Роман Почекаев

Ханское правосудие. Очерки истории суда и процесса в тюрко-монгольских государствах: От Чингис-хана до начала XX века

Рецензенты:

доктор юридических наук, профессор, декан юридического факультета Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» в Санкт-Петербурге А.В. Ильин;

доктор исторических наук, доцент, заведующий кафедрой государственного управления, правового обеспечения государственной и муниципальной службы Челябинского филиала Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации В.А. Воропанов

© Почекаев Р.Ю., 2024

* * *

Введение

Правосудие с древнейших времен относилось к наиболее важным функциям монархов, правителей, иных представителей власти. Не случайно многие мусульманские правители на протяжении веков добавляли к своему имени эпитет «ал-адил», т. е. «правосудный», отображая его и на своих монетах: тем самым они сообщали о своей справедливости при разбирательстве судебных дел не только собственным подданным, но и иностранцам, в руки которых попадали такие монеты.

Конечно же, не были исключением и правители тюрко-монгольских государств Евразии, анализу суда и процесса в которых посвящена настоящая книга. Осуществление правосудия как властная прерогатива с древности являлось элементом статуса правителей тюрко-монгольских государств. При этом нельзя не отметить, что судебная власть не была «застывшей» и постоянно изменялась по мере трансформации как самих государств Великой Степи, так и правового положения их правителей внутри государства и на международной арене.

В тюркских кочевых государствах судебные полномочия правителей, по сути, не отличались от аналогичных полномочий родо-племенных предводителей, базирующихся на степных правовых обычаях [Бичурин, 1950, с. 49, 172]. Существенное изменение судебной компетенции правителей Великой Степи происходит в связи с объединением монгольских племен под властью Чингис-хана. Именно при нем постепенно ограничивается вольность отдельных родов и племен, особый статус их предводителей. А действия, которые ранее считались нормой в межплеменных отношениях, например взаимные нападения с целью ограбления стойбищ и угона скота, были объявлены преступлениями против государства и власти верховного правителя – хана. Ряд показательных судебных процессов Чингис-хана над своими родичами и другими влиятельными нойонами зафиксировал закрепление хана как высшей судебной инстанции в своем государстве [Козин, 1941, с. 114–116].

Для того чтобы подчеркнуть и закрепить столь радикальные изменения в судебной сфере, при Чингис-хане и его преемниках была сформирована особая ветвь «ханской» судебной власти – при сохранении, впрочем, на региональном и локальном уровне суда кочевников по обычному праву, религиозного суда в местах компактного проживания приверженцев той или иной религии и проч. Прежде всего, хан не осуществлял свою судебную власть единолично: в Монгольской империи появилась система судов-яргу, которые разбирали дела и выносили решения на основе установлений Чингис-хана и его преемников – яс и ярлыков о назначении на должность [Золотая Орда…, 2009, с. 235; Хатиби, 1985, с. 104]. Эти нормативные предписания составили основу нового ханского (имперского) процессуального права, постоянно дополняемого также фиксацией ранее принятых судебных решений, которые, в свою очередь, могли послужить основой для последующих разбирательств [Козин, 1941, с. 160].

Специфика имперских судов вовсе не означала, что они создавались Чингис-ханом и его преемниками исключительно на базе собственных представлений о судебной власти. Безусловно, сам статус «государственных» судей был позаимствован из практики соседних государств (в первую очередь Китая). От соседних же народов (уйгуров Восточного Туркестана, мусульманских народов Средней Азии и др.) были унаследованы система делопроизводства, процессуальный порядок, механизмы исполнения судебных решений и проч. (см. подробнее: [Почекаев, 2018б, с. 92–104]). Вместе с тем все заимствования в сочетании с имперскими принципами права и суда позволяют говорить именно об особой имперской судебной системе.

Четкая иерархия судебных инстанций различного уровня – от единоличных судей до специальных судов при наместниках отдельных областей империи и ее преемников и до хана как высшей инстанции включительно – предполагала разграничение их компетенции. В то же время ханы сохранили древнюю традицию, позволяющую любому подданному обратиться непосредственно к суду монарха: она действовала как в Монгольской империи, так и долгие века после ее распада, сохранившись (по свидетельствам современников) в тюрко-монгольских государствах вплоть до начала XX в.

Единству судебной системы Монгольской империи и отдельных государств, выделившихся из ее состава (Золотая Орда, империя Юань, государство ильханов в Иране, Чагатайский улус), не противоречило создание и функционирование специфических судебных структур, которые либо изначально, либо со временем также становились частью общей «ханской» системы правосудия.

Например, в тех регионах Золотой Орды, население которых традиционно имело тесное взаимодействие с соседними народами и государствами в торговой сфере, получили распространение совместные суды для разбирательства споров подданных разных государств, состоявшие из представителей как ордынских властей, так и тех государств, из которых происходили другие участники разбирательств. Статус таких судов специально предусматривался и определялся ярлыками ханов Золотой Орды, в частности для Причерноморья и Приазовья.

В связи с принятием ислама в качестве государственной религии в Золотой Орде, Чагатайском улусе и Ильханате в XIV в. начался процесс постепенной интеграции судов на основе мусульманского права (шариата) в общегосударственные судебные системы этих государств. В результате кадии, которые ранее имели статус «локальных» судей, теперь становились частью официальной государственной судебной системы наряду с судьями-яргучи [Ибрагимов, 1988, с. 76; Радлов, 1889, с. 20–21], а к консультациям мусульманских правоведов и богословов (муфтиев, улемов, сейидов, шерифов) прибегали в процессе разбирательства дел и наместники областей, и, по некоторым сведениям, даже представители ханского рода [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 214].

Целый ряд факторов в конечном счете обусловил постепенное уменьшение роли ханского суда, которое в разных тюрко-монгольских государствах происходило в разное время и с разной интенсивностью.

Первым таким фактором стал распад Монгольской империи и выделившихся из ее состава вышеупомянутых государств, также обладавших статусом «степных империй». По мере ослабления центральной власти падал и престиж ханов из дома Чингис-хана, что соответственно приводило к сокращению их судебных прерогатив. С падением престижа ханов как верховных судей увеличивались роль и значение, во-первых, судов на основе обычного права (которые, как уже упоминалось, не исчезали и в имперский период), а во-вторых, судов на основе религиозного права. Со временем суд яргучи просто-напросто исчезает и представителями системы ханских судов фактически оказываются назначавшиеся монархами наместники областей, сочетавшие судебные властные полномочия с административными. Снижение статуса тюрко-монгольских государств от «имперского» к «региональному» заставил их монархов искать новые пути для сохранения своих судебных полномочий, со времен Чингис-хана являвшихся их неотъемлемой прерогативой. В зависимости от видов государств, которыми они правили, монархи использовали разные механизмы для решения этой задачи.

Так, в кочевых государствах, где вновь стало доминировать обычное право кочевых племен Великой Степи, ханы сумели найти компромисс в отношениях с предводителями отдельных родов и племен и стали разбирать даже такие споры и преступления, которые ранее относились к компетенции исключительно родо-племенных подразделений, а не верховной власти. В то же время некоторые дела, ранее разбиравшиеся исключительно ханами, теперь могли стать предметом рассмотрения судей с более низким статусом – например, судом биев в казахских жузах (см., например: [Ерофеева, 2007, с. 401–402]). Новый порядок получил закрепление в особых кодификациях, в которых несколько причудливо, но в целом органично сочетались элементы прежнего имперского права и обычно-правовые нормы (а иногда и принципы религиозного права). Наиболее ярко этот процесс проявился в Казахском ханстве и монгольских государствах в XVI–XVIII вв.: до нашего времени сохранилась целая серия подобного рода кодификаций того периода (см. об этом подробнее: [Почекаев, 2018б, с. 116–127]).

В государствах оседлого (или полуоседлого) типа ведущим источником права становится мусульманское право, и ханам для сохранения своих судебных прерогатив приходится искать точки соприкосновения с развитой шариатской судебной системой – шейх-ул-исламами, муфтиями, кадиями и проч. В результате, хотя полномочия как самих ханов в судебной сфере, так и подчинявшихся им «государственных» судей оказались весьма существенно урезаны, монархам Чингисидам удавалось сохранять формально главенствующую роль в организации судебной деятельности в подвластных им государствах. Эта тенденция четко прослеживается в Крымском ханстве, от которого до нашего времени дошло наибольшее по сравнению с другими тюрко-монгольскими (в первую очередь джучидскими) государствами число правовых и процессуальных документов [Аметка, 2004, с. 8, 10; Рустемов, 2017, с. 158–159, 213, 225].

В других тюрко-монгольских государствах, где ислам являлся господствующей религией, ситуация нередко зависела от того, насколько прочной властью обладали их монархи и в каких отношениях они находились с местным духовенством. Так, в Бухарском ханстве эпохи Шайбанидов (XVI в.) ряд сильных и энергичных монархов, при номинальном признании главенствующей роли шариата, нередко проводил собственную политику в судебной сфере, заставляя мусульманских правоведов даже находить религиозное обоснование ханским решениям, принятым на основе либо прежних имперских принципов, либо собственного усмотрения (см., например: [Исфахани, 1976, с. 59–60]). В Хивинском ханстве в начале XIX в. к власти пришла местная узбекская династия Кунгратов (лишь по женской линии связанная с родом Чингис-хана), первые монархи из которой также существенно укрепили свой статус как высшей судебной инстанции, заставив даже верховных мусульманских судей ханства признавать и поддерживать его [Муравьев, 1822, с. 59–63]. Однако подобные случаи являлись скорее исключениями, и, когда на смену решительным и авторитарным монархам приходили их менее энергичные преемники, реальные судебные полномочия ханов вновь сужались.

В еще большей степени ограничение судебных полномочий тюрко-монгольских монархов оказалось связано с утратой теми или иными государствами своего суверенного статуса.

Так, например, казахские владения в течение первой трети XVIII – середины XIX в. перешли под власть Российской империи, и уже с конца XVIII в. имперская администрация стала предпринимать шаги по реформированию судов, постепенно распространяя на них принципы российского законодательства, инкорпорируя в состав традиционных судов (в том числе под предводительством ханов и султанов из рода Чингис-хана) российских чиновников и т. д. После упразднения в казахских жузах ханской власти в 1820-е годы и власти окружных султанов в 1860-е годы говорить о системе «ханского» суда в Казахстане уже не приходится, сохранился лишь «народный суд» на основе обычного права, да и тот, благодаря усилиям имперских властей, по сути, превратился в низшую инстанцию общеимперской судебной системы с весьма ограниченными полномочиями.

Сходные процессы происходили в Монголии, оказавшейся с конца XVII в. под сюзеренитетом империи Цин. И хотя маньчжурские власти вплоть до падения самой Цинской династии сохраняли в Монголии институт аймачных ханов, их судебные прерогативы также были серьезно урезаны. Уже с XVIII в. в правовую и процессуальную сферу начинает постепенно вторгаться цинское право (номинально разработанное специально для монгольских «вассалов», но фактически отражающее значительное число общеимперских принципов). По мере усиления роли цинских наместников в Монголии возрастал и их контроль над деятельностью местных правителей во всех сферах, включая судебную. Наконец, во второй половине XIX в. цинские власти официально закрепляют в своей компетенции наиболее серьезные уголовные дела, оставляя в компетенции монгольских правителей лишь незначительные правонарушения и частноправовые споры. В сохранившейся процессуальной документации того периода встречаются примеры, когда дело, начавшееся рассмотрением в суде монгольского правителя, впоследствии передавалось на суд маньчжурских чиновников – вплоть до центральных властей (в лице Палаты внешних сношений – Лифаньюань) [Erdenchuluu, 2014; Heuschert-Laage, 2017].

В результате в XIX в. происходит окончательный упадок того ханского суда, который был создан при Чингис-хане и его преемниках, пережил свой расцвет в XIII–XIV вв. и «по инерции» продолжал существовать в последующие века. Даже в тех государствах, которые (по крайней мере, юридически) не утрачивали свой суверенитет, ханский суд со временем стал больше напоминать некий фарс: монархи формально цеплялись за сохранявшиеся судебные прерогативы как символ былого величия своих государств и славы своих предшественников на троне, но сами при этом уже совершенно не представляли смысла этого суда и откровенно тяготились участием в нем. Представители российской имперской администрации в Средней Азии оставили записки о некоторых таких судах.

Например, в Кокандском ханстве накануне его падения (1875–1876 гг.) ханы, осуществляя суд над преступниками, откровенно и практически публично принимали взятки-подношения от родственников подсудимых, чтобы последние были либо оправданы, либо приговорены к менее суровому наказанию [Трионов, 1910, с. 133–135]. В Хивинском ханстве начала XX в. хан, осуществляя (согласно древнему обычаю) суд по искам обратившихся к нему подданных, даже не пытался делать вид, что вникает в суть дела, каждый раз объявляя, что судебное решение и его исполнение возлагает на своих сановников и проч. [Абдурасулов, 2015, с. 32–33].

Таким образом, суд монарха являлся характерной чертой правового развития тюрко-монгольских обществ – от собственно Монголии до западных тюркских государств (включая Османскую империю). Как и любое правовое явление, он пережил периоды становления, расцвета и наконец кризиса и упадка, оставив тем не менее весьма значительный след в истории государственности и права государств Евразийской Степи и оказав влияние на дальнейшее развитие судебной системы современных государств и народов Центральной Азии.

Нельзя сказать, что проблемы ханского правосудия не получили по состоянию на сегодняшний день освещения в исследовательской литературе. Однако, как правило, специалисты ограничиваются исследованием вопросов истории суда и процесса в конкретных тюрко-монгольских государствах[1].

Так, в ряде работ нашли отражение вопросы организации судебной деятельности в Монгольской империи [Вернадский, 1999, с. 132–133; Скрынникова, 2002; Дугарова, 2007; Порсин, 2023; Hodous, 2022]. Более того, имеются специальные исследования, посвященные татарину Шихи-Хутагу – сводному брату Чингис-хана, ставшему одним из первых верховных судей Монгольской империи [Минжин, 2011; Ratchnevsky, 1965].

Более подробно изучены различные аспекты истории развития суда и процесса в отдельных улусах Монгольской империи XIII–XIV вв. В последние годы появился ряд работ, посвященных проблемам организации суда в Золотой Орде (Улусе Джучи) [Почекаев, 2004; Сапронова, Ярошенко, 2018; Шургучиев, 2016; Шургучиев, Лиджиева, 2017; Якушева, Калашникова, 2017]. Кроме того, исследователи уделяют внимание проблемам суда и правосудия в монгольском Иране – государстве Хулагуидов [Lambton, 1988; Hope, 2016b; Vásáry, 2016а]. Ряд работ посвящен суду и судьям в империи Юань [Hodous, 2012/2013; 2017a].

Проблемы ханского правосудия в более поздних государствах, возникших после распада Монгольской империи и ее улусов-наследников, освещены в историографии в меньшей степени. При этом основное внимание уделяется либо вопросам религиозного (преимущественно мусульманского) правосудия или суда на основе обычного права, либо проблеме иностранного влияния на развитие суда и процесса в соответствующих государствах. Таким образом, речь идет уже о процессе упадка ханского правосудия на основе принципов и норм монгольского имперского права, продолжавшего действовать в течение нескольких веков после распада Монгольской империи.

В ряде работ о суде и процессе в Крымском, Бухарском и Хивинском ханствах лишь кратко упоминается о ханской судебной компетенции, тогда как подробно раскрыта деятельность шариатских судей-кади [Абибуллаева, 2016; Аметка, 2004; Аметка, Хаваджи, 2019; Ваниев, 2022; Лунев, 2004, с. 100–106; Мухитдинов, 2020; Рустемов, 2015; 2016a; 2016б; Сартори, 2022, с. 68–142; Юсупов, 2016; Çiğdem, 2005a; 2005b; 2005c; 2010; 2011]. Лишь отдельные исследования посвящены истории именно ханского суда в Крыму [Krolikowska-Jedlinska, 2015] и Хиве [Абдурасулов, 2013; 2015].

Изучая вопросы суда и процесса в Казахской степи, специалисты уделяют внимание преимущественно правосудию выборных народных судей – биев, действовавших на основе обычного права (см., в частности: [Зиманов, 2008; Мажитова, 2016; Фукс, 2008, с. 466–593]). В некоторых работах рассматривается суд биев в период пребывания казахов в составе Российской империи и, соответственно, русское влияние на этот институт (см., например: [Мартин, 2012, с. 104–131]). К ханскому правосудию в Казахской степи исследователи практически не проявляют интереса – вероятно, в силу отсутствия достаточного количества источников.

Обращаясь к изучению организации суда и процесса в Монголии XVII – начала XX в., специалисты прежде всего исследуют вопрос о постепенном распространении на эти институты влияния законодательства империи Цин, которое выражалось в урезании местных ханов и владетельных князей (дзасаков), а также в усилении контроля за их судебной деятельностью со стороны маньчжурских чиновников. Подобные тенденции исследователи рассматривают как на основе анализа историко-правовых памятников [Heuschert-Laage, 2011; 2012; 2017; Тутаев, 2021б], так и на примерах конкретных судебных дел [Bawden, 1969a; 1969b].

Таким образом, можно констатировать, что история суда и процесса в тюрко-монгольских государствах рубежа XII–XIII – начала XX в. – тема довольно специфическая и не всегда в достаточной степени освещенная в источниках, что и обусловило весьма скромное внимание к ней исследователей. Кроме того, большинство авторов сосредотачивается на изучении системы органов, осуществлявших правосудие, статусе судей и источниках принятия решений, тогда как анализ непосредственно процессуальных действий в исследовательской литературе практически не представлен. Настоящая книга является первой попыткой устранить этот пробел и дать комплексную характеристику развития ханского правосудия, т. е. функционирования судов, основанных на принципах и нормах монгольского имперского права, в которых правосудие осуществлялось либо самими ханами, либо назначенными ими судьями, действовавшими в соответствии с ханскими предписаниями, причем преимущественно на основе анализа конкретных судебных разбирательств.

Источниковую базу нашего исследования составил широкий круг историко-правовых и в большей степени общеисторических памятников. К первым относятся, в частности, ярлыки ханов Монгольской империи, ее улусов и последующих государств-преемников. До нашего времени дошли отдельные образцы ярлыков, касающиеся организации судебной деятельности в монгольском Иране [Нахчивани, 1976, с. 29–32 араб. паг.; Hammer-Purgstall, 1840, S. 466–468] (см. также: [Мелиоранский, 1900; Хатиби, 1985, с. 103–104; Vásáry, 2016а]). Сохранились документы, связанные с одним длительным судебным процессом в Золотой Орде [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 185–217]. Довольно большое число ярлыков Крымского ханства представляет собой судебные решения по искам отдельных групп подданных (см., например: [Фиркович, 1890, с. 63–102]). Сравнительно недавно в научный оборот была введена целая коллекция ярлыков, представляющих собой результаты ханского правосудия в Хивинском ханстве [Sartori, Abdurasulov, 2020].

Однако гораздо больше сведений о суде и процессе, включая конкретные разбирательства, содержится в нарративных источниках. Среди таковых следует прежде всего назвать памятники монгольской имперской историографии – «Сокровенное сказание» [Козин, 1941]; «История завоевателя мира» [Джувейни, 2004], «Сборник летописей» [Рашид ад-Дин, 1952а; 1952б; 1960], «Юань ши» [Золотая Орда…, 2009; Анналы…, 2019]. Отдельные сообщения о судебных разбирательствах в государствах Чингисидов – наследниках Монгольской империи можно обнаружить также в памятниках, содержащих информацию о Золотой Орде [ПСРЛ; СМИЗО], монгольском Иране [Ахари, 1984; Рашид ад-Дин, 1946; Хафиз Абру, 2011], Чагатайском улусе [Бабур-наме, 1992; Ибн Арабшах, 2007; Йазди, 2008; Фасих, 1980], Крымском ханстве [Абдужемилев, 2018a; 2018б; 2019; Абдулгаффар Кырыми, 2018].

Большой интерес представляют записки путешественников, которые могли быть свидетелями (или даже участниками) судебных разбирательств либо получали информацию о суде и процессе в тюрко-монгольских государствах из первых рук – от непосредственных участников и свидетелей. Сохранились такие документы, относящиеся к Монгольской империи [Книга…, 1997; Плано Карпини, 2022; Рубрук, 1997], Золотой Орде [Хаутала, 2019], Чагатайскому улусу [Клавихо, 1990; Шильтбергер, 1984], Крымскому ханству [Броневский, 1867; Михалон Литвин, 1994; Калашников, 2013; Пейссонель, 2013; Эвлия Челеби, 1996; 2008], Джунгарскому ханству [Унковский, 1887], ханствам Средней Азии [Вамбери, 2003; Трионов, 1910]. Значительную ценность представляют труды представителей российской имперской администрации, в которых нашли отражение сведения об упадке ханского правосудия в Казахской степи и ханствах Средней Азии (см., например: [Материалы…, 1940; 1948; История…, 2002]; см. также: [Абдурасулов, 2015]).

Наконец, нельзя обойти вниманием произведения народного творчества, которые отражают оценки и отношение различных слоев общества в тюрко-монгольских государствах к суду и судьям. В качестве примера можно привести многочисленные эпические произведения [Идегей, 1990], сказки [Носов, 2015; Носов, Сэцэнбат, 2020], пословицы и поговорки [Кульганек, 2017; Лупарев, 2014] и т. д.

Сочетание сведений вышеперечисленных источников позволяет создать, полагаем, достаточно объективную картину эволюции ханского права в тюрко-монгольских государствах с учетом особенностей развития в различных регионах и в разные эпохи.

Книга состоит из трех частей, в которых последовательно рассматриваются основные этапы развития ханского правосудия в тюрко-монгольских государствах. Первая часть посвящена становлению суда и процесса на раннем этапе развития Монгольской империи. Во второй части рассматривается период расцвета ханского правосудия и различные формы его проявления. Соответственно, эта часть, как самая объемная, разделена на тематические главы, посвященные различным аспектам истории суда и процесса в тюрко-монгольских государствах. Наконец, в третьей части анализируются примеры и причины упадка (кризиса) ханского правосудия, который оно переживало в разное время в различных странах и регионах Евразии и по разным причинам. В заключении подводятся итоги проведенного исследования: систематизируется информация об основных институтах процессуального права, характерных для системы ханского правосудия в тюрко-монгольских государствах.

Ряд очерков, вошедших в книгу, был опубликован ранее в виде статей в специализированных журналах или представлен на конференциях в форме докладов. Включая их в книгу, я доработал их содержание, приведя в соответствие с общей концепцией исследования, в ряде случаев обновил библиографию по исследуемой тематике.

Завершая введение, считаю своим приятным долгом выразить благодарность тем друзьям и коллегам, без которых написание этой книги было бы невозможным.

Прежде всего хотелось бы сердечно поблагодарить своих дорогих соавторов, в сотрудничестве с которыми написан ряд очерков, – Ю.В. Дробышева (ИВ РАН, Москва), Д.А. Носова (ИВР РАН, Санкт-Петербург), Л.Ф. Абзалова, М.С. Гатина (КФУ, Казань), И.А. Мустакимова (ЕНУ им. Л.Н. Гумилева, Астана).

Выражаю также искреннюю благодарность многочисленным коллегам, которые в процессе написания данной книги консультировали меня, предоставляли мне возможность ознакомиться с источниками и исследованиями и обнародовать промежуточные результаты работы на научных мероприятиях и в виде статей, – А.В. Белякову, А.Д. Васильеву, Д.В. Васильеву, П.И. Гайденко, Д.В. Жигульской, И.В. Зайцеву, А.И. Кобзеву, Н.В. Руденко, Ж.С. Сыздыковой, В.В. Трепавлову (Москва), В.А. Беляеву, Д.В. Волужкову, И.В. Герасимову, А.А. Дорской, К.А. Костромину, И.В. Кульганек, Ю.А. Иоаннесяну, А.В. Майорову, Т.А. Пан, М.С. Пелевину, С.В. Сидоровичу, Т.Д. Скрынниковой, А.В. Сумину, А.Г. Юрченко (Санкт-Петербург), И.К. Загидуллину, И.М. Миргалееву (Казань), Ю.В. Селезневу (Воронеж), Ю.В. Оспенникову (Самара), Д.В. Сеню (Ростов-на-Дону), В.В. Кукановой (Элиста), С.В. Любичанковскому (Оренбург), Д.Н. Маслюженко (Курган), А.А. Васильеву, Ю.А. Лысенко (Барнаул), А.К. Кушкумбаеву, Л.К. Мукатаевой (Астана), Н.А. Атыгаеву, К.З. Ускенбаю (Алма-Ата), Г.Б. Избасаровой (Актобе), З.К. Картовой (Петропавловск), И. Кемальоглу (Стамбул), моим многоуважаемым рецензентам А.В. Ильину и В.А. Воропанову, коллективу Издательского дома Высшей школы экономики – за постоянную поддержку моих проектов и неизменно высокое качество редактирования и издания и, конечно же, моей супруге Ирине и сыновьям Михаилу и Даниилу.

Санкт-Петербург, май 2023 г.

Часть первая

Начало ханского правосудия

Возникновение ханского правосудия в тюрко-монгольском мире, несомненно, следует связывать с государственной деятельностью Чингис-хана, при котором суд и процесс фактически приобрели публично-правовой характер и стали считаться неотъемлемой властной прерогативой самого основателя Монгольской империи, а впоследствии – его потомков и других правопреемников, правивших в тюрко-монгольских государствах, в разных регионах Евразии. В настоящей главе анализируется процесс превращения суда, который вершили вожди тюркских и монгольских кочевых родов и племен на основе обычного права, в суд, чинимый верховным правителем или чиновниками по его поручению на основе вновь созданного имперского права.

§ 1. Расправа Чингис-хана с Сача-бэки как начало эпохи ханского правосудия

Конфликт Чингис-хана с его родственником Сача-бэки, приведший к поражению и казни последнего[2], неоднократно привлекал внимание исследователей – благо, что сведения об этих событиях сохранились в большом количестве источников по ранней истории Монгольской империи. При этом одни авторы анализируют указанные события в контексте политической истории и политической антропологии, другие пытаются на их основе вывести некие личные черты и качества самого Чингис-хана. В настоящем исследовании предпринимается попытка рассмотреть действия Чингис-хана против Сача-бэки как одно из ранних проявлений (а возможно, и самое раннее) ханского правосудия, которое в дальнейшем станет неотъемлемой прерогативой монархов Монгольской империи.

Сача-бэки, глава родового подразделения кият-юркин (кият-джуркин), был старшим родственником (троюродным братом) Тэмуджина [Скрынникова, 2013, с. 77], однако в 1180-е годы принимал участие в возведении его на ханский трон под именем Чингис-хана. Несмотря на формальную поддержку кандидатуры младшего родственника, он всячески подчеркивал свое равенство с ним и не намеревался признавать его верховенство [Акимбеков, 2011, с. 150–151][3]. Неоднократно он демонстрировал это, идя на обострение отношений с Чингис-ханом. Сначала это была подробно описанная в средневековых источниках ссора на пиру, которая началась из-за «местничества» членов правящего семейства[4] и вылилась в драку между сторонниками Чингис-хана и Сача-бэки (при этом последних довольно сильно поколотили), затем – отказ от участия в боевых действиях против общих врагов (татар, найманов и проч.) и, наконец, нападение на кочевье Чингис-хана и его разграбление в то время, когда сам хан был в походе. Именно последние действия кият-юркинов вызвали быструю и решительную реакцию Чингис-хана, который, вернувшись из похода, внезапно напал на Сача-бэки, разгромил его, пленил и приказал казнить вместе с братом Тайчу, а все их владения присоединил к собственным.

Обоснованным представляется мнение Л.Н. Гумилева о том, что Сача-бэки, его родичи и подданные, нападая на кочевье Чингис-хана, действовали в соответствии со старинными степными обычаями: так они решили посчитаться за то, что их поколотили во время ссоры на пиру [Гумилев, 1992б, с. 299][5]. Однако сам Чингис-хан расценил их действия уже в соответствии с новыми, изменившимися условиями и воспринял как преступление, за которое должно было последовать суровое наказание. Именно это его решение и дальнейшие решительные и жестокие действия в отношении Сача-бэки, по нашему мнению, знаменуют начало ханского правосудия в Монгольской империи – суда хана как главы государства, а не как прежнего военного предводителя, действовавшего на основе степного обычного права.

Средневековые авторы неоднозначно трактовали и оценивали действия Чингис-хана в разные периоды. Так, в самом раннем источнике – «Сокровенном сказании», которое принято датировать 1240 г. (как считается, оно создано современниками самого Чингис-хана), расправа с Сача-бэки описывается с известной долей осуждения действий хана, который «знаменитых людей сокрушил», а они были «действительно неукротимые, мужественные и предприимчивые» [Козин, 1941, с. 114–116; Палладий, 1866, с. 67–68; Rachewiltz, 2004, р. 58–59]. Исследователи на основании этой трактовки высказывают мнение, что Чингис-хан в данных событиях проявил жестокость, коварство, зависть к старшим родственникам и намерение избавиться от всех конкурентов на престол [Барфилд, 2009, с. 298; Кычанов, 1995, с. 103; Хартог, 2007, с. 32; Хоанг, 1997, с. 123–124].

Придворный историограф персидских ильханов Рашид ад-Дин на рубеже XIII–XIV вв. интерпретирует события иначе, чем автор «Сокровенного сказания»: по его версии, Чингис-хан до последнего старался «снискать расположение племени юркин», предпринимая попытки примириться с ним и поделить военную добычу, захваченную даже в тех походах, в которых кият-юркины не участвовали[6]. А когда те своим поведением вынудили его на ответные действия, он постарался обосновать их тем, что… действовал в интересах своего союзника Ван-хана – правителя кераитов, с которым вместе ходил в поход против татар, когда Сача-бэки напал на его кочевья [Рашид ад-Дин, 1952б, с. 93]. Французский исследователь Р. Груссе полагал, что эта ссылка на интересы Ван-хана должна была придать легитимный характер действиям Чингис-хана, которые на самом деле сильно отличались от прежней реакции на подобные степные набеги [Grousset, 2000, р. 204]. Кстати, именно у Рашид ад-Дина впервые появляется сообщение о том, что Чингис-хан совершил против Сача-бэки не один, а два похода: во время первого он только разгромил кият-юркинов, а во время второго (уже вместе с Ван-ханом) настиг, схватил и приказал казнить их вождя [Рашид ад-Дин, 1952б, с. 110–111].

Аналогичным образом трактуются анализируемые события и в другом образце монгольской «имперской» историографии – династийной истории «Юань ши», составленной в 1369 г.: ее составители упоминают, что Сача-бэки и его сторонники не только совершили все вышеперечисленные действия против Чингис-хана, но и посягнули на его посланцев, убив десятерых, а остальных ограбив и прогнав [Бичурин, 2005, с. 22; Золотая Орда…, 2009, с. 131][7]. С точки зрения имперского права не только сами такие посланцы были неприкосновенны, но и переданное ими приказание требовало неукоснительного выполнения, так что Сача-бэки в такой интерпретации был виновен в серьезном государственном преступлении. Примечательно, что число жертв, упомянутых в «Юань ши», в принципе соответствует числу пострадавших сторонников Чингис-хана, упомянутому в «Сокровенном сказании», но – при набеге Сача-бэки на его кочевье: автор, писавший в 1240 г., еще не проникся имперской правовой идеологией и для него расправа именно с ханскими посланцами не была таким принципиальным моментом, как для «имперских» историков. Как и Рашид ад-Дин, составители «Юань ши» упоминают о двух походах Чингис-хана против Сача-бэки [Золотая Орда…, 2009, с. 131–132; История…, 2011, с. 28].

Обращаясь к более поздней интерпретации этих событий в монгольских сочинениях, можно выделить среди них два направления. Первое, представленное, в частности, автором первой половины XIX в. Джамбадорджи, в принципе, следует ранее заданной имперской традиции [Джамбадорджи, 2005, с. 79]. Гораздо больший интерес представляют образцы «монгольской буддийской историографии», в которых действия Чингис-хана трактуются и соответственно одобряются даже не столько с имперской, сколько с религиозной точки зрения. В представлении таких авторов он является чакравартином, «перерождением Хормусты-тэнгри», стремившимся установить верховную власть с целью распространения «истинной веры», а те, с кем он сражался, – «плохими, чужими ханами». В их число оказался включен и Сача-бэки [Желтая история, 2017, с. 81, 114; Лубсан Данзан, 1973, с. 245], чье близкое родство с Чингис-ханом по вполне понятным причинам в подобного рода сочинениях не упоминается.

Таким образом, анализ различных источников, по нашему мнению, достаточно последовательно отражает эволюцию взглядов монгольской элиты (к каковой относились и составители исторических сочинений) на действия Чингис-хана в отношении своего родственника: от осуждения излишней жестокости и мести за действия, в общем-то не считавшиеся преступными (в ранних источниках), до полного одобрения действий монарха, стремившегося поддерживать единство и законность в своих владениях. Кроме того, сведения о расправе Чингис-хана с Сача-бэки проливают свет на некоторые особенности судебного процесса в ранней Монгольской империи.

Теперь обратимся к историческим сочинениям как источнику сведений о судебном процессе в ранней Монгольской империи. На первый взгляд никакого суда над Сача-бэки, его братом Тайчу и другими сторонниками не было: хан сначала озвучил перед своими сторонниками причины, по которым намеревался предпринять действия против кият-юркинов, а затем, схватив их, быстро отдал приказ об умерщвлении. Однако, как представляется, с формально-юридической точки зрения эти сведения можно трактовать несколько иначе.

Во-первых, сам факт «перечисления обид» Чингис-ханом в известной степени можно признать как «обвинительное заключение» против Сача-бэки: монарх объявляет преступными те действия, которые прежде к таковым не относились, и обвиняет кият-юркинов не просто в продолжении практики степных междоусобиц, а в посягательстве на его власть и на порядок государственного управления[8]. Отсюда – столь подробное перечисление всех тех деяний, которые совершили Сача-бэки и его подданные (этот перечень содержат практически все проанализированные источники [Джамбадорджи, 2005, с. 79; Золотая Орда…, 2009, с. 131; Козин, 1941, с. 114; Рашид ад-Дин, 1952б, с. 93]; см. также: [Акимбеков, 2011, с. 157]): «по совокупности дел» они и заслужили быстрого, неотвратимого и сурового наказания. Таким образом, по сути, слова Чингис-хана являются результатом своего рода «заочного разбирательства», завершившегося вынесением «обвинительного заключения», исполнителем наказания по которому он также стал сам.

В связи с этим следует дать формально-юридическое толкование и содержащемуся в имперской историографии сообщению о двух походах Чингис-хана против Сача-бэки. Первый поход, таким образом, являлся наказанием за совершенные преступления против хана и государства. Второй же последовал по той причине, что преступники не образумились, не явились с повинной, а бежали, тем самым усугубив свою вину, за что и поплатились жизнью.

Описание самой расправы с Сача-бэки и его братом Тайчу также представляет интерес с точки зрения монгольского судебного процесса. В «Сокровенном сказании» этот эпизод излагается следующим образом: «После поимки он сказал Сача и Тайчу: “О чем вы согласились прежде?”. В ответ Сача и Тайчу сказали: “Мы не соблюли слова, которые говорили. Теперь поступай с нами в соответствии с ними!”. И соблюдая клятву, вытянули шеи для меча. Заставив их признать их клятву, он казнил их и бросил их тела там и тогда» [Rachewiltz, 2004, р. 59]. Весьма примечательно, что в данном случае достаточно четко воспроизведена процедура «судебных прений», которая широко использовалась у монголов и в имперскую эпоху, и в более поздние времена. Речь идет о своеобразном состязательном процессе, в ходе которого выдвигались обвинения и обвиняемому давался шанс опровергнуть их собственными показаниями. Таким образом, Чингис-хан не просто приказал казнить схваченных противников, а устроил судебное заседание, предоставив им возможность защищаться. В результате Чингис-хану удалось доказать свои обвинения, а Сача-бэки и Тайчу были вынуждены признать, что действительно нарушили клятву, данную хану при его возведении на трон, и отдаться на его волю. Учитывая серьезность обвинений (вот зачем понадобилось «обвинительное заключение»!), Чингис-хан имел все основания приговорить их к смерти, что он и сделал, одновременно проявив себя в качестве сурового, но справедливого верховного судьи в своем государстве и избавившись от действительно сильного соперника в борьбе за власть.

Тот факт, что Сача-бэки и Тайчу были казнены именно как государственные преступники, подчеркивается упоминанием о форме их казни. Большинство источников лишь информирует о том, что Чингис-хан «покончил с ними», «истребил», «уничтожил их» и т. п.[9] Однако, на наш взгляд, наиболее ценным является вышеприведенное сообщение «Сокровенного сказания», согласно которому он «бросил их тела там и тогда»: и в дальнейшем в Монгольской империи и ханствах Чингисидов государственных преступников запрещалось хоронить, их тела долгое время лежали (или висели) для всеобщего обозрения.

Проведенный анализ, как представляется, позволяет датировать начало ханского правосудия в тюрко-монгольском мире именно данным делом: впервые хан стал вершить суд не на основе прежних степных обычаев (как старший среди равных родо-племенных предводителей), а как носитель верховной власти, истолковывая действия, направленные против него, как посягательство на государственное управление и нарушение закона[10]. Столь радикальный отход от прежних степных обычно-правовых традиций заставил Чингис-хана прибегнуть к созданию собственной системы правовых норм, нашедших отражение, в частности, в записи вынесенных судебных решений в специальный реестр «Коко Дефтер-бичик» («Синяя роспись»), который должен был служить источником для последующих судей [Козин, 1941, с. 160]. Вместе с тем нельзя не отметить, что некоторые процессуальные действия, осуществлявшиеся в данном случае, имели традиционное происхождение. Так, «перечисление обид» вовсе не было изобретением Чингис-хана: подобные обвинения своим противникам оглашали и его предшественники, и он сам перед походами. Аналогичным образом процедура вопросов и ответов, на основе которых и принималось решение в спорных ситуациях, упоминается не только в сочинениях имперского периода (см., например: [Рашид ад-Дин, 1952а, с. 95–96]), но даже и в монгольском народном фольклоре [Носов, 2015].

Таким образом, Чингис-хан создал прецедент ханского правосудия, отдельные направления подсудности и пределы компетенции которого еще предстояло определить ему самому и его ближайшим преемникам.

§ 2. Судебная практика в государственной политике Чингис-хана[11]

Расправа с предводителем рода кият-джуркин Сача-бэки ознаменовала начало эпохи ханского правосудия, т. е. вынесения ханом решений и приговоров на основании его собственной квалификации тех или иных деяний, которые в прежние времена могли восприниматься как реализация степных обычаев, не содержавшая признаков противоправности. При этом степень тяжести тех или иных деяний, а также обстоятельства, смягчающие или отягчающие ответственность того или иного лица в конкретных условиях, – все это оставалось на усмотрение самого Чингис-хана. В данном параграфе предпринимается попытка проанализировать некоторые ханские решения в связи с приходом к нему на службу отдельных лиц. Наш интерес привлек тот факт, что в зависимости от обстоятельств хан мог оценить одни и те же действия либо как предательство, либо как заслугу. Соответственно, свою цель мы видим в том, чтобы объяснить причины принятия Чингис-ханом различных судебных решений при сходных объективных обстоятельствах.

В процессе объединения Великой Степи под своей властью Чингис-хан[12] неоднократно сталкивался с приходом к нему на службу различных лиц и целых родо-племенных объединений. Порой обстоятельства их появления в лагере будущего основателя Монгольской империи были настолько сомнительны, что ему приходилось принимать хорошо взвешенные решения о том, как отнестись к их поступкам. По сути, это были настоящие судебные решения, представляющие собой правовую квалификацию и оценку действий потенциальных подданных Чингис-хана, и от этих решений во многом зависело отношение к личности и статусу хана со стороны его приверженцев, а равно и других акторов степной политики.

Основным источником для анализа является «Сокровенное сказание монголов», в необходимых случаях также привлекаются другие средневековые исторические сочинения – монгольские, китайские, персидские и проч. Кроме того, мы учитываем мнения исследователей, уделявших внимание оценке тех или иных поступков Чингис-хана и его современников. В рамках анализа нас заинтересовали как содержательные аспекты (включая обоснование Чингис-ханом принятых в отношении этих лиц решений), так и процессуальные, отражающие сам механизм принятия таких решений – приговоров ханского суда.

Первый сюжет связан с приходом некоего Хорчи, который, будучи родственником и, вероятно, вассалом Джамухи, прибыл в лагерь его анды-побратима – тогда еще Тэмуджина, объяснив свое желание поступить к нему на службу вещим сном, который предрекал возвышение будущего Чингис-хана [Козин, 1941, с. 107; Палладий, 1866, с. 60–61]. Мнения исследователей по поводу поступка Хорчи разнятся. Так, Л.Н. Гумилев вполне однозначно характеризует его как предательство по отношению к своему родственнику Джамухе и негативно оценивает благорасположение к нему Тэмуджина [Гумилев, 1992б, с. 293]. В.А. Злыгостев считает, что Хорчи имел право сам выбирать себе сюзерена, будучи предводителем собственного рода [Злыгостев, 2018, с. 646]. Последнее мнение представляется достаточно обоснованным, поскольку термин «старец», используемый в «Сокровенном сказании» по отношению к Хорчи, несомненно, означает не его возраст[13], а статус старейшины – предводителя рода усун [Rachewiltz, 2004, р. 47].

Решение Тэмуджина принять к себе Хорчи могло диктоваться как минимум двумя соображениями: первое заключалось в том, что тот объективно не совершил предательства по отношению к своему прежнему сюзерену Джамухе, поскольку оставил его не в связи с затруднительным положением либо с поражением и тем более не в условиях вражды Тэмуджина и Джамухи. Второе соображение, несомненно, диктовалось созданием определенного рода прецедента: принятие на службу не просто рядового степняка, а предводителя рода (скорее всего, вместе с его собственными подданными) давало основание и другим степным вождям в дальнейшем надеяться на благорасположение Тэмуджина при сходных обстоятельствах.

Любопытно, что тема верности и предательства оказалась весьма актуальной в связи с последовавшим вскоре избранием Тэмуджина в ханы, о чем он немедленно сообщил своему приемному отцу и покровителю – кераитскому Тогорил-хану (будущему Ван-хану) и побратиму Джамухе. От обоих последовала примерно одинаковая реакция: они пожелали родо-племенным вождям, поддержавшим избрание Тэмуджина, быть верными своему хану [Козин, 1941, с. 111; Палладий, 1866, с. 65]. Однако и в данном случае исследователи склонны по-разному трактовать слова кераитского хана и джаджиратского нойона. Так, Б.Я. Владимирцов оценивает слова Тогорила как проявление его политической недальновидности и непонимания опасности со стороны потенциального конкурента за контроль над Степью, а Е.И. Кычанов – как попытку заручиться расположением нового степного вождя в собственных интересах [Владимирцов, 2002, с. 159; Кычанов, 1995, с. 93] (ср.: [Гумилев, 1992б, с. 297]). Что же касается Джамухи, то его слова Р. Груссе склонен толковать как иронию по поводу неожиданного возвышения побратима, а тот же Е.И. Кычанов – как своеобразное предупреждение самому хану Тэмуджину по поводу неблагонадежности его тогдашних приверженцев [Кычанов, 1995, с. 94–95; Груссе, 2000, с. 71]. Как бы то ни было, нас в данном случае интересует тот факт, что не только Чингис-хан, но и другие степные властители придавали серьезное значение вопросу о верности своему правителю – причем в данном случае даже не «природному» (каковыми являлись в силу своего происхождения сами Тогорил-хан и Джамуха), а избранному.

И очень скоро Чингис-хану пришлось принимать решение о том, как трактовать переход от одного вождя к другому в связи с приходом к нему на службу Чжурчедая из племени урут и Хуилдара из племени мангут [Козин, 1941, с. 112]. Казалось бы, ситуация была весьма сходна с появлением в лагере Тэмуджина Хорчи, однако на самом деле обстоятельства в данном случае были принципиально иными: эти два нойона со своими подданными покинули Джамуху[14] в разгар его войны с Чингис-ханом, т. е., объективно говоря, совершили измену, перейдя на сторону противника. Любопытно, что исследователи склонны обвинять в этом поступке не самих Чжурчедая и Хуилдара, а… Джамуху, считая, что нойоны покинули его из-за его жестокости, хитрости и коварства – качеств, которые считались недостойными степного предводителя (см., например: [Гумилев, 1992б, с. 298; Груссе, 2000, с. 73]).

Несмотря на явное предательство по отношению к побратиму, Чингис-хан отнесся к новообретенным вассалам не менее благосклонно, чем прежде к Хорчи. Во-первых, он сильно нуждался в пополнении своих войск после только что понесенного разгрома в битве у Цзеренского ущелья. Во-вторых, как отмечают исследователи, Чжурчедай и Хуилдар явились не с группой родичей (как сделал, вероятно, Хорчи), а во главе довольно многочисленных подданных (см., например: [Гумилев, 1992б, с. 298]), в боевых качествах которых хан только что имел возможность убедиться в ходе битвы. Прогнать нойонов или тем более наказать их за измену (к тому же по отношению к его собственному противнику!) он не то что не посчитал нужным, а просто-напросто не имел реальной возможности, даже если бы и захотел. Наконец, в-третьих, вместе с ними к Чингис-хану явился также и «Хонхотанский Мунлик-эциге, который в это время, оказывается, был с Чжамухой» [Козин, 1941, с. 112]. В отличие от Чжурчедая и Хуилдара, которым Чингис-хан ничем не был обязан прежде, к Мунлику он должен был испытывать благодарность, поскольку тот был последним из приверженцев его отца Есугая, покинувшим семейство своего предводителя, когда оно, лишившись главы, стремительно теряло авторитет среди своих подданных. Естественно, даже усмотрев в нынешних действиях Мунлика признаки измены по отношению к Джамухе, Чингис-хан не стал бы упрекать его из-за прежних заслуг. Но, приняв Мунлика, он не мог, соответственно, отказать и его спутникам – нойонам племен урутов и мангутов. Более того, он выделил этих предводителей среди своих приверженцев, сделав Хуилдара своим андой-побратимом, а Чжурчедая величая «дядюшкой» [Рашид ад-Дин, 1952а, с. 184] (см. также: [Злыгостев, 2018, с. 660, 717]).

Еще одно компромиссное решение, принятое Чингис-ханом, говорящее о проявлении то ли верности, то ли предательства, было связано с приходом к нему на службу человека, впоследствии прославившегося в качестве одного из его крупнейших полководцев, – Джэбэ из племени йесут. Обстоятельства, при которых он явился к Чингис-хану, казалось, однозначно должны были бы склонить последнего к наказанию этого воина. Во-первых, в битве при Койтене именно он ранил, по одним сведениям, любимого коня Чингис-хана, по другим – его самого [Козин, 1941, с. 117, 119–120; Лубсан Данзан, 1973, с. 116]. Во-вторых, он оставил своих «природных» правителей из племени тайджиут, которым его племя йесут служило в течение ряда поколений, причем как раз тогда, когда они находились в затруднительном положении[15].

Что же заставило Чингис-хана простить и принять на службу такого явного врага, причинившего вред ему лично, да еще и столь откровенно предавшего своих прежних господ? Полагаем, что и в данном случае он мог руководствоваться двумя соображениями. Одно было связано с тем, что вместе с Джэбэ к нему пришел еще один подданный («крепостной») тайджиутов, Сорган-Шира, который, как и Мунлик, оказал поддержку Тэмуджину в его юные годы; соответственно, приняв на службу его, хан сделал то же самое и в отношении его спутника. Кроме того, репутация Джэбэ как искусного стрелка также могла склонить Чингис-хана к решению принять его на службу. Однако, чтобы вынести официальное решение при обстоятельствах, сложившихся настолько не в пользу Джэбэ, основателю Монгольской империи пришлось пойти на такой шаг, который сегодня могли бы назвать юридической фикцией.

Чингис-хан публично задал вопрос, кто именно попал в его коня во время битвы при Койтене, на что Джэбэ честно признался, что это был он, и выразил готовность принять наказание за свои действия, но пообещал в дальнейшем честно служить Чингис-хану и возместить причиненный ущерб. На это хан сам произнес целую защитную речь в пользу «подсудимого»: «Подлинный враг всегда таит про себя свое душегубство и свою враждебность. Он придерживает свой язык. Что же сказать об этом вот? Он не только не запирается в своем душегубстве и вражде своей, но еще и сам себя выдает головой. Он достоин быть товарищем. Прозывался он Чжиргоадай, а мы прозовем его Чжебе за то, что он прострелил моего Чжебельгу, моего саврасого, беломордого. Ну, Чжебе, мы еще повоюем пиками-чжебе! Называйся ты теперь Чжебе и будь при мне!» [Козин, 1941, с. 119–120; Лубсан Данзан, 1973, с. 117]. Легко увидеть, что в своем решении он, во-первых, оправдал проступок йесутского воина его раскаянием – честным признанием своей вины. Во-вторых, он дал ему новое имя, тем самым Чжиргоадай, враг Чингис-хана и предатель тайджиутов, de facto исчез, и на сцене появился совсем новый субъект правоотношений Джэбэ, чьи прежние деяния были как бы обнулены с получением нового имени[16].

Политика компромиссов с собственными представлениями о верности и предательстве и традиционными степными обычаями, которая проявилась в проанализированных выше казусах, не всегда практиковалась Чингис-ханом. В ряде случаев он имел возможность проявить приверженность ценностям, разделявшимся кочевой знатью Великой Степи, к которой принадлежал и он сам [Бира, 1978, с. 71–72]. Ярким примером демонстрации правосудия в таком контексте стало решение Чингис-хана в отношении Ширгэту-Эбугена и его сыновей Алака и Наяа.

Согласно монгольским источникам, они являлись представителями племени баарин, которое, подобно йесутам, находилось в подчинении у тайджиутов. После очередного поражения они схватили своего «природного» господина Таргутая-Кирилтуха – многолетнего врага и соперника Чингис-хана, к которому и намеревались его привезти. Однако по пути между отцом и сыновьями разгорелся спор. В «Сокровенном сказании» приводятся слова Наяа, которые можно истолковать как квинтэссенцию средневековых монгольских представлений о вассальной верности: «Если мы приедем с этим захваченным нами Таргутаем-Толстым, то Чингис-хан присудит нас к смертной казни. “Они, – скажет он, – наложили руки на своего природного хана. Какое может быть доверие, – скажет он, – какое может быть доверие к холопам, которые наложили руки на своего природного государя? Такими же верными друзьями будут они и нам! Холопов же, нарушивших верность, холопов, наложивших руки на своего природного хана, только и следует, что укорачивать на голову!” – скажет он. И вы думаете, он не снесет нам головы? Давайте-ка лучше поступим не так. Давайте отпустим отсюда Таргутая, поедем и скажем, что мы пришли с тем, чтобы отдать себя целиком на служение Чингис-хану. Что мы схватили, было, Таргутая и везли сюда, но видим, что не в силах погубить своего природного государя. И мы отпустили его. Как могли мы предать его на смерть? И вот мы, с полною верой в тебя, пришли отдать свои силы. Вот как давайте мы скажем!» Отец и брат оказались достаточно разумными, чтобы признать его правоту [Козин, 1941, с. 121] (см. также: [Палладий, 1866, с. 74–75; Палладий, 1877, с. 156; Панкратов, 1998, с. 49–51]; ср.: [Рашид ад-Дин, 1952а, с. 187–188])[17]. Соответственно, в данном случае Чингис-хан не должен был поступаться никакими принципами выстраивания социально-политических отношений в Великой Степи, которым он столько раз бросал вызов ранее. Напротив, он получил возможность продемонстрировать кочевой аристократии, что в полной мере разделяет их ценности, не наказав бааринов за то, что они отпустили его врага, и, более того, похвалив, а впоследствии и возвысив Наяа за приверженность тем же ценностям [Козин, 1941, с. 121; Лубсан Данзан, 1973, с. 156].

Вполне можно допустить, что ранее, стремясь всеми доступными ему средствами увеличить число своих приверженцев любого происхождения, Чингис-хан готов был закрывать глаза на нарушение ими системы степных ценностей. Теперь обстановка изменилась: к нему стали являться не отдельные воины или семейства, а целые многочисленные роды и племена во главе со своими потомственными нойонами – ревнителями степных традиций. Чтобы не оттолкнуть их от себя, Чингис-хан просто обязан был своими действиями показывать единство с ними, в том числе на уровне общих ценностей.

В свете его изменившейся позиции довольно противоречивым видится очередной сюжет, связанный с приходом к нему на службу неких Бадая и Кишлика, которые служили Еке-Церену, брату Алтана – еще одного родича Тэмуджина, некогда даже являвшегося его конкурентом в борьбе за ханский титул. Алтан вместе с другими родственниками поначалу поддержал воцарение Чингис-хана, однако позднее откочевал и неоднократно участвовал в военных действиях против него на стороне Джамухи и Ван-хана. Соответственно Алтан и Еке-Церен приняли участие в заговоре Сангума, сына Ван-хана, который замыслил заманить Чингис-хана в западню под предлогом обсуждения женитьбы его старшего сына Джучи на своей дочери Чаур-беки. Еке-Церен, придя домой, рассказал о замысле своей жене, и этот разговор был подслушан Бадаем, а тот передал его Кишлику, вместе с которым решил предупредить Чингис-хана о заговоре, причем для своего бегства они взяли хозяйских коней [Козин, 1941, с. 128–129].

Казалось бы, налицо прямое предательство своего «природного» господина, да еще и кража у него имущества – коней (а известно, как сурово наказывалось у монголов конокрадство!). Однако когда Бадай и Кишлик явились к Чингис-хану, он не только сразу поверил им (и принял соответствующие меры в отношении Ван-хана и его союзников), но и впоследствии щедро наградил их за совершенный поступок: оба они стали тарханами, т. е. лицами, обладавшими налоговым и судебным иммунитетом [Козин, 1941, с. 141; Палладий, 1866, с. 85–86; Палладий, 1877, с. 167–169; Лубсан Данзан, 1973, с. 155]. Впоследствии потомки Бадая и Кишлика в Средней Азии (Чагатайском улусе), апеллируя к тому, что их предки были возвышены самим Чингис-ханом, на равных соперничали за власть с потомками Чингис-хана и Амира Тимура (см. об этом подробнее: [Почекаев, 2022б, с. 188–189]).

Столь высокое доверие к словам перебежчиков и столь щедрое поощрение их кажутся до такой степени необъяснимыми, что и средневековые авторы, и современные исследователи стали предлагать самые разные, порой даже фантастические толкования причин подобной реакции Чингис-хана. Так, хотя в «Сокровенном сказании» Бадай и Кишлик прямо именуются табунщиками[18], ряд средневековых авторов склонны повысить их социальный статус. Например, Рашид ад-Дин называет их конюшими, т. е. довольно высокопоставленными чиновниками, отвечавшими за стада, причем на службе не у какого-то Еке-Церена, а у самого Ван-хана [Козин, 1941, с. 134]! В таком случае их измена «природному» господину фактически трансформируется в вышеупомянутое право лиц с определенным статусом самим выбирать себе сюзерена. А некоторые современные авторы вообще считают, что Бадай и Кишлик были осведомителями Чингис-хана в лагере его противников – отсюда и доверие к их информации [Мэн, 2006, с. 114; Хартог, 2007, с. 39].

Однако, как представляется, подобные суждения не имеют оснований. Во-первых, практически во всех источниках сообщается, что Бадай и Кишлик решили уведомить Чингис-хана о заговоре в надежде на получение вознаграждения (которое упомянул в разговоре с женой сам же Еке-Церен). Во-вторых, доверие Чингис-хана к их словам о заговоре, на наш взгляд, объясняется очень просто: несомненно, он ожидал чего-то подобного если не от самого Ван-хана, то уж точно от его сына и информация перебежчиков лишь подтвердила его опасения. Последующее награждение Бадая и Кишлика вновь стало демонстрацией приоритета целесообразности над законностью – точнее, над степными обычаями верности своим хозяевам, которые нигде, впрочем, не были зафиксированы и, следовательно, могли толковаться и применяться по-разному в разных обстоятельствах.

Тем не менее во многих других случаях Чингис-хан по-прежнему продолжал демонстрировать поощрение верности людей своим «природным» господам, причем не только в отношении тех, кто являлся к нему на службу. Например, когда в 1203 г. были окончательно разгромлены кераиты, Ван-хану и его сыну Сангуму удалось скрыться благодаря своему приверженцу Хадак-багатуру, который отважно прикрывал их отход. Захватив его в плен, Чингис-хан не только похвалил его за преданность своим врагам, но и простил убийство в бою собственного побратима Хуилдара, всего лишь подчинив семейству последнего Хадак-багатура вместе с его воинами [Козин, 1941, с. 140; Палладий, 1866, с. 97–98] (см. также: [Груссе, 2000, с. 112; Злыгостев, 2018, с. 621]).

И напротив, когда слуга предавал своего господина, это было основанием для его сурового наказания, что и проявилось в отношении некоего Кокочу, который бросил на произвол судьбы того же Сангума, при котором был конюшим. Согласно «Сокровенному сказанию», он хотел не просто оставить Сангума в бедственном положении, но еще и ограбить его, захватив золотую чашу, принадлежавшую сыну хана кераитов. Лишь после увещеваний собственной жены Кокочу бросил чашу, но сам ускакал на хозяйском мерине. Явившись к Чингис-хану, он в подробностях рассказал о своих деяниях, рассчитывая на вознаграждение. Однако хан приказал наградить его жену, тогда как самого Кокочу – зарубить, обосновав свое решение следующими словами: «Этот самый конюх Кокочу явился ко мне, предав так, как он рассказывал, своего природного хана! Кто же теперь может верить его преданности?» [Козин, 1941, с. 141] (ср.: [Палладий, 1866, с. 99–100]; см. также: [Груссе, 2000, с. 116; Злыгостев, 2018, с. 331]). Остается только удивляться наивности Кокочу, решившегося явиться к Чингис-хану в надежде получить награду за неверность своему «природному» господину. Полагаем, однако, что конюшего могла сбить с толку вышеупомянутая непоследовательность решений Чингис-хана, который, как мы уже отмечали, в одних случаях мог счесть эту неверность преступлением, а в других – чуть ли не подвигом.

Наверное, едва ли не самым триумфальным событием в судебной практике Чингис-хана стало дело Джамухи и его нукеров, которые схватили и доставили своего хозяина в ставку монгольского властителя как раз в тот период, когда тот готовился стать ханом всех кочевников Центральной Азии. Поимка главного недруга в столь значимый момент, казалось, должна была расположить Чингис-хана к неверным подданным его бывшего побратима. Однако и на этот раз хан продемонстрировал приверженность традиционным ценностям кочевой знати, среди которой верность «природному» господину ценилась выше, чем учет сиюминутной политической ситуации.

Согласно «Сокровенному сказанию», Джамуха, доставленный нукерами к своему анде, прямо заявил ему: «Черные вороны вздумали поймать селезня. Рабы-холопы вздумали поднять руку на своего хана. У хана, анды моего, что за это дают? Серые мышеловки вздумали поймать курчавую утку. Рабы-домочадцы на своего природного господина вздумали восстать, осилить, схватить. У хана, анды моего, что за это дают?» На что Чингис-хан вполне предсказуемо ответил: «Мыслимо ли оставить в живых тех людей, которые подняли руку на своего природного хана? И кому нужна дружба подобных людей?» И тут же, в присутствии Джамухи, приказал казнить «посягнувших на него аратов» [Козин, 1941, с. 155] (см. также: [Палладий, 1866, с. 112]; ср.: [Мэн, 2006, с. 119–120]).

Здесь мы считаем целесообразным обратиться к вопросу, который до сих пор не получил освещения в нашем исследовании, – процессуальной стороне принятия Чингис-ханом его решений. Как можно заметить, в большинстве случаев источники ничего не сообщают о процедуре разбирательства дел основателем Монгольской империи. По сути, все оно сводится к изложению обстоятельств дела самими же лицами, явившимися к Чингис-хану, коим он предлагает высказать причины, по которым он должен простить их и принять на службу, после чего тут же выносит свое решение, либо признавая их правоту, либо толкуя сказанное ими как признание вины. Лишь в отдельных случаях помимо самого «подсудимого» хан выслушивал также показания свидетелей – например, жены упомянутого Кокочу. Надо сказать, что такая процедура разбирательства судебных дел, видимо, действительно была характерна для средневековых монголов, поскольку нашла отражение даже в ряде сказочных сюжетов [Носов, 2015, с. 9–10; Носов, Сэцэнбат, 2020, с. 80–81]. Вместе с тем эту простоту судебного процесса можно объяснить еще и тем, что он проходил в условиях непрекращающегося противостояния Чингис-хана с его соперниками, т. е. «по законам военного времени».

Однако в случае с Джамухой мы наблюдаем некоторый отход от этой упрощенной процедуры судебного разбирательства. Согласно «Сокровенному сказанию», вначале Чингис-хан выслушивает Джамуху и его нукеров и тут же, в присутствии «потерпевшего», выносит приговор в отношении последних. Однако дальнейшие события выглядят довольно загадочно: принимая решение в отношении самого Джамухи, хан не ведет диалога непосредственно с ним, а говорит своим приближенным: «Передайте вы Чжамухе…» – после чего тот в свою очередь передает ответ Чингис-хану, который, наконец, выносит ему смертный приговор, так же приказывая своим приближенным огласить его «подсудимому» [Козин, 1941, с. 155–158].

Это противоречие снимается после обращения к сведениям Рашид ад-Дина, которые, по мнению исследователей, гораздо объективнее отражают события, связанные с Джамухой и его спутниками, чем «назидательный» сюжет «Сокровенного сказания» [Кычанов, 1995, с. 131]. По версии персидского историка, Чингис-хан не соизволил вообще лично встречаться с Джамухой и слова бывшего побратима о неверных нукерах были ему переданы через приближенных. Кроме того, Рашид ад-Дин упоминает, что нукеров было не пятеро, как в монгольской хронике, а около тридцати; наконец, вместе с Джамухой было пленено еще и несколько его родичей, которые потом были освобождены и пощажены, тогда как всех нукеров казнили [Ращид ад-Дин, 1952а, с. 191][19]. Данное сообщение позволяет сделать вывод, что в условиях стабилизации обстановки в степи и приобретения Чингис-ханом более высокого статуса, чем прежде, он решил несколько изменить (и усложнить) процедуру судебного разбирательства, в том числе и путем «заочного» разбирательства отдельных категорий дел[20].

Таким образом, для Чингис-хана, по-видимому, имел значение не просто факт измены, а конкретные обстоятельства – тот самый контекст, который нам чаще всего неизвестен. Исследователям редко удается получить исчерпывающую информацию об истинной подоплеке того или иного события, произошедшего даже совсем недавно; что же говорить о том, что случилось сотни лет назад и притом в совершенно другой культурной среде! Как правило, дошедшие до наших дней источники отражают позицию сторонников Чингис-хана, и говорить об их объективности не приходится. Поэтому реконструкция его действий, как и деяний остальных героев великой степной драмы XIII–XIV вв., весьма гипотетична.

Можно ли нащупать какую-либо систему в оценке Чингис-ханом тех людей, которые являлись к нему с выражением покорности, предав своих прежних господ? Для этого в первую очередь следует прояснить вопрос с понятием верности применительно к кочевому обществу рассматриваемого периода. В свое время Б.Я. Владимирцов отметил, что средневековые монголы до их консолидации под властью Чингис-хана могли свободно менять своих ханов, это было в порядке вещей [Владимирцов, 1934, с. 83, 87–90, 93]. Собственно, наши источники единодушны в том, что такая смена больно отозвалась на семье самого Тэмуджина после смерти его отца, когда люди Есугая покинули его вдову Оэлун с малолетними детьми. Есть основания полагать, что его суровость к предателям проистекает именно отсюда, а не из неписаных правил степного вассалитета[21].

По-видимому, Чингис карал жестокой смертью пришедших к нему ближайших людей, слуг (unagan bogol), от которых зависела личная безопасность преданного ими лица, и не придавал большого значения тем перебежчикам, верность или неверность которых не была критической для их бывшего хозяина. При этом, очевидно, нельзя было придумать проступка тяжелее, чем доставить своего господина связанным на расправу к его врагу, в данном случае к Чингис-хану.

Однако и он, чтобы выжить и добиться своих целей, был вынужден подчиняться жесткому диктату Realpolitik, чем, по-видимому, и объясняется его амбивалентное отношение к предателям: одних он был обязан обласкать, а другим – устроить «показательную порку». Затем рассказы об этих инцидентах попали в анналы истории, и можно не сомневаться, что каждый такой рассказ появился в «Сокровенном сказании» далеко не случайно, при этом чем более пространно описывается тот или иной эпизод с обстоятельствами казни либо сердечного принятия на свою службу очередного ренегата, тем значимее была данная фигура в степной политике тех лет.

