, научил немецкие власти тому, что любые будущие массовые депортации должны быть лучше подготовлены.

Уверенность европейских либеральных государств в управлении на удалении

Аншлюс 11 марта 1938 года и опасения по поводу новой волны беженцев привели к тому, что несколько западноевропейских государств практически сразу же скорректировали свою политику, введя визовые требования, которые служили для усиления дистанционного контроля и гарантировали, что только определенное количество беженцев сможет легально попасть на их территорию. Заставить беженцев покинуть страну оказалось очень сложно, поэтому наиболее эффективной стратегией было признано предотвращение их прибытия.

К концу марта 1938 года несколько сотен австрийцев уже получали помощь от еврейской организации беженцев в Швейцарии. Поскольку те, кто был способен содержать себя сам, не нуждались в помощи, число перебравшихся в страну людей должно было быть несколько больше. С 1 апреля 1938 года бывшие австрийские граждане должны были оформлять визы. Поскольку австрийского государства больше не существовало, швейцарцы могли действовать в одностороннем порядке и оперативно, не опасаясь международного осуждения. Аналогичные опасения подтолкнули к действиям британские власти. В день аншлюса Комитет по делам еврейских беженцев в Лондоне объявил, что не может взять на себя финансовую ответственность за всех будущих переселенцев. Неограниченные финансовые полномочия, которым он обладал в 1933 году – когда никто не предвидел возможного резкого увеличения числа беженцев, – были аннулированы. Теперь еврейская организация помощи беженцам настаивала на праве отбора тех, кого она будет поддерживать, и таким образом прекратила свои неограниченные гарантии. Это укрепило решимость британского правительства контролировать иммиграцию из Германии. Ко 2 мая 1938 года Министерство внутренних дел ввело немедленные визовые требования для всех граждан Австрии и должным образом уведомило о намерении сделать то же самое для владельцев немецких паспортов, поскольку немецкое правительство имело право на разумное уведомление о расторжении существующего соглашения. В ходе переговоров с Министерством иностранных дел в Лондоне немцы пошли на многое, чтобы учесть британские интересы. Они предложили, чтобы желающий эмигрировать получал паспорт, действительный для Великобритании, только в том случае, если он сможет предъявить письменное доказательство того, что британское правительство дало разрешение на въезд. Это не удовлетворяло требованиям британских властей, поскольку предварительный отбор проходили только те немцы, которые намеревались напрямую выехать из Германии в Великобританию. Все остальные немцы, которым удалось покинуть Германию, могли свободно въехать в Британию из других стран. Помимо прагматических соображений, британские власти также считали это предложение неприемлемым в принципе. Они не хотели передавать контроль над иммиграцией немцам, поскольку это означало бы сговор с Берлином «для задержания людей в рейхе». С 21 мая 1938 года визы для немцев, прибывающих в Британию, стали обязательными.

Известия об этих решениях, а также о том, что Швеция и Норвегия также ввели визовое обязательство для владельцев австрийских паспортов, заставили начальника полиции Дании Эйгила Тун-Якобсена настоять на принятии аналогичных мер. С момента аншлюса он очень внимательно следил за прибытием австрийцев. На самом деле прибывших было немного, и поэтому не было причин для беспокойства, но он опасался, что по мере того как Великобритания, Швейцария и две соседние скандинавские страны будут вводить визовые требования, Дания станет более вероятным местом назначения для тех, кто бежит из Австрии. Он утверждал, что на Дании, как на воротах в Скандинавию, лежит большая ответственность, но датский МИД не решался ввести визовые требования, поскольку это могло негативно сказаться на отношениях с Германией. Когда немцы сообщили датским властям, что с 15 августа 1938 года австрийские паспорта заменяются немецкими документами, а с 1 января 1939 года немецкие власти будут считать их недействительными, в июле 1938 года были введены обязательные визы для владельцев австрийских паспортов, поскольку Министерство иностранных дел Дании отказалось от своих возражений. Голландцы были менее милосердны к бывшим австрийским гражданам, чем их датские коллеги. Министерство иностранных дел Нидерландов было убеждено, что австрийским гражданам вскоре будут выданы немецкие документы и с ними следует обращаться соответствующим образом. Поэтому уже 22 марта 1938 года голландцы решили, что австрийские паспорта больше не являются действительными проездными документами. Введение визовых требований весной и летом 1938 года означало, что гораздо больше людей из Австрии и Германии должны были получать визы перед въездом во Францию, Бельгию, Данию, Швецию, Норвегию и Великобританию. Уверенность в этой системе контроля над иммиграцией вновь проявилась, когда с сентября 1938 года люди стали бежать из Италии и Чехословакии. Власти нескольких стран усложнили доступ итальянцев, чехов и словаков на свою территорию, введя визовый режим.

Новый механизм дистанционного контроля был введен в действие в начале осени 1938 года, когда датские власти, решив пресечь «злоупотребления» разрешениями на временное проживание немецких евреев, постановили, что немцы, принятые в качестве временных посетителей, больше не смогут подавать заявления на поселение в Дании, даже если в их распоряжении достаточно средств, но будут обязаны покинуть страну, чтобы получить визу на поселение в датском консульстве за рубежом. Нидерланды уже ввели подобную схему в марте 1938 года. Немцы, въехавшие в Нидерланды в качестве временных посетителей, могли поселиться в стране только в том случае, если они обращались за разрешением на это за границей. Таким образом, голландские и датские власти сохраняли неограниченное передвижение между своими странами и Германией, но в то же время не позволяли беженцам задерживаться на месте. Эта новая договоренность не позволяла поставить под угрозу отношения с Германией и стала популярной политикой во всей Европе. Бельгийские власти, хотя и имели возможность контролировать всю иммиграцию через свои консульства в Германии, увидели преимущества второго барьера, чтобы не допустить просрочки визы. Так, с осени 1938 года бельгийские власти запретили использовать туристические визы для целей поселения; иностранцы, желающие поселиться в Бельгии, также должны были сначала покинуть страну и подать за границей заявление на получение вида на жительство.

Визовые требования, введенные в Западной Европе как для въезда, так и для поселения, были призваны сдержать приток незваных иностранцев. На заявления о выдаче виз немецким или австрийским евреям, даже тем, кто имел возможность перевезти имущество, смотрели недоброжелательно, и подавляющее большинство из них получали отказ. Анализ административной практики ясно показывает, что еврейские заявители были выделены для особого рассмотрения, основанного не столько на антисемитских или ксенофобских чувствах, сколько на «рациональном» бюрократическом обосновании того, что должны рассматриваться личные заслуги заявителей и вероятности того, что они действительно вернутся в страну своего происхождения. В этом отношении такая оценка была совместима с либерализмом режимов, граничащих с Германией. Все западноевропейские страны отказывали в гостевых визах немцам и австрийцам, которых они подозревали в желании остаться в стране. Лишь небольшое меньшинство состоятельных беженцев, чья иммиграция считалась полезной для принимающей стороны, получало разрешение на въезд.

В некоторых случаях ходатайства о предоставлении временного вида на жительство удовлетворялись, когда соответствующие лица могли доказать, что они практически сразу могут уехать в другую страну. Последней категорией, на которую смотрели более благосклонно, были те, кто имел очень тесные связи с соответствующей страной.

С постепенной отменой австрийских паспортов эмиграция из Австрии в Швейцарию и Скандинавию больше не подлежала визовому контролю. Сохранить внешний контроль над иммиграцией из Австрии можно было, только наложив визовое обязательство на владельцев немецких паспортов. Таким образом, Швейцария (и Швеция) сообщили немецким властям, что они хотят ввести визы для всех граждан Германии. Со своей стороны немецкие власти настойчиво пытались избежать каких-либо ограничений на поездки для своих «арийских» граждан, не говоря уже о введении виз. Хотя переговоры велись раздельно, цели Швейцарии и Швеции были схожими, а именно: иметь технические средства для выявления (и исключения) тех – в подавляющем большинстве евреев, – кто стремился въехать в их страны с намерением остаться. Поначалу нацисты выступали против этой идеи, поскольку это усложнило бы избавление от евреев. Однако когда стало ясно, что это единственный способ избавить «арийских» немцев от необходимости получать визу, они уступили. В результате для немецких евреев был введен новый паспорт, в котором на левой стороне первой страницы красовалась красная буква «J» высотой три сантиметра, указывающая на их «неарийский» статус. Все немецкие евреи должны были обменять свой старый паспорт на новый до 22 декабря 1938 года, а до 7 октября 1938 года все австрийские паспорта, принадлежавшие евреям, также должны были быть помечены буквой «J». Тем временем швейцарцы ввели визовое требование для владельцев новых еврейских паспортов, вступившее в силу с 6 октября. Таким образом, штамп «J» был введен немцами по указанию швейцарских властей, чтобы отличать немцев, которым не нужно было иметь визу. Хотя швейцарские власти внесли в свою систему явные расовые предрассудки, власти других либеральных государств также не были полностью свободны от антисемитизма и даже расизма в повседневном управлении иммиграцией. В большинстве консульств отказ в выдаче визы евреям стал обычным делом. Более того, такое отношение вышло за рамки немецкого кризиса беженцев. Хотя власти Польши заверили, что польские евреи в Западной Европе не были целью польского указа от 31 марта 1938 года, направленного на лишение поляков за границей гражданства, непосредственным результатом стало то, что польские евреи очень редко получали визы от какой-либо страны.

Категория «еврей» также проникала в политические дискуссии властей соседних с Германией стран. Например, немецкие евреи были отдельно перечислены в иммиграционной статистике Нидерландов и Люксембурга для внутреннего пользования. Принятие нацистской расовой классификации и нацистской терминологии проникло и на высший уровень принятия решений в западноевропейских режимах. Наглядным примером являются инструкции по выдаче виз. Эти инструкции служили для того, чтобы евреям было сложнее получить визы, чем «арийцам». В основном они составлялись в умеренных выражениях и воздерживались от открытого использования антисемитских или расистских формулировок. Консульствам предписывалось отказывать в визах тем заявителям, которые хотят поселиться в стране, не имея для этого достаточных средств, используя этнически и расово нейтральные термины, но в более подробных инструкциях можно увидеть использование закодированного языка и даже термина «неариец».

Этот обзор показывает, что все страны стремились к более жесткому контролю над иммиграцией через свои консульские службы. Дистанционный контроль имел то преимущество, что давление при принятии решений было перенесено за пределы страны. Дистанционный контроль не обязательно должен был полностью исключать беженцев, но поддерживал поток на управляемом уровне. В консульских инструкциях иногда прямо говорилось, что заявления на получение визы от политических беженцев должны рассматриваться в либеральном порядке. Весной и летом 1938 года немецким и австрийским подданным было выдано несколько тысяч британских виз, включая возобновляемые разрешения для еврейских женщин на работу в качестве домашней прислуги в британских семьях и для еврейских предпринимателей-мужчин, инвестирующих в Великобританию. Большинство австрийцев и немцев, въезжавших в Великобританию, были беженцами, имевшими частных спонсоров и намеревавшимися реэмигрировать. Еврейские организации беженцев перестали финансировать прием беженцев в целом, но создали гарантийные фонды, поддерживаемые жителями Великобритании. После заключения соглашения, прежде чем власти выдавали визу, спонсор должен был внести реальную сумму денег и подписать гарантии покрытия расходов на содержание и реэмиграцию. Тем не менее в системе рассмотрения визовых заявлений быстро образовались большое количество «узких мест», что привело к задержке приема многих беженцев в Великобритании.

Континентальные страны, по-видимому, были менее щедры, поскольку визы в эти страны выдавались в ограниченном количестве. Однако проницаемость границ не позволяла им контролировать беженцев, въезжающих на их территорию. Таким образом, важным аспектом их схемы миграционного контроля была более строгая политика пограничного и внутреннего контроля, включавшая высылку, поскольку иммигранты соблюдали правила только в том случае, если существовал высокий риск быть пойманным как нелегал. В дополнение к политике дистанционного контроля либеральные государства, соседствующие с нацистской Германией, хотели сохранить за собой право репатриировать нежелательных иммигрантов, в том числе тех, чьи визы истекли. Так, например, начиная с мая 1938 года основным условием получения бельгийской визы было наличие у владельца немецкого паспорта, действительного в течение пяти лет. Таким образом, немцы, проживавшие в Бельгии на законных основаниях в течение нескольких лет, могли быть депортированы, как только переставали соответствовать условиям, на которых они въехали. Поэтому страны континентальной Европы были менее уверены в дистанционном контроле как средстве сдерживания потока беженцев, чем Великобритания, и настаивали на дополнительных гарантиях.

Стремление отсеять еврейских беженцев на границе

В большинстве стран ужесточение пограничного контроля обсуждалось в течение 1937 года, но реализовано оно было только после аншлюса. Чиновники и раньше имели строгие инструкции не пропускать всех иностранцев без документов, но после марта 1938 года их полномочия были значительно расширены. Учитывая географическое положение и языковое родство с Австрией, Швейцария первой столкнулась с прибытием беженцев, а также первой усилила пограничный контроль. К концу весны власти других континентальных стран также заметили растущее давление на своих границах. Все больше людей прибывало из Австрии без виз. Последовала быстрая реакция. В мае 1938 года Люксембург усилил пограничную охрану и мобилизовал армию, чтобы компенсировать нехватку подходящих кадров. К июлю 1938 года Бельгия дополнила свою пограничную полицию 160 полицейскими, размещенными на восточной границе, и мобильными отрядами на велосипедах, известными в приграничных районах как «охотники за евреями». Нидерланды направили дополнительно 300 пограничников, а во Франции в начале июня на границу были направлены полицейские подкрепления, за которыми в июле 1938 года последовали 1500 человек из бригады пограничной жандармерии, которым было поручено охранять границы. В сентябре 1938 года был усилен и датский пограничный контроль.

Во всех странах континентальной Европы сохранялись учреждения для лиц, ищущих убежища. В Швейцарии австрийцы, прибывшие после 28 марта 1938 года без необходимой визы (или до этого без паспорта), но способные убедительно доказать, что им угрожает смертельная опасность, рассматривались как претенденты на статус беженца. Многочисленные еврейские беженцы, прибывшие на швейцарскую границу весной и в начале лета 1938 года, не были отправлены обратно центральными властями Швейцарии и не получили статус беженца. Если они могли доказать, что им угрожало заключение в концентрационный лагерь, им давали «временное» разрешение остаться. Иногда этих еврейских беженцев переправляли во Францию. Швейцарские еврейские организации беженцев могли даже легально передавать беженцев во Францию по договоренности с властями некоторых французских департаментов. Поначалу все страны придерживались гуманной политики приема беженцев в соответствии с доктриной, существовавшей до 1938 года, проводя различие между постоянной защитой для «беженцев» и временной защитой для евреев. Очень скоро все изменилось.

В Нидерландах все еще не существовало вопроса об официальном убежище для беженцев, но вскоре после аншлюса даже предоставление временной защиты оказалось под вопросом. С марта 1938 года владельцам австрийских паспортов, прибывшим на голландскую границу, было отказано во въезде на территорию Нидерландов. Владельцы немецких паспортов могли быть допущены только при наличии официального заявления о том, что они могут в любой момент вернуться в Германию. Репатриация таких иммигрантов должна была оставаться возможной. При этом была значительно увеличена сумма от реализации активов, которую беженцы должны были внести за право получения разрешения на въезд в Нидерланды.

Голландское правительство направило это постановление именно против немецких евреев, но поскольку вопрос считался особенно деликатным, под действие нового правила попали все немцы. Исключение было сделано для беженцев. Даже люди без документов, прибывшие на голландскую границу, должны были быть приняты, если они могли доказать, что им угрожает смертельная опасность. В мае 1938 года были изданы дополнительные инструкции, в которых как о единственном критерии для приема людей без документов говорилось уже не о смертельной опасности, а о «неминуемой смертельной опасности». Тем не менее запретительный подход не ограничился этим семантическим изменением. В циркулярном письме от мая 1938 года были отменены все эвфемистические формулировки: больше не шла речь о тщательной проверке планов поездок всех немцев, но было прямо заявлено, что беженцы, иностранцы, вынужденные покинуть свою страну «под давлением обстоятельств», должны рассматриваться как нежелательные гости. Соответственно, изменилась и административная практика. Если «обычных» немецких путешественников на границе проверяли менее строго, то беженцам открыто отказывали в приеме, и даже наличие достаточных средств к существованию больше не принималось в качестве основания для допуска. Лишь в редких случаях, когда нацисты физически преследовали людей через границу, что подтверждало критерий непосредственной смертельной опасности, въезд мог быть разрешен.

Во всех других либеральных государствах Западной Европы прибывающие еврейские беженцы по-прежнему пользовались временной защитой. Демпинговая практика Германии, тем не менее, оказала серьезное давление на эту гуманитарную политику. Сильное давление на евреев, вынуждавшее их покинуть Австрию, означало, что несчастные хватались за любой слух о возможности эмигрировать. Согласно опросам еврейских беженцев, проведенным французской полицией, некоторые жители Ахена из жадности обещали помочь австрийским евреям бежать за границу, и слух об этом распространился в Вене. В других источниках упоминается слух о том, что «Джойнт» создал в Брюсселе комитет помощи австрийским евреям. В результате большое количество австрийских евреев стекалось в Ахен, а некоторые пытались перебраться в Бельгию, где их задержали бельгийские пограничники. Немецкие власти решили заключить австрийских евреев в тюрьму, где им выдали краткосрочные немецкие паспорта и заставили подписать заявление о том, что они никогда не вернутся в Германию. В ночь на 22 мая 1938 года немецкая полиция отправила 50 евреев в Люксембург. В следующие ночи другие партии еврейских беженцев были отправлены в Бельгию и Францию, а также, возможно, в Нидерланды.

В то время как бельгийские власти предлагали защитить тех беженцев, которые обошли их пограничную охрану и которых еврейские комитеты беженцев согласились поддержать, люксембургские власти хотели показать немецким властям, что изгнание этих людей в Люксембург недопустимо. Поэтому люксембургские власти задержали 50 евреев, хотя о них позаботился еврейский комитет по делам беженцев. Их собрали в военных казармах в городе Люксембург, а днем под военным конвоем доставили к мосту Ремиха и передали немецким пограничникам. Во время этой операции солдаты столкнулись с отчаянием беженцев, которые пытались продемонстрировать, что не могут вернуться в Германию: один прыгнул в Мозель, другой пытался покончить жизнь самоубийством с помощью бритвы.

Политика жестов не оправдала себя, а правительство Люксембурга подверглось критике в прессе за бесчеловечное обращение с этими конкретными беженцами. В дела люксембургского правительства вмешался даже американский Объединенный распределительный комитет – как поясняет Иегуда Бауэр, для «Джойнт» это было очень редким делом, – чтобы остановить дальнейшие высылки. Приказ о высылке был отдан ответственным министром, социалистом Рене Блюмом, поэтому либеральные элементы люксембургской политической элиты не выразили публичного протеста. Однако эксперимент не был признан успешным, и в правительственных кругах сразу же стали обсуждать альтернативы депортации, такие как интернирование. «Джойнт» взял на себя обязательства, что местная еврейская община поддержит беженцев и поможет им найти страны для иммиграции за границей. Таким образом, в Великом герцогстве была восстановлена традиционная политика временной защиты беженцев, и евреев, которых готов был поддержать местный еврейский комитет по делам беженцев, принимали в стране до тех пор, пока они не организовывали свою окончательную эмиграцию.

Французские пограничные власти, тем не менее, были вдохновлены действиями своих люксембургских коллег. В ночь на 25 мая 50 австрийских беженцев, возвращаемых люксембургскими властями в Германию, были арестованы французскими пограничными властями. На следующий день их вернули в официальной колонне по главной дороге к германской границе, чтобы произвести впечатление на власти рейха. Ответственный чиновник выполнил свой приказ без каких-либо угрызений совести и отметил, что евреи резко протестовали, но он квалифицировал их как «разорившихся торговцев, желающих уехать за границу, и жертв мести со стороны соседей». Они определенно не были политическими беженцами и поэтому могли быть возвращены в Германию. Поскольку эта французская операция по репатриации проходила в приграничном районе, она не привлекла внимания СМИ и не вызвала гражданских протестов.

Месяц спустя, в июне 1938 года, начальник полиции Дании Эйгил Тун-Якобсен дал указание пограничной полиции задерживать немцев на границе для допроса. Их нужно было опросить о месте назначения, семейном положении и материальном положении. Такому контролю должны были подвергаться даже путешественники с восточноевропейскими и австрийскими паспортами, в которых была необходимая виза. Располагая этой информацией, местные начальники полиции, как правило, после консультаций с Копенгагеном, могли решить, действительно ли эти путешественники хотят обосноваться в Дании и обладают ли они достаточными средствами для постоянного проживания. Как и в случае с Нидерландами, эта мера была косвенно направлена против еврейских беженцев из нацистской Германии. Подозрения в желании поселиться в Дании основывались на таких факторах, как так называемое семитское выражение лица или путешествие с членами семьи и/или с большим количеством багажа. Пограничный контроль был настолько строгим, что немецкий посол в Копенгагене был вынужден подать официальную жалобу на длительные допросы и связанные с ними задержки, которые все немецкие путешественники, в отличие от других иностранцев, вынуждены были терпеть на датской границе.

12 сентября 1938 года шведские власти решили ужесточить контроль за притоком еврейских беженцев: хотя немцам не требовалась виза для въезда в Швецию, тем, кого пограничники подозревали в желании обосноваться в стране, отказывали в доступе, если у них не было так называемой пограничной рекомендации от шведского консульства – квазивизы для немецких евреев, введенной для отсеивания беженцев. Пример Швеции, а также осознание того, что финансовые резервы Комитета помощи евреям истощаются и что еврейские беженцы, находящиеся в стране, в конечном счете станут государственной обузой, выдвинули этот вопрос на первый план. Так, 29 сентября 1938 года совет министров Дании подтвердил административную директиву Якобсена от июня 1938 года. Пограничникам и консулам за границей были разосланы указания отказывать во въезде иностранцам, «которые, покинув страну своего происхождения с намерением эмигрировать из-за трудного положения, не могут или не хотят вернуться в свою страну». Въезд в Данию позволялся только при наличии разрешения на въезд, выданного Министерством юстиции, или визы, позволяющей въехать в третью страну. Таким образом, радикальное усиление пограничного контроля в отношении немецких евреев стало официальной политикой. Защита полагалась только «лицам, которые в силу политической деятельности или политических убеждений подлежали суровому наказанию в случае, если они останутся в стране своего происхождения». Официальная поддержка усиления этой пограничной политики задала тон будущему. В некоторых случаях пограничники даже отказывали немецким евреям, имевшим действующую визу, во въезде в Данию. Точно так же немцам, имевшим разрешение датского консульства в Берлине на работу в Дании, было отказано во въезде на границе, когда выяснилось, что в Германии эти работники считались евреями и поэтому подпадали под более строгие правила, применяемые к немецким евреям. Эта «ошибка» датского консульства в Берлине прекрасно иллюстрирует сложную задачу, поставленную перед датскими и голландскими пограничниками: пропускать «добросовестных» путешественников, не допуская при этом еврейских иммигрантов.

К середине августа власти Швейцарии и Люксембурга отменили временную защиту для еврейских беженцев и отдали приказ закрыть границы для всех, за исключением политических беженцев. Швейцарской пограничной полиции было приказано передавать немецким властям тех австрийцев, которые пытались пересечь границу Швейцарии без необходимой визы. Официальным оправданием такого изменения политики было то, что немецкие власти в противном случае наказали бы этих беженцев, поскольку их недобровольное возвращение не могло быть документально подтверждено. На самом же деле это изменение было вызвано скорее необходимостью повысить эффективность, чем какими-либо гуманитарными соображениями. С 7 сентября 1938 года число вынужденных возвращенцев увеличилось, поскольку швейцарским пограничникам было приказано отказывать во въезде немецким евреям. Не пускали даже тех, у кого были действительные паспорта, хотя действующие правила указывали на то, что они, по сути, имели право на въезд в Швейцарию.

Хотя у нас нет убедительных доказательств, похоже, что 18 августа 1938 года Франция закрыла свои границы для еврейских беженцев. Это не означало, что эти беженцы были без разбора депортированы в Великую Германию: Франция предпочитала отправлять их в соседние страны. Швейцария решительно выступила против такой политики и усилила пограничный контроль на швейцарско-французской границе. Бельгийские власти также были возмущены тем, что их союзник по разработке международного режима беженцев теперь нарушает его положения. Так, начиная с мая 1938 года беженцы, пойманные на франко-бельгийской границе при попытке нелегального въезда, возвращались во Францию, а французским властям был заявлен протест на несоблюдение международных законов о беженцах, к которым присоединилась Франция. Эта попытка занять высоконравственную позицию не нашла отклика у французов, которые вспомнили о политике Бельгии в 1933 году, когда ее беженцев выдавливали во Францию. Однако этот эпизод высветил слабость французской стратегии, заключавшейся в отказе предоставлять убежище беженцам при одновременном отказе репатриировать их обратно в Германию.