Представляется, что рассказы об этом служили вполне определенной назидательной цели: они должны были продемонстрировать на примере чужих слуг, какая страшная судьба ждет тех, кто рискнет изменить самому Чингис-хану. Но умолчать о радушном принятии некоторых беглецов из вражеского стана тоже вряд ли было возможно – все-таки о подобных поступках быстро узнавала вся Степь. В «Сокровенном сказании» всем этим событиям надо было придать «оправдательное» либо «обвинительное» оформление, чтобы запечатлеть их как своего рода образцовые модели правильного и неправильного иерархического поведения в назидание потомкам. Возможно, по этим моделям в дальнейшем оценивались поступки тех, кто приходил на службу к монгольским ханам, либо принятые решения объявлялись со ссылкой на них (точнее, на Ясу Чингис-хана; но, как представляется, вместо кодекса законов, реальное существование которого до сих пор никем убедительно не доказано, здесь подразумевался его личный пример).

Все сказанное выше относится к тюрко-монгольским кочевникам: для каждого из них эталоном «настоящего» человека был такой же кочевник, как и он сам, а в отношении себе подобных действовали законы «своего», «внутреннего» мира, в отличие от «чужого», «внешнего» мира оседлых земледельцев, поступки которых оценивались по иным критериям. Поэтому ситуация закономерно становится гораздо определеннее, когда к Чингис-хану начинают приходить на поклон изменники из стана его оседлых соседей: киданей, чжурчжэней, тангутов, китайцев. Нам неизвестно ни одного случая, чтобы кого-либо из них сразу же казнили за предательство. Напротив, они даже имели неплохие шансы попасть в ближний круг великого монгола, как, например, братья Елюй Ахай и Елюй Тухуа – выходцы из киданьской императорской фамилии, занимавшие высокое положение в Цзинь. Принимая во внимание старую вражду между монголами и чжурчжэнями, эти двое оказались для Тэмуджина большим подарком судьбы. Разумеется, он не мог осуждать их поступок явно, даже если не одобрял такое поведение внутренне. И чем более расширялись рубежи растущей Монгольской империи, тем большее количество вождей и полководцев разных рангов переходило на сторону Чингиса. Как правило, их оставляли во главе их воинских подразделений и без промедления отправляли в бой[22]. В противном случае, даже при всем своем военном мастерстве, сломить сопротивление чжурчжэней, а равно и прочих сильных врагов монголам едва ли удалось бы. Рискнем предположить, что все эти люди были в глазах Чингис-хана и его соплеменников чем-то ущербным, не соответствовавшим степным стандартам истинного мужа-воина, почему и судить их строго за измену своим прежним господам не имело смысла. Вместо этого был резон с их помощью расчищать себе путь к победе – в чем-то подобно тому, как это испокон веков делали в Поднебесной, «руками варваров подавляя варваров». Наверное, если такой человек погибал потом в схватке, монгольскому хану оставалось лишь заключить, что судьбу изменника решило само Вечное Небо. Однако если в плен сдавался военачальник, вышедший из кочевой среды, его поступок оценивался по степным стандартам и вместо награды его могла ожидать казнь, как это произошло, например, с тюркским Карача-ханом, который состоял на службе у хорезмшаха Ала ад-Дина Мухаммада (1200–1220), одного из серьезнейших противников монголов в эпоху формирования их евразийской империи.

Рашид ад-Дин сообщает, что когда во время осады Отрара к сыновьям Чингис-хана Чагатаю и Угедэю явился Карача-хан, бежавший из города, который он должен был защищать, те предали его казни. При этом их слова поразительно напоминают по смыслу некоторые вышеприведенные речи Чингис-хана: «Ты не соблюл верности в отношении своего властелина, несмотря на такое количество предшествующих случаев, [дающих] ему право [на твою] благодарность, у нас [поэтому] не может быть стремления к единодушию с тобой» [Рашид ад-Дин, 1952б, с. 198–199]. Следовательно, мы можем предполагать, что принципы награждения за верность и наказания за предательство, заложенные Чингис-ханом, находят отражение и в судебной практике его потомков, причем в некоторых случаях исследователи склонны усматривать в решениях Чингисидов прямые параллели с аналогичными действиями самого основателя Монгольской империи.

Целый ряд арабских историков, сообщая о конце знаменитого золотоордынского временщика Ногая в 1299/1300 г., приводят подробности, связанные с судьбой убившего его «русского тысячника». Явившись с головой Ногая к хану Токте (1291–1312) за наградой, он подтвердил, что знал, кого убивает. За это хан приговорил его к смерти, обосновав свой приговор следующими словами: «По закону ему (следует) смерть, дабы подобные ему не осмеливались убивать таких людей, как этот великий человек» [Тизенгаузен, 1884, с. 122–123] (ср.: [Там же, с. 113–114]). Н.И. Веселовский при анализе этого сообщения проводит прямые параллели с сюжетами из «Сокровенного сказания» о вознаграждении Наяа и казни нукеров Джамухи [Веселовский, 2010, с. 182–183]. Само описание процедуры разбирательства (как обмена вопросами и ответами между ханом-судьей и провинившимся воином), как представляется, позволяет думать, что принципы судебного разбирательства и наказаний за преступления, заложенные Чингис-ханом на заре его политической деятельности, оставались актуальными для его потомков даже тогда, когда о единстве Монгольской империи уже говорить не приходилось. Между тем, хотя убийца Ногая и был виноват в том, что фактически совершил самосуд, да еще осмелился отрубить Чингисиду голову (вопиющее нарушение монгольской традиции, согласно которой представителей «золотого рода» и вообще лиц благородного происхождения полагалось умерщвлять «без пролития крови»), он не являлся подчиненным Ногая и, следовательно, не был предателем. Тем не менее этот случай показателен в другом отношении: он наглядно демонстрирует императив социальной иерархии, который также попрал русский воин, подняв руку на человека, стоявшего гораздо выше его.

Возможно, здесь будет уместна аналогия с расправой над останками вышеупомянутого хорезмшаха Мухаммада. Это событие проливает свет на особую черту средневековой ментальности: враг только тогда считается ликвидированным полностью и бесповоротно, когда уничтожены его кости, но сделать это может не кто угодно. Мухаммад не был убит в бою или казнен, будучи пленником, – он скончался на пустынном островке в Каспийском море, укрывшись там от преследовавших его по пятам монголов. Секретарь его сына Джалал ад-Дина Манкбурны, последнего представителя династии Хорезма, так описывает это событие: «Великий султан (Ала ад-Дин Мухаммад) был похоронен на острове, как мы выше упомянули в рассказе о его смерти, возвратив [Аллаху] жизнь, данную ему на срок. Султану, когда он был занят осадой Хилата, пришло на ум построить в память отца Мадрасу в Исфахане и перенести туда с острова его гроб (табут). Он направил в Исфахан Мукарраб ад-Дина – старшего конюшего, который был ранее постельничим. Это был тот, кто омывал Великого султана. [Ему было приказано] построить в Исфахане мадрасу с куполом над могилой, со всеми другими необходимыми помещениями, такими, как отделение для одежды, отделение для постели, отделение для омовений, отделение для обуви и так далее. Султан послал с ним тридцать тысяч динаров для начала строительства. Он предупредил вазира Ирака, чтобы тот выдавал из поступлений дивана средства, необходимые для окончания строительства, и чтобы утварь была изготовлена из золота: и подсвечники, и тазы, и кувшины, – и чтобы у дверей стоял конный караул с бунчуком и украшенной амуницией. Ал-Мукарраб направился в Исфахан и приступил к строительству. Я прибыл через четыре месяца и увидел, что стены уже поднялись в рост человека. Султан написал своей тетке по отцу Шах-хатун – правительнице Сарийи, одного из округов Мазандарана, ее отец Текиш выдал ее замуж за малика Мазандарана Ардашира ибн ал-Хасана, а тот умер, – чтобы она сама и вместе с ней малики, эмиры и вазиры Мазандарана отправились на остров и перевезли гроб с острова в крепость Ардахн. Она была самой неприступной крепостью на земле, и останки должны были оставаться там, пока не будет закончено строительство мадрасы в Исфахане, а затем перевезены туда. И клянусь жизнью, что я писал эти грамоты неохотно и считал их мнение неразумным. Я поведал ал-Мукаррабу некоторые свои мысли и открыл ему кое-какие тайны: ведь я знал, что его труп – да прохладит его Аллах освежающим ветром – не был сожжен татарами только потому, что к нему трудно было добраться. Они уже сожгли кости всех погребенных султанов, в какой бы земле они ни находились, так как они считали, что все эти султаны [имеют] общего предка и одного рода. Даже кости Йамин ад-Даулы Махмуда ибн Себюк-Тегина – да помилует его Аллах – были извлечены из его могилы в Газне и сожжены. Однако то, что я сказал, не понравилось Мукарраб ад-Дину, и поэтому я прекратил разговор. А дело было впоследствии именно так, как я предполагал: татары, покончив с султаном [Джалал ад-Дином] на границах Амида, о чем мы еще расскажем, осадили упомянутую крепость (Ардахн), захватили останки [султана Мухаммада] и отправили к ал-хакану, а тот сжег их» [ан-Насави, 1996, с. 233–234].

Трудно сказать, действительно ли останки злосчастного хорезмшаха были отвезены в Монголию, где хаган Угедэй (1229–1241) совершил ритуал их сожжения (а в том, что это был именно особый ритуал, сомневаться не приходится). К сожалению, нам не удалось найти ни одного подтверждения этой истории, но вполне допустимо полагать, что ан-Насави верно изложил общий принцип, согласно которому эффективная нейтрализация духовной силы, заключенной как в живом человеке, так и в его костях, была доступна лишь человеку, обладающему не меньшей силой (см. об этом подробнее: [Дробышев, 2005, с. 128–130]). Поэтому посмертная расправа ожидала Мухаммада в Каракоруме, где тогда находился Угедэй, а не в Ардахне, где, казалось бы, осуществить ее не составило бы труда и рядовому монгольскому воину. Хорезмшах и хаган, как великие правители, были достойны друг друга, ввиду чего история, поведанная ан-Насави, представляется нам основанной на реальных событиях, и она косвенно подтверждает правило, озвученное ханом Токтой: простолюдины не имеют права лишать жизни высокопоставленных людей. Можно сформулировать его более широко: низшие не могут судить высших.

Итак, проведенный анализ позволяет сделать вывод, что Чингис-хан в своей судебной деятельности далеко не всегда руководствовался едиными принципами и нормами при рассмотрении сходных дел. В значительной степени его решения зависели от обстоятельств, а также и от его собственного усмотрения (в том числе на основе личного отношения к тем или иным участникам разбирательств), которое тоже можно рассматривать как источник принятия ханом судебных решений. Тем не менее не вызывает сомнений, что именно в период возвышения Чингис-хана и его борьбы за власть в Великой Степи начала формироваться та самая система ханского правосудия, которая обусловила статус будущих ханов-Чингисидов как верховных судей в Монгольской империи и ее улусах и легла в основу монгольского имперского суда – яргу, получившего широкое распространение во всех чингисидских государствах XIII–XIV вв., система, одним из определяющих правовых источников для которой являлось как раз собственное усмотрение ханов.

§ 3. Джучи и защитники Хорезма: жестокость или правосудие?

До сравнительно недавнего времени в историографии было распространено объективное утверждение, что личность и деятельность Джучи, старшего сына Чингис-хана и основателя государства, получившего в истории название «Золотая Орда», не привлекали внимания исследователей. В последние годы ситуация значительно изменилась: работы, посвященные этому государственному деятелю и правителю, стали появляться, причем в довольно значительном количестве. Однако в большинстве таких публикаций историков преимущественно интересуют лишь отдельные аспекты биографии Джучи: сомнительные обстоятельства его появления на свет, проблемы в отношениях с отцом и братьями, участие в военных кампаниях Чингис-хана в Китае и Средней Азии, загадочные и противоречивые версии смерти. Лишь отдельные работы представляют собой попытки охарактеризовать Джучи именно как правителя обширного улуса, впоследствии превратившегося в одно из могущественнейших государств Евразии. Так, И. Тоган рассмотрела осаду Хорезма, принимая во внимание статус Джучи как потенциального обладателя Хорезма, правда, в большей степени сосредоточившись на источниковедческих аспектах [Тоган, 2001]. Р.Д. Темиргалиев в статье с многообещающим названием «Джучи-хан – правитель Дешт-и Кипчака» представил, по сути, общий биографический очерк о старшем сыне Чингис-хана, уделив внимание его военной деятельности, констатировав, что его преждевременная смерть не позволила ему «развернуть полноценную деятельность в качестве правителя Дешт-и Кипчака и Хорезма» [Темиргалиев, 2016, с. 146].

Представляется, что имеющиеся в распоряжении исследователей источники позволяют выявить определенные черты Джучи именно как государственного деятеля и правителя, охарактеризовать те или иные механизмы власти и управления, которые он практиковал, встав во главе своего улуса. В данном параграфе предпринята попытка оценить основателя Улуса Джучи как вершителя правосудия над своими подданными. А поскольку его жизнь сложилась так, что большую ее часть он провел в военных походах (результатом которых и стало формирование его улуса), неудивительно, что большинство примеров его правосудия имело место во время боевых действий, что, безусловно, не могло не сказаться на форме суда и принимаемых им решениях «по законам военного времени».

Начало военной и государственной деятельности Джучи относится к 1207–1208 гг., когда Чингис-хан, вскоре после провозглашения Монгольской империи, поставил его во главе войска, отправленного в поход на «лесные народы». Именно во время этого похода Джучи впервые применил тот механизм взаимодействия с потенциальными подданными, который старался задействовать в дальнейшем при первых контактах с собственными потенциальными подданными на рубеже 1210–1220-х годов: вместо традиционной для других полководцев «демонстрации силы» он предпочел вступить в переговоры и убедить противника мирным путем признать власть Чингис-хана. В результате без сражений и воинских потерь он привлек на свою сторону ойратов, киргизов и «лесные народы». Его действия имели огромное значение для только что созданного государства, поскольку под власть Чингис-хана впервые перешли народы за пределами собственно Монголии [Ускенбай, 2013, с. 47–48]. Неудивительно, что отец похвалил начинающего полководца и государственного деятеля, который «воротился, покорив без потерь людьми и лошадьми лесные народы» и пожаловал их в подданство [Козин, 1941, с. 174–175; Лубсан Данзан, 1973, с. 183–184]. Собственно, именно с этого времени в современной историографии и принято вести отсчет истории Улуса Джучи, по крайней мере его начального этапа [Бартольд, 1963, с. 459; Кушкумбаев, 2019].

Полагаем, что этот эпизод имел большое значение для последующей деятельности Джучи: удостоившись похвалы отца, он счел, что подобный подход в отношениях с неприятелем станет наиболее эффективным и может способствовать тому, чтобы путем убеждения превратить врага в союзника и подданного. Однако последующие события стали складываться так, что старший сын Чингис-хана постоянно был вынужден отказываться от этой линии поведения и выбирать между желанием прослыть справедливым правителем и необходимостью демонстрировать суровость завоевателя. Особенно ярко это проявилось во время боевых действий в Средней Азии, которые являются эпизодом его биографии, пожалуй, наиболее подробно освещенным в средневековых источниках. Начало боевых действий, связанное с окончательным разгромом племени меркитов и первым столкновением с войсками хорезмшаха Мухаммада II в 1216 г. (по другим данным – в 1218-м), уже впервые поставило Джучи перед таким выбором.

Так, когда после разгрома меркитов в плен к нему попал Култукан-мерген, сын меркитского предводителя Токто-бэки, старший сын Чингис-хана, восхищенный мастерством его стрельбы из лука, обратился к отцу с просьбой сохранить ему жизнь. Полагаем, что Джучи двигало не только восхищение: оставив в живых и взяв на службу сына меркитского вождя, он мог бы с помощью этого акта великодушия привлечь на свою сторону его соплеменников, оставшихся в живых. Однако Чингис-хан отказал сыну, проявив, с одной стороны, следование собственным законам (убийство врага, оказавшего отчаянное сопротивление, даже если потом он был взят в плен), с другой – иррациональную мстительность по отношению к давним врагам – меркитам, которых страстно желал полностью уничтожить [Рашид ад-Дин, 1952а, с. 116; Рашид ад-Дин, 1952б, с. 178].

Вторая неудачная попытка закончить дело миром (хотя и без намерения заставить противника подчиниться власти Чингис-хана) имела место перед битвой с хорезмшахом Мухаммадом: Джучи, стремясь не доводить дело до сражения, отправил к нему послов с сообщением, что не имеет приказа воевать с ним, и даже предложил поделиться добычей, доставшейся ему после разгрома меркитов. Однако, как известно, хорезмшах не отреагировал на его мирные инициативы и сам начал битву [ан-Насави, 1996, с. 48–49; Тимохин, 2016, с. 46–47][23].

Подобные ситуации неоднократно возникали в ходе последовавшей вскоре войны Чингис-хана с хорезмшахом Мухаммадом: на все мирные инициативы Джучи население Средней Азии в большинстве случаев реагировало негативно. Считаем целесообразным отметить, что переговоры с потенциальным противником в рамках этой кампании (как и последующих) не были свойственны только Джучи: сам Чингис-хан, его другие сыновья и внуки, а также полководцы направляли послов к противникам перед сражением. Вместе с тем следует принять во внимание, что такие переговоры нередко являлись военной хитростью и преследовали цель либо усыпить бдительность врагов перед битвой, либо рассорить их между собой и затем разгромить поодиночке. Джучи же в своих мирных инициативах был искренен – и даже не в силу своего врожденного миролюбия (о котором мы еще поговорим ниже), а потому что Чингис-хан пообещал ему во владение Хорезм и он стремился причинить как можно меньше ущерба собственным будущим владениям.

Однако в силу разных причин попытки Джучи окончить дело миром завершались ничем. Так, когда он приблизился к городу Сыгнаку и направил туда местного уроженца Хасан-хаджи (или Хусейн-хаджи) в качестве парламентера, предложив населению сдаться и тем самым сохранить город и жизни его жителей, они не только отказались, но и убили парламентера. В результате город был взят штурмом, а все его население перебито: по словам персидского историка Рашид ад-Дина, воины Джучи, «заперев ворота прощения и снисходительности… убили всех, мстя за одного человека» [Рашид ад-Дин, 1952б, с. 199] (см. также: [Джувейни, 2004, с. 58]). Так, Джучи пришлось истребить немалое число своих же потенциальных подданных, поскольку, согласно имперскому законодательству, убийство послов должно было быть сурово покарано. Кроме того, и отчаянное сопротивление жителей Сыгнака, приведшее к многочисленным потерям среди его воинов, не оставляло старшему сыну Чингис-хана выбора в принятии решения о судьбе населения города.

Зато переговоры с другим городом, Джендом, казалось, дали ему шанс вновь использовать дипломатический метод вместо военной силы. Как и в Сыгнак, в Дженд был послан парламентер – Чин-Тимур из племени онгутов, который стал призывать местное население «воздержаться от военных действий» и в конечном счете признать власть монголов. Однако и местные жители негативно отреагировали на инициативу Джучи, едва не прикончив его посланца. Но Чин-Тимур, напомнив им о судьбе Сыгнака, сумел покинуть город невредимым. Тем не менее отказ жителей Дженда подчиниться заставил Джучи отступиться от намерения дать своим войскам отдых и повернуть их к городу. По мере приближения его войск жители заперли ворота и приготовились к осаде. Однако когда войска первенца Чингис-хана пошли на штурм, они беспрепятственно поднялись на стены и овладели городом, причем «с обеих сторон ни одному живому существу не было нанесено вреда ударами меча». Именно это обстоятельство и позволило Джучи проявить в данном случае великодушие, приказав казнить «лишь несколько человек главарей, дерзко разговаривавших с Чин-Тимуром»; тем не менее последующая судьба самого города вызывает некоторое удивление: удерживая жителей, которым сохранили жизнь, сам Дженд «предали потоку и разграблению» [Рашид ад-Дин, 1952б, с. 200] (см. также: [Джувейни, 2004, с 59]).

Почему Джучи поступил так с городом, который должен был бы войти в его владения и жители которого, казалось, не проявили явной враждебности? Полагаем, что, во-первых, жители не открыли ворота по требованию своего будущего правителя. Во-вторых, Чингис-хан, отправляя своих сыновей Чагатая и Угедэя на осаду Ургенча (столицы хорезмшаха Мухаммада), приказал первенцу привести к ним подкрепление из Дженда в качестве хашара, т. е. «живого щита» из пленников, который прикрывал бы осаждавших во время штурма [Джувейни, 2004, с. 84]. Соответственно, разрушение города давало дополнительную уверенность в том, что пленники не сбегут домой.

Но если при принятии решения о судьбе жителей Сыгнака Джучи вряд ли колебался, то в ситуации с Джендом он уже мог усомниться в эффективности политики Чингис-хана по отношению к будущим подданным и даже осудить ее – о чем впоследствии упоминали средневековые авторы. Однако, будучи сыном и полководцем основателя Монгольской империи, он был обязан подчиниться ему. Вместе с тем даже после суровой расправы с покоренными городами Джучи сумел продемонстрировать намерение найти общий язык с местным населением: в частности, наместником Сыгнака был назначен сын убитого Хасана-хаджи, а Дженда – бухарец Али-ходжа [Рашид ад-Дин, 1952б, с. 199, 200], т. е. представители местного населения, а не выходцы из монгольских степей (правда, наместником Хорезма и впоследствии джучидских владений на территории Ирана стал все же вышеупомянутый онгут Чин-Тимур [Джувейни, 2004, с. 343, 351]).

Наиболее ярко проявилось противоречие между желанием Джучи сохранить свои будущие владения, добившись их подчинения мирным путем, и воинственными намерениями его отца и братьев именно при осаде Ургенча, продлившейся, согласно разным источникам, от четырех до семи месяцев. Как и перед началом военных действий в отношении других городов, старший сын Чингис-хана перед началом осады направил в Ургенч свое посольство (или даже несколько), предлагая жителям сдаться и признать его власть, поскольку отец отдал ему столицу хорезмшаха во владение и он хотел бы сохранить ее в целости. Ожидая ответа из города, он даже запретил своим войскам разорять округу, включая селения и поля [ан-Насави, 1996, с. 132] (см. также: [Бартольд, 1963, с. 502; Тимохин, 2016, с. 49, 52; Тоган, 2001, с. 157–158]). Обратим внимание, что Джувейни, создававший свою «Историю завоевателя мира» при дворе потомков Толуя, управлявших Ираном и находившихся в конфронтации с золотоордынскими потомками Джучи, ничего не говорит об участии последнего в осаде Ургенча, но тем не менее упоминает, что осаждавшие город Чагатай и Угедэй перед началом боевых действий направили к жителям послов с предложением сдаться [Джувейни, 2004, с. 85]. Полагаем, что это – отражение реальных действий Джучи, упомянутых в других источниках.

Как сообщает Шихаб ад-Дин Насави, участник событий, часть населения Ургенча склонялась к принятию предложения Джучи, однако в конечном счете верх взяли сторонники сопротивления. Полагаем, не последнюю роль в этом сыграла позиция Чагатая – следующего по старшинству брата и, как следствие, главного соперника Джучи в семейной иерархии: строго следуя предписаниям отца и не будучи связан желанием сохранить в целости потенциальные владения своего старшего брата, он, скорее всего, изначально занял враждебную позицию по отношению к жителям Ургенча и всячески демонстрировал стремление не допустить мирного развития событий. Противостояние двух старших сыновей Чингис-хана зафиксировано в целом ряде источников [Абуль-Гази, 1996, с. 68; Козин, 1941, с. 187; Лубсан Данзан, 1973, с. 226; Рашид ад-Дин, 1952б, с. 216; Утемиш-хаджи, 2017, с. 19]. Причем, как представляется, в них нашла отражение не только конкуренция братьев, но и борьба двух политик в отношении покоренного населения – более взвешенной и дипломатичной, свойственной Джучи, и суровой и агрессивной, характерной для Чагатая. В результате Чингис-хан отстранил обоих старших сыновей от командования осадой Ургенча, поручив его, по одним сведениям, Угедэю [Козин, 1941, с. 187; Рашид ад-Дин, 1952б, с. 216; Абуль-Гази, 1996, с. 68], а по другим – Тулую [Утемиш-хаджи, 2017, с. 19] (см. также: [Тоган, 2001, с. 166]).

Город был взят после долгой осады и ожесточенного штурма, во время которого жители оказывали отчаянное сопротивление, сражаясь за каждый квартал. Их позиция настолько разгневала Джучи, что он уже и не помышлял о каком-либо сохранении города и пощаде его жителей. Тот же Шихаб ад-Дин Насави, который неоднократно приводит примеры миролюбивых инициатив Джучи, сообщает, что, когда город был почти полностью взят, жители, засевшие в нескольких оставшихся кварталах, направили к старшему сыну Чингис-хана мухтасиба (городского смотрителя) Алла ад-Дина ал-Хаййати, который сказал ему: «Мы уже увидели, как страшен хан, теперь настало время нам стать свидетелями его милосердия», видимо надеясь, что тот попытается сохранить хотя бы часть города и его населения. На это Джучи ответил: «Что страшного они увидели во мне? Ведь они сами губили моих воинов и затянули сражение! Это видел их грозный облик! А вот теперь я покажу, [каков должен быть] страх передо мной!» [ан-Насави, 1996, с. 133]. Нетрудно заметить, что Джучи в своем ответе весьма четко сформулировал причины своего будущего сурового решения о судьбе Ургенча и его жителей: во-первых, они не отреагировали на его мирную инициативу, во-вторых, сражались, убивая его воинов. Сама же риторика старшего сына Чингис-хана, скорее всего, свидетельствует о разочаровании в исходе его дипломатических инициатив, что заставило его ожесточиться и забыть о своих миролюбивых принципах и желании сохранить будущие владения в целости.

Неудивительно, что после того, как город был взят и практически полностью разрушен, население его подверглось жестокой расправе – в соответствии с законами Монгольской империи. Большинство средневековых авторов сообщают, что сыновья Чингис-хана, выделив среди пленников ремесленников (которых оказалось около 100 тыс.), молодых женщин и детей, отправили их «на восток», т. е. в коренные владения Монгольской империи. Остальные же были уничтожены, причем называется совершенно невероятное число жертв: каждый из монгольских воинов, которых было 50 тыс., умертвил по 24 пленника [Рашид ад-Дин, 1952б, с. 216–217] (см. также: [Бартольд, 1963, с. 503]), таким образом, общая цифра убитых достигает 1 млн 200 тыс. человек, что, конечно же, является преувеличением. Тем не менее в факте массовой расправы сомневаться не приходится.

Наиболее оригинальные сведения об осаде Ургенча и ее последствиях содержатся в труде еще одного современника – персоязычного автора Джузджани, который сам не был свидетелем этих событий, однако записал весьма характерный рассказ о них. Его пассаж был исследован А.Г. Юрченко, с любезного разрешения которого мы полностью приводим проведенный им анализ:

Осман ибн Сирадж-ад-дин ал-Джузджани бежал от монголов в Индию в 1226 г., т. е. спустя пять лет после падения Ургенча. В Дели он занимал должность главного казия. Свое сочинение «Насировы разряды» шестидесятилетний Джузджани написал в 1259–1260 гг., тогда же, когда молодой Джувайни собирал материалы для «Истории завоевателя мира». В свое время до слуха Джузджани дошли подробности расправы над женщинами Хорезма. Эти сведения признаются труднообъяснимыми [Храпачевский, 2005, с. 271] и характеризуются как «гнусное зрелище» [Буниятов, 1986, с. 153].

Вот что пишет Джузджани: «Войско монголов прибыло к воротам Хорезма, и начался бой. В продолжение 4 месяцев жители Хорезма сражались с ними и отражали неверных, которые, наконец, взяли город, предали весь народ мученической смерти и разрушили все строения, за исключением двух мест: 1) Кушк-и-Ахчека и 2) гробницы султана Мухаммеда Текеша. Некоторые рассказывают, что когда город Хорезм взяли и народ из города вывели в степь, то он [Туши] приказал отделить женщин от мужчин и удержать всех тех женщин, которые им [монголам] понравятся, остальным же сказать, чтобы они составили два отряда, раздеть их догола и расставить вокруг них тюрков-монголов с обнаженными мечами. Затем он сказал обоим отрядам: “В вашем городе хорошо дерутся на кулаках, так приказывается женщинам обоих отрядов вступить между собою в кулачный бой”. Те мусульманские женщины с таким позором дрались между собою на кулаках и часть дня избивали друг друга. Наконец [монголы] накинулись на них с мечами и всех умертвили, – да будет доволен ими [убитыми женщинами] Бог» [СМИЗО, 1941, с. 14].

Перед нами картина сексуальных бесчинств. Что побудило монголов устроить кровавую оргию? «Гнусное зрелище» на самом деле является инвариантом праздника хаоса. Город, не подчинившийся сразу воле завоевателей, город, выбравший войну, а не капитуляцию, вверг себя в хаос, который и был доведен монголами до предела, до крайних форм. Битва за город закончилась эксцессом, оргией мужской силы, призванной развязать и подхлестнуть космические силы. Возврат к порядку лежал через разгул. Бедствия войны приобрели театрализованную форму мировой катастрофы. Мужскую сторону праздника представляли воины-монголы, женскую – хорезмийки.

Наготе женщин соответствовало обнажение мечей у мужчин: фаллическая символика меча общеизвестна (ограничусь одним примером из трактата Омара Хайяма: «Меч есть хранитель царства и надзиратель за народом. Без него не устанавливается ни одно царство, так как только при помощи меча можно охранить законы правления. Первым металлом, добытым в руднике, было железо, так как оно было важнейшим веществом для людей. Первым человеком, сделавшим из него оружие, был Джамшид. Всякое оружие великолепно и необходимо, но нет ничего более необходимого и более великолепного, чем меч, так как он похож на огонь по своему блеску и содержит два элемента. Прозорливые люди говорят, что мир без железа похож на молодого человека без детородного члена, не способного к продолжению рода» [Омар Хайям, 2005, с. 278]).

Однако вместо соперничества мужского и женского был развернут аномальный сценарий женской битвы (как пародия на участие хорезмских женщин в защите своего города), а затем последовало их массовое умерщвление. Война сняла все запреты. Участники действа превратились в инфернальные существа, и открылись врата бездны, с позиции монголов, без остатка поглотившей источник хаоса. Эксцесс был возвратом к условиям мифического прошлого и, в конечном счете, призван был преодолеть крах порядка, вызванного войной, что обернулось посягательством на самые святые и нерушимые законы. Это поистине кощунство, хуже которого не бывает.

К такому объяснению меня натолкнуло чтение книги Р. Кайуа «Человек и сакральное», который в главе «Функция разгула» пишет: «Если охранительный, но подверженный ветшанию порядок основан на мере и различии, то возрождающий беспорядок предполагает неумеренность и смешение. В Китае во всех проявлениях публичной и частной жизни мужской и женский пол разделены плотным барьером запретов. Мужчина и женщина трудятся порознь и занимаются разным делом. Более того, ничто принадлежащее одному полу не должно соприкасаться с тем, что относится к другому. Однако на праздниках, на жертвоприношениях, при ритуальных трудах, при выплавке металлов – всегда, когда требуется что-то сотворить, – мужчина и женщина обязательно должны действовать совместно. “Сотрудничество двух полов было тем более эффективно, – пишет М. Гране, – что в обычное время оно кощунственно и предназначено лишь для моментов сакральных”. Так, зимние праздники заканчивались оргией, в ходе которой мужчины и женщины сражались между собой и срывали друг с друга одежду. Скорее всего, их целью было не столько обнажиться, сколько надеть на себя завоеванное одеяние» [Кайуа, 2003, с. 237].

«Смена одежды» идеально согласуется с оргаистической практикой. Значение ритуальной оргии, по мнению М. Элиаде, в том, что в подобных ситуациях на приниженном уровне добивались того же «всеединства» добра и зла, того же слияния священного и профанного, полного совпадения противоположностей, преодоления условия человеческого существования через возвращение к неопределенности, к аморфному состоянию [Элиаде, 1998, с. 316]. Путь к совершенству, к цельности Космоса, предполагал достижение некоего состояния андрогинности, слияния мужского и женского.

Битва за Город (сакральный центр династии хорезмшахов) развернулась на двух уровнях: физическом и метафизическом. Сценарий военных игр слился со сценарием мифического обновления пространства и времени. Мистерия хаоса как праздник неумеренности превратилась в праздник смерти, где убийство было осуществлено в самых кощунственных формах. Вместо восстановления порядка произошло нечто невообразимое: мужская энергия войны истребила женское начало как конкурирующую силу. Вместо слияния противоположностей – однополое царство. Если инициатива расправы, действительно, исходила от Джучи, стоит ли удивляться, что после разгрома города он серьезно заболел и через несколько лет умер загадочным образом?

Суждения и вывод А.Г. Юрченко изложены со свойственной ему некоторой экстравагантностью, однако в целом соответствуют ранее приведенным наблюдениям: Джучи в очередной раз стал перед выбором в определении судьбы враждебных местных жителей, которых рассматривал как своих потенциальных подданных. С одной стороны, он не желал напрасного кровопролития, с другой – не мог оставить без наказания врагов, не отреагировавших на мирные инициативы и оказавших отчаянное сопротивление, приведшее к многочисленным потерям среди его собственных воинов. В соответствии с нормами и принципами права Монгольской империи они считались преступниками и были наказаны с традиционной для того времени жестокостью. Поэтому подобные действия Джучи вряд ли могут свидетельствовать «о некоторых патологиях в характере Джучи» (см.: [Злыгостев, 2018, с. 245]).

Нежелание жителей городов Хорезма покоряться Джучи и его войскам, казалось бы, можно было объяснить существенными различиями между тюрко-монгольскими войсками завоевателей и оседлым населением Средней Азии. Однако не будем забывать, что значительную часть войск державы хорезмшахов составляли кочевники-кипчаки. Они же вступили в противодействие с Джучи и после того, как он завершил свое участие в хорезмской кампании Чингис-хана: согласно как восточным, так и западным источникам, при его дальнейшем продвижении на запад кипчакские племена объединились и оказали Джучи ожесточенное сопротивление [Абуль-Гази, 1996, с. 78–79; СМИЗО, 1941, с. 14; Христианский мир…, 2002, с. 108–109; Хаутала, 2015, с. 367, 371, 431, 437] (см. также: [Ускенбай, 2013, с. 50]). В очередной раз ему не удалось завершить дело миром и пришлось сурово расправиться со своими потенциальными подданными, не пожелавшими покориться.

Конечно же, не следует идеализировать старшего сына Чингис-хана и приписывать ему мягкость и гуманизм в отношении врагов: все-таки он был сыном своего отца и своего времени, представителем своего степного общества, в глазах которого мягкость могла быть истолкована как слабость (ср.: [Темиргалиев, 2016, с. 148]). Вместе с тем он был заинтересован в том, чтобы стать правителем не только обширного, но также густонаселенного и благоустроенного улуса, и вдобавок имел опыт подчинения врагов без кровопролития, который, надеялся он, будет иметь продолжение и в рамках этого похода. Но, как мы имели возможность убедиться, население Средней Азии и Дешт-и Кичпака слишком негативно отнеслось к его мирным инициативам, заставив отказаться от дипломатии и действовать методами «узаконенной жестокости», широко распространенной и весьма эффективной в условиях боевых действий Средневековья [Макглинн, 2011]. Тем не менее его мирные инициативы остались в памяти современников и даже более поздних авторов. Так, армянский принц-историк Гетум (Гайтон) в своем сочинении «Цветник историй краев Востока», составленном в 1307 г. во Франции, отмечает, что при завоевании среднеазиатских владений Джучи «без какого-либо противостояния установил здесь свои шатры и стал владеть теми землями в мире и благоденствии» [Хаутала, 2019, с. 213]. Хотя данное сообщение не соответствовало действительности (да и вообще указанное сочинение изобилует многочисленными фактическими ошибками), нельзя не обратить внимания на то, что этот автор, столь далекий от описываемых им реалий, отметил миролюбие политики Джучи.

Таким образом, некоторые сведения источников позволяют сделать вывод, что Джучи гораздо чаще, чем его отец, братья и другие современники, старался добиваться цели мирными средствами и в принципе демонстрировал куда меньшую воинственность. Это нашло отражение не только в вышеописанных конкретных случаях, но и в высказываниях старшего сына Чингис-хана, либо действительно имевших место, либо приписываемых ему. Так, согласно «Сокровенному сказанию», во время небезызвестной ссоры, в ходе которой Чагатай прилюдно назвал Джучи «наследником меркитского плена», тот в ответ обвинил его в том, что он превосходит всех «одной лишь свирепостью» [Козин, 1941, с. 183–185], тем самым давая понять, что сам предпочитает иные методы взаимодействия и с подданными, и с врагами. В более позднем монгольском историческом сочинении «Алтан Тобчи» Джучи приписывается следующий ответ на вопрос Чингис-хана, чтó есть лучшее наслаждение: «По моему разумению, самое лучшее наслаждение состоит в том, чтобы стремиться умножить свои многочисленные табуны, чтобы они тучнели, чтобы установить на становище дворцовую юрту и пировать в ней и веселиться» [Лубсан Данзан, 1973, с. 208]. Наконец, согласно вышеупомянутому Джузджани, после покорения Хорезма Джучи сурово осудил политику своего отца, проявленную во время среднеазиатской кампании: «Чингиз-хан сошел с ума, что губит столько народа и разрушает столько царств» [СМИЗО, 1941, с. 14].

Вполне возможно, последнее высказывание является преувеличением (как и описанная Джузджани «мистерия хаоса» после взятия Ургенча), однако нельзя исключать, что Джучи мог себе позволить некоторую несдержанность в оценках своего отца, тем более что и Чингис-хану приписывается фраза, которую он якобы произнес, будучи выведенным из себя своеволием первенца: «Я его казню, не видать ему милости» [Рашид ад-Дин, 1960, с. 79].

Вряд ли следует принимать всерьез подобные высказывания, учитывая, насколько основатель Монгольской империи выделял своего старшего сына. Джучи не только первым получил улус после покорения «лесных народов», но и стал обладателем самых обширных владений при разделе их Чингис-ханом между сыновьями и родичами после завоевания Хорезма. В.В. Трепавлов совершенно обоснованно рассматривает Джучи как официального соправителя отца в отношении «западных улусов», хотя позволим себе не согласиться с тем, что первенец уже при жизни мог носить титул их «старшего хана». На это указывает упоминание Джучи в источниках под разными титулами: Джувейни именует его «улус-иди», т. е. «правитель улуса» [Джувейни, 2004, с. 57, 557], Лубсан Данзан – «наместником» или «даругачи кипчаков» [Лубсан Данзан, 1973, с. 229, 230] (см. также: [Ускенбай, 2013, с. 54]), составители «Юань ши» – «циньваном запада» [Золотая Орда…, 2009, с. 221].

Особенности политической позиции Джучи не были секретом для Чингис-хана и других его сыновей. Это подтверждается, в частности, тем, что в перерывах между своими военными кампаниями основатель Монгольской империи поручал первенцу не какие-либо военные миссии, а организацию охоты – об этом сообщают, в частности, Джувейни и Абуль-Гази [Абуль-Гази, 1996, с. 78, 79; Джувейни, 2004, с. 29] (см. также: [Бартольд, 1963, с. 452, 522]).

Напряженность в отношениях Джучи с отцом, выражавшаяся, в частности, в уклонении первенца Чингис-хана от участия в курултаях и прочих мероприятиях и постоянном пребывании его в своих новых владениях на последнем этапе жизни, о чем упоминает ряд тенденциозных источников и базирующихся на них исследований [Рашид ад-Дин, 1960, с. 78–79; СМИЗО, 1941, с. 14] (см. также: [Бартольд, 1963, с. 525, 531; Кычанов, 2001, с. 35; Темиргалиев, 2016, с. 142–143]), опровергается сообщениями других средневековых исторических сочинений. Так, Джувейни сообщает, что, когда Чингис-хан завершил свою хорезмскую кампанию и призвал к себе сыновей, Джучи, пребывавший в Дешт-и Кипчаке, немедленно откликнулся и прибыл к отцу [Джувейни, 2004, с. 94]. Абуль-Гази также упоминает, что вскоре после покорения Дешт-и Кипчака старший сын прибыл к отцу, пригнав в дар сорок тысяч лошадей [Абуль-Гази, 1996, с. 79] (см. также: [Ускенбай, 2013, с. 54–55]). Опровергаются источниками и неприязненные отношения Джучи с братьями. Так, Гетум (Гайтон) описывает, как Чагатай, потеряв немало людей на пути в Малую Индию, добрался до владений Джучи, который «из сочувствия к своему брату, из земель, которые он ранее приобрел, щедро предоставил часть ему и его людям» [Хаутала, 2019, с. 215] (возможно, впрочем, что это сообщение отражает претензии потомков Джучи на часть владений Чагатая во второй половине XIII в.: далее автор констатирует, что Барак, потомок Чагатая, «удерживает теперь домен Джучи»). В свою очередь, и Абуль-Гази упоминает, что во время визита к отцу Джучи «к своим младшим братьям показал полную и нежную привязанность» [Абуль-Гази, 1996, с. 79]. Думается, подобные детали также дополняют образ Джучи как взвешенного и разумного правителя, не желающего конфликтовать с кем бы то ни было при отсутствии серьезных оснований.

Вместе с тем, понимая, что Джучи может время от времени проявить излишнее миролюбие, Чингис-хан и другие члены рода старались контролировать его действия. Тот же Чагатай, по-видимому, совершенно не одобрял политической позиции старшего брата, поскольку в ответ на упреки отца (по поводу обвинения Джучи в незаконнорожденности) пообещал: «Вот и будем мы парою служить батюшке государю. И пусть каждый из нас руку по самое плечо отхватит тому, кто будет фальшивить, пусть ногу по жилам отхватит по самую голень тому, кто отставать станет» [Козин, 1941, с. 185–186]. Вероятно, этим он попытался намекнуть на то, что именно старший брат может «фальшивить» или «отставать» при выполнении приказаний отца в процессе расширения империи.

Источники неоднократно отмечают, что Чингис-хан, отправляя Джучи и в военные кампании, и для управления выделенным ему улусом, придавал ему собственных сподвижников [Козин, 1941, с. 177; Лубсан Данзан, 1973, с. 187, 230–233; Рашид ад-Дин, 1952б, с. 274]. Несомненно, это делалось не от недоверия (иначе вряд ли старший сын получил бы столь высокий статус в семейной и имперской иерархии), а именно с целью «корректировки» его политики, обеспечения более точного следования политической линии самого Чингис-хана. И, возможно, не без их влияния и участия Джучи выносил те самые суровые решения и приговоры, которые при других обстоятельствах постарался бы смягчить.

Таким образом, нужно отметить, что, хотя Джучи и не успел в полной мере проявить себя как полноценный правитель собственного улуса, его действия на пути становления в этом качестве все же позволяют сделать определенные выводы о практикуемых им методах управления и решения конфликтов. Основу этих методов составляло намерение решать дело прежде всего мирным, дипломатическим путем, искать компромиссы с многочисленными подданными из числа разных народов, языков и религий. Вместе с тем при невозможности применения этой методики старший сын Чингис-хана не колебался в принятии суровых решений в отношении нарушителей законодательства Монгольской империи и карал их по всей строгости имперского права. Анализ деятельности его потомков и преемников – золотоордынских ханов – показывает, что наиболее значительные из них во многом следовали политике, начало которой было положено именно основателем Улуса Джучи.

Проанализированные примеры из военного и государственного опыта Джучи, думается, могут дополнить наши представления об особенностях реализации правосудия чингисидскими правителями имперского периода в специфических условиях военного времени, тем самым расширяя знания о различных видах и формах суда и процесса в Монгольской империи и ее государствах-наследниках.

§ 4. Правосудие для всех: судебная практика хана Угедэя

Как мы убедились, начало формирования «ханского правосудия», т. е. появление у хана прерогатив высшей судебной инстанции с правом вынесения решения на основе собственного усмотрения в Монгольской империи, было связано с деятельностью ее основателя – Чингис-хана, причем еще до того, как он официально провозгласил себя правителем этого государства. Однако нельзя не согласиться с мнением исследователей о том, что в рамках организации судебной деятельности в Монгольской империи Чингис-хан лишь назначил главного судью – нойона Шихи-Хутага, тогда как никакой системы судебных учреждений, равно как и правового обеспечения судебной деятельности, им создано не было. Суд продолжал находиться в ведении родо-племенных предводителей, религиозных и городских общин [Вернадский, 1999, с. 132; Рязановский, 1931, с. 304; Скрынникова, 2002, с. 164–165, 171–172]. Кроме того, судебные полномочия оказались у монгольских военачальников, которые, став по воле Чингис-хана наместниками завоеванных территорий, постоянно злоупотребляли этими полномочиями: согласно китайским источникам, ко времени вступления на престол Угедэя, сына и наследника Чингис-хана, «местные правители своевластно располагали жизнью и смертью. За оскорбление мстили мечом и оковами, отчего иногда целые семейства подвергались несчастью» [Бичурин, 2005, с. 112].

Представляется, что именно во время правления Угедэя (1229–1241) судебная система Монгольской империи стала формироваться и базироваться на тех принципах, которые и обеспечили эффективность ее действия не только в империи, но и в государствах, впоследствии выделившихся из ее состава. Ниже предпринимается попытка проанализировать судебную практику хана («каана») Угедэя и выявить базовые институты и принципы монгольского имперского процессуального права.

Основными источниками наших знаний о деятельности Угедэя в судебной сфере являются средневековые исторические памятники. В упомянутой династийной истории «Юань ши», а также в надписи на могиле Елюя Чуцая, канцлера при дворе Угедэя, приводятся сведения об основных направлениях судебной политики этого хана. Наиболее подробные сведения о конкретных судебных делах, разбиравшихся Угедэем, содержатся в сочинениях персидских авторов – «Истории завоевателя мира» Алла ад-Дина Ата-Малика Джувейни и «Сборнике летописей» Рашид ад-Дина, причем второй из них, по мнению исследователей, практически полностью опирался на сведения первого при передаче этой информации [Бира, 1978, с. 151]. Некоторые дополнительные сведения о суде в эпоху Угедэя можно обнаружить, в частности, в «Кратких известиях о черных татарах», составленных Пэн Да-я и Сюй Тином, послами китайской империи Сун, которые побывали в Монгольской империи соответственно в 1233 и 1235 гг., т. е. в середине правления Угедэя. Определенного внимания заслуживают отдельные сообщения более поздних памятников историографии – например, монгольские исторические хроники XVII–XIX вв., в которых образ Угедэя претерпел существенную эволюцию по сравнению с источниками XIII–XIV вв., а также «История Небесной империи», представляющая собой переработку сведений «Юань ши», предпринятую по приказу маньчжурских властей династии Цин в первой половине XVII в.

Итак, Угедэй, вступив на престол, в качестве повелителя Монгольской империи также унаследовал, с одной стороны, прерогативы верховного судьи, с другой же – проблемы с реализацией правосудия в своих обширных владениях. Необходимость реформирования судебной деятельности была им осознана на первом же году правления, уже в 1230 г. Елюй Чуцай, советник, «унаследованный» Угедэем от Чингис-хана и вскоре назначенный новым монархом на пост канцлера, проанализировав ряд судебных дел, сформулировал базовые принципы организации правосудия, включая подсудность дел различных категорий. В первую очередь речь шла о преступлениях против государства и порядка управления, а также о должностных преступлениях. В частности, он рекомендовал предавать суду за произвольное введение наместниками налогов, за предоставление и принятие в залог казенных вещей, за злостное уклонение от уплаты налогов и т. д. [Бичурин, 2005, с. 151; История…, 2011, с. 56–57]. Согласно Пэн Да-я и Сюй Тину, хан Угедэй весьма ответственно относился к собственной роли верховного судьи и лично разбирал многие дела, в отдельных случаях советуясь с членами рода Чингис-хана, но никогда не передоверяя судебные обязанности своим китайским чиновникам [Золотая Орда…, 2009, с. 43]. В связи с этим сосредоточимся на конкретных судебных делах, разобранных Угедэем, чтобы выявить заложенные им принципы ханского правосудия и организации процессуальной деятельности.

Сразу следует отметить, что многие решения Угедэя, изложенные Джувейни и Рашид ад-Дином, в значительной степени носят характер назидательных рассказов, подчеркивающих образ наследника Чингис-хана как идеального монарха – справедливого, великодушного и щедрого. Более того, в ряде случаев они представляют собой «кочующие сюжеты», которые в разное время приписывались правителям тех или иных государств и эпох. Тем не менее ряд казусов представляется отражением реальных политико-правовых и социально-экономических условий развития Монгольской империи в правление Угедэя и, соответственно, позволяет решить поставленные нами задачи по реконструкции суда и процесса рассматриваемого периода.

Большинство казусов связаны с разбирательством дел либо новых подданных Монгольской империи, не принадлежавших к монголам и кочевникам, либо иностранцев, и, как правило, обычно решение хана Угедэя состояло либо в прощении им долга, либо в вознаграждении, причем существенно превышавшем ту сумму, на которую сами они рассчитывали. Несомненно, подобные решения прежде всего отражали интерес Угедэя к развитию торговли в своих владениях, расширению товарно-денежных отношений между своими подданными различных национальностей и родов деятельности. Не случайно именно в правление Угедэя начинается массовая чеканка монгольской золотой и серебряной монеты, что дает основание исследователям даже говорить о проведении этим ханом денежной реформы [Петров, Белтенов, 2015]. Тем не менее в ряде казусов присутствуют любопытные нюансы, которые представляют интерес с точки зрения истории судебного процесса в Монгольской империи.

Так, например, один истец обратился к хану с просьбой о выдаче ему 500 балышей (серебряных слитков), для того чтобы начать дело. Советники Угедэя указали монарху, что этот человек погряз в долгах и указанная сумма целиком пойдет на их погашение, – тогда хан приказал выдать ему 1 тыс. балышей, из которых половина должна была пойти на выплату долга, а вторая – на развитие дела [Джувейни, 2004, с. 141; Рашид ад-Дин, 1960, с. 51]. Несмотря на щедрость Угедэя, нельзя не обратить внимания на то, что в данном разбирательстве проявлялся интерес к личности и «кредитной истории» истца – пусть даже не самим ханом-судьей, а его советниками.

В другом разбирательстве участвовал купец, который трижды за три года получал от Угедэя по 500 балышей и каждый год приходил за новым займом, приводя «не заслуживающие внимания доводы». На третий год битикчи (писцы) по поручению хана провели расследование и выяснили, что купец не вкладывал деньги в дело, а тратил их на путешествия и питание. Как великодушный монарх, Угедэй простил недобросовестного должника, поручив лишь внушить ему, чтобы в дальнейшем он так не поступал [Джувейни, 2004, с. 141–142; Рашид ад-Дин, 1960, с. 52]. Между тем весьма любопытно, что именно на третий год хан поручил своим чиновникам провести расследование деятельности купца. Дело в том, что, согласно положению, включенному арабским историком ал-Макризи в состав Великой Ясы Чингис-хана, «кто возьмет товар и обанкрутится, потом опять возьмет товар и опять обанкрутится, потом опять возьмет товар и опять обанкрутится, того предать смерти после третьего раза» (цит. по: [Вернадский, 1999, с. 132]). Как видим, купец в полной мере подпадал под действие этого правила. А поскольку в соответствии с рекомендацией Елюя Чуцая все смертные приговоры должны были утверждаться лично ханом, Угедэй и приказал установить обстоятельства дела – и, согласно персидским историкам, не нашел оснований для смертной казни.

Еще один казус связан с деятельностью в Монгольской империи иностранных торговцев, которые, пользуясь неопытностью многих подданных Угедэя в товарно-денежных операциях, безбожно заламывали цены на свои товары, причем нередко даже сначала получали деньги, а лишь потом поставляли товар, не отличавшийся при этом высоким качеством. Когда чиновники Угедэя представили ему сведения о подобной практике, он приказал продолжать оплачивать такие товары по повышенным ценам, сказав при этом битикчиям весьма примечательную фразу: «Сделки с казной выгодны купцам при [получении] лишнего, так как у них наверняка есть расходы на вас, битикчиев. Это я оплачиваю ваш каравай [хлеба], чтобы они не ушли от нашего величества с убытком» [Джувейни, 2004, с. 144–145; Рашид ад-Дин, 1960, с. 54]. Безусловно, хан знал, о чем говорил, поскольку чиновники в Монгольской империи и впоследствии в государствах Чингисидов в основном жили именно за счет подношений («сахуа»), которые в их глазах являлись вознаграждением за работу (своего рода сбором или пошлиной; см. об этом подробнее: [Почекаев, 2015, с. 256–265]), а в глазах тех, кто имел с ними дело, конечно же, взяткой. Например, Сюй Тин весьма неодобрительно описывал подобную практику: «Пусть [у судящихся] и имеются хорошие связи, но все равно в судебных делах используется сахуа: даже сообщив [свое дело] перед главой татар, все равно [без сахуа] в итоге не дадут решения и уйдешь [ни с чем]» [Золотая Орда…, 2009, с. 43].

В другом казусе Угедэй за преподнесенную ему «шапку персидского образца», будучи в состоянии опьянения (впрочем, обычном для него, как известно из источников), приказал выплатить продавцу 200 балышей. По этому поводу даже была составлена расписка, которую чиновники, однако, не удостоверили печатью-тамгой, поскольку опасались, что хан принял такое решение спьяну. На следующий день, узнав, что продавец денег так и не получил, хан велел выплатить ему уже 300 балышей, но чиновники снова поступили так же; и эта история продолжалась, пока сумма не дошла до 600 балышей. В результате хан сурово отчитал чрезмерно ответственных чиновников, приказав выплатить оговоренную сумму [Джувейни, 2004, с. 145–146; Рашид ад-Дин, 1960, с. 54–55]. Однако нельзя не обратить в данном случае внимание на действие принципа, который и сегодня широко применяется в частноправовых отношениях: недействительность сделки, заключенной лицом, находящимся в состоянии алкогольного опьянения.

Некоторые торговцы, являясь своего рода «компаньонами» монгольских ханов и других членов рода Чингисидов, в случае неисполнения обязательств привлекались к суду непосредственно самими представителями правящего рода. Так, один уртак (торговец, ведший дела на деньги казны) не выплатил полагающуюся хану долю прибыли, но сказал его чиновникам, что отдал ее якобы лично в руки Угедэю. Его доставили во дворец, однако, отвечая на вопрос хана, он не мог припомнить детали и свидетелей этого события. Хан, уличивши его, тем не менее решил не наказать, а «перевоспитать» его: когда все уртаки пришли с товарами к ханским чиновникам, он велел не принимать товары у недобросовестного должника, а когда тот выразил раскаяние, велел все же купить у него товары по высокой цене [Джувейни, 2004, с. 153–154; Рашид ад-Дин, 1960, с. 58–59]. В данном казусе обращает на себя внимание использование для установления ложности показаний ответчика очной ставки, участником которой стал, что примечательно, сам хан.

Пользовались щедростью Угедэя и лица, чьи долги не были связаны с торговлей, которой хан так покровительствовал. Например, жители китайского города Тайминфу просили либо простить им долг в размере 8 тыс. балышей, либо позволить выплатить его в рассрочку, заявляя, что в противном случае им грозит полное разорение. На это хан пообещал возместить долги из казны, как только будут представлены документы или показания самих должников. Правда, в данном случае персы Джувейни и Рашид ад-Дин не упустили случая покритиковать «неверных» китайцев, которые, воспользовавшись этой возможностью, не только были освобождены от уплаты долга, но еще и заработали почти столько же, поскольку нередко по предварительному сговору один выдавал себя за заимодавца, а другой – за должника, при этом оба не являлись ни тем, ни другим [Джувейни, 2004, с. 142; Рашид ад-Дин, 1960, с. 52]. Тем не менее своим решением, пусть и обременительным для казны, Угедэй продемонстрировал, что в равной степени учитывает интересы своих и монгольских, и китайских подданных. В процессуальном же отношении интересно отметить, что доказательствами в подобных случаях могли являться как документы (расписки), так и устные показания участников разбирательства.

Другие казусы были связаны уже не с частноправовыми (в основном торговыми), а с публично-правовыми отношениями, преимущественно относящимися к сфере преступлений и наказаний. И в этих случаях Угедэй не упускал возможности проявить свое великодушие, позаботившись одновременно о подкреплении собственных решений принципами права и процесса.

Одним из известных и периодически используемых исследователями примеров суда Угедэя является история с мусульманином, который совершал омовение и сидел в воде, когда мимо проезжали Угедэй со своим старшим братом Чагатаем (см., например: [Юрченко, 2002, с. 168–171]). Последний вошел в историю как человек высокой принципиальности в соблюдении законов и заветов своего отца Чингис-хана, поэтому, увидев, что мусульманин нарушает запрет мыться и стирать одежду в проточной воде, установленный для всех подданных империи, потребовал его казни. Однако Угедэй выручил нарушителя, убедив брата, что тот не моется, а лишь ищет серебряный балыш, оброненный им в воду [Джувейни, 2004, с. 137–138; Рашид ад-Дин, 1960, с. 49]. Этот казус весьма показателен не только тем, что Угедэй взял под защиту своего немонгольского подданного, но еще и тем, что, вероятно, благодаря данному решению в монгольской правовой и процессуальной практике был заложен принцип освобождения от ответственности того, кто совершил правонарушение по незнанию. Актуальность этого принципа нашла отражение также в «Юань ши»: уже в 1230 г. Угедэй по рекомендации Елюя Чуцая помиловал (по сути, объявив амнистию) многочисленных заключенных, которые попадали в тюрьму, случайно и по незнанию нарушив запреты, установленные монгольскими властями [Мункуев, 1965, с. 189].

Другой пример, на наш взгляд, представляет еще больший интерес: один кипчак (половец) обвинил мусульманина в том, что тот зарезал барана по исламскому обычаю, а не по правилам, установленным монгольскими властями. Однако на следствии выяснилось, что мусульманин допустил это нарушение в своем доме, при закрытых дверях, тогда как кипчак, чтобы выдвинуть обвинение, забрался на крышу этого дома и заглянул внутрь. В результате Угедэй принял решение оправдать мусульманина, а кипчака приказал казнить [Джувейни, 2004, с. 139; Рашид ад-Дин, 1960, с. 49–50]. По нашему мнению, именно данным прецедентом был закреплен один из главных принципов регулирования правоотношений в Монгольской империи, населенной представителями различных народов, культур, религий и укладов жизни: власти не вмешивались в частную жизнь подданных и не пытались распространять на них имперское законодательство, пока его соблюдение или несоблюдение не представляло угрозы либо не являлось прямым оскорблением для государства или самого хана и членов его рода. Именно этот принцип сочетания норм имперского права и национальных или региональных правовых систем обусловил многовековое владычество Чингисидов в различных государствах Евразии.

Принципы религиозной терпимости, которой отличались потомки Чингис-хана, также нашли отражение в ряде судебных дел, разобранных Угедэем.

Один араб (в трактовке персидских авторов, естественно, отступивший от мусульманской веры!) пришел к хану, заявив, что видел во сне Чингис-хана, якобы повелевшего своему сыну устроить гонения против мусульман. На это хан задал коварный вопрос, сам ли Чингис-хан ему это сказал или через переводчика. И получил ответ, что араб услышал эти слова лично от Чингис-хана. Выяснив, что араб не знает монгольского, Угедэй приказал его казнить, объяснив это тем, что его отец не владел никаким языком, кроме своего родного [Джувейни, 2004, с. 154; Рашид ад-Дин, 1960, с. 50–51]. Помимо сурового наказания за разжигание межрелигиозной розни в империи, этот казус интересен также тем, что Угедэй понимал необходимость привлечения переводчика в правозначимых ситуациях. Изучение судебного опыта, в частности, Золотой Орды убеждает нас, что и там участие переводчиков в процессе было явлением достаточно распространенным и четко регламентируемым.

Другой случай, связанный с проблемой вероисповедания, казалось бы, имеет отношение скорее к частноправовой сфере: уйгурский эмир обвинил некоего мусульманина в том, что тот взял у него в долг 4 балыша, которые не отдает, и потребовал для него публичного телесного наказания – нанесения 100 ударов палками по голой спине на базаре. Однако в рамках разбирательства выяснилось, что сам заимодавец притеснял должника, да еще и требовал у него отречься от ислама. В результате Угедэй оправдал и даже наградил должника-мусульманина, а уйгуру приказал дать на базаре 100 палок [Джувейни, 2004, с. 153; Рашид ад-Дин, 1960, с. 58]. Помимо религиозных разногласий, сурово каравшихся монгольскими правителями, в данном случае обращает на себя внимание такой состав правонарушения, как злоупотребление заимодавца своей властью над зависимым от него должником. Симптоматично также, что уйгур понес именно то наказание, которого сам требовал для мусульманина. В данном случае налицо действие древнего принципа (известного еще по Законам Хаммурапи) наказания за оговор: лжесвидетель нес ту же кару, какую по его замыслу должен был понести оклеветанный им.

Не менее интересны и, казалось бы, «бытовые» уголовные дела – кражи, правда случившиеся в ханском дворце.

Пояс Угедэя, из которого выпал драгоценный камень, был передан для ремонта золотых дел мастеру, откладывавшему под разными отговорками его возвращение ханским слугам. Наконец, к ювелиру прислали пристава с требованием вернуть пояс, и он признался, что продал пояс, после чего был связан и доставлен на ханский суд. Угедэй, как и в других случаях, признал тяжесть этого преступления, но нашел оправдание в бедности самого преступника и приказал выдать ему деньги для покрытия долгов с внушением не поступать так впредь [Джувейни, 2004, с. 151; Рашид ад-Дин, 1960, с. 57–58]. Казус интересен тем, что здесь впервые фигурирует пристав – своего рода дознаватель, собирающий доказательства вины подозреваемого и ответственный за его доставку в суд. По-видимому, подобные функции отводились и чиновникам, назначавшимся судьями для расследования дел, окончательное решение по которым выносил хан Монгольской империи[24].

Другое преступление против ханского имущества оказалось еще более дерзким. Во время пира в ханской ставке, когда все опьянели, вор украл драгоценный золотой кубок. Не начиная следствия, Угедэй велел объявить, что пощадит того, кто взял его, если тот добровольно вернет похищенное. В результате на следующий день вор вернул кубок и в ответ на вопрос о причинах, побудивших его совершить преступление, заявил, что хотел продемонстрировать хану ненадежность его стражи. Естественно, и в этом случае хан великодушно простил похитителя [Джувейни, 2004, с. 155; Рашид ад-Дин, 1960, с. 58]. В данном казусе интересно то, что основанием для оправдания послужила добровольная явка с повинной. Подобные случаи помилования преступников известны и в русско-ордынских отношениях: так, в 1337 г. тверской князь Александр Михайлович, десять лет скрывавшийся от ханского гнева, сам явился к хану Узбеку, и тот простил ему убийство ханского посла в Твери в 1327 г. и даже вернул тверской престол [ПСРЛ, т. XV, 2000, стб. 48].

Еще один случай, пожалуй, более других соответствует типу назидательных рассказов с «кочующим сюжетом». На ханский суд были доставлены три преступника, которых приговорили к казни. Однако к ханскому великодушию прибегла женщина, оказавшаяся супругой одного, матерью другого и сестрой третьего из приговоренных. Когда хан предложил ей выбрать одного из них, которого он мог бы пощадить, женщина выбрала брата, объяснив, что другие мужья и сыновья у нее еще могут быть. В результате хан пощадил всех троих [Джувейни, 2004, с. 155]. Подобные сюжеты встречались и в более ранней восточной нарративной традиции, чем рассказ Джувейни, и в русских былинах (например, «Авдотья-Рязаночка»). Однако мы не можем однозначно отвергать данный рассказ как полностью вымышленный, поскольку благодаря русским путешественникам по Монголии известно, что право женщин просить правителей-судей о снисхождении к виновным родичам существовало там и в гораздо более поздние периоды. Например, сибирский чиновник и востоковед А.В. Игумнов, несколько раз побывавший у монголов в конце XVIII – начале XIX в., писал: «Если женщина придет к князю и будет просить об освобождении ее или кого из ближних от положенного наказания, то из уважения к сему полу небольшие наказания прощаются, а большие уменьшаются вполовину» [Игумнов, 1819, с. 113].

Завершая анализ судебных дел, разбиравшихся Угедэем, по сведениям персидских придворных историков, обратимся к рассказу, в котором монарх фигурирует (как отмечают сами же Джувейни и Рашид ад-Дин) не как великодушный правитель, а как строгий судья, беспощадно карающий за попытки нарушить ханскую волю. В одном монгольском племени, не пожелавшем выдавать своих дочерей замуж на сторону по воле хана, решили уклониться от исполнения ханского повеления, помолвив их или фиктивно выдав замуж за своих же соплеменников. Хан, узнав об этом, повелел провести расследование, а затем, рассмотрев дело, издал ясу, согласно которой часть девушек велел забрать в гарем, часть раздал своим приближенным, а остальных – прочим лицам, находившимся в ставке, в том числе и иноземцам [Джувейни, 2004, с. 161–162; Рашид ад-Дин, 1960, с. 63–64]. Казус интересен, во-первых, с процессуальной точки зрения: упоминается следствие по делу, а также закрепление ханского приговора ясой (это опровергает мнение о том, что в Монгольской империи действовала только одна Великая Яса Чингис-хана). Во-вторых, весьма показательно, что если в других казусах Угедэй демонстрировал великодушие по отношению к своим новым подданным немонгольского происхождения – китайцам, персам, тюркам Средней Азии, то в данном случае он подверг суровому наказанию «свое» же монгольское племя, тем самым показав, что его правосудие равно для всех и что для него не важна этническая принадлежность не подчинившихся его приказам.

В заключение отметим, что активная судебная деятельность Угедэя, заложившая базовые принципы ханского правосудия в Монгольской империи, стала вполне логичным элементом его государственной деятельности в целом. Именно при этом монархе были созданы основы централизованной системы управления с разделением властных полномочий между военными и гражданскими чиновниками [Бичурин, 2005, с. 119; Мункуев, 1965, с. 73–74], стимулировалось развитие товарно-денежных отношений [Петров, Белтенов, 2015], было упорядочено налогообложение с кочевых и оседлых подданных [История…, 2011, с. 65; Мункуев, 1965, с. 77–79], активно шел процесс трансформации обычного права кочевых племен Евразии в четкую систему имперского законодательства [Почекаев, 2022б, с. 17–28]. Значение деятельности наследника Чингис-хана в судебной сфере нашло отражение даже в заглавии одного из разделов «Сборника летописей», посвященных его правлению: Рашид ад-Дин, наряду с другими его достижениями, упоминает «о хороших приговорах, кои он давал» [Рашид ад-Дин, 1960, с. 7] (см. также: [Скрынникова, 2002, с. 170]). Тот факт, что сам Угедэй придавал большое значение своей судебной деятельности, подтверждает приписываемое ему изречение в «Сокровенном сказании» – монгольской исторической хронике, которая, как считается, была составлена около 1240 г., т. е. ближе к концу его правления. В речи, служащей своеобразным подведением итогов его правления, Угедэй среди своих «упущений и пороков» приводит пример неправоты в судебной сфере: «Вы спросите затем, что за вина такая извести, как я извел тайно Дохолху. Да, это было тяжкое преступление погубить Дохолху, который всегда шел впереди всех пред очами своего государя, моего родителя-хана. Кому же теперь предварять всех, указуя путь, на глазах моих? Признаю вину свою в том, что по неразумной мести погубил человека, который пред очами хана-родителя опережал всех в ревностном исполнении Правды-Торе» [Козин, 1941, с. 199].

В более поздней монгольской историографии (XVII – начало XX в.) образ Угедэя существенно трансформировался. Прежде всего, он перестал характеризоваться как идеальный правитель, наделенный многочисленными достоинствами: ведь историографы этого времени составляли свои труды при дворах монгольских ханов – потомков Толуя, отнявших власть у семейства Угедэя, и им было важно подчеркнуть предопределенность перехода власти в империи к другой ветви Чингисидов [Базарова, 2006, с. 104–105]. В трудах буддийских монахов-историков гораздо больше внимания уделяется установлению Угедэем контактов с тибетскими духовными лидерами – в частности, с Сакья-пандитой, который, по преданию, излечил хана от болезни ног, тем самым поспособствовав формированию им политики покровительства буддизму [Бира, 1978, с. 197; Цендина, 2007, с. 29, 118–119, 166]. В светской же монгольской историографии, представители которой во многом опирались на традиции, заложенные в «Юань ши», больше говорится, во-первых, о законодательной деятельности Угедэя, а во-вторых, о существенной роли в этой деятельности его советника и министра Елюя Чуцая [Бира, 1978, с. 113; Цендина, 2007, с. 168–170, 179, 216, 226].

Тем не менее, как представляется, проанализированные в рамках настоящего исследования сведения дают основание высоко оценивать заслуги хана Угедэя в формировании системы монгольского имперского правосудия и, без сомнения, считать его одним из важнейших реформаторов на начальном этапе становления этой системы. Неудивительно, что заложенные Угедэем принципы ханского правосудия и имперской судебной системы впоследствии применялись как его преемниками на троне Монгольской империи, так и в государствах Чингисидов, позднее выделившихся из ее состава.

Часть вторая

Ханское правосудие в действии

Итак, при Чингис-хане и его преемнике Угедэе были заложены исходные принципы организации судебной деятельности, основы статуса участников процесса и механизмы принятия решений. В дальнейшем потомки Чингис-хана на троне и Монгольской империи, и государств – ее преемников применяли эту систему, периодически адаптируя ее к разным условиям и не в последнюю очередь к собственным нуждам. Вторая часть нашего исследования посвящена анализу развития системы ханского правосудия на протяжении нескольких веков в различных тюрко-монгольских государствах. Учитывая разнообразие дел, которые приходилось разрешать правителям или назначенным ими судьям, мы сочли целесообразным разбить данную часть книги на ряд тематических глав, каждая из которых посвящена специфическим чертам суда и процесса в государствах Чингисидов и их преемников.

Глава I

Политические процессы

Только что сформированная система ханского правосудия уже к середине XIII в. столкнулась с первым вызовом, связанным с началом борьбы за власть и влияние в Монгольской империи между потомками Чингис-хана. Стремясь расправиться со своими политическими противниками, правители Чингисиды старались обставить эту расправу не как личную месть, а как законное наказание мятежников. В результате с 1240-х годов в Монгольской империи и ее улусах прошла целая серия «политических процессов», т. е. судебных дел, целью которых было избавление правителей от политических соперников. При анализе таких разбирательств наиболее важно определить, насколько они соответствовали базовым принципам суда и процесса, установленным Чингис-ханом и его ближайшими преемниками, и в какой степени допускали возможность злоупотреблений со стороны судей для достижения вышеуказанных целей.

§ 5. Дело Фатимы-хатун

Одним из первых «политических процессов» в Монгольской империи стал суд над Фатимой-хатун в 1246 г.[25] Источники сохранили достаточно подробные сведения об этом деле, что позволяет предпринять попытку реконструкции некоторых элементов процесса на основе монгольского имперского права.

Фатима, по происхождению таджичка или персиянка родом из Мешхеда, попала в плен к монголам после захвата этого города. Оказавшись в столице Монгольской империи Каракоруме, она стала зарабатывать на жизнь, по одним сведениям, сводничеством, по другим – даже проституцией [Джувейни, 2004, с. 168–169] (см. также: [Баабар, 2010, с. 44; Мэн, 2008, с. 40]). Об обстоятельствах, при которых Фатима попала ко двору Туракины, супруги хана Угедэя и регентши Монгольской империи после его смерти (1241–1246), источники не сообщают, отмечая лишь, что она пользовалась большим влиянием на ханшу. Ата-Малик Джувейни намекает, что ей были известны «самые глубокие тайны и строжайшие секреты», что и объясняет ее значительность при дворе [Джувейни, 2004, с. 169]. Согласно имперским хроникам, именно под влиянием Фатимы Туракина начала репрессии против видных сановников своего супруга – в частности, ханского секретаря Чинкая и хорезмийского наместника Махмуда Ялавача, места которых заняли близкие к Фатиме лица – купец Абд ар-Рахман и др. [Там же, с. 166–167; Рашид ад-Дин, 1960, с. 115]. Статус Фатимы, впрочем, был достаточно неопределенным, и нет никаких оснований считать ее «главным везиром» или «высшим советником» Туракины, как это делает, например, турецкая исследовательница Б. Учок [Учок, 1982, с. 11] (см. также: [Де Никола, 2023, с. 92]).

Провозглашение новым ханом Монгольской империи Гуюка, сына Угедэя и Туракины, изменило расстановку политических сил, и влияние как самой регентши, так и ее приближенных оказалось существенно подорванным. Одним из первых деяний нового монарха стал арест Фатимы, который он совершил, несмотря на протесты своей матери, до последнего пытавшейся спасти свою фаворитку. Последовавшая же вскоре смерть ханши Туракины окончательно сделала Фатиму-хатун беззащитной перед ее врагами.

Сюжет с судом над Фатимой был детально изучен болгарским исследователем К. Голевым, который, подробно проанализировав в недавно вышедшей статье сведения источников, пришел к вполне обоснованному выводу о том, что этот суд являлся в первую очередь «политическим процессом», актом расправы нового монарха с кланом его противников при дворе [Golev, 2017]. Собственно, это и обусловило анализ суда автором статьи именно как политического события. Нас же интересуют прежде всего сведения процессуального характера, изучение которых не входило в задачу болгарского исследователя. Соответственно, ниже мы проанализируем сведения источников, касающиеся разных стадий «дела» Фатимы-хатун, и попытаемся выявить элементы судебного процесса в Монгольской империи – как типичные для большинства дел, так и особенные, нашедшие отражение в рамках данного разбирательства.

Основанием для привлечения Фатимы к суду стало обвинение в колдовстве, выдвинутое неким Широй, которого Джувейни называет виночерпием Кадака – сановника (атабека) Гуюка, а Рашид ад-Дин – просто «пьяницей и негодяем» [Джувейни, 2004, с. 169; Рашид ад-Дин, 1960, с. 117][26].

Обвинение в колдовстве, в принципе, само по себе было достаточно серьезным обвинением. Так, Вильгельм де Рубрук, побывавший в Монгольской империи в 1253 г., отмечал, что монголы «умерщвляют колдуний… так как считают подобных женщин за отравительниц» [Рубрук, 1997, с. 101]. В уложении династии Юань «Юань дянь-чжан» (1323) имеется ссылка на Ясу, в соответствии с которой «изведение людей с помощью колдовства» тоже карается смертной казнью [Попов, 1906, с. 0152] (см. также: [Березин, 1863, с. 29]). К. Голев при этом отмечает, что речь идет о случаях, когда колдовскими и магическими практиками занимались частные лица, а не специальные служители культа – шаманы и проч. [Golev, 2017, р. 133]. В связи с этим логично предположить, что истоки запрета колдовства следует искать в далеком прошлом – в тех временах, когда древние шаманы и жрецы старались монополизировать данную сферу, мотивируя это тем, что «прочие» не способны «правильно общаться» с высшими силами и своими действиями могут навлечь беду на остальных [Гринин, 2007, с. 147, 150].

Однако в случае с Фатимой речь шла не просто о посягательстве «непосвященной» на сферу, к которой принадлежали исключительно служители культа: она была обвинена в посягательстве на Годана – родного брата хана Гуюка. Первоначально это обвинение выдвинул вышеупомянутый Шира, а затем и от самого Годана было получено сообщение о том, что ему хуже и он винит в своем состоянии именно Фатиму. Вскоре пришло послание о смерти Годана.

Известно, что брат Гуюка, имевший улус в Северном Китае, на границе с Тибетом (современная провинция Гансу), страдал некоей кожной болезнью [История…, 1999, с. 149], которая в свое время стала предлогом для того, чтобы новым ханом избрать не его, а Гуюка [Джувейни, 2004, с. 173] (см. также: [Pochekaev, 2018, р. 9]). Болезнь не привела к его смерти (последние упоминания в источниках о деятельности Годана относятся к 1251–1253 гг.), однако письмо, в котором сообщалось о его кончине, стало веским доказательством в дополнение к показаниям Ширы, и уйгур Чинкай, вернувшийся к власти после воцарения Гуюка, настойчиво предъявлял его для привлечения Фатимы к ответственности. Неудивительно, что хан Гуюк поспешил арестовать фаворитку своей матери. Тем не менее основные следственные действия начались лишь после смерти Туракины, когда уже никто не мог вступиться за Фатиму. Согласно сообщению Джувейни, следствие и суд осуществлял сам Гуюк, что вполне отвечало принципам организации суда в Монгольской империи [Скрынникова, 2002, с. 169–171], отражая при этом и особую важность данного дела – посягательство на видного члена «Золотого рода», ханского брата.

Имея свидетельские показания Ширы и послания как самого Годана, так и о его смерти, представители власти тем не менее старались добиться признания самой Фатимы. Согласно Рашид ад-Дину, она была подвергнута битью палками и пыткам [Рашид ад-Дин, 1960, с. 117]. Джувейни сообщает о монгольских «методах следствия» более подробно: согласно его сообщению, она была обнаженной закована в цепи и в течение долгого времени оставалась без еды и питья, постоянно подвергаясь «насилию, жестокостям и запугиваниям» [Джувейни, 2004, с. 169]. Неудивительно, что после всего этого она готова была признаться в любых преступлениях, в каких бы ее ни обвинили, что и произошло.

Как бы то ни было, признание было получено, и это позволило официально приговорить Фатиму-хатун к смерти. Саму казнь Джувейни и Рашид ад-Дин описывают примерно одинаково [Там же; Рашид ад-Дин, 1960, с. 117]. Обвинение в колдовстве и посягательстве на члена ханского семейства дало властям повод подвергнуть репрессиям родственников и сподвижников Фатимы: многие из них погибли, другие же подверглись менее тяжким наказаниям; при этом достаточным основанием для привлечения к ответственности являлось то, что тот или иной приговоренный «пришел от Гробницы»[27] [Джувейни, 2004, с. 168, 170].

Любопытно отметить, что суд над Фатимой стал своего рода прецедентом для решения подобных дел в дальнейшем. Джувейни и Рашид ад-Дин сообщают, что вскоре после смерти Гуюк-хана (1248) сам Шира был обвинен в колдовстве против ханского сына Ходжи-огула «и его точно так же бросили в воду, а его жен и детей предали мечу» [Рашид ад-Дин, 1960, с. 117] (см. также: [Джувейни, 2004, с. 170]). В свою очередь, обвинитель Ширы, некий Али Ходжа, в начале правления хана Мунке (1251–1259) был тоже обвинен в колдовстве, правда, казнили его несколько иным способом: «Менгу-каан приказал бить его слева и справа, пока все тело не оказалось искрошено на мелкие куски», кроме того, «его жены и дети впали в унижение рабства» [Рашид ад-Дин, 1960, с. 117].

Итак, какие же выводы позволяет нам сделать анализ дела Фатимы-хатун?

Во-первых, на конкретном примере подтверждаются сообщения других источников о том, что колдовство в Монгольской империи преследовалось в уголовном порядке. Наказанием за такое преступление являлась смертная казнь. Если же колдовство было обращено против представителей ханского рода, то казнь приобретала квалифицированный характер, т. е. была особенно жестокой – в нашем случае утопление с предварительными мучениями («зашивание верхних и нижних отверстий»). Кроме того, помимо самого приговоренного, ответственность несли также члены его семьи и другие представители его окружения – либо как сообщники, либо как не сумевшие «отговорить» преступника от его деяния и соответственно либо также приговаривавшиеся к смертной казни, либо несшие иные наказания. Подобный принцип, именуемый в юридической науке «объективным вменением», был характерен для права многих стран Востока, в первую очередь для традиционного китайского права [Кычанов, 1986, с. 85–86], несомненно оказавшего влияние на правовую идеологию Монгольской империи.

Во-вторых, значимость преступления обусловила тот факт, что покушавшегося на члена ханского рода судил сам хан[28].

В-третьих, при расследовании преступлений использовались различные виды доказательств: устные показания, письменные документы (в нашем случае – послания), наконец, признание самого преступника. Для получения последнего применялись весьма жестокие процессуальные действия – длительное пребывание в цепях, запугивание, унижения, пытки, включая битье палками, и проч.[29]

§ 6. Дело о заговоре против хана Мунке

История заговора потомков Чагатая и Угедэя против монгольского хана Мунке, только что вступившего на престол в 1251 г., широко освещена в источниках имперского времени – в частности, в записках Вильгельма де Рубрука, посла французского короля Людовика IX, побывавшего в Монголии в 1252–1253 гг., т. е. «по горячим следам» этих событий, в сочинениях Ата-Малика Джувейни и Рашид ад-Дина, а также в китайской династийной истории «Юань ши». Кроме того, к анализу этого эпизода неоднократно обращались и исследователи, впрочем, в большей степени сосредотачиваясь на его политических аспектах и в особенности последствиях – ведь благодаря подавлению заговора и привлечению к ответственности его участников власть в Монгольской империи практически полностью перешла к потомкам Джучи и Тулуя (см., например: [Митин, 2018, с. 68–70; Романив, 2002, с. 96–99; Allsen, 1987, р. 30–34]).

Подробные сведения о суде над участниками заговора и их последующих наказаниях дают возможность сделать некоторые наблюдения относительно суда и процесса в Монгольской империи середины XIII в. Насколько нам известно, в таком аспекте указанные события анализировала лишь Т.Д. Скрынникова, которая использовала сведения источников и ряд последующих наработок ученых для систематизации сведений о формах судебного процесса, т. е., по сути, о судебных инстанциях, в Монгольской империи рассматриваемого периода [Скрынникова, 2002].

В настоящем исследовании предпринимается попытка провести историко-правовой (историко-процессуальный) анализ процесса 1251–1252 гг.[30], уделив при этом особое внимание роли в нем нойона Мункесара, характеризуемого в источниках как «главный яргучи», т. е. верховный судья[31]. Тем самым, полагаем, можно будет пролить свет на статус чиновника, обладающего таким статусом в Монгольской империи эпохи ее расцвета.

Сначала постараемся охарактеризовать процессуальные особенности разбирательства по делу заговорщиков. Согласно сообщениям Вильгельма де Рубрука, Джувейни и Рашид ад-Дина, заговор организовали Ширэмун, Наку и Карачар, внуки Угедэя [Джувейни, 2004, с. 415–416; Рашид ад-Дин, 1960, с. 133; Рубрук, 1997, с. 132]. В указе хана Мунке, адресованном сыновьям Мункесар-нойона (1253/54 г.), сообщается, что заговор они осуществили вместе с потомками Чагатая [Золотая Орда…, 2009, с. 238]. Согласно гораздо более поздней династийной хронике «История Небесной империи» (представляющей собой «адаптированный» перевод (1639 г.) «Юань ши» на маньчжурский язык), Ширэмун и его родичи-Угедэиды просто-напросто находились под наблюдением ханских чиновников как несогласные с избранием Мунке, тогда как заговор организовал «сын Чахадая Аньцзидай» [История…, 2011, с. 74][32].

Заговорщики намеревались под предлогом прибытия к новоизбранному хану Мунке с поздравлениями ворваться в его ставку с оружием и убить хана. Поскольку ношение оружия в ханской ставке категорически запрещалось, они спрятали его в потайное дно нескольких телег. По счастливой (для Мунке) случайности оглобля одной телеги треснула, и некий ханский слуга (по одним сведениям – пастух, по другим – ханский телохранитель-кешиктен) заметил оружие. Когда об этом сообщили хану, он направил в лагерь заговорщиков нойона Мункесара, который на сей раз выступал в качестве «вождя эмиров двора», приказав ему схватить всех замысливших покушение. Увидев, что они окружены, заговорщики тут же сдались [Джувейни, 2004, с. 416–419; Рашид ад-Дин, 1960, с. 133–135; История…, 2011, с. 74–75].

Раскрытие заговора явилось основанием для последующего процесса, который, собственно, и составляет предмет нашего рассмотрения. Первым процессуальным действием стал арест подозреваемых, которые были связаны и доставлены в ханскую ставку.

Согласно Рашид ад-Дину, уже на следующий день Мунке лично начал следствие против царевичей во главе с Ширэмуном [Рашид ад-Дин, 1960, с. 135]. Джувейни же сообщает, что «два дня их ни о чем на спрашивали» [Джувейни, 2004, с. 420]. По-видимому, в это время производился опрос свидетелей – слуги ханской ставки, обнаружившего оружие в телеге, военачальников, осуществлявших задержание заговорщиков, и проч. (кроме того, можно предположить, что это ожидание оказывало своего рода психологическое давление на задержанных).

Тем не менее оба средневековых персидских историка согласны в том, что следствие начал сам хан Мунке, который лично производил допрос главных заговорщиков. И если Вильгельм де Рубрук сообщает, что царевичи из рода Угедэя сразу же сознались [Рубрук, 1997, с. 132], то персидские авторы, напротив, указывают на то, что они всячески отрицали свою вину, а атабек (наставник, воспитатель) Ширэмуна, схваченный вместе с ним, будучи подвергнут пытке – битьем палками, взял вину в заговоре на себя, после чего закололся, чтобы не сказать больше [Рашид ад-Дин, 1960, с. 135–136][33]. Именно отсутствие показаний подозреваемых и других улик заставило хана Мунке поручить более масштабное и глубокое разбирательство дела нойону Мункесару.

Сначала был определен круг подозреваемых – высокопоставленных чиновников и военачальников, служивших царевичам из рода Угедэя, «из которых каждый воображал себя таким высоким, что [даже] горнему небу до него не достать»: все они[34] по приказу Мунке были доставлены в ставку и задержаны. Свою задачу Мункесар и его подчиненные видели в том, чтобы допросить подозреваемых «очень тонко, пока в конце концов в словах тех людей не появилось противоречие и не исчезло всякое сомнение в их непокорности» [Там же, с. 136]. Таким образом, можно сделать вывод, что подследственные подвергались многократным допросам с проверкой и перепроверкой их показаний путем сравнения и, возможно, очным ставкам, в результате чего и были выявлены расхождения, позволившие в конце концов добиться правдивых показаний и, как следствие, предъявить подозреваемым обвинение в заговоре против хана.

После этого Мункесар-нойон доложил о результатах проведенного расследования Мунке-хану, который, как утверждают персидские историки, намеревался простить заговорщиков, поскольку они «единодушно сознались и повинились». Однако его приближенные якобы выступили против такого решения, довольно цинично отметив, «что промедление и отказ воспользоваться таким удобным случаем для устранения противника является далеким от правильного пути»[35]. В результате 77 приближенных царевичей-Угедэидов были приговорены ханом к смерти и казнены как «замышлявшие измену и побуждавшие царевичей к ослушанию» [Джувейни, 2004, с. 422; Рашид ад-Дин, 1960, с. 136–137; Золотая Орда…, 2009, с. 186]. Только в вышеупомянутой маньчжурской «Истории Небесной империи» сообщается, что следствие и суд над приближенными царевичей по поручению хана осуществлял непосредственно Мункесар, который их «всех убил» [История…, 2011, с. 75][36].

Довольно странную позицию Мунке занял в отношении руководителей заговора – самих потомков Угедэя. Ширэмун, являвшийся претендентом на ханский трон, вместе со своим двоюродным братом Наку был отправлен на фронт – в армию Хубилая, брата Мунке, который вел боевые действия против империи Сун. А Ходжа, сын Гуюка и родной брат Наку, «по заслугам его жены» был просто выслан в отведенный ему юрт на Селенге [Рашид ад-Дин, 1960, с. 139].

Резкий контраст этому составляет привлечение к суду, а по его итогам – к ответственности других царевичей, которые, кажется, вообще не участвовали в заговоре против Мунке, но были известны как сторонники потомков Угедэя. Речь идет о членах семейства Чагатая, которые специальным приказом были вызваны в ставку Мунке (по другим сведениям, прибыли добровольно, чтобы снять с себя подозрения): Есу-Мунке[37] с его женой Тогашай и Бури. Ни один источник не сообщает подробностей следствия в отношении этих царевичей: судя по всему, их не удалось обвинить в заговоре против Мунке, поэтому хан счел возможным отправить их к другим улусным правителям, которые имели с ними свои счеты и могли найти причину для казни. В результате с Есу-Мунке и Тогашай расправился их двоюродный брат Кара-Хулагу, благодаря Мунке вернувший себе власть над Чагатайским улусом[38] (вместе с бывшим правителем были казнены и несколько его сановников), а Бури был казнен Бату[39] [Джувейни, 2004, с. 425; Рашид ад-Дин, 1960, с. 137].

Приговорив к смерти и казнив прямых потомков Чингис-хана, Мунке и его сподвижники не стали церемониться и с приближенными потомков Угедэя, которые никак не были связаны с заговором: обвинив этих лиц в соучастии, их привлекли к следствию и суду. Так, нойон Кадак, которого папский посол Иоанн де Плано Карпини характеризовал как «верховного управляющего всей его (Гуюка. – Р. П.) империи», и Чинкай, «протонотарий» (т. е. канцлер) при Гуюке [Плано Карпини, 2022, с. 183, 186], были вызваны в ставку хана. Первый пытался бежать, но был схвачен, допрошен, вероятно, под пыткой, поскольку «раскаялся и признался [в своих преступлениях]», после чего «был отправлен вслед за своими друзьями и товарищами», т. е. казнен [Джувейни, 2004, с. 422–423] (ср.: [Рашид ад-Дин, 1960, с. 137]). Что касается Чинкая, то этот 83-летний уйгурский сановник также попал под следствие, но, вероятно, не признал участия в заговоре, поэтому был отправлен к своему давнему недругу Данишменду-хаджибу (еще одному соратнику Чингис-хана и Угедэя), который с ним расправился. Это была, по-видимому, одна из самых последних казней в рамках исследуемого процесса: она относится к ноябрю-декабрю 1252 г. [Джувейни, 2004, с. 425; Рашид ад-Дин, 1960, с. 138] (см. также: [Buell, 1994, р. 185]).

Особняком стоит дело двух представительниц правящего семейства – Огуль-Гаймиш, вдовы Гуюка, после смерти которого она около трех лет номинально стояла во главе Монгольской империи (1248–1251), и Кадакач-хатун, матери Ширэмуна. Однако, несмотря на столь тесную родственную связь с руководителями заговора против Мунке, их, по всей видимости, не удалось самих обвинить в этом преступлении. Поэтому было выдвинуто другое обвинение – в колдовстве: сам Мунке в разговоре с Вильгельмом де Рубруком упомянул, «что Камус (Огуль-Гаймиш. – Р. П.) была злейшая колдунья и что своим колдовством она погубила всю свою родню» [Рубрук, 1997, с. 175–176][40].

Обе «госпожи» были доставлены в ставку Сорхактани-беки, матери хана Мунке, что весьма показательно: надо полагать, что именно влиятельнейшая представительница правящего рода должна была судить других его же представительниц. Тем не менее и в данном случае вся работа по сбору доказательств была поручена нойону Мункесару, который совершенно не церемонился со столь знатными подследственными. Согласно тому же Рубруку, обеих «бичевали раскаленными головнями, чтобы они сознались» [Рубрук, 1997, с. 132]. Рашид ад-Дин также упоминает, что к подследственным применяли не только мучительные, но и позорящие меры – так, Мункесар, «обнажив ее (Огуль-Гаймиш. – Р. П.), потащил в суд и допрашивал». Выбив из обеих признание собственной вины, их приговорили к казни через утопление, а имущество казненных хан приказал раздать своим приверженцам [Рашид ад-Дин, 1960, с. 138; Бичурин, 2005, с. 209; Золотая Орда…, 2009, с. 188].

Проведенный анализ показывает, что процессуальные отношения в Монгольской империи в эпоху Мунке уже были достаточно развиты и представители власти старались соблюдать некие базовые принципы их выстраивания. При анализе процесса мы достаточно четко выделяем следующие его этапы: возбуждение дела (по факту совершения преступления), задержание или вызов подозреваемых, собственно следственные действия (включая допросы с применением пытки, очную ставку и проч.) и передача собранных доказательств уже непосредственно лицу, выносящему решение или приговор.

Остается ответить на второй из поставленных в начале параграфа вопросов – о роли в анализируемом процессе «верховного судьи» Мункесар-нойона. Легко заметить, что в расследовании заговора Чингисидов он выступал отнюдь не судьей, а только следователем и, отчасти, прокурором: именно на него возлагалась обязанность и задержать подозреваемых, и добиться от них признаний (причем ни в одном источнике не содержится сведений о применении пыток к потомкам Чингис-хана). Решения же о судьбе лиц, чья вина была установлена благодаря его действиям, принимают совершенно другие люди – сам хан Мунке, его мать Сорхактани, золотоордынский правитель Бату, чагатайский правитель Кара-Хулагу и др., которым верховный судья передавал материалы, послужившие основанием для официального обвинения.

Впрочем, выше мы уже отмечали, что, согласно «Истории Небесной империи», Мункесар «убил» ряд заговорщиков, чью вину сам же и установил. Думается, не будет ошибочным предположение, что речь идет о тех самых нойонах – военачальниках и сановниках, которые были обвинены в заговоре против Мунке и признались в совершенном преступлении.

В современном понимании верховный судья – это глава всей судебной системы, которому должны подчиняться остальные судьи государства и который, в свою очередь, имеет право пересматривать или отменять их решения и т. д. Подобной иерархии в случае с Мункесаром мы не наблюдаем. Известно, что вместе с ним при дворе Мунке было еще несколько лиц, занимавших должность судьи: во-первых, престарелый Шихи-Хутаг, назначенный на эту должность еще Чингис-ханом и, согласно Рашид ад-Дину, не лишенный этого статуса вплоть до своей смерти в начале 1260-х годов [Рашид ад-Дин, 1952, с. 107–108][41], во-вторых, Булгай, канцлер хана Мунке, которого называет судьей Вильгельм де Рубрук [Рубрук, 1997, с. 161], в ряде источников в качестве судей при дворе хана Мунке также упоминаются Кадан, Махмуд Ялавач, Буджир, Токто и Торчи (сын Мункесара, возможно унаследовавший его должность) [Hodous, 2022, р. 332][42]. Помимо этих судей, время от времени упоминаются и судьи, на которых возлагаются полномочия ad hoc. В частности, завершающей стадией анализируемого нами процесса 1251–1252 гг. стало назначение ханом Мунке двух судей – Бала-«яркучи» и «еще одного эмира», которые были направлены произвести расследование с целью выявить участников заговора в войсках Есу-Мунке[43] и в Китае и казнить тех, чья вина будет установлена [Рашид ад-Дин, 1960, с. 139][44]. Ни об одном из этих судей в источниках не сообщается, что они должны были отвечать перед Мункесаром или что он как-то контролировал их деятельность, – все они назначались на должность лично ханом Мунке и перед ним несли ответственность за принятые решения.

По всей видимости, занимаемое положение позволяло нойону Мункесару расследовать наиболее опасные преступления против государства, в чем ему помогал довольно многочисленный штат чиновников – по сведениям «Юань ши», не менее 40 человек [Золотая Орда…, 2009, с. 235]. Если в качестве подозреваемых и подследственных фигурировали потомки Чингис-хана, то обязанности Мункесара, судя по всему, исчерпывались сбором доказательств и передачей их уже в «суд равных», т. е. хану и членам правящей династии[45]. Если же речь шла об опасных государственных преступлениях, субъектами которых являлись не члены рода Чингисидов, то Мункесар получал всю полноту власти следователя, прокурора и судьи, но и в этих случаях он должен был согласовывать с ханом возбуждение дел такого рода и отчитываться перед ним о своих действиях. Согласно «Юань ши», «государь, ввиду его строгого соблюдения законов и невзирание на лица, поручал исполнение важных обязанностей и увеличивал [его] власть. Что касается тех, кому полагалась казнь, то [Мэнгусар] всегда казнил их в соответствии с законами. А когда [Мэнгусар] входил [к каану] с докладом, то не было случая, чтобы государь не признал его приемлемым» [Золотая Орда…, 2009, с. 236]. Нельзя пройти мимо и еще одного сообщения: если представители правящего дома «не обращали внимания на наличие проступков, [Мэнгусар] же, узнав, не мог не подать доклад» [Там же, с. 235]. Подобное неукоснительное следование букве закона, естественно, не могло не вызывать слухов о том, что Мункесар-нойон проявлял излишнюю жестокость. Неудивительно, что после его смерти зимой 1253/54 г. в ответ на многочисленные слухи хан Мунке издал специальный указ, адресованный его сыновьям, в котором безупречно характеризовал своего судью. В 1333 г. Мункесар посмертно получил титул гунна Яньго [Там же, с. 237, 239].

Таким образом, под термином «главный судья» («еке-дзаргучи»), по всей видимости, понимается не глава всех судей, а, скорее, судья по особо важным делам. Подобный принцип организации суда и процесса в Монгольской империи в полной мере подтверждает мнение правоведа В.А. Рязановского о том, что «в эпоху Чингиз-хана и его преемников правильной организации правосудия не было… Нет постоянной судебной организации, постоянных судебных учреждений, нет и сознания необходимости выносить приговор по расследовании дела судом и проч. Организация судебной власти находится лишь в зародыше. Мы видим здесь назначение главных судей, но наряду с исполнением других функций» [Рязановский, 1931, с. 31]. Однако, судя по процессу 1251 г., в эпоху Мунке ситуация начала существенно меняться. Появляется иерархия судей, достаточно четко решается вопрос о подсудности разных категорий дел и в особенности представителей разных групп населения империи. Вполне возможно, что уже в это время в державе Чингисидов начинает постепенно сказываться влияние процессуальных принципов Китая и мусульманского мира, которое уже в ближайшие десятилетия ярко проявится в государствах Чингисидов в Китае, Иране, Золотой Орде.

§ 7. Побежденные перед судом победителей: суд над мятежниками на пространстве Монгольской империи

К середине XIII в. Монгольская империя достигла своего максимального территориального расширения. Невозможность управлять обширными регионами с помощью прежних имперских централизованных властных институтов, с одной стороны, и выход на политическую сцену многочисленных амбициозных внуков и правнуков Чингис-хана, недовольных тем положением, которое им отводили старшие родичи, – с другой, стали причиной гражданских войн, не прекращавшихся всю вторую половину XIII в. Их территориальные масштабы и число вовлеченных в них участников были так значительны, что ряд исследователей видит в этих событиях распад Монгольской империи [Хафизов, 2000; Чхао, 2008].

Отметим, однако, что, несмотря на стремление к внутренней автономии и самостоятельной внешней политике, Чингисиды, управлявшие улусами, отнюдь не стремились расколоть Монгольскую империю и как минимум до падения династии Юань в 1360-х годах рассматривали свои улусы как части империи. Это нашло отражение в поддержании контактов между улусами и проч. и использовании имперских властных и правовых институтов, таких как монополия Чингисидов на ханскую власть, соблюдение Ясы Чингис-хана, издание ярлыков и т. п. [Бержер, 2021, с. 138–139; Почекаев, 2021б, с. 35–36, 53–57].

Однако зачастую действие этих институтов носило декларативный характер и реальные правоотношения существенно отличались от «писаного» имперского права. Отличие правоприменительной практики от формального законодательства нашло отражение в судебной деятельности Чингисидов рассматриваемого периода. В данном исследовании мы попытаемся выяснить, в какой степени кризис власти и вызванные им гражданские войны повлияли на изменение правовой ситуации в империи и ее улусах.

Наиболее яркими примерами эволюции правоприменительной практики в означенную эпоху являются судебные процессы в отношении членов правящего рода, которые потерпели поражение в той или иной гражданской войне. Сразу отметим, что источники, которые содержат интересующую нас информацию, во-первых, немногочисленны, во-вторых, субъективны. Прежде всего это «Сборник летописей» Рашид ад-Дина, книга венецианского путешественника Марко Поло, сочинение среднеазиатского автора Джамала ал-Карши и китайская династийная история «Юань ши». Их составители работали при дворе монархов-победителей и, соответственно, интерпретировали события гражданских войн, включая их последствия, в интересах своих патронов. Дополнительная информация содержится в «Истории Шейха Увейса» персидского историка Абу Бакра Ахари, «Истории четырех улусов» известного тимуридского правителя и ученого Мирзы Улугбека и в среднеазиатском генеалогическом сочинении «Муизз ал-ансаб», которые появились позже описываемых событий и, следовательно, содержат авторские интерпретации, опять-таки адаптированные к официальной идеологии соответствующих государств. Однако использование методов историко-правового, формально-юридического и сравнительно-исторического исследования позволяет извлечь из этих источников интересующие нас сведения и попробовать на конкретных примерах проследить эволюцию правовых реалий на пространстве Монгольской империи по итогам гражданских войн второй половины XIII в.

Дело Арик-Буги

Первый из рассматриваемых примеров – дело Арик-Буги, внука Чингис-хана, который в 1260 г. провозгласил себя ханом Монгольской империи в ущерб своему старшему брату Хубилаю. Лишь в августе 1264 г., после серии поражений и ухода большинства приверженцев, Арик-Буга явился к Хубилаю с повинной [Анналы…, 2019, с. 100–101; Рашид ад-Дин, 1960, с. 165]. Рашид ад-Дин приводит весьма любопытный диалог между Арик-Бугой и его братом-победителем Хубилаем, который «спросил: “Дорогой братец, кто был прав в этом споре и распре – мы или вы?” Тот ответил: “Тогда – мы, а теперь – вы”» [Рашид ад-Дин, 1960, с. 166]. По мнению одних исследователей, этот ответ свидетельствовал о нежелании Арик-Буги признавать себя побежденным [Мэн, 2008, с. 129], другие считают, что им двигала «злоба» на брата, и подозревают, что ответ был приписан ему Рашид ад-Дином, придворным историографом иранских Хулагуидов – сторонников Хубилая [Россаби, 2009, с. 106]. Мы, со своей стороны, полагаем, что этот ответ отразил проблему отсутствия строгого порядка престолонаследия в Монгольской империи. В самом деле, причиной противостояния Арик-Буги и Хубилая (фактически первой гражданской войны в империи) были равные права братьев на трон и поддержка каждого из них многочисленными сородичами и знатью. Лишь победа Хубилая сделала его более законным претендентом на престол[46], что и признал Арик-Буга своим ответом, предоставив брату-победителю право решать свою судьбу в соответствии с законами Монгольской империи. В результате Хубилай предал его суду, который был проведен с соблюдением всех требований имперского законодательства.

Еще в начале XIII в. Чингис-хан сформулировал базовый принцип привлечения к ответственности членов своего семейства, по сути обозначив их особый процессуальный статус: «…пусть все близкие и дальние [его] родичи соберутся, учинят совет и рассудят, как с ним поступить» [Рашид ад-Дин, 1952б, с. 264]. Следовательно, Арик-Буга имел полное право на разбирательство его дела семейным советом Чингисидов.

Судебное разбирательство по делу Арик-Буги получило весьма подробное освещение в «Сборнике летописей» Рашид ад-Дина, что неудивительно: ведь информатором последнего был Пулад-чингсанг (Пулад-ака) – сановник Хубилая, сыгравший одну из ключевых ролей в данном судебном процессе [May, 2018, р. 349]. Персидский историк приводит немало деталей, важных не только для анализа этого конкретного судебного дела, но и для понимания и реконструкции формы и содержания судебного процесса Монгольской империи в целом. Например, он упоминает, что Арик-Буга, отдавая себя на суд брата, совершил ритуальное действие: стал на пороге юрты Хубилая, накинув себе на плечо ее полог [Рашид ад-Дин, 1960, с. 165].

Факт, что Рашид ад-Дин опирался на свидетельство очевидца, подтверждается приведением множества высказываний участников процесса, порой настолько эмоциональных, что вряд ли они были выдуманы. Например, когда царевич Ачиги обвинил в убийстве своего брата Абишки сына хана Мунке Асутая, тот ответил весьма примечательной фразой, служащей подтверждением позиции Арик-Буги: «Я убил [его] по приказу государя, [которым] тогда [был] Арик-Бука… Ныне государь всей земли – Кубилай-каан, если он прикажет, я и тебя убью!» [Там же, с. 166]. Чтобы не допустить сведения счетов между своими сторонниками и приверженцами брата, которое могло привести к новому этапу междоусобицы, Хубилай был прямо-таки вынужден провести судебный процесс. Вскоре начались первые следственные мероприятия с целью выяснения, кто именно способствовал разжиганию вражды между братьями и, соответственно, началу гражданской войны.

Согласно Рашид ад-Дину, в «следственную комиссию» вошли потомки Чагатая, сына Чингис-хана, а также Джучи-Хасара и Тэмугэ-Отчигина, братьев Чингис-хана, а именно царевичи Тиреки, Тогай, Бай-Тимур, нойоны Хантун, Дурбай и вышеупомянутый Пулад-ака. Характерно, что среди «следователей» не было ни потомков Тулуя – ближайших родственников самого Хубилая, ни потомков хана Угедэя: большинство этих Чингисидов поддержало в гражданской войне Арик-Бугу.

Следствие свелось к допросу царевичей и эмиров из числа приверженцев побежденного брата Хубилая, причем поначалу Арик-Буга попытался проявить благородство по отношению к своим сторонникам и заявил, что именно он «был источником того преступления, [которое] получило распространение». Но его слова не приняли во внимание: Хубилай не захотел быть первым монгольским ханом, осудившим родного брата. Поэтому Арик-Бугу стали настоятельно допрашивать о том, кто именно из эмиров склонял его к провозглашению себя ханом, и ему пришлось назвать таковых[47].

Большинство названных им эмиров подтвердили слова Арик-Буги, и лишь один из них, Чин-Тимур, сам обвинил побежденного хана, сославшись в качестве доказательства также на свидетельство Булгая – канцлера при Мунке и Арик-Буге. Столкнувшись с противоречием в показаниях, «следователи» провели очную ставку Чин-Тимура и Арик-Буги. Как отмечает Рашид ад-Дин, последнему «пришлось туго» и ему ничего не оставалось, как пойти ва-банк, сказав Чин-Тимуру: «Раз так, то ты оставайся в живых, а я умру». Не желавший казни брата Хубилай был вынужден признать Чин-Тимура невиновным, как и Булгая, который «слышал слова Угедей-каана и Менгу-каана» и к тому же, как надеялся Хубилай, «будет свидетелем по их делам в этих событиях перед Хулагу-ханом и другими царевичами» [Рашид ад-Дин, 1960, с. 167].

Однако вышеупомянутый царевич Асутай, сын Мунке, заявил, что готов обвинить Булгая в том, что именно он подтолкнул Арик-Бугу к борьбе с Хубилаем за трон. Очная ставка между ними была проведена, и Булгаю пришлось признать свою вину, после чего были вынесены смертные приговоры ему и еще девяти эмирам – приверженцам Арик-Буги как «злоумышленным советникам», вызвавшим гражданскую войну [Анналы…, 2019, с. 101; Рашид ад-Дин, 1960, с. 167].

Примечательно, что Хубилай в самом начале разбирательства напомнил, что в эпоху правления Мунке сурово наказывали даже «за незначительное сопротивление», задав риторический вопрос обвиняемым: «а что же будет с вами, возбудившими все эти распри, посеявшими среди всех такое волнение и смуту и погубившими столько царевичей, эмиров и войска?» [Рашид ад-Дин, 1960, с. 166]. Тем самым он дал понять участникам процесса, что не может быть никаких альтернатив смертной казни для эмиров, если они будут признаны виновными в результате следствия. Естественно, «следственная комиссия» старалась собрать максимально веские доказательства их виновности для вынесения им смертного приговора на основании Ясы Чингис-хана [Анналы…, 2019, с. 103; ИКПИ, 2006, с. 74].

Когда настала очередь формальных руководителей восстания, т. е. Арик-Буги и его сторонников из числа Чингисидов, Хубилай созвал семейный совет с участием правителей улусов Монгольской империи – Берке, правителя Золотой Орды, персидского ильхана Хулагу и чагатайского правителя Алгуя. Им были разосланы приглашения, в которых уже содержался намек на то, что Хубилай намерен простить побежденных родичей: «Послали гонцов к Хулагу, Берке и Алгу [с такими словами]: “Так как по причине дальности пути и множества дел и событий вам не удалось присутствовать и поскольку в случае дальнейшего промедления возможно ослабление [власти] и непоправимый ущерб в делах окраин государства, то мы казнили их эмиров и допросили их обоих (Арик-Бугу и Асутая. – Р. П.). Советуемся с вами: мы, родственники, все решили простить Ариг-Буку и даровать ему свободу: что вы скажете об этом?”» [Рашид ад-Дин, 1960, с. 167].

Для Хубилая не было секретом, что Берке и Хулагу уже находятся в состоянии вражды, поэтому вероятность их прибытия на суд была невелика: вряд ли они оба решились бы покинуть свои владения в условиях надвигающейся войны. Алгуй же, став правителем Чагатайского улуса по воле Арик-Буги и затем перейдя на сторону Хубилая, дожидался официального подтверждения своего статуса. В результате от всех трех улусных правителей последовали вежливые ответы, по сути одобрявшие решение Хубилая [Там же, с. 167–168] (см. также: [Бартольд, 1963, с. 575–576]).

Так, Арик-Буга и Асутай, фактически развязавшие гражданскую войну, были освобождены от наказания, а другие Чингисиды – в частности, Хуку, Чапат и Кутук, потомки Угедэя и проч. – были высланы в Туркестан [Анналы…, 2019, с. 101]. Все участники мятежа оставались под надзором хана Хубилая и его доверенных лиц, но сохранили привилегии, полагавшиеся потомкам Чингис-хана. Судьба самого Арик-Буги в разных источниках описывается по-разному. Согласно Рашид ад-Дину, он около года находился под строгим надзором, но затем Хубилай вернул ему свое расположение и позволил бывать при дворе, участвовать в пирах и церемониях [Рашид ад-Дин, 1960, с. 165] (см. также: [Далай, 1977, с. 326; Кадырбаев, 2009, с. 58–59]). В сочинении «Родословие тюрков» неустановленного автора XV в. сообщается, что Арик-Буга был заточен в некоем «квадратном здании, огороженном терновником и акацией и охранявшемся стражей» [Shajrat, 1838, р. 215].

В 1266 г. Арик-Буга скончался [Рашид ад-Дин, 1960, с. 168]. Однако лишь один Джамал Карши, среднеазиатский современник событий, находившийся на службе у Хайду, соперника Хубилая, решился в своем сочинении обвинить Хубилая в том, что тот «поторопился навредить (Ариг-Бука) и запачкал свою руку кровью брата» [ИКПИ, 2005, с. 123]. Никто из других средневековых авторов и более поздних исследователей не обвиняет Хубилая в убийстве брата.

Анализ судебного процесса по делу Арик-Буги позволяет сделать несколько выводов. Во-первых, победив Арик-Бугу и его приверженцев, Хубилай не счел возможным расправиться с побежденными, чтобы не предстать в глазах подданных несправедливым правителем. Во-вторых, во время следствия широко использовались такие методы получения доказательств, как допрос и очная ставка. В-третьих, для решения судьбы Арик-Буги и других царевичей Хубилай провозгласил созыв семейного совета, тем самым продемонстрировав приверженность установлениям Чингис-хана, хотя имел основания полагать, что совет собрать практически невозможно. Именно это обстоятельство обусловило смягчение наказания главных руководителей восстания во главе с Арик-Бугой. Все сказанное позволяет сделать вывод о существенных привилегиях Чингисидов не только в политической жизни Монгольской империи, но и в уголовных и процессуальных отношениях: принадлежность к «Золотому роду» обусловливала особый порядок следствия и суда над ними и вынесение более мягкого решения, чем выносилось в отношении других лиц, совершивших такие же преступления.

Итак, Хубилаю не удалось созвать общий семейный совет Чингисидов, однако таковой был созван в рамках следующего анализируемого нами процесса – суда над Бораком, правителем Чагатайского улуса, в 1269 г.

Дело Борака

Борак был правнуком Чагатая, возглавившим Чагатайский улус в 1266 г. по указу Хубилая. Однако, укрепив свои позиции, он постарался вернуть те владения Чагатаидов, которые были отторгнуты в 1250–1260-е годы, и вступил в конфликт не только с Хубилаем, но также с Хайду, правителем Улуса Угедэя, и Менгу-Тимуром, властителем Улуса Джучи (Золотой Орды), по сути развязав новую гражданскую войну со всеми улусами Монгольской империи. Поначалу он преуспел в противостоянии с Хубилаем, занятым войной с китайской империей Южная Сун, но в борьбе с объединенными силами Джучидов и Угедэидов потерпел поражение, а его владения были оккупированы их войсками [Рашид ад-Дин, 1946, с. 69–70; Рашид ад-Дин, 1960, с. 98–99] (см. также: [Бартольд, 1963, с. 581–582]).

Однако победители не пожелали окончательно расправиться с Бораком, которого надеялись использовать в борьбе с Хубилаем, поэтому предложили закончить дело миром. В 1269 г. в долине реки Талас был созван курултай с участием представителей семейств Джучи, Чагатая и Угедэя, одним из вопросов повестки которого стало решение судьбы Борака [Бартольд, 1963, с. 582; Караев, 1995, с. 22; Энхчимэг, 2017, с. 153; May, 2018, р. 351]. Правда, в итоге суд над агрессивным чагатайским правителем превратился в разбирательство взаимных претензий участников. Первым выступил Хайду, посетовав на вражду участников курултая, которые «по отцам все родные друг другу». Фактически эта речь и стала «обвинительным заключением» против Борака, он же тем не менее вовсе не был настроен признавать себя виновным и нести наказание.

В ответ Борак весьма удачно повернул в свою пользу довод, высказанный Хайду: «Да, положение таково, однако ведь и я тоже плод того древа (т. е. член рода Чингис-хана. – Р. П.). Для меня тоже должны быть назначены юрт и средства для жизни». И сразу же обвинил Хубилая и персидского ильхана Абагу в захвате разных стран, а присутствующих – в том, что они «сообща восстали» против него, резюмировав: «Сколько я ни задумываюсь, я не считаю себя свершившим преступление» [Рашид ад-Дин, 1946, с. 71].

Несомненно, Борак строил свою защиту с учетом того, что на совете не присутствовал род Тулуя, к которому принадлежали хан Хубилай и его племянник Абага. Показательное игнорирование интересов целой ветви Чингисидов на курултае было идеологически обосновано в послании, отправленном его участниками Хубилаю и зафиксированном в «Юань ши»: «Совет вассальных князей северо-запада направил посланца ко двору [Хубилая] со словами “Старинные обычаи нашей династии – не ханьские законы. Сегодня, [когда ты] остался на ханьской территории, построил столицу и возводишь города, выучился читать и писать (по-китайски. – Р. П.) и используешь ханьские законы, что будет со старинными [обычаями]?”» [цит. по: Biran, 1997, р. 27–28].

Что же касается упреков в адрес присутствовавших на курултае Чингисидов, то и они были приняты во внимание. Выслушав доводы Борака, его сородичи заявили: «Право на твоей стороне», после чего выделили ему две трети Мавераннахра, т. е. западной части Чагатайского улуса, ранее целиком принадлежавшего предкам Борака. Оставшаяся треть была поделена между золотоордынским властителем Менгу-Тимуром и Хайду, потомком Угедэя – как своеобразная контрибуция по итогам поражения Борака. В качестве компенсации Бораку было позволено напасть на Хорасан, принадлежавший ильхану Абаге [Рашид ад-Дин, 1946, с. 71] (см. также: [Biran, 1997, р. 25–26; May, 2018, р. 352]).

Рашид ад-Дин и другие авторы в большей степени сосредотачиваются именно на результатах разбирательства, однако в их сообщениях есть интересные детали процессуального характера. Так, в отличие от обвинительного процесса по делу Арик-Буги, в данном случае имел место процесс состязательный – с заслушиванием участников, их показаний и опровержений. Этот вид процесса, несомненно, был самым ранним в степной традиции – неслучайно фраза, которой отреагировали участники курултая на доводы Борака («Право на твоей стороне») является своего рода стандартной формулой, которая фигурирует не только в исторических судебных процессах, но и в сказочных сюжетах, связанных с разбирательством споров (см., например: [Носов, 2015; Рашид ад-Дин, 1952а, с. 95–96]). Интересна и ритуальная составляющая процедуры принятия решения участниками курултая, по итогам которого «по обряду и обычаю они скушали золота» – вероятно, съев тертый золотой порошок либо выпив напиток с кусочками золота, положенными на дно чаш. Неслучайно В.В. Бартольд отмечает: «Решения, принятые на курултае, и самый характер переговоров показывают, что все участники были проникнуты духом Ясы и степными традициями» [Бартольд, 1963, с. 583].

При анализе данного разбирательства обращает на себя внимание куда более широкое представительство потомков разных ветвей Чингис-хана при решении судьбы одного из представителей рода: в отличие от процесса по делу Арик-Буги, на который не явились улусные правители домов Джучи, Чагатая и Угедэя, на данном курултае отсутствовала только ветвь Тулуя.

Казалось бы, решение, да еще принятое с соблюдением всех необходимых требований и ритуалов, должно было выглядеть легитимным в глазах участников суда. Однако на деле ситуация складывалась совершенно иначе. Во-первых, на этом курултае в противовес Хубилаю был провозглашен новый хан Монгольской империи – Хайду, внук Угедэя. Во-вторых, правители отдельных улусов приняли решение, что отныне будут фактически независимы в своих владениях, лишь номинально признавая верховенство монгольского хана [Biran, 1997, р. 28]. То есть де-факто империя превратилась в конфедерацию, и в новых политических условиях многие прежние механизмы власти и права стали неэффективными.

Поэтому не приходится удивляться, что никто из участников курултая не был настроен выполнять его решения. Так, Борак стал чинить препятствия сборщикам налогов, направленным Хайду в те регионы Мавераннахра, которые отошли к нему. В свою очередь, внук Угедэя приказал своим отрядам, которые отправил Бораку для похода на Хорасан, не вступать в сражение с войсками ильхана, а отступить. И когда Борак потерпел поражение в Хорасане, Хайду во главе 20-тысячного отряда окружил его лагерь – чтобы либо покончить с ним, либо заставить принять новые условия, при которых он мог сохранить жизнь и власть [Рашид ад-Дин, 1960, с. 99, 100; Biran, 1997, р. 27]. Однако во время этих событий Борака разбил паралич, и он вскоре скончался: по одной версии – естественной смертью, по другой – будучи отравлен по приказу Хайду [Рашид ад-Дин, 1946, с. 84; Тулибаева, 2011, с. 25].

Итак, этот судебный процесс, связанный с итогами очередной гражданской войны на территории Монгольской империи, тоже отражает попытки Чингисидов соблюдать требования, установленные Чингис-ханом. Столь активное участие представителей разных ветвей Чингисидов в решении судьбы сородича объясняется общеимперским масштабом конфликта, а также личной заинтересованностью правителей улусов в судьбе Борака, поскольку часть его владений отходила к каждому из них. Вместе с тем кризис имперской системы нашел отражение в том, что двум улусным правителям – хану Хубилаю и ильхану Абаге – сознательно не были отправлены приглашения к участию в курултае. Да и само решение, как видим, носило декларативный характер, поскольку принявшие его Чингисиды не собирались его выполнять и – в условиях распада империи – уже не имели механизмов, чтобы обеспечить его выполнение другими.

Дело Наяна

Еще один интересующий нас процесс имел место в 1287 г. и был проведен по итогам куда меньшей по масштабам гражданской войны. Речь идет о восстании князя Наяна – потомка Тэмугэ-отчигина, младшего брата Чингис-хана, имевшего обширные владения в Восточной Монголии и Маньчжурии. Предки Наяна традиционно поддерживали Хубилая, однако централизаторская политика хана вызвала недовольство Наяна и его приверженцев (в основном также потомков братьев Чингис-хана), и весной 1287 г. они подняли мятеж против Хубилая, намереваясь, по одним сведениям, создать самостоятельное государство в своих владениях, по другим – признать над собой власть вышеупомянутого Хайду [Книга…, 1997, с. 245; Рашид ад-Дин, 1960, с. 193] (см. также: [Гумилев, 1992а, с. 169]).

Однако Наян оказался плохим организатором и полководцем: Хубилаю стало заранее известно о его планах, он сумел не допустить перехода на сторону мятежника потенциальных приверженцев в Монголии и не позволил ему соединиться с Хайду. Более того, хану удалось застать мятежника врасплох и, лично став во главе войск, окружить его лагерь. В результате ожесточенного сражения Наян был разгромлен и бежал. По пути значительная часть его войск разбежалась, а сам он был либо настигнут и пленен полководцами Хубилая, либо выдан им собственными сторонниками [Анналы…, 2019, с. 495–499; Книга…, 1997, с. 247].

В отличие от процессов по делам Арик-Буги и Борака, основные сведения о данном деле содержатся не в «Сборнике летописей» Рашид ад-Дина, а в «Юань ши» и еще больше – в «Книге Марко Поло». Согласно венецианцу, мятежный князь был доставлен в ставку Хубилая, который тут же приговорил его к смертной казни. Марко Поло описал и приведение приговора в исполнение: «Убили его вот как: завернули в ковер, да так плотно свили, что он и умер. Умертвили его так, потому что не хотели проливать на землю крови царского роду, на виду у солнца и неба» [Книга…, 1997, с. 247; Moule, Pelliot, 1938, р. 345].

Принцип умерщвления представителя «Золотого рода» почетным способом, «без пролития крови», в данном случае, как видим, был соблюден. Зато о соблюдении других требований к суду, на котором решалась судьба представителя правящей династии, источники не сообщают: не было ни разбирательства с допросом участников (включая подсудимого), ни присутствия на суде других членов правящего семейства.

Целый ряд причин мог обусловить такое, казалось бы, вопиющее нарушение принципов имперского судопроизводства. Во-первых, восстание Наяна по сравнению с предыдущими гражданскими войнами носило локальный характер, поскольку происходило во владениях самого Хубилая и, вероятно, рассматривалось им как «внутреннее дело», не требующее участия в процессе других улусных владетелей (тем более уже около двух десятилетий отказывавшихся подчиняться хану). Во-вторых, по мере выхода из-под его власти других улусов Хубилай все больше приобретал черты китайского императора провозглашенной им же в 1271 г. династии Юань и, соответственно, определяя судьбу Наяна, опирался не столько на монгольские имперские, сколько на китайские уголовно-правовые и процессуальные принципы (тем самым подтверждая обоснованность обвинений, адресованных ему участниками Таласского курултая). По средневековому китайскому праву за мятеж против императора следовала смертная казнь самих мятежников и членов их семей [Кычанов, 1986, с. 117–118]. Что же касается столь быстрого приведения приговора в исполнение, то оно могло объясняться «военным положением»: сторонники Наяна после его поражения не сложили оружие, и последние из них были разгромлены лишь зимой 1289–1290 гг.

Однако самой важной причиной столь короткого разбирательства, как представляется, было стремление Хубилая возложить всю вину на Наяна и, покончив с ним, простить его приверженцев, которых он надеялся вернуть на свою сторону. Таким образом, хан преследовал цель, прямо противоположную той, которую ставил в процессе по делу Арик-Буги, почему и не пожелал выслушивать показания пленного князя с обвинениями в адрес своих соратников. Согласно «Юань ши», другие потомки братьев Чингис-хана, захваченные вместе с Наяном, были отправлены в войска на границах владений Хубилая, «чтобы участвовали в сражениях и своей старательной службой отплатили за доброту [смягчения наказания]». Население восставших провинций не только не подверглось репрессиям, но и, напротив, было освобождено от ряда налогов и повинностей в пользу государства [Анналы…, 2019, с. 500–501][48].

Итак, как видим, существенное изменение политической ситуации в Монгольской империи и, отчасти, имперской идеологии привели к отказу монарха Чингисида от соблюдения целого ряда принципов процессуального права, установленных его предшественниками в период единства империи.

Дело Байду

Ярким подтверждением новой тенденции в развитии судебного процесса на имперском пространстве стало последнее из анализируемых в данном параграфе дел – решение о судьбе Байду, потомка Хулагу, занявшего и потерявшего престол ильханов в ходе очередной гражданской войны.

В персидской придворной историографии Байду характеризуется как узурпатор, и это не удивительно: ведь историю его правления и гибели впервые записал Рашид ад-Дин – сановник и придворный историограф ильхана Газана (1295–1304), победившего Байду [Рашид ад-Дин, 1946, с. 131–137]. Христианские современники, напротив, считали последнего не только законным, но и весьма справедливым монархом, поскольку он «верил в Христа», сверг ильхана-мусульманина и много сделал для христиан Персии, их церквей и проч. [Hayton, 1906, р. 189].

Как бы то ни было, доподлинно известно, что Байду, которого прочили в ильханы еще в 1291 г., после смерти ильхана Аргуна (1284–1291), некоторое время не признавал воцарения Гейхату (1291–1295), брата последнего, за что был арестован им, но вскоре прощен. Однако в марте 1295 г. Байду снова восстал против Гейхату, который был разгромлен в сражении, а затем задушен во время бегства. В октябре того же года сходная судьба постигла и самого Байду, против которого выступил Газан, сын Аргуна.

Стремясь всячески обелить своего патрона Газана, Рашид ад-Дин подчеркивал, что тот, будучи правителем Хорасана, якобы старался всячески устраниться от междоусобиц и поэтому сначала не реагировал на призывы Гейхату помочь ему в подавлении мятежа Байду, а затем даже был готов признать воцарение последнего. Только стремление Байду схватить и умертвить Газана заставило царевича выступить против него [Рашид ад-Дин, 1946, с. 157–161].

Однако, думается, Газан вовсе не был так пассивен и тем более лишен властных амбиций, ведь он был старшим сыном ильхана Аргуна и к тому же наместником Хорсана, что автоматически делало его вероятным преемником отца после его смерти. Соответственно, избрание своего дяди Гейхату он расценил как нарушение собственных прав, и в этих обстоятельствах гражданская война между Гейхату и Байду была выгодна Газану. Кроме того, вскоре к нему стали перебегать многие эмиры Байду, которые всячески подталкивали его к борьбе с узурпатором [Ахари, 1984, с. 96–97]. Намерение Газана выступить против ильхана нашло закрепление в акте принятия им ислама, что, следовательно, дало ему возможность опереться не только на местное население, но и на многочисленных сторонников покойного ильхана Гейхату, который также принял ислам во время своего правления [Hayton, 1906, р. 190]. Это событие состоялось в июне 1295 г., а уже осенью Газан во главе многочисленных войск выступил против Байду [Melville, 1990, р. 159, 162, 167].

Последний, видя, что его эмиры со своими войсками переходят на сторону Газана, не решился вступить в сражение с соперником и бежал. О последующих событиях Рашид ад-Дин повествует следующим образом: «От Новруза и Кутлугшаха (военачальников, посланных Газаном в погоню за Байду. – Р. П.) приехал эмир Баянджар [с вестью]: “Схватив Байду, его доставили из пределов Нахчувана в Тебриз, а он говорит, что у меня де есть к государю одно-два слова. Каков будет указ?” Государь по своей прозорливости понял, что у него дельных слов нет, а что он ищет [только] предлога. [Поэтому] вышел указ, чтобы его не доставляли к его высочеству, а там же и прикончили бы его дело. Байду вывезли из Тебриза и, прибыв в Баг-и Нейкеш, там и прикончили его дело в среду 23 числа месяца зи-л-ка’дэ 694 года [4 X 1295]» [Рашид ад-Дин, 1960, с. 165].

В этом казусе много сходного с делом князя Наяна. Гражданская война, как и в упомянутом деле, носила локальный характер, и ильхан-победитель даже не подумал, чтобы организовать хотя бы подобие семейного совета для суда над свергнутым родичем: решение о казни было принято им единолично и быстро. Более того, в отличие от Хубилая, который потребовал доставить Наяна к себе в ставку и лично вынес ему приговор, Газан принял решение «заочно». Главной причиной тому, как и в деле Наяна, могло стать нежелание правителя выслушивать обвинения свергнутого монарха в адрес его бывших приверженцев, перешедших на сторону Газана. Кроме того, нарушение принципов имперского правосудия в данном случае могло быть обосновано тем, что Газан, принявший ислам, был в праве отказать в полноценном разбирательстве «неверному» Байду, который пришел к власти, свергнув другого ильхана-мусульманина – Гейхату.

* * *

Проведенное исследование позволяет сделать вывод о том, что при номинальном сохранении в улусах Чингисидов имперских политико-правовых традиций реальные правоотношения претерпевали значительные изменения по мере усугубления кризиса центральной власти и роста числа гражданских войн на имперском пространстве. Хубилай в деле Арик-Буги еще предпринимал попытки следовать требованиям, разработанным на начальном этапе существования империи, – имеется в виду соблюдение процедуры разбирательства и вовлечение в решение судьбы своего брата основных членов рода Чингисидов. Но уже дело чагатайского правителя Борака на Таласском курултае демонстрировало значительные нарушения этой традиции – исключение из разбирательства целого ряда потомков Чингис-хана и проч.

Два последних рассмотренных судебных дела, по сути, носили уже не общеимперский, а «региональный» характер, что не могло не сказаться на их процедуре. Так, вынося приговор князю Наяну, Хубилай воспользовался «военным положением», чтобы не проводить подробного расследования обстоятельств его мятежа и не привлекать к ответственности своих потенциальных сторонников; более того, он принял решение о судьбе родича скорее уже как китайский император в отношении мятежника, нежели как монгольский хан в отношении своего достаточно близкого родственника.

Аналогичным образом не пожелал соблюсти требования «имперского» судебного процесса и персидский ильхан Газан, когда единолично принял решение о казни своего свергнутого предшественника Байду: «внутренний» характер гражданской войны (в пределах одного лишь государства ильханов) обусловил непривлечение к рассмотрению дела других потомков Чингис-хана, а принятие Газаном ислама стало причиной принятия решения о немедленной казни его родственника, который в его глазах отныне являлся не только свергнутым узурпатором, но еще и «неверным».

Гражданские войны второй половины XIII в. на пространстве Монгольской империи привели к фактическому приобретению самостоятельности улусными правителями Чингисидами, которые, несмотря на декларируемую приверженность к имперским политико-правовым принципам и нормам, конечно же, не могли не учитывать реально складывающейся ситуации и влияния традиций регионов, которыми им довелось управлять. Это нашло весьма яркое отражение в проанализированных судебных процессах, каждый последующий из которых демонстрирует все больший отход улусных правителей от системы имперских правовых и процессуальных ценностей на практике и учет ими тех факторов политического и правового развития, которые не оказывали влияния на Монгольскую империю в первой половине XIII в., – в новых условиях сформулированные тогда основные принципы и нормы «чингисидского» права оказались не слишком актуальными, что и обусловило лишь декларативное следование им на практике.