Летом 1938 года пограничные службы тех стран, в которых не было визового режима как механизма дистанционного контроля, пытались понять, кого из потенциальных иммигрантов из Великой Германии нацисты считают евреями. Хорошо изученные случаи Дании и Швейцарии показывают, что ответить на этот вопрос на практике оказалось крайне сложно: на границе по-прежнему было трудно отличить евреев от других иммигрантов, поскольку в паспортах не было никаких указаний на религиозную принадлежность предъявителя, не говоря уже о его расовой принадлежности. Путешественники из Германии подвергались на границе тщательным допросам, чтобы выяснить, являются ли они евреями, и если да, то имеют ли они право на въезд. Прием на этих границах осуществлялся по усмотрению администрации и не был четко прописан в опубликованных правилах. Это означало, что многие беженцы прибывали на эти границы, не зная, примут ли их. Власти Нидерландов, Дании, Швейцарии и Люксембурга были вынуждены не только направлять все больше ресурсов на охрану своих границ, но и создавать большую нагрузку на своих пограничников и таможенников, проводящих политику отсева. Ужасающие сцены на пограничных пунктах стали повседневным явлением. Угрозы самоубийства, которые легко могли стать реальностью, делали пограничников все более бесчувственными. Столкнувшись с упрямством отчаявшихся беженцев, многие теряли всякую симпатию к ним и все чаще использовали жестокие методы для выполнения своих инструкций. Центральные правительства понимали, что их пограничникам приходится нелегко, и поэтому пытались оказать им дополнительную помощь. Например, с сентября 1938 года швейцарские пограничники должны были ставить соответствующий штамп в паспортах немцев, которых они считали евреями и которым отказывали во въезде в Швейцарию. Таким образом, их коллеги на других пограничных пунктах больше не должны были сами решать, что эти немцы – нежелательные иммигранты.

Хотя Франция, Бельгия и в меньшей степени Великобритания в силу своего географического положения были вынуждены усилить охрану своих границ, у них было преимущество в виде четко очерченного набора правил для въезда.

Пограничникам не нужно было проводить расследования, чтобы выяснить, является ли потенциальный посетитель из Великой Германии добросовестным туристом или иммигрантом. Бремя первичного личного контакта с заявителями было переложено за границу на консульских работников, которые занимались оформлением виз. Для пограничников требование о выдаче визы могло превратить контроль за пересечением границы в бюрократическую рутину. Однако даже в тех странах, где дистанционный контроль был хорошо развит и являлся эффективным административным барьером на въезде, пограничным службам все равно приходилось освобождать «беженцев» от соблюдения правил. Во Франции декрет-закон от 2 мая 1938 года предусматривал, что нелегалы, подавшие прошение о предоставлении убежища по прибытии во Францию, должны пройти административное слушание. Законодательство, определяющее критерии получения статуса беженца, не было принято, но во внутренних инструкциях для полиции были прописаны некоторые принципы французской политики предоставления убежища. Франция должна быть первой страной, предоставляющей убежище, поэтому иностранцам, прибывшим из третьей страны, где они могли попросить убежища, обязаны были отказать в приеме, а лица, ранее высланные из страны, исключались так же. Центральное место в определении беженца занимали доказательства вынужденного отъезда из-за опасности для жизни и полной потери имущества. Пограничники должны были дать доступ тем иностранцам, которые могли представить доказательства, подтверждающие их статус беженца. Эти лица, получившие разрешение на убежище, направлялись в муниципалитет, где им выдавали (возобновляемый) вид на жительство сроком на один месяц. Тем временем министр внутренних дел на основании дополнительной информации выяснял, имеет ли заявитель право на получение статуса беженца.

Несмотря на гарантии, предоставляемые «беженцам», похоже, что лишь немногие люди действительно заявили пограничным властям о себе как о таковых. Немцы и австрийцы, а позднее также итальянцы и чехи неохотно шли на это, если видели возможность получить разрешение на въезд другими способами. Они не доверяли властям стран, в которые бежали, и слишком боялись отправки обратно в Германию, если их прошение о статусе беженца в конечном итоге провалится. Как политические, так и еврейские беженцы добровольно заявляли о себе властям страны убежища только после обращения в «свои» местные комитеты по делам беженцев. Вооруженные местной, пусть и частной, защитой и уже находясь на территории страны, они надеялись, что у них будет больше шансов остаться.

Хотя необходимо провести более систематическое исследование практического применения политики на границе, чтобы сравнить и сопоставить ее с хорошо задокументированными случаями в Дании и Швейцарии, имеющиеся данные свидетельствуют о том, что пограничники всех стран континентальной Европы принимали непосредственное участие в отказе в доступе («еврейским») иммигрантам. Вынесение решений в отношении евреев и «арийцев», прибывавших из Германии и Австрии с соответствующими документами или без них, стало рутинной задачей пограничников начиная с лета 1938 года. На западных границах Германии еврейских беженцев массово отсеивали, хотя у пограничников оставалась значительная свобода действий при принятии решений. В странах, которые отказались вводить визовый режим для немцев по экономическим и политическим причинам, полномочия пограничников были гораздо шире. Этим странам пришлось довольствоваться специальным и неудовлетворительным компромиссом, номинально сохранявшим границу открытой, но фактически исключавшим большое количество людей, которые хотели ее пересечь, но к которым пограничники относились как к нежелательным еврейским беженцам. В странах с децентрализованным пограничным контролем, таких как Дания и Нидерланды, пограничный контроль был гораздо менее однородным, и именно местные власти решали, кто является нежелательным иммигрантом, а кто в конечном итоге может претендовать на статус беженца.

Какими бы строгими ни были меры безопасности на границе, они не могли полностью обезопасить рубежи. Из самых разных побуждений пограничники иногда закрывали глаза на попытки беженцев пересечь границу, а в некоторых случаях даже оказывали им помощь. Другим беженцам удавалось полностью обойти пограничный контроль, третьи въезжали по туристической визе или удовлетворяли другим критериям въезда, а затем оставались в стране легально, квазилегально или нелегально. Статистика комитетов помощи еврейским беженцам и властей (рис. 4 и 5 в приложении в конце книги) ясно показывает, что весной и летом 1938 года росло число прибывающих преимущественно австрийских евреев, которые либо смогли полностью обойти пограничный контроль, либо убедили пограничников, что они соответствуют критериям въезда. По каким бы причинам ни были предприняты усилия западных либеральных государств по предотвращению дальнейшего притока нежелательных иностранцев, они отнюдь не увенчались полным успехом. Нелегальная иммиграция не была редкостью и до 1938 года, когда евреи и политические активисты ухитрялись избегать пограничного контроля, не имея ни действительных документов, ни необходимых средств, но в 1938 году и после масштабы этой иммиграции значительно возросли, как и типы людей, вовлеченных в нее. Теперь это были не просто молодые и одинокие мужчины, а респектабельные буржуазные еврейские семьи из Германии, в отчаянии готовые на все, чтобы спастись от нацистов. Все чаще возникала торговля людьми через «зеленые границы» из Германии, где контрабандистам платили огромные суммы за доставку потенциальных беженцев в безопасное место.

Внутренний контроль

Сразу после аншлюса, как только беженцы прибывали в одно из либеральных государств Европы, сохранялась прежняя политика предоставления той или иной формы защиты, хотя контроль становился все более строгим. С 1938 года беженцев принимали в Великобритании по (возобновляемым) трехмесячным разрешениям, а во Франции – по разрешениям сроком на один месяц. В Нидерландах после марта 1938 года немецкие путешественники, имеющие документы и средства, получали разрешения на срок не более 14 дней, которые не подлежали продлению. Все иностранцы, легально (и нелегально) проживающие в западных либеральных государствах, подвергались усиленному административному контролю, и особое внимание уделялось беженцам. Наиболее наглядно это видно на примере Нидерландов. В начале XX века Нидерланды были страной скорее эмиграции, чем иммиграции, и это привело к тому, что они были относительно слабы в обновлении системы контроля за иностранцами.

Таким образом, именно кризис беженцев 1930-х годов стал катализатором появления первого полноценного голландского иммиграционного контроля. К середине 1930-х годов были введены разрешения на работу. К октябрю 1938 года был значительно усилен внутренний контроль: все граждане обязывались в течение 24 часов сообщать в полицию о появлении в их домах иностранцев. До этого такая обязанность существовала только для гостиниц и пансионов. 19 декабря 1938 года административная паутина начала смыкаться вокруг транзитных беженцев. Евреи и другие «неарийские» беженцы, прибывшие в Нидерланды после 1 марта 1938 года, больше не могли быть зарегистрированы в реестре иностранцев. Они должны были быть зарегистрированы в недавно созданном центральном реестре беженцев, который позволял властям следить за ними еще более тщательно.

Защита политических беженцев: священный принцип либеральных государств

После аншлюса французские власти разрешили всем проживающим и вновь прибывшим австрийцам выразить свое недовольство аннексией их страны Германией, подписав заявление о том, что они отказываются от немецкой дипломатической защиты. Таким образом, французские власти фактически подкрепили идею о том, что эти иммигранты по-прежнему претендуют на свое (временно приостановленное) австрийское гражданство. Во французских удостоверениях личности они были указаны как Ex-Autrichien. Эта административная классификация, выражавшая неприятие вторым правительством Блюма экспансионистских амбиций нацистской Германии, стала основой для политики в отношении беженцев, аналогичной гостеприимству, оказанному немцам, бежавшим во Францию после захвата власти нацистами в 1933 году. Кроме того, те, кто заявлял, что они австрийцы и выступают против нацистского режима, были защищены набором бюрократических правил, которые были менее строгими, чем те, что применялись к другим иностранцам. Все они получали временный вид на жительство. Правительство Блюма просуществовало недолго, и более консервативное правительство Даладье разрушило стратегию предшественника. Осенью 1938 года австрийцев, прибывших нелегально, но не пожелавших воспользоваться немецкой защитой, по-прежнему терпели, но контроль стал более строгим. Теперь они должны были предоставить документальное подтверждение того, что являются беженцами, а бывшие австрийцы, прибывшие во Францию, больше не относились к привилегированной категории в рамках политики по отношению к иностранцам. Даже при режиме Блюма беженцы из нацистской Германии с немецкими паспортами были лишены этой благосклонности, но с постепенной отменой австрийских паспортов все больше австрийских беженцев приравнивались к немцам и получали приказ о высылке. Окончательный удар по политике в отношении беженцев, созданной правительством Блюма, был нанесен в октябре 1938 года, когда кабинет Даладье решил, что нежелательные иммигранты, даже если они были австрийскими беженцами, не должны быть допущены в страну и разрешена только очень избирательная иммиграция, контролируемая консульствами.

Иммигранты, прибывшие в страну без приглашения, возвращались обратно. Терпимо относились только к тем, кто путешествовал с немецкими паспортами, но утверждал, что является бывшим австрийцем, и мог предоставить твердые доказательства того, что является настоящим беженцем. Лишь немногие из тех, кто бежал из Великой Германии, получили неофициальный статус беженца. Повезло исключительно политическим активистам. То же относилось и к прибывшим позднее из Судетской области и Чехословакии.

Это гуманитарное исключение из более строгой иммиграционной политики было сделано лишь наполовину, о чем можно судить по отношению к беженцам-коммунистам, политическим активистам «в бегах», которых меньше всего хотели видеть все либеральные государства Западной Европы. Новые политические лидеры Франции, вытеснив из правительства местных коммунистов, тем не менее, продолжали терпимо относиться к беженцам-коммунистам. Те, кто покинул Францию в 1936 и 1937 годах, чтобы присоединиться к Интернациональным бригадам в Испании, возвращались небольшими партиями в конце 1938 года. Им был предоставлен временный вид на жительство, но в то же время им запретили въезд в Париж и поселили в небольших провинциальных городах, таким образом, они оказались отрезанными от своих товарищей. Такое рассеивание политических беженцев должно было ограничить их политическую активность, чтобы не подвергать опасности возможность франко-германского примирения, пока режим Даладье все еще придерживался политики умиротворения.

Привилегированное положение, предоставляемое политическим беженцам, оставалось характерной чертой либеральных государств Западной Европы. Даже ярые антикоммунисты, управлявшие Нидерландами, начали предоставлять «подрывным» беженцам официальное убежище. Такое отношение к ранее недостойным элементам было полной противоположностью прежней политике. Однако причиной ее оказалась не внезапно появившаяся толерантность, а изменения в самом коммунистическом движении и внутреннее и международное давление на Нидерланды. С 1933 года изгнанные немецкие коммунисты, нашедшие пристанище в Западной Европе, были мобилизованы КПГ на постоянную политическую работу для поддержки сопротивления в Германии. Это было необходимым условием для получения поддержки от Красной помощи. К 1938 году руководство этих беженцев оказалось под угрозой. Коминтерн подверг резкой критике неспособность КПГ поддерживать сколько-нибудь значимое сопротивление нацистам внутри Германии, а также осудил ее неспособность реализовать стратегию Народного фронта после 1935 года. Сталинские чистки и поражение в гражданской войне в Испании усугубили атмосферу деморализации среди немецких коммунистов. Внутренние разногласия и дезорганизация КПГ привели к тому, что она потеряла контроль над своими членами в эмиграции. Немецкие коммунисты-беженцы стали зависеть от решений коммунистических партий стран убежища.

В то же время деятельность Народного фронта изменила приоритеты национальных секций Красной помощи. Международная солидарность была направлена не на поддержку изгнанников, а на поддержку Испанской республики. Кроме того, предпринимались попытки найти политических союзников внутри страны в соответствии со стратегией Народного фронта. Эти новые обязательства Красной помощи были невыгодны немецким беженцам-коммунистам, которые, таким образом, получали все меньшую долю скудных ресурсов организации. Международное коммунистическое движение решило пожертвовать революционной активностью немецких коммунистов в изгнании, чтобы направить свои ресурсы на другие (национальные) цели.

Беженцы были вынуждены легализовать свое проживание в принимающих обществах, чтобы иметь возможность самостоятельно обеспечивать себя средствами к существованию. Обеспечение личного дохода вынуждало их ограничивать свою политическую деятельность. Когда беженцы обращались за легализацией пребывания, обычно через Красную помощь как посредника, в качестве условия в основном неизменно выдвигался отказ от любой политической деятельности. Однако в случае с Нидерландами власти отказались вести переговоры с голландской Красной помощью о легализации коммунистических беженцев. Только когда к середине 1938 года была создана «нейтральная» организация беженцев – в русле стратегии Народного фронта, с целью привлечения некоммунистических активистов и подчеркивания национальной солидарности, – голландские власти проявили готовность легализовать проживание большинства беженцев-коммунистов в Нидерландах. Тем не менее они продолжали подавлять любую политическую активность этих «подрывных» беженцев. В середине 1939 года в заключении находилось около 50 беженцев-коммунистов, а немногие беженцы, члены КПГ, все еще поддерживавшие контакт с сопротивлением в Германии, были вынуждены оставаться в подполье.

Как уже говорилось выше, смягчение политики Нидерландов нельзя полностью отнести на счет изменений в коммунистическом движении. На них также оказывалось сильное международное давление с целью либерализации отношения к беженцам. Двусторонний договор, заключенный с Бельгией в апреле 1937 года, обязывал голландцев принимать политических беженцев, для которых Нидерланды были первой страной убежища. Нежелательных политических беженцев больше нельзя было переправлять в Бельгию, а поскольку репатриация в Германию считалась неприемлемой, голландские власти были вынуждены смириться. Тем не менее бельгийские коммунисты резко критиковали «экстрадицию» своих товарищей, для которых Нидерланды были первой страной убежища. Бельгийские власти потребовали гарантий того, что возвращенные получат справедливое обращение со стороны голландских властей. С апреля 1938 года те согласились информировать бельгийцев о том, как будут обращаться с немецкими политическими беженцами после их возвращения: оставят на свободе в Нидерландах, интернируют или даже репатриируют в Германию. Бельгийское решение принималось в зависимости от того, что ожидало беженца в Нидерландах. Поскольку бельгийские власти не применяли силу, чтобы заставить политических беженцев покинуть страну, данная информация также использовалась для того, чтобы убедить их вернуться в Нидерланды. Голландские власти были обязаны соблюдать соглашение в течение года и информировать бельгийцев о любых изменениях, вызванных вновь возникшими обстоятельствами. Эти уступки бельгийским властям повысили прозрачность и подотчетность голландской политики в отношении беженцев на местном, провинциальном и федеральном уровнях. Третьим фактором, объясняющим смену голландского курса, стало все более частое использование в общественных дискуссиях понятия «защита политических беженцев» как основного принципа либерального государства. На протяжении всего 1938 года неоднократно повторялось, что Нидерланды защищают «настоящих» беженцев – тех, кто бежал из-за своей политической деятельности. Данное заявление означало, что голландские власти должны выполнять свои обещания, и это привело к тому, что стало все труднее исключать коммунистов из группы, которая имела право на некоторые привилегии.

Еврейские беженцы и потеря (временной) защиты

Для внутреннего потребления лица, принимающие решения в Западной Европе, заявляли, что усилили контроль над иммиграцией, но при этом обычно повторяли мантру о том, что это было сделано из гуманных побуждений, поскольку реальные политические беженцы по-прежнему находились под защитой. Усиление иммиграционного контроля, однако, пагубно сказалось на защите еврейских беженцев. Приток евреев вызывал все большее противодействие, а репрессивные средства борьбы с нежелательной иммиграцией, будь то принудительная депортация или тюремное заключение, получали все большее признание среди политиков и широкой общественности. Независимо от размера местной еврейской общины и количества беженцев, уже находящихся в стране, аргументы, оправдывающие ограничительные меры, были очень похожи во всех рассматриваемых странах. Опасности экономической конкуренции и необходимость борьбы с безработицей, которые занимали центральное место в обосновании протекционистской политики в отношении иностранцев в первой половине 1930-х годов, оставались частью этого ограничительного дискурса. Кроме того, часто высказывалось опасение, что приток еврейских беженцев создаст «еврейскую проблему», поскольку вновь прибывшие вызывали среди населения антисемитские настроения. До середины 1930-х годов понятие Überfremdung (избыточное проникновение в страну иностранцев, что буквально можно перевести как «сверхиностранизация». – Примеч. ред.) ограничивалось швейцарским политическим дискурсом, но к концу десятилетия оно нашло приверженцев среди высокопоставленных бюрократов и политиков во всех либеральных государствах Европы. Этот ксенофобский и даже антисемитский дискурс защищал себя от обвинений в отходе от либерализма или в отсутствии гуманизма, всегда подчеркивая свою приверженность национальным традициям предоставления убежища. Снова и снова повторялось, что «политическим беженцам убежище предоставляется по-прежнему». Таким образом, защита «беженцев» оставалась гарантированной. С другой стороны, утверждалось, что «еврейские беженцы подвергаются меньшей опасности, чем политические, и поэтому меньше нуждаются в защите».

Нидерланды первыми отказались от политики в отношении еврейских беженцев, сформулированной в 1933 году, но здесь принятие решений было более сложным и включало как местные, так и национальные власти. Как уже упоминалось, к маю 1938 года голландцы изменили свою пограничную политику, отказавшись принимать (еврейских) беженцев; в то же время политика временной защиты этих беженцев была заменена на более принудительную политику в отношении тех беженцев, «которые покинули свою страну под давлением обстоятельств <…> не подвергаясь реальной смертельной опасности». Генеральный прокурор Амстердама решил, что заключение в концентрационный лагерь не является достаточным основанием для получения статуса беженца, и даже оформил свое решение в антинацистских терминах, заявив, что «Нидерланды не подчинятся этим сомнительным немецким методам». Эта более жесткая политика не осталась без внимания даже в голландском правительстве. Министерство иностранных дел Нидерландов было удовлетворено более жесткой политикой на границе, но не желало мириться с депортацией еврейских беженцев, уже находившихся на территории государства. Эти выдворения подпортили репутацию Нидерландов как страны, предоставляющей убежище, – как раз в то время, когда министерство стремилось отполировать имидж страны в Лиге Наций.

Суровый приговор еврейским беженцам вызвал реакцию общественности, а когда некоторые еврейские беженцы покончили с собой во время репатриации, протесты стали еще громче. Путь от законодательства до его реализации зачастую неясен, и у нас нет убедительных данных о том, сколько еврейских беженцев без документов было действительно депортировано, поскольку это обычно делалось тайно, но выслеживание беженцев, их задержание и последующая депортация, разумеется, требовали огромных затрат. Жесткие формулировки в циркулярных письмах правительственных министерств, как правило, сглаживались устным обращением ответственных государственных служащих к местным властям. Существовало определенное нежелание полностью отказывать евреям из Великой Германии в защите. Так, например, «после яростных протестов против высылки» просьбы о предоставлении убежища предполагаемым жертвам преследований за Rassenschande или контрабанду валюты должны были подаваться министру юстиции. По мнению ответственного государственного служащего, удовлетворение этой просьбы будет сопряжено с проблемами, поскольку эти люди «поставили себя в положение, в котором, как они знали, их ожидают трудности», но местные власти могут тем временем отложить принудительную репатриацию предполагаемых жертв преследования. Автономия, предоставленная местным властям, усугубляет эту неубедительную картину. Однако есть признаки радикализации голландской депортационной политики. До этого момента репатриация проводилась в основном на индивидуальной основе, но затем некоторые местные власти начали экспериментировать с коллективными депортациями. В сентябре 1938 года 44 еврея из Вены, в том числе семь несовершеннолетних, в сговоре с немецкой полицией сели на корабль в Кельне. Судно отправилось в Роттердам и пересекло границу не замеченным голландскими властями. По прибытии в порт Роттердама пассажиры были немедленно арестованы полицией, которая решила перевезти их на двух автобусах. Начальник полиции Роттердама считал, что преимущество коллективной репатриации в том, что попытки самоубийства не будут так легко совершаться, когда беженцы будут «в семье».

Не только голландские власти предпринимали энергичные действия против массовой миграции из Великой Германии. Как показывает Вики Карон в главе I.3 этой книги, начиная с мая 1938 года французские власти использовали тюремные сроки как средство убедить еврейских беженцев покинуть Францию. Французская исполнительная власть не позволяла судебным органам проявлять какую-либо гибкость, поскольку судам не разрешалось принимать во внимание конкретные индивидуальные обстоятельства. Последовали беспрецедентные по своей жестокости внутренние репрессии, и тысячи беженцев оказались в тюрьмах.

Как упоминалось выше, вскоре после решения Нидерландов прекратить защиту «еврейских» беженцев и решения Франции осудить этих беженцев за незаконную иммиграцию власти Люксембурга осуществили громкую демонстрацию силы по отношению к «еврейским» беженцам, выдавленным немцами на их территорию.

Голландская политика также была вызвана практикой немецких властей, но в Люксембурге власти отреагировали на нее еще более эффектно. Впрочем, вскоре общественная критика и готовность еврейских благотворительных организаций гарантировать содержание и реэмиграцию беженцев заставили люксембургские власти вернуться к временной защите еврейских беженцев, и их число в Люксембурге очень быстро увеличилось. К середине августа социалист, министр юстиции Рене Блюм принял решение закрыть границу, а также репатриировать еврейских беженцев. Местный комитет еврейских беженцев, не имевший средств для удовлетворения потребностей столь массового притока, согласился с правительством, что иммиграция должна быть ограничена. В тот же день Блюм отдал распоряжение государственным служащим ни в коем случае не сообщать прессе о депортациях. Из опыта мая 1938 года Блюм понял, что депортация – это деликатный вопрос, который следует держать как можно дальше от общественности. Как показывает Регула Луди в главе I.4, в этот момент швейцарские власти решили прибегнуть к депортации большинства еврейских беженцев. Всех, кто прибыл нелегально и был обнаружен в стране после 19 августа, полагалось вернуть в Великую Германию.

В конце сентября 1938 года Бельгия присоединилась к Швейцарии, Нидерландам и Люксембургу, приняв решение об отмене временной защиты еврейских беженцев и принудительном возвращении их в рейх. 30 сентября 1938 года Жозеф Фольен, католический министр юстиции, начал секретную операцию. Он отдал распоряжение муниципальной полиции Брюсселя арестовывать всех австрийских евреев, нелегально проживающих в стране. Облавы проводились в гостиницах, а некоторых арестовывали в полицейских участках, когда они приходили сообщить о своем прибытии властям, получив приказ от еврейского комитета по делам беженцев. За две недели было поймано не менее 250 австрийских евреев, и около 150 из них были быстро репатриированы в Германию. Один из репатриантов отравился во время путешествия, и его пришлось лечить в бельгийской больнице недалеко от границы.

Общественность практически не возражала против этих все более жестких мер, и в Западной Европе сложилось единое мнение о необходимости проведения жесткой политики. Тем не менее правительства все чаще предпочитали изменять политику с помощью секретных инструкций и директив для полиции и местных властей, вместо того чтобы вносить изменения в законодательную базу, что повлекло бы за собой общественные дебаты. Однако полностью избежать этого не удалось, поскольку министрам приходилось отстаивать в парламенте позицию своей страны по приему беженцев. Общий характер пограничного контроля почти не обсуждался, но арест и высылка еврейских беженцев, уже находившихся в стране, были преданы огласке и иногда горячо обсуждались как в прессе, так и в парламенте.