§ 8. Расправа или суд? К вопросу о приходе к власти золотоордынского хана Токты

Исследование истории суда и процесса в тюрко-монгольских государствах, в силу своего междисциплинарного характера, позволяет не только существенно расширить наши представления о ханском правосудии, но и совершенно иначе оценить конкретные события, в особенности те, которые достаточно кратко и при этом противоречиво освещены в сохранившихся до нашего времени средневековых источниках. В качестве примера эффективного применения такого подхода мы намерены проанализировать с историко-правовой точки зрения события 1291 г., когда могущественный золотоордынский временщик Ногай и претендент на престол Токта (1291–1312) свергли золотоордынского хана Тула-Бугу (1287–1291).

Эти события нашли отражение в целом ряде источников различного происхождения, в большинстве из которых сообщается о том, что временщик Ногай и царевич Токта составили заговор против Тула-Буги и заманили его на переговоры, во время которых он был схвачен и тут же казнен вместе со своими тремя соправителями. Именно такая версия представлена прежде всего в арабских средневековых исторических сочинениях Рукн ад-Дина Бейбарса, ан-Нувайри и Ибн Халдуна, ал-Калкашанди, ал-Макризи [Тизенгаузен, 1884, с. 106–108, 155–157, 381–382], из которых первичным источником является труд Бейбарса, современника событий, тогда как остальные преимущественно опираются на него. Сходную версию, хотя и имеющую некоторые отличия от арабской, предлагает еще один современник событий – иранский государственный деятель и историк Рашид ад-Дин [Рашид ад-Дин, 1960, с. 83–84].

Ряд средневековых авторов, не сообщая деталей, лишь кратко упоминают об убийстве Тула-Буги. При этом ал-Макризи и Никоновская летопись указывают в качестве виновника его гибели Ногая [Тизенгаузен, 1884, с. 435; ПСРЛ, 2000а, с. 168], а ал-Калкашанди, Абу Бакр ал-Ахари, Вассаф и автор «Му’изз ал-ансаб» – Токту [Ахари, 1984, с. 94; ИКПИ, 2006, с. 41; СМИЗО, 1941, с. 86; Тизенгаузен, 1884, с. 405].

Другие русские летописи, начиная с самой ранней, Лаврентьевской, сообщают не о заговоре и перевороте, а об открытом военном противостоянии Тула-Буги и Токты и победе последнего [ПСРЛ, 1928, с. 526; ПСРЛ, 1949, с. 157; ПСРЛ, 2001, с. 180]. Аналогичная версия приводится и в сочинении хивинского хана-историка XVII в. Абу-л-Гази, который, правда, смешивает Тула-Бугу с его предшественником – ханом Туда-Менгу (1280–1287) [Абуль-Гази, 1996, с. 100].

Целесообразно также отметить, что в целом ряде сочинений, содержащих сведения по политической истории Золотой Орды, вообще не идет речь о каком-либо заговоре, перевороте или военном конфликте между Тула-Бугой, с одной стороны, и Ногаем и Токтой – с другой. Так, современник событий Джамал ал-Карши пишет о переходе власти после Туда-Менгу сразу к Токте, не упоминая Тула-Бугу [ИКПИ, 2005, с. 120]. Аналогичным образом хивинский автор середины XVI в. Утемиш-хаджи сообщает, что Токта унаследовал власть непосредственно от своего отца Менгу-Тимура (1267–1280), не упоминая, таким образом, ни Туда-Менгу, ни Тула-Бугу [Утемиш-хаджи, 2017, с. 39–40]. Наиболее оригинальная интерпретация событий содержится в китайской династийной истории «Юань ши», в которой все золотоордынские правители от Бату (1227–1256) и до Узбека (1313–1341) включительно называются братьями, при этом о Тула-Буге говорится как о преемнике Токты [Золотая Орда…, 2009, с. 117]!

События 1291 г. получили краткое освещение в общих работах по истории Улуса Джучи [Акимбеков, 2011, с. 403–405; Вернадский, 2000, с. 185–191; Греков, Якубовский, 1998, с. 71–72; Насонов, 2002, с. 269–274; Сафаргалиев, 1996, с. 324–326; Селезнев, 2009, с. 193–194; Султанов, 2011, с. 56–57; Шпулер, 2016, с. 96–100]. Несколько более подробно эту ситуацию рассмотрели авторы исследований, посвященных Золотой Орде XIII – начала XIV в. [Мыськов, 2003, с. 125–130], а также личности и деятельности Ногая [Веселовский, 2010, с. 162–171; Узелац, 2015, с. 159–183]. Особо следует выделить недавнюю монографию А.А. Порсина, который делает ряд интересных наблюдений и предпринимает попытку политического анализа событий 1291 г. [Порсин, 2018в, с. 23–53].

Анализ сообщений средневековых источников позволяет исследователям сделать вывод о том, что Ногай и Токта осуществили государственный переворот, устроив заговор против Тула-Буги, который был свергнут и умерщвлен вместе со своими соправителями – родным и двоюродными братьями. Нельзя не признать, что именно таковым объективно и являлись эти события, что вполне четко отражено в сообщениях Рукн ад-Дина Бейбарса, Рашид ад-Дина и др. Однако до сих пор в историографии нет ответа на вопрос, почему же насильственные действия Ногая и Токты в отношении Тула-Буги и его соправителей не были расценены как узурпация. И почему Токта, столь откровенно (если буквально воспринимать источники) расправившийся с целой группой родных и двоюродных братьев, не только не был вскоре свергнут, но и, напротив, со временем настолько укрепил свои позиции, что даже осмелился вступить в конфронтацию со своим былым покровителем Ногаем и в конечном счете победил его.

Чтобы попытаться ответить на эти вопросы, мы намерены осуществить историко-правовой анализ событий и исследовать упомянутые источники, используя формально-юридический и сравнительно-правовой методы. Таким образом, цель нашего исследования – выяснить, в какой степени организаторам заговора и переворота Ногаю и Токте удалось придать своим действиям законный характер и представить их не как насильственный захват власти, а как восстановление законности и правопорядка. Полагаем, что имеем полное право ставить вопрос именно так, поскольку на протяжении всей истории Монгольской империи и ее преемников потомки Чингис-хана в борьбе за власть уделяли большое внимание именно легитимности своих прав на трон, так что даже явно насильственному захвату власти, как правило, придавалась видимость реализации законных претензий в борьбе с нелегитимным конкурентом[49]. Думается, аналогичным образом постарались легитимировать свои действия Ногай и Токта, и ниже мы намерены выяснить, какой именно способ они для этого избрали.

Рамки нашего исследования не предполагают установление изначальных причин конфликта Ногая и Тула-Буги: во-первых, они уже неоднократно анализировались исследователями, во-вторых, даже средневековые авторы, как обоснованно отмечает А.А. Порсин, разделяют мнение относительно этих причин и непосредственного повода, позволившего Ногаю и Токте устроить ловушку для Тула-Буги и покончить с ним [Порсин, 2018в, с. 23].

Исследователи выражают вполне понятное недоумение: почему Тула-Буга, который, согласно источникам, сам намеревался выступить против Ногая и даже собирал для этой цели войска, вдруг отказался от своего намерения и добровольно явился на встречу с временщиком, попав в устроенную им и Токтой ловушку? Если буквально интерпретировать сообщения как Рукн ад-Дина Бейбарса, так и Рашид ад-Дина, то Ногай и Тула-Буга всего-навсего встретились, причем довольно коротко, буквально не слезая с коней, и эта встреча была прервана вмешательством воинов Ногая и Токты, которые схватили Тула-Бугу и его соправителей [Рашид ад-Дин, 1960, с. 83–84; Тизенгаузен, 1884, с. 106–108] (см. также: [Порсин, 2018б, с. 68; Порсин, 2018в, с. 53]). На наш взгляд, такая трактовка выглядит несколько упрощенной и объясняется тем, что Бейбарс и Рашид ад-Дин были, так сказать, «сторонними наблюдателями» и потому сосредоточились на результате событий, а не на процессуальных вопросах. Однако, благодаря своим информаторам, они включили в свои описания произошедшего в 1291 г. некоторые детали, осмысление которых в историко-правовом аспекте позволяет пролить свет на отдельные неясности, связанные с переворотом.

Ряд исследователей уже обращали внимание на то, что Ногай неоднократно намеревался организовать курултай и именно под предлогом его проведения он сумел заманить в западню Тула-Бугу, прибывшего в указанное место без войск [Порсин, 2018в, с. 43; Сафаргалиев, 1996, с. 325–326; Трепавлов, 2015в, с. 133; Узелац, 2015, с. 183]. Однако что же послужило поводом для созыва курултая? Почему Тула-Буга так легко позволил завлечь себя в ловушку, подготовленную Ногаем?

Как представляется, официальным поводом для проведения съезда золотоордынской знати стал конфликт между Тула-Бугой и его соправителями, с одной стороны, и царевичем Токтой – с другой. Согласно Рашид ад-Дину, именно Токта послал Ногаю сообщение, в котором писал: «Двоюродные братья покушаются на мою жизнь, ты же старший, я прибегаю к защите того, кто является старшим, дабы он поддержал меня и прекратил покушение родственников на меня». Подобные обвинения могли иметь весьма серьезные последствия даже для монархов и претендентов на трон и потому, несомненно, заслуживали рассмотрения на курултае. Так, потомки Угедэя на курултае 1251 г. были лишены права занимать престол, поскольку «преступив древний закон и обычай, не посоветовавшись с родичами, ни за что убили младшую дочь Чингиз-хана, которую он любил больше всех [своих] детей и называл Чаур-сечен» [Рашид ад-Дин, 1960, с. 80]. Поводом для суда над иранским ильханом Тохударом (Ахмадом), завершившегося его низложением и казнью, послужило намерение ильхана схватить своего племянника, царевича Аргуна, и лишить его владений [Рашид ад-Дин, 1946, с. 111].

Неудивительно, что Ногай, в свою очередь, обратился к Тула-Буге с призывом: «Ваше благо – в мире, устройте курилтай, чтобы я дал вам мир» [Рашид ад-Дин, 1960, с. 83, 84]. Как видим, источник содержит четкое сообщение о курултае. А конфликт представителей правящего рода был достаточно значимым поводом для его созыва, поскольку подобные раздоры воспринимались не просто как семейные ссоры, а как события политического значения, ибо могли привести к прямому военному противостоянию (о котором, кстати, упоминают и русские летописи, и Абу-л-Гази-хан).

Предупреждение конфликтов и обеспечение порядка и законности в государстве рассматривались в числе главных целей курултая. Этому вопросу посвящен, в частности, один из биликов Чингис-хана, а его преемник Угедэй порой созывал курултаи для того, чтобы лишний раз напомнить родичам о законах и необходимости их соблюдать [Рашид ад-Дин, 1952б, с. 260; Рашид ад-Дин, 1960, с. 35]. Попыткой примирить враждовавших членов ханского рода, по сути, стал и знаменитый Таласский курултай 1269 г., с которым принято связывать распад Монгольской империи и провозглашение самостоятельности Золотой Орды [Рашид ад-Дин, 1946, с. 70–71].

Согласно обычаю, созвать курултай и руководить его работой мог либо хан, либо старейший член правящего рода [Султанов, 2021, с. 66–67]. Исследователи неоднократно отмечали условность и относительность статуса старейшего члена правящей династии «ака», обоснованно указывая на то, что он далеко не всегда был именно старшим по возрасту или даже в семейной иерархии [Порсин, 2015, с. 47–48; Федоров-Давыдов, 1973, с. 72]. Неслучайно Токта, опасаясь, что родственники расправятся с ним, сначала бежал не к Ногаю, а к Билыкчи – сыну Беркечара [Рашид ад-Дин, 1960, с. 83] и, соответственно, внуку Джучи, чьим правнуком был Ногай. Возможно, именно Билыкчи Токта поначалу призывал созвать курултай и лишь затем обратился к Ногаю – по причине либо отказа, либо смерти первого.

Вместе с тем мы не случайно обратили внимание на то, что золотоордынский временщик фигурирует как «ака» уже в письме вышеупомянутого ильхана Тохудара 1283 г. [Pfeiffer, 2006, р. 189] (см. также: [Порсин, 2015, с. 48]). А.А. Порсин предполагает, что Ногай мог считаться старейшиной Джучидов, будучи потомком самого старшего по возрасту из сыновей Джучи – Бувала [Порсин, 2015, с. 49]. Однако более убедительной представляется версия В.В. Трепавлова об особом статусе Ногая как беклярибека – соправителя хана в качестве предводителя правового крыла Золотой Орды [Трепавлов, 2015в, с. 130]. Таким образом, его право созвать курултай выглядит вполне законным. Более того, именно ему, как старшему, могло принадлежать право разбора конфликта между Тула-Бугой и Токтой и вынесения по нему решения.

Однако съезд чингисидской знати традиционно должен был проходить в ханской ставке, которая в это время, по-видимому, контролировалась Тула-Бугой и его соправителями, имевшими, как уже отмечалось, в своем распоряжении войска для готовящегося противостояния с Ногаем. Временщику было необходимо провести курултай на своей территории. И он прибег к тому же способу, которым и ранее пользовались некоторые Чингисиды: притворился настолько тяжело больным, что приезд в ханскую ставку был бы для него просто-напросто невозможен. Как известно, к аналогичному способу в 1249 г. прибег золотоордынский правитель Бату, не пожелавший ехать на курултай для избрания нового хана в Монголию: он объявил, что у него болят ноги, и пригласил потомков Чингис-хана и знать на курултай в собственные владения [Джувейни, 2004, с. 403; Рашид ад-Дин, 1960, с. 129–130]. Ногай же притворился, что у него горлом идет кровь, сымитировав, по мнению А.А. Порсина, симптомы легочной чумы, а то, что Тула-Буга с соправителями так легко поверили в его болезнь, объясняется ее распространением среди ордынских воинов во время недавних походов на Польшу и Венгрию [Порсин, 2018б, с. 69].

Тем не менее готовность Тула-Буги и его соправителей, к этому времени практически не скрывавших враждебности к Ногаю, прибыть на организованный им курултай все еще нуждается в объяснении. Убедительным представляется мнение А.А. Порсина, предположившего, что Тула-Буга в течение всего своего правления так и не прошел церемонию интронизации на курултае. Правда, Е.П. Мыськов считал, что такая церемония состоялась, ссылаясь на сообщение Рукн ад-Дина Бейбарса о том, что, когда Туда-Менгу отрекся в пользу своего племянника Тула-Буги, «согласились с ним жены, братья, дяди, родственники и приближенные» [Мыськов, 2003, с. 126; Тизенгаузен, 1884, с. 105]. Однако в данном случае речь, по-видимому, идет всего лишь об одобрении Тула-Буги как претендента на трон «семейным советом», дающем основание представить его кандидатуру для утверждения на курултае: именно такую процедуру в свое время проходили монгольские ханы Угедэй, Гуюк, Мунке и др. Сам же курултай с избранием Тула-Буги не упоминается.

Подобная гипотеза позволяет объяснить и другие необычные эпизоды, связанные с правлением этого Джучида в Золотой Орде.

Во-первых, столь странную форму правления, как соправительство с родным братом Кунчеком и двоюродными – Алгуем и Тогрулом [Ахари, 1984, с. 94; Рашид ад-Дин, 1960, с. 83]. В иностранных письменных источниках Тула-Буга назван императором, т. е. ханом [Pelliot, 1949, p. 66], однако, например, францисканцы, лично бывавшие в Золотой Орде и, соответственно, хорошо знавшие политическую ситуацию в этом государстве, называли императорами «Телебугу и Ногая» [Хаутала, 2019, с. 125]. Не случайно А.Ю. Якубовский охарактеризовал правление Тула-Буги как «политическую фикцию» [Греков, Якубовский, 1998, с. 71].

Во-вторых, практически полное отсутствие монет с именем Тула-Буги как верховного правителя: известна только монета с его именем, чеканенная в Крыму в 686 г.х. (1287 г.), т. е. в начале правления [Марков, 2008, с. 15], вероятно с перспективой на скорое утверждение на курултае. В Поволжье же монеты, относившиеся к периоду правления Тула-Буги, чеканились без указания имени, а на последующих монетах крымской чеканки имя Тула-Буги чеканилось опять-таки вместе с именами Ногая и еще одного неустановленного эмитента [Пономарев, 2011, с. 187–188; Сингатуллина, 2003, с. 38].

В-третьих, постоянные походы Тула-Буги на Польшу, Венгрию и Иран, неоднократно служившие предметом исследования специалистов [Вернадский, 2000, с. 190; Веселовский, 2010, с. 162–164]. Несомненно, не будучи официально признанным в ханском достоинстве на курултае, он старался доказать свое право на трон как опытный и удачливый полководец – такое основание для претензий на трон, выделяющее претендента среди других равных ему по происхождению Чингисидов, и в самом деле могло стать доводом в пользу его утверждения [Султанов, 2021, с. 89]. Соответственно, становится понятной и та враждебность, которую Тула-Буга стал испытывать к Ногаю после неудачного окончания этих походов: он винил временщика в провале своих военных кампаний с целью, чтобы он, фактический правитель, так и не был избран в ханы.

Наконец, предположение о том, что Тула-Буга так и не стал ханом de jure, полностью объясняет, почему от его правления не сохранилось ни одного ярлыка.

Таким образом, вполне понятной становится готовность Тула-Буги прибыть на курултай, на котором он надеялся после улаживания конфликта с Токтой быть официально провозглашен ханом, что придало бы легитимность его правлению.

Однако события приняли совсем иной оборот. По прибытии Тула-Буги участники курултая во главе с Ногаем «принялись за беседы и совещания» [Тизенгаузен, 1884, с. 107]. Согласно Рашид ад-Дину, Ногай стремился усыпить бдительность Тула-Буги и его соправителей «умасливанием» [Рашид ад-Дин, 1960, с. 84], т. е., вероятно, на курултае стали обсуждать те вопросы, для решения которых участники официально и собрались, и царевичам всячески давали понять, что все решения будут приняты в их пользу. Это продолжалось, как повествует далее персидский историк, пока не прибыл Токта, который схватил и умертвил своих противников.

Однако версия Рукн ад-Дина Бейбарса содержит иное изложение событий. Согласно ей, Тула-Буга и его соправители были верхом, когда воины Ногая вышли из засады и по его приказанию стащили их с коней и связали. После этого временщик обратился к Токте со следующими словами: «Вот этот завладел царством отца твоего и твоим царством, а вот эти сыновья согласились с ним схватить и убить тебя. Я отдал их в твои руки; умертви их как хочешь» [Тизенгаузен, 1884, с. 108].

До сих пор исследователи не обращали внимания на то, что эти слова с формально-юридической точки зрения – фактически готовый судебный приговор. Таким образом, действия Ногая и Токты выглядят не просто как грубо организованная ловушка и спешное уничтожение политических противников, а как четко организованная процедура суда – над претендентом на трон, который, не будучи официально утвержден в ханском достоинстве, еще и совершил ряд деяний, за что подлежал ответственности.

Одно «постановление» Чингис-хана, которое приводит папский легат Иоанн де Плано Карпини, гласит: «всякого, кто, превознесясь в гордости, пожелает быть императором собственною властью без избрания князей, должно убивать без малейшего сожаления» [Плано Карпини, 2022, с. 148] (см. также: [Султанов, 2021, с. 64]). По всей видимости, именно в таком преступлении и обвиняли Тула-Бугу. Ногай, пользуясь своим положением «ака», мог присвоить себе полномочия судьи по данному делу, поскольку столь серьезные преступления всегда рассматривали только самые авторитетные царевичи. Например, в 1246 г., когда разбиралось дело Тэмугэ-отчигина, «Менгу-каан и Орда (старшие сыновья соответственно Тулуя и Джучи. – Р. П.) вели расследование и никому другому не давали вмешиваться» [Рашид ад-Дин, 1960, с. 119].

Итак, можно представить события, связанные со свержением Тула-Буги и приходом к власти Токты следующим образом. Токта обратился к Ногаю, являвшемуся «ака», т. е. старейшиной рода Джучидов (значимость которого в условиях, когда формально избранного хана в Золотой Орде не было, существенно возросла не только фактически, но и формально), с жалобой на то, что его родные и двоюродные братья намерены расправиться с ним. Ногай инициировал созыв курултая для рассмотрения этого конфликта, на который явились Тула-Буга и его соправители. Когда Токта со своими сторонниками прибыл к месту проведения курултая, временщик выдвинул против соправителей обвинение не только во вражде к Токте, но и в незаконном захвате власти. Подобные случаи в золотоордынском судебном процессе известны – например, в 1318 г. дело князя Михаила Ярославича Тверского, изначально представлявшее собой разбирательство его спора с московским князем Юрием Даниловичем, в дальнейшем превратилось в обвинение в нарушении вассальных обязательств против хана Узбека [Почекаев, 2022а, с. 184–200].

Таким образом, Тула-Буга, признанный незаконным правителем, был приговорен к смерти согласно установлениям Чингис-хана. Однако утвердить этот приговор должен был верховный правитель, каковым, вероятно, на этом же курултае был признан Токта: на это косвенно указывают слова Ногая о том, что Улус Джучи – «его царство» и что у него появляется право решать судьбу приговоренных – «умертви их как хочешь».

Последующее сообщение Рукн ад-Дина Бейбарса описывает казнь Тула-Буги и соправителей: «Им покрыли головы и переломили спины» [Тизенгаузен, 1884, с. 108]. Этот способ казни «без пролития крови», как мы уже отмечали, применялся в отношении членов ханского рода и высшей знати. И тот факт, что он был применен и в данном случае, на наш взгляд, опровергает представление о расправе Токты и Ногая с Тула-Бугой и его соправителями как о чем-то спешном и тайном: подобного рода церемонии проводились официально и публично, иначе вряд ли информатор египетского историка Бейбарса знал бы такие детали.

Наконец, нельзя не отметить, что после устранения Тула-Буги и его братьев Токта не развернул массовых репрессий против их приверженцев: ряд эмиров Тула-Буги были им казнены по приказу Ногая только два года спустя, в 1293 г. [Тизенгаузен, 1884, с. 108] (см. также: [Порсин, 2018в, с. 34, 47; Шпулер, 2016, с. 100]). Следовательно, организаторы переворота не опасались, что те выступят против них и обвинят в незаконном захвате власти. Это, по нашему мнению, также свидетельствует о том, что над Тула-Бугой и его братьями состоялся официальный суд, который завершился вынесением законного приговора, приведенного затем в исполнение.

Анализ всего вышеизложенного позволяет сделать следующие выводы:

– перевороту, организованному Ногаем и Токтой, была придана видимость законных действий, поскольку низложение Тула-Буги и его соправителей состоялось на курултае по итогам судебного разбирательства, формально проведенного с соблюдением всех необходимых процессуальных требований;

– в своих действиях заговорщики опирались не только на некие базовые принципы права, но и на практику проведения курултаев и принятия политических решений, в ряде случаев допускавших определенные отклонения от официально утвержденной процедуры, чтобы с максимальной эффективностью достичь поставленных целей и закрепить за собой власть.

Глава II

Должностные и воинские преступления

Источники сохранили значительное число сведений о разбирательстве тюрко-монгольскими правителями дел, связанных с должностными (в том числе и воинскими) преступлениями. В отличие от «политических процессов», проанализированных в предыдущей главе, подсудимыми в таких делах, как правило, являлись не претенденты на трон или влиятельные временщики, а подданные ханов, в отношении которых они могли более скрупулезно следовать предписаниям монгольского имперского права при разборе дел и вынесении приговоров. Соответственно, в данной главе мы намерены проследить, как соблюдались принципы и нормы процесса в тюрко-монгольских государствах и каковы его особенности в различных обстоятельствах.

§ 9. Казнь джучидских военачальников ильханом Хулагу

В предыдущем параграфе мы постарались показать, что историко-правовой анализ политических событий позволяет по-новому интерпретировать данные исторических источников. Продолжая изучение этой тематики, проанализируем событие, хорошо известное специалистам по истории Улуса Джучи (Золотой Орды) – расправу персидского ильхана Хулагу с находившимися на его службе военачальниками джучидского происхождения – Балаканом, Кули и Тутаром.

Это событие, датируемое в разных источниках и научных работах либо 1260, либо 1262 г., неоднократно привлекало внимание исследователей. Одни из них относят расправу Хулагу с джучидскими военачальниками к числу причин последовавшей вскоре многолетней войны Улуса Джучи с государством Хулагуидов [Али-заде, 1966, с. 27–28], другие считают ее непосредственным поводом к этой войне [Арсланова, 2004, с. 9; Закиров, 1966, с. 12] (ср.: [Веселовский, 2010, с. 143–144]). Таким образом, практически все специалисты, обращавшиеся к изучению данного события, сосредотачивались на его политическом аспекте. При этом за пределами их внимания оставались не менее значимые аспекты – правовой и процессуальный, которые позволяют по-новому рассмотреть сведения источников и даже дополнить имеющиеся у нас представления об уголовно-правовых и судебных (процессуальных) отношениях в Монгольской империи и государствах Чингисидов. В настоящем исследовании проводится историко-правовой анализ источников, сообщающих о расправе Хулагу с джучидскими военачальниками.

Указанное событие нашло отражение в исторических источниках самого разного происхождения – арабских, персидских и кавказских, что свидетельствует о его значимости и одновременно позволяет провести сравнительный анализ сообщений независимых друг от друга авторов, а также выявить юридически значимые факты.

Наиболее подробные сведения о казни джучидских военачальников в Иране приведены персидским историком Рашид ад-Дином в его знаменитом «Сборнике летописей». Он излагает события дважды в разных частях сочинения, приводя при этом противоречащие друг другу данные (что подтверждает версию о том, что «Сборник» составляла группа авторов, а Рашид ад-Дин выступил его редактором).

Первое сообщение выглядит так: «Балакан, который был в этом государстве, задумал против Хулагу-хана измену и предательство и прибегнул к колдовству. Случайно [это] вышло наружу. Учинили о том допрос, он тоже признался. Для того, чтобы не зародилась обида, Хулагу-хан отослал [Балакана] с эмиром Сунджаком к Берке. Когда они туда прибыли, была установлена с несомненностью его вина, Берке отослал его [обратно] к Хулагу-хану: “Он виновен, ты ведаешь этим”. Хулагу-хан казнил его, вскоре после этого скончались также Татар и Кули. Заподозрили, что им с умыслом дали зелья. Поэтому у них возникло недовольство [друг на друга], и Берке стал враждовать с Хулагу-ханом…» [Рашид ад-Дин, 1960, с. 81–82].

Во втором сообщении события изложены иначе: «В ту же пору скончался скоропостижно на пиру царевич Булга, сын Шибана, внук Джучи. Затем заподозрили в колдовстве и измене Тутар-огула. После установления виновности Хулагу-хан отправил его в сопровождении Сунджака на служение к Беркею. И [Сунджак] доложил об его вине. Беркей в силу чингизхановой ясы отослал его к Хулагу-хану, и 17 числа месяца сафара лета [6]58 [2 II 1260] его казнили… Затем скончался и Кули» [Рашид ад-Дин, 1946, с. 54].

Нельзя не согласиться с мнением исследователей в том, что Рашид ад-Дин, а равно и его последователи, придворные историографы ильханов, «постарались максимально затушевать сомнительные с точки зрения семейной этики деяния Хубилая и Хулагу и переложить ответственность за разжигание кровавой распри на Джучидов» [Костюков, 2008, с. 65], а также в том, что в «Сборнике летописей» имели место «обеление агрессивных действий Хулагу в отношении родственников» [Порсин, 2018а, с. 3] и «манипуляции с датами смерти джучидов, призванные устранить взаимосвязь между смертями Балакана, Тутара и Кули» [Сабитов, 2011, с. 181]. Красноречивым подтверждением этой тенденции в хулагуидской историографии служит весьма лаконичное сообщение Абу Бакра Ахари, не содержащее причин расправы с Джучидами: «Между ильханом и Берке-ханом проявилась вражда из-за Кули, Татара и Кулгана; Берке-хан послал им угрозу и отправил на войну [с Хулагу] Нокая, родственника Татара, с 30 000 человек» [Ахари, 1984, с. 134]. До некоторой степени к той же историографической традиции примыкает и сообщение в генеалогическом сочинении XV в. «Муизз ал-ансаб»: «Ветвь Бувала, сына Джучиджи, сына Чингиз-хана: Татар [по преданию, Татар был послан вместе с войском Хулагу-хана в страну Иран, где оставался, пока не донесли Хулагу-хану о том, что он (Татар) планирует сотворить зло против него. Хулагу-хан схватил его и переправил к дяде Берке-хану, который в это время был правителем улуса (Джуджи). Берке-хан вернул его, сказав: “Он виновен, ты сам знаешь, как с ним поступать!” Хулагу-хан (теперь) казнил его. Это стало причиной вражды и противостояния между Хулагу-ханом и Берке ханом], а его сын Нукай…» [ИКПИ, 2006, с. 43]. Обратим внимание, что в данном сочинении жертвой Хулагу представлен не Тутар, двоюродный брат вышеупомянутого Ногая, а Татар, его собственный отец.

Гораздо более объективны, по мнению исследователей, сведения кавказских (армянских и грузинских) авторов о расправе Хулагу с Джучидами.

Так, современник событий Киракос Гандзакеци сообщает следующее: «А великий Хулагу беспощадно и безжалостно истребил всех находившихся при нем и равных ему по происхождению знатных и славных правителей из рода Батыя и Беркая: Гула, Балахая, Тутхара, Мегана, сына Гула, Гатахана и многих других вместе с их войском – были уничтожены мечом и стар, и млад, так как они находились при нем и вмешивались в дела государства» [Киракос, 1976, с. 236].

Его соотечественник и младший современник Григор Акнерци (инок Магакия) излагает события несколько иначе: «Как только ханские сыновья узнали о том, что Гулаву намерен воссесть на ханский престол, то четверо из них пришли в ярость и не захотели повиноваться Гулаву. Такудар и Бора-хан подчинились, а Балаха, Тутар, Гатаган и Миган не согласились признать его ханом. Когда аргучи (судьи-яргучи. – Р. П.) Мангу-хана убедились в том, что эти четверо не только не желают повиноваться, но еще намерены сопротивляться Гулаву, то приказали: подвергнуть их ясаку, т. е. задушить тетивой лука… После этого аргучи приказали армянским и грузинским войскам идти на войска мятежников и перебить их; что и было исполнено» [История монголов…, 1871, с. 31–32]. Как видим, в отличие от Киракоса, этот автор указывает причину расправы и приводит небезынтересные процессуальные подробности, которые будут проанализированы ниже.

Не менее информативным представляется сообщение анонимного грузинского «Хронографа» XIV в.: «В ту же пору прибыли и прочие сыновья каэнов, коих обозначают (словом) “коун”: Бато – некто Тутар; сын каэна Чагаты – Уркан; из рода Кули и Тули – Балага. Дабы доставшуюся детям каэнов страну и хараджу брали они же. И внук каэна Окоты, брат Кубил каэна, Уло, прежде пришедший, встретил их здесь. Как только узрел Уло трех сиих коунов, приветил их и дал им положенные им страны, и так в мире пребывали… Но случилось и такое: вышеупомянутые дети каэновы – Тутар, Кули и Абага, отправленные к Уло, были им схвачены и казнены. И захватил страну их и все их сокровища» [Анонимный грузинский хронограф, 2005, с. 94–95].

Наконец, еще один вариант изложения анализируемых событий представлен в сочинении арабского автора XIV в. ал-Муфаддаля: «Тогда Берке послал к Хулавуну послов своих и отправил с ними волшебников, (которые должны были) погубить волшебников (sic! – Р. П.) Хулавуна… Хулавун приставил к этим посланникам людей для прислуживания им и, в том числе, приставил волшебницу из Хатая по имени Камга, для извещения его о действиях их (посланников). Узнав, в чем дело, она уведомила его (Хулавуна) об этом. Он велел схватить их и засадить в крепость Телу, а потом, через 15 дней после взятия их, умертвил их… Когда до Берке дошло (известие) об убиении послов и волшебников его, то в нем пробудилась вражда к Хулавуну…» [Тизенгаузен, 1884, с. 188–189]. Несмотря на то, что в данном сообщении речь идет не о военачальниках, а о послах, это, несомненно, очередная, хотя и оригинальная, версия тех же событий.

Итак, в нашем распоряжении имеется целый комплекс сведений из источников различного происхождения, позволяющий провести историко-правовой и историко-процессуальный анализ событий, повлекших расправу ильхана Хулагу со своими военачальниками, происходившими из рода Джучидов.

Прежде всего постараемся дать характеристику правовых отношений между Хулагу и Джучидами, чтобы понять, насколько правомерным было вообще поднимать вопрос об ответственности последних.

На первый взгляд, казалось бы, можно принять версии Рашид ад-Дина и до некоторой степени Григора Акнерци: речь идет о военачальниках Хулагу, который в качестве главнокомандующего походом соответственно имел всю полноту власти над своими подчиненными, делегированной ему, как следует из сообщения Акнерци, еще Менгу-ханом, т. е. монгольским ханом Мунке (1251–1259), который, согласно Григору Акнерци, даже прикомандировал к нему несколько судей-яргучи.

Источники и монгольского имперского, и иностранного происхождения донесли до нас сведения о властных полномочиях монгольских предводителей. Так, Алла ад-Дин Джувейни приводит положение, которое относит к Великой Ясе Чингис-хана: «Повиновение и послушание таковы, что, если начальник тьмы, – будь он от хана на расстоянии, отделяющем восток от запада, – совершит промах, (хан) шлет конного, чтобы наказать его, как будет приказано; прикажут “голову” – снимут, захотят золота, возьмут» [цит. по: Вернадский, 1999, с. 48].

Западные современники, побывавшие в монгольских и золотоордынских владениях, также неоднократно обращали внимание на беспрекословное исполнение воли вышестоящих правителей и военачальников. Иоанн де Плано Карпини отмечал: «Император татар имеет надо всеми удивительную власть… Кроме того, что бы его властью ни было им приказано в любое время и в любом месте, будь то по поводу войны, жизни или смерти, они выполняют без всяких возражений… Вожди имеют такую же власть над своими людьми во всем…» [Плано Карпини, 2022, с. 150–151]. Вторит ему и Бенедикт Поляк, его спутник по францисканской миссии в Монгольскую империю 1245 г.: «Кроме того, они также послушны своим господам более, чем другие народы, или даже больше, чем лица духовного звания своим прелатам… Ибо у них нет выбора перед смертью или жизнью, раз так сказал император» [ «История татар»…, 2002, с. 121]. Доминиканец Рикольдо ди Монтекроче в «Книге паломничества», составленной во Флоренции около 1300 г., в том числе по рассказам миссионеров, побывавших в чингисидских государствах, приводит сходные сведения: «Но они также соблюдают такое повиновение их господину, что, когда случится, что кого-либо приговорят к смерти, господин говорит: “Схватите такого-то и усыпите его”. Ибо они не называют смерть смертью, а зовут ее обычно сном. Тогда те приходят к тому, кого следует убить, и говорят: “Господин повелел, чтобы мы тебя схватили и усыпили”. Тогда тот отвечает, говоря: “Он сам говорит и повелевает?” И немедленно после того, как услышит, что так, он протягивает руки, чтобы его связали, и говорит: “Тогда вяжите меня”» [Хаутала, 2019, с. 153–154].

Таким образом, казалось бы, Хулагу действовал полностью в пределах своих полномочий, творя суд и расправу над военачальниками, выказавшими ему неповиновение во время боевых действий. Однако все было не так однозначно.

Ряд исследователей, опираясь на исторические памятники имперского периода, обратили внимание на то, что перечисленные потомки Джучи оказались в Иране и вели там боевые действия уже в то время, когда Хулагу только переправлялся через Амударью, т. е. со второй половины 1250-х годов [Костюков, 2008, с. 89; Мыськов, 2003, с. 89; Порсин, 2018а, с. 3] Следовательно, рассматривать их исключительно как подчиненных Хулагу было бы неправильно. Более того, они занимали весьма значительное место в семейной иерархии Чингисидов, относясь к старшей их ветви – потомков Джучи: Кули был сыном Орду-Ичена, Балакан – Шибана, а Тутар – Бувала, т. е. старших сыновей Джучи, игравших важную роль в период крупнейших монгольских завоеваний 1230–1240-х годов и в становлении Золотой Орды. Не случайно Киракос Гандзакеци характеризует их как «равных ему (Хулагу. – Р. П.) по происхождению знатных и славных правителей». Ссылаясь на вышеприведенное сообщение ал-Муфаддаля, некоторые авторы рассматривают царевичей Джучидов как своего рода послов или «постоянных представителей» Улуса Джучи (в лице его тогдашнего правителя Берке) при Хулагу [Сабитов, 2015, с. 54].

Принадлежность к «Золотому роду» выводила Чингисидов из общей подсудности, предусмотренной для прочих подданных монгольских ханов. Этот принцип был установлен в одном из биликов Чингис-хана: «Если кто-нибудь из нашего уруга единожды нарушит ясу, которая утверждена, путь его наставят словом. Если он два раза [ее] нарушит, пусть его накажут, согласно билику, а на третий раз пусть его сошлют в дальнюю местность Балджин-Кулджур. После того, как он сходит туда и вернется обратно, он образумится. Если бы он не исправился, то да определят ему оковы и темницу. Если он выйдет оттуда, усвоив адаб и станет разумным, тем лучше, в противном случае пусть все близкие и дальние [его] родичи соберутся, учинят совет и рассудят, как с ним поступить» [Рашид ад-Дин, 1952б, с. 263–264].

Таким образом, даже за самые серьезные правонарушения и преступления потомков Чингис-хана следовало судить семейному совету. Однако в условиях постоянных походов, когда многие из членов «Золотого рода» находились в разных частях империи и даже на территории еще пока завоевываемых государств, собрать такой совет было весьма проблематично. Поэтому, если появлялись основания обвинить кого-либо из Чингисидов в тяжком преступлении, проводился, так сказать, квазисовет, первым прецедентом которого, вероятно, стало разбирательство дела о неповиновении Бату, главнокомандующему Великим западным походом, со стороны его родичей Гуюка (сына монгольского хана Угедэя) и Бури (внука Чагатая), достаточно подробно описанное в «Сокровенном сказании». Соответственно, Бату, не имея законных прав на единоличный суд над высокопоставленными родичами, отправил их к Угедэю, также изложив в письме ему их прегрешения. Угедэй вместе с Чагатаем и другими сородичами, остававшимися в Монголии, рассмотрел дело и распорядился, чтобы судьбу провинившихся царевичей решал тот же Бату, сделав исключение только для внука своего старшего брата Чагатая, которому самому предстояло принять решение по делу Бури [Козин, 1941, с. 194, 195]. Поскольку «Сокровенное сказание» не содержит сведений о том, реализовал ли Бату предоставленное ему «государем и дядей», позволим себе высказать предположение, что наследник Джучи не воспользовался предоставленной ему прерогативой, удовлетворившись публичным порицанием, которое выразил Гуюку и Бури сам Угедэй, чтобы не усложнять и без того непростые отношения с сыновьями Чингис-хана, остававшимися в Монголии.

Возвращаясь к сюжету с военачальниками-Джучидами в войске Хулагу, мы обнаруживаем практически аналогичную попытку проведения «семейного квазисовета»: Хулагу, обвинив в преступлении Балакана или, по другой версии, Тутара, немедленно отправил его в ставку Берке – своего старшего родственника и официального сюзерена как главы дома Джучидов. И Берке (вероятно, также посоветовавшись со своими родичами-Джучидами) признал вину своего племянника и отправил его обратно на суд Хулагу – точно так же, как в свое время поступил хан Угедэй со своим сыном, отправив его к Бату. Только вот ильхан, в отличие от сына Джучи, не счел возможным проявить уважение к старшему родичу и в полной мере воспользовался предоставленным ему правом суда, приговорив Балакана/Тутара к смертной казни. Тот факт, что виновным был потомок Чингис-хана, обусловил выбор казни без пролития крови: было приказано «подвергнуть их ясаку, т. е. задушить тетивой лука» [История монголов…, 1871, с. 32].

Как уже отмечалось, и средневековые авторы, и современные исследователи посчитали это деяние Хулагу причиной или по крайней мере поводом для развязывания войны между улусами Джучи и Хулагу. Однако в таком случае действия Берке выглядят весьма непоследовательными: получается, что, позволив Хулагу решить судьбу своих родичей, он тут же начал боевые действия, чтобы отомстить за их смерть! Полагаем, такое решение Берке могло объясняться тем, что он (возможно, как раз принимая во внимание прецедент, созданный Угедэем и Бату) рассчитывал на то, что и Хулагу проявит уважение к нему как к старшему родичу и не доведет разбирательство до смертной казни. И именно это обманутое ожидание в сочетании с давней неприязнью между двоюродными братьями, несомненно, привело к перерастанию скрытой вражды в открытое вооруженное противостояние.

Итак, мы убедились, что процессуальные требования по рассмотрению уголовного дела царевичей, относившихся к дому Чингис-хана, были Хулагу формально соблюдены, и даже при вынесении смертного приговора он не допустил их нарушения – хотя, вынеся его, и не оправдал ожиданий Берке. Остается только ответить на вопросы: во-первых, почему Берке счел возможным признать своего родича виновным и отправить на суд обратно к Хулагу, а во-вторых, почему был вынесен именно смертный приговор.

В трактовке Киракоса Гандзакеци и автора грузинского «Хронографа» действия Хулагу представлены едва ли не как беспричинное убийство. Григор Акнерци (а возможно, и «Муизз ал-ансаб») дает понять, что царевич был приговорен к казни за неповиновение и, вероятно, попытку мятежа. Однако наиболее серьезное обвинение представлено у Рашид ад-Дина и у ал-Муфаддаля: речь идет о колдовстве против Хулагу. Учитывая, что эти источники были независимыми (на то указывает принципиально различное изложение событий авторами), полагаем, что следует отдать предпочтение именно данной версии как обвинению, выдвинутому Хулагу.

В § 5 мы уже отмечали, что колдовство было одним из самых тяжких преступлений в Монгольской империи и выделившихся из ее состава государствах. Его серьезность подчеркивалась не только тем, что наказание за него было зафиксировано в Великой Ясе Чингис-хана [Березин, 1863, с. 29], но и тем, что этот принцип Ясы оказался одним из немногих, нашедших закрепление даже в более позднем законодательстве – уложении «Юань дянь-чжан», составленном в империи Юань в начале 1320-х годов [Попов, 1906, с. 0152]. Единственным наказанием за подобное преступление являлась смертная казнь. Особенностью обвинения в колдовстве было то, что его, в сущности, невозможно было опровергнуть. Практически во всех известных нам случаях из правового и процессуального опыта Монгольской империи и государств Чингисидов обвинение в колдовстве влекло смертный приговор.

К тому же в рассматриваемой нами ситуации отягчающим обстоятельством стало то, что колдовские действия были направлены на потомка Чингис-хана, являвшегося к тому же верховным предводителем похода и улусным правителем. Неудивительно, что Берке вынужден был счесть обвинение весьма тяжким и отдать подозреваемого, хотя и своего ближайшего родича, на волю Хулагу. Ильхан же поступил в полном соответствии с монгольским имперским законодательством, не пожелав проявить милосердие к подсудимому.

На основании нашего исследования можно сделать следующий вывод. Несомненно, расправа Хулагу с Джучидами имела чисто политические причины, сводившиеся к его нежеланию терпеть при себе влиятельных военачальников-Джучидов, которые представляли интересы его соперника Берке и обладали значительным влиянием в его войсках и владениях (см. также: [Камалов, 2007, с. 47–48]). При этом нельзя не отметить, что, задумав устранить их, Хулагу тем не менее следовал сложившейся правовой и процессуальной практике, осуществив формальное разбирательство по делу своих военачальников и даже соблюдя процедуру согласования своего решения с другими Чингисидами – в лице Берке.

Подведем итоги проведенного анализа. Во-первых, мы в очередной раз убедились, что принцип решения судьбы потомков Чингис-хана членами его же рода соблюдался и после смерти основателя Монгольской империи – даже в тех случаях, когда такие подсудимые были подчиненными правителей, решавших их судьбу. Во-вторых, обвинение в колдовстве не избавляло от ответственности и членов «Золотого рода». При этом личная неприязнь Хулагу к Берке в сочетании с соперничеством за спорные территории на Кавказе и в Иране обусловили доведение им разбирательства именно до смертного приговора Джучидам, приведшего в результате к «столетней войне» Улуса Джучи и хулагуидского Ирана.

§ 10. Процессы по делам о воинских преступлениях в монгольском Иране

«Военное право» Монгольской империи и ее наследников до сих пор не стало предметом специального исследования, несмотря на то что история монгольского военного дела в целом неоднократно оказывалась в центре внимания специалистов – в частности, можно отметить работы А.К. Кушкумбаева, Р.П. Храпачевского, Т. Мэя и др.

Затрагивая вопрос о правовом регулировании военного дела, а также регламентации боевых действий, исследователи констатируют, что базовые принципы правового регулирования военного дела тюрко-монгольских кочевников Евразии были заложены еще в древнетюркском праве торе, применявшемся и в Монгольской империи [Трепавлов, 2015в, с. 65–66]. В дальнейшем Чингис-хан дополнил эти принципы рядом собственных установлений, что позволило ряду авторов сделать предположение о включении норм монгольского «военного права» в Великую Ясу (см., например: [Кушкумбаев, 2010, с. 124–129; Ням-Осор, 2002, с. 122; Храпачевский, 2011, с. 32–33]). Сравнительно недавно был обнаружен необычный документ – своеобразный «военный кодекс», содержащий 17 статей, посвященных организации военной службы, взаимоотношениям солдат с мирным населением и взысканиям за воинские преступления [Сумьябаатар, 2005]. Однако этот документ, дошедший до нас в составе средневекового корейского исторического источника, относится к эпохе империи Юань (предположительно составлен около 1280 г.) и, несомненно, был создан под влиянием китайской кодификационной традиции, как и остальные кодексы династии Юань (см., например: [Head, Wang, 2005, р. 150–174]). Подтверждением тому служит наличие сходных норм в кодификациях других династий Китая – от Тан до Мин. Таким образом, нельзя утверждать, что в Монгольской империи и ее наследниках – чингисидских государствах действовал некий «Воинский устав», о наличии которого (в составе вышеупомянутой Великой Ясы) в свое время сделал предположение Г.В. Вернадский [Вернадский, 1999, с. 123–125].

Не приходится сомневаться, что большинство конкретных норм Чингис-хан и его преемники устанавливали специальными указами – ярлыками – в соответствии с конкретными обстоятельствами. Они могли касаться и количества войск, которое следовало поставить для конкретной кампании, и приготовления для них припасов, и конкретных перемещений воинских соединений (см., например: [Джувейни, 2004, с. 21, 23, 93]). Именно эти ханские распоряжения, как представляется, составляют реально действовавшее «военное право», в котором нашли отражение особенности статуса командующих разного уровня, обязанности воинов во время походов, а также особенности привлечения к ответственности за воинские преступления.

Базовые принципы определения наказаний за правонарушения в период воинской службы и особенно во время военных кампаний в Монгольской империи и ее наследниках, подобно основам организации военного дела в целом, закреплены, по мнению исследователей, в Великой Ясе Чингис-хана. Эти положения, по всей видимости, были общеизвестными, поскольку регулярно применялись на практике.

Францисканец Иоанн де Плано Карпини, посетивший Монгольскую империю в середине 1240-х годов в качестве посла папы римского, приводит в своем отчете ряд таких положений, не упоминая источника, откуда они были взяты, и тем самым подчеркивая их общеупотребительный характер: «Также если кто-то раскрывает их планы, когда они хотят идти на войну, то он получает сто ударов по ягодицам, таких сильных, какие только может дать крестьянин большой палкой. Если же кто из младших совершит какое-нибудь оскорбление, то старшие не прощают его и жестоко порют плетьми… Когда войско находится на войне, если из десяти человек бежит один, или два, или три, или даже больше, все умерщвляются; если же побежит весь десяток, даже если сотня в целом не побежит, умерщвляются все. Коротко говоря, если они не отступают сообща, то все, кто бежит, лишаются жизни. Также если один, или двое, или больше [воинов] дерзко бросятся в бой, а остальные из десятка за ними не следуют, то их также убивают: а если одного или нескольких из десятка берут в плен, а товарищи их не выручают, то они тоже умерщвляются» [Плано Карпини, 2022, с. 142, 154].

Сообщения о привлечении воинов к ответственности на основании Великой Ясы мы встречаем и в ряде восточных источников XIV–XV вв.:

«Когда весть об этом дошла до эмира Кутлуг-шаха, он очень удивился и подстрекнул [свое] войско к битве. [Но] его никто не послушал, и [поэтому] он некоторых из своего войска предал йасе (казнил)» [Хафиз Абру, 2011, с. 34];

«Когда Тезакчи Джелаир и другие бежавшие люди пришли туда, он (эмир Тимур. – Р. П.) выступил перед ними с речью упрека. Амиры сказали: “Пока их дела оставим. Их расспросите после нашего возвращения”. Однако государь Сахибкиран (эмир Тимур. – Р. П.) не остановился и приказал, чтобы их вывели вперед. По йасаку всех побили палкой сзади и спереди»;

«Коча Малика, который отказался спуститься в ров, [эмир Тимур. – Р. П.] приказал побить палками по йасаку и, привязав к хвосту осла, отправил в Самарканд»;

«Джунайд Бурулдай, его брат, Баязид и Мухаммад Дарвеш Тайхани, которые во время похода в Хорезм покинули Джаханшах-бека и с большими трудностями ушли в Хиндустан, после завоевания царевичем Мултана те пришли из внутренней Индии к царевичу (Пир Мухаммаду Джахангиру, внуку Тимура. – Р. П.), и сейчас царевич привел их с собой. Царевич представил их Сахибкирану и просил за них прощения. Сахибкиран, благодаря милости и щедрости своей, простил их вину, их кровь посвятил царевичу и ограничился битьем ясачными палками» [Йазди, 2008, с. 63, 76, 227].

Таким образом, можно сделать вывод, что большинство воинских проступков могло регламентироваться либо буквой, либо, что более вероятно, духом Великой Ясы. Однако это касалось тех воинских правонарушений, которые допускали подчиненные и за которые, опираясь на данный источник права, могли выносить наказание их непосредственные военачальники.

Но как же следовало поступать, во-первых, с самими военачальниками, причем лично назначенными на свои должности ханами? И как следовало разбирать случаи, которые не могли быть предусмотрены Великой Ясой, – например, если командующие, формально соблюдая все нормы «военного права», несли поражение и теряли большое число воинов? Естественно, в таких случаях решение принимал сам правитель, и этот принцип был сформулирован Чингис-ханом на примере своих личных гвардейцев – кешиктенов: «О случаях предания кешиктенов суду надлежит докладывать мне. Мы сами сумеем предать казни тех, кого следует предать казни, равно как и разложить и наказать палками тех, кто заслужил палок» [Козин, 1941, с. 196].

Учитывая разнообразие обстоятельств, при которых тот или иной военачальник мог проштрафиться, хан не имел возможности использовать универсальные нормы, а должен был исходить из сложившейся ситуации. Так, например, когда Шихи-Хутаг, приемный брат Чингис-хана, во время хорезмийской кампании понес поражение от султана Джалал ад-Дина, хан «спросил у Укара и Кутура (военачальников Шихи-Хутага. – Р. П.): “Как стояли вы и как [стоял] султан?” Они показали. Он нашел их суждение и суждение султана негодными и сказал: “Вы [все] не знаете, какое место [пригодно] для битвы!” И обвинил обоих эмиров» [Рашид ад-Дин, 1952б, с. 223].

Однако подобного рода немедленные решения могли быть приняты, когда и сам хан, и его высшее командование были в походе и приговор выносился «по законам военного времени» без длительных разбирательств[50]. Если же военачальники действовали самостоятельно, а хан не находился при войсках, следовало осуществить официальное расследование и предать виновников поражения или несения огромных потерь справедливому суду. Как это осуществлялось в чингисидских государствах, мы намерены проанализировать на примере нескольких конкретных дел из истории хулагуидского Ирана конца XIII – начала XIV в.

Первый случай относится к сирийской кампании хана Абаги осенью 1281 г., когда в битве при Хомсе часть ильханских войск обратила врагов в бегство, но тем самым ослабила защиту собственного центра. Рашид ад-Дин излагает дальнейшие события следующим образом: «Царевич Менгу-Тимур был еще отроком и не видел жестоких битв, и из старших эмиров распоряжались Текнэ и Доладай-яргучи. Они немного оробели и повернули обратно, а воины обратились в бегство. Много народу из монгольской рати погибло» [Рашид ад-Дин, 1946, с. 96–97] (см. также: [Amitai-Preiss, 1995, р. 197–198]). Это поражение вызвало большой резонанс, причем в последующей историографии даже стало распространяться утверждение, что сам царевич Менгу-Тимур, брат ильхана Абаги (1265–1282), якобы погиб в этом сражении [Тулибаева, 2013, с. 89].

Естественно, правитель Ирана не мог не отреагировать на проступок своих военачальников: «Когда весть об этом дошла до Абага-хана, он очень разгневался на эмиров и сказал: “Летом, во время курултая, я взыщу с виновных, [а] в будущем году снова сам пойду туда и заглажу это дело”» [Рашид ад-Дин, 1946, с. 97]. Абага не успел реализовать свои намерения, поскольку до летнего курултая не дожил, скончавшись в апреле 1282 г. Однако в данном случае нас интересует тот факт, что он намеревался привлечь виновных военачальников к ответственности за серьезное воинское преступление во время курултая. Следующие примеры отражают ту же тенденцию.

В 1303 г. состоялся очередной сирийский поход – на этот раз уже по приказанию ильхана Газана (1295–1304), внука Абаги, причем практически повторилась ситуация, имевшая место в предыдущем казусе: левое крыло и центр погнали неприятеля, тогда как другая часть сирийско-египетского войска навалилась на правое крыло монголов и окружила его на холме. Рашид ад-Дин сообщает: «Поскольку за предыдущий день войска потеряли управление, и тысячи расстроились, то никак не удавалось построить боевой порядок. До полуденного намаза они держались, а затем обратились вспять и пошли. На пути находилось без меры воды и топких мест. Множество лошадей застряло в иле, а воины рассеялись. Тайтак и Тарса (направленные командующим, эмиром Кутлугшахом, на помощь, так как накануне не сражались. – Р. П.) не показывались. 19 числа месяца рамазана Кутлугшах и Туге-Тимур прибыли на служение к его высочеству государю ислама в степи Кушаф» [Рашид ад-Дин, 1946, с. 196] (см. также: [Камалов, 2007, с. 69]).

В отличие от своего деда, Газан имел возможность привлечь виновных к ответственности. Следствие и суд описаны тем же Рашид ад-Дином, который, как известно, был везиром и ближайшим сподвижником этого ильхана: «После того как державные знамена прибыли в город ислама Уджан, на второй день, 12 зи-л-ка’дэ [28.VI], приступили к судебному допросу. Хотя вели допрос очень искусно, но когда представили решение дела[51] [Газан-хану], государь ислама указал еще на кое-какие тонкие обстоятельства. Допрос начали опять сызнова и учли эти тонкие обстоятельства. В конце концов в первый день месяца зи-л-хиджджэ [17.VII] суды закончились. Агутай-тархана, сына …-тархана и Туган-Тимура из рода мангут казнили, а то, что было согласно великой ясе – было приведено в исполнение. Тогда, в четверг 2 числа месяца зи-л-хиджджэ [18.VII] приступили к празднествам курултая, и эмирам была оказана честь позволением припасть к стопам государя» [Рашид ад-Дин, 1946, с. 196–197].

Сообщение Рашид ад-Дина представляет большой интерес с точки зрения процессуального права чингисидских государств. Итак, во-первых, речь шла не о расправе с нарушителями, а именно об установлении вины – не случайно в отношении их «вели допрос очень искусно». Результаты допроса нашли отражение в судебном заключении – яргу-наме, т. е. суд велся яргучи – судьями, назначенными на эту должность самим ильханом и действовавшими на основе монгольского имперского права. Однако данное решение оказалось не окончательным: заключение было представлено на ознакомление Газану, и он «указал на кое-какие тонкие обстоятельства». К сожалению, в сообщении Рашид ад-Дина нет даже намека на содержание этих указаний. Вместе с тем, учитывая вышеприведенное распоряжение Чингис-хана о суде над лицами, персонально ему известными, мы имеем основания полагать, что ильхан, по всей видимости, приказал внести изменения в судебное заключение в отношении тех или иных фигурантов дела на предмет смягчения или ужесточения их наказания. Приняв во внимание указания правителя, судьи вынесли решение о казни нескольких военачальников на основе собственного коллегиального решения, тогда как еще несколько виновных (вероятно, из числа менее высокопоставленных командиров) понесли наказание «согласно великой ясе».

И как видим, суд произошел именно во время курултая, поскольку сразу после окончания разбирательства начались празднества. Почему же суд над военачальниками проводился прямо во время курултая?

Следует подчеркнуть, что яргучи, которые осуществляли разбирательство и выносили решение по подобного рода делам, не являлись судьями на профессиональной основе. Как правило, это были военачальники или сановники, имевшие другие обязанности, тогда как судебные полномочия для них являлись своего рода дополнительной нагрузкой по причине хорошего знания ими имперского законодательства и безупречной репутации[52]. А где могло собраться достаточное число яргучи, которые в течение всего года могли осуществлять свои основные служебные полномочия в разных регионах того или иного чингисидского государства? Конечно же, именно на курултае.

Кроме того, логично предположить, что решения и приговоры, выносимые судом-яргу, могли иметь также «профилактический» характер: привлекая к суровой ответственности виновных, они тем самым предостерегали других потенциальных нарушителей от противоправных действий. И опять-таки именно на курултае, где собирались представители родо-племенной знати, военного командования и высшего чиновничества, информация о результатах судебного разбирательства могла разойтись максимально быстро и быть принята к сведению непосредственно теми, кто сам мог оказаться в статусе потенциальных подсудимых.

Наконец, третий аргумент в пользу проведения яргу именно во время курултая – это возможность для ильхана продемонстрировать единство со своими приближенными. В случае затруднения при определении степени вины и вынесении приговора сýдьи (а также и сам ильхан) могли прибегнуть к «экспертному мнению» влиятельных сановников, получить от них разъяснение и убедиться, что наказание (вплоть до смертной казни) конкретного участника дела не повлечет недовольства родо-племенной или служилой знати против правителя. Возможно, эти соображения и заставили Газана указать «на кое-какие тонкие обстоятельства», хотя, казалось бы, он должен был полностью доверять решению судей, которых сам же и назначил для разбирательства.

Еще одно дело о воинских преступлениях было рассмотрено судом-яргу уже в правление ильхана Олджайту (1304–1316) – брата и преемника Газана. Оно было связано с Гилянской кампанией 1306–1307 гг., которая стала одним из последних завоевательных походов Ильханата, поэтому неудивительно, что ей даже посвящено специальное исследование [Melville, 1999].

Область Гилян на юго-западном побережье Каспийского моря в течение длительного времени оставалась вне контроля ильханов, однако к началу XIV в. она оказалась окружена подконтрольными им владениями, и ее захват оставался лишь вопросом времени [Хафиз Абру, 2011, с. 30–31]. Вместе с тем средневековые персидские авторы отмечают, что гилянские правители, со своей стороны, были готовы закончить дело миром и вступить в переговоры об условиях собственного подчинения ильхану [Melville, 1999, р. 94]. В результате на Гилян было отправлено несколько монгольских отрядов, начальство каждого из которых вступило в контакт с тем или иным местным правителем.

Одним из отрядов предводительствовал вышеупомянутый Кутлугшах, которому удалось разгромить в нескольких сражениях гилянцев, после чего те через посредство эмира Фулад Кийа предложили заключить мир. Однако Сийавуш, сын Кутлугшаха, желавший снискать лавры полководца, убедил отца отклонить это предложение, и тот, сместив Фулада, назначил сына на его место. Сийавуш в знак отказа от переговоров, «натянув лук злобы», двинулся вперед, разоряя по пути все местности и убивая население. В результате гилянцам ничего не оставалось, как собрать силы и начать сопротивление. Войско Сийавуша было застигнуто в неблагоприятных условиях – в болотистой местности, что стало причиной его поражения и бегства. Узнав о разгроме сына, Кутлугшах попытался собрать своих воинов, но не успел этого сделать, как, в свою очередь, подвергся нападению гилянцев и был убит стрелой в самом начале боя[53], после чего остатки его войск также разбежались, а их противникам досталась богатая добыча [Хафиз Абру, 2011, с. 34; Melville, 1999, р. 93].

Чуть позднее похожая ситуация случилась с другим монгольским отрядом. Узнав о его приближении, Мухаммед, местный правитель г. Тамиджана, предложил признать власть ильхана и прислать его военачальникам выкуп. Однако один из них, по имени Мамтийфи, узнал от перебежчика, что у Мухаммеда столько богатств, что выкуп мог бы быть намного больше, и убедил других полководцев взять его силой, что заставило местного династа собрать своих воинов и выступить против войск ильхана. Дальнейшие события Хафиз Абру описывает следующим образом: «А монголы были уверены в своей силе, могуществе и славе. Когда они прибыли к окрестностям Тамиджана, гилянцы, выбрав местечко Хасин, приготовились и настроились к сражению. Стороны [в битве] приложили большие усилия. [Но] внезапно, [по повелению] судьбы, стрела настигла эмира Тук-Тимура и он скончался. [В результате] гилянцы победили, а войско монголов обратилось в бегство. Гилянцы погнали [их]. [Так как] дороги были трудными, многие монголы погибли. Те, кто выжил, побежали в Казвин и оттуда достигли Султании. И Аллах знает лучше» [Хафиз Абру, 2011, с. 36–37].

Узнав о поражениях своих подчиненных и гибели Кутлугшаха, ильхан Олджайту сам прибыл в Гилян с новыми войсками, которым, хотя и не без трудностей, удалось разгромить местных правителей и подчинить себе регион [Там же, с. 37–38].

По итогам похода был созван курултай, в рамках которого ильхан, подобно своим предшественникам, также приказал судить виновных в поражениях и понесенных потерях. Хафиз Абру приводит достаточно подробное описание этого суда: «Когда войско вернулось из Гиляна, завоевав и полностью захватив ту область, падишах приказал [провести] расследование в деле Гиляна и убийстве эмиров, [чтобы] выяснить, кто виноват и чья это была вина. Йаргучи провели расследование и разобрались в произошедшем: в этих смутах обвинили эмира Сийавуша, сына Кутлуг-шаха, [за то], что он вначале посеял смуту и никого не послушал. И по этой причине великий эмир Кутлуг-шах был убит. Затем [йаргучи] обвинили Мамтийфи [в том], что в Тамиджане [вначале] эмиры были согласны на мир, но он отвратил их от этого. И по этой причине многие люди были убиты. Еще обвинили других эмиров, которые также были виновны, и все [это] доложили султану Улджайту. Султан приказал казнить Мамтийфи и нескольких эмиров. Тех, у кого было меньше вины, [приказал] ударить палками йасы. А эмира Сийавуша, который ко времени йаргу был полуживой [от страха], ради его отца простил, но отстранил от эмирата туманом отца и передал эмират [этого] тумана эмиру Чобану» [Хафиз Абру, 2011, с. 38].

Обратим внимание, что Хафиз Абру не упоминает о суде во время курултая. Однако средневековые арабские историки, сообщая о последствиях гилянской кампании, пишут, что по ее окончании ильхан Олджайту собрал эмиров, чтобы обсудить с ними итоги похода, его успехи и неудачи [Melville, 1999, p. 114–115]. Несомненно, под этим собранием эмиров подразумевается именно курултай.

Итак, мы вновь видим, что судьи проводят расследование совершенных преступлений и принимают решение, которое потом передается на рассмотрение ильхана. Ему, в свою очередь, полагалось утвердить или отменить смертные приговоры, вынесенные судьями на основании собственного усмотрения по итогам следствия. Вероятно, статус эмира Сийавуша (неслучайно его покойный отец занимал командные посты еще при Газане) заставил Олджайту отменить вынесенный ему смертный приговор под благовидным предлогом – «ради его отца», хотя и лишить Сийавуша поста темника. И точно так же, как по итогам суда-яргу, проведенного по приказу Газана в 1303 г., командиры более низкого звена были наказаны «палками йасы», т. е. понесли телесное наказание, вероятно, исполненное их непосредственными начальниками.

Таким образом, подводя итог нашему исследованию, можно сделать главный вывод: законодательство, регулирующее военное дело в государствах Чингисидов XIII–XIV вв., сводилось к набору базовых принципов, нашедших отражение в древнем праве торе и Великой Ясе Чингис-хана. Эти принципы были хорошо известны всем военнослужащим, поэтому издание соответствующих приказов или привлечение к ответственности за определенные воинские проступки не требовало подробного обоснования. Однако в ряде случаев, когда речь шла о нарушениях, не предусмотренных основами «военного права» и/или допущенных известными высокопоставленными военачальниками, эти принципы не действовали. В таких случаях ханы приказывали провести расследование и предать виновных суду-яргу, в рамках которого судьи-яргучи выносили собственное решение. Тем не менее оно в конечном счете все равно утверждалось ханом.