Только в Бельгии парламентские дебаты, подкрепленные широкой общественной дискуссией, изменили курс государственной политики.

Решение о том, что еврейские беженцы, как и другие нелегальные иммигранты, отправляются обратно в страну происхождения, было принято министром юстиции, католиком Жозефом Фольеном из католическо-социалистическо-либерального правительства во главе с Полем-Анри Спааком. Это решение также следует рассматривать в рамках политической борьбы между консерваторами. С 1936 года консервативное крыло Католической партии переживало тяжелый кризис из-за скандалов и оттока консервативных избирателей-католиков в экстремистскую Рексистскую партию. В 1936 году новым лицом дискредитировавшего себя консервативного крыла Католической партии стал брюссельский юрист Жозеф Фольен. Он был очень индивидуалистичным политиком, практически не имевшим поддержки в партийном аппарате, который в то время приобретал все большее значение как центр власти, где разрабатывались политические стратегии и дисциплинировались члены партии. Фольен надеялся, что, пустив в ход карту антисемитизма или ксенофобии, как это, похоже, успешно сделали рексисты, его партия сможет вернуть себе позиции среди традиционно консервативных избирателей. Поэтому репрессивные меры, направленные на популистскую волну против иммиграции, рассматривались как электоральное преимущество.

О высылке немецких евреев через информатора в тюрьме, где те содержались до репатриации, сразу же стало известно Эмилю Вандервельде, председателю Социалистической партии. Хотя Вандервельде возглавлял бельгийских социалистов, он не знал о политических сделках, заключенных независимо настроенным премьер-министром социалистом Спааком, который придерживался гораздо более прагматичной линии в попытках сохранить свою коалицию. Эти разногласия привели к серьезным трениям между двумя политиками. Вандервельде решил отстаивать интересы еврейских беженцев и лоббировал в своей партии сохранение (неофициального) убежища в Бельгии. Комитет помощи еврейским беженцам в Брюсселе также хотел восстановить временную защиту своих клиентов. Простое возвращение к старой политике казалось нереальным, и они попытались убить двух зайцев одним выстрелом, предложив в качестве решения проблемы создание лагеря для беженцев. Такой лагерь, по их мнению, будет служить сдерживающим фактором для иммиграции всех, кроме самых отчаянных (и самых достойных). Несколькими месяцами ранее Еврейский комитет по делам беженцев уже предлагал создать лагерь, подобный швейцарскому. Это позволило бы сократить расходы на содержание беженцев и обеспечить их профессиональную подготовку, сделав их более привлекательными для зарубежных стран. Кроме того, это дало бы возможность усилить контроль за беженцами, чтобы снизить уровень проституции и мошенничества среди них. В октябре мотивы создания лагеря сменились на то, чтобы сделать еврейских беженцев менее заметными и тем самым свести к минимуму растущую антисемитскую агитацию в стране. Таким образом, лагерь стал бы инструментом улучшения общественного мнения об иммиграции, а не средством сдерживания будущих прибытий. Руководство социалистов пошло навстречу этому предложению, и под давлением своих коллег по партии премьер-министр Спаак согласился прекратить высылку и создать лагеря для беженцев.

Фольен был категорически против такого изменения политики и подчеркивал опасность терпимого отношения к дальнейшей нелегальной иммиграции евреев из нацистской Германии. Поскольку соседние Франция и Нидерланды ужесточали свою политику, Бельгия рисковала стать слабым звеном в цепи и оказаться переполненной беженцами. Поэтому он предсказал, что в связи с увеличением числа прибывающих беженцев и замедлением их отъезда в зарубежные страны возрастет антисемитизм и обанкротится Еврейский комитет помощи. Лагерь для беженцев только привлек бы потенциальных иммигрантов. Несмотря на свои протесты, Фольен был вынужден полностью отступить: в Меркспласе был создан лагерь для беженцев. 15 октября 1938 года Фольен приказал прекратить высылку, хотя это решение не было обнародовано. На следующий день Эмиль Вандервельде, еще не знавший о решении, принятом на высшем уровне, опубликовал яростный протест против высылки еврейских беженцев в социалистической газете Le Peuple. Не увидев никаких результатов от лоббирования, он вынес требование о гуманизации иммиграционной политики на улицу.

Общественный протест в Бельгии привел к тому, что иммиграционная политика, которая до этого момента была неоспоримой прерогативой исполнительной власти, стала предметом публичных дебатов. Известные представители еврейской общины и либеральные политики выступили в защиту еврейских беженцев и раскритиковали депортационную политику Жозефа Фольена. На этом фоне твердолобый Фольен продолжал в неприкрытой манере защищать высылку еврейских беженцев, проявив себя бессердечным жестким человеком, не испытывающим ни малейшего сочувствия к судьбе несчастных. Он обесценил их прошения о предоставлении убежища, назвав экономическими иммигрантами, и высмеял попытки самоубийства. 24 октября Вандервельде заручился поддержкой совета Социалистической партии и приказал «своему» премьер-министру Полю-Анри Спааку немедленно прекратить (уже прекращенные) акты высылки.

Привлечение Германии к сотрудничеству в области иммиграционного контроля

Аншлюс Австрии вызвал протест многих западноевропейских государств против немецкой политики пересечения границ, хотя и не принес немедленных результатов. Соответственно, заинтересованные страны разработали превентивные меры, чтобы защититься от будущей нежелательной иммиграции. Поскольку нацистское применение денатурализации как формы преследования становилось все более распространенным, Бельгия и Нидерланды стали настаивать на том, чтобы германские граждане, обращающиеся за визой или прибывающие на границу, имели официальный документ о том, что они могут в любое время вернуться на родину. Немецкие власти отказались выдавать такие документы, вновь и вновь устно подтверждая, что все немцы, включая евреев, всегда могут вернуться в Германию. Эта мера значительно усложнила поездки для всех граждан рейха, но все же привела к некоторым уступкам Германии соседним государствам. В двустороннем бельгийско-германском соглашении, заключенном 22 октября 1938 года, прямо говорилось, что все немецкие иммигранты могут вернуться в Германию. В обмен на эту гарантию бельгийские власти согласились на нормализацию пограничного контроля для обычных путешественников из Германии. Зафиксировав, что все немцы могут вернуться в Германию, они возложили вину за нежелание возвращаться на евреев.

Протесты против бегства евреев заставили немецкие власти не только пообещать разрешить своим гражданам вернуться, а в результате переговоров со швейцарскими и шведскими властями – отметить их паспорта, но и дать гарантии, выходящие за эти рамки. Немецко-швейцарские переговоры в сентябре 1938 года привели к обязательству Германии не только отметить паспорта немецких евреев, но и проинструктировать немецких пограничников не выпускать в Швейцарию владельцев немецких «J»-паспортов, если у них нет швейцарской визы. Аналогичным образом германо-бельгийское соглашение от 22 октября 1938 года предусматривало, что немецкие власти будут помогать бороться с нелегальной иммиграцией в Бельгию. Чтобы выполнить эти обещания, в начале ноября 1938 года немецкие власти издали приказ об аресте всех евреев, обнаруженных вблизи границы, у которых не было документов, необходимых для въезда в Бельгию, Швейцарию или Францию. Мужчин – потенциальных эмигрантов до отправки в концентрационный лагерь должны были помещать в полицейские тюрьмы, а женщин и детей просто удаляли из приграничной зоны. Эта готовность Германии помогать соседним странам не была полностью «филантропической», поскольку она также служила для предотвращения выезда политических активистов из страны и контроля за тем, чтобы перед отъездом евреи лишались всего своего имущества.

Много евреев по-прежнему пыталось бежать из нацистской Германии, нелегально пересекая границу, а административные возможности приграничных районов были недостаточны для надлежащего исполнения приказов. Например, в ноябре 1938 года отделение гестапо в Ахене не смогло справиться с большим количеством австрийских евреев, которые пытались эмигрировать без разрешения и были пойманы. Поскольку местная полицейская тюрьма была переполнена до отказа, а перевод этих еврейских заключенных в концентрационный лагерь не мог быть осуществлен быстро, местные власти были вынуждены освободить несколько арестованных еврейских потенциальных эмигрантов. Таким образом, эти евреи были освобождены от заключения в концлагерь и лишь выдворены из приграничного района.

Сотрудничество в деле пресечения нелегальной иммиграции в соседние страны означало изменение курса нацистов, пытавшихся провести этническую чистку немецкого рейха. Если на восточной границе немецкие власти всеми возможными способами пытались ускорить эмиграцию, то на западной стороне они активно пытались предотвратить выезд людей. Так, начиная с ноября 1938 года беженцам, пытавшимся покинуть немецкую землю и уехать в Бельгию, Францию или Швейцарию, приходилось обманывать как немецких, так и бельгийских, швейцарских или французских пограничников. Поэтому им пришлось полагаться на все более дорожавшие услуги «пассеров», которые за солидное вознаграждение переправляли людей через границу.

Глава II.4

От Хрустальной ночи до войны, ноябрь 1938 – август 1939 года

Френк Кастекер и Боб Мур

Хотя экономическое и административное давление на евреев в Германии уже было сильным к осени 1938 года, оно должно было стать еще хуже после событий Хрустальной ночи. Волна насилия и разрушений охватила Германию. По официальным данным, непосредственно в «ночь разбитых витрин» был убит 91 человек, а многие сотни умерли от ран или в концентрационных лагерях в последующие дни и недели. Около 30 000 мужчин-евреев были арестованы и отправлены в концентрационные лагеря. Все средства и имущество, которыми большинство евреев располагало в ноябре 1938 года, были разграблены или уничтожены во время погрома, а штраф в миллиард марок, наложенный на общину для оплаты ущерба, и другие различные поборы фактически обанкротили большую часть ее коллективной деятельности. Вся еврейская предпринимательская деятельность должна была прекратиться к 1 января 1939 года, а все оставшееся еврейское имущество и произведения искусства – проданы в пользу рейха.

Эмиграция из рейха с 1933 года, как правило, отбирала лучших кандидатов, и евреи, оставшиеся после ноября 1938 года, были менее желательны для потенциальных стран убежища, но на них все равно оказывалось огромное давление, чтобы они уехали. В то же время германские власти стремились изолировать их от всех аспектов немецкой жизни. На евреев обрушились всевозможные ограничения, их обнищание шло быстрыми темпами, а «апартеид» стал фактом повседневной жизни. Они также стали объектом раздельного трудового найма, поскольку нацисты предпочитали эксплуатировать тех, чья безработица делала их зависимыми от государственного социального обеспечения. В марте 1939 года немецкое государство аннексировало Богемию-Моравию. Под контроль нацистов попали еще 118 000 евреев. Вскоре Адольф Эйхман создал в Праге филиал Центрального управления. Аналогичным образом для управления «всей работой по эмиграции евреев» в Берлине было создано Имперское управление по делам еврейской эмиграции.

В этом контексте следует помнить, что поток людей, бежавших из Великой Германии, был далеко не единственным потоком беженцев в Европе в конце 1930-х годов. В Западной Европе существовали вполне обоснованные опасения, что государства Восточной Европы могут создать гораздо большее число еврейских беженцев. Любая лояльность по отношению к беженцам из Германии могла стимулировать нетерпение и жадность польских и венгерских правительств в решении «своего» еврейского вопроса так же, как это пыталась сделать нацистская Германия. В январе румынское правительство последовало примеру Польши и Венгрии и приняло закон, лишавший гражданства евреев, натурализованных после 1918 года (и запрещавший им заниматься широким кругом профессий). Поскольку румынская судебная система признала эти законы неконституционными, они так и не были реализованы. Тем не менее намерения были очевидны, и потенциальный поток евреев из Восточной Европы представлял собой постоянную угрозу. А вот то, что реализовалось в то же время, так это до 400 000 беженцев-республиканцев, покинувших Испанию в связи с поражением в гражданской войне.

Принудительная эмиграция оставалась целью нацистского руководства. Оно продолжало использовать все имеющиеся в его распоряжении средства, как законные, так и незаконные, для удаления обедневших евреев с территории рейха. Евреи – заключенные концентрационных лагерей подлежали освобождению в том и только в том случае, если они эмигрируют. Однако эмиграция за границу оставалась слишком дорогой. Международные еврейские благотворительные фонды предоставили часть финансирования через еврейские организации внутри Германии. Нацисты также заставляли состоятельных евреев в Германии, желающих уехать, оплачивать эмиграцию своих менее состоятельных единоплеменников. Но это не компенсировало сложностей эмиграции. Иммиграция в Латинскую Америку становилась все более ограниченной, поскольку власти уступали местным протекционистским и антисемитским силам. Оставалось лишь несколько исключений из общемировой ограничительной иммиграционной политики. Великобритания стала первым государством, которое ввело после Хрустальной ночи более гуманную политику временной защиты. Даже Соединенные Штаты немного приоткрыли свои двери для жертв нацистских преследований. Как поясняет в главе I.8 Бат-Ами Цукер, президент Рузвельт считал себя морально обязанным помочь беженцам, но по предвыборным соображениям и в силу общественных настроений изоляционистского характера он не желал изменять основополагающие принципы иммиграционного законодательства своей страны.

Для тех, кому некуда было податься, возможным пунктом назначения стали международные сеттльменты в Шанхае. Это территория вне системы национальных государств, которая хотя и находилась под японским контролем, была самоуправляемой и не требовала въездных виз. Несмотря на отсутствие реальных возможностей для поселения там и потенциальную нищету, многие беженцы выбрали или были вынуждены выбрать этот вариант в качестве единственного. К концу 1938 года в Шанхай прибыло около 1500 человек, а к сентябрю 1939 года их число выросло примерно до 8000.

С точки зрения нацистов, темпы эмиграции были слишком медленными. Германские власти прекрасно понимали, что штамп «J» в немецких паспортах препятствовал реализации их эмиграционной программы. Знаменитая речь Германа Геринга перед гауляйтерами от 6 декабря 1938 года, в которой он изложил антиеврейскую политику после Хрустальной ночи, указывала, как можно преодолеть эту трудность. Евреи, которые могли финансировать свою эмиграцию, но чьи документы с печатью «J» не позволяли им быть приемлемыми иммигрантами, в исключительных случаях могли получить «чистые» немецкие паспорта.

Нацисты прекрасно знали, что немногие в мире готовы принять евреев без гроша в кармане в качестве иммигрантов. Палестина была излюбленным местом для выдворения туда евреев, и с июня 1938 года СС сотрудничал с сионистами-ревизионистами, а с января 1939 года – с Еврейским агентством, чтобы организовать нелегальную иммиграцию в подмандатную страну, в основном по морю. Когда в начале 1939 года Королевский флот начал перехватывать эти суда и препятствовать высадке иммигрантов, беженцев пересаживали за пределами территориальных вод в небольшие лодки, на которых несчастные гребли последние несколько миль до палестинского побережья. Латиноамериканские порты также стали мишенью для нацистских агентств, стремящихся вывезти как можно больше евреев, используя схемы, предусматривающие массовую перевозку беженцев. В январе 1939 года они разрешили пароходу «Кёнигштайн» отправиться на Барбадос, хотя прекрасно знали, что у пассажиров не хватало денег на посадку. Корабль не был допущен к причалу и несколько дней блуждал по Карибскому морю, пока Американский еврейский объединенный распределительный комитет (AJDC, «Джойнт») искал новое место назначения. В конце концов пассажирам разрешили высадиться в Венесуэле. В течение 1939 года гестапо организовало множество других пароходов с евреями, снабженными поддельными или сомнительными проездными документами, чтобы высадить беженцев везде, где позволят власти. Наиболее известна печальная история лайнера «Сент-Луис» и его пассажиров, но она является далеко не единственной трагедией.

Немецкие еврейские организации постоянно предупреждали нацистов о том, что стратегия сброса может оказаться контрпродуктивной. С начала января 1939 года несколько международных организаций попытались обуздать эту жестокую политику. Основные британские и американские благотворительные организации – Совет по делам немецкого еврейства и «Джойнт» – пригрозили, если подобные пагубные эксперименты продолжатся, лишить субсидий всю еврейскую эмиграцию из Великой Германии. Немецкие практики, кроме всего прочего, создавали значительные риски для пароходных компаний. Если по прибытии проездные документы беженцев оказывались недостаточными или недействительными и им запрещали сойти на берег, пароходные компании были обязаны вернуть их в пункт отправления. В результате многие солидные западноевропейские перевозчики почти перестали перевозить еврейских беженцев за границу, и большинство путешествий совершалось на зафрахтованных итальянских или греческих судах. Фрахтовые компании страховали свой риск, требуя, чтобы беженцы покупали обратные билеты, а также оплачивали часть стоимости проезда в (твердой) иностранной валюте. Британское правительство решило положить конец неконтролируемой нелегальной иммиграции в Палестину и оказало дипломатическое давление на европейские государства, из которых отправлялись нелегальные суда. Государства, под «удобными флагами» которых ходили нелегальные суда, также оказались под прицелом британцев, и к маю 1939 года британская слежка и дипломатическое вмешательство сделали невозможным использование средиземноморских портов для нелегального проникновения в Палестину. Немецкие власти быстро предприняли необходимые шаги, чтобы обеспечить продолжение эмиграции за границу, прежде всего наняв для выполнения этой задачи немецкие судоходные компании.

Нацисты поддерживали организованные сионистами путешествия в Палестину, которые начинались в Вене или Братиславе, и использовали Дунай в качестве маршрута к Черному морю.

По данным еврейских организаций, с 1 января 1939 года до начала Второй мировой войны в сентябре Великую Германию покинули около 50 000 человек. Палестина и Азия (в основном Шанхай) приняли не менее 10 % эмигрантов, но большинство выехавших за границу – почти треть от общего числа – направились в Америку. Впервые с 1933 года Соединенные Штаты приняли почти столько же, сколько южноамериканские государства. Однако впервые с 1933 года большинство беженцев из Великой Германии в 1939 году остались в Европе. К 1939 году легальная эмиграция и переселение за границу для подавляющего большинства евреев, все еще остававшихся в Великом германском рейхе, были закрыты.

Страны, граничащие с Германией, были для многих единственной возможностью спастись. В то время как немецкие власти закрывали глаза на нелегальные переходы в Восточную Европу, после ноября 1938 года они тщательно охраняли границы с Западной Европой. Таким образом, еврейские беженцы, желающие бежать в большинство стран Западной Европы, должны были перехитрить не только пограничную полицию страны, в которую они пытались попасть, но и германских пограничников. С начала ноября 1938 года немецкие власти отдали приказ арестовывать всех евреев, обнаруженных вблизи границы без паспорта и визы, необходимых для въезда в Бельгию, Францию или Швейцарию, а взрослых евреев-мужчин отправлять в концентрационные лагеря. К январю 1939 года эта крайне репрессивная политика была распространена на всю западную границу Германии. Немецким пограничным полицейским управлениям на германо-голландской границе (Grenzpolizeikommissariate) было приказано вовсе не допускать на территорию Нидерландов немецких (и австрийских) евреев. Медленная передача этих инструкций из Берлина свидетельствует о том, что настойчивое требование голландцев о сотрудничестве в области контроля над границей не считалось приоритетным. Однако на датской границе даже не пытались проводить подобную политику, предположительно потому, что датские власти не видели больших проблем на своей границе и не требовали от немецких властей принятия каких-либо мер.

Хотя давление на евреев, вынуждавшее их покинуть рейх, оставалось крайне жестким, очевидно, что в целом немецкие власти больше не стремились выселять евреев в соседние западные страны. Однако локальные примеры «выброса» продолжали иметь место. Так, например, гестапо отправило группу еврейских детей на поезде через голландскую границу в Неймеген, а затем просто бросило их, тем самым заставив голландские власти расхрабриться и отправить их обратно. В отчете SOPADE (Социал-демократическая партия Германии в изгнании) в январе 1939 года отмечалось, что евреев из города, расположенного недалеко от французской границы, согнали на площадь, а затем заставили пересечь близлежащую границу, чтобы вернуть обратно, когда французские власти отказались их принять.

Теперь евреев в основном перестали «выталкивать» в страны, граничащие с Германией с запада, и было налажено широкое трансграничное сотрудничество. Это сотрудничество было в значительной степени результатом продолжающегося дипломатического давления на немецкие власти и желания сохранить нормальный порядок передвижения между государствами. Инструкции немецкой пограничной полиции было легче выполнять на бельгийской, швейцарской и французской границе, поскольку власти должны были лишь арестовывать и отправлять в концлагерь всех мужчин-евреев без необходимых паспортов и виз. Однако на протяжении всего 1939 года немецкая политика на голландской границе оставалась более мягкой. Это было связано прежде всего с тем, что въезд в Нидерланды формально не зависел от наличия визы, и поэтому в тюрьму попадали только евреи, въезд которых в Нидерланды мог быть осуществлен лишь нелегально. Местная немецкая пограничная полиция не решалась отправлять евреев с действительными паспортами в концлагерь, и в марте 1939 года главное отделение гестапо в Дюссельдорфе постановило, что пойманные у голландской границы евреи с действительным паспортом не подлежали заключению в тюрьму, поскольку не было доказательств того, что они намеревались пересечь границу нелегально. Их просто отправляли обратно по месту происхождения, обычно в Вену, а тамошним властям предписывалось (повторно) выдавать паспорта только в том случае, если человек получал разрешение на въезд в другую страну.

Изменения в западноевропейской помощи беженцам

Насилие Хрустальной ночи вызвало шок по всей Европе и спровоцировало чувство возмущения как в прессе, так и в общественном мнении. Для многих стало очевидно, что требуется срочная помощь. Признание того факта, что погром привел к появлению новых категорий жертв, послужило причиной того, что проблема беженцев стала интересна не только левым организациям и еврейской общине. Этот интерес можно увидеть в создании комитетов помощи беженцам для евреев-христиан и в призывах о помощи беженцам, не имевшим отношения к какой-либо религиозной конфессии, последовавших за событиями ноября 1938 года.

Группы помощи беженцам, которые оказывали помощь небольшому числу политически активных христианских беженцев, существовали еще с 1935 года, но только после Хрустальной ночи основные христианские церкви начали осознавать, что у них есть новообращенные среди тех, кого преследовали в Германии как евреев. В то время как давление на еврейские благотворительные организации все более возрастало, помощь «неарийским» христианам начали оказывать христианские благотворительные организации. До 1938 года еврейские организации помощи беженцам помогали всем, кого нацисты причисляли к евреям, без учета их вероисповедания. Таким образом, помощь оказывалась как исповедующим, так и неисповедующим евреям, а также новообращенным христианам. Этой инклюзивности пришел конец в 1939 году, когда еврейские благотворительные ресурсы были исчерпаны до предела и организации стали более избирательными. Евреев, которым могли помочь христианские или левые организации, направляли в другие места. Тем не менее бедственное положение «неарийских» христиан, несомненно, способствовало расширению общественной поддержки беженцев из нацистской Германии.

Эта широкая поддержка была особенно заметна в Великобритании и Нидерландах. В Великобритании Стэнли Болдуин, бывший премьер-министр консерватор, выступил с национальным призывом. Он призвал британцев, как христиан, поддержать любых неарийских беженцев, будь то христиане или евреи. Его широковещательный призыв оказался чрезвычайно успешным. К концу декабря было собрано более 250 000 фунтов стерлингов. В Нидерландах с общенациональным обращением выступил по радио премьер-министр Хендрик Колейн, которого поддержали многие мэры. В результате было собрано 473 000 гульденов. В других странах общественность была гораздо менее благосклонна к евреям, а ведущие политические деятели не стали поддерживать кампании подобного рода. Например, премьер-министр Бельгии Поль-Анри Спаак и Бельгийский Красный Крест отказались возглавить кампанию, а бельгийская римско-католическая церковь вообще отказалась просить своих прихожан о финансовой поддержке беженцев, даже если те были христианами. Расширение социальной поддержки беженцев не означало готовности властей финансировать помощь. Она по-прежнему оставалась частным, а не государственным делом. Символическую финансовую поддержку оказывали только швейцарские и датские власти. Их субсидии распределялись поровну между официально признанными комитетами помощи беженцам. Однако когда расходы еврейских благотворительных комитетов возросли, государственные субсидии оказались крошечной каплей в море.

Политика в отношении беженцев и иммигрантов в континентальной Европе

Первоначальная реакция на Хрустальную ночь в большинстве либеральных государств соответствовала общественному мнению: ограничительную политику смягчили или заявили, что это будет сделано. Однако на практике правительства сохраняли осторожность, понимая, что жертвы погромов дают любому еврею, прибывшему из Германии, право на получение статуса беженца как находящемуся в смертельной опасности. Признание этого нового аспекта преследований в Германии подрывало легитимность существующей ограничительной политики. Однако политика открытых границ могла привести к массовой иммиграции обездоленных беженцев, поэтому необходимо было проводить селективную иммиграционную политику, которая обеспечивала бы возможность выдворения нежелательных или не имеющих приглашения германских евреев.

Субконтрактация и усиление внешнего контроля

Все государства продолжали считать, что бегство беженцев из нацистской Германии необходимо сдерживать. Проще всего это было сделать на границе и в консульствах за рубежом, без какой-либо публичной ответственности за принятые решения. Учитывая возросшее сочувствие к бегущим из нацистской Германии со стороны некоторых слоев населения, внешний контроль становился все более важным. Штамп «J» в немецких паспортах стал стержнем внешнего контроля либеральных государств континентальной Европы, поскольку это позволяло сразу же отличить «добропорядочных» посетителей из Германии от тех, чьей истинной целью было остаться.

Для гарантии, что беженцы не попадут на их территорию, западноевропейские государства прибегли к нескольким новым формам дистанционного контроля помимо простого визового требования. Другие страны также были призваны бороться с несанкционированной иммиграцией из нацистской Германии. Каждая страна считала себя жертвой «небрежных» соседей, чьи границы были слишком прозрачными. Несмотря на все более жесткую иммиграционную политику, в страны продолжало прибывать большое количество беженцев. Некоторые государства подвергались осуждению за то, что пускали к себе беженцев, которые просто проезжали через их территорию по пути в другие страны. Таким образом, либеральные европейские государства продолжали оказывать давление друг на друга, требуя введения все более жестких ограничений на иммиграцию; эта тенденция набирала обороты, выходя за рамки внутренних соображений. Неправительственные организации также были привлечены для того, чтобы остановить приток беженцев. В некоторых странах транспортные компании под угрозой санкций заставляли тщательно проверять паспорта и визы своих пассажиров на предмет их действительности, а комитеты помощи беженцам должны были советовать потенциальным беженцам не покидать Германию самостоятельно.

Политика выдачи виз становилась все более жесткой. Консульства находились на передовой и должны были отсеивать нежелательных. Сотрудникам консульств было предписано проявлять особую бдительность при работе с заявителями из числа немецких и восточноевропейских евреев. Таким людям было все труднее получить визу в западноевропейскую страну даже для краткосрочного пребывания, не говоря уже о постоянном проживании. Тот факт, что Люксембург, Нидерланды и Дания не требовали виз для граждан Германии, не имел никакого значения для немецких евреев, поскольку с 1938 года, хотя «арийские» немцы по-прежнему могли путешествовать в эти страны без визы, полуофициально они должны были иметь при себе документ, подтверждающий нееврейское происхождение.

Сразу после Мюнхенского кризиса в сентябре 1938 года, несмотря на отсутствие официальных изменений в политике, ряд государств стали активно отбирать «достойных» беженцев из числа тех, кто был вынужден покинуть Судетскую область, и обещали им визы. Франция первоначально обязалась предоставить 310, затем 700, но в итоге было выдано лишь около 100 виз. Бельгия выдала 253 визы, а Дания – 163. Критерии отбора, применявшиеся в этих случаях, делали прозрачным первичное определение государствами того, кто является беженцем, заслуживающим защиты. В соответствии с распространенной в то время иерархией преследований, визы выдавались только политическим активистам. В рамках этой иерархии преследование как еврея само по себе не давало права на защиту. На беженцев-коммунистов не распространялись бельгийские и датские преференции для жертв Мюнхена. Однако Бельгия согласилась разрешить вернуться известным немецким коммунистам, которые до отъезда легально проживали в Бельгии, но покинули ее, чтобы вступить в Интернациональные бригады во время гражданской войны в Испании. Аналогичным образом Великобритания предоставила визы политическим беженцам-коммунистам, в том числе бывшим бойцам Интернациональных бригад, но Дания и Швейцария отказались это сделать.

Хотя это мало обсуждалось, такая позитивная дискриминация политических беженцев не воспринималась властями как несправедливая. Тот факт, что существовало якобы так много организаций, занимающихся еврейскими беженцами, придал уверенности заявлениям нееврейских благотворительных организаций о том, что «пришло время сделать что-то» для их подопечных.

Жертвы расовых преследований не оставались без внимания, и некоторым из них активно предоставлялась защита, но при этом всегда учитывалось, что они не должны создавать для принимающей страны никаких проблем ни в качественном, ни в количественном отношении. Как уже говорилось, беженцы, имеющие тесные личные связи со страной или обладавшие экономическими активами, по-прежнему имели право на получение визы. Беженцам, у которых были определенные планы на эмиграцию и все необходимые документы, иногда предоставляли временное проживание. Такие люди должны были гарантировать, что они эмигрируют за границу в течение нескольких дней или в крайнем случае нескольких месяцев. Сразу после Хрустальной ночи только политика Швейцарии оставалась строго в русле политики, установленной до ноября 1938 года, другие страны проявили больше гуманности, в частности большему числу транзитных беженцев было разрешено дождаться в безопасности окончательного получения иммиграционной визы и убытия в пункт назначения. Голландцы даже выдвинули план, согласно которому Западная Европа будет выступать в качестве пункта временного размещения евреев, возвращающихся за границу, а все расходы возьмут на себя еврейские благотворительные организации. Голландское правительство было готово разрешить легальный прием до 2000 еврейских беженцев, и под давлением общественности эта цифра была увеличена до 7000. Отбор оставался в руках правительства, а комитет помощи еврейским беженцам мог рекомендовать только 1800 кандидатов. Когда другие европейские страны отнеслись к голландскому предложению с неохотой, оно было быстро отклонено. Это великодушие по отношению к транзитным беженцам вскоре исчезло, когда стало очевидно, что крайне сложно получить надежные гарантии того, что такие беженцы найдут все необходимые документы и будут готовы к переезду. В Швейцарии въезд транзитных беженцев вскоре был еще более ограничен. В декабре 1938 года все три скандинавских государства сократили преференции для транзитных беженцев, а в конце года их примеру последовали Нидерланды. Эти изменения иногда оправдывали тем, что отношение к евреям улучшилось и теперь можно «нормализовать» иммиграционный контроль.

В полном противоречии с утверждением, что евреи подвергались меньшим опасностям внутри Германии, в ноябре 1938 года несколько стран приняли решение о том, что еврейские дети без сопровождения взрослых могут быть допущены в страну. Схемы вывоза детей в Западную Европу олицетворяли собой безнадежную ситуацию, в которой находились евреи в Великой Германии. Запуганные родители понимали, что единственная надежда на выживание их детей находится в руках чужих людей. Еврейские организации беженцев убедили правительства различных стран Западной Европы дать согласие на эту спасательную операцию, ссылаясь на прецедент защиты детей во время гражданской войны в Испании. В итоге Швейцария и Франция приняли по несколько сотен детей, а Бельгия и Дания предоставили убежище тысяче человек.

Таблица II.3.1. Количество еврейских беженцев, подавших заявления на получение паспорта в Вене и Праге в 1938–1939 годах, распределенное по странам убежища

n = 102 897 чел. (с учетом Богемии и Моравии n = 111 666)

* Данные только по беженцам из Вены.

В то же время голландское отношение было более щедрым: Нидерланды приняли 2000 детей. Очень ограниченные инициативы государств континентальной Европы по активному спасению евреев из Великой Германии – инициативы, которые в любом случае длились недолго, – частично отражены в цифрах, указывающих на официальное место назначения еврейских беженцев, когда они обращались за паспортами в Вене и Праге.

Пограничный контроль, который в течение 1938 года уже был усилен, стал еще более строгим. В ноябре 1938 года на французской границе были созданы пункты временного содержания для борьбы с нелегальными иммигрантами. Без приглашений могли допускаться только беженцы. Альтернативой для беженцев-мужчин, которым было отказано в защите на границе, было вступление добровольцем во Французский иностранный легион, но из-за высоких физических стандартов, необходимых для того, чтобы стать легионером, лишь нескольким сотням беженцев-евреев, выдвинувших свои кандидатуры, было разрешено въехать во Францию. В апреле 1939 года был усилен контроль на итало-французской границе. Вдоль побережья были развернуты 12 отрядов мобильной гвардии. Они действовали даже на Средиземном море и использовали быстроходные катера, оснащенные мощными фонарями, для ночного перехвата судов. В Нидерландах для защиты 888-километровой границы было выделено 1000 пограничников. Ответственные лица утверждали, что для нормального патрулирования границы потребуется 18–20 тысяч человек, но государственные служащие, стремясь ограничить расходы, ухватились за идею более гибкого использования пограничного персонала. С января 1939 года людей можно было забирать с участков, где нелегальные проникновения были редкостью, и направлять их в «летучие отряды», которые можно было перебрасывать в более важные районы.

На границах неизбежно отказывали большому количеству беженцев. В странах, где требовалась виза, будь то для всех немцев или только для немецких евреев, политика диктовала отказ во въезде всем, у кого отсутствовали соответствующие документы. В Люксембурге, Нидерландах и Дании, где не было формального требования о выдаче визы, фильтром служил паспорт со штампом «J». Он стал основным критерием, по которому отсеивали потенциальных иммигрантов. Однако даже владельцы обычных немецких паспортов не всегда получали разрешение на въезд. Согласно голландским инструкциям для пограничников от 17 октября 1938 года, немецким евреям без штампа «J» в паспорте отказывали в приеме, поскольку их документы были недействительны. В феврале 1939 года высокопоставленные офицеры выразили сожаление, что на границе трудно остановить супругов-католиков еврейских беженцев, поскольку у них в паспортах на законных основаниях не было красного штампа «J». Поскольку пограничники все еще не всегда могли легко отличить потенциальных беженцев от остальных, им приходилось останавливать или задерживать многих других путешественников. В Дании, судя по всему, пограничники продолжали выявлять нежелательных въезжающих эмпирическим путем и допрашивали тех, чьи предположительно семитские черты лица или странная манера поведения вызывали подозрение, что они желают поселиться в Дании.

В 1939 году пограничный контроль в Западной Европе был усилен, чтобы не допустить проникновения нежелательных беженцев. В декабре 1938 года французские пограничники получили специальное указание отказывать во въезде детям немецких евреев, а в январе 1939 года их примеру последовали бельгийские власти. Голландские, датские и швейцарские власти были готовы сделать то же самое, но официальных инструкций не поступило. Транзитным беженцам, имевшим билет на пароход и въездную визу в зарубежную страну, обычно разрешалось въезжать в страны, граничащие с Германией, для посадки в голландском, бельгийском или французском порту, но поддержка собственных портов и судоходных линий не означала признания властями этих стран бедственного положения беженцев. С апреля 1939 года Франция настаивала на том, чтобы транзитные беженцы перевозились от границы до портов под наблюдением полиции.

Отношение на границе колебалось между прямым отказом во въезде всем немцам со штампом «J» и более дифференцированной политикой, когда решения принимались в индивидуальном порядке. Люксембург и Швейцария были первыми странами, которые начали проводить политику полного отказа. С середины августа 1938 года швейцарские и люксембургские власти приняли ограничительные меры на границе, которые были расширены в Швейцарии 7 сентября и в Люксембурге вскоре после Хрустальной ночи, 25 ноября 1938 года, так что обе границы были полностью закрыты для еврейских беженцев. Дания заняла схожую позицию, а Нидерланды изначально придерживались индивидуального подхода, который не исключал евреев автоматически. До Хрустальной ночи Нидерланды принимали немецких беженцев с документами и средствами на их содержание. Принимали, впрочем, и тех, у кого не было документов, если они могли доказать, что им угрожает смертельная опасность. После Хрустальной ночи даже этот критерий был изменен. Циркуляр Министерства юстиции разъяснил, что принимались только те немецкие беженцы (с документами или без), кто жил вблизи голландской границы и мог доказать наличие непосредственной смертельной опасности. Более того, как и в предыдущих случаях, условия директивы не подлежали огласке, чтобы не спровоцировать волну нового притока «квалифицированных» иммигрантов. Единственными, кто имел еще хоть какие-то шансы на прием, были те, у кого в Нидерландах уже жили родственники, люди, рекомендованные одним из агентств помощи, и дети. Месяц спустя голландское правительство радикально изменило свою пограничную политику и решило, что больше не может принимать такое количество людей. 17 декабря 1938 года министр юстиции отдал приказ закрыть границу для всех, за исключением тех евреев, которым голландские власти уже дали разрешение на въезд. Это означало, что отныне в страну будут пускать только тех, у кого есть разрешение, а всем остальным будет отказано на границе. Это постановление фактически вводило визовую систему для еврейских беженцев из Германии и в некоторой степени неофициально дублировало швейцарскую практику. Теперь больше не принимали даже еврейских беженцев, имеющих достаточные средства к существованию. Исключение составляли только те, кто мог доказать смертельную опасность (а до марта 1939 года – несопровождаемые женщины и дети). Фактически это означало, что в страну отныне пускают только политических беженцев. Вскоре после этого голландские власти пересмотрели эффективность своей политики высылки в приграничном регионе. К январю 1939 года министр юстиции Карел Госелинг решил, что практика простого возвращения беженцев, арестованных в приграничном регионе, не принесла пользы. Эти изгнанники просто возвращались обратно, и поэтому более эффективным был бы официальный механизм экстрадиции по образцу голландско-германского соглашения 1906 года.

Ужесточение дистанционного и пограничного контроля привело к увеличению числа беженцев, пользующихся услугами контрабандистов. Огромные прибыли, которые можно было получить на тайной перевозке людей и товаров через границу, привели к тому, что к 1939 году контрабанда стала более модернизированной и почти профессиональной. Например, на смену традиционным рыбацким лодкам из Вентимильи и Сан-Ремо, которые использовались для перевозки евреев из Италии во Францию в 1938 году, пришли более крупные и быстрые моторные лодки. Вскоре были приняты ответные меры. Известным контрабандистам часто запрещали въезд в приграничные районы и конфисковывали их проездные документы. Применялись даже репрессии: в ряде стран помощь нелегалам была признана уголовно наказуемой, а судебные органы использовали вновь приобретенные полномочия для заключения контрабандистов в тюрьму или конфискации их лодок и автомобилей. Бельгийские власти, чтобы остановить этот трафик, в основном полагались на сотрудничество с немецкими властями. По их просьбе известным контрабандистам было отказано во въезде в Германию, но бельгийцы стремились к большему сотрудничеству. Опираясь на германо-бельгийское соглашение от 22 октября 1938 года, они настояли на том, чтобы немецкие власти приняли меры по наказанию контрабандистов. Немцы пошли навстречу, и с марта 1939 года тех, кого ловили с еврейскими потенциальными эмигрантами в приграничных районах Западной Германии, отправляли в концентрационные лагеря. Повышение риска для контрабандистов привело к еще большему росту цен, что сделало преступный бизнес еще более прибыльным для тех, кто был готов рисковать.

Как бы ни реагировали государства на угрозу нелегальной иммиграции, границы оставались проницаемыми, и многим людям все равно удавалось проскользнуть через них. Беженцы из нацистской Германии были очень мотивированы и готовы пойти практически на любые жертвы, чтобы пересечь границу. Торговцы людьми, в свою очередь, мотивированные высокими прибылями, часто предвосхищали изменения, вносимые властями. Например, весной 1939 года, когда усилился контроль над морским путем через итало-французскую границу, нелегальная иммиграция из Италии переместилась на горные перевалы, которые было сложнее контролировать. Ежемесячно нескольким тысячам беженцев по-прежнему удавалось нелегально пересекать немецкие границы в поисках убежища в либеральных странах, граничащих с нацистской Германией (см. рис. 4 и 5 в приложении в конце книги).

Внутренний контроль

В течение 1938 года сочетание дистанционного и пограничного контроля было дополнено усилением внутреннего контроля над беженцами, прибывавшими в Западную Европу. Весьма ограничительная иммиграционная политика по всей Европе невольно привела к изменению характера иммиграции. Беженцы продолжали прибывать, поскольку давление на евреев в Германии не ослабевало, но иммиграция беженцев стала рассматриваться в терминах нелегальной деятельности и преступности. Контрабандисты были проводниками беженцев через границы, но как только те оказывались в стране убежища, появлялись другие нарушители, помогавшие людям скрываться от властей. По сути, приток беженцев был частично загнан в подполье, и теперь государства предполагали, что в стране находится большое количество беженцев, живущих нелегально и ускользающих от любого контроля. Несовершенство знаний властей об иностранном населении означало, что они не могли оценить опасности, которым подвергалось общество. Эти неизвестные иностранцы и предполагаемое злоупотребление гостеприимством, оказанным легализованным беженцам, стали еще одной навязчивой идеей. Были усилены меры внутренней безопасности, чтобы контролировать всех иммигрантов и, в частности, выслеживать всех беженцев без документов. Беженцам стало еще труднее попасть на территорию западноевропейских стран без приглашения, хотя исключение составляло предоставление убежища политическим беженцам, в том числе коммунистам. Страной убежища для этих политических беженцев преимущественно оставалась Франция. Это иллюстрирует распределение выборки коммунистических беженцев по Европе, как показано в табл. II.3.2.

Таблица II.3.2. Страны убежища для 333 коммунистов из Германии в 1938–1939 гг. (чел.)

Преобладание Франции в качестве страны убежища для немецких коммунистов было обусловлено главным образом их отступлением из Испании после гражданской войны. Остатки интернациональных бригад, среди которых были беженцы в страны, соседствующие с Германией, нашли единственный путь к спасению через Пиренеи вместе с сотнями тысяч испанцев, бежавших в том же направлении. Большинство из них были интернированы в лагеря, но нескольким коммунистическим активистам было разрешено покинуть французские лагеря и поселиться в других местах, например в Бельгии и Великобритании, где им было оказано гостеприимство. В то же время СССР стал менее значимой страной для предоставления убежища, в основном из-за его изолированного политического положения и казней немецких коммунистов во время сталинских чисток.

Еврейские беженцы, которым удалось легально или нелегально проникнуть на территорию либеральных государств, оставались главными объектами ограничительных мер. В Бельгии депортация нелегалов в начале октября 1938 года вызвала широкую общественную дискуссию, но она была радикально изменена волной солидарности с жертвами Хрустальной ночи. Неохотно, но под влиянием жестких взглядов министра юстиции Фольена все больше политиков публично выступали за более гуманную иммиграционную политику. 22 ноября 1938 года под огромным давлением парламента Фольен наконец обнародовал факт приостановки принудительной репатриации еврейских беженцев. Немецким евреям вновь была предоставлена временная защита для подготовки к реэмиграции, но поскольку им было запрещено заниматься какой-либо экономической деятельностью, их, как правило, должны были содержать еврейские благотворительные организации.

Политика Нидерландов изменилась столь же радикально. С мая 1938 года тех, кто въезжал в страну нелегально, должны были депортировать, но 19 ноября это прекратилось. В ноябре и декабре 1938 года 1500 нелегалов получили временную защиту. Сначала они должны были ежедневно являться в полицию, но затем их поместили под строгий административный надзор в лагеря в Венхёйзене и Хук-ван-Холланде. Перевод в лагеря часто задерживался, поскольку мест в них не хватало. В то же время перспективы реэмиграции сокращались, поскольку беженцам становилось все труднее получить разрешение на въезд в третьи страны. 17 декабря 1938 года министр юстиции Нидерландов закрыл границу. Это означало, что беженцев, незаконно проникших в страну, будут отправлять обратно в Германию. Действительно, голландская практика и условия голландско-германского соглашения 1906 года предписывали, что нелегалы подлежали не только высылке, но и репатриации. Это началось сразу после Рождества, когда 70 беженцев были отправлены на автобусе из Амстердама обратно в Германию. Такая политика репатриации (еврейских) беженцев означала, что в глазах голландцев риск быть обвиненными в контрабанде, уклонении от уплаты налогов или Rassenschande (осквернении расы), угроза стерилизации или даже интернирование в концентрационный лагерь не являлись очевидными основаниями для предоставления защиты.

К концу 1938 года каждая страна континентальной Европы имела свой собственный резерв «нежелательных» беженцев. Не могло быть и речи о том, чтобы коллективно перебрасывать их через другую границу, создавая дипломатические трудности и подставляясь под ответные меры. Выдворять беженцев в соседние страны становилось все труднее. Легальная реэмиграция была возможна, но шла медленными темпами. Данные о поездках из Западной Европы, финансируемых HICEM, дают хорошее представление о характере реэмиграции (рис. 2 и 3 в приложении в конце книги). За первые семь месяцев 1939 года 4000 беженцев реэмигрировали под эгидой HICEM, в основном в США, но остальные уехали самостоятельно или воспользовались услугами частных агентств. Еще одним возможным способом было использование различных сионистских организаций, которые были вовлечены в схемы нелегальной эмиграции в Палестину. К большому отвращению британцев, западноевропейские государства, стремящиеся поощрить беженцев к отъезду, часто терпели их. Лондон даже обвинял своих континентальных соседей в сговоре с сионистами, чтобы избавиться от как можно большего числа беженцев. На практике активного сотрудничества, по-видимому, не было, но закрытие глаз на сионистскую контрабандную деятельность, похоже, стало обычным делом.

Можно выделить три типа решений, которые были опробованы государствами Западной Европы в 1939 году. Бельгия была уникальна тем, что продолжала предоставлять временную защиту всем беженцам, прибывшим на ее территорию. Ответы Дании, Люксембурга и Швейцарии были прямо противоположными. Еврейские беженцы рассматривались как нелегалы, а в качестве средства правовой защиты использовалась принудительная репатриация. Между этими двумя крайностями голландская и французская реакция на беженцев была более амбивалентной: некоторым предоставлялась временная защита, либо свободная, либо интернирование в тюрьмы и лагеря, в то время как другие были депортированы.

Сохранение Бельгией гуманитарной иммиграционной политики

После того как министр юстиции Жозеф Фольен объявил в парламенте о приостановке депортации, в Бельгию ежемесячно нелегально прибывало около 2000 еврейских беженцев (рис. 4 в приложении в конце книги). После регистрации они получали временный вид на жительство как транзитные беженцы. В период с ноября 1938-го по август 1939 года не было зарегистрировано ни одного случая репатриации немецких евреев. Сфера преследований, дающих право на защиту, также была расширена: денационализированные польские евреи также считались беженцами, заслуживающими временной защиты. Глава бельгийской Службы государственной безопасности (Sûreté de l'État) Робер де Фой настаивал на том, чтобы министры, отвечающие за иммиграционную политику, остановили поток и выслали всех нелегалов, но регулярные перестановки в кабинете министров и опасения, что решение такого деликатного и полярного вопроса потребует стать «вторым Фольеном», не способствовали инициативе. Высылка еврейских беженцев надолго стала табу, и три сменявших друг друга министра юстиции, бывших католиками, в период с ноября 1938 года по март 1939 года отказались от каких-либо инициатив по этому вопросу.

Процедура отбора, применявшаяся консультативной комиссией по делам беженцев, по-прежнему исходила из различия между «добровольным» бегством евреев и «вынужденным» бегством политических противников. Хотя к 1938 году обе группы подвергались одинаково жестокому обращению, угрожавшему их свободе и жизни, критерии оставались неизменными. Ввиду этой необоснованной дискриминации в начале 1939 года было предложено, чтобы Бельгия отказалась от участия в международных договорах о беженцах, но поскольку конвенция 1938 года оставляла значительную свободу действий национальным властям, это сочли излишним. Искусственное различие между еврейскими и политическими беженцами оправдывалось заявлением властей о том, что еврейские беженцы не нуждаются в защите, поскольку не имеют намерения поселиться в Бельгии. Более того, Комиссия по делам беженцев, государственный институт, призванный гарантировать соответствие бельгийской политики в отношении иностранцев минимальным гуманитарным стандартам, не возражала против политического решения исключить еврейских беженцев из процедуры отбора и тем самым подорвала свои собственные прерогативы. Возможность для иммигрантов, даже нелегальных, просить убежища, была принципом, полностью закрепленным в бельгийском законодательстве с 1936 года, но еврейские беженцы были коллективно исключены из привилегированной категории иммигрантов, которых бельгийские власти в принципе не могли выслать. Таким образом, бельгийское государство сохраняло за собой право высылать евреев, бежавших из нацистской Германии. Эта «статутная неполноценность», приписываемая еврейским беженцам, подчеркивая власть, которой обладало независимое агентство по предоставлению убежища, также служила для того, чтобы обесценить обоснованность причин, по которым те покинули нацистскую Германию. Отказав евреям в статусе беженца, бельгийские власти получили в свое распоряжение большую дубинку для принуждения транзитных еврейских беженцев из рейха к организации их реэмиграции. Впрочем, ни один еврейский беженец фактически не был выслан с бельгийской территории. Тот факт, что комиссия по делам беженцев не скорректировала свои критерии в соответствии с меняющимися обстоятельствами в нацистской Германии, означал, что единственными еврейскими беженцами, чьи заявления о предоставлении убежища все еще рассматривались, были пары, подозреваемые в «осквернении расы».