§ 11. Дело Рашид ад-Дина

Выдающийся персидский государственный деятель и ученый Рашид ад-Дин Фазлаллах б. Абу-л-Хайр б. ал-Али Хамадани (1247–1318) прежде всего известен как автор фундаментального исторического труда «Джами ат-таварих» («Сборник летописей»). Гораздо меньше известны его труды по истории, медицине, богословию и проч.

В политическом же отношении Рашид ад-Дин вошел в историю как сподвижник персидских ильханов Газана (1295–1304) и Олджайту (1304–1316). При первом из них он впервые занял пост везира, разработал и осуществил реформу системы управления с учетом мусульманских традиций – в связи с тем, что Газан провозгласил ислам официальной религией государства Хулагуидов. При Олджайту же Рашид ад-Дин занял пост первого везира, т. е. фактического главы правительства, назначив на все ключевые посты в центральном аппарате и региональном управлении собственных сыновей, прочих родственников и приверженцев. Все это позволило ему скопить обширные земельные владения и несметные богатства в виде золота и драгоценностей [Петрушевский, 1952, с. 20–21].

Естественно, у человека, достигшего таких высот, не могло не быть врагов, которые стремились бы лишить его не только государственных постов и состояния, но и самой жизни[54]. Поэтому не приходится удивляться, что вскоре после смерти Олджайту семидесятилетний везир был лишен своей должности, а вскоре осужден и казнен 17 джумада ал-аввала 718 г.х. (18 июля 1318 г.). Исследователи неоднократно обращались к истории расправы с Рашид ад-Дином, уделяя основное внимание способу его казни – согласно источникам, он был «разрублен пополам». Столь жестокое наказание, по мнению специалистов, могло назначаться только за самые тяжкие государственные преступления: измену, посягательство на государя и т. п. [Юрченко, 2012, с. 236] (см. также: [Рыкин, 2009])[55].

В рамках настоящего исследования нас интересует процессуальный аспект истории осуждения и казни Ращид ад-Дина, т. е. обстоятельства выдвижения против него обвинения, судебного разбирательства и вынесения смертного приговора этому государственному деятелю. Полагаем, что результаты нашего анализа могут существенно дополнить имеющиеся представления о суде и процессе в хулагуидском Иране, равно как и в других современных ему тюрко-монгольских государствах. Основными источниками сведений о суде над Рашид ад-Дином являются сведения средневековых персидских и арабских историков; кроме того, мы принимали во внимание результаты ранее проведенных исторических исследований.

В сентябре 1317 г. в результате интриг Рашид ад-Дин был смещен с поста первого везира и отправился в свои владения в Тебризе, где надеялся в спокойствии и богатстве дожить свои дни. Однако вскоре эмир Чупан, амир ал-умара (верховный главнокомандующий) и фактический регент при малолетнем ильхане Абу Саиде (1316–1335), поднял вопрос о возвращении его на должность первого везира. И хотя сам Рашид ад-Дин всячески отказывался от его предложения, ссылаясь на возраст и болезни, временщик настаивал, предписав отставному сановнику прибыть в столицу Ильханата Султанию [Хафиз Абру, 2011, с. 79; Blochet, 1910, р. 49; Qazwini, 1913, р. 149].

Несмотря на то что вопрос о возвращении Рашид ад-Дину должности находился всего лишь на стадии обсуждения, занимавший ее ходжа Али-шах Джилан, бывший ставленник и соратник Рашид ад-Дина, впоследствии превратившийся в его соперника и недоброжелателя, запаниковал и решил принять меры, чтобы не допустить восстановления своего недруга в должности. Он поделился своим замыслом с несколькими сановниками и эмирами, после чего один из них, некий Занбуй (Зенбури), представил ильхану Абу Саиду донос о том, что Рашид ад-Дин якобы отравил его отца, ильхана Олджайту [Хафиз Абру, 2011, с. 79; Quatremère, 1836, р. XLI–XLII]. С этого момента и начинается интересующий нас процесс над Рашид ад-Дином.

Обвиняемый был немедленно доставлен в столицу на почтовых лошадях под охраной [Blochet, 1910, р. 51–52; Quatremère, 1836, р. XLII]. По-видимому, его противники опасались, что столь влиятельный сановник (хотя и находившийся в отставке) мог либо скрыться от суда, либо, что более вероятно, обратиться к могущественным союзникам при дворе и доказать, что обвинение сфабриковано. Подобный прецедент уже имел место несколькими годами раньше, в 1312 г.: после казни первого везира Сад ад-Доула недоброжелатели Рашид ад-Дина (занявшего этот пост) представили ильхану Олджайту письмо, написанное на еврейском языке якобы Рашид ад-Дином[56], который предписывал некоему еврею, занимавшему должность при дворе, подготовить яд для ильхана[57]. В тот раз везиру не составило труда оправдаться в глазах своего венценосного покровителя [Boyle, 1971, р. 5]. Понимая, что подобный вариант развития событий возможен и на этот раз, Ходжа Али-шах и его сообщники приняли меры для как можно более быстрой организации разбирательства. Именно поэтому мы не видим в данном деле никаких стадий, обычно предшествовавших судебному разбирательству, – следствия, вызова участников и свидетелей, предварительного сбора и исследования доказательств и т. п.

Рашид ад-Дин буквально сразу же по прибытии в Султанию предстал перед «йаргу» (яргу, дзаргу), т. е. судом, осуществлявшим разбирательство дел на основе монгольского имперского законодательства [Хафиз Абру, 2011, с. 79]. Почему его судили не шариатским судом кади? Причин могло быть несколько. Во-первых, учитывая покровительство исламу самого Рашид ад-Дина и его усилия по внедрению мусульманских традиций в систему власти и управления в ильханате, у него могло быть достаточно сторонников среди мусульманских судей. В то же время многие эмиры и военачальники из монголов и тюрков (из которых обычно формировался состав яргу) относились к везиру негативно именно за его преобразования и внедрение в систему управления большого числа мусульман – представителей оседлого населения Ирана [Петрушевский, 1952, с. 20] (ср.: [Фалина, 1971, с. 17]). Во-вторых, само обвинение в посягательстве на жизнь ильхана предполагало особый порядок разбирательства – таким образом, речь идет о подсудности отдельных категорий дел[58].

Источники не сохранили сведений о составе этого суда. Однако, исходя из известных нам подобного рода разбирательств, мы можем предположить, что его членами стали несколько эмиров тюркского и/или монгольского происхождения, сведущие в монгольском имперском праве[59]. Средневековые авторы также сообщают о непосредственном участии в суде самого эмира Чупана – по всей видимости, он мог председательствовать на данном разбирательстве, что также свидетельствует о степени тяжести обвинения.

Судебное заседание началось с того, что эмиры Тукмак и Хаджи Дильканди[60] «засвидетельствовали обвинение», т. е. выступили в качестве докладчиков-обвинителей по делу Рашид ад-Дина. Согласно их версии, везир приготовил лекарство, содержавшее яд, а один из его младших сыновей, Ходжа Ибрахим, служивший при Олджайту кравчим, поднес это средство ильхану [Хафиз Абру, 2011, с. 79; Quatremère, 1836, р. XLII].

Интересно отметить, что средневековые персидские авторы, в частности Хамдаллах Мустауфи Казвини и Хафиз Абру, упоминая эти события, сообщают, что сразу после этого Рашид ад-Дин был признан виновным и казнен[61]. Как ни странно, гораздо больше интересующих нас подробностей содержат сочинения средневековых арабских (прежде всего египетских) авторов – ас-Саккаи, ан-Нувейри, ас-Сафади, Ибн Хаджар, ал-Айни и др. [Amitai, 1996, р. 32] (ср.: [Blochet, 1910, р. 50]).

Опираясь на их сведения, нельзя не отметить, что, хотя соперники бывшего везира намеревались путем судилища покончить с ним, были соблюдены формальные требования судебного разбирательства, в частности присутствовал элемент состязательности процесса. Рашид ад-Дин получил возможность опровергнуть обвинение и произнес перед судьями речь, в которой попытался апеллировать к их здравому смыслу. «Как, – задал он риторический вопрос, – я мог бы совершить это ужасное преступление? Этот государь и его брат (ильхан Газан. – Р. П.) – люди, которым я обязан своим возвышением. Под их правлением я изменил управление и финансы царства. Ничто не ограничивало меня, кроме моих приказаний. Благодаря благоволению и доверию этих двух султанов я получил земли, деньги и драгоценности, большие богатства» (цит. по: [Quatremère, 1836, р. XLII]; см. также: [Blochet, 1910, р. 52]).

Однако соперники Рашид ад-Дина также хорошо подготовились к разбирательству и привлекли к процессу еще одного участника, который одновременно был и свидетелем по делу, и экспертом. Речь идет о Джалал ад-Дине б. Харране, являвшемся личным врачом ильхана Олджайту, присутствовавшим при последних минутах его жизни. Он дал весьма подробные показания об этих событиях: «У султана было чрезвычайное расстройство желудка, сопровождаемое рвотой[62], и он испачкал одежду около 300 раз; он меня позвал, и я увидал его в таком состоянии; собрались врачи под председательством Рашид ад-Дина[63] и приняли решение дать султану вяжущее лекарство, для того чтобы утишить боль в желудке и кишечнике. Но Рашид ад-Дин сказал: “Султан мучается от переполненности желудка, и следует это все удалить”, после чего ему дали по приказу Рашид ад-Дина слабительное. После этого султана еще 70 раз вырвало и он умер» (цит. по: [Blochet, 1910, р. 52]; ср.: [Quatremère, 1836, р. XLII–XLIII]; см. также: [Amitai, 1996, р. 32]).

Рашид ад-Дин, в присутствии которого давались эти показания (т. е. фактически была проведена очная ставка), полностью подтвердил, что все было именно так, как описал его коллега. По-видимому, он надеялся, что далее ему будет позволено объяснить причины своего решения, однако для суда, настроенного против Рашид ад-Дина, данного признания оказалось достаточно: эмир Чупан тут же объявил бывшего везира виновным и огласил смертный приговор [Blochet, 1910, р. 52; Quatremère, 1836, р. XLIII][64]. И именно этот факт подтверждает, что итог разбирательства был изначально предопределен, несмотря на соблюдение ряда вышеупомянутых формальных требований[65]. Согласно Хафизу Абру, впрочем, Рашид ад-Дина объявил виновным и приказал предать казни сам «падишах» Абу Саид [Хафиз Абру, 2011, с. 79]. Однако, полагаем, в данном случае имеется в виду не вынесение приговора, а его утверждение ильханом, что также являлось обязательным условием вступления в законную силу решения суда-яргу по наиболее важным делам, связанным с тяжкими государственными преступлениями.

Рашид ад-Дина подвергли пытке, а затем казнили, как отмечалось выше, разрубив пополам, перед этим на глазах у него казнив его 17-летнего сына Ибрахима [Там же, с. 79–80; Quatremère, 1836, р. XLIII]. Тело бывшего везира было разрублено на несколько частей – голова была доставлена в Тебриз и пронесена по улицам, а другие части направлены в другие крупные города Ильханата. Противники Рашид ад-Дина также постарались внушить ненависть к уже покойному сановнику со стороны мусульман: пронося его голову по Тебризу, чиновники провозглашали, что это «голова еврея, исказившего слово Божие, да проклянет его Бог» [Бартольд, 1973в, с. 308; Amitai, 1996, р. 32; Blochet, 1910, р. 51]. Его сыновья и родственники лишились должностей, их имущество было частично конфисковано, частично разграблено [Хафиз Абру, 2011, с. 80; Quatremère, 1836, р. XLIII].

Лишь около десяти лет спустя, в 1327 г., когда эмир Чупан, в свою очередь, был казнен, а пост везира занял ходжа Гийас ад-Дин, сын Рашид ад-Дина, имя казненного сановника было реабилитировано, а его тело помещено в гробницу, выстроенную в Тебризе на территории им же созданного квартала Руб-и Рашиди [Бартольд, 1973в, с. 309; Петрушевский, 1952, с. 22]. Однако источники не содержат информации о том, в каком порядке произошла эта реабилитация и был ли отменен приговор, вынесенный в 1318 г.

§ 12. Суд Тамерлана

Следует сразу отметить, что эмир Тимур (Тамерлан) не был ханом: в течение нескольких десятилетий XIV и в начале XV в. он являлся фактическим правителем Чагатайского улуса, официально занимая должность амира ал-умара при возводимых им на престол ханах. Тем не менее в своей государственной деятельности он руководствовался теми же принципами и теми же правовыми нормами, что и ханы из рода Чингис-хана (некоторых представителей которого он номинально возводил на чагатайский трон). Поэтому неудивительно, что он уделял немало внимания такой составляющей деятельности правителя, как правосудие. В ряде исторических сочинений так называемого тимуридского круга неоднократно акцентируется внимание на справедливости Тамерлана, его одинаковом отношении ко всем своим подданным, обеспечении объективного суда и проч.

Так, например, в приписываемой эмиру Тимуру «Автобиографии Тамерлана», в которой обосновывается его право на власть и формируется образ идеального правителя, сразу несколько качеств, которыми должен обладать таковой, относятся к сфере правосудия:

«1. Первым таким качеством я считаю беспристрастие. Я ко всем относился одинаково строго и справедливо, не делая никакого различия и не выказывая предпочтения богатому перед бедным…

4. Все мои действия я направлял к общей пользе, не причиняя никому без нужды никакой неприятности и не отталкивая обращавшихся ко мне по разным случаям…

12. …К мусульманам я был снисходителен, за каждую маловажную провинность не взыскивал слишком строго… Я избегал выслушивать людей, говорящих неправду. Я слышал, что слава царей зависит от их милостивого отношения к своим подданным, и в Коране сказано, что, простив вину одному виновному, правитель тем самым оказывает милость всем людям. Примером таких милостивых царей я и руководствовался во всех своих действиях» [Автобиография…, 1992, с. 46, 48].

Придворные историки Тамерлана и его потомков также внесли свою лепту в создание его образа как правосудного монарха, естественно, всячески приукрашивая его (см., например: [Арсланова, 2020, с. 7]). Так, один из секретарей Тамерлана, Гийас ад-Дин Али, выражал хвалу эмиру, «который на ристалище насаждения правосудия и распространения справедливости обогнал [всех] властителей мира в [назидание] всем сожигателям мира [великим завоевателям]» [Гийасаддин Али, 1958, с. 11]. Вторит ему и другой приближенный Тимура и Тимуридов – Шараф ад-Дин Али Йазди: «В какую бы область ни приходил Сахибкиран, сидя сам в канцелярии, спрашивал о положении народа, бедных и неимущих. Защищал угнетенных от угнетателей и, чтобы было уроком для других, угнетателей строго наказывал, а некоторых из них казнил. Это он делал, чтобы сильный не притеснял слабого, богатый – бедного» [Йазди, 2008, с. 210].

Однако в какой мере этот образ справедливого судьи был реализован на практике? Те же источники тимуридского круга сообщают о судах, которые осуществлял Тамерлан, но в большинстве случаев это краткие упоминания о причинах судебных разбирательств, о вынесенных и исполненных приговорах.

Например, тот же Гийас ад-Дин Али упоминает о борьбе Тамерлана в своих владениях с дорожными грабителями, которых он приказывал ловить, судить и казнить [Гийасаддин Али, 1958, с. 39–40]. Шараф ад-Дин Йазди сообщает о казни некоего Хаджи Ходжи, который был назначен наместником Тамерлана в одной из областей и «поставил ноги за пределы дозволенного ему, поступил очень нехорошо, о чем доложили государю». Тот же автор пишет, что во время возвращения из очередного похода чагатайский правитель занялся проверкой деятельности представителей региональной администрации в Хорасане: «И за каждого, кто потерпел гнет от угнетателя, отомстил за этого угнетенного. Угнетателей и распоясавшихся схватил, сковал им ноги тяжестями, на шеи надел двурогие ошейники, хорошо помучил их. А некоторых из них казнил, их имущества предоставил разграблению и трехлетний налог хараджа с их земель раздал народу» [Йазди, 2008, с. 198, 210]. В § 10 мы также приводили сообщения о суде и наказании Тамерланом воинов и военачальников за проступки во время походов.

К примерам «правосудия» относят и его походы против хорезмийского владетеля Хусайна Суфи в 1370-х годах, золотоордынского хана Токтамыша и правителя Фарса Шах-Мансура из династии Музаффаридов в 1390-х годах: чтобы оправдать нападения Тамерлана на этих независимых владетелей, тимуридские историки охарактеризовали их как мятежников против власти «законного» повелителя (см., например: [Гийасаддин Али, 1958, с. 31, 47–48]).

Однако в нашем распоряжении есть сведения о суде, который был осуществлен Тамерланом уже под конец его жизни – летом 1404 г., после возвращения из похода на Ближний Восток в свою столицу Самарканд.

Этот суд привлекает внимание по нескольким причинам. Во-первых, он освещен в источниках как Востока, так и Запада. Помимо тимуридских источников (хроник Ибн Арабшаха, Шараф ад-Дина Йазди, Фасиха Хавафи и др.), о нем сообщает также Руй Гонсалес де Клавихо, посол кастильского короля Энрике III, побывавший при дворе Тамерлана на рубеже 1403–1404 гг. и, вероятно, лично присутствовавший при разбирательстве или по меньшей мере получивший сведения о нем из первых рук. Во-вторых, этот суд описан достаточно подробно, причем не только Р. де Клавихо, но и среднеазиатскими авторами – по-видимому, они также могли лично присутствовать на суде Тамерлана. Наконец, в-третьих, это одно из сравнительно немногих судебных дел, которые разбирались тюрко-монгольскими правителями и нашли отражение в исторических источниках, имеющих отношение не к тяжким государственным или политическим, а к экономическим преступлениям. Все это усиливает интерес к изучению данного процесса. Его анализ на основе имеющихся источников и реконструкция некоторых деталей, не нашедших отражения в записках современников, являются целью настоящего исследования.

Итак, в июле 1404 г. эмир Тимур вернулся из похода и занялся текущими делами, а также свадебными торжествами по случаю бракосочетания нескольких своих внуков. Именно в это время и происходит разбирательство, столь подробно описанное в источниках. Сразу отметим, что с формальной точки зрения речь идет не об одном, а о двух процессах, которые объединяет лишь тот факт, что состоялись они примерно в одно и то же время. Однако по сути это были совершенно разные, не связанные друг с другом разбирательства.

Первое дело касалось строительства знаменитой мечети Биби-ханым, старшей супруги Тамерлана. Это строение не без оснований считалось одним из шедевров среднеазиатской архитектуры эпохи «тимуридского ренессанса». И неудивительно, что, пожелав возвести монументальную соборную мечеть в своей столице, Тамерлан с большим вниманием следил за этим процессом, обеспечивал бесперебойную доставку строительных материалов и проч. (см., например: [Бартольд, 1966, с. 116–117; Ратия, 1950, с. 25–26]). Тем не менее строительство, начатое еще в 1399 г., затянулось на несколько лет, поскольку сам правитель постоянно находился в походах и не мог контролировать строительный процесс.

Согласно тимуридским авторам, вернувшись в Самарканд, Тамерлан пожелал увидеть мечеть и был крайне недоволен «малой и узкой» дверью, которую немедленно приказал заменить на «большую и широкую». Эта незначительная на первый взгляд деталь и послужила основанием для возбуждения дела по поводу злоупотреблений при строительстве мечети Биби-ханым. Несомненно, тот факт, что данное дело нашло отражение в целом ряде источников, причем было освещено гораздо более подробно, чем другие примеры правосудия Тамерлана, связан со статусом лиц, которые были привлечены к ответственности.

Шараф ад-Дин Али Йазди излагает события этого дела следующим образом:

«Сахибкиран-мирозавоеватель занялся рассмотрением положения населения, как отдельных, так и масс, бедным и неимущим раздал милостыни. Пятничную мечеть, построенную по личному повелению государя в его отсутствие, он рассмотрел внимательно и обнаружил, что дверь мала и узка. Тут же приказал: “Разобрать эту, построить большую и широкую!” Ходжа Махмуд Давуда, плохо рассчитавшего, велел связать. Он остановился в медресе, построенной Сарай Мулк Ханум напротив пятничной мечети, и приказал поймать канцелярских и чиновников.

После расспроса каждому, от которого исходили плохие деяния, строго поставил на вид. В том числе Ходжа Махмуд Давуда и Мухаммад Джалуда, которые были старшими писцов и до сих пор, когда государь был в походе, они вели канцелярию Самарканда, их обоих приказал повесить в день свадьбы, устроенной в Канигиле» [Йазди, 2008, с. 334–335].

Близко к этому описанию представляет события и Фасих Хавафи: «Осмотр эмир сахибкираном строительства соборной мечети и его гнев на ходжа Махмуд Дауда и Мухаммад Джилда, вызванный их расточительством и распутством [об этом ему донесли некоторые люди]. Кроме того, айван (веранда) медресе Сарай Мулк-ханум был построен слишком высоким, а айван соборной мечети, воздвигнутый эмир сахибкираном, по сравнению с ним оказался ниже, хотя они строили оба айвана. [Эмир сахибкиран] казнил их в Канигиле» [Фасих, 1980, с. 125].

Наконец, весьма ярко описывает это дело Ибн Арабшах, который, впрочем, всю ответственность возлагает лишь на одного из вышеупомянутых лиц:

«Темур построил в Индии одну соборную мечеть, которая радовала душу и искрила глаза. Вершины той соборной мечети, очень красиво построенной, узоры были расстелены наподобие постели, белым мрамором. Вид этой соборной мечети понравился Темуру, и решил построить такой же в Самарканде. В результате с этой целью выделил место для постройки, для этой соборной мечети издал указ разрезать и принести крепкие мраморные камни. Вести дела строительства соборной мечети поручил своим помощникам и одному из руководителей канцелярии Мухаммад Жалду. Для строительства данной соборной мечети Мухаммад Жалд приложил все усилия, чтобы внешность была красивой.

На соборную мечеть подняли четыре мезану, и, соревнуясь между собою, в ее строительстве приняли участие ведущие строители и мастера.

Мухаммад Жалд возомнил себя, что кроме него никто другой не сможет так справиться и не сможет пройти по этой дороге и что Темур обязательно похвалит его и поднимет его в степени. Темур после возвращения из похода решил проверить самые ответственные дела, выполненные в его отсутствие, и с этой целью направился в сторону соборной мечети. Как только взгляд Темура увидел соборную мечеть, тут же привели к нему Мухаммад Жалда, бросили его лицом к земле и, связав за ноги, поволокли его и, наконец, его в таком положении разорвали на куски и овладели его женами, детьми и состоянием.

Причин этой казни несколько. Из них самая большая такова: в это время его главная жена Катта Малика тоже поручила построить медресе. Архитекторы и строители место для этой медресе выбрали напротив строившейся по указу Темура соборной мечети. Потом они построили стены и здание медресе высоко и крепко. По отношению к соборной мечети двери и стены медресе тоже подняли выше. В результате основа медресе оказалась более прочнее и выше соборной мечети. Темур был характером леопарда, в состоянии льва, если кто-нибудь оказывал ему внимание не по достоинству, обязательно он растаптывал его, если какая-нибудь поясница подумывала показывать ему свое высокомерие, обязательно она попадала под пресс. Также если кто-либо хотел поставить себя наравне с ним или же при сопоставлении опирался на него, то тоже попадал в то [тяжёлое] положение.

Когда же Темур увидел вытянувшийся стан медресе и выше его соборной мечети, усилилось его презрение, душа наполнилась гневом, воспламенилась она, и поступил с надзирателем (Мухаммад Жалдом) так, как пожелал. Из мечты Мухаммад Жалда ни одно счастье ему не досталось» [Ибн Арабшах, 2007, с. 218–219].

В завершение приведем сообщение вышеупомянутого кастильского посла Р. де Клавихо: «Первая расправа, которую сеньор учинил, постигла одного из его главных алькальдов, которого они называют дина (везир) и который был главным человеком во всей Самаркантской империи. [Тамурбек] оставил его главным алькальдом в этом городе, когда ушел оттуда около шести лет и одиннадцати месяцев тому назад. А в это время этот алькальд, говорят, злоупотреблял своим положением. [По возвращении сеньор] приказал [алькальду] явиться к нему и тотчас же велел его повесить и забрать все, что ему принадлежало. От такой расправы с этим знатным человеком все пришли в ужас, так как он был тем, кому [сеньор] более всего доверял; так же он расправился с теми, кто просил за этого алькальда. Один приближенный сеньора по имени Буродо Мирасса добивался царской милости, чтобы он простил того алькальда, давая за него четыреста тысяч пезантов серебра, а каждый пезант равен серебряному реалу. Сеньор ответил, что согласен, а как только получил с него деньги, приказал пытать, чтобы дал еще, а когда под конец уже ничего не мог с него взять, приказал подвесить за ноги, пока не умрет» [Клавихо, 1990, с. 120–121].

Нельзя не обратить внимание на то, что кастильский дипломат некорректно указывает имена, а также называет «по-испански» должности этих лиц. Однако, основываясь на сравнении его сообщения с информацией тимуридских историков, можно с уверенностью утверждать, что «главным алькальдом в этом городе», несомненно, был Ходжа Мухаммад Давуд, а под «Буродо Мирасса», по всей видимости, фигурирует Мухаммад Джильда (Джалд, Джалуда и проч.).

Как видим, статус обоих лиц, привлеченных к ответственности, был достаточно высок. Оба сановника принадлежали к «старшим писцов», или «начальникам канцелярии»[66]. Исполнение ими этих обязанностей во многом объясняет, почему именно на них было возложено руководство строительством мечети Биби-ханым: писцы заведовали хозяйственными вопросами в соответствующих ведомствах, так что вполне могли справиться с контролем расходов денег и строительных материалов и надзором за ходом и качеством строительства.

Кроме того, процитированные выше источники содержат более всего интересующие нас сведения о некоторых действиях процессуального характера, позволяющих сформировать некие представления не только о ходе данного разбирательства, но и в целом об осуществлении суда в Чагатайском улусе на рубеже XIV–XV вв.

Так, оба подозреваемых были связаны и взяты под стражу – вероятно, имелись основания считать, что они могли скрыться.

Доказательства по делу добывались прежде всего путем допроса подчиненных главных преступников – «канцелярских и чиновников». В источниках нет сведений о том, что изучались какие-либо другие доказательства помимо их устных показаний. Однако позволим себе предположить, что в суде могли быть использованы и письменные доказательства, на основе которых стало возможным уличить основных обвиняемых в казнокрадстве и незаконном использовании строительных средств. Не будем забывать, что речь шла все-таки о писцах, и, следовательно, вероятность изучения документов, связанных со строительством мечети, представляется достаточно высокой.

«Канцелярские и чиновники», видимо, проходили по делу в большей степени как свидетели обвинения своих патронов, а не как их сообщники. Не случайно сами они отделались лишь тем, что Тамерлан им «строго поставил на вид». Вполне вероятно, что причиной столь мягкого наказания стала их готовность «сотрудничать со следствием».

Что же до Ходжи Мухаммада Давуда и Мухаммада Джильда, судя по всему, отрицавших свою вину, то они были подвергнуты пыткам, заставившим их сознаться в своих преступлениях (взяточничестве и лихоимстве), после чего, согласно Йазди и Клавихо, были повешены[67], несмотря на упомянутые Клавихо попытки вернуть похищенное из казны. По сведениям же Ибн Арабшаха, Мухаммад Джильда, который, оказывается, на похищенные средства возвел медресе в честь собственной жены, был «разорван на куски»[68]. Имущество приговоренных было конфисковано, а члены их семей проданы в рабство.

Обращает на себя внимание тот факт, что к ответственности не были привлечены непосредственные исполнители строительных работ – старшины строителей, производителей стройматериалов и др. Позволим себе предположить, что причиной этого мог быть особый статус соответствующих ремесленных объединений – так называемый дербест, являвшийся неким аналогом феодального держания. Согласно исследованиям специалистов, дербест представлял собой пожалование ремесленных корпораций под контроль высокопоставленным сановникам, которые контролировали их деятельность и получали с них в качестве дохода те суммы, которые до учреждения дербеста шли в казну в качестве налогов. При этом за такими ремесленными объединениями сохранялась (в качестве повинности) обязанность осуществлять свою профессиональную деятельность в пользу государства [Беленицкий, 1940, с. 45, 46]. Таким образом, Ходжа Мухаммад Давуд и Мухаммад Джильда могли быть держателями дербеста, а следовательно, и лицами, ответственными за качество работ, осуществляемых этими ремесленниками, равно как и за любые допущенные ими нарушения.

Второе дело нашло отражение лишь у Р. де Клавихо: видимо, в глазах тимуридских авторов оно было слишком малозначительным по сравнению с предыдущим. Кастильский дипломат сообщает следующее: «Кроме того, [Тамурбек] велел судить некоторых лавочников за то, что они продавали в его отсутствие мясо по более высокой цене, чем оно [на самом деле] стоило. Потом учинил расправу с некоторыми башмачниками, сапожниками и прочими ремесленниками за то, что они продавали [слишком] дорого [свой товар]; приказал взять с них [обратно] лишние деньги» [Клавихо, 1990, с. 121].

В отличие от дела о строительстве мечети, данное разбирательство описано довольно кратко. В частности, у нас нет сведений о том, каким образом Тамерлану стало известно о завышении цен торговцами и ремесленниками. Поэтому здесь мы также можем лишь высказать предположение, что дело было возбуждено по ходатайству самаркандского мухтасиба – чиновника, надзирающего за соблюдением канонов шариата, в том числе в торговой и ремесленной сферах [Беленицкий и др., 1973, с. 301–302] (см. также: [Behrnauer, 1861; Floor, 1985]).

Названная должность появилась в мусульманских государствах на заре ислама[69] и вскоре получила широкое распространение во всем мусульманском мире. Поначалу мухтасиб был помощником кади, но потом стал назначаться на должность непосредственно правителем государства или наместником области. Уточнение обязанностей мухтасиба происходит в XI в., а в XII в. даже стали появляться специальные трактаты о его должности и обязанностях [Курпалидис, 2005, с. 420–422].

В определенных случаях мухтасиб мог и сам привлекать к ответственности нарушителей, однако вопросы, связанные с уровнем цен, не входили в их число [Беленицкий и др., 1973, с. 304]. Соответственно, выявив такое нарушение, он мог обратиться к правителю. Скорее всего, подобное обращение мухтасиба и стало основанием для возбуждения дела, которое пришлось разбирать Тимуру.

Нет сомнения, что, как и в деле о строительстве мечети, были допрошены пострадавшие от завышенных цен (Р. де Клавихо упоминает о распоряжении Тамерлана вернуть «лишние деньги») и, конечно же, сами преступники. Однако данное преступление не было столь серьезным, как разобранное в рамках предыдущего процесса, да и лавочники с ремесленниками не являлись столь высокопоставленными лицами, как Ходжа Мухаммад Давуд и Мухаммад Джильда[70]. Поэтому источник не содержит сведений о том, что нарушители были приговорены к смертной казни: их лишь заставили вернуть незаконно взятое сверх официальной цены и покинуть место торговли. Более того, далее кастильский дипломат упоминает о том, что они не только сохранили свои жизни, но еще и посчитали приговор несправедливым: «По этой причине многие жители [Самарканте] были недовольны, говоря, что [сеньор] приказал им уйти из города и пойти [в орду] только для того, чтобы их разорить» [Клавихо, 1990, с. 122].

Подводя итоги проведенного исследования, мы можем сделать два вывода.

Во-первых, Тимур не упускал случая продемонстрировать свое правосудие, тем самым закрепляя формируемый им образ идеального правителя, чья справедливость в равной степени распространялась на всех его подданных. Этим объясняется тот факт, что он рассматривал не только дела высокопоставленных чиновников, но и сравнительно мелкие случаи – такие, как дело, связанное с нарушением порядка ценообразования.

Во-вторых, несмотря на то, что оба проанализированных в рамках данного исследования судебных дела были так или иначе связаны с исламом и шариатом, ни один источник не содержит сведений о том, что Тамерлан выносил по ним решение на основе норм и принципов мусульманского права, хотя сам же выступал за то, чтобы осуществлять суд на основе предписаний шариата[71]. Тем не менее в обоих случаях мы видим, что он вел расследование, собирал и изучал доказательства и решал судьбу подчиненных на основе собственного усмотрения, тем самым позиционируя себя в большей степени как преемника прежних чингисидских правителей, нежели ревностного мусульманина, за что его неоднократно упрекали богословы и историки, находившиеся на службе у его политических противников (см., например: [Миргалеев, Адыгамов, Абдуррахман, 2022, с. 79, 83–84]).

§ 13. «По законам военного времени»: правосудие хана Кучума

Выдающийся ученый и путешественник Г.Н. Потанин, находясь в ссылке после осуждения по делу «сибирских сепаратистов», в письме своему коллеге и единомышленнику Н.М. Ядринцеву от 4 марта 1873 г. писал: «Таким образом, судьба моя хочет быть похожей на судьбу кучумовского татарина, о котором я мало знаю (знаете ли Вы?), потому что рассказ о нем я читал только в коротенькой летописи, хранящейся в Румянцевск[ом] музее. Кучум приговорил одного татарина за какое-то преступление к смерти, но [одновременно] обещал ему амнистию, если он высмотрит лагерь Ермака и принесет оттуда стрелу. Я даже жду переложения в альбом этой легенды. Наши казаки поют песню, чуть ли не переложение этой легенды; в ней татарин обращается к какому-то хану со словами: “Не прикажи, хан, казнить, прикажи слово говорить”, – и потом рассказывает, что он видел неприятельский лагерь. Чтобы стихотворение имело гуманное значение, нужно в уста татарина вложить упрек хану полночных стран в конце его речи» [Письма…, 1987, с. 142].

Действительно, в ряде сибирских летописей при описании обстоятельств последнего сражения и гибели Ермака присутствует сообщение подобного рода, которое ряд исследователей относит к числу «сказочных анекдотов» [Бахрушин, 1955, с. 21], «небылиц» [Скрынников, 1989, с. 598–599] либо же заимствований из фольклора сибирских народов, связанного с русским завоеванием Сибири (см.: [Солодкин, 2015, с. 144]). В самом деле, в значительном количестве летописей, как и в последующих исторических сочинениях по истории Сибири, этот сюжет отсутствует (см.: [Солодкин, 2010, с. 113–114])[72].

Однако, несмотря на небезосновательные сомнения в истинности данного сообщения, оно представляется весьма интересным для исследования в историко-правовом отношении, поскольку позволяет высказать некоторые предположения об особенностях уголовного права и процесса в Сибирском ханстве эпохи Кучума. Учитывая скудность источников о правовых реалиях этого государства, любой, даже косвенный, сюжет, позволяющий пролить свет на регулирование тех или иных сфер правоотношений в нем, заслуживает пристального внимания.

Итак, в чем же заключается летописный сюжет, упомянутый Г.Н. Потаниным и впоследствии привлекавший внимание исследователей? Приведем его по одному из вариантов Есиповской летописи, который представляется наиболее ярким и подробным (предисловие по Долзовскому списку): «Бысть же у него (Кучума. – Р. П.) татарин в смертной вине и казни, и рече ему Кучюм “Поиди и уведай мне в реке броду. Толко уведаеш, и я тебя свобожу от казни и пожалую”. Тотарин же реку перебрел и виде их спящих. Пришедше и поведа Кучюму, яко спят вси. Сем же речам Кучюм не поверил и паки посла его вдругое и рече: “Возми у них что мочно взяти”. Татарин же егда прииде вдругое и украде у казаков пищал и лядунку, и к Кучюму принесе» [ПСРЛ, 1987, с. 74]. Таким образом, речь идет о некоем подданном Кучума, совершившем тяжкое преступление («смертная вина»), которого хан приговорил к смертной казни, но пообещал помиловать, если тот выполнит важное и при этом опасное задание.

Другие варианты этого сюжета, представленные в различных летописных источниках, имеют некоторые расхождения с вышеприведенным. В частности, в большинстве сообщений упоминается, что в результате второго посещения лагеря казаков татарин унес у них три пищали и три лядунки («вязки») с порохом [ИКРИ, 2005, с. 151, 256–257; Краткая сибирская летопись, 1880, стб. 28; ПСРЛ, 1987, с. 40, 73, 78, 185, 310–311] (см. также: [Солодкин, 2010, с. 136]). Однако в целом, как представляется, подобного рода вариации не имеют существенного значения для дальнейшего историко-правового анализа.

Зато другие разночтения, по нашему мнению, могут такое значение иметь, причем принципиальное. В частности, в Ремезовской летописи (по Мировичевскому списку) сообщается: «Бе бо у Кучюма татарин в смертной казни, и сего посла проведати Ермака и броду через перекопь» [ИКРИ, 2005, с. 256–257; Краткая сибирская летопись, 1880, стб. 28]. Таким образом, насколько можно понять, хан приговорил преступника к казни и отправление его в разведку, по сути, представляет собой наказание за совершенное деяние. Близко по смыслу сообщение Есиповской летописи (предисловие Окладной книги), где упоминается просто о «татарине… в вине», которого хан отправляет на разведку [ПСРЛ, 1987, с. 73]. Опять-таки речь идет об отправке на опасное задание в качестве наказания, причем говорится даже не о «смерной вине», т. е. наиболее тяжком преступлении, а о виновности как таковой.

Вызывает интерес также обещание Кучума смертнику за успешное выполнение поручения: в цитированном варианте хан обязуется не только освободить преступника от смертного приговора, но и наградить («пожаловать») его за успешное выполнение поручения; аналогичное сообщение имеется в Сибирском летописном своде [ПСРЛ, 1987, с. 185, 310–311]. В других вариантах Есиповской летописи ханские слова звучат следующим образом: «то от казни отпущу тя», «и я тебя от казни пожалую» [Там же, с. 40, 73, 78]. В данной интерпретации сам факт освобождения приговоренного от смертной казни (т. е. помилование) является, таким образом, «пожалованием» со стороны хана.

Как бы то ни было, различные варианты анализируемого сообщения, несмотря на все разночтения, объединяет, по сути, одно: был преступник, совершивший тяжкое противоправное деяние, за которое хан приговорил его к смерти, но дал шанс искупить свою вину и получить прощение при условии выполнения опасного боевого задания. Ни один из вариантов не дает никаких зацепок для предположения, в чем же состояло преступление упомянутого татарина. Можно лишь допустить, что оно было связано с проявлением ненадежности нарушителя, неслучайно во всех вариантах упоминается о том, что первичному донесению разведчика хан не поверил и отправил в лагерь Ермака повторно, чтобы тот принес доказательства отсутствия там стражи (в фольклоре – стрелу, согласно Г.Н. Потанину, в летописях – пищали и пороховницы).

Возникает вопрос, насколько данное сообщение отражает правовые реалии Сибирского ханства? По нашему мнению, для ответа на этот вопрос следует провести сравнительный анализ имеющегося материала с другими историческими источниками. Сразу отметим, что прямых аналогов данного решения хана Кучума в иных источниках по истории средневековых тюрко-монгольских государств мы не встречаем. Однако ряд сообщений из источников, относящихся еще к эпохе Монгольской империи, позволяет выдвинуть гипотезу о некоем общем принципе – замене смертной казни за тяжкое преступление (или другого сурового наказания за менее тяжкое противоправное деяние) отправкой на опасное задание, которое при иных обстоятельствах могло бы быть расценено как совершение военного подвига.

Так, например, известно, что в начале 1220-х годов нойон Тогачар из племени кунграт, зять Чингис-хана (муж его дочери Тэмулун), допустил серьезное нарушение воинской дисциплины, за что хан приговорил его к смертной казни, в конечном счете заменив ее на отстранение от командования войсками [Козин, 1941, с. 187]. Стремясь реабилитироваться, Тогачар отправился в передовой отряд и был убит во время осады Нишапура в 1221 г. [Насави, 1996, с. 93; Джувейни, 2004, с. 116–117] (см. также: [Злыгостев, 2018, с. 555–556]). В монгольской имперской историографии есть также сообщения о том, что в передовом отряде при осаде Рязани в 1237 г. [Кычанов, 1999, с. 165] и Владимира в 1238 г. сражался и будущий хан Мунке, внук Чингис-хана [Рашид ад-Дин, 1960, с. 39]. Ранее мы уже высказывали предположение, что это тоже могло быть наказанием за некое серьезное нарушение во время похода на Запад [Почекаев, 2018а, с. 72] (ср.: [Злыгостев, 2018, с. 398–399]). Таким образом, можно сделать осторожный вывод о том, что практика искупления тяжкого преступления участием в опасных военных предприятиях имела в тюрко-монгольских государствах давнюю традицию и, следовательно, могла быть сохранена Кучумом, далеким потомком Чингис-хана. Еще одно допущение – что нарушение, совершенное татарином, которого сибирский хан отправил в разведку, скорее всего тоже относилось к военной сфере; по крайней мере, приведенные примеры с деяниями Тогачара и Мунке относятся именно к ней.

Кроме того, вызывает интерес и то, что, несмотря на вышеприведенные разночтения, позиция хана Кучума в отношении преступника и условий сохранения ему жизни достаточно сходно изложена во всех источниках. Это наводит еще на одно предположение – что слова хана (переданные в форме как прямой речи, что уже немаловажно, так и косвенной) являлись не чем иным, как ярлыком – актом его официального волеизъявления, имевшим высшую юридическую силу.

Тот факт, что нет никаких указаний на письменную форму волеизъявления, не должен смущать: в источниках нередко упоминаются ярлыки, представлявшие собой именно устные приказы. Причем это относится не только к «дописьменному» периоду Монгольской империи – например, когда речь идет о ярлыках, «изрекаемых» Чингис-ханом [Козин, 1941, с. 437, 438, 442, 443, 458, 459 и др.]. Подобная практика продолжала существовать и в чингисидских государствах с весьма развитой традицией письменности и делопроизводства – например, Чагатайском улусе эпохи Амира Тимура: в тимуридских сочинениях неоднократно упоминаются устные ярлыки среднеазиатского завоевателя (см., например: [Йазди, 2008, с. 109, 153, 157, 184 и др.])[73]. Необходимость объявления таких указов диктовалась походными условиями, в которых нередко не было времени для соблюдения всех формальностей, требуемых при издании писаного правового акта правителя государства.

Татарин в анализируемом сообщении фигурирует как «пребывающий в смертной вине и казни» – следовательно, он был предан суду, признан виновным и приговорен к смерти. Подобные судебные решения ханов также, как известно, оформлялись ярлыками, поэтому не приходится сомневаться, что и в данном случае приговор представлял собой указ хана Кучума, вероятно тоже устный, оглашенный в условиях непрекращающихся боевых действий. Изменить ханскую волю можно было в той же форме, т. е. новым ярлыком, смысл которого, по-видимому, и нашел отражение в данном сообщении. Летописи не фиксируют, на каком основании хан пересматривал свое решение, однако, если вспомнить об упоминаемой Г.Н. Потаниным казачьей песне, возможно, таковым являлось обращение к властителю самого приговоренного с просьбой о помиловании.

Итак, проведенный анализ позволяет сделать некоторые предварительные выводы относительно уголовного права и процесса в Сибирском ханстве в период правления Кучума.

1. Преступник, совершивший тяжкое (предположительно военное) преступление и приговоренный к смертной казни, мог сохранить жизнь путем выполнения опасного (опять-таки военного) поручения. Этот принцип действовал еще со времен Монгольской империи.

2. Хан, своим указом (ярлыком) приговаривавший преступника к смертной казни или иному наказанию, мог отменить свое прежнее решение на основе вышеприведенного принципа, издав новый указ.

Безусловно, наши предположения нуждаются в поиске дополнительных сведений, которые позволят подтвердить или опровергнуть их.

В заключение отметим, что хорошо известны попытки хана Кучума по распространению ислама и шариата в Сибирском ханстве, в результате чего еще в XIX в. местные жители утверждали: «Законы и обычаи татар, произходящих до покорения Сибири и после от подданных царя Сибирскаго Кучума, – одинаковы и непременны, потому что они сообразны с их Кораном, почитаемым выше всех других изданий из (?) последователей Магомета» [Закон…, 2013, с. 75]. Однако проведенный анализ дает основания полагать, что по ряду направлений своей политической (и особенно военной) деятельности Кучум являлся последовательным продолжателем монгольской имперской политики и практиковал применение принципов и норм чингисидского права, демонстрируя политико-правовую преемственность своего государства от Монгольской империи и Золотой Орды.

Глава III

Особые категории участников процесса

Выше мы рассмотрели процесс формирования и развития системы ханского правосудия и особенности этого процесса в зависимости от категории дел. В данной главе мы намерены проанализировать процессуальные особенности, связанные уже с составом участников разбирательств. Наша задача – выяснить, насколько значительными были отличия в организации и проведении разбирательств с участием категорий лиц, различавшихся по половому составу, социально-правовому статусу, подданству и т. д.

§ 14. Ханши и правосудие

Стереотип об «угнетенной женщине Востока» во многом рассеивается после ознакомления с историческими и юридическими памятниками средневековой Евразии. В мусульманском праве довольно много внимания уделяется имущественному положению женщин и гарантиям его защиты. Если же обратиться к средневековым историческим сочинениям, то можно найти немало примеров участия женщин и в политической жизни, в том числе их пребывание у власти в целом ряде мусульманских и тюрко-монгольских государств.

Женщинам-правительницам средневекового Востока посвящены многочисленные статьи и несколько книг – в частности, сборник биографий правительниц мусульманских стран [Учок, 1982], серия работ о правительницах Монгольской империи и ее наследников, написанных уже в начале XXI в. [Де Никола, 2023; Почекаев, Почекаева, 2017; Broadbridge, 2018; Weatherford, 2010]. При этом большинство авторов сосредотачивается на вопросах, связанных со статусом правительниц, их происхождением, причинами и условиями прихода к власти (или приобретения влияния в государстве), конкретными действиями и решениями и, наконец, обстоятельствами ухода с политической сцены.

В первом разделе настоящего параграфа предпринимается попытка на основе ряда конкретных примеров выявить особенности решения судьбы тех правительниц, которые в силу несчастного стечения обстоятельств лишались власти и представали перед судом своих победителей. Во втором разделе анализируются немногочисленные случаи, когда правительницы тюрко-монгольских государств сами выступали в роли вершительниц правосудия.

Правительницы перед судом

Сразу следует отметить, что в нашем распоряжении имеется довольно подробная информация о судах над правительницами Монгольской империи, поскольку сохранился целый комплекс официальных исторических сочинений: персидские «История завоевателя мира» Алла ад-Дина Джувейни и «Сборник летописей» Рашид ад-Дина, а также китайская династийная история «Юань ши». Что касается государств – наследников Монгольской империи (улусов Чингисидов), то их историография представлена очень неравномерно. Благодаря развитой историографической традиции и преемственности власти в Иране (в период правления ильханов Хулагуидов, потомков Чингис-хана и последующих династий, связанных с ними кровными узами) и в Чагатайском улусе в Средней Азии (возглавляемом потомками Чагатая, сына Чингис-хана, а затем родственными им Тимуридами), равно как и в Индии при Великих Моголах (потомках Тимура-Тамерлана), история этих государств, включая интересующие нас сведения о правительницах, нашла отражение в многочисленных источниках. Сведения по истории Золотой Орды сохранились преимущественно в составе иностранных источников – в записках современников и исторических сочинениях, составленных при дворах иностранных правителей. Поэтому в данном случае значимые для нас факты о золотоордынских правительницах и их судьбе весьма лапидарны и дают простор для предположений. Тем не менее анализ сведений о судах над правительницами в тюрко-монгольских государствах XIII–XV вв., на наш взгляд, позволяет выявить некоторые особенности судебного процесса с учетом специфики самих подсудимых – по сравнению с теми разбирательствами, которые проходили в отношении подсудимых-мужчин.

Прежде всего остановимся на обвинениях, которые предъявлялись бывшим правительницам. Проанализированные казусы дают возможность выделить несколько видов таких обвинений: колдовство, отравление правителя или другого влиятельного представителя правящего рода, участие в заговоре и государственная измена.

Колдовство, как уже не раз отмечалось выше, было самым универсальным обвинением, привлекательным в глазах обвинителей и судей в силу ряда причин. Во-первых, согласно Великой Ясе Чингис-хана это преступление без всякого снисхождения каралось смертью [Попов, 1906, с. 0152]. Во-вторых, в силу традиций и менталитета именно это деяние в большей степени связывалось с женщинами. Наконец, в-третьих, наличие или отсутствие колдовства было весьма сложно доказать. Неудивительно, что именно колдовство стало основанием для суда и расправы с целым рядом влиятельных женщин в Монгольской империи. Мы уже описали, как в 1246 г. по этому обвинению была осуждена Фатима-хатун – могущественная фаворитка Туракины, вдовы хана Угедэя, регентши империи (1241–1246). Хан Мунке в своем послании французскому королю Людовику IX обвинил в колдовстве свергнутую им регентшу Огуль-Гаймиш (1248–1251), вдову хана Гуюка, сына Угедэя и Туракины [Рубрук, 1997, с. 175].

Не менее распространенным было обвинение в отравлении монарха, поскольку этот вид преступления могли с успехом практиковать представительницы «гаремного правления»: именно женщины ханского дома контролировали хозяйство, приготовление и подачу пищи, а в определенных случаях и сами могли угощать правителя из собственных рук. Опять же такое обвинение было очень удобным, поскольку нередко доказать отравление было довольно сложно и для вынесения приговора оказывалось достаточно обвинения. Так, по решению упомянутого хана Гуюка (1246–1248) была казнена его тетка Алталун-хатун (по другой версии – бывшая супруга Чингис-хана Абикэ-беки), которую обвинили в отравлении хана Угедэя [Плано Карпини, 2022, с. 184–185; Рашид ад-Дин, 1960, с. 42] (см. также: [Бартольд, 1963, с. 559]). В 1335 г. на суд нойонов государства Хулагуидов в Иране предстала и была приговорена к казни Багдад-хатун, вдова ильхана Абу Саида (1316–1335), которую обвинили в убийстве супруга, насильственно расторгшего ее предыдущий брак, чтобы самому взять ее в жены [Фасих, 1980, с. 59; Шараф-хан, 1976, с. 66–67] (см. также: [Де Никола, 2023, с. 132–133]).

С «гаремным» положением женщин отчасти могло быть связано и обвинение по поводу участия в заговоре: близость к монарху, способность влиять на его семейство и ближайшее окружение делали такое обвинение достаточно правдоподобным. Выше мы уже подробно рассмотрели, как в 1251 г. был раскрыт обширный заговор против только что вступившего на престол хана Мунке (1251–1259): среди его участников были не только потомки Чагатая и Угедэя мужского пола, но также их жены и матери. В результате по обвинению в организации убийства хана предстали перед судом вышеупомянутая Огуль-Гаймиш, Кадакач-хатун, мать царевича Ширэмуна, а также Тогашай, супруга Есу-Мунке, правителя Чагатайского улуса (1246–1252) [Джувейни, 2004, с. 422–425; Рашид ад-Дин, 1960, с. 137–138]. Могущественная правительница Золотой Орды ханша Тайдула – супруга Узбека (1313–1341), мать Джанибека (1342–1357) и бабка Бердибека (1357–1359) – была казнена ханом Хызром (1360–1361), которого она сначала обещала возвести на трон, а затем выступила против него, отдав предпочтение более «управляемому» претенденту Наурусу (1360) [ПСРЛ, 2000а, с. 232; Утемиш-хаджи, 2017, с. 52]. В 1386 г. другой золотоордынский хан Токтамыш (1380–1395) по обвинению в заговоре казнил свою супругу Тулунбек, бывшую жену небезызвестного Мамая [ПСРЛ, 2000б, стб. 152] (см. также: [Радлов, 1889, с. 6]). В середине 1450-х годов престарелая Гаухаршад-ака (супруга Шахруха, сына Тимура, и мать знаменитого Улугбека) неоднократно попадала в заключение и в конце концов в 1457 г. была казнена самаркандским правителем Абу Саидом (1451–1469) по обвинению в переписке со своими правнуками, которых она подстрекала к войне с другими Тимуридами [Бартольд, 1964, с. 171; Шараф-хан, 1976, с. 126–127; Extraits…, 1862, р. 304–306; Subtelny, 2007, p. 49–50].

Наконец, самым серьезным обвинением была государственная измена: только наиболее влиятельные представительницы власти имели возможность вступить в сговор с иностранными правителями и призвать их к захвату собственных государств, гарантируя завоевателям поддержку изнутри. Именно по такому обвинению судили в 1257 или 1258 г. Боракчин, супругу знаменитого Батыя, правителя Золотой Орды (1227–1256), ставшую регентшей при своем внуке Улагчи (1256–1257/58): когда она попыталась заручиться поддержкой ильхана Хулагу для сохранения поста регентши, «народ, узнав, что она замышляет, послал за ней, вернул ее, несмотря на сопротивление с ее стороны, и убил ее» [Тизенгаузен, 1884, с. 150–151]. Такое же обвинение было предъявлено и вышеупомянутой Багдад-хатун [Хафиз Абру, 2011, с. 146] (см. также: [Де Никола, 2023, с. 133]): вероятно, ее политические противники сочли предыдущее обвинение в отравлении супруга, ильхана Абу Саида, недостаточно убедительным, а саму ее весьма опасной, поскольку она принадлежала к очень влиятельному в Иране роду Чопанидов, представители которого в течение нескольких поколений являлись ближайшими советниками и военачальниками ильханов.

Помимо особых видов обвинений, следует отметить специфику отношения к женщинам в процессе расследования и исполнения наказания. Средневековые историки достаточно подробно описывают те жестокие меры, которые применялись к бывшим правительницам и другим представительницам власти в процессе получения доказательств и во время казни. При этом, в отличие от мужчин, большое внимание уделяется позорящим действиям, вероятно не слишком актуальным в отношении мужчин, – по крайней мере, при описании следствия и суда над мужчинами такие подробности средневековые хронисты не приводят.

Так, вышеупомянутая Фатима-хатун, находясь под следствием, подвергалась многочисленным пыткам, оставаясь долгое время в цепях без еды и воды, ее запугивали, пытали и били палками, пока она не созналась в том, в чем ее обвиняли. А казнили ее также способом, который вряд ли был применим к мужчинам: «зашили верхние и нижние отверстия ее [тела] и, завернув в кошму, бросили в воду» [Рашид ад-Дин, 1960, с. 117] (ср.: [Джувейни, 2004, с. 169]). Как отмечает Д. Уэзерфорд, подобная жестокость до этого времени не имела прецедента в Монгольской империи [Уэзерфорд, 2005, с. 310], однако действия в отношении самой Фатимы стали прецедентом для наказаний, которые в дальнейшем широко применялись в отношении других женщин-подсудимых. При этом нельзя не обратить внимания на то, что, хотя сама Фатима, несмотря на свое влияние в Монгольской империи, юридически являлась всего лишь рабыней регентши Туракины, аналогичные меры для получения признания и наказания преступниц стали впоследствии применяться даже в отношении представительниц правящих семейств.

Огуль-Гаймиш, вдова хана, регентша Монгольской империи и мать ханских детей (которую захватили и привезли в ханскую ставку, «зашив обе руки в сыромятную кожу»), была подвергнута публичному унижению перед судом: «Мункасар-яркучи, обнажив ее, потащил на суд и допрашивал. Она сказала: “Зачем другие смотрят на тело, которое никто, кроме государя, не должен видеть?”». После вынесения приговора она была завернута в кошму и брошена в воду. Одну из ее сообщниц, Тогашай-хатун, не только казнили жестокой смертью, но и «позаботились» о том, чтобы причинить мучения ее супругу Есу-Мунке: Кара-Хулагу[74] приказал пытать ее, «раздробить ей кости», а затем «топтать ее ногами в присутствии Йисун-Буки и [этим] исцелил [свою] грудь от давней злобы» [Рашид ад-Дин, 1960, с. 137, 138][75].

С показательной жестокостью была казнена ханша Тайдула, в течение нескольких десятилетий активно участвовавшая в управлении Золотой Ордой: «Посадили Биким в крытые санки, полость крепко завязали и запрягли необъезженного жеребца и отпустили. Этот бешеный конь понес санки и ударял ее по буеракам и оврагам, пока Биким не погибла» [Утемиш-хаджи, 2017, с. 52].

Подобная практика продолжалась в XV в. Во время борьбы за власть в Чагатайском улусе между потомками Тимура один из его внуков, Халил-Султан, попал в плен к своему дяде Шахруху (мужу вышеупомянутой Гаухаршад-ака) вместе с женой Шад-Мульк, которая своим вмешательством в дела государства вызывала гнев членов рода Тимуридов и знати. Муж ее, отказавшись от претензий на верховную власть в пользу дяди, вскоре был освобожден, сама же Шад-Мульк была оставлена в качестве заложницы. Вероятно, в попытке найти основания для предания ее суду Шад-Мульк также обрекли на многочисленные мучения и унижения: «Ее подвергли позору и оскорблениям, заставили спать со своими стражниками, подвергали порке плетьми, заставляли заниматься унизительным трудом; а после всех этих унижений, сорвав с нее одежду и связав, водили по базарным местам, а глашатай оглашал ее прегрешения» [Ahmed ibn Arabshah, 1936, р. 290–291] (см. также: [Бартольд, 1964, с. 89]). Однако, как сообщают источники, позднее Шад-Мульк все-таки вернули мужу – вероятно, так и не добившись от нее признания в совершении преступлений.

Тот факт, что многие процессы (как и в отношении мужчин – соперников в борьбе за власть) носили «заказной» политический характер, подтверждается сообщениями самих же средневековых авторов. После смерти хана Гуюка выяснилось, что Фатима-хатун была оклеветана неким Широй, который, в свою очередь, был обвинен в колдовстве, подвергнут пыткам и предан почти такой же казни – через утопление [Джувейни, 2004, с. 170; Рашид ад-Дин, 1960, с. 117]. В 1251 г. представители рода Чингис-хана, свергнувшие потомков Угедэя, обвинили их в том, что они казнили без суда Алталун, дочь Чингис-хана [Рашид ад-Дин, 1960, с. 80]. Фасих Хавафи сообщает, что, хотя Багдад-хатун казнили формально по обвинению в отравлении супруга, фактически с ней расправились за то, что она отказалась признать нового ильхана – Арпа-хана [Фасих, 1980, с. 59]. Разнобой в обвинениях Огуль-Гаймиш или той же Багдад-хатун (которых обвиняли то в отравлении или колдовстве, то в заговоре или измене) показывает, что их казнь была предрешена и выдвигаемые обвинения были лишь формальностью, необходимой для придания законности судебным процессам над ними. Подобный подход неоднократно использовался и в отношении проигравших в борьбе за власть соперников мужского пола (см. об этом подробнее: [Почекаев, 2015, с. 213–230]). И то, что победители, лишавшие женщин власти, не брезговали при расправе с ними действовать так же, как и по отношению к соперникам мужского пола, показывает, насколько опасными они считали этих конкуренток в борьбе за власть.

Правительницы-судьи

Теперь рассмотрим случаи, когда правительницы тюрко-монгольских государств не представали перед судом, а, напротив, сами были судьями. Специфика судебной системы Монгольской империи и ее наследников стала причиной малочисленности сведений в источниках о судебной деятельности монархов в целом. Таким образом, не приходится удивляться, что сообщения о суде женщин-правительниц можно вообще пересчитать по пальцам одной руки. Нам удалось найти лишь несколько таких случаев, которые содержат достаточное количество информации, позволяющей сделать некоторые выводы.

Первый относится к периоду ранней Монгольской империи, который, как уже отмечалось, был весьма подробно освещен в имперской придворной историографии. Речь идет о регентстве вышеупомянутой ханши Туракины и ее репрессиях против влиятельных нойонов, не поддержавших ее приход к власти. По сообщениям Джувейни и Рашид ад-Дина, Туракина, при активном участии вышеупомянутой же Фатимы-хатун, отдала приказ об аресте нескольких влиятельных сановников своего покойного супруга Угедэя. Однако большинству из них удалось найти убежище у улусных правителей, которые могли себе позволить не подчиниться распоряжениям регентши. Поэтому упоминается лишь об одном деле, которое закончилось обвинением и казнью, – суде над нойоном Коркузом, наместником в монгольском Хорасане. Ханша издала ярлык, которым повелела наместнику явиться к ее двору для рассмотрения его спора с представителями семейства Чагатая, однако он не подчинился и попытался укрыться в одной из крепостей и оказать сопротивление посланцам Туракины, тем самым дав основание обвинить себя в неподчинении законной власти. В результате Коркуз был доставлен в ставку регентши, где предстал перед ее судом. Судьи под контролем Туракины пришли к выводу, что вражда Коркуза с семейством Чагатая была самым тяжким из совершенных деяний, поэтому было принято решение отправить его во владения Чагатаидов, где он, с санкции регентши, был казнен Кара-Хулагу, внуком Чагатая. Обвиняемому была уготована весьма мучительная смерть: ему забивали рот землей и камнями, пока он не задохнулся [Джувейни, 2004, с. 167–168, 362; Рашид ад-Дин, 1960, с. 48]. Любопытно отметить сообщение Джувейни о том, что Коркуз перед судом попытался подкупить сановников, которым регентша поручила разбирательство его дела, однако из этого ничего не вышло: во-первых, ранее он не выказывал им достаточного уважения, во-вторых, Туракина и ее наперсница Фатима-хатун, несомненно, держали дело под личным контролем и не допустили бы сговора судей с обвиняемым.

Еще одна правительница, об участии которой в судебном разбирательстве известно из монгольской придворной историографии, – Сорхактани-беки, мать хана Мунке (о его суде над регентшей Огуль-Гаймиш и другими представительницами правящего рода мы уже упомянули выше). Правда, в данном случае в нашем распоряжении имеется лишь довольно невнятное упоминание Джувейни и Рашид ад-Дина о том, что Огуль-Гаймиш и Кадакач-хатун, мать Ширэмуна, были доставлены в ее ставку [Джувейни, 2004, с. 425; Рашид ад-Дин, 1960, с. 138]. Об активном участии ханской матери в следствии и суде речь не идет: все расследование вел нойон Мункесар, причем в его биографии в «Юань ши» даже не упоминается, что возглавляемое им разбирательство происходило в ставке Сорхактани [Золотая Орда…, 2009, с. 236]. Тем не менее позволим себе предположить, что статус и пол обвиняемых обусловили передачу их дела под контроль равной им по положению матери хана. По-видимому, ее статус и роль в этом судебном разбирательстве были близки к статусу Туракины в предыдущем казусе: не участвуя в процессе непосредственно, Сорхактани обеспечивала принятие решения, выгодного ее сыну-хану.

Гораздо больше сведений сохранилось о судебном процессе, организованном и проведенном еще одной правительницей, которая впоследствии сама предстала перед судом, – золотоордынской ханшей Тайдулой, причем на этот раз речь шла не об уголовном или политическом преступлении, а о рассмотрении гражданско-правового иска. В середине 1350-х годов несколько золотоордынских купцов при различных обстоятельствах подверглись грабежу венецианцев и подали иск в суд хана Джанибека о компенсации понесенного ущерба. Однако процесс затянулся и перешел после смерти хана на рассмотрение его сына и наследника Бердибека, который, в свою очередь, поручил разбирательство своим наместникам в Крыму и Азове. Вместе с тем его влиятельная бабушка Тайдула по собственной инициативе решила в 1359 г. провести разбирательство, по итогам которого компенсировала потерпевшим их убытки, а затем выставила счет на соответствующую сумму венецианским властям. Поскольку этот судебный процесс ниже будет рассмотрен отдельно[76], не будем здесь останавливаться на его подробностях, отметим лишь, что до нашего времени сохранились два документа – послание Тайдулы венецианскому дожу и прилагаемая к нему «платежная ведомость» с указанием расходов, понесенных на организацию процесса и выплату компенсации [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 196–217]. Благодаря этим документам мы можем достаточно четко представить себе состав участников процесса, включая судебных чиновников, а также сделать определенные выводы о статусе ханши, которая, не будучи формально ни монархом, ни регентшей Золотой Орды, тем не менее обладала достаточным влиянием, чтобы принять решение о рассмотрении этого дела, разрешить его и вступить в переписку с иностранным правителем по итогам разбирательства.

Довольно специфическим является следующий казус, в котором представительница правящего рода также выступает своеобразным судьей, не обладая при этом никакими формальными властными полномочиями. Ханзаде-бегим, происходящая из династии Тимуридов, была старшей сестрой знаменитого Бабура – правителя Ферганы и основателя государства Великих Моголов в Индии. В 1500 г. она была выдана замуж за Мухаммада Шайбани-хана, основателя Бухарского ханства, однако впоследствии, несмотря на рождение сына, он с ней развелся (отдав одному из своих приближенных), а после его гибели в 1510 г. ей было позволено выехать к брату Бабуру, который вскоре снова выдал ее замуж. При дворе брата, а затем и племянника, падишаха Хумаюна, она выполняла необременительные обязанности, организуя некоторые торжественные церемонии и т. п. Не играя значительной роли в политической жизни, Ханзаде тем не менее пользовалась уважением как старейшая представительница правящего семейства. Вероятно, именно поэтому на нее была возложена весьма важная миссия: добиться примирения двух своих племянников – Камран-мирзы, правителя Кабула, и Хиндал-мирзы, обосновавшегося в Кандагаре.