По мере того как все больше стран закрывали свои границы, «транзит» становился в основном фикцией. Бельгийские комитеты помощи беженцам устраивали грандиозное шоу из отъезда евреев за границу. Это демонстрировало общественности, что их подопечные беженцы приезжали не для того, чтобы остаться на неопределенный срок. Весной 1939 года, когда реэмиграция практически прекратилась, главная еврейская благотворительная организация так отчаянно пыталась доказать, что еврейские беженцы, получившие временную защиту в Бельгии, продолжают покидать страну, что попыталась организовать информационный вброс, заявив, что немецкие евреи, изначально отобранные еще в Германии для защиты в Великобритании, на самом деле были транзитными беженцами в Бельгии. Не получила развития и история с лагерями для беженцев. В Меркспласе построили лагерь, в котором разместилось около 500 человек. Его создали для того, чтобы комитеты могли сэкономить деньги и повысить шансы беженцев получить профессиональную переподготовку и найти страну окончательного поселения. Распределение беженцев по лагерям четко давало им понять, что они приехали не для того, чтобы остаться, и, что самое главное, снижало их заметность. После октября 1938 года дальнейших инициатив не последовало, поскольку власти сочли, что государственное финансирование строительства лагерей беженцев выходит за рамки «разумной» политики. Забота о благополучии беженцев должна была оставаться задачей частных благотворительных организаций.

Политика в отношении беженцев зашла в тупик. Еврейские комитеты дали правительству заверения в том, что ни один беженец не станет нагрузкой на бюджет, но приток людей не прекращался, и финансовые затраты комитетов оказались непомерно велики. В апреле 1939 года новый кабинет министров согласился разделить расходы на содержание еврейских беженцев. Несмотря на усиливающуюся ксенофобию, все традиционные политические партии были едины во мнении, что репатриация еврейских беженцев невозможна, даже если это означает, что их содержание должно частично субсидироваться из бельгийской казны. Таким образом, власти были вынуждены участвовать в финансировании помощи беженцам. Поскольку это было эффективнее делать в лагерях, власти быстро открыли второй лагерь на 500 мест, а лагерь в Меркспласе расширили до 700 человек.

Депортация беженцев: евреи воспринимаются как нелегальные иммигранты

В Дании и Швейцарии депортация еврейских беженцев не прекращалась в течение всего 1939 года. В период с 1 марта по 1 сентября 1939 года 26 из 70 еврейских беженцев, прибывших нелегально, и 30 из примерно 700, въехавших в Данию легально, были репатриированы в Германию. Эти репатриации, которые иногда оспаривались комитетами по делам беженцев, были в основном вызваны проступками, совершенными отдельными лицами, или их неспособностью найти страну, готовую предоставить им постоянное убежище. Не было никаких попыток скрыть характер этих высылок, и к 1939 году министр юстиции Карл Штайнке оправдывал их, отрицая, что причастные к ним лица были беженцами, и осуждая совершенные ими преступления. Датско-еврейский комитет помощи отнесся к этой ограничительной политике весьма прагматично. Отныне он защищал только тех еврейских беженцев, которые могли вскоре эмигрировать за границу и поэтому нуждались лишь в краткосрочной поддержке. Как правило, такая защита освобождала человека от депортации, но так было не всегда. Некоторых людей репатриировали еще до того, как они успевали обратиться в Еврейский комитет, а иногда даже поддержка комитета не могла помешать датским властям депортировать беженцев.

В Швейцарии евреи продолжали нелегально въезжать в страну, хотя граница была закрыта для еврейских беженцев с 9 сентября 1938 года.

Как пишет Регула Луди, местные чиновники иногда могли обойти намерения федеральных политиков. Самым известным примером является дело начальника полиции Санкт-Галлена Пауля Грюнингера. Он предпринял ряд шагов, чтобы предотвратить высылку людей, в том числе подделывал документы, что позволило, по словам Штефана Келлера, въехать в Швейцарию 3601 еврею. Другие примеры – кантоны Базель-Штадт и Шаффхаузен, где социал-демократы оказывали существенное влияние на политику. К большому раздражению федеральных чиновников, власти этих кантонов в основном придерживались принципа, что если еврейскому беженцу удавалось обмануть федеральных и кантональных пограничников и попасть в Базель или Шаффхаузен, то ему разрешалось временно остаться. Тем не менее жесткие пограничные меры со стороны Швейцарии (обеспечиваемые при содействии немцев) не позволил большинству еврейских беженцев попасть в страну. К 1939 году почти все те немногие, кому удалось нелегально проникнуть на территорию Швейцарии, были депортированы. На власти тех кантонов, которые выступали за более гуманное отношение к беженцам, оказывалось огромное давление со стороны федеральных властей. Впрочем, в конечном итоге депортации удалось провести за счет усиления централизации всех вопросов, связанных с политикой предоставления убежища.

Депортация также оставалась инструментом миграционного контроля во Франции и Нидерландах. В последних единственная информация о том, как это осуществлялось, получена от полиции Амстердама, которая, по-видимому, придерживалась строгой линии. Многие еврейские беженцы были принудительно репатриированы, а с 27 марта 1939 года от этого процесса больше не освобождались даже одинокие женщины и дети. Данные по Амстердаму свидетельствуют о том, что хотя несанкционированная иммиграция не прекратилась полностью, число зарегистрированных прибытий резко сократилось. Статистика голландско-еврейских благотворительных организаций о вновь прибывших в 1939 году свидетельствует о том, что не все они были насильственно выдворены из Нидерландов, хотя, в отличие от Бельгии, власти не проявляли к ним явной терпимости. Основным критерием терпимости было то, что беженцу должна была угрожать (неминуемая) смертельная опасность. Крайне левые политические беженцы, въехавшие в страну нелегально, освобождались от депортации, но тем, кто преследовался в Германии за такие преступления, как контрабанда валюты и осквернение расы, убежище не предоставлялось, поскольку голландцы не считали заключение в концлагере смертельной опасностью. Тем не менее голландские местные власти по-прежнему имели значительную свободу действий. Именно они должны были выяснить, какой опасности подвергается депортируемый. Депортация была обязательной только в случае с беженцами, спасающимися от обвинений в контрабанде валюты. Таким образом, опасность, грозящая нелегальному иммигранту в результате обвинений в осквернении расы, и опасность пребывания в концентрационном лагере часто рассматривались в каждом отдельном случае.

Похоже, что в соответствии с традицией французские власти редко прибегали к депортации, но их политика стала гораздо более неоднородной. Декрет от мая 1938 года дал префектам право высылать иностранцев, въехавших нелегально или просрочивших срок действия визы, тогда как раньше для этого требовалось разрешение министерства. По словам сотрудника британского пункта паспортного контроля в Париже, в обращении с беженцами во Франции не было единообразия, поскольку префекты провинций, которым была поручена эта работа, практически не координировали свои действия и по-разному трактовали правила, что иногда приводило к неоправданной строгости, а иногда к непреднамеренному предоставлению щедрых льгот.

Сдерживание беженцев: французские тюрьмы и голландские лагеря

Французские власти в основном воздерживались от депортации беженцев, но Вики Карон отмечает, что они считали, что тюрьма будет сдерживать нелегальную иммиграцию, и этот подход не изменила даже Хрустальная ночь. К беженцам, прибывшим нелегально, по-прежнему относились как к преступникам. По оценкам Еврейского комитета по делам беженцев, с мая 1938 года по июль 1939 года к тюремному заключению было приговорено около 9000 беженцев, в том числе около 3000 немцев. Однако приравнивание нелегальных иммигрантов к преступникам имело существенные недостатки. Содержать их в тюрьмах строгого режима было дорого, а применение уголовных процедур к беженцам было неэффективным. Как показывает Вики Карон, ссылка на закон могла стать препятствием для проведения репрессивной политики, поскольку суды проявляли значительную снисходительность при применении таких законов.

Тюрьмы оставались для беженцев «французским домом», но в других странах континентальной Европы для размещения вновь прибывших все чаще создавались специальные лагеря. Комитеты еврейских беженцев в Швейцарии и Бельгии в тесном сотрудничестве с властями в периоды острого кризиса в управлении миграцией создали несколько лагерей для размещения беженцев более эффективным с точки зрения затрат способом. В целом власти неохотно следовали этому примеру, поскольку предполагалось, что лагеря беженцев дают тем иллюзию, что они могут остаться. Впрочем, когда ксенофобские настроения среди французской политической элиты пошли на убыль, в течение 1939 года было создано несколько лагерей для беженцев, где проводилось профессиональное обучение, финансируемое еврейскими комитетами.

Однако во Франции был опробован другой тип лагеря для беженцев, получивший в Нидерландах более энергичное развитие. Французский указ от мая 1938 года постановил, что тюрьма не подходит для иностранцев, которые не могут быть депортированы, и таким людям должно быть предоставлено место жительства под надзором полиции. Поскольку консервативная правящая элита того времени начала борьбу с Народным фронтом, приоритетной задачей стало сдерживание подрывных иностранных элементов. Кроме того, умиротворение все еще считалось лучшей защитой французских интересов, а само присутствие беженцев, не говоря уже об их политической деятельности, рассматривалось как досадное препятствие на пути франко-германского примирения. Широкое использование тщательного надзора за беженцами быстро вышло из-под контроля, и в ноябре 1938 года министр юстиции был вынужден сделать выговор префектам за их чрезмерное рвение в использовании этого средства для надзора за всеми типами беженцев.

Поскольку под надзор полиции было поставлено слишком много беженцев, местные жандармы были перегружены работой. Чрезвычайный указ от 12 ноября 1938 года позволил исполнительной власти произвольно задерживать в лагерях иностранцев, представлявших «угрозу безопасности». Поскольку исполнительная власть получила все полномочия обращаться с иностранцами по своему усмотрению, это позволило обходить законодательные нормы.

Когда в январе 1939 года 400 000 беженцев-республиканцев бежали во Францию, французским властям пришлось импровизировать с оказанием экстренной помощи. Все испанские беженцы были помещены во временные лагеря, и на них оказывалось давление с целью заставить их вернуться в Испанию. Эти лагеря оказались выходом из крайне исключительной ситуации, но эксперимент, похоже, был признан удачным. В феврале 1939 года было принято гораздо более продуманное решение – построить в Риёкро (департамент Лозер) лагерь для нежелательных беженцев, которых нельзя было депортировать, рассчитанный на 500 человек. Сорок иностранцев были сразу же интернированы туда на неопределенный срок. Таким образом, немецкие и австрийские беженцы, а также некоторые испанцы, итальянцы и русские, большинство из которых имели длительное уголовное прошлое, оказались в полном подчинении у администрации. Хотя в то время этот лагерь еще был исключением, с сентября 1939 года он станет важным инструментом управления миграцией.

В Нидерландах к 1939 году интернирование беженцев было уже в самом разгаре. Практика интернирования так называемых опасных иностранцев была начата в 1935 году с использованием полномочий, полученных голландскими властями в 1918 году. Она продолжалась и в последующие годы, и беженцев неизменно интернировали, если считали, что они представляют опасность для общественного порядка. В конце 1938 года масштабы интернирования резко возросли (см. табл. II.3.3). С декабря все беженцы-мужчины, прибывшие в Нидерланды нелегально или легально, размещались в лагерях, разбросанных по сельской местности. Легальные иммигранты по прибытии должны были согласиться на размещение в лагерях, финансируемых Еврейским комитетом помощи беженцам. Под эгидой Министерства юстиции были созданы специальные лагеря для нелегально иммигрировавших беженцев с гораздо более строгим режимом. Интернировали только мужчин, поэтому семьи были разделены. Заключенным лагерей не разрешалось выходить за ограду или получать свидания.

Эти колонии вызвали критику даже в правительственных кругах, поскольку утверждалось, что закон 1918 года предусматривал все полномочия для заключения опасных иностранцев. Эти же беженцы были безвредны и отличались от тех, кто въехал в страну легально, только способом попадания в страну. Их интернирование считалось чрезмерным толкованием полномочий, предоставленных исполнительной власти, но министр юстиции настаивал на том, что поскольку среди беженцев могли быть нежелательные элементы, интернирование было необходимо. Существующие небольшие лагеря были сложны для надзора и дóроги. В основном по экономическим соображениям было решено, что центральный лагерь – Вестерборк – является лучшим вариантом. Кроме того, расходы на содержание лагерей для нелегалов взял на себя гарантийный фонд, созданный комитетами беженцев, хотя комитеты не контролировали прибытие заключенных.

Таблица II.3.3. Число беженцев, помещенных в голландские лагеря для легальных и нелегальных мигрантов с декабря 1938 г. по август 1939 г. (чел.)

Великобритания, активная политика в отношении беженцев

После Мюнхенских соглашений британские власти постепенно начали проводить более активную политику в отношении беженцев. Как пишет Арье Шерман, «моральная двусмысленность британской позиции в Мюнхене сделала давление на правительство с целью заставить его более активно действовать в интересах этих беженцев практически непреодолимым». Сначала Британия рассматривала возможность принятия защитных мер в границах усеченного чехословацкого государства, но негативное отношение чешских властей к этническим меньшинствам выдвинуло эмиграцию на первый план в качестве альтернативного решения. В ноябре 1938 года британское правительство приняло решение предоставить убежище 350 беженцам и их семьям, которым угрожала непосредственная опасность в Чехословакии. Их число быстро росло, и к апрелю 1939 года убежище получили от 2000 до 3000 человек. Готовность Великобритании принять беженцев из Чехословакии не сильно отличалась от незначительных гуманитарных уступок, которые делались в прошлом. Люди получали лишь трехмесячный временный вид на жительство в расчете на то, что в дальнейшем они вновь эмигрируют в другие страны, а все расходы покрывались частными благотворительными организациями.

Первая британская квота в 350 человек была распределена так, что две трети достались беженцам, только что покинувшим Судетскую область, а одна треть – беженцам, прибывшим в Чехословакию из Германии и Австрии ранее. Британским организациям беженцев в Чехословакии было предложено составить приоритетный список лиц, находящихся под наибольшей угрозой. До сих пор британские власти следили за тем, чтобы убежище не предоставлялось коммунистам, и хотя они хотели придерживаться политики изоляции, в организациях беженцев было много представителей левых взглядов, которые настаивали на том, чтобы уважались их предпочтения. В результате Лондон в конце концов согласился с тем, что коммунисты тоже имеют право на включение в число тех, кому предоставляется защита. Чтобы завуалировать эту далеко идущую уступку, было решено отказывать в убежище только (коммунистическим) «экстремистам». Вероятно, в дальнейшем в эту категорию так никого и не включили. С 1917 года Великобритания не пускала к себе коммунистов даже на некоторое время, но теперь их прием, при условии, что они не будут заниматься политической деятельностью, был узаконен как логическое следствие более активной политики в отношении беженцев. Таким образом, Великобритания стала важным местом убежища для коммунистических беженцев (см. табл. II.3.2). Поскольку выяснилось, что найти страну, готовую принять временно защищенных беженцев, нелегко, в марте 1939 года средний срок пребывания транзитных беженцев из Чехословакии был «вынужденно» продлен с трех до шести месяцев. С января 1939 года британцы субсидировали реэмиграцию беженцев. Деньги были взяты из 4 миллионов фунтов стерлингов, которые Лондон обещал в качестве финансовой поддержки Чехословакии. Из этого фонда для беженцев можно было взять деньги только на организацию постоянного поселения в другом месте. Расходы на временную помощь внутри Соединенного Королевства по-прежнему покрывались благотворительными организациями.

Помимо вышеупомянутой организованной иммиграции, существовало и стихийное движение чешских беженцев, выдававших себя за туристов. Они могли попасть в Великобританию, обладая лишь паспортом и некоторыми финансовыми средствами. Однако вскоре после сентября 1938 года опасения, что беженцы, выдающие себя за туристов, могут попытаться обосноваться в стране, привели к тому, что всех чехов начали подвергать тщательному досмотру и допросам в портах прибытия. После оккупации Богемии-Моравии 15 марта 1939 года правила смягчили, и беженцы из Чехословакии, сразу поспешившие покинуть страну после германского вступления в Прагу и сумевшие добраться до британских портов, обычно получали разрешение на въезд, если у них был действительный паспорт. Таким образом, с сентября 1938 года по апрель 1939 года убежище в Великобритании получили около 1500 чехов. Около 1000 из них были евреями. Остальным было отказано. Получивший широкую огласку случай с группой еврейских беженцев из протектората, которые прилетели в аэропорт Кройдона из Варшавы 31 марта 1939 года на зафрахтованном самолете и были немедленно возвращены обратно, стал ясным сигналом. Насильственное возвращение чешских евреев имело немедленные последствия на континенте. Голландские власти отказали в дальнейшем проезде чешским евреям, следовавшим на поездах из протектората в голландские порты. Эти евреи якобы направлялись в Англию, но, несмотря на прямое вмешательство Британского комитета по делам беженцев из Чехословакии (British Committee for Refugees from Czechoslovakia, BCRC) в работу голландских пограничников, лишь небольшому числу из них было разрешено пересечь границу Нидерландов в Олдензале, а большинство осталось в Бентхайме на немецкой стороне границы.

После введения в апреле 1939 года визового режима для выходцев из протектората процесс предварительного отбора мог применяться к чешским беженцам как административная рутина. Когда такие беженцы прибывали в британские порты, им могли отказать в приеме, если у них не было необходимых документов – точно так же, как и их немецким или австрийским коллегам. Британские власти хотели предварительно отбирать беженцев, которых они принимали. Начиная с апреля 1939 года британская политика в отношении беженцев явно расширила свою целевую группу на этнических чехов и чешских евреев. Британский комитет по делам беженцев создал в Польше пункты приема и очистки для отбора беженцев, бежавших из протектората. Варшава согласилась принять нелегально иммигрировавших беженцев при условии, что они быстро покинут страну. После прибытия в Великобританию BCRC – впервые в истории британской политики в отношении беженцев – мог обратиться за государственными средствами для финансирования (временной) помощи этим беженцам. Британские группы, поддерживающие нееврейских беженцев, утверждали, что только их деятельность является настоящим сопротивлением политике нацистской Германии. Помощь чешским евреям в эмиграции, очевидно, играла на руку нацистам, которые хотели очистить протекторат от всех евреев. Берлин даже предложил сотрудничество с британскими властями в этом вопросе. Британская операция по спасению тех, кто оказался в опасности в Чехословакии, была направлена исключительно на помощь политическим беженцам. Британское признание ответственности за жертвы Мюнхенского соглашения, похоже, не дало чешским евреям никаких преимуществ, поскольку к ним, в отличие от их политически активных соотечественников, продолжали относиться наравне с евреями, все еще проживавшими в Германии или Австрии.

После Хрустальной ночи еврейские беженцы в Германии и Австрии также воспользовались более гуманной иммиграционной политикой. Либерализация въезда для еврейских беженцев из Великой Германии по-прежнему зависела почти исключительно от частных еврейских финансов. К этому времени Невилл Чемберлен, британский премьер-министр, фактически потерял всякую надежду на смягчение этого аспекта нацистской политики и полагал, что продолжающаяся нищета и изгнание евреев необратимы. Он не сомневался, что решение проблемы беженцев может быть найдено только в Соединенных Штатах. Он считал, что Великобритания не сможет справиться с массовым притоком беженцев, а любое увеличение квот для Палестины политически неприемлемо. Он также был убежден, что Соединенные Штаты можно убедить открыть свои двери только в том случае, если они поймут, что европейского решения проблемы не существует. Эти политические и гуманитарные соображения объясняют решение Чемберлена предоставить временную защиту значительно большему числу беженцев из нацистской Германии. Послабления были сделаны для детей и женщин, готовых стать домашней прислугой. Таким образом, к сентябрю 1939 года было принято около 10 000 детей и 13 000 беженцев, почти исключительно женщин. Обе схемы официально предлагали лишь временную защиту, но беженцев принимали на более длительный срок, и власти были готовы рассматривать заявления на постоянное проживание.

Решение Чемберлена означало, что Британия могла быть гораздо более великодушной в предоставлении временного убежища еврейским беженцам, но принципы, установленные в 1933 году, остались неприкосновенными: меры помощи транзитным беженцам и расходы на их путешествие в конечную страну убежища не должны были оплачиваться из государственного бюджета, а покрывались либо самими беженцами, либо частными благотворительными организациями. Это несколько сдерживало наплыв беженцев в Великобританию. Начиная с аншлюса, англо-еврейские благотворительные организации ограничивали свою роль посредничеством между индивидуальными спонсорами и кандидатами-беженцами в Германии и Австрии. Процесс селективной иммиграции был ускорен с ноября 1938 года, так как для обработки заявлений на получение виз было привлечено больше государственных служащих. В то же время критерии предоставления временного убежища были резко снижены. Так, больше не требовалось предоставлять доказательства неизбежной реэмиграции, а иногда достаточно было простого факта, что заявитель был признан физически и социально пригодным для реэмиграции. Рекомендации организаций, оказывающих помощь беженцам, стали приниматься вместо официальных индивидуальных запросов. Таким образом, выдача британской визы стала в значительной степени решением, принимаемым благотворительными организациями и индивидуальными спонсорами, которые в конце концов брали на себя финансовую ответственность за выбранных ими людей.

Еврейские организации концентрировали свои усилия почти исключительно на немецких (и австрийских) евреях, а чешские евреи не могли рассчитывать на их поддержку. Последние считались бременем не британских евреев, а британского правительства, поскольку именно власти империи взяли на себя ответственность за жертв Мюнхенского соглашения, предоставив средства для их реэмиграции, а с апреля 1939 года и для их временного размещения в Соединенном Королевстве. Эти беженцы были направлены в BCRC. Эта организация, официально не являвшаяся моноконфессиональной, была в основном творением левых, и ее главной задачей были политические активисты. По договоренности с властями BCRC отдавал предпочтение политическим беженцам, в то время как евреи из Чехословакии оставались в стороне. Тем не менее возможность добраться до Великобритании через Польшу продолжала действовать на чехословацких евреев как магнит. Британским комитетам помощи беженцам было велено передать сообщение, что евреям из Чехословакии бесполезно бежать в Польшу, поскольку у них нет шансов получить визу в Соединенное Королевство. Такая избирательная солидарность с жертвами Мюнхена была обусловлена лояльностью Великобритании к ее польскому союзнику, который не испытывал особого энтузиазма по поводу притока евреев. Британские власти утверждали, что необходимо ослабить давление на польские границы, поскольку продолжающаяся «еврейская» эмиграция из Чехословакии могла даже представлять угрозу для польско-еврейского населения. В результате избирательной британской политики в отношении беженцев польские власти решили дать четкий сигнал евреям в Чехословакии, начав отказывать еврейским беженцам на границе и даже высылать их.

К середине мая 1939 года BCRC уже доставил в Великобританию 5000 беженцев, но среди них было очень мало евреев. В борьбе за визы для чехов те, кто представлял интересы еврейских беженцев, указывали на то, что среди еврейских беженцев в Польше было много политических активистов и что они подвергались не меньшей опасности, чем активисты из других этнических групп Чехословакии. Защита евреев привела к серьезному кризису в британской сети беженских организаций. Только после того, как чешские евреи были представлены в отборочном комитете, они были спасены в ходе этой операции. В соответствии с британской политикой в отношении беженцев отбор чешских евреев основывался главным образом на их перспективах постоянного проживания за границей. Дополнительным критерием, введенным BCRC и совпадающим с его концепцией беженца, была социальная активность евреев. Только те евреи, которые принимали участие в общественной жизни, будь то членство в профессиональной, женской или молодежной организации, могли быть отобраны для иммиграции.

По мнению Луизы Лондон и Арье Шермана, с беженцами, пойманными при попытке уклониться от британского иммиграционного контроля, поступали сурово. Они основывают свои суждения в основном на нескольких делах, которые получили широкую огласку, возможно, в рамках преднамеренной пиар-кампании. Нелегальные беженцы действительно преследовались в Соединенном Королевстве, но судьи обычно выносили мягкие приговоры, хотя и с рекомендацией депортировать обвиняемых после отбытия наказания. Однако это неизменно было возвращение в страну первого убежища или в пункт отправления, в основном в Нидерланды, Францию или Бельгию, а не в нацистскую Германию. В большинстве случаев такие люди пересекали Ла-Манш нелегально, в качестве безбилетников на судах из европейских континентальных портов. Некоторые даже совершали путешествие на собственных лодках, как, например, двое беженцев, которые летом 1939 года отправились из Бельгии в Англию на десятифутовой шлюпке. Хотя, как уже говорилось, первая страна убежища не обязательно была безопасной, о депортации из Великобритании непосредственно в Германию, похоже, не могло быть и речи. Насколько нам известно, не было ни одного случая депортации беженцев непосредственно в Германию, что подтверждается современной оценкой С. Адлера-Руделя из Совета по делам немецкого еврейства:

Судьи обычно критиковали иммигранта за то, что он нелегально въехал в страну, и выносили мягкие приговоры. Во всех случаях, включая те, в которых закон заставлял судью рекомендовать депортацию, он просил о помиловании и надеялся, что Министерство внутренних дел не будет депортировать этих людей, поскольку никто не может взять на себя ответственность за отправку человека в Германию.

«Сент-Луис»: исключительный ли случай?

Наш обзор европейской политики в отношении беженцев, кажется, противоречит самому известному эпизоду спасения немецких евреев из нацистской Германии в 1939 году: саге о лайнере «Сент-Луис». Эта история много раз пересказывалась в литературе, прессе и художественных фильмах и подчеркивает миф о гуманности европейской политики в отношении беженцев. Это «путешествие позора» обычно преподносится как дань европейской солидарности с беженцами в противовес американскому безразличию. 13 мая 1939 года судно «Сент-Луис» отплыло из порта Гамбурга с 931 пассажиром на борту. Почти все были евреями. Они приобрели визы на Кубу и надеялись найти убежище в Гаване. Экономический кризис и коррупционный скандал в иммиграционном департаменте привели еще 5 мая к изменению кубинской иммиграционной политики, но хотя владельцы судна, компания HAPAG, были проинформированы об этих изменениях, они не помешали «Сент-Луису» покинуть Гамбург. В итоге лишь немногим беженцам разрешили сойти на берег в Гаване, а остальным 907 пассажирам было отказано во въезде, поскольку кубинские власти отказались признать визы, выданные их консулами в Германии. Несмотря на интенсивные переговоры с крупными еврейскими благотворительными организациями, ни один американский штат не был готов принять беженцев, и в итоге «Сент-Луис» был вынужден отправиться обратно в Европу и вернуться в Гамбург. Пытаясь предотвратить это, «Джойнт» гарантировал покрытие расходов на содержание этих людей в любой стране, готовой их принять, и это начинание негласно поддержал Государственный департамент США. Первоначально британские и французские власти, опасаясь создать прецедент, отказались от сотрудничества, поскольку расценили призывы принять пассажиров «Сент-Луиса» как уступку немецкому шантажу и нарушение принципа предварительного отбора беженцев за границей. Вероятно, британцы и французы также думали о том, чтобы послать будущим беженцам еще один сигнал: нет смысла прибывать на французскую или британскую границу без приглашения.

В отчаянии, хотя и без особой надежды, «Джойнт» связался с Максом Готтшальком, президентом Еврейского комитета по делам беженцев в Брюсселе, чтобы узнать, готова ли Бельгия принять некоторых пассажиров. 10 июня Готтшальк получил от бельгийских властей согласие принять 250 беженцев, все еще находившихся на борту «Сент-Луиса». Это решение осталось конфиденциальным, и «Джойнт» использовал его для лоббирования интересов соседей Бельгии. Через два дня, 12 июня, голландское и французское правительства также согласились принять по 194 и 250 евреев соответственно. Британия последовала за ними последней и согласилась принять оставшихся. Конечно, британцы, французы и даже голландцы фактически были втянуты в эту спасательную операцию против их воли, благодаря исключительно бельгийскому великодушию. Запоздалое согласие британцев, кроме того, было продиктовано желанием избавить правительство США от дальнейших неудобств и надеждой, что это будет вознаграждено принятием американцами большего количества транзитных беженцев, застрявших в Соединенном Королевстве.

Фактический отбор пассажиров, предназначенных для каждой из четырех принимающих стран, происходил на борту корабля в гавани Антверпена. Дискуссии между правительствами по поводу того, каких беженцев им следует взять, приняли ожесточенный характер. Инструкции для каждой официальной делегации были очень схожи. Голландцы должны были принимать только людей с реальными шансами на эмиграцию, лицам без гражданства должно было быть категорически отказано, а в квоте должно было быть как можно меньше поляков. Кроме того, было бы неплохо получить меньше 194 беженцев. Французы хотели, чтобы большинство «их» беженцев уже имели на руках американские визы, а поляков они вообще отказывались принимать. В то же время ни одна страна не хотела, чтобы на ее долю выпало чрезмерное количество тех, от кого потом будет трудно избавиться. Самыми желанными были те, чей отъезд за границу был неминуемым. Существовали различные предложения о том, как распределять средства. Одно из них предусматривало произвольный метод численного отбора. Другое предложение предполагало отбор на основе наличия друзей или родственников в любой из четырех стран. Это предложение, исходившее от организаций помощи беженцам, которые хотели минимизировать свои расходы, и было принято. Британцы сразу же составили список спонсоров в Великобритании для 180 беженцев, у которых были лучшие перспективы и лучшие документы. Отбор сливок со списка вызвал протест со стороны трех других стран. В качестве компромисса Бельгия и Нидерланды не выбрали свою полную квоту, и Британии пришлось принять окончательный остаток «нежелательных», а значит, и больше людей, чем предполагалось изначально. Таким образом, Британия получила 287 беженцев, а Франция – 224, из которых 162 уже имели американские визы. Бельгийская группа составила 215 человек, а голландская – 181. Когда эта последняя группа прибыла в Роттердам, их всех разместили во временном лагере, окруженном сторожевыми собаками и колючей проволокой. В других группах дела обстояли несколько лучше: в Бельгии в лагерях, управляемых комитетами по делам беженцев, разместили только тех, у кого не было родственников в стране. Во Франции их направляли на проживание в провинциальные центры для беженцев, а в Великобритании их селили в частных домах.

Спасение беженцев с лайнера «Сент-Луис» оказалось уникальной историей. Сразу после этого «Джойнт» опубликовал программное заявление, в котором говорилось, что она больше не сможет предоставлять подобные гарантии. Либеральные европейские государства также дали понять, что этот случай не должен стать прецедентом на будущее и в следующий раз никого принимать они не будут. И действительно, несколько других кораблей, которые отплыли в надежде доставить-таки человеческий груз до места назначения, были вынуждены вернуться в Германию, а их пассажиров отправили в концентрационные лагеря. Несчастные, решившиеся на отчаянный побег из рейха, не могли больше рассчитывать на международную помощь.

Либеральная Европа и невозможность бессрочных гуманитарных обязательств

Летом 1939 года изменилась модель иммиграционной политики и политики предоставления убежища, сложившаяся после Хрустальной ночи. Бельгия решила последовать за Швейцарией, Люксембургом и Данией и депортировать всех (еврейских) беженцев, въезжающих в страну нелегально. Местные комитеты по делам беженцев были убеждены, что теперь в Бельгии верх одержат сторонники жесткой линии и не будет дублирования двойственности Нидерландов и Франции. В то же время Франция и Нидерланды шли извилистыми путями, и обе страны стремились смягчить иммиграционную политику. К лету французское правительство было убеждено, что беженцы, как и граждане Франции, могут иметь определенную экономическую и военную ценность. Французские власти были более склонны дать юридическое определение праву на убежище и декретом от 22 июля 1939 года провести перепись всех беженцев мужского пола в возрасте от 20 до 48 лет. В этой переписи должны были учитываться все иностранцы, находящиеся под защитой во Франции. Впоследствии эти беженцы должны были призываться к несению какой-либо военной службы. Учесть предстояло не только тех, кто был квалифицирован как беженец и получил в этом качестве право на пребывание во Франции, но и всех тех, кто в силу высказанных ими взглядов или обстоятельств, при которых они въехали в страну, мог считаться беженцем. Пребывание иммигрантов, которые проживали во Франции без документов, но были отнесены к категории беженцев в рамках этой переписи, подлежало легализации.

В Нидерландах жесткая политика также была поставлена под сомнение. Хотя лагеря по-прежнему считались необходимым инструментом управления иммиграцией, а местным властям были предоставлены еще более широкие полномочия по наблюдению и контролю, происходили изменения и в другом направлении. Министерство юстиции обсуждало возможность взять на себя софинансирование лагерей с Еврейским комитетом помощи беженцам. Что еще более важно, амстердамская полиция достигла соглашения с комитетами, которые поощряли нелегальных беженцев регистрироваться в полиции в обмен на обязательство, что они не подвергнутся преследованиям и не будут депортированы. Считалось, что это даст полиции больше информации и позволит лучше изучить беженцев. Похоже, что эффективность жесткой политики ставилась под сомнение даже на уровне кабинета министров. В конфиденциальном меморандуме в июле 1939 года министр юстиции Гослинг признал, что «в нынешних условиях репатриация в Германию неудобна», и были изданы секретные инструкции, позволявшие систематически ежемесячно продлевать беженцам вид на жительство.

Изменения в политике в отношении беженцев летом 1939 года произошли и в Великобритании, где, хотя беженцы и оставались привилегированной категорией, поддержка становилась все более ограниченной. Спонсорская помощь еврейским беженцам из Германии постепенно иссякала, а власти стремились замедлить поток иммигрантов. Благотворительным организациям приходилось иметь дело с растущим числом иммигрантов, у которых не было возможности обеспечить себя. В ноябре 1938 года британское правительство оценивало количество беженцев в стране примерно в 11 000 человек. К июлю 1939 года это число увеличилось в четыре раза, а по некоторым оценкам – в шесть раз. К тому времени в качестве наказания за нелегальную иммиграцию, организованную сионистами, был приостановлен прием беженцев в Палестину. Это также отразилось на беженцах, получивших временную защиту в Великобритании, поскольку власти стали более тщательно проверять эмиграционные перспективы тех, кто подавал заявку на прием. Растущее финансовое бремя, которое несли еврейские организации, практически исчерпало их ресурсы. В августе 1939 года руководство этих организаций осознало, что не может взять на себя ответственность за дальнейшее увеличение количества беженцев, и сообщило об этом британским властям. В то же время у BCRC, который проводил операции по оказанию помощи беженцам из Чехословакии в Польше, также возникли финансовые проблемы.

В течение 1939 года британский официоз постепенно пересматривал свой взгляд на отказ от совместного финансирования содержания беженцев. Власти уже давно осознавали, что либеральная политика приема беженцев заложила бомбу замедленного действия. В июле 1939 года, через семь месяцев после принятия решения о финансировании реэмиграции чешских беженцев, они согласились сделать то же самое в отношении еврейских беженцев из Германии и Австрии. Это решение в некоторой степени смягчило нагрузку на частные благотворительные организации. Британские власти пытались заручиться международной, а главное, американской поддержкой частно-государственного подхода к оказанию помощи беженцам. Предлагая его Межправительственному комитету, британский представитель граф Уинтертон сослался на государственную поддержку беженцев из Чехословакии, содержание 3000 беженцев бельгийским правительством и голландское обязательство построить лагерь в Вестерборке. Он предложил отойти «от принципа, единогласно принятого в Эвиане, что ни одно правительство-участник не будет оказывать беженцам прямую финансовую помощь». Он предложил, чтобы участие в международном фонде для помощи в покрытии расходов на зарубежную эмиграцию беженцев поощрялось участием правительства, возможно, на основе суммы, пропорциональной общей стоимости частной подписки. Несмотря на это, британские власти отказались действовать в одностороннем порядке. Когда пришло известие о том, что у BCRC закончились средства, операции по оказанию помощи беженцам из Чехословакии в Польше пришлось немедленно прекратить.

Когда в сентябре 1939 года началась война, установилась совершенно новая политическая реальность, в которой либеральное влияние утратило свою силу, и все описанные выше мероприятия были приостановлены. Это также означало, что так и не была проверена на практике решимость бельгийских властей проводить политику слепой депортации, а англо-еврейская община так и не узнала, привели бы ее финансовые трудности к прекращению иммиграции еврейских беженцев. Даже очень осторожные голландские реформы и, наоборот, более решительная либеральная политика Франции в отношении беженцев не могли быть продолжены в условиях войны.

Заключение

Френк Кастекер и Боб Мур

Во всех рассмотренных европейских странах политика в отношении иностранцев основывалась на слегка различающихся принципах, которые вытекали из соответствующих внутренних социальных, экономических и политических условий. Преобладание либерализма в XIX веке и его жесткие требования к отношениям между личностью и государством оказали влияние на законодательство об иностранцах во всех рассматриваемых странах. Иностранцы-резиденты считались фактически частью нации и поэтому были защищены от злоупотреблений государственной власти. Всем остальным иммигрантам предоставлялась определенная защита (равенство перед законом, основные права), основанная на положениях конституции каждого государства, но она могла идти еще дальше для тех иммигрантов, которые были определены как беженцы.

Во время Первой мировой войны и сразу по ее окончании иммиграционная политика была адаптирована, сначала для того, чтобы не допустить в страны нежелательные политические элементы и удовлетворить дипломатические требования соседей. В частности, страх перед «чужеродными» идеологиями, такими как большевизм, которые могут быть импортированы из-за рубежа, привел к потере либеральной защиты, основанной на правах человека. Идентификация этих идеологий как чуждых отражала в начале XX века мощный толчок к национальному строительству в рамках интеграционной революции в ответ на демократизацию политики. Политические элиты хотели создать государство-сообщество, разделяющее национальную идентичность. Политика в отношении иностранцев также была вплетена в эту интегративную политику; иммигрантам навязывалась обязанность ассимилироваться, чтобы сохранить культурный статус-кво. Однако точный характер этой ассимиляции был предметом споров, а попытки гомогенизировать население или защитить устоявшийся культурный порядок породили тенденцию к изоляции, при которой определенные этнические или религиозные группы воспринимались как неассимилируемые.

Изменения в иммиграционной политике в этот период, тем не менее, по-прежнему определялись преимущественно экономическими интересами. Растущая демократизация дала право голоса ранее политически бесправным слоям населения и позволила им выступать против государства, которое ущемляло их интересы. Протекционистская иммиграционная политика стала одним из новшеств, сопутствовавших превращению либерального государства в национальное. Однако оставались и противодействующие силы. Существовали интересы туризма, международных путешествий и торговли во имя свободного передвижения людей. Но что самое главное, существовали интересы работодателей, которые хотели получить свободный доступ к международному рынку труда, но в то же время желали окупить свои инвестиции в приобретение рабочей силы за рубежом. На практике беспорядки после 1918 года сменились более мягкой политикой, а экономический спад начала 1930-х годов окончательно убедил каждое из либеральных западноевропейских государств пересмотреть свою иммиграционную политику и привел к ограничениям на прием иммигрантов и особенно иностранной рабочей силы.

Таким образом, трансформация политики в отношении иностранцев, начавшаяся в конце XIX века, преследовала две цели: экономическую защиту, что стало результатом усиления влияния рабочей силы в политической системе, и заботу о национальной идентичности, получившую название «нативизм». В этом процессе все более амбициозное использование чуждой политики все более интервенционистскими государствами означало, что либеральная политическая культура, которая традиционно выступала в защиту личности от государства, утратила свое влияние. Меры безопасности, принятые в результате Первой мировой войны, кардинально изменили довоенную политику в области иммиграции и предоставления вида на жительство, и после 1919 года она редко полностью восстанавливалась. С позиции почти равноправия иностранцы все чаще лишались прав, предоставляемых гражданам этих стран.

Этот упадок либерализма хорошо виден на примере изменений в политике в отношении беженцев. До 1914 года в либеральных государствах было принято считать, что те, кто вынужден бежать из своей страны по политическим причинам, должны быть защищены, но после 1918 года право на убежище практически перестало существовать. Беженцы, прибывающие на границы либеральных государств Европы, теперь обычно рассматривались в соответствии с условиями недавно созданной протекционистской иммиграционной политики. Первыми жертвами такого отношения стали русские и армянские беженцы. Благодаря политическим симпатиям, которые вызывали антибольшевистски настроенные русские, больших проблем у них не возникло. Самое главное, что потребность в дополнительной рабочей силе в Западной Европе в момент их прибытия способствовала приему.

Таким образом, важно понимать, что прибытие беженцев из нацистской Германии после января 1933 года происходило не в законодательном вакууме, а на фоне существующих структур, правовых прецедентов и механизмов контроля. Иными словами, почти все факторы, сыгравшие ту или иную роль в определении политики в 1933 году и после, уже существовали задолго до прихода нацистов к власти. Ни одна национальная иммиграционная политика не была идентичной, но можно выделить две основные модели: британскую, в которой основной упор делался на внешний иммиграционный контроль, включающий пограничный контроль и визовые схемы, и континентальную, в которой контроль в большей степени представлял собой смесь внешнего и внутреннего. В рамках континентальной модели можно выделить два типа: с одной стороны, централизованный, а с другой – децентрализованный, применяемый в таких странах, как Швейцария, Дания и Нидерланды. Здесь региональные и местные власти оказывали значительное влияние на практическое применение политики в отношении иностранцев, что создавало местные различия внутри этих стран. Еще одним важным отличием континентальной модели был способ выдворения из Центральной Европы нежелательных иммигрантов. Например, если Франция просто обязывала таких людей покинуть страну по собственной инициативе, то бельгийские власти физически доставляли их к границе, а голландцы официально передавали их немецким властям. Эти различия в национальной иммиграционной политике в конечном итоге имели важные последствия для беженцев из нацистской Германии.

Накануне кризиса беженцев 1933 года все страны располагали законодательными инструментами для борьбы с людьми, прибывающими из Германии, но быстро поняли, что практические решения трудно привести в исполнение. Власти отказывались высылать еврейских и политических беженцев, которые въехали в страну нелегально или у которых истек срок действия визы или вида на жительство. По гуманитарным соображениям их депортация в Германию считалась неприемлемой, а передача другим государствам создавала дипломатические проблемы. Национальная политика в отношении иностранцев по-прежнему имела множество различий, но в целом в странах континентальной Европы наблюдалось усиление внутреннего контроля, что не позволяло беженцам оставаться незамеченными или самостоятельно обеспечивать свое существование. Прибытие еврейских беженцев сыграло решающую роль в этом режиме рестрикций, но его следует рассматривать в первую очередь как продолжение политики, принятой для борьбы с последствиями экономического спада, а не как направленную непосредственно против тех, кто бежал из Германии. Таким образом, хотя количество людей, прибывших из Германии в период с 1933 года по лето 1935 года, сократилось, запретительные настроения росли.

По сути, основными факторами, определявшими политику в этот период, оставались обычаи и практика политики в отношении иностранцев в сочетании с растущим экономическим национализмом, антибольшевизмом и антисемитизмом. Такое развитие событий следует рассматривать скорее как выражение растущего влияния представителей рабочего и среднего классов в правительстве, чем как реакцию на приток беженцев из нацистской Германии как таковой. Последним уделялось большое внимание в средствах массовой информации, что совершенно не соответствовало их реальному количеству. Их изображение как непрерывного и растущего потока дало серьезное оружие сторонникам ограничений, которые рассматривали евреев (и коммунистов) как «чуждых» установленным культурным границам нации, нежелательных в качестве потенциальных граждан и даже представляющих опасность для национального единства. Хотя принятые меры затронули гораздо более широкие слои населения, прибытие беженцев из Германии стало важным, хотя и символическим, катализатором окончательного торжества ограничительного законодательства в отношении иностранцев в конце 1930-х годов.

В те годы шла унификация политики и реальных действий по отношению к тем, кого признали беженцами, в разных странах Западной Европы. Ярким примером является то, как бельгийская и французская политика в отношении беженцев, которые летом 1933 года действовали совершенно по-разному, к началу 1934 года стали крайне похожими. Хотя ни в одной из западноевропейских стран не было законодательно закреплено положение об этих беглецах, о полном их недопущении практически не думали. В Швейцарии была принята административная норма для беженцев, и ее быстро поддержали другие либеральные государства Западной Европы. Таким образом, традиции либерализма XIX века были достаточно сильны, чтобы заставить все либеральные государства открыть свои границы для беженцев. Защита беженцев была принципом, который поддерживали либеральные государства, это был важный элемент национального самовосприятия, и на его защиту можно было мобилизовать общественное мнение. Создание «беженца» как административной категории в рамках иммиграционной политики также было результатом сопротивления беженцев тому, чтобы с ними обращались как с обычными иммигрантами. Беженцев все больше отделяли от других форм иммиграции и относились к ним более благосклонно. Только географически изолированная Великобритания в значительной степени смогла противостоять давлению перемен. Британские власти принимали беженцев, но они по-прежнему могли контролировать, кого и при каких обстоятельствах пускать в страну. Это была роскошь, которой были лишены их континентальные коллеги, вынужденные, как государства, находящиеся на передовой, мириться с большим количеством нежелательных беженцев.

Решающее значение в иммиграционной политике имело то, кого власти определяли как беженцев. К 1935 году в большинстве стран к политическим и еврейским беженцам относились по-разному. Политическим беженцам предоставлялись определенные привилегии, такие как долгосрочный статус проживания и даже разрешение на работу, в то время как евреи получали максимум временную защиту. Отчасти это можно объяснить тем, что политические беглецы больше соответствовали традиционному образу беженца: люди, которые из-за своих политических идей и поступков были вынуждены внезапно бежать из своей страны, чтобы спасти свою жизнь или свободу. Они не планировали свое бегство, и их отъезд часто происходил наперекор властям их родной страны. В силу обстоятельств они неожиданно и с пустыми руками прибывали в соседнюю страну. Такие (политические) беженцы также пользовались поддержкой, оказываемой им в странах убежища левыми политическими партиями. Это привело к тому, что в большинстве либеральных государств континентальной Европы им был предоставлен неформальный статус беженца, а в Швейцарии – более официальный. Западноевропейские государства продолжали предоставлять убежище политическим беженцам – даже если те игнорировали ограничения, наложенные на их работу или политическую деятельность, – но все чаще полагались на тюрьмы и лагеря для интернированных в качестве сдерживающего фактора. В сравнительном плане Нидерланды определенно были наименее лояльными по отношению к политическим беженцам: их снисходительность часто сводилась лишь к выбору границы, через которую тех должны были выслать.

И наоборот, приход в середине 1930-х годов в правительства Бельгии и Франции социалистов дал толчок к улучшению условий для беженцев. Во Франции уступки ограничились амнистией для всех беженцев из нацистской Германии, находившихся в стране к 1936 году, но правительство Народного фронта отказалось распространять политику в отношении беженцев для вновь прибывших. Бельгия, напротив, присоединилась к Швейцарии, проведя четкую разделительную линию между беженцами и иммигрантами. Беженцы получили законное право ходатайствовать об убежище. В других странах не желали предоставлять особый правовой статус тем, кто бежал от преследований, и политика оставалась неформальной и дискреционной.

До 1938 года мало что изменилось, и право на убежище получали только политические активисты, чья жизнь или свобода находились под угрозой. Так было в Бельгии и Швейцарии, где проводилась официальная политика в отношении беженцев, а также в Дании и Франции, где сохранялся неофициальный режим. Эта политика мало повлияла на тех, кто бежал от расового антисемитизма Германии, если вообще повлияла. Причины бегства евреев сами по себе не считались достаточными для предоставления им привилегированного статуса беженцев. Хотя сегодня основной фокус внимания направлен на евреев, бежавших из нацистской Германии, до 1938 года они были менее заметными жертвами государственных преследований, чем политические активисты, и это объясняет менее сочувственное отношение к их положению в то время.

В 1933 году евреи, прибывшие из Германии, рассматривались как обычные иммигранты, если могли продемонстрировать наличие достаточных средств для постоянного проживания на территории страны. Однако растущие ограничения в Германии на вывоз товаров и валюты усложняли эту задачу, а усиленное навязывание законодательства о разрешении на работу и ведение бизнеса привело к тому, что лишь очень немногие еврейские беженцы смогли поселиться в западноевропейских странах. Для подавляющего большинства единственным выходом было прибыть в выбранную страну убежище, а затем искать поддержки у местных еврейских общин или их комитетов по делам беженцев. Эти комитеты, предоставляя или не предоставляя финансовую помощь, фактически решали, кто получит временную защиту. Таким образом, власти могли выполнить свои гуманитарные «обязательства», не неся при этом никаких финансовых затрат и не пополняя рынок труда иностранными работниками. Тот факт, что еврейские организации обеспечили возможное решение проблемы, организовав условия для реэмиграции беженцев, сделал дальнейшие уступки ненужными.

Не следует недооценивать политические издержки гуманитарной политики в отношении (еврейских) беженцев. Хотя власти не брали на себя никаких непременных обязательств и оставляли большую свободу действий своим администраторам, еврейская иммиграция из нацистской Германии была в основном бесконтрольной. Иностранцы, прибывшие нелегально или просрочившие разрешение, не подлежали высылке, если их поддерживали еврейские комитеты помощи беженцам. Таким образом, на эти комитеты ложилось тяжелое бремя, поскольку они были фактически подряжены государством принимать решения, а затем оказывать поддержку избранным на временной основе, одновременно ускоряя их реэмиграцию без каких-либо затрат для принимающей страны. Предложение даже временной защиты для потенциальных беженцев могло являться позитивным фактором. Несмотря на то что такая неформальная политика в отношении беженцев позволяла властям в любой момент подтвердить иммиграционный контроль, она также могла создать впечатление потери контроля над границами страны, и это часто использовалось оппозиционными политическими группами, стремящимися использовать антииммигрантские настроения среди населения.