Пользуясь тем, что в 1540 г. Хумаюн был изгнан из Дели неким Шер-ханом из династии Сури, Камран годом позже решил подчинить себе Кандагар, начав осаду города, принадлежавшего его младшему брату. Естественно, свергнутому Великому Моголу, стремившемуся вернуть власть, была невыгодна вражда братьев, он направил в Кандагар Ханзаде. Хиндал-мирза (что примечательно, посоветовавшись со своей матерью) направил Камрану предложение вынести их спор на рассмотрение Ханзаде и обязался подчиниться любому ее решению. Однако, несмотря на уважение со стороны племянников, на первых порах Ханзаде не удавалось преуспеть в улаживании конфликта: поначалу она потребовала, чтобы Хиндал считался (как и раньше) подданным непосредственно Хумаюна. Камран-мирза заподозрил, что эту мысль внушил ей сам правитель Кандагара, а потому отказался принять такое условие, заставив Ханзаде совершить целую серию поездок из лагеря одного брата в лагерь другого и в конце концов выработать компромиссное решение: пока Хумаюн находится в изгнании, Хиндал признает власть Камрана, но когда старший брат вернет власть в Дели, то Кандагар вновь будет подчиняться Хумаюну [Gul-Badan, 1902, р. 161][77]. Таким образом, сестра Бабура выступила своего рода третейским судьей в споре двух его сыновей в силу своего статуса «матриарха» семейства Великих Моголов.

Наконец, последний из казусов, в которых правительница выступила в качестве судьи, относился уже ко второй половине XVII в. и имел место в Касимовском ханстве – небольшом государстве, возникшем в середине XV в. сразу же как вассальное владение Московского великого княжества. В период автономного существования ханства его ханы обладали реальными властными прерогативами, в том числе и судебной юрисдикцией – как и правители других чингисидских государств (см.: [Акчурин, Ишеева, Абдиев, 2021, с. 38–39; Беляков, 2003, с. 57; Рахимзянов, 2009, с. 64]). Однако к рассматриваемому времени касимовские правители уже лишились практически всех атрибутов власти даже в пределах зависимого (вассального) государства. И лишь за право судить подвластных им лиц они боролись, доходя со своими челобитными грамотами даже до царя [Беляков, 2006, с. 14–15][78]. После смерти в 1679 г. местного хана Сейид-Бурхана, который задолго до смерти принял крещение и стал именоваться Василием Арслановичем, было принято решение о ликвидации ханства, однако из уважения к статусу и возрасту супруги покойного хана – Фатимы-Султан (которой к этому времени было 86 лет!) – решено было сохранить за ней номинальную власть над Касимовом до самой смерти. Естественно, ни о каком фактическом правлении престарелой ханши речи не шло: контроль над ханством, в том числе судебный, уже много десятилетий принадлежал воеводам, назначавшимся московскими царями [Беляков, 2003, с. 57–58].

Вместе с тем именно этой номинальной правительнице под конец жизни довелось выступить судьей по одному делу. Еще в 1677 г. некий Аким Никитин от своего имени и от имени ряда своих родственников оспорил запись его в посадские люди, заявив, что его отец числился подьячим, и потребовал, чтобы его и его родственников также числили в подьячих, которые обладали большими правами, нежели простые посадские. Он обратился к правителю («царевичу») Василию Арслановичу, но дело затянулось, и повторно челобитная была подана уже в 1680 г. ханше Фатиме-Султан. Весьма любопытно, что во время официального судебного разбирательства Аким Никитин произнес следующую фразу: «Касимов де город за Касимовскою царицею, а не за великим государем» [Вельяминов-Зернов, 1866, с. 484–485; Лохвицкий, 1857, с. 53]. Тем самым этот касимовец русского происхождения признавал, что является подданным ханши-мусульманки и примет ее решение, а не решение наместников московского царя!

В решении по этому делу тем не менее отразилось реальное положение ханши в Касимове: Фатима-Султан издала грамоту, адресованную касимовскому воеводе Ивану Аксенову, в которой просила его числить Акима Никитина и его сородичей подьячими. Как видим, несмотря на заявление истца, решение самой Фатимы-Султан не имело юридической силы: оно обязательно должно было быть утверждено царским наместником. Да и сам факт, что на рассмотрение правительницы ханства выносились такие мелкие вопросы, свидетельствует, по мнению исследователей, о незначительных масштабах ее власти. Таким образом, обращение к номинальной правительнице, не имевшей реальной власти и влияния на дела в ханстве, стало жестом отчаяния со стороны ее русского подданного. Выходя за хронологические рамки исследования, отметим, что этот затянувшийся спор дошел до царского суда и был разрешен только в 1695 г., когда цари Петр и Иван Алексеевичи повелели числить родственников А. Никитина (умершего в 1681 г.) все же подьячими, а не посадскими [Акты…, 1857, стб. 319–331; Вельяминов-Зернов, 1866, с. 462–485; Лохвицкий, 1857, с. 49–53; Шишкин, 1891, с. 119–122].

* * *

Подводя итоги, можно сделать несколько выводов относительно особенностей процессуального положения правительниц тюрко-монгольских государств. Прежде всего нельзя не отметить, что при формальном соблюдении процедуры разбирательств все рассмотренные случаи судов над бывшими правительницами фактически являлись политическими процессами, целью которых была расправа с соперницами в борьбе за власть.

Во-первых, им предъявлялись довольно стандартные обвинения, связанные с особенностями их статуса и гендерной принадлежности. Во-вторых, гораздо больше внимания, чем в случаях с мужчинами, в рамках расследования и исполнения наказания уделялось тому, чтобы опозорить, унизить обвиняемую. В-третьих, показательная жестокость наказаний, как представляется, преследовала две цели: первая – это месть мужчин-победителей представительницам «слабого пола», не постеснявшимся принять участие в борьбе за власть и даже преуспеть в противостоянии с мужчинами-конкурентами; вторая же, скорее всего, настойчивая рекомендация другим представительницам правящего рода того или иного государства воздерживаться от действий, которые привели их родственниц к столь плачевному концу. Однако, как показал анализ, наказания не достигали цели, и женщины из правящих семейств продолжали активно бороться за власть в различных государствах тюрко-монгольского мира – причем не только в Средневековье, но и в более поздние периоды, которые мы не рассматриваем в рамках данного исследования.

Что же касается судебных рассмотрений, осуществлявшихся ханшами, то они в меньшей степени поддаются систематизации и во многом были связаны с особенностями политической ситуации в том или ином государстве, которая обусловила возможность осуществления правосудия правительницей или влиятельной представительницей правящего рода.

§ 15. Суд после смерти: дело Ахмада Фенакети

Убийство Ахмада Фенакети (Бенакети), происшедшее в Ханбалыке (Пекине) 10 апреля 1282 г., стало весьма значительным событием: ведь жертвой оказался видный сановник хана Хубилая, императора Шицзу, в течение ряда лет бывший фактически всесильным временщиком. Неудивительно, что личность и деятельность Ахмада, а также обстоятельства его убийства нашли отражение в исторических источниках разного происхождения и неоднократно привлекали внимание исследователей (см., например: [Atwood, 2004; Engin, 2019; Franke, 1948]).

Сведения о жизни и смерти Ахмада содержатся, в частности, в «Книге Марко Поло», «Сборнике летописей» персидского государственного деятеля и ученого Рашид ад-Дина, а также в китайской династийной истории «Юань ши» (в последней Ахмаду уделено достаточно много внимания в цзюанях о правлении Хубилая, кроме того, в цзюане 205 приводится его биография). При этом если Рашид ад-Дин дает оценку своего единоверца-мусульманина как жертвы обстоятельств и в целом положительно отзывается о нем, то и Марко Поло, и составители «Юань ши» характеризуют Ахмада крайне негативно – в истории Юань он даже позиционируется как один из трех «подлых министров». Сведения об Ахмаде и процессе над ним можно найти также в сочинении «Дай Юань гурун судури» («История Небесной империи»), составленном уже в XVII в., в эпоху империи Цин. И хотя этот источник имеет гораздо более позднее происхождение, полагаем, что не стоит его игнорировать, потому что, во-первых, он содержит некоторые уточнения по сравнению со сведениями «Юань ши», а во-вторых, отражает преемственность китайской имперской традиции от династии к династии.

В историографии Ахмад и его судьба (в том числе посмертная) неоднократно находят отражение в исследованиях, посвященных хану Хубилаю и его эпохе. Кроме того, есть несколько работ, посвященных непосредственно биографии этого сановника, авторы которых, правда, в большей степени сосредотачиваются на его государственной деятельности, нежели на интересующем нас аспекте.

Казнь Ахмада после смерти стала предметом отдельного рассмотрения в одной из книг А.Г. Юрченко, который, впрочем, основное внимание уделил «реконструкции имперского менталитета» средневековых монголов, а также поиску параллелей, предпочтя собственным выводам обширное цитирование из источников. В результате его освещение указанного события ставит больше вопросов, чем дает ответов.

В данном параграфе предпринимается попытка проанализировать события, связанные с «посмертной казнью» Ахмада Бенакети, в историко-процессуальном аспекте и, как следствие, выявить те причины, которые обусловили столь экстраординарный процесс и приговор. Кроме того, по нашему мнению, до сих пор исследователи старались интерпретировать этот казус исключительно в категориях монгольского имперского права и правосознания, игнорируя процессы интерференции монгольской и китайской правовых систем, имевшие место уже в первые десятилетия правления Хубилая. Соответственно, наша задача – показать, что суд над Ахмадом в значительной степени отражал не только монгольские имперские правовые принципы, но и влияние китайской правовой традиции, для чего мы проследим отношение к подобным преступлениям в памятниках китайского права разных эпох.

Ахмад Фенакети, выходец из Средней Азии[79], в 1260–1270-х годах был советником хана Хубилая, основателя империи Юань в Китае, а в начале 1282 г. был назначен су-пин-чжаном («левым канцлером») [Мэн, 2008, с. 311][80]. Ахмад, нередко злоупотреблявший своей властью и влиянием на хана, имел немало недоброжелателей среди ханских приближенных, поэтому неудивительно, что вскоре после его возвышения против него был составлен заговор. Воспользовавшись отсутствием хана Хубилая в столице империи, заговорщики вызвали Ахмада во дворец как бы от имени Чингкима – ханского сына и наследника, а когда Ахмад явился, убили его [Книга…, 1997, с. 252–255; Рашид ад-Дин, 1960, с. 187–190].

Вернувшийся вскоре в столицу Хубилай немедленно приказал провести следствие и схватить убийц, что и произошло: уже 1 мая 1282 г. заговорщики были схвачены и, признавшись в совершенном преступлении после допросов и пыток, казнены [Анналы…, 2019, с. 398]. Однако один из убийц, Ван Чжу, перед смертью «открыл на Ахомая многие подозрения» [История…, 2011, с. 154]. Кроме того, и ряд недругов Ахмада после его смерти также осмелели и сообщили хану о его многочисленных злоупотреблениях. В итоге следствие по поводу убийства сановника превратилось в расследование его собственных преступлений [Мэн, 2008, с. 314; Россаби, 2009, с. 286; Ma, 2013, р. 66].

Итак, 10 мая Хубилай поручил одному из своих ближайших советников по имени Хархасун провести расследование деяний Ахмада, предоставив ему широчайшие полномочия[81]. Результаты расследования, о которых Хархасун постоянно докладывал хану, привели к многочисленным отставкам и привлечению к ответственности ставленников Ахмада из числа его родственников и приверженцев. Так, уже 24 мая был снят со своих постов целый ряд военачальников из числа бывших подчиненных Ахмада, а 4 июня лишились должностей 133 чиновника, получившие их от покойного канцлера за взятки. 7 июня была проведена ревизия в столичных и региональных хранилищах, в результате которой еще 581 чиновник был уволен, а некоторые и казнены. Ряд ведомств, созданных во время пребывания Ахмада у власти, был упразднен. 17 июня началось описание и изъятие в казну имущества самого Ахмада и членов его многочисленного семейства. 12 июля расследование коснулось и высших сановников империи: из тех 204, которые получили должности от своего покровителя, только 33 сохранили их [Анналы…, 2019, с. 399–405]. Лишились должностей также многие представители канцелярии, скрывавшие нарушения, допущенные Ахмадом, и, что интересно, члены Академии, восхвалявшие его заслуги. В то же время многие из смещенных самим покойным канцлером вновь получили возможность занять свои посты [История…, 2011, с. 155–156; In the service…, 1993, р. 552].

По итогам расследования 3 октября хан Хубилай издал декрет, в котором предписывал Центральному секретариату «с соучастниками Ахмада исчерпывающе разобраться, вынеся приговоры» [Анналы…, 2019, с. 405]. Получилось, что те же чиновники во главе с Хархасуном, которые ранее проводили следствие и собирали доказательства вины родственников и соратников бывшего канцлера, теперь получили право суда над ними. В итоге в течение октября были казнены несколько сыновей и племянник Ахмада[82], а в конце ноября – еще несколько его сыновей [История…, 2011, с. 255; Рашид ад-Дин, 1960, с. 190; Анналы…, 2019, с. 406, 407, 410][83].

28 октября была учреждена «черная тетрадь» – специальный реестр, содержащий полный перечень сподвижников Ахмада, а 12 декабря публично обнародован список его преступлений, по оглашении которого было признано, что его убийство оказалось заслуженным [Анналы…, 2019, с. 408, 410]. По-видимому, именно к этому времени относится и «посмертная казнь» канцлера, способ которой также свидетельствовал о тяжести его преступлений: тело Ахмада было эксгумировано, к нему привязали веревки, за которые протащили его по городу до базара, где бросили под колеса телег, которые переехали его, тем самым разделив на части, а потом, по некоторым сведениям, останки вывезли к городским воротам и бросили на съедение собакам [История…, 2011, с. 255; Рашид ад-Дин, 1960, с. 190; Анналы…, 2019, с. 401; Balaran, 1973, р. 100; In the service…, 1993, р. 552–553] (см. также: [Россаби, 2009, с. 286–287; Юрченко, 2012, с. 235; Ch’en, 1979, р. 46; The Cambridge History…, 2006, р. 474]).

Изложив факты, нашедшие отражение в источниках, перейдем к анализу процессуальных действий, совершенных Хархасуном и его помощниками.

Поводом для возбуждения дела послужили два факта: предсмертное признание Ван Чжу, убийцы Ахмада, и обращение его недоброжелателей к хану Хубилаю через его сына Чингкима, содержащее сведения о преступных деяниях бывшего канцлера [Рашид ад-Дин, 1960, с. 189][84].

Далее последовало назначение чиновников, ответственных за расследование во главе с Хархасуном[85], которые немедленно приступили к выяснению обстоятельств дела. Обладая, как уже было отмечено выше, весьма широкими полномочиями, следователи привлекли обширный круг подозреваемых и свидетелей. Основными средствами получения доказательств в рамках расследования стали, таким образом, допросы (вероятно, в том числе с применением пыток и очными ставками для проверки и перепроверки полученных показаний), а также изучение изъятых документов.

Кроме того, в домах родственников и приверженцев Ахмада были проведены обыски, по итогам которых наиболее впечатляющие результаты были получены в доме вдовы сановника. Согласно Марко Поло, там был обнаружен драгоценный камень, который торговцы намеревались преподнести хану Хубилаю через самого Ахмада, но он его утаил [Там же] (см. также: [История…, 2011, с. 414, примеч. 206]). Однако «Юань ши» содержит другие сведения: в доме была обнаружена секретная комната, в которой следователи нашли два куска кожи с человеческой головы, «оба с остатками ушей», а также свитки с изображением всадников, вооруженных луками и саблями и окружающих шатер правителя. Судя по всему, столь необычное наказание уже мертвого сановника объясняется тем, что он был обвинен не в измене, как принято считать, а именно в колдовстве, причем против хана: упомянутые куски человеческой кожи использовались для черной магии, тогда как картины с всадниками, окружающими шатер, должны были накликать беду на Хубилая [Balaran, 1973, р. 100] (см. также: [Мэн, 2008, с. 314–315])[86].

Как мы помним, суровая ответственность за колдовство, особенно в отношении членов ханского рода, предписывалась уже Великой Ясой Чингис-хана, свидетельство чему – многочисленные вышеописанные процессы[87].

Исследователь П.С. Попов, анализируя влияние Великой Ясы на законодательство империи Юань, в частности на кодекс «Юань дянь-чжан», созданный в начале 1320-х годов, приходит к выводу, что положение о суровых наказаниях за колдовство (включая убийство человека с целью использования его органов в колдовских ритуалах) перешло в этот правовой источник именно из монгольского имперского права [Попов, 1906, с. 0152, 0159]. Однако позволим себе не вполне согласиться с таким утверждением: сравнив «Юань дянь-чжан» с более ранними памятниками традиционного китайского права, мы можем обнаружить, что нормы об ответственности за колдовство присутствуют и в них.

Уже в древнем китайском праве сложилась концепция «десяти зол» (наиболее четко сформулированная в эпоху Тан [Уголовные установления…, 1999, с. 87–88]), в число которых входило и колдовство. Эта же классификация нашла отражение и в «Юань дянь-чжан» [Ch’en, 1979, р. 47; Ratchnevsky, 1985, р. 14].

Так, в кодексе VII в. «Тан люй шу и» («Уголовные установления Тан с разъяснениями») ворожба и колдовство с точки зрения наказания приравнивались к замыслу убийства, причем если речь шла о посягательстве на «Того, кто в паланкине» (т. е. императора), то виновного казнили путем обезглавливания (ст. 264) [Уголовные установления…, 2005, с. 54, 56].

В «Измененном и заново утвержденном кодексе девиза царствования Небесное процветание» (XII в.), действовавшем в тангутской империи Си Ся, норма о наказании за колдовство была, по-видимому, рецепирована из танского законодательства, поскольку также приравнивает это деяние к умыслу на убийство (ст. 24), причем само деяние включено в раздел «Бесчеловечные поступки» [Измененный и заново утвержденный кодекс…, 1987, с. 31; 1988, с. 56, 62]. Кроме того, в этом своде законов появляются и статьи, предусматривающие ответственность за обучение колдовству, за недонесение об этом деянии и за подкладывание колдовской пищи – такие деяния карались удавлением (ст. 723, 724) [Измененный и заново утвержденный кодекс…, 1989, с. 134–135].

Сохранилась ответственность за колдовство и в китайском законодательстве постмонгольского периода. В частности, в «Законах Великой династии Мин» «наведение чар» (яньмэй) по-прежнему относится к «бесчеловечности», т. е. пятому из «десяти злодеяний» (ст. 2) [Законы…, 1997, с. 309]. Несомненно, законодатели Минской династии опирались в этом вопросе не на монгольскую, а на китайскую традицию, хотя исследователи допускают влияние на этот кодекс и законодательства династии Юань.

Таким образом, допустимо предположить, что Ахмад в равной степени мог быть казнен за колдовство как в соответствии с монгольским имперским правом, так и в соответствии с китайскими правовыми представлениями об этом деянии, его опасности и последствиях – особенно с учетом того, что речь шла о колдовском посягательстве на самого императора[88].

Проведенный анализ, как представляется, отражает правовую ситуацию, складывавшуюся в империи Юань в эпоху Хубилая, в рамках которой происходило «притирание» правящей верхушки иностранного происхождения к традиционным китайским административным и правовым реалиям, восприятие определенных юридических принципов и институтов, что нашло отражение в том числе и в процессуальной сфере. Вместе с тем сравнительный анализ норм об ответственности за отдельные преступления, в частности за колдовство, дает основания считать, что в ряде случаев могли находиться точки соприкосновения в системе преступлений и наказаний у монголов и китайцев, что и обусловило впоследствии активный процесс рецепции формы и содержания китайского права в законодательстве империи Юань.

§ 16. Вассальные правители

В процессе изучения различных аспектов истории суда и процесса в Монгольской империи и ее улусах нельзя не обратить внимания на то, что многие судебные разбирательства в ханских ставках, нашедшие отражение в источниках, касаются не только непосредственных подданных ханов Чингисидов, но и правителей зависимых от них государств. В отечественной историографии наиболее подробное внимание уделяется судам и казням русских князей в Золотой Орде – благодаря многочисленным сообщениям русских летописей и агиографических сочинений (см. подробнее: [Почекаев, 2022а, с. 169–252; Селезнев, 2022, с. 134–166]).

Однако, хотя в ряде этих источников суды над князьями описываются весьма подробно и порой содержат ценные характеристики отдельных стадий процесса, эти описания все же представляют видение данных казусов только с одной стороны. И как следствие, они не отражают многих аспектов организации суда и процесса, а также, что не менее важно, оснований, по которым русские князья привлекались к суду ханов Золотой Орды и судились именно по ордынскому (по сути, монгольскому имперскому) праву, несмотря на то что сами русские земли напрямую в состав этого государства не входили.

Полагаем, что пролить свет на эти вопросы поможет исследование судебных процессов в отношении вассальных правителей, которые проходили не только в Золотой Орде, но и в других чингисидских государствах и нашли отражение в произведениях, относящихся к так называемой имперской историографии, равно как и в собственных источниках этих государств.

Сельджукские султаны и сановники перед судом золотоордынского правителя Бату

Взаимоотношения золотоордынского правителя Бату с сельджукскими султанами в 1240–1250-е годы неоднократно привлекали внимание специалистов по истории Сельджукского государства, в особенности тех, кто специально занимался вопросом его пребывания в вассальной зависимости от Монгольской империи. Однако при этом все исследователи рассматривали такие отношения лишь как эпизод политической истории Сельджукского султаната с его соседями. Так, В.А. Гордлевский, К. Каэн и В.М. Запорожец охарактеризовали отношения золотоордынского правителя с малоазиатскими султанами как краткий эпизод в общей истории государства Сельджуков с XI по начало XIV в. [Гордлевский, 1960; Запорожец, 2017; Сahen, 2001]. Для Р.М. Шукурова эти отношения стали иллюстрацией особенностей развития взаимоотношений Византийской империи, Сельджуков и монгольского Ирана [Шукуров, 2001]. Автор этих строк в свое время кратко охарактеризовал «сельджукскую политику» Бату [Почекаев, 2018а, с. 146–147, 216–217]. Наиболее подробно отношения Бату с сельджукскими властями освещены в специальных работах по истории султаната именно в монгольский период, в частности в трудах Ч. Мелвилла и С.Н. Йилдиз [Melville, 2009; Yildiz, 2006].

В рамках данного исследования нас привлекла возможность рассмотреть отношения повелителя Золотой Орды с правителями и сановниками Сельджукского султаната именно в историко-правовом и отчасти историко-процессуальном аспекте – насколько нам известно, до сих пор подобного рода исследования не проводились. Такой анализ, как представляется, позволит уточнить не только некоторые особенности отношений Золотой Орды и Сельджуков в 1240–1250-е годы, но и специфику взаимодействия Улуса Джучи с центральными властями Монгольской империи и ее региональной администрацией в Иране, а также детали правового статуса Бату как правителя Золотой Орды и главы рода Чингисидов в рассматриваемый период.

Основными историческими источниками сведений об указанных отношениях являются в первую очередь труды турецких авторов XIII–XIV вв. – Ибн Биби [Ibn Bibi, 1902] и Карим ад-Дина Аксарайи [Aqsarāyī, 2000]. Достаточно подробные сведения об интересующих нас событиях содержатся также в сочинениях других восточных авторов, прежде всего сирийского ученого второй половины XIII в. Григория Абу-л-Фараджа (Бар Эбрея) [Bar Hebraeus, 1932, p. 410–422]. Некоторые детали присутствуют в трудах персидских авторов XIII–XIV вв. – Рашид ад-Дина и Хамдаллаха Мустауфи Казвини [Рашид ад-Дин, 1960, с. 120, 124, 151; Qazwini, 1913, p. 109–110]. При этом нельзя не отметить, что сведения этих авторов нередко противоречат друг другу, что, как мы убедимся ниже, привело к различным трактовкам событий (включая и вполне очевидные ошибки) современными исследователями, опиравшимися на их труды. Тем не менее, как представляется, информация средневековых источников и их интерпретация специалистами дают достаточно материала для раскрытия выбранного нами аспекта и решения поставленных задач.

Причиной того, что именно Бату первоначально стал восприниматься Сельджуками как их сюзерен и покровитель, послужили итоги переговоров между правителем Улуса Джучи и послами султана Гийас ад-Дина Кей-Хосрова II, состоявшихся после разгрома сельджукской армии при Кёсёдаге 1243 г., в результате которых султан признал себя вассалом Бату и получил от него соответствующий ярлык и пайцзу [Cahen, 2001, p. 175]. Возникает два вопроса: во-первых, почему послы султана были направлены именно к Бату; во-вторых, почему улусный правитель позволил себе выдать новому вассалу ярлык[89], что являлось исключительной прерогативой верховных правителей Монгольской империи – ханов.

Для ответа на первый вопрос следует вспомнить, что в это время в Монгольской империи наступило междуцарствие: хан Угедэй умер в 1241 г., а его сын и преемник Гуюк занял трон лишь в 1243 г. Соответственно, формальным регентом империи стала Туракина, вдова Угедэя, которая сосредоточилась на сохранении контроля над ханской ставкой и центральными регионами империи, тогда как пограничные регионы и тем более соседние государства в сферу ее интересов не входили. Кроме того, Бату как член ханского рода и наследственный правитель Улуса Джучи был самым высокопоставленным из правителей западных владений Монгольской империи, в то время как монгольские военачальники и наместники Ирана – всего лишь нойонами, не принадлежавшими к правящей династии. Неудивительно, что сельджукские власти сочли целесообразным апеллировать к воле наиболее статусного правителя их победителей-монголов. Что же касается права выдавать ярлыки, то поначалу Бату, видимо, сам присвоил его себе в связи с тем же междуцарствием[90], однако позднее это право было закреплено за ним официально: после смерти Угедэя и чуть позднее – его старшего брата Чагатая (1242) второе поколение Чингисидов сошло с политической сцены и Бату как глава рода Джучидов, потомков старшей ветви «золотого рода», стал и официальным главой всего рода Чингис-хана. Это позволило Бату занять исключительное место в семейной и имперской иерархии и пользоваться теми же прерогативами, что и ханам, находившимся в Каракоруме (см. об этом подробнее: [Почекаев, 2018а, с. 207–209]).

В связи с вышесказанным нельзя не отметить весьма сложное положение монгольского наместника в Западном Иране нойона Байджу. С одной стороны, он формально являлся представителем интересов монгольского хана, с другой – не мог игнорировать статус и полномочия Бату как фактического правителя западной части империи. Уязвимость позиции Байджу заключалась в том, что сам он изначально не был официально утвержден в статусе ханского наместника: таковым был его предшественник Чормагун, назначенный Угедэем, тогда как Байджу лишь принял на себя обязанности правителя монгольского Ирана после болезни и смерти Чормагуна (1242) [Melville, 2009, p. 54]. Однако, будучи непосредственным участником войны с Сельджуками и победы при Кёсёдаге, он, конечно, не мог не воспринимать их как своих подчиненных.

Как бы то ни было, поначалу никаких проблем в отношениях Сельджукского султаната с монгольскими правителями Золотой Орды и Ирана не возникало. Они начались лишь после смерти султана Кей-Хосрова II (1246), оставившего трех сыновей: одиннадцатилетнего Изз ад-Дина, девятилетнего Рукн ад-Дина и семилетнего Алла ад-Дина. Причем сам султан намеревался сделать преемником именно младшего, однако влиятельные эмиры вполне обоснованно отвергли его кандидатуру [Cahen, 2001, p. 175–176]. Так, эмир Шамс ад-Дин Исфахани, бывший в это время везиром, добился возведения на трон старшего султанского сына Изз ад-Дина под именем Кей-Кавуса II, а сам, женившись на его матери, стал фактическим регентом при пасынке, расставив на другие высшие посты своих приверженцев [Запорожец, 2017, с. 357; Yildiz, 2006, p. 199].

Следует отметить, что именно он в 1243 г. вел переговоры с Бату о признании сюзеренитета Улуса Джучи и вдобавок привез богатые дары не только золотоордынскому правителю, но также его женам, высшим сановникам и военачальникам и обязался платить значительную дань. Неудивительно, что Бату числил Шамс ад-Дина своим «агентом влияния» в Сельджукском султанате и по итогам переговоров выдал ярлык не только султану Кей-Хосрову, но и самому Шамс ад-Дину, подтвердив его полномочия как везира [СМИЗО, 1941, с. 25–26; Yildiz, 2006, p. 194]. Поэтому воцарение Изз ад-Дина Кей-Кавуса прошло достаточно спокойно, хотя противники везира и пытались выдвинуть в качестве альтернативного претендента на трон одного из его братьев.

Однако следовало утвердить статус нового султана в глазах сюзерена, и Шамс ад-Дин стал готовить поездку своего пасынка к Бату. Правда, сам Кей-Кавус не горел желанием покидать свои владения, опасаясь ехать к грозному завоевателю. В результате было принято решение отправить в качестве султанского представителя его следующего по старшинству брата Рукн ад-Дина, который в том же 1246 г. выехал к Бату [Bar Hebraeus, 1932, p. 410]. Но поскольку к этому времени состоялось избрание ханом Монгольской империи Гуюка, правитель Золотой Орды совершенно законно отправил султанского брата в Каракорум, где его на церемонии интронизации нового государя встретил среди «десяти сарацинских султанов» Иоанн де Плано Карпини, посол Папы Римского Иннокентия IV [Плано Карпини, 2022, с. 182].

Но события в Каракоруме стали развиваться не по плану Бату, Шамс ад-Дина и султана Кей-Кавуса II: Гуюк выдал ярлык на султанство самому Рукн ад-Дину [Рашид ад-Дин, 1960, с. 124; Bar Hebraeus, 1932, p. 412][91]. Согласно средневековым авторам и современным исследователям, причиной такого решения послужило то, что Рукн ад-Дин, в отличие от старшего брата, сам явился к ханскому двору, проявив лояльность к Монгольской империи [Запорожец, 2017, с. 358]. Однако подобная причина представляется надуманной: правители вассальных государств нередко направляли своих представителей к монгольским ханам. Поэтому более обоснованным выглядит мнение исследователей, что Гуюк, принимая такое решение, преследовал цель подорвать позиции Бату в Передней Азии [Melville, 2009, p. 55][92]. Кроме того, согласно сельджукским источникам, эмир Баха ад-Дин Юсуф, атабек (воспитатель) царевича Рукн ад-Дина, сумел внушить хану Гуюку недоверие к везиру Шамс ад-Дину, обвинив последнего в намерении править самовластно, не подчиняясь монголам [Bar Hebraeus, 1932, p. 412; Cahen, 2001, p. 178; Yildiz, 2006, p. 206].

В результате в конце 1248 г. Рукн ад-Дин вернулся в Анатолию и вскоре был официально возведен на трон своими сторонниками под именем султана Килич-Арслана IV. Естественно, старший брат не признал нового государя, и страна раскололась на две части, каждая из которых поддерживала «своего» султана.

Однако приверженцам Килич-Арслана вскоре удалось нанести его сопернику весьма болезненный удар: в марте 1249 г. они покончили с везиром и фактическим регентом Шамс ад-Дином Исфахани. Сделать это им удалось благодаря тому, что на западных границах султаната начались волнения и практически все войска, верные Кей-Кавусу и Шамс ад-Дину, были брошены на их подавление, включая личную охрану везира [Гордлевский, 1960, с. 185]. В результате, когда эмиссары нового султана явились в резиденцию везира, тот остался без защиты. Примечательно, что он не собирался бежать, несмотря на уговоры своих сторонников: он остался в своем доме, причем надел кафтан, пожалованный ему Бату, когда тот утверждал его в должности везира. Вероятно, Шамс ад-Дин надеялся, что это защитит его от врагов, но был схвачен, подвергнут трехдневным пыткам, а 25 марта 1249 г. обезглавлен [Запорожец, 2017, с. 358; Yildiz, 2006, p. 209].

После этого Баха ад-Дин Юсуф попытался провозгласить себя новым везиром, однако гибель Шамс ад-Дина заставила соратников последнего активизироваться, и соперничество между двумя претендентами на трон перешло в фазу открытого военного противостояния. Тем не менее вскоре сторонам удалось договориться: Джалал ад-Дин Каратай, ближайший соратник и политический преемник убитого везира, предложил компромиссный вариант – признать соправителями всех трех сыновей Кей-Хосрова II. В результате престол и страну разделили Изз ад-Дин Кей-Кавус II, Рукн ад-Дин Килич-Арслан IV и Алла ад-Дин Кей-Кубад II [Запорожец, 2017, с. 359; Bar Hebraeus, 1932, p. 413–414; Yildiz, 2006, p. 209–211][93]. Это не привело к полному исчезновению политической напряженности в государстве Сельджуков, но позволило на время избежать междоусобной войны.

Как раз в ту пору, в 1250 г., в Анатолию явилось посольство Бату: воспользовавшись тем, что в Монгольской империи скончался хан Гуюк и его распоряжения (в том числе в отношении султаната) утратили законную силу [Yildiz, 2006, p. 212], правитель Улуса Джучи решил напомнить Сельджукам, кто по-прежнему является их фактическим сюзереном.

Причин для прибытия золотоордынского посольства было две. Первая связана с получением вассальной дани. Гораздо больший интерес представляет вторая причина: Бату повелел провести расследование убийства везира Шамс ад-Дина Исфахани, который, как мы помним, был именно им утвержден в должности и к тому же фактически представлял интересы правителя Улуса Джучи в государстве Сельджуков [Ibid., p. 215–216]. Сведения об этом расследовании представляются весьма важными в процессуальном отношении, поскольку оно проводилось в государстве, пусть и находившемся под контролем монголов, но при этом сохранявшем свою автономию. Соответственно, посланцы Бату, уполномоченные им на проведение расследования, не обладали всей полнотой власти и были вынуждены прибегнуть к содействию местных властей. В результате была образована «совместная следственная комиссия», в которую вошли как представители Улуса Джучи, так и сановники Сельджуков. Возглавил ее также представитель местных властей эмир Шамс ад-Дин Махмуд ат-Туграи («хранитель печати») [СМИЗО, 1941, с. 26] (см. также: [Yildiz, 2006, p. 216]).

К сожалению, источники не сохранили подробных сведений о самой процедуре следствия, которые были бы весьма интересны в контексте данного исследования. Известно только, что «следственная комиссия» вовлекла в расследование весьма широкий круг лиц. И хотя непосредственные исполнители убийства – эмиры Баха ад-Дин Юсуф, Карим ад-Дин Альпсары и Фахр ад-Дин Севастос, приближенные султана Килич-Арслана IV, – были установлены[94], под подозрение попал гораздо более широкий круг лиц из числа как возможных виновников убийства, так и сторонников жертвы. Впрочем, опять-таки источники не дают ответа на вопрос, в каком качестве они были привлечены к следствию – как подозреваемые или только как свидетели по делу. Всех этих эмиров Шамс ад-Дин ат-Туграи велел взять под стражу и лично повез к Бату на суд [СМИЗО, 1941, с. 26] (см. также: [Шукуров, 2001, с. 155; Cahen, 2001, p. 180; Yildiz, 2006, p. 216]). Естественно, при этом он не забыл прихватить полагавшуюся дань и богатые дары – самому Бату, членам его семейства, сановникам и военачальникам.

О результатах этого суда из средневековых источников также, увы, ничего не известно, однако его последствия представляются весьма красноречивыми: Бату обласкал главу «следственной комиссии» ат-Туграи и именно ему выдал ярлык на везират в Сельджукском государстве [Cahen, 2001, p. 180; Yildiz, 2006, p. 217][95]. В то же время его спутникам (и соответственно, приверженцам) были выданы аналогичные ярлыки на другие высшие посты в султанате [Yildiz, 2006, p. 217, 241].

Новый везир с триумфом вернулся в султанат и попытался вступить в должность. Однако многочисленные эмиры, не поехавшие к Бату и в итоге лишившиеся своих постов, не признали новые назначения: они выступили против ат-Туграи, заявив, что лишь султан Сельджуков имеет право назначать сановников такого уровня. Поскольку именно эмиры контролировали и администрацию, и армию, новоявленному везиру и его спутникам было нечего им противопоставить, кроме ярлыков, выданных далеким золотоордынским правителем. Шамс ад-Дин ат-Туграи был схвачен и вынужден был отказаться от своих претензий на высший государственный пост. В результате он сохранил жизнь, но уже более не добился везирата. Фактическую власть в стране захватил вышеупомянутый эмир Каратай, который назначил на высшие посты в государстве (включая и везира) своих верных сторонников, а сам, довольствуясь титулом атабека, оставался фактическим регентом султаната вплоть до своей смерти в 1254 г. [Cahen, 2001, p. 180; Yildiz, 2006, p. 217].

Как видим, степень признания сельджукскими султанами и эмирами распоряжений Бату порой зависела от того, насколько они соответствовали интересам анатолийской элиты. В результате правителю Золотой Орды не удалось навязать Сельджукам в качестве высших сановников не слишком влиятельных и популярных эмиров (см. также: [Yildiz, 2006, p. 237]).

Тем не менее подобная позиция сельджукской знати вовсе не означала, что они отказались признавать Бату своим сюзереном, что и продемонстрировали несколькими годами позже. В 1251 г. новым монгольским ханом был избран Мунке, который, подавив заговор, организованный против него членами семейств Чагатая и Угедэя, расправился и с их сторонником Эльджигитаем, наместником Ирана. В итоге вся полнота власти в Западном Иране и Закавказье вновь перешла к Байджу[96], который активизировал свои действия и в отношении Сельджукского султаната, обложив его дополнительными налогами помимо той дани, которая отправлялась Бату.

Именно это стало причиной очередного обращения сельджукских султанов и сановников к золотоордынскому правителю, к которому в 1253 г. было направлено посольство во главе с эмиром Фахр ад-Дином Абу-л-Хайратом Али с жалобой на то, что Байджу превышает свои полномочия и взимает дополнительные налоги с верных вассалов[97]. По мнению С.Н. Йилдиз, одним из формальных аргументов в рамках этой жалобы могло стать утверждение, что Байджу не признавал и облагал налогами вакфы, хотя их неприкосновенность гарантировали и ханы Монгольской империи, и сам Бату.

Бату тщательно исследовал ситуацию и принял решение в пользу Сельджуков – есть все основания полагать, что не только в связи с обоснованностью аргументов посольства, но и из желания в очередной раз указать Байджу его место в монгольской имперской иерархии. По крайней мере, наместник Ирана воспринял решение джучидского правителя именно так, и, согласно Ибн Биби, когда сельджукские послы с триумфом возвращались домой через его владения, он сказал им: «Несомненно, мой убыток принесет вам злополучие» (цит. по: [Шукуров, 2001, с. 156]). Однако привести свою угрозу в исполнение ему удалось лишь после смерти Бату в 1256 г.

В 1254 г. султан Изз ад-Дин Кей-Кавус II достиг 19-летнего возраста, и это стало основанием для повторного вызова его к сюзерену с целью официального утверждения на троне. Однако, как и в первый раз, он испугался ехать. Во-первых, только что умер его покровитель и фактический регент эмир Каратай. Во-вторых, не пользуясь популярностью среди подданных (поскольку не участвовал в делах управления, предпочитая проводить время в развлечениях), он не без оснований опасался, что если покинет страну, то его владения немедленно захватит его брат-соперник Рукн ад-Дин Килич-Арслан IV. В результате он вновь отправил в поездку своего представителя – самого младшего из братьев Алла ад-Дина Кей-Кубада II [Bar Hebraeus, 1932, p. 422; Cahen, 2001, p. 274; Yildiz, 2006, p. 221–223].

Повторилась та же история, что и в случае с поездкой Рукн ад-Дина в 1246–1249 гг.: первоначально миссия направилась к Бату, который перенаправил ее к хану Мунке, а тому предстояло уже от своего имени подтвердить статус и властные полномочия сельджукского султана. Однако результат поездки для главы посольства оказался несколько иным: уже отправив брата в поездку, Кей-Кавус II заподозрил, что он, как и другой брат несколькими годами ранее, захочет получить от сюзерена право на самостоятельное единоличное правление[98], и приказал эмирам, сопровождавшим Кей-Кубада II, отравить его по дороге [Запорожец, 2017, с. 359; Melville, 2009, p. 56][99]. Согласно одним источникам, он был отравлен на пути туда, по другим – на обратном пути, уже на границе султаната [Рубрук, 1997, с. 175][100]. Однако, полагаем, следует отдать предпочтение первой версии: Вильгельм де Рубрук, посланец французского короля Людовика IX к хану Мунке, во время своего пребывания в Каракоруме видел «послов турецкого султана», при этом не упоминал среди них представителя правящего рода Сельджуков[101].

Избавившись от одного брата, Изз ад-Дин Кей-Кавус II постарался точно так же решить проблему и со вторым соправителем. Между братьями начались боевые действия, в результате которых Рукн ад-Дин был схвачен и помещен в крепость под стражу [Bar Hebraeus, 1932, p. 422; Qazwini, 1913, p. 110] (см. также: [Запорожец, 2017, с. 359–360; Melville, 2009, p. 56])[102].

Отметим, что Бату в эти события не вмешивался: во-первых, именно Кей-Кавус был тем султаном, которого он в свое время утвердил на престоле, во-вторых, как известно, в последние годы жизни его отношения с Каракорумом осложнились, и ему, скорее всего, было просто не до проблем Сельджукского султаната (см.: [Yildiz, 2006, p. 192])[103]. В результате Изз ад-Дин Кей-Кавус стал единоличным правителем вплоть до 1256 г., когда умер Бату и нойон Байджу под предлогом задержки выплаты дани вторгся в султанат, освободил и вновь возвел на трон Килич-Арслана IV.

Подводя итоги нашего исследования, отметим, что Бату в 1240–1250-е годы являлся фактическим сюзереном Сельджукского султаната, однако его властные полномочия в отношении этого вассального государства имели свои особенности. С одной стороны, как правитель западного крыла Монгольской империи и глава рода Чингисидов, он имел право выдавать ярлыки об утверждении султанов и высших сановников в их достоинстве, а также, как показал наш анализ, расследовать дела, связанные с преступлениями против лиц, которых он лично облек доверием (как в деле Шамс ад-Дина Исфахани), либо споры вассальных правителей с другими представителями монгольской администрации (как в деле о превышении Байджу своих полномочий в налоговой сфере).

С другой стороны, пределы полномочий Бату зависели от того, имелся ли в Каракоруме хан или нет: если трон Монгольской империи был занят, то все назначения, сделанные Бату в вассальном государстве, должны были получить подтверждение из столицы. То же касалось и отношений правителя Улуса Джучи с монгольскими наместниками в Иране: в период междуцарствия они были вынуждены подчиняться ему, тогда как после избрания монгольского хана они вели себя более независимо, апеллируя к воле общемонгольского государя.

Проанализированная ситуация показывает, насколько неоднозначно формировалось управление в разных частях Монгольской империи и в разных вассальных государствах[104], включая и подсудность отдельных категорий дел. Впрочем, эта специфика сохранялась лишь в период правления Бату: его преемники в Золотой Орде уже не имели никакой власти над Анатолией, поскольку она перешла в подчинение Хулагу, брата Мунке, и его преемников [Шукуров, 2001, с. 156; Yildiz, 2006, p. 270].

За грехи покровителей: суд над уйгурским идикутом Салынды и грузинским царем Деметре II

Следующие два судебных дела, привлекшие наше внимание, – суд над уйгурским идикутом Салынды за участие в заговоре против хана Мунке в Монголии в 1252 г. и процесс над грузинским царем Деметре II по делу эмира Буги в Иране в 1289 г. Их объединяет не только статус обоих подсудимых – вассальных правителей, но и основания привлечения к ответственности: будучи приближенными к влиятельным представителям правящего рода и сановникам, они присоединились к заговорам против легитимных монархов (либо были в этом заподозрены) и вместе со своими сторонниками были преданы суду после подавления выступлений.

Первое дело имело место в Монгольской империи вскоре после прихода к власти хана Мунке, одним из первых судебных разбирательств во время правления которого стал суд над целым рядом потомков Чингис-хана, устроивших заговор против новоизбранного хана[105]. Поскольку заговор и последовавший за ним процесс повлекли существенное изменение глобальной расстановки политических сил на монгольском имперском пространстве, исследователи в достаточно малой степени затрагивали их последствия для вассальных владений и в еще меньшей степени связывали судьбу последних с данным процессом. Ярким примером тому служит судьба главы небольшого Турфанского государства – уйгурского идикута Салынды (Салын-тегина), чья казнь нашла отражение в ряде источников.

Сразу следует отметить, что до сих пор ученые никак не связывали дело Салынды с процессом против потомков Чагатая и Угедэя. Более того, даже даты его казни в исследовательской литературе существенно разнятся – от 1252 до 1258 г. (см., например: [Кадырбаев, 1990, с. 20]). И сам факт расправы с идикутом в большей степени подается в контексте усиления контроля со стороны Монгольской империи в уйгурском государстве, имевшем со времен Чингис-хана самую широкую автономию [Там же, с. 16; Тихонов, 1966, с. 57]. Это усиление исследователи как раз и связывают с казнью Салынды.

О деле идикута сообщают Ата-Малик Джувейни и Рашид ад-Дин.

В труде Джувейни достаточно подробно описывается, как некий Бала-битикчи (т. е. писец, секретарь), находившийся на службе у Огуль-Гаймиш, вдовы хана Гуюка, стал подбивать идикута Салынды на уничтожение всех мусульман, обещая ему в качестве поддержки 50-тысячную армию. Поддавшись на его уговоры, идикут стал собирать войска, намереваясь идти на соединение с Огуль-Гаймиш и ее сыновьями Ходжой и Наку. Однако его раб по имени Текмиш ночью, подслушав, узнал о планах Салынды и его сообщников, о чем несколько дней спустя донес эмиру Сайф ад-Дину, «доверенному министру двора», который как раз в это время находился в Бешбалыке. После предварительного следствия идикут и его сообщники были отправлены ко двору, где попали в руки верховного судьи нойона Мункесара, добившегося от них признания своей вины. Затем материалы дела были переданы самому хану Мунке, который приказал казнить заговорщиков в Бешбалыке, причем казнь состоялась как раз в тот день, когда идикут планировал истребить мусульман в своих владениях [Джувейни, 2004, с. 32–35].

В другом разделе «Истории завоевателя мира» эти события освещены более конспективно: «…в Бешбалыке идикут, бывший вождем многобожников и идолопоклонников, сговорился с шайкой мятежников, и они порешили в то время, когда мусульмане соберутся для молитвы в Пятничной мечети, превратить белый день в темную ночь, так чтобы утро им показалось полночью; и они намеревались скрыть огни ислама под темнотой неверия и рассеять верующих, чтобы они не смогли вновь собраться до самого Судного дня». Однако один раб, узнавший подробности, донес на идикута, который «с несколькими другими» был доставлен в ханскую ставку и подвергнут пыткам, заставившим его признать все обвинения. После этого ему был вынесен приговор, который привели в исполнение публично в его же столичном городе Бешбалыке [Джувейни, 2004, с. 425–426].

Рашид ад-Дин пишет об этих событиях достаточно кратко, упоминая, что «в [месяце] рамазане лета 650 г.х. [5 ноября – 4 декабря 1252 г. н. э.] в Бишбалыке Иди-Кут, главарь идолопоклонников, условился с некоторыми людьми, чтобы в пятницу, когда мусульмане соберутся в соборную мечеть, выступить и перебить их всех в мечети. Один гулям из их среды, который был осведомлен и знал о том деле, склонившись к исламу, донес на них и доказал их преступление. После того как Иди-Кута доставили в ставку и учинили [над ним] суд и он в преступлении сознался, последовал приказ увезти его в Бишбалык и [там] казнить в пятницу после намаза при всем народе» [Рашид ад-Дин, 1960, с. 138–139].

Нельзя не обратить внимания на то, что оба автора упоминают дело Салынды в тех же разделах, в которых сообщается о суде Мунке над потомками Чагатая и Угедэя и их сторонниками. Причем если Рашид ад-Дин поместил свой рассказ о расправе с идикутом после описания этих событий (что создает впечатление самостоятельного сюжета), то у Джувейни прямо говорится о связи Салынды с Огуль-Гаймиш и ее сторонниками, а второй фрагмент также прямо вписан в контекст процесса над мятежниками, поскольку после сюжета об идикуте следует рассказ о расправе с племянником Чингис-хана Эльджигитаем, наместником Ирана и союзником потомков Угедэя.

В пользу того, что идикут был осужден и казнен в качестве сообщника заговорщиков, свидетельствует и анализ ситуации, сложившейся в Турфанском государстве ко времени этих событий. Дело в том, что на рубеже 1230–1240-х годов его статус оказался весьма неопределенным: фактически входя в состав Чагатайского улуса (наряду со всем Восточным Туркестаном), юридически он оставался под контролем монгольских ханов, которые со времен Угедэя направляли в уйгурские владения своих даруг, все более и более усиливавших контроль за деятельностью идикутов [Кутлуков, 1977, с. 90; Тихонов, 1966, с. 59]. Кроме того, и сами правители Турфанского государства могли наследовать власть только после утверждения ханским ярлыком [Кадырбаев, 1990, с. 17]. Так было и с самим идикутом Салынды, ставшим правителем после смерти своего старшего брата Кишмаина (Кусмайина) [Бретшнейдер, 2018, с. 64–65]. Поскольку он получил ярлык предположительно от Гуюка, неудивительно, что в конфликте Чингисидов он стал на сторону его семейства, которое поддерживали и его фактические сюзерены – потомки Чагатая.

Обращает на себя внимание и тот факт, что Салынды обвинили в намерении устроить резню мусульман в своих владениях. Это намерение тоже вполне соотносилось с политикой Чагатая и его ближайших преемников, которые старались максимально следовать монгольским принципам власти и управления (т. е. установлениям Великой Ясы Чингис-хана), тем самым в значительной мере препятствуя соблюдению своими мусульманскими подданными целого ряда собственных предписаний (см., например: [Джувейни, 2004, с. 187]; см. также: [Бартольд, 1963, с. 539–540]). Таким образом, практически не подлежит сомнению, что идикут являлся сторонником потомков Чагатая и Угедэя и именно в качестве такового был привлечен к ответственности и приговорен к смертной казни.

Остается понять, почему же правитель автономного государства оказался под судом хана наряду с потомками Чингис-хана и их сообщниками из числа монгольской знати. Полагаем, что все дело в преступном деянии, которое было ему инкриминировано: речь шла о посягательстве на порядок, установленный ханской властью, и, возможно, на саму Великую Ясу, предписывавшую равное покровительство всем религиям[106]. Разбирательство таких дел возлагалось на ханскую ставку[107], и именно поэтому идикут был арестован и доставлен в резиденцию Мунке.

Сообщения Джувейни и Рашид ад-Дина дают основание утверждать, что с идикутом не просто расправились – его казни предшествовали следствие и разбирательство. Согласно Джувейни, сначала Салынды попал на допрос к вышеупомянутому эмиру Сайф ад-Дину, и в ходе него сам идикут и его сообщники клятвенно настаивали на своей невиновности, а сообщивший о заговоре раб Текмиш так же клятвенно утверждал обратное. Соответственно, чиновники, проводившие следствие, пришли к выводу, что «это дело нельзя решить в Бешбалыке» и следует отправиться «ко двору Императора Мира, чтобы это как следует рассудили и расследовали в великом яргу» [Джувейни, 2004, с. 33]. Когда подозреваемых доставили в ставку хана Мунке, расследование продолжил уже нойон Мункесар, назначенный ханом на должность великого яргучи, причем наряду с идикутом и его сообщниками-уйгурами в качестве подозреваемого был привлечен и Бала-битикчи. Джувейни весьма подробно описывает способы получения показаний подследственных, которые широко использовал Мункесар-нойон. Так, Бала «раздели донага и били палками до тех пор, пока он не рассказал правду о своем заговоре», подтвердив слова Текмиша [Там же, с. 33–34]. Что касается идикута Салынды, в отношении него было применено сразу несколько следственных приемов, поскольку он упорно не желал признавать своей вины. И «решено было прибегнуть к пыткам и допросу». Сначала «ему так сильно вывернули руки, что он, обессиленный, упал лицом вниз. После этого стали давить ему на лоб деревянным прессом». Примечательно, что тюремщик, который, по мнению Мункесара, недостаточно сильно сдавил Салынды голову, «в наказание за этот поступок получил семнадцать сильных ударов по ягодицам». Однако все перенесенные мучения не заставили идикута признаться в преступлении. Тогда к нему доставили на очную ставку уже признавшегося Бала-битикчи, увидев которого «идикут тоже сознался» [Джувейни, 2004, с. 34]. Согласно источникам, были допрошены и другие лица – арестованные сообщники идикута, которые также дали признательные показания, «познав горький вкус грубых татарских розог», а равно и тот самый раб, который донес на Салынды (согласно также Рашид ад-Дину, он «доказал… преступление»). После того как признание было получено, хан вынес официальный приговор.

В отличие от вышеупомянутых казней русских князей, осуществлявшихся непосредственно в ставке ханов Золотой Орды, приведение в исполнение приговора идикуту произошло в его собственных владениях и в присутствии его подданных. Джувейни сообщает, что Укинч (Окендже), брат Салынды, собственноручно отрубил ему голову, а двое его сообщников были «распилены пополам» [Там же, с. 35].

По нашему мнению, тем самым монгольские власти стремились довести до сведения подданных идикута (в первую очередь мусульманских), что их правитель приговорен к смерти за преступления в том числе и против собственных подданных, интересы которых таким образом защитил монгольский хан – верховный сюзерен вассального уйгурского владения. И факт казни идикута собственным братом, как представляется, тоже свидетельствует в пользу такой версии, тем более что впоследствии родственники Салынды не подверглись никаким репрессиям и именно Укинч занял трон Турфанского государства [Там же] (см. также: [Тихонов, 1966, с. 59]). Скорее всего, у Мунке не было опасений, что новый правитель, столь явно выказавший лояльность монгольским властям, продолжит линию своего казненного предшественника, учитывая к тому же, что контроль над уйгурским государством из Каракорума, как уже отмечалось, был существенно усилен, а во главе Чагатайского улуса стояли сторонники хана. Вероятно, эти же соображения позволили Мунке помиловать нескольких участников заговора: так, уйгур Сакун, в отношении которого суд установил, что он «не был глубоко вовлечен в заговор», «получил лишь сто десять сильных ударов по ягодицам». Любопытно, что Бала-битикчи, по сути выступивший подстрекателем идикута Салынды, сохранил жизнь: Сорхактани-беки, мать хана Мунке, была в это время больна, и «ради продления лет ее жизни все, кто был приговорен к казни в тот день, были помилованы». Возможно, хан счел его не активным участником заговора, а лишь посредником между семейством Угедэя и идикутом. Однако это не означало, что он полностью избежал ответственности: «У монголов существует обычай, согласно которому преступника, приговоренного к смерти, но получившего помилование, отправляют на войну, рассуждая, что если суждено ему быть убитым, то пусть будет убит в сражении. Или еще его направляют с посольством к другому народу, если неизвестно, вернется ли он назад; или посылают его в жаркие страны с нездоровым климатом. И по причине жаркого климата Египта и Сирии Бала-битикчи был направлен с посольством в те края» [Джувейни, 2004, с. 35][108].

Теперь обратимся ко второму из интересующих нас казусов – делу правителя Восточно-Грузинского царства Деметре II, осужденного и казненного персидским ильханом Аргуном в 1289 г. Сразу стоит отметить, что в отличие от дела идикута этот процесс никак не отражен в официальной имперской историографии: Рашид ад-Дин достаточно подробно сообщает о деле эмира Буги, но не упоминает о грузинском царе и, соответственно, его причастности к заговору этого сановника. Сведения о деле самого Деметре представлены в ряде средневековых грузинских и армянских источников. При этом достаточно подробно и последовательно события излагаются лишь в анонимном грузинском «Хронографе» XIV в., тогда как армянские авторы либо утверждают, что царь был убит… самим Бугой, либо просто констатируют, что ильхан убил и того и другого, никак не комментируя связь этих казней [Армянские источники…, 1962, с. 40, 81] (ср.: [Юрченко, 2012, с. 231–233]).

Казус эмира Буги уже был проанализирован в современной литературе, причем вполне обоснованно обращается внимание на то, что он совершил настолько тяжкое преступление, что от привлечения к суду и вынесения смертного приговора его не спас даже титул чингсанга, присвоенный ему лично императором Хубилаем в 1286 г. (тогда же, когда он утвердил своим ярлыком Аргуна в достоинстве ильхана) [Армянские источники…, 1962, с. 40; Рашид ад-Дин, 1946, с. 116] (см. также: [Юрченко, 2012, с. 227]). Более того, вполне возможно, что высокий статус эмира и его близость к ильхану, напротив, послужили отягчающим обстоятельством при вынесении приговора[109].

В самом деле, нельзя не признать, что прегрешения Буги перед ильханом Аргуном были весьма велики: будучи одним из тех, кто возвел его на престол и поначалу всячески поддерживал, эмир со временем начал злоупотреблять своим положением, вступать в открытые конфликты с другими влиятельными приближенными ильхана, к тому же он и его ставленники на наместнических и чиновных должностях допускали многочисленные злоупотребления полномочиями, связанные с казнокрадством и притеснением подвластных им людей. В ответ на поступавшие жалобы ильхан потребовал от Буги предоставить отчет о финансовой деятельности, по итогам проверки которого отстранил от должностей многих его протеже. Эмир, в свою очередь, не нашел ничего лучше, как составить заговор с целью свержения Аргуна и возведения на трон его родственника – царевича Джушкаба, который, впрочем, получив письменные сведения о составе участников заговора и их намерениях, тут же донес на них ильхану. Аргун приказал арестовать Бугу, который пытался спастись бегством, но был схвачен и подвергнут суду. Во время разбирательства он отрицал организацию заговора, говоря, что лишь имел разногласия с несколькими эмирами из числа приближенных ильхана, однако ему была устроена очная ставка с Джушкабом и предъявлены его же письма, в которых он выражал намерение свергнуть Аргуна. В результате Буге пришлось признать свою вину, после чего ему был вынесен смертный приговор, причем Джушкаб попросил ильхана позволить ему лично обезглавить преступника, что затем и сделал. Голова Буги, набитая соломой, была вывешена на городском мосту[110]. Его род был уничтожен, причем казнили и тех его представителей, которые не были причастны к заговору и за которых просили приближенные Аргуна даже из числа недоброжелателей самого Буги [Рашид ад-Дин, 1946, с. 119–122] (см. также: [Юрченко, 2012, с. 227–229]).

Что же касается царя Деметре и обоснованности его связи с заговором эмира, то, как уже было сказано, свет на эти события проливает грузинский «Хронограф» XIV в. Согласно этому источнику, Деметре в свое время поддержал ильхана Гейхату (Ахмеда), который отнесся к нему благосклонно и даже женил его на знатной монголке[111]. Более того, тогда же царь выдал свою дочь замуж за сына эмира Буги, который с этого времени стал оказывать ему покровительство, будучи его «другом и сватом». Однако когда Буга и другие выступили против правителя Ирана, царю было приказано, чтобы он порвал с Гейхату, что тот и сделал. Явившись в ставку нового ильхана, он принес ему присягу, после чего был обласкан и Аргуном [Анонимный грузинский «Хронограф» XIV в., 2005, с. 123, 126].

Как сообщает далее автор «Хронографа», недовольство Аргуна царем базировалось на том, что якобы царь во время похода против правителя Дербента вместе со своим зятем, сыном Буги, проявил большое мужество при штурме города, т. е. ильхан банально стал ему завидовать [Там же, с. 127]. Подобное иррациональное объяснение, вполне уместное в «агиографической» версии кончины Деметре II, конечно же, не имело ничего общего с реальностью. Несомненно, гнев Аргуна на царя возник именно в связи с заговором Буги, чего, собственно, не скрывает и сам грузинский хронист.

После казни эмира («без допроса», как утверждает автор «Хронографа») к царю был послан гонец ильхана с требованием явиться в ставку правителя. Поскольку вести о судьбе Буги уже дошли до Грузии, царь не питал иллюзий относительно своей судьбы, поэтому собрал своих сановников, с которыми стал советоваться, следует ли ему ехать на верную смерть или лучше скрыться. Как и в «житиях» русских князей, казненных в Золотой Орде, приближенные стали советовать ему спасаться, однако он, понимая, что тем самым обречет своих подданных на гибель и разорение, принял решение явиться к ильхану. Когда же он уже выехал по направлению к Тебризу, повествует далее хронист, навстречу ему выехал эмир ильхана Тукал, которого Аргун послал, полагая, что Деметре намерен бежать. Несмотря на то что опасения ильхана не подтвердились, эмир схватил царя и его спутников, ограбил их и связанными доставил в ильханскую ставку, где по повелению Аргуна он был заточен в «узилище» [Анонимный грузинский «Хронограф» XIV в., 2005, с. 128–130]. Все эти события указывают на то, что царя уже заранее сочли мятежником.

Примечательно, что поначалу ильхан не был уверен в необходимости казнить грузинского царя – правда, не столько по причине сомнений в его виновности (поскольку в источнике прямо указано, что он видел в царе «сторонника и сговорщика» Буги), сколько из-за того, что не знал, кем его заменить на троне вассального царства. Его старший сын Давид, по-видимому, не рассматривался в качестве потенциального преемника, поскольку, несмотря на свою молодость, также подозревался в участии в заговоре Буги (как будет видно из последующих событий). В результате приближенные ильхана указали ему на приемлемого кандидата – царевича Вахтанга, сына Давида VI, царя Западно-Грузинского царства и, соответственно, троюродного брата самого Деметре [Там же, с. 130].

Затем от арестованного царя потребовали описать свою казну, после чего в его владения были отправлены чиновники ильхана, которые забрали все царское имущество, причем, как с осуждением пишет автор «Хронографа», грузинские горожане предали своего царя и оказали содействие чиновникам в изъятии его имущества. Хотя в интерпретации грузинского автора эти действия выглядят как грабеж [Там же], нет сомнения, что в данном случае имела место конфискация имущества преступника, виновного в измене своему государю и заговоре против него. Горожане же, обвиненные в измене, всего лишь оказали содействие чиновникам ильхана.

Правда, продолжает хронист, как только казна была доставлена ильхану, он настолько поразился ее богатству, что повелел выпустить Деметре II из «узилища», при этом оставив его под стражей. Приверженцы царя стали вновь советовать ему бежать, но он отказался. Как раз в это время до Аргуна дошло послание от царя Давида Нарини, в котором тот выражал согласие на то, чтобы его сын Вахтанг занял трон Восточно-Грузинского царства, и в благодарность обещал предоставить дополнительные войска для кампаний Ильханата. Теперь никаких препятствий для суда над Деметре II не осталось, и он вновь был схвачен вместе со своим сыном Давидом, после чего их подвергли битью палками [Там же, с. 131].

Весьма любопытным представляется замечание хрониста: «Потому все думали, что не казнят его, потому что было у них в обычае, ежели побьют кого-либо палками, того не казнят» [Там же]. По-видимому, автор «Хронографа» спутал битье палками как процессуальную меру – пытку с целью получения показаний – и как наказание после вынесения приговора. Тот факт, что в данном случае речь шла именно о пытке (как и в случае с идикутом Салынды), подтверждается следующим сообщением: царя «поволокли на судилище в дом, который они именуют диванханом, и вопрошали – был ли осведомлен в намерениях Буги Чигишана, но не обнаружили вины». Таким образом, пытка не принесла результатов. Решение дивана дало повод эмиру Тогану просить ильхана о помиловании Деметре II. Однако для Аргуна близкие дружеские и родственные связи царя с Бугой, видимо, значили больше, чем факт установления его невиновности: он направил 12 своих воинов, которым велено было забрать царя и казнить. Царю позволили помолиться, после чего ему отрубили голову[112]. Примечательно, что его сына Давида также собирались казнить, но нойон Тогачар сумел убедить ильхана передать царевича под свой надзор (возможно, в силу его возраста) [Там же, с. 131–132].

Хронист сообщает, что тело Деметре II долгое время не позволяли забрать его спутникам и его пришлось выкрасть, чтобы увезти в Грузию и похоронить. Однако при этом не сообщается, что ильхан как-то наказал за такое неповиновение его воле. Более того, ни супруга (в «Хронографе» не уточняется, какая именно), ни дети царя не подвергались преследованиям. Напротив, ильхан выделил царице владения в качестве содержания, а Давид, сын Деметре, после скоропостижной смерти своего двоюродного дяди Вахтанга занял престол [Там же, с. 133, 134–135]. Таким образом, как и в деле Салынды, суд и казнь вассального правителя за участие в заговоре против монарха-сюзерена не повлияла ни на судьбу семейства казненного правителя, ни на положение вассального владения в целом. Основным последствием (опять же как и в предыдущем случае) стало усиление контроля чингисидской администрации за ситуацией в зависимом государстве.

Какие же выводы позволяет сделать анализ казусов, связанных с судами над вассальными правителями, которые обвинялись в сообщничестве с преступниками из числа подданных ханов Чингисидов?