Дифференцированное отношение к еврейским и политическим беженцам было подорвано радикализацией антисемитской политики нацистов после аншлюса. В этот момент всем странам пришлось столкнуться с реальностью, когда большое количество евреев прибывало на границу или внутрь страны, имея реальные доказательства того, что их жизни может угрожать опасность, если они вернутся в Германию. Однако, несмотря на огромное количество доказательств, политика в отношении беженцев оставалась практически неизменной, и к лету 1938 года еврейские беженцы столкнулись с откровенной враждебностью со стороны консульских учреждений, на границе и внутри самих стран убежища. Большинство либеральных государств континентальной Европы начали депортировать беженцев, находящихся внутри этих стран, что стало самым заметным отступлением от прежней политики. То, что беженцев, которым удалось попасть на территорию либерального государства и которых местный комитет рекомендовал для защиты, выдворяли силой, стало вызовом политико-моральным нормам. Франция не последовала этой тенденции, хотя французские власти лишь частично легализовали проживание беженцев. Франция редко подвергала людей физической депортации, но прием здесь был не более радушным, чем в других странах. Примером тому служит тот факт, что в качестве фактора, сдерживающего иммиграцию, французы предпочитали интернирование.

Причины такого разрыва в политике в отношении беженцев были общими для всех стран. Самое главное – еврейское бегство после аншлюса (при явном попустительстве немецких властей) выходило из-под контроля. Прибытие все большего числа неимущих беженцев убедило власти в необходимости остановить дальнейшую еврейскую иммиграцию, невзирая на гарантии еврейских комитетов. Это ограничительное отношение внутри континентальной Европы следует рассматривать в международном контексте, поскольку тем еврейским беженцам, которые получили временное убежище в либеральных государствах континентальной Европы, становилось все труднее найти страну, которая согласилась бы принять их в качестве иммигрантов. Хотя многие государства на словах поддерживали идею международных переговоров для решения проблемы беженцев из Германии и других стран, отсутствие положительных результатов на Эвианской конференции летом 1938 года продемонстрировало полное отсутствие коллективной политической воли. Таким образом, проблема оставалась в первую очередь внутренней, сдерживаемой лишь ее влиянием на отношения с Германией, с одной стороны, и на отношения с соседними государствами – с другой. Каждое европейское правительство должно было учитывать политику других государств, и каждое из них боялось стать центром притяжения для евреев, подразумевая, что тон задают государства, максимально ограничивающие въезд к себе. Страх оказаться менее строгими или избыточно великодушными вызывал упреждающие действия и порождал восходящую спираль ограничений.

Нелиберальная политика отказа в защите еврейских беженцев была изначально узаконена германской политикой «выдавливания». Либеральные ценности, которыми до этого момента руководствовались в отношении беженцев, были заменены на решимость нарушить международное право. Однако эта решимость стала лишь спусковым крючком для полномасштабной атаки на временную защиту еврейских беженцев. Хотя голландские власти даже открыто называли (неполитических) беженцев «нежелательными», но, похоже, Нидерландам было далеко до других стран континентальной Европы, которые вообще исключили большинство гуманитарных соображений из повседневной практики управления миграцией.

Поскольку отрицать, что евреи, бегущие из Германии, являются беженцами, становилось все труднее, власти либеральных стран, граничащих с нацистской Германией, предпочитали сдерживать поток беженцев с помощью пограничного и дистанционного контроля. Внешний контроль был практически незаметен для общественности и мог быть организован с помощью административного диктата и без проверки. Пограничный контроль был усилен, но он по-прежнему зависел от дипломатических соображений. Вскоре после аншлюса несколько стран начали проводить прямолинейную бюрократическую пограничную политику, согласно которой иностранцам, не имеющим достаточных документов, то есть еврейским беженцам без виз, массово отказывали во въезде в страну. Другие приграничные государства не желали ради более эффективного внешнего контроля ставить под угрозу свои отношения с Германией и разработали более персонализированную систему пограничного контроля, чтобы не пускать еврейских беженцев. У обеих групп стран возникли проблемы с тем, как заставить эти схемы работать и выделить нежелательных беженцев из общей массы пересекающих границу. Введение штампа «J» в немецких паспортах решило эту проблему и в значительной степени унифицировало способ, с помощью которого еврейским беженцам регулярно отказывали в приеме не только на границах либеральных государств Западной Европы, но и в офисах их консульств.

Повышение эффективности на границе не было единственной целью новых стратегий контроля миграции, разработанных в течение 1938 года. Несмотря на усиление и повышение эффективности контроля, граница оставалась проницаемой. Чтобы противостоять этому недостатку, государства все больше внимания уделяли разработке превентивных мер за пределами своих национальных границ. Введение штампа «J» – яркий пример того, как либеральные страны (в данном случае Швейцария (и Швеция)) лавировали, чтобы частично продемонстрировать Германии свою избирательную политику в отношении беженцев. Пытаясь укрепить контроль над иммиграцией, либеральные страны не избежали еще более явного пособничества нацистам. Самый яркий пример: требуя от Германии сотрудничества на границе, швейцарские и бельгийские власти спровоцировали радикальное изменение немецкой эмиграционной политики осенью 1938 года, в результате чего выдавливание мигрантов через западные границы Германии полностью прекратилось.

Эта жестокая иммиграционная политика, включавшая депортацию беженцев, проводилась в жизнь посредством секретных ведомственных инструкций, изданных для государственных учреждений, местных пограничников и государственных служащих, а не с помощью нового законодательства, которое должны были обсудить, обосновать и официально обнародовать. Таким образом, исполнительная власть сохраняла полный контроль над управлением миграцией, от которого она не хотела отказываться, и ограждала свои действия от общественного контроля. Однако, когда властям бросили вызов, они оказались готовы узаконить свою позицию, отрицая, что евреи, бежавшие из Германии, являются беженцами. Убедительным аргументом считалось то, что эти евреи покинули Германию с согласия немецких властей, в то время как (политические) беженцы должны бежать тайно. Либеральные государства Западной Европы, включая Нидерланды, сделали защиту политических противников нацистского режима, включая коммунистов, основополагающим принципом либерального управления миграцией.

Эта мантра давала преследуемым политическим активистам право на убежище и была противовесом нападкам на временную защиту еврейских беженцев. К 1938 году жесткая иерархия нацистских преследований, использовавшаяся в западно-европейской политике в отношении беженцев в 1933 году, была использована для отказа евреям, бежавшим из Германии, в какой-либо защите.

Жестокость Хрустальной ночи сделала очевидным, что нацистское государство по меньшей мере соучаствовало в преследовании евреев. Несмотря на это, Швейцария, Люксембург и Дания (хотя последняя почти не подвергалась миграционному давлению) сохраняли рутинную практику отказа людям, нуждающимся в реальной защите, на границе, а также на территории стран. В отличие от них, Бельгия и Нидерланды смягчили применение правил, которые дегуманизировали их иммиграционную политику. В ноябре 1938 года Нидерланды вновь подтвердили свою солидарность с еврейскими жертвами нацистских преследований, но уже через месяц голландские власти посчитали, что количество принятых людей больше не приемлемо. Хотя голландцы последовали примеру Франции, заключив беженцев в лагеря, это не было сочтено достаточным сдерживающим фактором. Депортация еврейских беженцев снова стала официальной политикой Нидерландов, хотя она была полна двусмысленности. В течение 1939 года Нидерланды колебались между насильственной депортацией и легализацией. Бельгия, которая в ноябре 1938 года возобновила защиту еврейских беженцев, передав значительную часть внутреннего иммиграционного контроля комитетам помощи, не прекращала ее вплоть до начала Второй мировой войны. Такая последовательность была результатом напористости гуманитарного лобби, наиболее ярко проявившего себя в момент Хрустальной ночи и спровоцированного министром, отвечавшим за иммиграционную политику, который яростно защищал свою бесчеловечную «реальную политику». Такое совпадение факторов означало, что внутренний миграционный контроль вышел из закрытых коридоров бельгийской власти в публичное поле. Теперь приток беженцев нельзя было свести к техническим вопросам миграционного контроля, и политической элите пришлось считаться с бдительной общественностью.

Несмотря на существование институционализированной политики в отношении беженцев, даже в Бельгии относительные достоинства политически и расово преследуемых все еще оценивались по-разному: в то время как политическим беженцам предоставлялось право на проживание, беженцам евреям было отказано в этом статусе. Евреи из Германии оставались под «лишь» временной защитой. Администрация продолжала действовать на свое усмотрение, и уступки (еврейским) беженцам могли быть отменены. Одновременно с двойной политикой в отношении беженцев бельгийские власти также оказывали давление на немецкие, требуя, чтобы те регулировали трансграничное движение в соответствии с существующими соглашениями. Эти дипломатические инициативы подчеркивают двуличие отношения бельгийских властей к тем, кто бежал от нацистской Германии. Официально убежище предоставлялось всем беженцам, но еврейские беженцы получали его в значительно меньшем объеме, причем бельгийские власти тайно пытались убедить немцев оставить свои еврейские жертвы «дома». Стратегия давления на немецкие власти с целью остановить несанкционированную иммиграцию на их территорию также прослеживалась в Швейцарии, но полностью отсутствовала в Дании и Нидерландах – странах, которые воздерживались от всего, что могло бы вызвать раздражение их могущественного соседа.

Либеральным государствам континентальной Европы приходилось иметь дело с беженцами, которые внезапно появлялись на их границах. В отличие от них Британия могла разрабатывать политику в отношении беженцев без столь острой необходимости немедленно реагировать на просьбы незваных гостей о предоставлении убежища. После Хрустальной ночи британские власти приняли осознанное решение предоставить убежище людям, оказавшимся в опасности в Германии. Это по-прежнему была неофициальная политика, финансируемая из благотворительных источников, но частные спонсоры получили гораздо больше свободы действий. Британия не являлась страной первого убежища и к тому же, защищенная Северным морем, сохранила возможность проводить предварительный отбор беженцев. Тем не менее, похоже, что с теми немногими, кому удалось прибыть в страну нелегально, обращались гуманно, поскольку нет никаких свидетельств прямой репатриации в нацистскую Германию. За пределами Европы ни одна страна не проводила подобную активную политику в отношении беженцев, напротив, в странах царил национальный протекционизм, и беженцы из Третьего рейха обычно были наименее желанными иммигрантами. Реэмиграция из первых стран убежища затормозилась, создав проблему для Великобритании и еще большую – для «прифронтовых» государств, которые оставались с растущим числом беженцев без приглашений и средств к существованию из Германии.

Объяснение различия политики в отношении беженцев и иммигрантов

При прямом сравнении этих западноевропейских государств становится очевидным, что их национальная политика в отношении иностранцев в целом и беженцев в частности различалась в 1933 году и оставалась разной на протяжении 1930-х годов. Эволюция политики в либеральных государствах Западной Европы зависела от множества факторов. Историческое наследие, безусловно, является наиболее очевидным элементом, предполагающим все более активное вмешательство государства в вопросы иммиграции. Административные структуры государства оказывали непосредственное влияние на разработку и проведение иммиграционной политики, а также на позицию, занимаемую по вопросу беженцев во всех странах. Существовало еще несколько факторов, которые оказывали непосредственное, а возможно, и решающее влияние на разработку и проведение иммиграционной политики и на позицию, занятую по вопросу беженцев во всех странах. Первый из них – роль государственной службы в целом и ключевых лиц в частности. В определенной степени после 1933 года прибытие беженцев из Германии вызвало в бюрократических кругах опасения по поводу недостаточного контроля над иммиграцией. Это можно рассматривать на фоне растущего в межвоенный период беспокойства по поводу общей эффективности правительства и его различных ведомств. Все это привело к тому, что государственные служащие постоянно нуждались в ужесточении правил и норм, чтобы обеспечить их необходимыми инструментами для эффективного выполнения своих задач. Наряду с этим необходимо рассмотреть роль ключевых лиц во всех странах, чье особое положение позволило им сыграть существенную роль в определении того, как отдельные государства реагировали на беженцев и на иммиграцию в целом. Можно утверждать, что такие люди, как Робер де Фой, Генрих Ротмунд и Эйгил Тун-Якобсен, принадлежали к новой технократической породе, основывая свое мышление на вышеупомянутых принципах. Однако в работах де Фоя и Ротмунда отчетливо прослеживается страх перед беженцами (еврейскими и коммунистическими). Это позволяет предположить, что они придерживались глубоко консервативных взглядов, которые были учтены в их работах. Независимо от этого, их центральная роль в управлении пограничным контролем, поддержании порядка и проведении политики приема беженцев давала им огромную власть, позволяя, с одной стороны, инструктировать своих подчиненных, а с другой – влиять на министров кабинета путем предоставления информации и советов. Таким образом, роль ключевых лиц и администрации должна оцениваться с учетом их положения во властных структурах государства и общества. Бельгийский пример показывает, как важно иметь широкую картину принятия решений по этому вопросу. Здесь политика в отношении беженцев стала общественно значимой проблемой осенью 1938 года. С тех пор ответственные министры правительства опасались негативной политической реакции в случае введения более избирательной политики в отношении беженцев. Так, Роберу де Фою в Бельгии пришлось уступить политической оппозиции, в то время как его швейцарский коллега Генрих Ротмунд этого не сделал. Аналогичным образом в Люксембурге и Дании иммиграционная политика оставалась в значительной степени изолированной от общественного контроля, а политика в отношении беженцев в значительной степени сошла на нет в процессе ужесточения иммиграционной политики.

С одной стороны, очевидно, что законодательство против иностранцев не всегда выполнялось в полном объеме или существовало молчаливое понимание того, что некоторые его положения не будут применяться. Таким образом могло проявляться скрытое терпимое отношение к людям, которых, согласно строгой интерпретации закона, должны были выслать. На другом уровне также очевидно, что структуры и системы во всех странах обеспечивали определенную степень автономии как для государственных служащих и судебных органов, так и для местных чиновников. Централизация, по-видимому, была наибольшей в Бельгии и Люксембурге. В Дании и Нидерландах реализация иммиграционной политики была гораздо более децентрализованной и предоставляла больше возможностей для автономии региональных или местных чиновников, а Швейцария в 1930-е годы еще больше сдвинулась в сторону бельгийской модели, когда вопросы проживания были добавлены к пограничному контролю и политике приема, которые уже находились в ведении федерального правительства. Эти административные структуры, несомненно, оказывали влияние на формирование политики. Например, автономия государственных служащих, позволяющая им действовать независимо от политического влияния или общественного мнения, могла либо усилить контроль за соблюдением правил, либо, напротив, несколько смягчить эти правила. Эти свободы, которые, несомненно, варьировались с течением времени в разных странах, помогают объяснить, почему так трудно установить, как именно проводилась политика в отношении иностранцев и иммигрантов на границе или полицией и бюрократами внутри страны.

Наконец, но не в последнюю очередь, мы должны упомянуть и самих беженцев. Они были не просто пассивными жертвами, но и вершителями своей судьбы, и их коллективные действия также повлияли на иммиграционную политику либеральных государств. Реакция была в высшей степени интерактивной, поскольку закрытие одной границы направляло беженцев к другим границам. На это указывают эмпирические данные. Например, именно в тот момент, когда Швейцария закрыла свои границы для австрийских евреев, резко возросла эмиграция в страны Бенилюкса. Взаимодействие между просителями убежища из разных стран до сих пор остается мало изученной темой. Дальнейшие исследования должны уточнить корреляцию между направлением бегства, эмиграционной политикой Германии и иммиграционной политикой Западной Европы. Чтобы иметь четкое представление об этом, важно увидеть, как индивидуальные решения в сочетании с действиями различных местных и международных групп помощи беженцам определяли способы, с помощью которых западноевропейские государства решали эту самую неразрешимую проблему 1930-х годов.

Ситуация, сложившаяся в начале Второй мировой войны, свидетельствует о том, в каком затруднительном положении оказались политики Западной Европы. Они были полностью осведомлены о нацистских преследованиях внутри Германии и поэтому несут определенную ответственность за неудачи в поддержании своих якобы либеральных ценностей. Однако эта ответственность является общей. Когда ситуация в Германии становилась все более острой, власти в странах за пределами Европы также ужесточали свою иммиграционную политику и отказывались облегчать бремя приграничных государств. Хотя ужесточение ограничений всегда было привлекательным вариантом, особенно когда нацисты систематически лишали беженцев всего их имущества, очень разные решения, принятые в различных (приграничных) государствах, показывают, что исход отнюдь не был предрешен. Уважение к правам человека оставалось ценностью, которую можно было мобилизовать в политической борьбе, в среде политической элиты и в обществе в целом.

Суверенное право государства отказать человеку во въезде на свою территорию, даже если он был признан беженцем, редко оспаривалось. Как только беженцы пересекали границу, они переставали быть просто эмигрантами, а становились просителями убежища, к которым можно было применить национальные нормы. Это измерение в иммиграционной политике лишь отчасти было результатом согласованных на международном уровне норм. Международный режим в отношении беженцев был принят лишь некоторыми либеральными государствами и в любом случае налагал мало обязательств на иммиграционную политику. Аналогичным образом национальные режимы в отношении беженцев не смогли обеспечить проведения гуманитарной политики в отношении массы беженцев. Даже ведомства Бельгии и Швейцарии, отвечающие за иммиграционную политику, утверждали, что защита, предоставляемая (политическим) беженцам, неприменима к массе еврейских беженцев. Тем не менее даже когда западноевропейские государства прибегли к депортации еврейских беженцев, им все равно пришлось узаконить это перед либеральным общественным мнением и различными участвующими в этом благотворительными организациями.

Такие депортации часто вызывали протесты, и их сила в определенной степени определяла последующую политику в отношении беженцев. Либеральные ценности, неотъемлемой частью которых было предоставление убежища беженцам, мобилизуются против государства только тогда, когда оно использует принудительные полномочия внутри собственных границ, но против бесчеловечных мер, осуществляемых в форме внешнего контроля, протестов практически не было. Соответствующие власти слишком хорошо понимали это и поэтому отдавали предпочтение внешнему контролю, вдали от взора общественности.

Либеральные приграничные государства, похоже, смогли сдержать приток беженцев только с помощью самой драконовской политики в отношении иностранцев. Таким образом, только когда для возвращения тех, кто сумел нелегально проникнуть через «зеленые границы», использовалась принудительная репатриация, миграционное давление ослабевало. Даже в этом случае реальная эффективность такой политики остается под вопросом, но она снимала с властей всякую ответственность за дифференциацию беженцев и прочих незваных гостей. Включение беженцев в категорию иностранцев без документов, которые могут быть автоматически депортированы, сделало иммиграционные процедуры более эффективными, но это неизбежно усложнило для западноевропейских государств сохранение видимости либеральных режимов во всех смыслах этого слова.

Приложение

Рисунок 2. Западноевропейские страны, откуда HICEM организовал эмиграцию немецко-еврейских беженцев в 1933–1935, 1939 гг.

Рисунок 3. Направления эмиграции и репатриации немецко-еврейских беженцев из стран Западной Европы, организованных HICEM с 1933 г. по июль 1939 г.

Рисунок 4. Данные еврейских организаций по делам беженцев о числе зарегистрированных с 1938 г. по август 1939 г. (по месяцам)

Рисунок 5. Число беженцев, официально зарегистрированных в Люксембурге и Дании с 1938 г. по сентябрь 1939 г. (по месяцам)

Об авторах

Карон Вики, доктор философии (1983), Колумбийский университет. Профессор современных еврейских исследований имени Дианы и Томаса Маннов на историческом факультете Корнельского университета. Основные публикации: Uneasy Asylum: France and the Jewish Refugee Crisis, 1933–1942 (Stanford: Stanford University Press, 1999, 2001); Between France and Germany: The Jews of Alsace-Lorraine, 1871–1918 (Stanford: Stanford University Press, l988); Jewish Emancipation Reconsidered: The French and German Models, co-edited with Michael Brenner and Uri R. Kaufmann (Tübingen: Mohr Siebeck, 2003).

Кастекер Френк, доктор философии (1994), Институт Европейского университета. Старший научный сотрудник Университета Гента, кафедра современной и новейшей истории. Работал в Управлении Верховного комиссара ООН по делам беженцев (УВКБ ООН) сотрудником по определению статуса беженцев, а также в агентстве по предоставлению убежища в Бельгии. Основные публикации: Vluchtelingenbeleid in de Naoorlogse periode (Brussels: VUBPress, 1991); Ongewenste Gasten. Joodse Vluchtelingen en Migranten in de Dertiger Jaren in België (Brussels: VUBPress, 1993). Alien Policy in Belgium, 1840–1940: The Creation of Guest Workers, Refugees and Illegal Aliens (Oxford: Berghahn, 2000).

Курио Клаудия, доктор философии (2005), Технический университет Берлина. Научный сотрудник Центра по изучению антисемитизма в Техническом университете Берлина. Основные публикации: Verfolgung, Flucht, Rettung. Die Kindertransporte nach Großbritannien 1938/39 (Berlin: Metropol, 2006); Die Kindertransporte 1938–1939 nach Großbritannien. Rettung und Integration (co-edited with Wolfgang Benz and Andrea Hammel; Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch, 2003).

Луди Регула, доктор философии (1997), Центр перспективных исследований в области гуманитарных наук имени Кармана в Берне. Научный сотрудник Независимой экспертной комиссии «Швейцария – Вторая мировая война» (1997–2000) и соавтор докладов «О швейцарской политике в отношении беженцев» (1999) и «О швейцарской политике в отношении цыган и синти» (2000). Стажировалась в Гарвардском университете, Калифорнийском университете и Мемориальном музее Холокоста в Вашингтоне. Участник проекта об истории возмещения ущерба жертвам нацизма во Франции, Германии и Швейцарии (1945–1965 гг.). Основные публикации: Die Fabrikation des Verbrechens. Zur Geschichte der modernen Kriminalpolitik 1750–1850 (Tübingen: Tübingen Academica, 1999); Post-War Reparations for Nazi Victims: Priorities, Omissions, and Memory Politics (Journal of Contemporary History 41, no. 3, July 2006, pp. 421–50).

Мур Боб, доктор философии (1983), Манчестерский университет. Профессор европейской истории XX века в Шеффилдском университете. Автор многочисленных публикаций по истории Нидерландов и Второй мировой войны, в том числе Refugees from Nazi Germany in the Netherlands, 1933–40 (Dordrecht, Boston and Lancaster: Nijhoff, 1986); Victims and Survivors: the Nazi Persecution of the Jews in the Netherlands 1940–1945 (London: Arnold, 1997); The British Empire and its Italian Prisoners of War (with Kent Fedorowich; Basingstoke: Palgrave, 2003); Resistance in Western Europe (as editor; Oxford: Berg, 2000) и Prisoners of War, Prisoners of Peace (with Barbara Hately-Broad; Oxford: Berg, 2005).

Мюлен Патрик фон цур, доктор философии (1971). Изучает историю, политологию и философию в университетах Берлина и Бонна. С 1975 года член исторического отдела Фонда Фридриха Эберта в Бонне. Главный редактор Archiv für Sozialgeschichte (2001–2003). Основные публикации: Fluchtweg Spanien-Portugal. Die deutsche Emigration und der Exodus aus Europa 1933–1945 (Bonn: Dietz, 1992); Fluchtziel Lateinamerika. Die deutsche Emigration 1933–1945: politische Aktivitäten und soziokulturelle Integration (Bonn: Neue Gesellschaft, 1988); книги и эссе об эмиграции из Германии в 1933–1945 годах, гражданской войне в Испании, истории балтийских стран и Восточной Германии (ГДР).

Рюниц Лоне, магистр (1995), Университет Копенгагена. Научный сотрудник Датского института международных исследований, отдел изучения Холокоста и геноцида, участник проекта по политике Дании в отношении беженцев в 1933–1945 годах. Основные публикации: Danmark og de jødiske flygtninge 1933–1940 [Denmark and the Jewish refugees 1933–1940] (Copenhagen: Museum Tusculanum Press, 2000); Af hensyn til konsekvenserne – Danmark and flygtningespørgsmålet 1933–1940 [Considering the consequences – Denmark and the refugee question 1933–1940] (Odense: Syddansk Universitetsforlag, 2005).

Хайм Сюзанна, докторская степень в области политологии (2002), Свободный университет Берлина. Стипендиат Фонда Чарльза Ревсона в Мемориальном музее Холокоста в Вашингтоне (2003). Координатор редакционного проекта «Преследование и уничтожение европейских евреев нацистской Германией в 1933–1945 годах». Основные публикации: Kalorien, Kautschuk, Karrieren. Pflanzenzüchtung und landwirtschaftliche Forschung in Kaiser-Wilhelm-Instituten 1933–1945 (Göttingen: Wallstein, 2003); Architects of Annihilation. Auschwitz and the Logic of Destruction (with Götz Aly; London: Weidenfeld and Nicolson, 2003); Berechnung und Beschwörung. Überbevölkerung – Kritik einer Debatte (with Ulrike Schaz; Berlin/Göttingen: Schwarze Risse, 1996).

Халамиш Авива, доктор философии (1996), Тель-Авивский университет. Профессор истории в Открытом университете Израиля. Основные публикации: The Exodus Affair: Holocaust Survivors and the Struggle for Palestine (London: Syracuse University Press and Vallentine Mitchell, 1998); ‘Refugees’, entry to the Holocaust Encyclopedia (Walter Laqueur, General Editor; Yale University Press, 2000, pp. 519–24); A Dual Race Against Time: Zionist Immigration Policy in the 1930s (Jeruzalem: Yad Ben-Zvi Press, 2006).

Хохштадт Стив, доктор философии (1983), кафедра истории в Брауновском университете. Профессор истории в Иллинойском колледже. Основные публикации: Mobility and Modernity: Migration in Germany 1820–1989 (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1999); Sources of the Holocaust (Houndmills, UK, and New York: Palgrave Macmillan, 2004); Shanghai-Geschichten: Die juedische Flucht nach China (Berlin: Hentrich und Hentrich, 2007).

Цукер Бат-Ами, доктор философии (1981), Университет Бар-Илана. Почетный профессор американской истории в Университете Бар-Илана, специализация: история американского права. Основные публикации: работы по истории США, в частности по иммиграционной политике и политике в отношении беженцев, в том числе In Search of Refuge: Jews and U.S. Consuls in Nazi Germany 1933–1941 (Portland: Vallentine Mitchell, 2001).

Избранная библиография

1. Afoumado, Diane. (2005). L'exil impossible. L'errance des Juifs du paquebot St Louis. Paris: L'Harmattan.

2. Amtz, H. Dieter. (1990). Judenverfolgung und Fluchthilfe in deutsch-belgischen Grenzgebiet. Euskirchen: Kümpel.

3. Badia, Gilbert et al. (ed.). (1984). Les Bannisde Hitler. Paris: Editions sodales.

4. Battel, Franco. (2000). ‘Wo es hell ist, dort is die Schweiz’ Flüchtlinge und Fluchthilfe an der Schaffhauser Grenze zur Zeit des Nationalsozialismus. Zürich: Chronos.

5. Bauer, Yehuda. (1974). My Brother’s Keeper: A History of the American Jewish Joint Distribution Committee, 1929–1939. Philadelphia: Jewish Publication Society.

6. (1995). Jews for Sale? Nazi-Jewish Negotiations, 1933–1945. New Haven: Yale University Press.

7. Ben Elissar, Eliahu. (1969). Le facteur juif dans la politique étrangere du IIIe Reich (1933–1939). Paris: Julliard.

8. Berghuis, Corrie K. (1990). Joodse vluchtelingen in Nederland 1938–1940. Kampen: Kok.

9. Berghahn, Marion. (2006). Continental Britons: German-Jewish Refugees from Nazi Germany. Oxford: Berghahn.

10. Berschel, Holger. (2001). Bürokratie und Terror. Das Judenreferat der Gestapo Düsseldorf, 1935–1945. Essen: Klartext.

11. Breitman, Richard and Alan Kraut. (1987). American Refugee Policy and European Jewry, 1933–1945. Bloomington: Indiana University Press.

12. Büttner, Ursula, Werner Johe, Angelika Voss (ed.). (1986). Das Unrechtsregime: Internationale Forschung über den Nationalsozialismus. Hamburg: Christians.

13. Caestecker, Frank. (1993). Ongewenste gasten, joodse vluchtelingen en migranten in de dertigerjaren. Brussels: VUBpress.

14. (2000). Alien Policy in Belgium. 1840–1940. The Creation of Guest Workers, Refugees and Illegal Aliens. Oxford: Berghahn.

15. (2004). ‘Onverbiddelijk, maar ook dement. Het Belgische immigratiebeleid en de joodse vlucht uit nazi-Duitsland, maart 1938 – augustus 1939’, Bijdragen tot de eigentijdsegeschiedenis, 13/14, pp. 99–139.

16. Caron, Vicki. (1991). ‘Loyalties in Conflid: French Jewry and the Refugee Crisis, 1933–1935’, Leo Baeck Institute Yearbook, 36, pp. 305–338.

17. (1993). ‘The Politics of Frustration: French Jewry and the Refugee Crisis in the 1930s’, Journal of Modem History, 65, pp. 311–56.

18. (1999). Uneasy Asylum: France and the Jewish Refugee Crisis, 1933–1942. Stanford: Stanford University Press.

19. Curio, Claudia. (2006). Verfolgung, Flucht, Rettung. Die Kindertransporte nach Großbritannien 1938–1939. Berlin: Metropol.

20. De Cort, Bart. (2004). Solidariteit in anonimiteit. De geschiedenis van de leden van de Onafhankelijke Sodalistische Partij. Breda: Papieren Tijger.

21. Dean, Martin. (2002). ‘The Development and Implementation of Nazi Denaturalization and Confiscation Policy up to the Eleventh Decree to the Reich Citizenship Law’, Holocaust and Genocide Studies, 16, no. 2, pp. 217–242.

22. Deschodt, Jean-Pierre and François Huguenin. (2001). La république xénophobe, 1917–1939. Paris: JC Lattès.

23. Dinesen, Ruth, Birgit S. Nielsen, Hans Uwe Petersen, Friederich Schmoё (ed.). (1986). Deutschsprachiges Exil in Dänemaken nach 1933. Zu Methoden und Einzeiergebenissen. Copenhagen: Wilhelm Fink.

24. Lorenz, Einhart. (1992). Exil in Norwegen. Lebensbedingungen und Arbeit deutschsprachiger Flüchtlinge 1933–1943. Baden-Baden: Nomos.

25. Einhart, Lorenz, Klaus Misgeld, Helmut Müssener and Hans Uwe Petersen (ed.). (1989). ‘Ein sehr trübes Kapital’? Hitlerflüchtlinge im nordeuropäischen Exil 1933–1950. Hamburg: Ergebnisse.

26. Fabian, Ruth and Corinne Coulmas. (1978). Die deutsche Emigration in Frankreich nach 1933. New York: Saur K.G.

27. Feingold, Henry L. (1970). The Politics of Resale: The Roosevelt Administration and the Holocaust, 1938–1945. New Brunswick: Rutgers University Press.

28. Fischer, Nicolas. (2004). ‘Les expulsés inexpulsables. Recomposition du contrôle des étrangers dans la France des années 1930’, Cultures et conflits, 53, no. 1, pp. 25–41.

29. Franke, Julia. (2000). Paris – eine neue Heimat. Jüdische Emigranten aus Deutschland, 1933–1939. Berlin: Dunck and Humblot.

30. Friedländer, S. (1998). Nazi Germany and the Jews. I: The years of persecution, 1933–1939. London: Weidenfeld and Nicolson.

31. Gerhard, Paul. (1997). “Flensburg meldet-!”: Flensburg und das deutsch-dänische Grenzgebiet im Dritten Reich im Spiegel der Berichterstattung der Gestapo und das Sicherheitsdienstes (SD) der SS. Flensburg: Gesellschaft für Flensburger Stadtgeschichte.

32. Gerrits, André. (1985). ‘”Solidariteit zonder eenheidsfront”. De Internationale Rode Hulp in Nederland, 1925–1938’, Cahiers over de geschiedenis van de CPN, 10, pp. 55–80.

33. Gordon, Daniel A. (2004). The Back Door of the Nation State: Expulsions of Foreigners and Continuity in Twentieth-Century France. Past and Present, 186, no. 1, pp. 201–32.

34. Gottlieb, Amy Zahl. (1998). Men of Vision: Anglo-Jewry’s Aid to Victims of the Nazi Regime, 1933–1945. London: Weidenfeld and Nicolson.

35. Grossmann, Kurt R. (1969). Emigration. Geschichte der Hitler-Flüchtlinge 1933–1945. Frankfurt: Europaische Verlagsanstalt.

36. Gousseff, C. (2008). L’exil russe 1920–1939. La fabrique du réfugié apatride. Paris: CNRS.

37. Gruner, Wolf. (1997). Der Geschlossene Arbeidsinsatz deutscher Juden. ZurZwangsarbeit als Element der Verfolgung 1938–1943. Berlin: Metropol.

38. (2004). Zwangsarbeit und Verfolgung. Osterreichische Juden im NS-Staat 1938–1945. Innsbruck: Studien.

39. Halamish, Aviva. (2006). A Dual Race Against Time: Zionist Immigration Policy in the 1930s (in Hebrew) Jeruzalem: Yad Ben-Zvi Press.

40. Heim, Susanne. (1999). Vertreibung, Raub und Umverteilung. Die jüdischen Flüchtline aus Deutschland und die Vermehrung des “Volksvermogens”, in Flüchtlingspolitik und Fluchthilfe (Beiträge zur Nationalsozialistischen Gesundheids und Sozialpolitik 15, pp. 107–138). Berlin: Schwarze Risse.

41. Heim, Susanne and Götz Aly. (1993). ‘Staatliche Ordnung und “Organische Lösung”: die Rede Hermann Görings “über die Judenfrage” vom 6. Dezember 1938’, Jahrbuch für Antisemitismusforschung, 2, pp. 378–404.

42. Hepp, Michael. (1985–1988). Die Ausbürgerung deutscher Staatsangehöriger 1933–45 nach den im Reichsanzeiger veröffentlichten Listen. Munich: K.G. Saur.

43. Herlemann, Beatrix. (1982). Die Anleitungdes Widerstands des KPD durch die Exilierte Parteiführung in Frankreich. die Niederlanden und Belgien. Königstein im Taunus: Hain.

44. Heumos, Peter. (1989). Die Emigration aus der Tschechoslowakei nach Westeuropa und dem Nahen Osten 1938–1945. Munich: R. Oldenbourg.

45. Hirschfeld, Gerhard (ed.). (1984). Exile in Great Britain: Refugees from Hitler’s Germany. Leamington Spa: Berg.

46. Hochstadt, Steve. (2007). Shanghai-Geschichten: Die jüdische Flucht nach China. Berlin: Hentrich und Hentrich.

47. Jud, Ursina. (2005). Liechtenstein unddie Flüchtlinge zur Zeit des Nationalsozialismus. Vaduz: Historischer Verein für das Fürstentum Liechtenstein.

48. Kapp, Yvonne and Margaret Mynatt. (1997). British Policy and the Refugees 1933–1941. London: Frank Cass.

49. Keller, Stefan. (1993). Grüningers Fall. Geschichte von Flucht und Hilfe. Zürich: Rotpunktverlag.

50. Kirschgens, Stefan. (1998). Wege durch das Niemandsland. Dokumentation und Analyse der Hilfe für Flüchtlinge im deutsch-belgisch-niederländisch Grenzland in den Jahre 1933 bis 1945. Cologne: Rheinland.

51. Krohn, Claus Dieter, Patrick von zur Mühlen, Gerhard Paul and Lutz Winckler (ed.). (1998). Handbuch der deutschsprachigen Emigration 1933–1945. Darmstadt: Primus.

52. Kulka, Otto D. and Jäckel Eberhard (ed.). (2004). Die Juden in den geheimen NS- Stimmungsberichten 1933–1945. Dusseldorf: Droste Verlag.

53. Kundrus, Brith and Meyer Beate (ed.). (2004). Die Deportation der Juden aus Deutschland (Beiträge zur Geschichte des nationalsozialismus, 20). Göttingen: Wallstein.

54. Kushner, Tony. (1994). The Holocaust and the Liberal Imagination: A Social and Cultural History. Oxford: Blackwell.

55. Langkau-Alex, Ursula. (2004). Deutsche Volksfront, 1932–1939. Zwischen Berlin. Paris, Prag und Moskau. Vorgeschichte und Gründung der Ausschusses zur Vorbereitung einer deutscher Volksfront. Berlin: Akademie.

56. Leenders, Marij. (1993). Ongenodegasten. Het vluchtelingenbeleid in Nederland. 1815–1938. Verloren: Rijksuniversiteit Utrecht.

57. Lesser, Jeffrey. (1995). Welcoming the Undesirables: Brazil and the Jewish Question. Berkeley: University of California Press.

58. Levine Paul, A. (1996). From Indifference to Activism: Swedish Diplomacy and the Holocaust (1938–1944). Uppsala: Acta universitatis Upsaliensis.

59. Livian, Marcel. (1982). Le partisocialisteet I’immigration. Paris: Anthropos.

60. London, Louise. (1990). ‘Jewish Refugees, Anglo-Jewry and British Government Policy, 1930–1940’, in David Cesarani (ed.). The Making of Anglo-Jewry (pp. 163–190). Oxford: Blackwell.

61. (2000). Whitehall and the Jews, 1933–1948: British Immigration Policy and the Holocaust. Cambridge: Cambridge University Press.

62. Ludwig. C. (1957). Die Flüchtlingspolitikder Schweiz in den Jahre 1933 bis 1952. Bencht des Bundesrates an die Bundesversammlung. Bern: n.p.

63. Michman, Dan. (1981). ‘The Committee for Jewish Refugees in Holland 1933–1940’, Yad Vashem Studies, 14, pp. 205–232.

64. Mächler, Stefan. (2005). Hilfe und Ohnmacht. Der Schweizerische Israelitische Gemeindebund und die nationalsozialistische Verfolgung, 1933–1945. Zürich: Chronos.

65. Milgram, Avraham (ed.). (2003). Entre la aceptacionу el rechazo. America Latina у los refugiados judios del nazismo. Jerusalem: Yad Vashem

66. Moore, Bob. (1986). Refugees from Nazi Germany in the Netherlands, 1933–1940. Dordrecht, Boston and Lancaster: Nijhoff.

67. Mosse, Werner (ed.). (1991). Second Chance: Two Centuries of German-Speaking Jews in the United Kingdom. Tübingen: JCB Mohr.

68. Mühlen, Patrik von zur. (1992). Fluchtweg Spanien-Portugal. Die deutsche Emigration und der Exodus aus Europa 1933–1945. Bonn: Dietz.

69. Müssener, H. (1974). Das Exil in Schweden. Politische und kulturelle Emigration nach 1933. Munich: Hanser.

70. Niederland, Doron. (1988). ‘Jewish Emigration form Germany in the First Years of Nazi Rule’, Leo Baeck Institute Yearbook, pp. 285–300.

71. Noiriel, Gérard. (1991). La Tyrannic du national. Le droit d’asile en Europe 1793–1993. Paris: Calmann-Lévy.

72. Petersen, Hans Uwe. (1991). Hitlerflüchtlinge im Norden. Asyl und politischen Exil 1933–1945. Kiel: Neuer Malik.

73. Rünitz, Lone. (2000). Danmark og de jødiske flygtninge 1933–1940. Copenhagen: Museum Tusculanum Press.

74. (2003). “The Politics of Asylum in Denmark in the Wake of the Kristallnacht – A Case Study”, in John Strange, Ole Farver and Ove Nathan (ed.), Denmark and the Holocaust (pp. 14–32). Copenhagen: Institute for International Studies, Department for Holocaust and Genocide Studies.

75. (2005). Af hensyn til konsekvenseme. Danmark og flyglningesporgsmålet 1933–1940. Odense: Syddansk Universitetsforlag.

76. Senkman, Leonardo. (1989). ‘Argentinien under der Holocaust. Die Einwanderungspolitik und die Frage der Flüchtlinge 1933–1945’, in Achim Schrader and Karl Heinrich Rengstorf (ed.), Europäische Juden in Lateinamerika (pp. 49–68). St Ingbert: Werner J. Röhrig.

77. Simpson, John. (1939). The Refugee Problem. Report of a Survey. London, New York and Toronto: Oxford Univeristy Press.

78. Sherman, A.J. (1973). Island Refuge: Britain and Refugees from the Third Reich. 1933–1939. Berkeley: University of California Press.

79. Stevens, A. (1975). The Dispossessed: German Refugees in Britain. London: Barrie and Jenkins.

80. Strauss, Herbert. (1980). ‘Jewish Emigration from Germany. Nazi policies and Jewish responses’, Leo Baeck Institute Yearbook, 25, pp. 318–361 and 26, 343–409.

81. Strauss, Herbert and Werner Roder (ed.). (1983). International Biographical Dictionary of Central European Emigrés 1933–1945. Munich: KG Saur.

82. Studer, Brigitte. (1994). Un parti sous influence. Le parti communiste suisse, une section du Komintern. 1931 à 1939. Lausanne: l’Age d’Homme.

83. Thalmann, Rita. (1981). ‘L’immigration allemande et l’opinion publique en France de 1936 a 1939’, Deutschland und Frankreich 1936–1939. Beihefteder Francia, 10, pp. 47–70.

84. Tutas, H.E. (1975). National-Sozialismus und Exil. Die Politik gegenüber der deutschen politischen Emigration. Vienna: C. Hauser.

85. Unabhängige Expertenkommission Schweiz-Zweiter Weltkrieg (UEK). (2001). Die Schweiz und die Flüchtlinge zur Zeit des Nationalsozialismus. Bern: Chronos.

86. Van Eijl, Corrie. (2005). Al tegoed is buurmansgek. Het Nederlandse vreemdelingenbeleid 1840–1940. Amsterdam: Aksant.

87. Veziano, Paolo. (2001). Ombre di confine. L’emigrazione clandestina degli ebrei stranieri della riviera dei Fiori verso la costa azzura (1938–1940). Pinerolo: Alzani.

88. Villanci, Cinzia. (2003). Zwischen Rassengesetzen und Deportation. Juden in Südtirol, im Trentino und in der Provinz Belluno. 1933–1945. Innsbrück: Wagner.

89. Voigt, Klaus. (1989). Zufiucht aufWiderruf. Exilin Italien 1933–1945. Stuttgart: Klett-Cotta.

90. von zur Mühlen, Patrik (1988). Fluchtziel Lateinamerika. Die deutsche Emigration 1933–1945: politische Aktivitaten und soziokulturelle Integration. Bonn: Neue Gesellschaft.

91. Vormeier, Barbara and Hanna Schramm. (1977). Vivre à Gurs. Un Camp de Concentration français 1940–1941. Paris: Maspero.

92. Wacker, Jean-Claude. (1992). Humaner als in Bern! Schweizer und Basler Asylpraxis gegenüber den jüdischen Flüchtlingen von 1933 bis 1943 im Vergleich. Basel: Reinhardt.

93. Walter, Hans-Albert. (1984). Deutsche Exilliteratur 1933–1950. Band 2: Europäisches Appeasement und uberseeische Asylpraxis. Stuttgart: J.B. Metzler.

94. Weber, Hermann and Andreas Herbst. (2004). Deutsche Kommunisten. Biographisches Handbuch. 1918 bis 1945. Berlin: Karl Dietz.

95. Weingarten, Ralph. (1981). Die Hilfeleistung der westlichen Welt bei der Endlösung der deutschen Judenfrage. Das ‘Intergovernmental Committee on Political Refugees (ICG)’. Bern: Peter Lang.

96. Weinzierl, Ulrich (ed.). (1984). Oesterreicher im Exil. Frankreich 1938–1945. Eine Dokumentation. Vienna: Oesterreichischer Bundesverlag.

97. Wichers, Hermann. (1994). Im kampf gegen Hitler. Deutsche Sozialisten im Schweizer Exil 1933–1940. Zürich: Chronos.

98. Wyman, David S. (1968). Paper Walls: America and the Refugee Crisis 1938–1941. Amherst: University of Massachusetts Press.

99. Zalc, Claire. (1997). ‘Des réfugies aux indésirables: les pouvoirs publics français face aux émigrés du IIIe Reich entre 1933 et 1939’, in Eric Guichard and Gérard Noiriel (ed.). Construction des nationalités et immigration dans la France contemporaine (pp. 259–274). Paris: Presses de l’Ecole normale supérieure.

100. Zucker, Bat-Ami. (2001). In Search of Refuge: Jews and U.S. Consuls in Nazi Germany 1933–1941. Portland: Vallentine Mitchell.

Примечания

1

Работа основана на исследованиях, проведенных для книги автора In Search of Refuge: Jews and US Consuls in Nazi Germany 1933–1941, London and Portland, 2001.

Content

Френк Кастекер, Боб Мур
Беженцы

Благодарности

Введение

Необходимость международной и транснациональной перспективы

Часть I Национальный и международный анализ политики в отношении беженцев из нацистской Германии

Глава I.1 Международная политика в отношении беженцев и еврейская иммиграция под сенью национал-социализма

Верховный комиссар – новый институт на хрупком фундаменте

Ограничение труда и политика лишения собственности

Реорганизация еврейской общины

Самопомощь и эмиграция

Временное соглашение 1936 года

Конвенция 1938 года

Конец «упорядоченной эмиграции»

Заключение

Глава I.2 Датские иммиграционные власти и проблема Rassenschande

Глава I.3 Невольное убежище: Франция и дилемма нелегальной иммиграции, 1933–1939 годы

От либерализма к консервативным репрессиям, 1933–1935 годы

Межпартийное управление Народного фронта, 1936–1937 годы

Возобновление преследования: международный кризис 1938–1939 годы

Кампания по амнистии 1939 года

От «Странной войны» до Виши

Заключение

Глава I.4 Уменьшающиеся возможности: поиск убежища в Швейцарии в 1933–1939 годах

1933-й. Не место для пребывания: швейцарские условия для депортации после прихода нацистов к власти

1938-й – «Роковой переломный момент»

Как распознать еврейских эмигрантов? Штамп «J»: теперь не контроль границы, а запрет на въезд

Заключение

Глава I.5 1930-е годы: конец латиноамериканской политики открытых дверей

Глава I.6 Шанхай: последняя надежда для отчаявшихся евреев

Глава I.7 Палестина как место назначения для еврейских иммигрантов и беженцев из нацистской Германии

Иммиграционная политика и регулирование в Палестинском мандате

Сионистская организация и ее роль в иммиграции в Палестину

Реакция Великобритании, державы-мандатария, на кризис беженцев 1933–1939 годов

Реакция сионистов на кризис в Германии

Интерлюдия: 1934–1935 годы

Нюрнбергские законы, сентябрь 1935 года

Аншлюс, март 1938 года

Эвианская конференция (6–15 июля 1938 года)

Погром «Хрустальная ночь» 9–10 ноября 1938 года

Попытки увеличить поток немецких евреев в Палестину

Соглашение о трансфере (соглашение Хаавара)

Молодежная алия (иммиграция молодежи)

Нелегальная иммиграция

Заключение

Таблицы

Глава I.8 Американская политика в отношении беженцев в 1930-е годы

Американская иммиграционная политика

Беженцы и американская иммиграционная политика

Беженцы как гости

Беженцы как иммигранты

Американский рестрикционизм и неудачи правозащитников

Заключение

Глава I.9 Были ли дети-беженцы без сопровождения привилегированным классом беженцев в либеральных государствах Европы?

Поиск еврейским населением Германии и Австрии возможностей для детской эмиграции

Облегчение иммиграции детей в Великобританию после Хрустальной ночи

Роль британских частных организаций помощи в организации Kindertransport

Отбор детей-беженцев в Великобритании

Политика приема детей-беженцев в континентальной Европе в 1938–1939 годах

Ограничение привилегий для детей-беженцев в Швейцарии

Общественные протесты в Бельгии и гуманное обращение с детьми-беженцами

Нидерланды: предотвращение ассимиляции перемещаемых детей

Заключение

Часть II Сравнительный анализ иммиграционной политики либеральных государств Западной Европы и бегства из нацистской Германии

Глава II.1 Правовая конструкция политики в отношении иностранцев до 1933 года

Либерализм XIX века и политика в отношении иностранцев

Политика в отношении иностранцев в 1920-е годы

Экономический национализм и депрессия в 1930–1932 годах

Политика в отношении беженцев до 1933 года

Глава II.2 Беженцы из нацистской Германии и развитие политики в отношении беженцев, 1933–1937 годы

Первые реакции в 1933 г.

Гомогенизация европейской политики в отношении беженцев

Комитеты помощи беженцам и новая политика в отношении беженцев

Изменения в политике в отношении иностранцев в 1933–1937 годах

Эволюция конкретной политики в отношении беженцев в 1934–1936 годах

Институционализация и реформирование политики в отношении беженцев, 1936–1937 годы

Влияние реформы

Вновь прибывшие и возвращение к ограничениям

Глава II.3 Углубляющийся кризис: март – октябрь 1938 года

Уверенность европейских либеральных государств в управлении на удалении

Стремление отсеять еврейских беженцев на границе

Внутренний контроль

Защита политических беженцев: священный принцип либеральных государств

Еврейские беженцы и потеря (временной) защиты

Привлечение Германии к сотрудничеству в области иммиграционного контроля

Глава II.4 От Хрустальной ночи до войны, ноябрь 1938 – август 1939 года

Изменения в западноевропейской помощи беженцам

Политика в отношении беженцев и иммигрантов в континентальной Европе

Субконтрактация и усиление внешнего контроля

Внутренний контроль

Сохранение Бельгией гуманитарной иммиграционной политики

Депортация беженцев: евреи воспринимаются как нелегальные иммигранты

Сдерживание беженцев: французские тюрьмы и голландские лагеря

Великобритания, активная политика в отношении беженцев

«Сент-Луис»: исключительный ли случай?

Либеральная Европа и невозможность бессрочных гуманитарных обязательств

Заключение

Объяснение различия политики в отношении беженцев и иммигрантов

Приложение

Об авторах

Избранная библиография

Примечания