Прежде всего, особый статус правителей зависимых государств, формально не входивших в правовое поле Монгольской империи и ее улусов, практически не принимался во внимание, когда правители Чингисиды усматривали в их действиях преступления против государства: заговоры, мятежи и проч. Соответственно, в таких случаях на них распространялись нормы монгольского имперского законодательства и они становились подсудными тем же органам власти, какие разбирали аналогичные преступления, совершенные непосредственно подданными потомков Чингис-хана. Вместе с тем то, что эти вассальные правители изначально рассматривались только как сторонники казненных мятежников, подтверждается тем фактом, что после казни и идикута Салынды, и царя Деметре II репрессии не коснулись их семейств (в отличие от заговорщиков из числа Чингисидов и монгольской знати соответственно) и владения казненных были сохранены за их ближайшими родственниками.

Полагаем, аналогичные выводы можно применить и к ситуации с преданием суду и казнями в Золотой Орде русских князей, тем самым устраняя кажущееся противоречие между автономным положением русских земель по отношению к ханам-Джучидам, с одной стороны, и применением к этим землям монгольских имперских уголовных и процессуальных норм – с другой.

Дело об измене сюзерену: суд над Муин ад-Дином Перване

Одним из ярких примеров суда монгольских правителей над своими вассалами является разбирательство по делу сельджукского сановника Муин ад-Дина Сулеймана, более известного в источниках и историографии под прозвищем Перване (также фигурирует как Перванэ, Парвана, Парман и проч.), имевшее место в 1277 г. Сведения о жизни и смерти этого деятеля содержатся в сообщениях различных средневековых авторов – арабских, персидских, христианских. Как представляется, это позволяет воссоздать достаточно объективную картину причин и хода суда над ним, а также разобраться в причинах вынесения ему смертного приговора.

Перване сыграл весьма значительную роль в истории Сельджукского султаната середины XIII в. и особенно в истории развития его отношений с властями монгольского Ирана. Весьма показательно, что Перване был сыном Мухаджиб ад-Дина Али Дейлеми, везира султана Гийас ад-Дина Кей-Хосрова II (1237–1246), – именно Мухаджиб ад-Дин заключил первый мирный договор с монголами после разгрома своего патрона в битве при Кёсе-даге в 1243 г. Соответственно, Перване, можно сказать, унаследовал от отца контакты с монгольскими правителями Ирана и в течение долгих лет пользовался их поддержкой для укрепления собственной власти и влияния (см., например: [Гордлевский, 1960, с. 34, 170; Hillenbrand, 1993, р. 479]).

Своим прозвищем Муин ад-Дин был обязан занимаемой им должности: так именовался чиновник, в ведении которого находился надзор за владениями, пожалованными за военную службу, а также оформление документов, закреплявших статус этих владений и обязанности их обладателей перед султаном. И хотя впоследствии Муин ад-Дин занял пост везира, название его прежней должности превратилось, по сути, в его личное прозвище [Гордлевский, 1960, с. 169; Запорожец, 2017, с. 326].

Возвышение Перване происходит в конце 1250-х – начале 1260-х годов, когда началась вышеописанная борьба за власть между братьями-соправителями – султанами Изз ад-Дином Кей-Кавусом II (1246–1262) и Рукн ад-Дином Килич-Арсланом IV (1249–1265), которые ранее были вынуждены разделить власть, но затем вступили в противостояние за контроль над всей территорией султаната. Перване, к этому времени женившийся на вдове их отца Кей-Хосрова II Гюрджи-хатун (грузинской царевне Тамар, дочери царицы Русудан), принял сторону Килич-Арслана IV и сумел путем интриг добиться в 1262 г. изгнания Кей-Кавуса II из государства. Достичь этого ему удалось с помощью доноса властям монгольского Ирана: он обвинил султана в тайной переписке с мамлюкским Египтом, который был главным врагом Хулагуидов практически на протяжении всего их правления [Рашид ад-Дин, 1960, с. 197; Amitai-Preiss, 1995, р. 151; Yildiz, 2006, р. 301] (см. также: [Шенгелия, 1984, с. 238; Шукуров, 2017, с. 274])[113].

После изгнания Кей-Кавуса II Перване становится фактическим временщиком Сельджукского султаната и получает от ильхана Хулагу (1256–1263) ярлык о назначении на должность его наместником в султанате, т. е. фактически монгольским даругой [Рашид ад-Дин, 1946, с. 61; Сейфеддини, 1968, с. 70; Bar Hebraus, 1932, р. 442; Yildiz, 2006, р. 321] (ср.: [Запорожец, 2017, с. 363; Hillenbrand, 1993, р. 479]).

В 1264 г. Перване сумел получить от ильхана «царственный ярлык», позволяющий ему отвоевать стратегически важный город Синоп у Трапезундской империи[114]. Взяв город после продолжительной осады, везир испросил у султана Килич-Арслана IV его себе во владение, на что тот дал согласие, поскольку «ни при каких обстоятельствах, кроме как при возглашении “шахады”, из уст султана Рукн ал-Дина не исходило слово “нет”» (цит. по: [Шукуров, 2001, с. 166]; см. также: [Шукуров, 2017, с. 390; Yildiz, 2006, р. 313]). В дальнейшем Перване увеличил свой удел за счет таких городов, как Амасья, Самсун и Сивас. В своих владениях он старался развивать экономическую и культурную инфраструктуру, строя медресе, караван-сараи и проч. Его потомки, создавшие династию Перванеогуллары (Перванезаделер), управляли этими регионами с 1290-х до середины 1320-х годов [Гордлевский, 1960, с. 67, 148; Запорожец, 2017, с. 376; Кононенко, 2016, с. 61–62; Шукуров, 2001, с. 374; Yildiz, 2006, р. 315].

В 1265 г. положение Перване при дворе пошатнулось: султан Килич-Арслан IV почувствовал себя на троне достаточно уверенно и вознамерился избавиться от опеки всесильного временщика. Узнав об этом, Перване прибег к испытанному средству – доносу о поддержании султаном тайной переписки с мамлюкскими правителями Египта и Сирии. Ильхан Абага дал ему приказ избавиться от неблагонадежного правителя, и Килич-Арслан IV был задушен тетивой лука[115], хотя населению султаната было сообщено о его смерти от болезни[116]. Новым правителем стал сын умерщвленного султана Гийас ад-Дин Кей-Хосров III (1265–1282), которому, по одним сведениям, было шесть лет, по другим – не более двух. Неудивительно, что Перване сохранил статус временщика, став официальным регентом при малолетнем правителе [Бартольд, 1973а, с. 233–234; Запорожец, 2017, с. 364; Amitai-Preiss, 1995, р. 159–160; Bar Hebraus, 1932, р. 446; Yildiz, 2006, р. 318][117].

В начале 1270-х годов послы Перване были официально направлены на переговоры с мамлюкскими властями Сирии и Египта, что свидетельствовало о его весьма широких властных прерогативах [Amitai-Preiss, 1995, р. 127–129]. Статус Перване, причем не только в Сельджукском султанате, но и в глазах иностранных правителей, был настолько высок, что, например, в анонимном грузинском «Хронографе» XIV в. он характеризуется как султан, хотя при этом и отмечается, «что пред этим временем преставился великий султан сельджукид Киасдин. А раб его Парван похитил султанство, а также супругу его – дщерь Русуданову – Гурджи-Хатун забрал себе в супружницы, и заимел он весь Понт, Асию и Каппадокию» [Анонимный грузинский «Хронограф» XIV в., 2005, с. 113; Шенгелия, 1984, с. 240–241] (см. также: [Гордлевский, 1960, с. 66]).

Стремясь сохранить и укрепить свое положение, Перване старался покровительствовать наукам и искусству, чем расположил в свою пользу не только других сановников, но и интеллектуальную элиту. Историки Ибн Биби и Аксарайи впоследствии писали, что он возродил обычаи двора, существовавшие при Малик-шахе (1072–1092), который в сельджукской историографии представлялся как идеальный правитель [Бартольд, 1973а, с. 234]. По некоторым сведениям, Перване считался последователем (мюридом) выдающегося суфийского деятеля и известного поэта Джалал ад-Дина Руми, который пользовался этим для того, чтобы либо продвинуть на чиновную должность кого-то из своих близких, либо убедить везира смягчить приговор тому или иному подсудимому [Peacock, 2013, р. 207–208, 212–215] (см. также: [Гордлевский, 1960, с. 66, 87, 225; Hillenbrand, 1993, р. 480]). И именно со смертью Перване, по мнению хронистов, в Сельджукском султанате начались смуты [Yildiz, 2006, р. 313] (см. также: [Шенгелия, 1984, с. 242]).

К середине 1270-х годов везир начал тяготиться контролем монгольских властей Ирана, которые все больше усиливали полномочия своих наместников в Малой Азии, увеличивали налоги и т. д. Перване совершенно справедливо полагал, что по мере роста значения монгольских сановников в султанате его собственные прерогативы будут уменьшаться [Yildiz, 2006, р. 332]. В результате он совершил то, в чем регулярно обвинял своих недругов, – вступил в переписку с египетским султаном Бейбарсом (1260–1277), призывая его вторгнуться в Малую Азию, вытеснить оттуда монголов и установить собственный сюзеренитет над Сельджукским султанатом[118].

Первое послание в Египет он направил в 1274 г., причем, по некоторым сведениям, в составе посольства был его сын и наследник Мухаджиб ад-Дин Али [Рашид ад-Дин, 1946, с. 88; Шукуров, 2001, с. 169–170]. Уже в 1275 г. мамлюкский султан предпринял попытку вторжения, однако на этот раз монгольские военачальники, командовавшие войсками на границе с Сирией, отреагировали оперативно и масштабное вторжение не состоялось. Немалую роль в этом сыграло и то, что сам Перване по приказу ильхана Абаги тоже стал собирать войска для поддержки монгольских пограничных отрядов.

Однако двумя годами позже ситуация стала складываться крайне невыгодно для монголов: при непосредственном участии Перване целый ряд сельджукских удельных владетелей стал готовить антимонгольское восстание, а султан Бейбарс, вновь активно призываемый везиром, сам возглавил мамлюкскую армию и неожиданно вторгся в Малую Азию [Amitai-Preiss, 1995, р. 144] (ср.: [Запорожец, 2017, с. 365–366]). Ильхан направил против него войска, как и прежде приказав Перване с собственными отрядами из сельджуков, грузин и армян присоединиться к ним. Персидские источники утверждают, что сельджукский везир повел себя очень коварно: выполнив приказание своего сюзерена, он соединился с монгольскими военачальниками, в честь которых устроил праздник, длившийся целых пятнадцать дней. Все это время, как утверждают средневековые авторы, он просто-напросто спаивал и самих военачальников, и монгольских солдат, а на шестнадцатый день Бейбарс неожиданно напал на них [Ахари, 1984, с. 91; Bar Hebraus, 1932, р. 457].

Монголы оказали сопротивление, но в силу внезапности нападения и неучастия в битве войск Перване понесли поражение, потеряв около 6 тыс. воинов. Войска под командованием Перване не приняли участие в битве, но ряд сельджукских эмиров (в том числе сын и племянник Перване) после отступления монголов перешли на сторону султана Бейбарса [Рашид ад-Дин, 1946, с. 88; Шенгелия, 1984, с. 240, 241; Amitai-Preiss, 1995, р. 173] (см. также: [Запорожец, 2017, с. 366–367]). После этого мамлюкский правитель, не встречая сопротивления, двинулся вглубь султаната и достиг одного из крупнейших его городов – Кесарии (Кайсери).

Что же делал в это время Перване? По мнению исследователей, он вел себя крайне нелогично и непоследовательно (см., например: [Amitai-Preiss, 1995, р. 175]). Призвав Бейбарса в султанат, изгнав с его помощью монголов из Малой Азии и получив гарантию сохранения трона за Кей-Хосровом III, а поста везира – за собой, он тем не менее не спешил соединиться со своим союзником. Напротив, захватив в столице султаната юного султана, собственную семью, везира Фахр ад-Дина Али и еще ряд сановников, он перевез их в собственный укрепленный замок Токат (Докат, Докия) и только после этого направил поздравительное письмо Бейбарсу [Рашид ад-Дин, 1946, с. 88; Шенгелия, 1984, с. 242; Bar Hebraus, 1932, р. 457] (см. также: [Гордлевский, 1960, с. 66; Yildiz, 2006, р. 383–384]). Султан в ответ пригласил его на празднование в честь взятия Кесарии, но Перване сообщил, что сможет прибыть не ранее чем через две недели [Amitai-Preiss, 1995, р. 174].

Единственным объяснением такого поведения сельджукского временщика, как полагают исследователи, могли служить его сомнения в стабильности позиций Бейбарса. В самом деле, вскоре у мамлюкского правителя возникли проблемы со снабжением войска, поэтому, узнав о приближении монгольской армии из Ирана под командованием самого ильхана Абаги, он оставил Кесарию и возвратился в собственные владения [Ibid., р. 175].

Восстановив контроль над Малой Азией и Сельджукским султанатом, Абага вызвал Перване к себе, и на этот раз везир не стал медлить с выполнением приказа. Захватив с собой султана Кей-Хосрова III, он «в страхе и ужасе» прибыл в лагерь ильхана. Естественно, к этому времени монголы, уцелевшие после битвы с Бейбарсом, имели возможность сообщить правителю Ирана о деяниях Перване, так что ильхан пожелал расследовать это дело [Анонимный грузинский «Хронограф» XIV в., 2005, с. 113; Рашид ад-Дин, 1946, с. 88] (см. также: [Hillenbrand, 1993, р. 479]).

Имея многолетний опыт общения с сельджукским временщиком и зная о его коварстве и двуличии, Абага не поспешил с предъявлением ему обвинения[119]. Напротив, он постарался всеми способами усыпить бдительность Перване: устроил в его честь празднование и всячески демонстрировал ему свою благосклонность. Но при этом принял меры, чтобы везир не покинул его ставки, фактически взяв его под стражу [Bar Hebraus, 1932, р. 458].

Удивительно, но столь опытный в интригах Перване так и не понял, что против него затевается расследование. Имея при дворе ильхана не только противников, но и многочисленных покровителей, он, по-видимому, решил, что если будет себя вести как ни в чем не бывало, то и на этот раз выпутается из беды. Однако его надеждам не суждено было сбыться, поскольку появились весьма серьезные доказательства его вины.

Во-первых, Абага, недовольный отступлением султана Бейбарса без боя, направил к нему послов с обвинением в трусливом неожиданном нападении и призывом сразиться с равным по численности монгольским войском. В ответ тот отправил ему то ли сведения о переписке с Перване (содержащие призыв вторгнуться в Малую Азию), то ли сами письма [Рашид ад-Дин, 1946, с. 88–89]. Во-вторых, примерно в это время при дворе Абаги появился перебежчик – мамлюкский эмир Изз ад-Дин Айбек аш-Шайх, имевший конфликт с Бейбарсом, который сообщил дополнительные подробности о взаимодействии Перване с султаном, роли сына везира в этих событиях и проч. [Amitai-Preiss, 1995, р. 176].

Таким образом, сомнений в вине Перване у ильхана отныне не было. Он принял решение о лишении везира статуса монгольского даруги в сельджукских владениях и назначил на этот пост собственного брата Конкуртая [Ахари, 1984, с. 91]. А Перване забрал с собой и привез в свою ставку в местности Аладаг, где, по всей видимости, созвал курултай, на котором предполагалось осуществить суд-яргу над временщиком. Тот факт, что Перване был не только высшим сановником вассального монголам государства, но и наместником самого ильхана в султанате, обусловил привлечение его к суду на основе монгольского имперского права [Дробышев, 2022, с. 132–133; Юрченко, 2012, с. 220, 224] (ср.: [Шукуров, 2001, с. 185–186]).

Сведений о самом процессе источники не сохранили, однако на основании косвенных сведений мы можем предположить, что обвинителями Перване могли выступить, во-первых, уцелевшие после разгрома монгольские воины, во-вторых, вдовы и дочери погибших военачальников. Рашид ад-Дин сообщает: «Эмиры сказали: “С него-де взыскивается за три вины: во-первых, он бежал от врага, во-вторых, он не донес тотчас же о приходе Бундукдара, в-третьих, не поспешил прибыть на служение к [Абага-хану]”» [Рашид ад-Дин, 1946, с. 89]. Однако эти обвинения, по сути, были связаны лишь с ненадлежащим исполнением Перване его обязанностей. Поэтому далее были изучены материалы переписки Перване с Бейбарсом и свидетельство мамлюкского перебежчика Изз ад-Дина Айбека. Эти доказательства позволили сформулировать новое, более тяжкое обвинение.

Суд признал Перване виновным в предательстве (измене). За подобные преступления единственным наказанием могла быть только смертная казнь. Однако судьбу сановников такого ранга мог окончательно решить только ильхан, которому и было направлено на утверждение решение суда-яргу. Как ни странно, но Абага, согласно грузинской хронике, склонялся к возможности пощадить Перване [Анонимный грузинский «Хронограф» XIV в., 2005, с. 113; Amitai-Preiss, 1995, р. 177]. Не исключено, что его польза для монголов в Сельджукском султанате в глазах иранского правителя могла перевесить тяжесть его преступления; кроме того, возможно, он полагал, что временщик, напуганный таким разбирательством, в дальнейшем не осмелится вступать в сговор с врагами монголов.

Однако ильхан не мог не считаться с мнением собственной знати. Узнав о его колебаниях, представители военной верхушки, а также вышеупомянутые вдовы погибших военачальников настояли на вынесении смертного приговора сельджукскому временщику, таким образом, решение, вынесенное яргу, было в конечном счете утверждено, Перване был казнен, а его имущество конфисковали [Анонимный грузинский «Хронограф» XIV в., 2005, с. 113]. Примечательно, что, по некоторым сведениям, он так и не признал своей вины. Сирийский историк XIII в. Абу-л-Фарадж (Бар-Эбрей), в частности, сообщает: «Говорили, что, когда татары выхватили свои сабли и бросились на Парвана, он не вздрогнул и не пришел в ужас, а обрушил на татар проклятие, сказав: “Это моя награда от вас? И это награда для каждого, кто любит вас?”» [Bar Hebraus, 1932, р. 458].

Ряд источников просто сообщает о казни Перване, состоявшейся там же, в Аладаге, либо 2 августа, либо в начале сентября 1277 г., упоминая, что казнил его некий Кючук-Тугчи [Бартольд, 1973а, с. 235; Рашид ад-Дин, 1946, с. 89] (см. также: [Yildiz, 2006, р. 384]). Однако некоторые средневековые авторы (правда, не являвшиеся свидетелями расправы с везиром) приводят крайне специфические подробности приведения приговора в исполнение.

Вышеупомянутый Абу-л-Фарадж (Бар-Эбрей) пишет, что Перване был разрублен на куски [Bar Hebraus, 1932, р. 458], что, как мы могли убедиться выше, вполне вписывается в практику монгольских наказаний за тяжкое преступление – измену и обман доверия сюзерена.

Рикольдо де Монтекроче, доминиканский миссионер, лично побывавший во владениях ильханов (правда, несколько позже, в 1288–1295 гг.), сообщает в своей «Книге паломничества», написанной около 1300 г., следующее: «Когда войско Абаги обратилось в бегство перед сарацинами в Сирии, был схвачен один великий барон сарацин, который затеял до этого мятеж. Когда же император-хан захотел убить его, схваченного, ему помешали госпожи и женщины тартар, прося предоставить его им. Получив его, они сварили его так заживо и дали его съесть, разрезанного на мелкие части, всему войску в пример другим» [Хаутала, 2019, с. 155]. Вероятно, доминиканец так истолковал сведения об активной роли представительниц монгольской знати в разбирательстве[120].

Сходную версию гибели Перване приводит армянский принц Гетум (Хайтон), племянник вышеупомянутого Гетума I, впоследствии принявший католическое монашество и ставший автором сочинения «Цветник историй Востока» (ок. 1307 г.): «Тот Абага вернулся в Турцию и взял все города и земли, которые были захвачены, также он схватил предателя Парвану, которого согласно татарскому обычаю приказал разрубить на части и приказал, чтобы во все мясные блюда, которые ему предстояло есть, добавляли бы части тела упомянутого Парваны; и Абага их ел и давал есть своим людям. Таково было отмщение Абаги предателю Парване» [Hayton, 1906, р. 180] (см. также: [Hillenbrand, 1993, р. 479]).

А.Г. Юрченко совершенно справедливо предлагает не воспринимать это сообщение буквально: по его мнению, Перване действительно мог быть разрублен на части, после чего был проведен ритуал (предположительно буддийский) символического «поедания тела» с целью не допустить возрождения личности казненного в том или ином виде. Такой вид казни полностью соответствовал тяжести совершенного преступления по монгольскому имперскому праву [Юрченко, 2012, с. 222].

Таким образом, несмотря на довольно скудные сведения о процессе по делу Перване, мы имеем подтверждение того, что разбирательство прошло все основные стадии, при этом были использованы разные виды доказательств и учтены мнения влиятельных лиц монгольского Ирана относительно личности и вины подсудимого, что и позволило вынести ему соответствующий приговор.

§ 17. Иностранцы

Не только подданные и вассалы тюрко-монгольских ханов представали перед их судом. В ряде случаев это могли быть и иностранцы. И особенности статуса таких участников процесса во многом зависели от того, какие именно противоправные деяния разбирались, а также от того, в каких отношениях пребывали ханы, от имени которых вершилось правосудие, с правителями тех держав, чьи подданные представали перед судом. Ниже мы рассматриваем ряд судебных дел, имевших место в разных странах и в разное время, но все они связаны участием в них представителей иностранных государств.

Крымские торговцы против Венеции

Немецкий исследователь Золотой Орды Б. Шпулер, давая характеристику правовой и судебной системы этого государства, утверждал: «О судах по урегулированию гражданских дел населения… источники ничего не сообщают» [Шпулер, 2016, с. 371]. Казалось бы, его мнение имеет полное право на существование, причем и по отношению к другим тюрко-монгольским государствам: практически все проанализированные казусы были связаны с разбирательством уголовных, а не гражданских дел[121].

Между тем мы располагаем целым комплексом источников, анализ которых позволяет до некоторой степени восполнить пробел, отмеченный Шпулером. Речь идет о нескольких дипломатических и правовых актах из так называемой коллекции золотоордынских документов из Венеции. Это:

1) письмо крымского даруги (баскака) Рамадана венецианскому дожу Джованни Градениго от 4 марта 1356 г.;

2) ярлык хана Бердибека крымскому даруге (баскаку) Кутлуг-Тимуру от 13 сентября 1358 г.;

3) ярлык хана Бердибека венецианским купцам Азова от 13 (26) сентября 1358 г.;

4) послание ханши Тайдулы венецианскому дожу Джованни Дольфино от 4 марта 1359 г.;

5) «Платежная ведомость» (реестр, дефтер) ханши Тайдулы, являющаяся приложением к предыдущему посланию[122].

Все они в той или иной степени связаны с захватом и ограблением ордынских купцов из Крыма венецианцами и последовавшими мерами золотоордынских властей по возмещению причиненного им вреда.

Таким образом, в нашем распоряжении имеется целый блок документов золотоордынского происхождения, посвященных одному и тому же вопросу, что уже само по себе редкость в ордыноведении. Их анализ позволяет до некоторой степени проследить, как шел процесс принятия решения ордынскими властями и кто именно из представителей этих властей был вовлечен в него. Кроме того, как уже отмечалось выше, вопрос, которому они посвящены, касался не уголовно-правовой, а гражданско-правовой ответственности, поскольку купцы добивались не наказания преступников, а компенсации за понесенные убытки. Наконец, ответчиками оказались представители другого государства, что повлияло на ход судебного разбирательства, его сроки, участие в нем соответствующих носителей власти и т. д. Анализ этих аспектов позволяет выявить некоторые особенности международно-правового статуса Золотой Орды, ее внешней политики.

Таким образом, цель настоящего исследования – историко-правовой (а точнее, историко-процессуальный) анализ перечисленных золотоордынских документов. Мы намерены определить природу возникшего правового конфликта и его стороны, выявить судебные инстанции, задействованные в его разрешении, основные этапы разбирательства, вплоть до принятия окончательного решения. Кроме того, разбирательство дела «с участием иностранного элемента», по-видимому, предполагало учет международной и иностранной практики решений подобных споров, поэтому нам предстоит также провести сравнительный анализ тех или иных правовых и процессуальных решений при сходных обстоятельствах в других государствах того времени, в первую очередь имевших непосредственные контакты с Золотой Ордой.

Возникновение конфликта достаточно четко вырисовывается из самих документов. Осенью 1353 г.[123] генуэзская кокка под командованием капитана Николо Скотто, направлявшаяся в Константинополь, в бухте Золотой Рог была атакована 16 венецианскими галерами под командованием адмирала Николо Пизано. На кокке находились девять золотоордынских торговцев из Солхата, из которых двое погибли во время нападения, двое были захвачены в плен, а остальные лишились своего имущества. Некоторое время спустя, в том же 1353 или 1354 г.[124], произошел аналогичный случай: генуэзское судно, на котором находился золотоордынский купец Бачман, возвращавшийся с Кипра, подверглось нападению венецианских галер, в результате чего торговец также лишился своего имущества [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 172, 176, 187, 199]. В поисках справедливости пострадавшие обратились к золотоордынским властям.

Соответственно, истцами в данном процессе выступили сами пострадавшие. Все они перечислены в анализируемых документах: это солхатские торговцы Идумелик, Айниддин Юсуф, Сабадин, Акнок, Теодорос, Иоанн, Стефан, Идудимент и Калос, а также Бачман. Двое из них, как уже отмечалось, погибли при нападении (кто именно, из документов напрямую не следует), двое же – Идумелик и Айниддин Юсуф – попали в плен и были отправлены на остров Крит. Убытки девяти купцов составили 4 тыс. сомов серебром, Бачман оценил свои убытки в 500 сомов[125].

Нельзя не подчеркнуть, что, согласно анализируемым документам, произошло «объединение дел» девяти купцов и Бачмана в рамках «единого производства». Надо полагать, причиной тому стали весьма сходные обстоятельства причинения ущерба в обоих случаях. При этом любопытно отметить, что даруга Крыма Зайн ад-Дин Рамадан в своем послании венецианскому дожу упоминает «и о других захватах» [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 172], но не вдается в подробности: вероятно, эти случаи существенно отличались от тех, которые послужили основанием иска, и даруга упомянул о них в послании лишь для усиления эффекта своих требований.

Возникает вопрос: кому пострадавшие могли предъявить требование о возмещении ущерба?[126] Действия венецианцев, казалось бы, представляли собой пиратские действия, которые в этот период (XIII–XV вв.) получили широкое распространение по всему Средиземноморью и Черноморскому бассейну. Державы, суда которых страдали от нападений пиратов, имели полное право отправлять свои флоты для поиска и уничтожения пиратских кораблей или даже осуществлять репрессалии (вплоть до захвата владений) против тех государств, которые, как было установлено, покровительствовали пиратам из числа своих граждан [Сидорченко, 2016, с. 9–14; Талызина, 2009, с. 211–212][127]. Однако Золотая Орда, как известно, не относилась к числу «морских держав», поскольку не имела собственного флота и не практиковала привлечение наемных морских сил, следовательно, она не могла использовать эту сложившуюся международную практику в своих интересах[128].

Соответственно, если бы речь шла о столкновении частных судов Венеции и Генуи, то дело, несомненно, носило бы исключительно частноправовой характер: ответчиком стал бы венецианский капитан[129]. В таком случае золотоордынские купцы имели бы право обратиться с иском к совместному суду главы своего административного округа (даруги Крыма или Азака) и представителя Венеции на территории Золотой Орды (консула Таны): это предусматривалось ярлыками ханов Узбека 1332 г., Джанибека 1342 и 1347 гг. и Бердибека 1358 г. [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 28, 73, 120, 166][130].

Однако нападение венецианцев на генуэзские суда в обоих описанных случаях происходило в рамках венециано-генуэзской войны 1350–1355 гг. Соответственно, они имели право вести боевые действия против любых кораблей противника, нахождение на которых золотоордынских торговцев оказалось лишь досадной случайностью[131]. И руководивший нападением венецианцев Н. Пизано являлся не частным капитаном, а официальным должностным лицом – адмиралом Светлейшей Республики. Причинение им ущерба купцам Золотой Орды (не находившейся в состоянии войны с Венецией), совершенное во время военных действий против Генуи, придавало публично-правовой характер иску, поданному пострадавшими купцами[132]. Полагаем, именно поэтому власти Улуса Джучи не сочли действия венецианцев ни пиратским нападением, ни актом военной агрессии (несмотря даже на убийство двух купцов) и сосредоточились лишь на вопросе возмещения ущерба, причиненного торговцам.

Да и сами торговцы сразу же обратились не к даруге Крыма или венецианским властям в Азове, а к хану Джанибеку, подав исковое заявление о возмещении причиненного им ущерба. Произошло это, вероятно, уже в 1354 или 1355 г.

С процессуальной точки зрения интересен вопрос о том, какие именно доказательства могли использовать истцы для обоснования своих требований. В ярлыке Бердибека Кутлуг-Тимуру 1358 г. есть упоминание, что «во времена Рамадана было говорено и доказано, что это имущество действительно находится у венецианцев, и вследствие этого оно должно быть оплачено» [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 188]. Таким образом, основным доказательством были личные показания (нередко подкрепляемые присягой[133]), которые являлись наиболее распространенным видом доказательств в делах такого рода в рассматриваемый период[134]. Вместе с тем упоминание не только о «говорении», но и о «доказании» позволяет предположить, что могли быть представлены и иные доказательства: письменные документы (договоры с крымскими контрагентами) и т. п. Не будем забывать, что, судя по именам, среди пострадавших торговцев были представители мусульманских народов, армяне и греки, которые, соответственно, должны были опираться на развитые традиции ведения торговых дел в целом и документального оформления сделок в частности.

Золотоордынский монарх, как следует из ярлыка Бердибека Кутлуг-Тимуру, рассмотрел их дело[135] и поручил Рамадану, даруге Крыма, добиться возмещения ущерба от Венеции. Опираясь на собранные материалы дела, Рамадан во исполнение ханского предписания направил венецианскому дожу послание с требованием отпустить пленников и возместить убытки, однако, как следует из того же ярлыка Бердибека Кутлуг-Тимуру, «пришедшему туда не было уплачено, и был запрещен проезд» [Там же, с. 187]. Можно предположить, что венецианские власти, формально не отказываясь от возмещения причиненного купцам ущерба (см.: [Колли, 1915, с. 120]), старались затянуть процесс, объясняя свои действия тем, что ведут войну с Генуей и путешествие ордынских дипломатов (по сути, «судебных исполнителей») в этих обстоятельствах окажется небезопасным. Кроме того, венецианская синьория, сохряняя престиж Светлейшей Республики, не пожелала реагировать на послания всего лишь наместника одной из золотоордынских областей[136]. Все вопросы, связанные с рассматриваемым иском, она предпочитала решать через своих послов, которые направлялись не в Крым, а непосредственно к ханскому двору[137].

В результате, осознавая невозможность исполнить ханское повеление, Рамадан принял решение, также соответствовавшее международно-правовой практике того времени, по сути применив «санкции». Он приказал задержать двух венецианских торговцев и арестовать их имущество, о чем и сообщил дожу Д. Градениго в своем послании от 4 марта 1356 г. [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 172]. Не следует считать, что крымский наместник нарушил принципы международного права и привлек к ответственности частных лиц за деяния, совершенные их государством: в самом своем послании он специально подчеркнул, что задержанные купцы «находятся во здравии» и будут отпущены вместе со своими товарами сразу же по освобождении двух ордынских торговцев[138]. Следует подчеркнуть, что речь шла не о конфискации имущества венецианцев, а о своеобразной «мере обеспечения» исполнения Светлейшей Республикой ее обязанности по возмещению убытков. Венецианским властям, практиковавшим защиту и покровительство своим гражданам в международных отношениях (см. об этом подробнее: [Климанов, 1993; 2004, с. 119–120]), пришлось отреагировать на действия золотоордынского наместника.

Обратим внимание на то, что послание Рамадана о задержании венецианских купцов было написано в Гюлистане, т. е. ханской ставке, куда вскоре прибыл и венецианский посол А. Венерио, тогда же получивший ханский ярлык на право открыть венецианскую торговую факторию в крымском поселении Провато [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 178]. Полагаем, что приезд даруги к хану объяснялся его намерением либо отчитаться об исполнении ханского повеления, либо объяснить свои действия по задержанию венецианцев, если он тем самым превысил свои полномочия (возможно, подобные действия мог предпринять только сам хан).

Как бы то ни было, действия Рамадана оказались эффективными, и два ордынских пленника, Идумелик и Айниддин Юсуф, вскоре вернулись домой, пробыв в заключении на Крите два года. По мнению А.П. Григорьева, они были доставлены в Орду упомянутым венецианским послом А. Венерио [Там же, с. 186]. Как полагает А.Г. Еманов, узники были освобождены благодаря усилиям своих бывших спутников Иоанна и Стефана, в чем он склонен видеть пример сплоченности крымских торговых кругов [Еманов, 2018, с. 292–294].

Однако причиненный имущественный ущерб так и не был возмещен венецианскими властями, а последовавшая вскоре болезнь и смерть хана Джанибека, надо полагать, приостановила дальнейший ход дела. Судебное разбирательство было возобновлено лишь в 1358 г., уже при его преемнике, Бердибеке, к которому обратились все четверо вышеупомянутых истцов: освобожденные Идумелик и Айниддин Юсуф и способствовавшие их освобождению Иоанн и Стефан, а также Бачман. Примечательно, что если последний по-прежнему требовал полного возмещения убытков в размере 500 сомов, то претензии остальных сократились: вместо 4 тыс. они требовали лишь 2330 сомов. По мнению исследователей, это свидетельствовало о частичном возмещении Венецией причиненного ущерба [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 187–189], однако можно с той же степенью вероятности предположить, что остальная часть убытков приходилась на тех, кто по каким-то причинам не принял участия в подаче повторного иска (возможно, умер или просто-напросто предпочел отказаться от безнадежного дела).

Хан Бердибек, подобно отцу, принял решение в пользу своих подданных. Выдав ярлык со своим решением самим торговцам, он также направил ярлык-предписание Кутлуг-Тимуру, новому даруге Крыма, и его коллеге Черкес-беку, даруге Азова, в котором приказывал «не прекращать усилий, направленных к его (захваченного имущества. – Р. П.) скорейшей оплате» [Там же, с. 188]. По сути, Бердибек подтвердил решение своего отца (что полностью соответствовало принципам законотворческой и судебной практики Золотой Орды), но с некоторыми изменениями. Во-первых, в его судебном решении были отражены изменившиеся состав истцов и сумма, подлежащая возмещению. Во-вторых, в отличие от Рамадана, Кутлуг-Тимуру и Черкес-беку предписывалось решать вопрос о возмещении уже не с центральными венецианскими властями, а с консулом республики, вновь появившимся к этому времени в Азове (Тане) [Карпов, 2000, с. 178].

Однако затем дело приняло совершенно неожиданный оборот: в него вмешалась ханша Тайдула, мать Джанибека и бабка Бердибека. Известная в средневековых русских источниках как «христианская заступница», она, казалось, и на этот раз задалась целью оправдать подобную репутацию, что следует из ее письма венецианскому дожу Д. Дельфино от 4 марта 1359 г. Сочтя, что требуемая согласно ханскому решению сумма окажется «бременем» для консула и купцов Азова, Тайдула в тот же день, когда Бердибек выдал ярлык Кутлуг-Тимуру, в свою очередь, рассмотрела дело и приняла решение… из собственных средств компенсировать часть убытков пострадавшим торговцам, что и было торжественно сделано в присутствии венецианских послов Д. Кверини и Ф. Бона. Свои расходы она отразила в приложенной к посланию «платежной ведомости», которая представляет собой весьма ценный документ, позволяющий прояснить еще некоторые детали судебного процесса в Золотой Орде.

Адресатами выплат, помимо самих пострадавших – Идумелика, Айниддина Юсуфа, Иоанна и Стефана (которые в документе почему-то фигурируют под собирательным обозначением «армяне» [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 215]), а также Бачмана, в общей сложности получивших что-то около десятой части суммы иска, стали некоторые представители ордынской правящей элиты и участники судопроизводства.

Ордынскими сановниками, на которых распространилась щедрость Тайдулы, оказались влиятельный эмир Могул-Буга со своим семейством (среди членов которого отдельно выделен сын Тимур с собственным семейством), его предполагаемый брат Кутлуг-Буга с женами, дети вышеупомянутого крымского даруги Кутлуг-Тимура, азовский даруга Джанука и некий Кичик-Мухаммад. По мнению А.П. Григорьева, включение этих лиц в список пожалованных Тайдулой объясняется их высоким статусом и предполагаемым родством с самой ханшей[139]. Однако более вероятной причиной выплаты им вознаграждения представляется то, что они могли выступить в качестве «ходатаев» купцов-истцов и были указаны в выданном им (но не сохранившемся до нашего времени) ярлыке Бердибека[140]. В соответствии с правовой практикой того времени они имели право на вознаграждение от тех, чьи интересы представляли, однако, поскольку те до сих пор не получили ничего, ханша, по-видимому, решила компенсировать и эти расходы истцов.

Среди других получателей выплат числятся таинственные “Sadradino et Sirine”, получившие 500 безантов. Если принять версию А.П. Григорьева о том, что под ними подразумеваются «Садраддин и шерифы», т. е. потомки семьи пророка Мухаммада в Золотой Орде [Там же, с. 214][141], можно предположить, что они получили вознаграждение за то, что, будучи знатоками мусульманского права, могли обосновать с помощью его постулатов право ханши поступить таким образом.

Фигурирует среди получивших вознаграждение и «казначей императрицы» – вероятно, как лицо, отвечавшее за материальное обеспечение самого рассмотрения ханшей дела, а также за исполнение ее решения о выплате указанных сумм. Упоминается также «алафа», т. е. вознаграждение деньгами и/или в натуральной форме, армянину-переводчику. Это дает основание считать, что перевод для иностранцев (в данном случае – для венецианских послов) в судебных заседаниях обеспечивался самими ордынскими властями. При этом переводчики приглашались для конкретных дел с участием «иностранного элемента», поэтому и вознаграждение определялось, вероятно, в каждом случае отдельно.

В качестве «судебных расходов» Тайдула включила в свою «платежную ведомость» также затраты на оформление двух посланий (одно – самому дожу, другое – консулу в Тане), штуку эскарлаты, т. е. отрез дорогой ткани, поднесенный венецианским послам, бумагу «и прочее» общей стоимостью 161 безант [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 206, 216–217]. В соответствии с современными принципами процессуального права эти статьи расходов могут быть приравнены к судебным издержкам, компенсация которых производится за счет стороны, проигравшей процесс. Следовательно, в данном случае в качестве таковой воспринималась Венецианская республика. В итоге общая сумма составила около 11 тыс. безантов, которые исследователи приравнивают к 550 сомам серебра [Там же, с. 202, 207]. И теперь власти Венеции должны были выплатить эти средства не пострадавшим ордынским торговцам, а самой ханше: в гражданско-правовых отношениях произошел «переход прав кредитора к другому лицу» (в римской правовой традиции – delegatio)!

Как отмечают исследователи, этот шаг Тайдулы, казалось бы представлявший собой компромиссный вариант решения данного судебного дела, совершенно не устроил ни венецианских послов, выразивших свой протест, ни самого дожа – в силу того, что венецианским властям предлагалось возместить суммы, врученные вовсе не истцам, а многочисленным сановникам и судебным чиновникам Золотой Орды. В результате никакого возмещения от Венеции так и не поступило [Там же, с. 202; Карпов, 2000, с. 179; Скржинская, 1971, с. 36–37].

Однако вряд ли ханша, игравшая столь значительную роль в политике Улуса Джучи и к тому же, по сведениям Ибн Баттуты, бывшая «самой скупой из хатун» [Тизенгаузен, 1884, с. 293], могла так легкомысленно потратить 550 сомов серебра, не рассчитывая вернуть столь значительные средства. Ее прагматизм нашел отражение в еще одном документе, казалось бы не имеющем прямого отношения к анализируемому судебному делу: речь идет о ярлыке хана Бердибека венецианским купцам Азова от 13 сентября 1358 г. Наряду со стандартными (со времен ярлыка Узбека 1332 г.) условиями пожалования венецианцам территории и разного рода прав и привилегий, в этом документе присутствует следующее положение: «В личном указе Тайдулы-хатун подтверждается, что 3 сома с каждого венецианского корабля, прибывающего в Азов, выплачиваются Тоглубаю ее доверенными лицами не от имуществ ханской таможни, а из доли Тайдулы от всей суммы ввозной пошлины. У венецианских купцов ни Тоглубай, ни его доверенные лица на указанную цель ничего не должны запрашивать» [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 165].

А.П. Григорьев, анализируя данный фрагмент, полагает, что Тайдула, в силу своего высокого статуса (старшая супруга Узбека, мать Джанибека и бабка Бердибека), еще со времени первого ярлыка венецианцам, выданного ее супругом в 1332 г., имела право на какие-то доходы с азовской таможни [Там же, с. 153]. Однако еще во второй половине XIX в. немецкий исследователь У. Гейд обратил внимание на этот пассаж из ярлыка Бердибека, вполне обоснованно придя к выводу, что право Тайдулы на пошлину с азовской таможни появилось, как только она возместила ордынским купцам-истцам средства, которые они так долго требовали от венецианцев. Гейд рассматривает эту пошлину как особый временный налог, который должен был быть отменен после того, как в результате его сбора Тайдула получила бы истраченную сумму [Колли, 1915, с. 120–121]. То, что это был именно отдельный налог, подтверждается уточнением, что Тоглубай, получая от него свою долю, не должен «запрашивать» ничего дополнительно у венецианских купцов, т. е. распространять свое право на другие обычно взимавшиеся с них налоги и сборы[142].

По всей видимости, этот дополнительный сбор показался весьма обременительным венецианским торговцам в Азове, в результате чего они усилили натиск на власти Светлейшей Республики, на что, вероятно, и рассчитывали Бердибек и Тайдула. Есть сведения о том, что в декабре 1359 г. к ханше прибыл Г. Бон, дипломат-переводчик из Таны, которому были даны полномочия уладить с ней финансовые вопросы и позволено для этого даже получить кредит у ордынских вельмож или же придать вид кредита требованиям самой ханши [Карпов, 2001, с. 25]. Как видим, в итоге ордынским властям все же пришлось принимать окончательное решение по иску на уровне локальной венецианской общины в Азове и за ее счет.

Таким образом, можно сделать вывод, что ордынские власти сумели в значительной степени защитить интересы своих подданных в отношениях с Венецией, не прибегая при этом ни к военным средствам, ни к радикальным репрессивным мерам. Длительность этого процесса (с 1353 по 1359 г.), полагаем, объясняется не только стремлением «законным способом» получить возмещение причиненных убытков, но и противоречивостью отношений между Золотой Ордой и Венецией. С одной стороны, Светлейшая Республика входила в число важнейших торговых партнеров Улуса Джучи и портить с ней отношения (тем более после недавнего конфликта 1343–1347 гг.) ордынским властям совершенно не хотелось[143]. С другой стороны, начавшийся политический кризис в Золотой Орде не мог не подорвать ее престиж на международной арене, и ее властям следовало подкрепить его путем защиты интересов собственных подданных перед иностранными ответчиками. Думается, результат рассмотренного дела в значительной степени позволил им выйти из затруднительного положения.

Описанный процесс, по всей видимости, сумел убедить иностранные державы, и прежде всего Венецию, в том, что Улус Джучи намерен и далее защищать интересы своих подданных, которым причинен ущерб со стороны иностранцев. Это в какой-то мере подтверждается следующим фактом: когда в 1360-х годах венецианские пираты захватили несколько ордынских подданных и привезли в Кафу на продажу, всех пиратов подвергли аресту, пленников отпустили, а хозяину корабля вменили в ответственность возместить имущественный ущерб любому подателю жалобы из числа пострадавших [Карпов, 2000, с. 176–177]. Обратим внимание на то, что это решение было принято в эпоху «Замятни великой», т. е. смуты в Золотой Орде, когда авторитет ее властей на международной арене уже не был столь незыблем…

Таким образом, можно сделать вывод, что на случай возникновения конфликтов гражданско-правового (имущественного) характера власти Золотой Орды имели достаточно четкие механизмы их судебного урегулирования. При этом в основу судебного процесса, средств обеспечения исполнения обязательств и т. п. были положены не только монгольские имперские правовые принципы и нормы, но и обычаи делового оборота, действовавшие в регионе, в котором Улус Джучи контактировал со своими зарубежными партнерами. Это позволяет говорить о высоком уровне правового и процессуального развития Золотой Орды, в частности о том, что международный правовой опыт отслеживался и учитывался ее властями.

Судебный процесс в Джунгарском ханстве с участием русского посольства

Важным источником в историко-правовых исследованиях выступают тексты неюридического характера, содержащие при этом сведения, существенно дополняющие результаты изучения памятников права – кодификаций, законов, указов, материалов правоприменительной практики и проч. Среди них особое место занимают записки очевидцев, в том числе иностранных, которые сами при разных обстоятельствах побывали в соответствующем государстве и стали в нем участниками правовых отношений. Сравнение их сведений с памятниками права позволяет проанализировать, как те или иные юридические принципы и нормы применялись на практике, насколько они были актуальны в определенный период времени, соответствовали сложившейся правовой практике и проч.

Особенно важным подобный источник представляется при изучении права государств, относящихся к так называемой традиционной правовой семье, в которой писаное право эффективно и органично сочеталось (и сочетается до сих пор) с этическими, религиозными, а порой и бытовыми нормами. В силу того, что значительное число правовых памятников этих государств не сохранилось, представление об их правовой системе существенно дополняют неюридические источники, включая записки путешественников.

К числу такого рода государств можно отнести Джунгарское ханство – ойратское государство в Западной Монголии (сегодня – часть Синьцзян-Уйгурского автономного района КНР), существовавшее в XVII – середине XVIII в. С конца XVII в. и вплоть до начала 1750-х годов Джунгария играла весьма значительную роль в истории Центральной Азии, поддерживая дипломатические и экономические отношения с ведущими государствами региона, а также на равных соперничая с империей Цин за контроль над Монголией, Восточным Туркестаном и сопредельными территориями.

От этого государства сохранилось, по сути, лишь несколько законодательных актов, тогда как основные данные о его государственности и праве исследователи черпают из иностранных источников, преимущественно китайских. В специальном исследовании мы уже предприняли попытку показать значение записок русских путешественников как источника сведений о джунгарском государстве и праве, упомянув сообщение Ивана Степановича Унковского – российского дипломата, побывавшего с посольской миссией у ойратского хунтайджи Цэван-Рабдана в 1722–1723 гг., которое содержало описание суда с участием членов его посольства [Почекаев, 2021а, с. 76]. Ниже мы намерены более подробно проанализировать это сообщение, поскольку оно является одним из немногих подробных описаний судебного разбирательства в соответствии с традиционным правом монголов и, насколько нам известно, едва ли не единственным описанием суда непосредственно в Джунгарском ханстве, о котором исследователи до сих пор судили в большинстве случаев на основании письменных источников. В частности, ойратского законодательного свода «Их Цааз», принятого на Джунгарском съезде 1640 г., и двух указов (ярлыков) Галдана Бошокту-хана (1671–1697), изданных в дополнение к этой кодификации [Гурлянд, 1904, с. 81–82; Команджаев, 2010, с. 92–94; Рязановский, 1931, с. 62–64].

Соответственно, этот источник дает возможность не только реконструировать основные этапы и стадии судебного процесса, охарактеризовать статус его участников, виды используемых доказательств и проч., но и соотнести данные о конкретном судебном разбирательстве с соответствующими положениями упомянутого ойратского законодательства. Тем самым мы выясним, в какой мере писаные законы (в процессуальной сфере) претворялись в жизнь на практике, т. е. выявим сходства и различия между «писаным» и «живым» правом.

Для начала целесообразно привести полностью соответствующий фрагмент записок И.С. Унковского:

«29 [мая] Приехал в нашу кошу караульной калмык, взяв у другого продавать лошадь, и оную лошадь познал солдат Семен Дорохов, что оная его, на которой он ехал, и оная послана к Санжи зайсану, и сказать приказано, что та лошадь наша, оставлена, едучи в пути, при урочище Самоль, и пятно на оной казенное, чтоб о том розыскать и оную лошадь солдату отдать. Зайсан сказал, что надлежит о том судить в главном зайсанском суде при Урге. И велел оную лошадь с хозяином отослать к суду; но судей тогда не было. И тако проволочили июня по 2 число.

Того ж числа присылал Санжи зайсан сказать, что у них будет богомоление, и он на несколько дней отлучится и будет при Урге. Сказано оному присланному, ежели можно, чтоб мне при той оказии быть и дабы о том зайсану донесено было.

…

1 [июня] Помянутому солдату повещено было, чтоб ехал на зургу (или к суду) о лошади. И ездили; но никакого суда не получили: сказали, что зайсанам не время.

2 [июня] Помянутой солдат Дорохов с толмачом ездили на зургу, или на суд, и были пред зайсанами, которых сидело десять человек, и оного солдата и толмача посадили против себя саженях в двух, а ответчика калмыка, у которого лошадь познали, подле толмача по левую руку. И спрашивали прежде солдата, что он подлинно ли познавает, что то лошадь его, и какие на ней признаки и в каких летах. И оной солдат признаки и лета сказал. Потом послали тех примет и лет освидетельствовать, и по свидетельству явилось против солдатской сказки. Потом спросили ответчика калмыка, что ту лошадь, где он взял? Он сказал, что будто оная лошадь у него дома родилась, и про то знают в его аймаке многие люди. И тако выслушав, зайсаны сказали солдату, что они пошлют в табун осмотреть и ежели в табуне не явится такой лошади, то ему оная отдана будет, а ежели явится, то не отдана будет, объявляя, что лошадь в лошадь бывает. И тако до самого отъезду проволочили, а при отъезде оную привели измученную и к походу негодную; но вместо оной другую, плохую, дали, и правого суда не учинили» [Унковский, 1887, с. 94–95].

Данное сообщение, как представляется, отражает практически все стадии судопроизводства, от возбуждения дела (подачи иска) и до принятия и исполнения решения. Как можно из него понять, судебный процесс в Джунгарском ханстве последовательно проходил ряд стадий, каждая из которых в той или иной степени, несомненно, регулировалась нормами ойратского права.

На первый взгляд речь идет об одном из самых, пожалуй, распространенных в кочевых обществах преступлений – конокрадстве. В ойратском праве (равно как и в праве Северной Монголии – Халхи) расследование этого преступления и определение наказания за него регламентировалось достаточно четко [Гурлянд, 1904, с. 77–78].

Однако в данном случае дело осложнялось тем, что потерпевшим оказался член российского посольства – солдат Семен Дорохов, т. е. представитель другой державы, кроме того, и сама украденная лошадь была государственным имуществом, на что указывает упоминание о наличии у нее «пятна», т. е. тамги или тавра. Таким образом, дело оказалось неподсудным местному суду и было передано в «главный зайсанский суд». Надо сказать, что подобное решение не было чем-то экстраординарным: в судебной системе Джунгарского ханства существовала многоуровневая и четко регламентированная судебная система [Рязановский, 1931, с. 63], и подсудность дела зависела от родо-племенной принадлежности его сторон. Так, например, согласно первому указу Галдана Бошокту-хана, мусульманские подданные джунгарских хунтайджи, проживавшие в одном селении, судились в местном суде; если же стороны были представлены жителями разных селений, то их судил уже главный мусульманский судья [Их Цааз, 1981, с. 32, п. 6] (см. также: [Уметбаев и др., 2013, с. 32]). Соответственно, дела между ойратскими и мусульманскими подданными джунгарских правителей разбирал именно главный суд, т. е. высшая судебная инстанция ханства [Гурлянд, 1904, с. 81]. Таким образом, дело, связанное с похищением коня российской посольской миссии, «по аналогии» также оказалось подведомственным этому суду.

Следует отметить, что сведения о главном суде Джунгарского ханства весьма немногочисленны, в связи с чем исследователи характеризуют его на основе более подробно освещенного в источниках аналога – «Зарго», верховного суда Калмыцкого ханства [Златкин, 1983, с. 275–276]. В частности, известно, что последний осуществлялся при ханской ставке представителями высшего чиновничества (зайсанами), среди которых имелись и представители духовенства – ламы. Судьям оказывали содействие писцы (битикчи) и приставы (яргучи[144]), «рассыльщики» (т. е. гонцы, посылавшиеся для вызова участников дела в суд) и др. [Бакунин, 1995, с. 146]. Поскольку эти же чиновники являлись доверенными лицами ханства, исследователи приходят к заключению, что суд «Зарго» был также совещательным органом при хане [Там же], не принимая во внимание характерное для традиционного общества совмещение административных и судебных функций в руках одних и тех же чиновников[145]. Соответственно, более корректным было бы указать, что не судьи являлись советниками ханов, а ханские чиновники-советники осуществляли также судебные функции. Обратившись к запискам И.С. Унковского, мы имеем возможность убедиться в обоснованности экстраполирования исследователями сведений о калмыцком суде на суд джунгарский: он также осуществлялся ханскими чиновниками – зайсанами, близкими ко двору хунтайджи Цэван-Рабдана.

Отметим, что термин «зайсан», по всей видимости, являлся обобщающим для чиновничества Джунгарского ханства, поскольку конкретные функции выполняли чиновники, носившие специальные звания [Чернышев, 1990, с. 67–71]. Объединяло зайсанов то, что они назначались на должность непосредственно ханами из числа родовой знати или потомственного чиновничества, однако порой и из людей довольно низкого происхождения [Уметбаев и др., 2013, с. 31][146].

Исследователи совершенно справедливо рассматривают формирование общеойратского права и деятельность суда, состоящего из ханских чиновников (а не самых родовитых тайджи и нойонов), как свидетельство централизации власти в Джунгарском ханстве и ограничения своеволия родовитых князей [Златкин, 1983, с. 265, 268; Кадырбаев, 2016, с. 33].

Обратим внимание на сообщение зайсана, к которому обратились с иском представители российского посольства, о том, что дело будет рассматриваться в суде «при урге». В самом деле, согласно упомянутому указу хана Галдана, суд не позволялось проводить «вне определенного места» [Их Цааз, 1981, с. 31, п. 11]: формализм разбирательства должно было подчеркнуть даже место его размещения, в данном случае «урга», т. е. ханская ставка. Аналогичным образом и «Зарго» в Калмыцком ханстве также располагался «при доме ханском» [Бакунин, 1995, с. 146].

Спустя три дня после подачи российскими дипломатами иска о возвращении лошади состоялось заседание «главного суда», в котором интересы дипломатов представлял как раз С. Дорохов, опознавший похищенную лошадь. Обратим внимание на то, что, согласно свидетельству дипломата, зайсанов было десять (тогда как в суде Калмыцкого ханства, по замечаниям современников, – не более восьми судей). Впрочем, можно предположить, что столь внушительные размеры «судейской коллегии» объяснялись международным уровнем рассматриваемого дела. Предписания «Их Цааз» и указа хана Галдана об обязательном присутствии на суде обеих сторон [Их Цааз, 1981, с. 28, п. 180; с. 30, п. 9], как видим, были соблюдены, и Унковский в своих записках даже не упоминает о каких-либо проблемах в связи с вызовом ответчика. Учитывая иностранную принадлежность представителя стороны истца, судьи позаботились о решении языковой проблемы: между ним и его противником-ойратом (калмыком) посадили переводчика (толмача).

Следующие сведения И.С. Унковского содержат весьма подробное описание отдельных стадий судебного разбирательства, которые в целом соответствуют и современному процессуальному праву. Так, суд начался с заслушивания показаний истца, которого подробно опросили на предмет оснований требовать передачи ему лошади, после чего слова С. Дорохова были проверены путем осмотра «предмета разбирательства», т. е. собственно лошади. Затем слово было предоставлено ответчику, который, как и ожидалось, дал прямо противоположные показания, сославшись на то, что подтвердить его право собственности на лошадь могут «в его аймаке многие люди». При этом записки И.С. Унковского не позволяют ответить на вопрос, почему ответчик изначально не озаботился предоставлением свидетелей, ведь в таком случае его дело можно было бы считать выигранным. Позволим себе предположить, что калмык не захотел нести расходы, связанные с участием в процессе свидетелей, потому, что согласно ойратскому праву и судебной практике они в случае победы стороны́, в пользу которой давали показания, могли претендовать на вознаграждение – вплоть до половины стоимости иска [Их Цааз, 1981, с. 28, п. 177]. Факт опрашивания представителей обеих сторон говорит о принципе состязательности в судебном процессе у ойратов и калмыков, наличие которого отмечают исследователи [Команджаев, 2010, с. 92].

В результате суду, имевшему в своем распоряжении только показания сторон, воспринятые им, вероятно, как равные по силе, потребовались дополнительные доказательства. Для их получения суд принял решение провести своеобразную экспертизу, послав, судя по всему, опытных в коневодстве лиц для проверки, имеются ли в табуне ответчика лошади, похожие на составлявшую предмет спора. Это также можно соотнести с процессуальными требованиями ойратского законодательства: в указе Галдана Бошокту-хана 1678 г. предписывается проводить расследование по спорам между ойратами и мусульманами в случае, если участники разбирательства принадлежат к разным народам [Их Цааз, 1981, с. 31, п. 3].

Весьма примечательно, что Унковский ничего не говорит о результате «экспертизы», хотя, как можно судить по решению суда, посланные в аймак ответчика специалисты пришли к выводу, что такой лошади в табуне нет, а потому в конце концов «оную привели». Тот факт, что возвращенная лошадь была «измученная, к походу негодная», позволяет сделать вывод, что спорное имущество не было изъято судом у ответчика и он, предполагая, что будет вынужден отдать ее по решению суда (что и случилось), не жалел ее, доведя до совершенно негодного состояния. Естественно, данное решение не удовлетворило российских дипломатов, которые, конечно же, отказались принять ее в таком виде. Тогда им была предоставлена взамен другая лошадь, причем тоже «плохая». В завершающей фразе И.С. Унковского о том, что по иску посольства «правого суда не учинили», отражен тот факт, что суд, признав ответчика виновным, тем не менее не применил в отношении его предусмотренного «Их Цааз» наказания, согласно которому уличенный в похищении лошади должен был выплатить крупное возмещение: за жеребца или мерина – девять десятков голов скота, за кобылу – восемь десятков, за жеребенка – шесть [Их Цааз, 1981, с. 22, п. 100]. Таким образом, суд и в самом деле предвзято отнесся к иностранным истцам.

Вместе с тем принятие иска к рассмотрению, проведение разбирательства и даже совершение дополнительных действий, связанных с «экспертизой» и возвращением русским дипломатам их имущества (пусть и в ненадлежащем состоянии), позволяют сделать вывод, что российское подданство истцов обусловило их особые процессуальные права по сравнению с другими иностранцами в Джунгарском ханстве.

Согласно запискам российских путешественников 1730–1750-х годов, джунгарские судьи применяли «двойные стандарты» при решении дел, в которых сторонами были ойраты и представители других народов из числа подданных хунтайджи: если истцом или потерпевшим был ойрат, то его противник наказывался строже, тогда как если ойрат выступал ответчиком или подсудимым, то в отношении его выносилось более мягкое решение или приговор (см. об этом подробнее: [Почекаев, 2021а, с. 74]).

Не слишком гостеприимно относились ойратские правители и их чиновники и к иностранным дипломатам: послы империи Цин и хошоутских правителей Тибета и Кукунора в Джунгарском ханстве, а также представители вассальных правителей Среднего жуза, в отличие от русских, находились «под караулом», содержались в гораздо худших условиях и получали более скудное питание. Причиной пренебрежительного отношения к китайским посланцам стали миролюбивые инициативы императора Юньчжена (1723–1736), который ко времени описываемых событий только вступил на престол, не чувствовал себя уверенно во главе государства и, в отличие от своего отца Канси (1662–1722), постоянно воевавшего с ойратами[147], предложил джунгарскому монарху заключить мир, что было воспринято последним как слабость [Слесарчук, 2013, с. 211; Perdue, 2005, р. 209]. Вероятно, пренебрежение к дипломатическим представителям Тибета и Кукунора при дворе хунтайджи объяснялось тем, что хошоутская правящая элита (несмотря на свою принадлежность к ойратскому народу) стремилась к миру с империей Цин.

Впрочем, далеко не все и российские дипломаты находили радушный прием в Джунгарском ханстве. Особое отношение к миссии И.С. Унковского объясняется тем, что он прибыл ко двору хунтайджи Цэван-Рабдана с изначальным намерением заключить выгодный в политическом и экономическом отношении договор и во время своего пребывания при дворе выражал всяческую заинтересованность в сотрудничестве с Джунгарским ханством как весьма перспективным дипломатическим и торговым партнером [Courant, 1912, р. 68–69; Perdue, 2005, р. 214]. Правда, как только соответствующие договоренности между российским послом и джунгарским хунтайджи были достигнуты, российская миссия перестала представлять интерес для ойратов, что и нашло отражение в свертывании рассматриваемого разбирательства («и тако до самого отъезду проволочили») и в конечном решении, которое явно отражает вышеупомянутое предвзятое отношение ойратских судей к иноземцам (по сравнению с собственными соотечественниками)[148]. Еще одним показателем особого формата судопроизводства в связи с участием в разбирательстве представителей иностранного государства стало то, что никто из участников процесса не приносил присягу. Хотя в деле о конокрадстве, согласно «Их Цааз», при отсутствии явных доказательств вины подозреваемого было достаточно, чтобы присягнул либо шуленга (староста) его аила перед сайтом, правителем отока, либо тот – перед нойоном, правителем аймака [Их Цааз, 1981, с. 22–23, п. 101]. Поскольку показания российского истца стали единственным доказательством против таких же показаний ойратского ответчика, принесение присяги участниками процесса было бы логичным, но судьи, по всей видимости, приняли во внимание принадлежность истца и ответчика к разным религиям: клятва, данная ответчиком в соответствии с буддийскими религиозными канонами, несомненно, ничего не значила бы в глазах российских послов, являвшихся христианами[149], более того, она могла бы быть опротестована ими и вызвать новый виток разбирательства, возможно даже с участием самого хунтайджи.

Подводя итоги проведенного исследования, мы можем сделать вывод, что многие процессуальные нормы ойратского законодательства – свода законов «Их Цааз» и дополнявших его указов Галдана Бошокту-хана – нашли отражение в проанализированном казусе, и это свидетельствует об актуальности ойратского законодательства в практике регулирования правоотношений, в том числе и процессуальных[150]. Вместе с тем тот факт, что одна из сторон была представлена иностранцами, обусловил, во-первых, неприменение некоторых видов получения доказательств (присяга), во-вторых, затягивание процесса и вынесение решения с нарушением прямых указаний материальных норм «Их Цааз». Это дает основание утверждать, что джунгарское писаное право в полной мере распространялось исключительно на ойратских подданных хунтайджи (ср.: [Команджаев, 2010, с. 94; Рязановский, 1931, с. 39]), тогда как в отношении других народов ханства и иностранных подданных на его территории оно применялось избирательно – во многом в зависимости от международных интересов джунгарских правителей.

«Смерть шпионам» – 1: суд и казнь Ч. Стоддарта и А. Конолли в Бухаре

17 июля 1842 г. в Бухаре были казнены британские офицеры – подполковник Чарльз Стоддарт и капитан Артур Конолли, обвиненные бухарскими властями в шпионаже. Это событие (равно как и длительное тюремное заключение англичан, предшествовавшее казни) вызвало широкий резонанс на международном уровне. Неудивительно, что данное дело уже вскоре после гибели англичан стало привлекать внимание исследователей и остается актуальным до наших дней. При этом большинство специалистов вполне обоснованно рассматривают это драматическое событие в международно-политическом контексте – как элемент политики Великобритании по укреплению своих позиций в Центральной Азии [Яншин, 2004; Ferrier, 1858; Kaye, 1874], проявление соперничества Российской и Британской империй за контроль над этим регионом в рамках так называемой Большой игры[151] [Терентьев, 1875; Халфин, 1974; Хопкирк, 2004; Hutton, 1875] и даже с точки зрения интересов Османской империи в Центральной Азии [Васильев, 2014а]. Специально этому сюжету уделяют внимание историки, исследовавшие российско-бухарские отношения в первой половине XIX в. и, в частности, миссию в Бухару К.Ф. Бутенева в 1841–1842 гг. [Жуковский, 1915, с. 128–134; Залесов, 1862а; Постников, 2012; 2013; Халфин, Рассадина, 1977]: именно члены этой миссии представили подробные сведения о пребывании в Бухаре Стоддарта и Конолли, с которыми лично встречались и которых пытались выручить из плена.

Казнь английских офицеров после длительного плена и пребывания в заключении в бухарской тюрьме характеризовалась и современниками, и исследователями более позднего времени как пример свирепости и произвола Насруллы, эмира Бухары (1827–1860). Бессмысленно отрицать жестокость действий, предпринятых этим правителем в отношении англичан, тем более что ее отмечают и соотечественники самого эмира [Сами, 1962, с. 55]. Однако, выражая сочувствие казненным офицерам, негодование жестокостью Насруллы и призывая англичан «отомстить» Бухаре, такие авторы зачастую забывают, что Стоддарт и Конолли не были невинными жертвами свирепого восточного деспота, а подверглись суровому наказанию за шпионаж – преступление весьма тяжелое и опасное. Ниже мы намерены показать, что действия эмира Насруллы и его приближенных в отношении английских офицеров не были проявлением произвола, а имели основания, подтвержденные доказательствами, которые могли бы быть сочтены обоснованными и с точки зрения современного процессуального права. Таким образом, наша цель – анализ обстоятельств, связанных с пленением, осуждением и казнью Ч. Стоддарта и А. Конолли, в процессуальном аспекте, что, думается, позволит также выявить некоторые особенности правосудия среднеазиатских монархов XIX в. в целом.

Главными источниками для проведения анализа являются исторические документы – свидетельства современников, лично общавшихся со Стоддартом и Конолли в Бухаре. К ним прежде всего относятся рапорты, отчеты и записки членов российской дипломатической миссии в эмират – К.Ф. Бутенева, Н.В. Ханыкова и А. Лемана. Помимо них, ценную информацию предоставили западные современники, собиравшие сведения о гибели британских офицеров «по горячим следам»: капитан британских войск в Индии Д. Гровер (друг Ч. Стоддарта), немецкий миссионер Й. Вольф, специально посетивший Бухару с целью выяснить судьбу казненных офицеров, французский авантюрист Ж.П. Феррье и венгерский ученый-востоковед А. Вамбери, лично общавшиеся со свидетелями пленения и казни Стоддарта и Конолли. В их трудах приводятся не только свидетельства очевидцев, но также письма и записки самих английских офицеров. По нашему мнению, эти источники, а равно и другие, привлекавшиеся вышеупомянутыми исследователями, позволяют пролить свет на разные этапы «дела» Ч. Стоддарта и А. Конолли и проследить, какие процессуальные действия были совершены бухарскими властями для установления вины и вынесения приговора британским офицерам.

В 1839 г. (а по некоторым сведениям, даже в конце 1838 г.) подполковник Чарльз Стоддарт, находившийся на службе у Британской Ост-Индской компании, был направлен главой британской миссии в Персии Д. Мак-Нилом[152], при котором служил в 1836–1838 гг., в Бухару с дипломатическим поручением. Официально ему было поручено склонить эмира к отказу от торговли рабами, освободить русских пленных, захваченных бухарскими подданными, и подписать с Насруллой трактат о дружбе с Британской империей [Хопкирк, 2004, с. 242; Kaye, 1874, р. 38–39]. Фактически же он должен был разведать ситуацию в Бухаре в связи с последними действиями английских властей в Иране и Афганистане [Постников, 2013, с. 80]. Он был не единственным офицером, направленным в среднеазиатские ханства, после того как британские войска вторглись в Афганистан и возвели на престол свергнутного ранее эмира Шах-Шуджу: в то же время в Хивинское ханство был направлен Д. Эббот (а позднее и Р. Шекспир), а в Кокандское – А. Конолли [Залесов, 1862а, с. 12; Терентьев, 1875, с. 209].

Однако, как признают даже британские современники, выбор в качестве дипломата Чарльза Стоддарта оказался самым неудачным из всех: по свидетельству современников, знавших его (включая и близкого друга капитана Джона Гровера), он был храбрым и исполнительным офицером, но крайне вспыльчивым и несдержанным человеком [Ferrier, 1858, р. 440–441]. Кроме того, несмотря на прежнее пребывание на Востоке, он так и не освоил местный придворный этикет – не случайно при персидском посольстве он исполнял обязанности военного советника, а не дипломата. Нельзя исключать, что британские администраторы в Индии сочли возможным направить в Бухару именно такого человека из-за эйфории, в которую они впали после быстрого и почти бескровного установления контроля над Афганистаном: решительный и неуступчивый Стоддарт должен был осуществить столь же быстрый «натиск» на эмира Бухары в ходе переговоров.

И посланник в полной мере оправдал ожидания британских властей: уже по пути в Бухару он вел себя весьма дерзко и вызывающе, требуя от наместников бухарских бекств отмены работорговли и т. д. В столице эмирата он вообще проявил вопиющее неуважение к этикету и традициям: сначала отказался спешиться на площади Регистан в присутствии эмира Бухары, заявив, что «в Англии так не принято». Затем, уже во дворце правителя, когда его попытались подхватить под руки двое придворных[153], он не только вырвался из их рук, но и выхватил саблю, после чего самовольно вошел в зал, где находился эмир [Ковалевский, 1871, с. 90–91; Погодин, 1845, с. 242–243; Постников, 2013, с. 78, 81; Ferrier, 1858, р. 442, 443; Wolff, 1846, р. 247][154]. На вопросы эмира о причине подобного поведения англичанин ответил, что готов расстаться с жизнью, но не позволит уронить престиж Британской империи. Уже подобные действия в совокупности давали основание для задержания Стоддарта и применения к нему мер взыскания. Однако эмир оставил его выходки без последствий, после чего направил для ведения переговоров к своему везиру.

Однако поведение англичанина, несомненно, заставило бухарские власти более придирчиво отнестись к документам, которые подтверждали его дипломатический статус. И при проверке этих документов обнаружилось, что никаких полномочий на ведение переговоров с эмиром Стоддарт не имел: во-первых, он был направлен всего лишь главой дипломатического представительства британских властей в Персии (т. е. даже не индийской администрацией!), во-вторых, рекомендательное письмо было адресовано кушбеги – предыдущему везиру, который незадолго до прибытия Стоддарта был смещен со своей должности [Ferrier, 1858, р. 441–442; Grover, 1845, р. 5; Kaye, 1874, р. 39]. Неудивительно, что сановники эмира, посовещавшись, пришли к выводу о сомнительности документов; в последующей интерпретации европейских авторов один из них, реис (городской надзиратель за соблюдением законов шариата), прямо заявил эмиру Насрулле, что документы являются подделкой.

Еще больше усилились подозрения бухарских сановников после того, как Ч. Стоддарт в течение двух дней перемещался по всему городу, постоянно ведя записи. Официально он записывал сведения о русских пленниках, находившихся в Бухаре [Постников, 2013, с. 81], однако, принимая во внимание негласные указания, данные ему, можно счесть вполне обоснованными подозрения эмира и его приближенных о его шпионской деятельности. Фактически бухарские чиновники провели настоящую оперативную слежку, в ходе которой подтвердили первоначальное впечатление о статусе британского офицера[155].

В результате поводов для задержания Стоддарта и начала следствия по его делу у бухарских чиновников вполне хватало. Вечером второго дня англичанин, находившийся в отведенном ему доме, был вызван для беседы к реису, однако у него во дворе был арестован и связан, причем офицеру тут же официально предъявили обвинение в шпионаже, после чего он был препровожден в какое-то темное помещение, которое, как оказалось, было чем-то вроде камеры для допросов. Вскоре туда явился некто, закутанный в покрывало, и Стоддарт, приняв его за эмира, стал упрекать его в нарушении принципов дипломатической неприкосновенности и грозить гневом британской короны. Однако, как выяснилось, это был миршаб – начальник бухарской городской полиции, который также отвечал за следствие над преступниками и надзирал за местами заключения [Ханыков, 1844, с. 344–345]. Он приказал записать слова Стоддарта и пообещал довести их до эмира. После этого офицер был помещен в тюрьму – яму, из которой можно было выбраться только по спущенной сверху веревке. Кроме Стоддарта, в ней находились еще трое местных преступников, один из которых, как впоследствии упоминал сам английский офицер, провел там уже несколько лет [Постников, 2013, с. 81–82; Ferrier, 1858, р. 445–447].

В современной западной историографии распространено мнение, что Ч. Стоддарт был брошен в «кишащую паразитами яму», в которой насекомые постоянно беспокоили заключенных, порой даже заедая их до смерти [Хопкирк, 2004, с. 253]. Однако нельзя не отметить, что первое сообщение о том, что Стоддарта поместили именно в такую тюрьму, было сделано отнюдь не его современниками или теми, кто занимался выяснением обстоятельств его смерти, а небезызвестным лордом Дж. Н. Керзоном, который в 1888 г. побывал в Бухаре и, по его собственным словам, пытался увидеть ту самую «яму с жуками» (bug-pit), где сидел Стоддарт, но ему это не удалось [Curzon, 1889, p. 184]. Его слова и были с доверием восприняты последующими историками.

Между тем нам уже приходилось обращаться к исследованию типов тюрем в Бухарском эмирате [Почекаев, 2019а, с. 79–81], и мы можем вполне уверенно утверждать, что Стоддарта не помещали в эту самую яму, известную под названием «Кене-хана» («клоповник»), о которой неоднократно писали в своих записках русские путешественники. Во-первых, эта яма предназначалась исключительно для приговоренных преступников, причем без перспективы помилования. Во-вторых, водившиеся в ней насекомые, включая ядовитых пауков и скорпионов, могли заесть заключенного за два-три дня, а выживавшие в течение большего времени просто-напросто сходили с ума [Записки…, 1983, с. 58; Стремоухов, 1875, с. 683]. Наконец, в-третьих, из этой тюрьмы выхода не было, при всем том хивинский хан, узнав о злоключениях Стоддарта, предлагал британским властям направить в Бухару отряд всадников, который должен был похитить и вывезти офицера во время прогулки, на которую его ежедневно выводили [Хопкирк, 2004, с. 271–272].

Таким образом, английский шпион, скорее всего, был заточен в тюрьму, в которой содержались лица, находившиеся под подозрением, – «камеру предварительного заключения». Она располагалась при дворце правителя, рядом с канцелярией, и представляла собой чаще всего тесное однокомнатное помещение либо с решетками, либо вообще без окон [Записки…, 1906, с. 34–35; Записки…, 1983, с. 58; Татаринов, 1867, с. 63–64, 70]. Такие тюрьмы были, по-видимому, самым ранним типом мест заключения на Востоке: В.В. Тишиным установлено, что они упоминаются еще в Древнем Китае и кочевой империи Хунну [Очерки…, 2019, с. 148] (см. также: [Кычанов, 2010, с. 32]). Как вспоминал русский торговец В.П. Батурин, побывавший в Бухаре в 1867 г. и проведший около месяца в такой тюрьме, в ней было темно, смрадно и сыро, а более всего терзала неизвестность дальнейшей судьбы [Шустов, 1870, с. 205].

Все это в полной мере совпадает со сведениями самого Ч. Стоддарта и его современников: он находился в темноте и сырости, из-за которой даже заболел ревматизмом. Кроме того, предпринимались попытки воздействовать на его психическое состояние: на следующий день после заключения к нему спустился бухарский чиновник, заявивший, что он – палач, которому приказано казнить офицера, если тот не примет ислам. Стоддарт к тому времени был уже настолько сломлен духом, что сразу же согласился на это предложение, лишь бы спасти свою жизнь [Постников, 2013, с. 82; Grover, 1845, р. 13; Hutton, 1875, р. 302][156]. Однако согласие перейти в «истинную веру» не повлекло немедленной перемены в его судьбе: лишь два месяца спустя после заключения он был освобожден и помещен в доме сначала миршаба, затем – достарханчи (распорядителя пиров эмира) Абдул-Халика, под его надзор, носивший открытый характер [Grover, 1845, р. 16][157].

Исследователи связывают освобождение Стоддарта, во-первых, с непостоянством настроения самого эмира, во-вторых, с тем, что позиции британских властей в соседнем Афганистане были весьма прочными, кроме того, англичане предпринимали попытки заручиться поддержкой других участников международной политики в Центральной Азии для спасения своего офицера. В частности, по просьбе британского дипломатического представительства в Стамбуле османский султан Абдул-Меджид I (1839–1861) отправил эмиру Бухары целую серию посланий с требованием отпустить подданного союзной ему Британской империи, которого он охарактеризовал как «английское официальное лицо» [Васильев, 2014а, с. 141–143; 2015, с. 252–253]. Англичане к этому времени начали переговоры со своими конкурентами по продвижению в Центральную Азию – русскими, которых также просили оказать дипломатическое содействие в освобождении Стоддарта [Постников, 2012, с. 85–86]. Наконец, как уже упоминалось, в дело вмешался хивинский хан, не только обсуждавший с британскими дипломатами возможность похищения пленного офицера [Хопкирк, 2004, с. 271–272][158], но и направивший Насрулле письмо с требованием освободить его [Васильев, 2014а, с. 143].

Между тем за время пребывания Стоддарта в тюрьме его имущество и документы были конфискованы и внимательно изучены. Допускаем, что эти два месяца и понадобились бухарским властям на исследование бумаг офицера. Вместе с тем не приходится сомневаться, что эмир и в самом деле ожидал реакции британских властей на сложившуюся ситуацию[159]. Убедившись, что последние никаких решительных действий не предпринимают и ограничиваются дипломатическими средствами, Насрулла, по-видимому, решил сам отреагировать на призывы иностранных государств освободить англичанина. Несомненно, отпускать его просто так эмир не намеревался в любом случае, а вот собрать более убедительные доказательства его разведочной деятельности ему было необходимо, чтобы предстать в глазах других участников международных отношений не свирепым тираном, творящим произвол в отношении иностранного дипломата, а правителем, пострадавшим от шпионских действий иностранца[160]. В то же время столь значительный интерес, проявленный иностранными державами к личности Стоддарта, только убедил Насруллу, что английский офицер является для них весьма ценным информатором.

В результате «оперативная слежка» за Стоддартом была продолжена. Прежде всего ему позволили писать письма – британским властям в Индии и Англии, дипломатическим представителям в Кабуле и Тегеране и даже собственным родственникам (в частности, сестре) [Grover, 1845, р. 19, 20]. Коллега Ч. Стоддарта, сэр А. Бернс[161] – британский офицер и дипломат, сам побывавший в Бухаре у того же эмира Насруллы в 1832 г., в книге по итогам этой поездки цитировал слова принимавшего его бухарского везира о том, «что на время нашего пребывания в Бухаре он вынужден запретить нам всякое употребление пера и чернил, ибо это могло ввести его государя в недоразумение и, следовательно, повредить нам самим» [Бернс, 1848, с. 385]. Таким образом, не приходится сомневаться, что предоставление бумаги, перьев и чернил Стоддарту стало тщательно спланированной провокацией: бухарские власти надеялись, что в своих письмах офицер проговорится и разоблачит себя как шпиона. Чтобы усыпить бдительность англичанина, его посланцам (из числа бухарских евреев, индусов, персов, афганцев и проч.) позволялось даже выезжать из города с его письмами, а задерживали их и изучали послания Стоддарта уже в пограничных владениях эмирата [Kaye, 1874, р. 110]. То же само происходило и с посланиями, адресованными ему. Однако неудивительно, что английский офицер довольно быстро раскрыл планы эмира и его сановников: в последующих письмах он специально оговаривал, что никаких подробностей своего пребывания в Бухаре он сообщать не может.

Вероятно, чтобы заставить Стоддарта дать признательные показания, его еще дважды, в 1839 и 1840 гг., помещали в заключение, правда, оба раза уже не в сырую яму, а в помещение при эмирском дворце. Причин первого заточения он так и не узнал, а второе связал с тем, что до эмира Насруллы могли дойти запоздалые слухи о намерении хивинского хана похитить офицера [Grover, 1845, р. 17]. Впрочем, и без этих краткосрочных тюремных заключений на него неоднократно оказывалось давление с целью добиться признания: по его словам, достарханчи постоянно «унижал» его, а афганец Абдул-Самуд-хан, наиб и фаворит Насруллы, к которому офицера перевели через полгода после освобождения, якобы даже предпринимал попытки его отравить [Постников, 2013, с. 82][162].

Убедившись, что переписка Стоддарта и слежка за ним не дают необходимых оснований, чтобы предать англичанина суду как шпиона, эмир Насрулла решил использовать еще один прием из арсенала оперативно-разыскной деятельности. В августе 1841 г., когда в Бухару прибыло российское посольство во главе с К.Ф. Бутеневым, Стоддарт был переведен на жительство в тот же дом [Grover, 1845, р. 32]. Со стороны это выглядело как признание английского офицера в дипломатическом статусе и предоставление ему большей свободы. Однако он, безусловно, продолжал пребывать под строгим надзором бухарских «полицейских» чиновников, только уже не открытым, а тайным.

В то же время эмир решил внести ясность в положение Стоддарта другим способом: он направил целую серию писем иностранным властям в ответ на их предыдущие послания. Хивинскому хану он просто-напросто порекомендовал не лезть не в свое дело, османскому султану (своему духовному сюзерену) ответил, что освободит англичанина после получения письма из Англии с подтверждением его дипломатических полномочий. Соответственно, послание на имя королевы Виктории было направлено в Англию [Ferrier, 1858, р. 449–450]. Самым же загадочным оказалось послание в Россию: в нем сообщалось, что эмир предлагал Стоддарту выехать в русские пределы с бухарским посольством, которое он, Насрулла, намеревался отправить в Петербург, а уж оттуда добраться до Англии, на что британский офицер якобы ответил, что не желает быть обязанным своим спасением российским властям [Залесов, 1862а, с. 17–18; Постников, 2013, с. 82; Grover, 1845, р. 27][163]. И британские, и отечественные исследователи видят странное противоречие в том, что Стоддарт, столь быстро принявший ислам ради спасения жизни, отказался принять помощь дружественной (в тот период) Великобритании державы. По нашему мнению, ответ Стоддарта (если эмир и в самом деле намеревался ему сделать предложение об отправке в Россию) мог быть искажен эмиром или просто выдуман с целью сбить иностранные власти с толку, что, в общем-то, и произошло[164].

В августе 1841 г. эмир Насрулла отправился на войну с Кокандским ханством, которую не без успеха завершил в октябре того же года. Он вернулся в Бухару в начале ноября, а вместе с ним прибыл Артур Конолли, выехавший из Коканда в столицу эмира, чтобы продолжить дипломатическую миссию Стоддарта, а заодно освободить и его самого[165]. До этого Конолли пытался заключить мирный договор от имени английского правительства с кокандским ханом Мухаммадом-Али (1822–1842), однако не только не преуспел в этом, но еще и пробыл недолгое время в заточении в Коканде – и это несмотря на свой гораздо более спокойный характер и гораздо более богатый дипломатический опыт, чем у Стоддарта. Примечательно, что последний сам направил Конолли послание, в котором уверял, что эмир Насрулла разрешает ему приезд в Бухару и благосклонно примет его. Как оказалось, этим посланием Стоддарт погубил и себя самого, и офицера, поспешившего ему на выручку [Хопкирк, 2004, с. 291]. Кроме того, данное послание позволяло бухарским властям считать Конолли не только таким же шпионом, как и Стоддарт, но и его прямым сообщником и отныне расследовать их преступления против эмирата в совокупности.

По мнению российских и европейских современников, а также исследователей более позднего времени, эмир заранее готовил ловушку Конолли, считая, что именно тот настраивает против Бухары соседние ханства – Хивинское и Кокандское [Постников, 2013, с. 78]. И он использовал Стоддарта, чтобы заманить его сослуживца в свои владения и расправиться с ним. Однако мнение Насруллы диктовалось отнюдь не его коварством и имело вполне веские основания: Конолли не делал секрета из своих миссий в Хиву и Коканд, с которыми как раз в это время Бухара находилась в открыто враждебных отношениях. Поэтому как иначе эмир мог воспринять прибытие в свои владения еще одного британского офицера, если не с целью расширения шпионской сети в эмирате?

Тем не менее после приезда Конолли в Бухару Насрулла не стал форсировать события. Прежде всего он поселил новоприбывшего британского офицера у вышеупомянутого Абдул-Самуд-хана, которому приказал не допускать его контактов со Стоддартом, все еще жившим при русском посольстве [Grover, 1845, р. 34]. Учитывая, что в течение нескольких дней после этого эмир и его сановники общались то с одним англичанином, то с другим, намерения эмира выглядят вполне очевидными: он старался не дать им возможность согласовать показания и выработать единую линию поведения в отношениях с бухарскими властями. Источники не дают ответа на вопрос, насколько эффективным оказался этот шаг, однако несколько дней спустя Стоддарту по просьбе Конолли было позволено также переселиться к Абдул-Самуд-хану, у которого они жили, получая весьма щедрое содержание – 4 золотых тилля в сутки [Постников, 2013, с. 79; Kaye, 1874, р. 140]. Правда, по сообщению капитана Д. Гровера, во второй половине ноября 1841 г. они опять провели около двух недель в российском посольстве: надо полагать, эмир вновь решил понаблюдать за их поведением в относительно свободных условиях, надеясь, что они выдадут свои намерения.

Согласно сообщениям российских дипломатов, англичане и в самом деле постоянно общались с ними, обмениваясь информацией. Так, Н.В. Ханыков вместе с Ч. Стоддартом производил астрономические наблюдения, от А. Конолли получил сведения о плотине на Сырдарье, а ученый А. Леман вообще подружился с этим «добрым и вежливым» офицером (именно так, в отличие от Стоддарта, характеризовали Конолли его знакомые) [Соловьев, 1936, с. 163–164; Халфин, Рассадина, 1977, с. 37; Ханыков, 1843, с. 25, 79]. Снова и снова поднимался вопрос о том, чтобы отпустить британских офицеров с российским посольством, и эмир, казалось, склонялся к такому решению, ожидая, по его словам, лишь ответа от королевы Англии, которая должна была подтвердить, что инцидент не повлияет на англо-бухарские отношения. Как раз в этот томительный период ожидания эмир и дал понять Конолли, что считает его шпионом, поскольку и он, подобно своему коллеге и товарищу по несчастью, прибыл в Бухару без документов, а имевшиеся при нем бумаги были объявлены поддельными [Ferrier, 1858, р. 452].

В конце ноября столь долго ожидаемое послание из Англии прибыло, но оно не только не облегчило судьбу Стоддарта и Конолли, но и, напротив, дало эмиру Насрулле новые основания для подозрения их в шпионаже. Во-первых, адресантом послания была не королева, которой писал властитель Бухары, и даже не глава британского правительства, а всего лишь министр иностранных дел лорд Г.Д. Пальмерстон. Уже само это вызвало гнев эмира. Соответственно, утверждения главы английского дипломатического ведомства о том, что пленные англичане имеют статус дипломатов, отныне не могли изменить отношения к ним со стороны эмира Насруллы, оскорбившегося тем, что ему писал всего лишь «везир». Свое неудовольствие и недоверие посланию министра он выразил следующим образом: заставил Стоддарта перевести ему послание Пальмерстона (написанное только по-английски!), после чего обвинил его в том, что тот не перевел послание дословно, а «выдумал» содержание [Постников, 2013, с. 85; Хопкирк, 2004, с. 292; Grover, 1845, р. 37; Kaye, 1874, р. 141].

Подобное поведение эмира оказалось далеко не случайным: в конце ноября в Бухару пришли известия о восстании против англичан в Кабуле 8 ноября (и, в частности, о гибели вышеупомянутого А. Бернса). Убедившись, что британские власти не в состоянии даже контролировать Афганистан, не то что совершить рейд на Бухару, Насрулла больше не нуждался в английских заложниках [Погодин, 1845, с. 244; Постников, 2013, с. 85; Ferrier, 1858, р. 449; Grover, 1845, р. 38; Kaye, 1874, р. 113]. Свою враждебность англичанам он выказал уже тем, что сразу же приказал выслать из Бухары афганского посла – представителя эмира Шах-Шуджи, ставленника британских властей, причем вскоре после его отъезда из столицы велел его задержать и запереть в крепости. А 8 декабря 1841 г. Ч. Стоддарт и А. Конолли также были арестованы, их имущество конфисковано, вещи проданы на базаре, а книги и бумаги сожжены [Постников, 2013, с. 85; Wolff, 1846, р. 135] – несомненно, как шпионская документация. Любопытно, что при этом самим офицерам по-прежнему разрешалось писать властям и родственникам: вероятно, эмир все еще не исключал возможности получить прямые доказательства их разведочной деятельности [Kaye, 1874, р. 116].

Российские дипломаты во главе с К.Ф. Бутеневым все еще старались выполнить предписание своего Министерства иностранных дел – выручить англичан [Жуковский, 1915, с. 128–129; Залесов, 1862а, с. 17]. Однако если прежде Насрулла отвечал на их просьбы согласием и объяснял задержку лишь тем, что ждет письма из Англии с подтверждением дипломатического статуса Стоддарта и Конолли, то теперь его риторика резко изменилась: он заявил, что опять напишет в Англию, чтобы договориться об отправке обоих офицеров в Персию или непосредственно в британские владения в Индии [Жуковский, 1915, с. 133; Постников, 2013, с. 84].

Между тем сами пленники сумели связаться с Бутеневым, уже во второй половине января 1842 г. получившим от них письмо, в котором они сообщали, что бухарские власти требуют за Конолли выкуп в 2 тыс. золотых тилля и принуждают его принять ислам. Тем не менее дальнейшие неудачи англичан в Афганистане (убийство У. Макнаттена 23 декабря 1841 г., отступление английских войск из Кабула и разгром их на Хайберском перевале в январе 1842 г.) не оставляли сомнений, что освобождать заключенных не планируется. Последним доказательством их виновности стало письмо от генерал-губернатора Британской Индии лорда Э. Элленборо, в котором тот просил освободить Стоддарта и Конолли, называя их «просто путешественниками» [Хопкирк, 2004, с. 292; Grover, 1845, р. 40–41; Wolff, 1846, р. 184][166]. Именно эта несогласованность властей Англии и Индии по поводу статуса обоих офицеров окончательно убедила эмира в том, что они шпионы и потому их подлинный статус тщательно скрывается.

В результате еще до отъезда российской миссии из Бухары (состоявшегося 8 апреля 1842 г.[167]) Ч. Стоддарт и А. Конолли, по всей видимости, были переведены из-под ареста в крепости в настоящую тюрьму. Судя по всему, на этот раз речь шла о гораздо более суровом заключении, чем даже пережил Стоддарт в 1839 г., – о зиндане, в котором содержались преступники, чья судьба уже была решена. Как правило, это было тесное помещение, в котором узников заключали в колодки или сковывали одной цепью, такой короткой, что вставать, садиться, ложиться или наклоняться могли только все вместе, а на ночь их еще и приковывали к бревну. Пол тюрьмы был устлан гнилой соломой. На улицу заключенных не выводили даже для отправления «естественных надобностей»: для этих целей в середине камеры располагалось отверстие [Варыгин, 1916, с. 797; Рок-Тен, б.г., с. 57; Семенов, 1902, с. 980]. Приговоренных к смерти или к вечному заточению помещали в неосвещенные подземные помещения, и о них никто не заботился; исключение составляли лишь те, чьи родственники исхитрялись с помощью взяток тюремщикам передавать заключенным еду и предметы первой необходимости [Варыгин, 1916, с. 797; Стремоухов, 1875, с. 684]. То, что Стоддарт и Конолли попали именно в такую тюрьму, подтверждает письмо последнего, написанное уже в июне 1842 г. и адресованное его брату Джону Конолли в Кабул (где, будучи чиновником Британской Ост-Индской компании, тот удерживался восставшими афганцами в качестве заложника): офицер сообщал, что они уже четыре месяца не меняли одежду, а Стоддарт выглядит как скелет [Wolff, 1846, р. 63] (ср.: [Kaye, 1874, р. 117]).

Вероятно, послание Конолли стало последним из писем, отправленных британскими офицерами из заключения и дошедших до адресата. После этого, как сообщили их спутники, также томившиеся тогда в заключении в Бухаре, у Стоддарта были изъяты перья, чернила и бумага, а также письмо, которое он написал Томпсону, британскому агенту в Тегеране. Эмир потребовал огласить содержание этого письма, а в ответ на отказ Стоддарта приказал в течение трех дней бить его палками по пяткам. Уверениям англичанина, что в письме не было ничего враждебного бухарским властям, эмир не поверил [Ferrier, 1858, р. 458–459]. Вскоре после этого, 17 июня 1842 г. (по сведениям Ж.П. Феррье – 24 июня), оба англичанина были казнены.

Немецкий миссионер Й. Вольф, побывавший в Бухаре в 1843–1845 гг. с целью расследования обстоятельств гибели Стоддарта и Конолли, 5 мая 1844 г. направил Д. Гроверу письмо, в котором передал свой разговор с мехремом («дворецким» эмира) Муллой Касемом, приведшим приговор эмира в исполнение. Именно он сообщил, в чем были обвинены англичане. Так, Ч. Стоддарт обвинялся в том, что, во-первых, оскорбил эмира своим поведением, во-вторых, принял ислам, а потом отрекся от него, в-третьих, обещал, что из Англии придут письма, подтверждающие его полномочия, а они не приходили в течение 14 месяцев. Что касается А. Конолли, то его обвинили в том, что он склонял ханов Хивы и Коканда к враждебным действиям против эмира Бухары (см. также: [Погодин, 1845, с. 254]).

Исходя из проведенного выше анализа, можно утверждать, что ничего нового в этих обвинениях не было. Первое из обвинений в адрес Стоддарта, как уже отмечалось, дало повод для слежки за ним и сбора доказательств в пользу его шпионской деятельности. Третье – это результат противоречивых посланий английских властей, которые характеризовали его то как британского дипломата, то как «простого путешественника», тем самым лишь усугубив подозрения эмира Насруллы.

Что касается второго обвинения – в принятии ислама и последующем отречении от него, представляется, что оно было выдвинуто, так сказать, с целью «закрепления эффекта», на случай, если другие обвинения не будут полностью доказаны и предстанут необоснованными в глазах иностранных держав, проявивших повышенное внимание к судьбе Стоддарта и Конолли. Факт принятия первым из них «истинной веры» не опровергается ни одним из современников, включая его друзей. Так же единодушно они отмечают, что позднее он публично отказался от своего намерения, заявив, что его принудили к этому шагу угрозами [Хопкирк, 2004, с. 287]. Однако согласно среднеазиатским политическим и религиозным традициям, приняв ислам, Стоддарт тем самым юридически признал себя подданным эмира Бухары, носившего громкий титул «амир ал-муминин», т. е. «повелитель правоверных», и провозглашавшего себя главой всех мусульман в регионе [Кюгельген, 2004, с. 87, 276–279 и др.]. Таким образом, продолжение Стоддартом шпионской деятельности в пользу британских властей было по сути изменой своему законному монарху.

А. Конолли также был обвинен в том самом преступлении, которое, по словам современников, побудило эмира Насруллу «заманить» его в Бухару, чтобы расправиться с ним. Однако главным основанием для его казни, как представляется, стало то, что он был признан сообщником Стоддарта (а соответственно, приговорен к такому же наказанию).

Сама процедура казни совершенно по-разному описывается различными авторами. Некоторые сообщают, что Ч. Стоддарт сначала подвергся порке, а затем был зарезан либо непосредственно в тюрьме, либо на ее задворках. После этого якобы А. Конолли было предложено принять ислам, от чего он отказался, заявив, что это не спасло его спутника от смерти, и в свою очередь был зарезан. И эта казнь будто бы вызвала негодование даже самих бухарцев, включая и приближенных эмира [Hutton, 1875, р. 303; Wolff, 1846, р. 260, 276], в чем, впрочем, последующие историки обоснованно сомневаются [Терентьев, 1875, с. 213–214].

Однако подобная «тайная» казнь, во-первых, противоречит беспрецедентно публичным «следственным действиям» бухарских властей, которые подробно освещались в посланиях самих английских офицеров, а также в переписке эмира Насруллы с иностранными властями. Во-вторых, европейцы, которые старались разузнать подробности смерти Стоддарта и Конолли, не находили недостатка в свидетелях их казни – из числа их спутников (также пребывавших в заключении и впоследствии освобожденных эмиром), жителей и представителей властей Бухары, включая вышеупомянутого мехрема.

Поэтому больше доверия вызывают сообщения о том, что эта казнь носила публичный характер. По некоторым свидетельствам, англичанам было приказано самим вырыть себе могилу [Хопкирк, 2004, с. 337]. После этого Ч. Стоддарт (как «изменник» эмиру) был казнен первым, а А. Конолли было предложено принять ислам, и после отказа, несомненно ожидавшегося бухарскими властями, он также был казнен. Казнь была произведена традиционным для Бухары способом: англичанам перерезали горло, а затем отрубили головы [Kaye, 1874, р. 136–137]. Дополнительные подробности приводит Й. Вольф: якобы приговоренные перед смертью простились и поцеловались, каждый провозгласил себя истинным христианином, после чего они и были казнены [Wolff, 1846, р. 248]. Однако, учитывая, что Вольф являлся миссионером и в целях распространения христианской религии среди «язычников», несомненно, приукрашивал многие события, его версию тоже следует воспринимать критически.

Проведенный анализ позволяет сделать вывод, что расправа бухарского эмира Насруллы с британскими офицерами Ч. Стоддартом и А. Конолли, несмотря на несомненную жестокость, была оформлена как акт правосудия в полном соответствии с центральноазиатскими (и в более широком плане – тюрко-монгольскими) правовыми и процессуальными нормами и принципами. Казнь англичан не была проявлением спонтанной жестокости и произвола властителя Бухары, ей предшествовали длительная «оперативная разработка», сбор доказательств виновности шпионов и, наконец, официальное рассмотрение дела и вынесение приговора.

Иностранное подданство казненных европейцев ничего не значило в глазах эмира Насруллы по двум причинам. Во-первых, никакие принципы международного права (в европейском его понимании) во владениях среднеазиатских монархов не действовали. Во-вторых, подозрения, что Стоддарт и Конолли являлись шпионами, лишь подогревались активной позицией иностранных властей, причем не только британских, но также российских и османских.

Наконец, нельзя не учесть, что пленение, заточение и казнь английских офицеров пришлись на период провальной политики Британской империи в Афганистане, в результате которой среднеазиатские монархи убедились в ее уязвимости. Можно предположить, что при иных обстоятельствах арестованные офицеры могли бы быть переданы либо непосредственно британским властям, либо российским – в качестве «жеста доброй воли». Именно так произошло, в частности, с итальянскими путешественниками Меаццой, Гаваци и графом Литтой, которые в 1862 г. были также задержаны и брошены в тюрьму в Бухаре по обвинению в шпионаже – на этот раз эмиром Музаффаром (1860–1885), сыном и преемником Насруллы. Когда оренбургский генерал-губернатор А.П. Безак узнал об этом, он тут же приказал задержать многочисленных бухарских подданных в подконтрольном ему регионе, и «шпионы» тут же были отпущены [Жакмон, 1906, с. 77–79]. Принять столь решительные меры британские власти, только что понесшие тяжкие потери в Афганистане, не могли, а российские – не пожелали, поскольку не собирались жертвовать дружественными отношениями с Бухарой ради призрачной благодарности своего главного европейского конкурента в борьбе за контроль над Центральной Азией.

В результате в глазах и современного этим событиям мирового сообщества, и ученых последующих поколений Ч. Стоддарт и А. Конолли были «принесены в жертву британской дипломатии» [Погодин, 1845, с. 245; Grover, 1845, р. 46]. С точки зрения же истории судебного процесса обстоятельства их пребывания и смерти в Бухаре представляют несомненный интерес как отражение специфики местной «оперативно-разыскной деятельности», следствия, мер пресечения и суда.

«Смерть шпионам» – 2: к вопросу о гибели Адольфа Шлагинтвейта в Кашгаре

Гибель баварского ученого-естествоиспытателя Адольфа Шлагинтвейта в Кашгарии от рук местного самопровозглашенного правителя Валихана-тура в августе 1857 г. неоднократно привлекала внимание ученых и публицистов (см., например: [Марков, 1987, с. 265–267; Моисеев, 2001; Непомнящий, 2013, с. 308–312]). При этом нельзя не отметить, что она точно так же, как казнь Ч. Стоддарта и А. Конолли, воспринималась современниками и более поздними авторами в качестве примера жестокой тирании и произвола, царившего в Центральной Азии, правители которой были господами жизни и смерти своих подданных и всех, оказавшихся в их владениях (см., например: [Strachey, Edwards, 1859, р. 172; Куропаткин, 1877, с. 315]). Именно в таком виде интерпретировали трагическую участь А. Шлагинтвейта первые авторы работ о Кашгарии эпохи восстаний ходжей, к каковым относились и события 1857 г.

Так, российский офицер-разведчик и востоковед Ч.Ч. Валиханов, побывавший в Кашгаре в 1858 г., т. е. через год после убийства немецкого путешественника, пишет: «Как человек, подверженный постоянному курению хашиша, Валихан-тюре дошел до кaкoгo-тo сумасбродства и неистово предавался своим страстям; мания eго была жажда крови, он не мoг пропустить дня, чтобы собственноручно не изрубить несколько человек. На берегах реки Кызыла он воздвигнул пирамиду из человеческих голов и тщательно заботился о возвышении этого достойного его монумента; головы убитых китайцев и мусульман собирали во всех местах и отправляли к пирамиде. Многие значительные лица сделались жертвой eго лютости, в числе их без причины преданы были казни: Намэд-хан, бывший несколько раз кашгарским аксакалом и бежавший из Коканда, чтобы вступить в службу ходжи; артышский Халыкбек, один из самых храбрых и ревностных его сподвижников, нaxoдившийся в яркендском осадном корпусе, и, наконец, один европеец-путешественник», далее уточняя, что последним, скорее всего, был как раз Шлагинтвейт [Валиханов, 1985б, с. 152, 153].

Известный государственный деятель и ученый А.Н. Куропаткин, побывавший в Восточном Туркестане почти двумя десятилетиями позднее, вторит Ч.Ч. Валиханову: «…ко всему этому, Валихан отличался необыкновенною кровожадностью. Не проходило дня, чтобы несколько десятков жертв не были казнены. Сложив на берегу р. Кызыл-су пирамиду из человеческих голов китайских и мусульманских, Валихан-тюря деятельно заботился об увеличении этой пирамиды… Немецкий ученый Адольф Шлагинтвейт был в числе жертв, и его голова увеличила собою пирамиду. По сведениям, сообщенным нашим путешественником г. Валихановым, бывшим в Кашгаре два года спустя, Шлагинтвейта казнили за нежелание отдать ходже бумаги к коканскому хану, которыми он был снабжен из Бомбая» [Куропаткин, 1877, с. 315].

Однако эти авторы, на сочинения которых опирались все последующие ученые, не были свидетелями данного события, а получили информацию от местных жителей, в том числе и лично присутствовавших при расправе с европейцем. Например, тому же Ч.Ч. Валиханову об обстоятельствах гибели немецкого ученого рассказала, в частности, его чаукен («временная жена»), которую он взял себе по местному обычаю, поскольку, пребывая в Кашгаре, маскировался под кокандского купца. Согласно ее сообщению, А. Шлагинтвейт выдал себя за английского агента, сообщил, что направлен с письмом к кокандскому хану, и был казнен по приказу Валихана-тура якобы за то, что отказался отдать ему письмо [Валиханов, 1904, с. 352–353; Валиханов, 1985б, с. 152–153] (см. также: [Бессонов, Якубович, 1947, с. 19–20; Семенов, 1896, с. 276]).

Двое спутников самого немецкого путешественника излагают события несколько иначе. Служитель по имени Абдалла утверждал, что Шлагинтвейта схватили, привели к Валихану-тура и, не задав ни одного вопроса, обезглавили за городом. Другой спутник ученого, Мухаммад-Амин, говорил, что его задержали на входе в Кашгар и спросили, кто он, на что тот отвечал, что направлен от «высокопочтенной Ост-Индской компании к хану кокандскому», после чего его схватили и тут же отрубили голову, имущество забрали в казну, а слуг продали в рабство [Сведения…, 1861, с. 17, 19; Strachey, Edwards, 1859, р. 174] (см. также: [Finkelstein, 2000, р. 197]).

Как видим, показания очевидцев весьма разнятся, и это не может не навести на мысль, что с убийством А. Шлагинтвейта все было не так просто и причина его заключалась отнюдь не только в свирепости Валихана-тура. Однако что же позволит нам прояснить тайну гибели баварского ученого?

На наш взгляд, нужно начать исследование с выяснения статуса самого Адольфа Шлагинтвейта, который якобы лишь «для большей безопасности» выдал себя за английского агента. Вряд ли Валихана-тура, который, как следует из вышеприведенных сведений, мог казнить любого человека, невзирая на его статус, остановило бы упоминание о принадлежности жертвы к далекой Британской Ост-Индской компании. Таким образом, принадлежность к ней, упоминаемая в отношении А. Шлагинтвейта несколькими современниками, могла иметь под собой большие основания, нежели беспокойство немецкого исследователя о собственной безопасности.

Адольф Шлагинтвейт, родившийся 9 января 1829 г., был вторым среди пяти братьев, трое из которых стали учеными – исследователями Южной и Центральной Азии. Довольно сложным путем (по рекомендации знаменитого ученого А. фон Гумбольдта через прусского посла в Лондоне) вместе с братьями Германом и Робертом в 1854 г. А. Шлагинтвейт получил финансирование[168] от Британской Ост-Индской компании на исследование территорий, в отношении которых у нее были стратегические интересы, – в частности, в Северной Индии и далее в Гималаях [Моисеев, 2001, с. 41; Якубова, 2019, с. 340; Яншин, 2004, с. 60; Brescius, 2017]. Братья регулярно сообщали о результатах своих исследований вице-председателю компании У.Г. Сайксу, бывшему одновременно полковником британской армии [Извлечения…, 1883, с. 118b, 119а, 120b–121b; Finkelstein, 2000, р. 190]. Не приходится сомневаться, что Ост-Индская компания, которая в течение всей своей деятельности активно реализовывала свои амбиции в Индии в качестве не столько коммерческой организации, сколько квазигосударства (см. об этом подробнее: [Фурсов, 2006]), была заинтересована не только в естественно-научных изысканиях баварских исследователей, но и в разведке путей для торговли и, вероятно, будущих военных операций. Естественно, за свое финансирование компания собиралась получить максимально полную информацию, что, по всей видимости, и привело к разделению братьев: Герман с Робертом отправились в Гималаи, тогда как Адольф – в Кашмир и далее в Восточный Туркестан[169].

Таким образом, представляя себя как сотрудника «высокопочтенной Ост-Индской компании» [Сведения…, 1861, с. 19], Шлагинтвейт нисколько не преувеличивал: он не только состоял у нее на службе в качестве исследователя[170], но и, по-видимому, выполнял другие поручения. На это указывают сведения о том, что, когда он был задержан в Кашгаре, у него обнаружили послание от его британских шефов к хану Коканда. Следовательно, есть все основания полагать, что А. Шлагинтвейт выполнял секретные поручения Английской Ост-Индской компании – естественно, не как высококлассный «шпион под прикрытием», а как исследователь потенциальных маршрутов миссий компании и до некоторой степени дипломатический курьер.

Собственно, связь с компанией и наличие письма от ее руководства кокандскому Худояр-хану (1844–1875 гг. с перерывами) и стали причиной ареста, а также последующей гибели А. Шлагинтвейта. Хотя захвативший и приказавший казнить его ходжа Валихан-тура характеризуется некоторыми исследователями как «кокандец» [Finkelstein, 2000, р. 197; Strachey, Edwards, 1859, р. 173], на самом деле ситуация с ним была более сложной.

Дело в том, что Валихан происходил из рода белогорских ходжей (Актаглык) – правителей Кашгарии, свергнутых во время завоевания этого региона империей Цин на рубеже 1750–1760-х годов. Уцелевшие представители династии нашли убежище в Коканде, ханы которого сами претендовали на контроль над Восточным Туркестаном. Во второй половине 1820-х годов ходжи подняли несколько восстаний, в ходе которых на короткое время вновь провозглашали себя кашгарскими правителями. После подавления очередного восстания власти империи Цин предложили ханам Коканда соглашение, уступив им право сбора торговых пошлин в ряде городов Восточного Туркестана (с учреждением соответствующих должностей сборщиков, также подчинявшихся кокандским правителям). Те же взамен обещали содержать под стражей белогорских ходжей, не позволяя им вновь поднимать население Восточного Туркестана на восстание против маньчжурской династии [Newby, 2005, р. 184 et al.].

Какое-то время соглашение соблюдалось обеими сторонами, однако в 1840-х годах Кокандское ханство само стало ареной междоусобиц, продлившихся около двух десятилетий. Воспользовавшись этой ситуацией, ходжи бежали из-под охраны и поднимали восстания – сначала в 1847 г., а затем и в 1857-м (см. об этом подробнее: [Newby, 2005, р. 232 et al.]). Последнее восстание и возглавил Валихан, который, как можно понять, не только не был «кокандцем» (хотя в его окружении было немало выходцев из этого ханства), но и негативно относился к правителям Кокандского ханства, вполне обоснованно подозревая, что те могут находиться в сговоре с цинскими властями против него[171]. Кроме того, как раз к этому времени относятся и первые контакты англичан с империей Цин в рамках продвижения Британской империи в Центральной Азии. Естественно, когда у ворот его города оказался А. Шлагинтвейт, представлявший интересы Британской Ост-Индской компании, трудно было ожидать, что ходжа гостеприимно встретит его. Не спасло ситуацию и то, что путешественник вступил в Кашгар вместе с войcками Тилля-хана – одного из военачальников Валихана-тура, который возвращался в город после неудачного похода на Яркенд [Марков, 1987, с. 265–266], т. е. сумел внушить доверие приближенному кашгарского правителя.

Как бы то ни было, о внезапной и немедленной расправе над баварским ученым речь, судя по всему, не шла. Скорее всего, об этом сообщили спутники самого Шлагинтвейта, опасаясь, что британские власти могут обвинить их в отсутствии каких-либо действий по спасению начальника экспедиции: скорая и внезапная его казнь могла видеться им в таких условиях как смягчающее обстоятельство. Однако гораздо более вероятной представляется версия, переданная Ч.Ч. Валиханову его местной «временной супругой». Согласно этой версии, путешественник пробыл в Кашгаре несколько дней, ходил по городу и побывал при дворе ходжи (преподнеся ему несколько дорогих шалей, купленных на местном рынке) и ходжа даже советовался с ним, как организовать оборону в случае осады города китайцами [Марков, 1987, с. 266–267].

Когда именно и при каких обстоятельствах Валихану-тура стало известно о послании британских властей в Индии кокандскому хану, на основании имеющихся источников достоверно установить невозможно. Либо вещи А. Шлагинтвейта были обысканы кашгарскими чиновниками во время его пребывания в городе, либо сам баварец, утратив бдительность в общении с правителем, проговорился о письме. В любом случае на требование ходжи отдать письмо ученый ответил отказом, что и дало повод обвинить его в шпионаже в пользу Англии и Коканда. Естественно, Валихан мог просто-напросто приказать отобрать письмо, однако сопротивление Шлагинтвейта лишь убедило его в том, что баварец выполняет функции шпиона. Тем не менее бумаги у того были все же изъяты и тщательно изучены: согласно Ч.Ч. Валиханову, он был казнен ходжой за то, что содержание документов не подтвердило его устных показаний [Валиханов, 1985а, с. 221].

Обстоятельства казни А. Шлагинтвейта, описанные несколькими очевидцами, опять-таки не дают оснований считать, что Валихан-тура расправился с ним в приступе гнева или наркотического опьянения. Источники донесли до нас примеры жестокости, проявленной правителем даже по отношению к собственным подданным. Ч.Ч. Валиханов сообщает: «О степени зверства этого ходжи можно судить по следующим фактам. Один кашгарский мастер, сделавши несколько сабельных клинков, в сопровождении сына пришел к ходже, чтобы поднести ему свои произведения. Представленный ему, он yдoстоился целования руки. Ходжа, взявши одну из сабель в руки, спросил: “Остра ли?” Мастер отвечал утвердительно. “Попробуем”, – сказал ходжа и одним взмахом отрубил голову сына, сказав: “Да, отличная сабля”, – и приказал наградить отца почетным халатом. Рассказывали, что однажды Валихан-тюре пригласил к себе почтеннейших лиц Кашгара – нескольких анджанских купцов. По кашгарскому обычаю, были призваны музыканты. В самом разгаре пиршества вдруг раздался громовой голос ходжи: “Палач!” Все гости с трепетом ожидали, на кoгo падет eгo выбор; явился палач, и он указал на одного музыканта, который имел неосторожность зевнуть; при всех отрублена была голова и отправлена к пирамиде» [Валиханов, 1985в, с. 152, 153]. Аналогичные сведения приводит и А.Н. Куропаткин: «Одним из любимых его удовольствий было собственноручно отрубать головы обвиненным, а в последних недостатка не имелось. Неловкое движение, слово, зевок в присутствии повелителя, все влекло за собою казнь» [Куропаткин, 1877, с. 315].

Совершенно иначе описываются обстоятельства казни самого Адольфа Шлагинтвейта. Согласно сообщениям кашгарцев – очевидцев расправы с баварским ученым, после распоряжения Валихана о казни иностранца с него сорвали верхнюю одежду, связали руки и, проведя по центру Кашгара, казнили у городского моста [Валиханов, 1985 г, с. 42; Марков, 1987, с. 266–267] (ср.: [Keay, 1977, р. 233]). Таким образом, речь идет отнюдь не о спонтанной расправе над баварским ученым со стороны впавшего в ярость правителя, а о вынесении приговора обвиняемому в государственном преступлении – шпионаже – и о приведении его в исполнение. На это же указывает и судьба имущества баварца, которое было конфисковано в казну, и его спутников, которые были обращены в рабов: вероятно, их тоже обвинили в шпионаже, но не сочли, что они заслуживают казни, как предводитель экспедиции.

Казус с А. Шлагинтвейтом, точно так же как с Ч. Стоддартом и А. Конолли, показывает, насколько незначительным основанием в глазах тюрко-монгольских правителей являлся статус иностранных подданных для предоставления им каких-то дополительных гарантий, льгот или привилегий в случае привлечения их к суду. Конечно, во многом судьба иностранцев могла зависеть от того, в чем именно их обвиняли, а также от отношений конкретного правителя с государством, подданными которого они являлись. Однако не приходится сомневаться, что процессуальный статус иностранцев в суде среднеазиатских правителей никак не регламентировался.

Глава IV

Источники процессуального права

В нашем распоряжении имеется не так много правовых памятников, которые регламентировали бы процессуальные отношения в Монгольской империи и ее наследниках – тюрко-монгольских государствах. Тем ценнее те немногочисленные юридические документы, которые сохранились до нашего времени и позволяют пролить свет на отдельные вопросы статуса судей, принципы организации и деятельности судов, иные формы реализации ханами своей судебной прерогативы.

§ 18. Ярлык о назначении эмира яргу[172]

Современный венгерский востоковед И. Вашари отмечает, что «институт монгольских судов не изучен в достаточной степени» [Vásáry, 2016a, р. 157]. Ученый одновременно и прав, и не прав. С одной стороны, как мы уже имели возможность убедиться выше, вопросы организации и деятельности судебной системы Монгольской империи достаточно широко освещаются в работах, посвященных истории этого государства и его улусов, а также проблемам истории государства и права монголов и кочевников Евразии в целом.

Но, с другой стороны, нельзя не согласиться с тем, что в этих работах практически отсутствует рассмотрение столь важного аспекта, как правовой статус судьи (яргучи). Вполне понятно, почему этот вопрос не привлекал внимания ученых: большинство исследователей истории монгольских судов (яргу) опираются преимущественно на сведения нарративных источников – средневековых хроник и летописей, а также немногочисленные правовые памятники, имеющие косвенное отношение к процессуальной сфере.

Полагаем, что устранить этот пробел позволит обращение к важному правовому источнику – указу (ярлыку) о назначении на должность эмира яргу, т. е. именно судьи монгольского имперского суда. Данный документ содержится в весьма ценном источнике «Дастур ал-катиб фи та‘йин ал-маратиб» («Руководство для писца при определении степеней»), представляющем собой руководство для представителей ханской канцелярии. Этот труд был составлен во второй половине XIV в. Мухаммедом б. Хиндушахом Нахчивани, чиновником при дворе монгольских правителей Ирана из династий Хулагуидов и Джалаиров. Специфичность этого во многом уникального источника и отсутствие его полного перевода на русский и европейские языки послужили причиной того, что он до сих пор привлекает внимание весьма ограниченного круга специалистов.

Вторую часть трактата составляют образцы ярлыков о назначении на различные должности военной и гражданской администрации монгольского Ирана, причем для большинства из этих должностей (а всего их 60) Мухаммед Нахчивани приводит по три образца ярлыков, так что в источник вошло около 180 документов [Нахчивани, 1976]. Интересующий нас ярлык о назначении эмира яргу идет под четвертым номером и также представлен в трех образцах.

Отметим, что этот документ привлекал внимание востоковедов довольно часто и, в отличие от других ярлыков из «Дастур ал-катиб», неоднократно переводился. Впервые немецкий перевод первого из трех образцов представил австрийский востоковед Й. фон Хаммер-Пургшталь, включив его вместе с 36 другими образцами в приложение к своему известному труду «История Золотой Орды в Кипчаке: монголы в России» (1840) [Hammer-Purgstall, 1840, S. 463–516]. Во второй половине XIX в. российский ученый В.Г. Тизенгаузен перевел 13 первых ярлыков из «Дастур ал-катиб», среди которых и три образца о назначении эмира яргу. Однако перевод не был доведен до конца; в настоящее время его черновой вариант с многочисленными правками хранится в Архиве востоковедов Института восточных рукописей РАН (Санкт-Петербург) [Тизенгаузен, л. 224–225]. В 1900 г. тюрколог П.М. Мелиоранский опубликовал русский перевод того же образца, что перевел на немецкий Й. фон Хаммер-Пургшталь [Мелиоранский, 1900, с. 018–019]. В 1930–1940-х годах этот документ привлек внимание А.Ю. Якубовского, который на его основе дал краткую характеристику суда-яргу, сочтя возможным распространить свои выводы и на реалии Золотой Орды [Греков, Якубовский, 1998, с. 104]. Последний на сегодняшний день перевод всех трех образцов на английский язык осуществил вышеупомянутый И. Вашари, включив его в свою статью, посвященную требованиям к лицу, назначаемому на должность яргучи [Vásáry, 2016a, р. 159–162].

Собственно, эта статья на данный момент – фактически единственное исследование, посвященное именно судье монгольского имперского суда. Однако И. Вашари поставил перед собой сравнительно узкую задачу, соответственно проанализировав лишь отдельные положения ярлыка о назначении эмира яргу. Мы же предпримем попытку продолжить изучение статуса судьи-яргучи на основе детального междисциплинарного анализа соответствующего ярлыка. Прежде всего мы намерены исследовать его как официальный акт, т. е. провести дипломатический анализ. Кроме того, провести формально-юридический анализ содержания акта, а также сравнительно-правовой анализ этого и других правовых актов эпохи Монгольской империи – в частности, кодификаций империи Юань и золотоордынских ярлыков. Историко-правовой подход позволит нам выявить особенности статуса яргучи в империи Чингис-хана и ее отдельных улусах с учетом сведений неюридических источников – средневековых восточных летописей и хроник, включая такие известные сочинения, как монгольская хроника первой половины XIII в. «Сокровенное сказание», сочинения персидских авторов – «История завоевателя мира» Ата-Малика Алла ад-Дина Джувейни (1260-е годы) и «Сборник летописей» Рашид ад-Дина (конец XIII – начало XIV в.), китайская династийная хроника «Юань ши» (1369 г.).

В отличие от И. Вашари, мы не стали обращаться ко всем трем образцам, поскольку, во-первых, они довольно однотипны, во-вторых, второй и третий документы в большей степени связаны с иранской спецификой, тогда как первый образец представляется более универсальным и его положения, полагаем, могут быть с большим основанием экстраполированы на другие государства Чингисидов, в которых также действовали суды-яргу. По-видимому, именно этим соображением в свое время руководствовался и Й. фон Хаммер-Пургшталь (а позднее, как отмечалось выше, и А.Ю. Якубовский), включая именно этот образец в свое сочинение, посвященное не Ирану[173], а Золотой Орде.

Признавая и уважая первенство австрийского ученого, мы сочли целесообразным привести ниже его перевод анализируемого документа, в свою очередь впервые переведя его на русский язык, что представляется небезынтересным с историографической точки зрения. Параллельно мы представляем современный русский перевод с оригинала этого документа, что позволит получить представления об отличиях в подходах германской школы XIX в. и современного отечественного востоковедения при изучении монгольского актового материала имперского периода с первой половины XIX в. по настоящее время.

Сразу обращает на себя внимание то, что перевод, выполненный Й. фон Хаммер-Пургшталем, не просто гораздо короче буквального перевода с оригинала – он еще и гораздо «суше», поскольку в нем отсутствуют «цветистые» обороты и формулировки, характерные для средневековой персидской канцелярской культуры. Можно сказать, что австрийский востоковед не перевел, а, скорее, близко к тексту передал содержание ярлыка, впрочем, сохранив смысл его основных положений. Тем не менее нет сомнений, что анализировать следует именно современный перевод.

Почему же мы вправе доверять этому тексту и имеем основания реконструировать статус судьи-яргучи на его основе? Прежде всего заслуживает доверия сам источник, в котором содержится текст ярлыка.

В условиях активного правотворчества во всех государствах Чингисидов и их преемников (каковыми, в частности, в Иране были Джалаиры) в рассматриваемую эпоху не существовало формализованных, юридически закрепленных инструкций по оформлению правовых актов, но были достаточно строгие нормы, определявшие порядок документирования [Favereau, 2005]. Эти правила в ряде случаев для удобства практики делопроизводства оформлялись в виде трактатов дидактического, литературно-художественного и справочно-информационного характера [ал-Джувайни, 1985; Roemer, 1952] (см. также: [Franger, 1997; Gabrieli, 1986]. Такие труды принадлежали к особому жанру прозаических произведений, именуемому в восточной литературе «инша» или «адаб ал-инша», и представляли собой попытки осмысления делопроизводственных процессов. Они содержали правила документирования, которые могли иллюстрироваться примерами из трудов предшественников или же архивных материалов. При этом нельзя не обратить внимания на то, что их составители редко приводят полный текст документов; убирая шаблонные элементы акта, акцентируют внимание на структуре и способах их оформления, в частности на какой бумаге следовало писать письма, какими чернилами и проч. [Фаверо, 2018, с. 52–53].

В период правления Хулагуидов в Иране, при ильхане Газане (1295–1304) был подготовлен сборник «Канун ал-умур» («Деловой канон»), в котором были представлены типовые документные формы [Рашид ад-Дин, 1946, с. 277; Spuler, 1955, S. 290–291]. Делопроизводители (мунши, катибы, бахши и др.) были обязаны оформлять документы в соответствии с этими образцами, а в случае нестандартной ситуации предусматривалась особая процедура включения новых образцов в «Деловой канон».

Образцы ярлыков, приводимые Мухаммедом б. Хиндушахом Нахчивани, отражают юридическую технику в государстве Хулагуидов и Джалаиров. Автор «Дастур ал-катиб» дает разъяснения по поводу оформления нормативных документов, он пишет о средствах и приемах, при помощи которых обеспечивается юридическое содержание нормативных актов, приводит образцы их словесно-документального изложения, демонстрирует формуляр ярлыка, характерный для официальных актов, исходящих от публичной власти.

У документов, издаваемых в канцеляриях Чингисидов и продолжателей их традиций – Джалаиров, были соответствующие реквизиты в современном документоведческом понимании (например, текст документа, дата, место его составления или издания, оттиск печати). С правовой точки зрения документы имели содержательную часть, в письменном виде выражающую нормы права или индивидуальные предписания, и реквизиты, которые были необходимы для идентификации документа и придания ему юридической силы (место издания, оттиск печати и др.).

Официальный персоязычный документ начинался инвокацией на арабском языке [Fekete, 1977, S. 26]. Далее следовали инскрипция и промульгация. В аренге (преамбуле), как правило, приводились моральные и религиозные мотивы принятия документа [Busse, 1991, p. 309]. После аренги следовала наррация, в которой излагались обстоятельства дела, предшествующие совершению акта. В разбираемом нами образце ярлыка здесь впервые появляется имя и титул назначаемого лица – эмир Баян. Сущность документа – в данном случае распоряжение о назначении эмира Баяна на должность яргучи – выражала диспозиция. В актах о назначении на ту или иную должность в диспозитивной части, как правило, добавлялись предписание, запреты или ограничения для адресата или должностных лиц (адхортация, прескрипция), что мы можем видеть и в анализируемом ярлыке.

Традиционный документ персидских канцелярий заканчивался фразой, в которой делалась ссылка на печать (корроборация) и проставлялась дата [Busse, 1991, р. 310]. В индивидуальном формуляре разбираемого ярлыка они отсутствуют. Рашид ад-Дин обозначает конечный протокол условного формуляра документа следующим образом: «Указ написан в таком-то месяце, такого-то года, в таком-то месте» [Рашид ад-Дин, 1946, с. 285]. При Чингисидах в персидскую делопроизводственную практику внедряется тюрко-монгольский календарь [Vásáry, 2016b, p. 150], сохранявшийся в делопроизводстве Ирана до первой трети ХХ в. До конца XV – начала XVI в. справа под текстом и перпендикулярно ему указывалось имя секретаря и других должностных лиц, участвовавших в подготовке документа [Busse, 1991, p. 310].

В соответствии с нормами, установленными еще во времена Хулагуидов, в обязанности бахши входил перевод персидских документов, адресованных кочевому населению Ирана, на монгольский или тюркский язык [Fragner, 1997, p. 757]. Эти документы имели свойственный чингисидским актам формуляр, отличавшийся от персидского.

Начальный протокол монгольских документов включал интитуляцию (адресант) и инскрипцию (адресат). Адресант был связан с конкретным правителем, от имени которого издавался ярлык, при этом он мог иметь различные варианты, которые также зависели от языка и графики документа. Наиболее распространенной была формула «Слово наше (мое)». Существовали различные вариации интитуляционных формул, определявшиеся политическими притязаниями адресанта [Григорьев, 1978, с. 30]. В инскрипции, следовавшей за интитуляцией, был представлен круг должностных лиц, принимавших официальный акт к исполнению, число элементов адресата могло варьироваться, а располагались они в определенной иерархической последовательности [Там же, с. 52–54].

Переход от начального протокола к основной части документа производился посредством характерной для чингисидского делопроизводства арабским письмом формулы-оповещения (или обнародования): «должны знать следующее». В актах на монгольском языке эта формула могла звучать так: «к совершенному постижению ярлык» [Там же, с. 34].

Иногда условный формуляр документов чингисидских канцелярий включал также преамбулу (аренгу) и наррацию. Здесь следует отметить, что, в отличие от арабо-персидской традиции, в рамках которой использовались изящные словесные формулы и эпитеты, собственно монгольской канцелярской культуре они были не свойственны [Джувейни, 2004, с. 20]. Ядром документа выступала диспозиция. В условном формуляре за диспозицией, как правило, следовала санкция [Усманов, 1979, с. 247], а затем корроборация, завершавшая основную часть документа. Например, в грамоте ильхана Абу-Са‘ида от 1320 г., подготовленной на монгольском языке уйгурицей, корроборация выражена в следующей форме: «С золотой пайцзой, с красной печатью ярлык милостиво выдан» [Григорьев, 1978, с. 67]. Документ приобретал юридическую силу после помещения на него оттиска печати [Busse, 1991, p. 311–312].

Эсхатокол документов чингисидских канцелярий должен был содержать указание даты и места выдачи. Конечный протокол чингисидских актов, кроме того, мог включать указание имен ходатаев и исполнителей его оформления. В канцелярской культуре Чингисидов прослеживается также практика помещения удостоверяющих надписей на обороте документа [Cleaves, 1951, p. 508]. Вероятно, подобная практика была введена в годы правления Чингис-хана или же Угедэя, что было вызвано возрастанием документооборота и необходимостью несения ответственности за подготовленный документ. В свою очередь, секретари, а также ходатаи могли выступать свидетелями при разрешении дела, связанного с выдачей этого документа. Удостоверительные надписи на уйгурской графике применялись и в случае написания документов на других языках [Золотая Орда…, 2009, с. 42–43]. Часто они отражали краткое содержание документа на монгольском языке [Cleaves, 1953], для того чтобы писцы и сановники, не владевшие языком, на котором был написан документ, могли иметь представление о его содержании [Рашид ад-Дин, 1946, с. 276].

Легко заметить, что в анализируемом образце некоторые части условного формуляра, или реквизиты документа, не представлены, поскольку мы имеем дело с образцом документа. В начальном протоколе отсутствует инвокация и адресант, в основной части – корроборация и конечный протокол в целом. Их отсутствие объясняется тем, что эти компоненты были хорошо известны каждому опытному писцу или же зависели от конкретных условий издания документа, поэтому не требовали указания.

В целом же анализируемый ярлык имеет характерный для персидских документов формуляр и состоит из промульгации, преамбулы (аренги), наррации и диспозиции. Он во многом соответствует персидской (и – шире – мусульманской) делопроизводственной традиции, о чем свидетельствует сравнение его с образцами документов о назначении на должность кади – судьи шариатского суда [ал-Джувайни, 1985, с. 17, 29–33, 56, 77–79, 84–87, 93–94; Рашид ад-Дин, 1946, с. 235–236].

Анализ индивидуального формуляра ярлыка на назначение яргучи показал, что Мухаммед б. Хиндушах Нахчивани сделал акцент на основной его части и в соответствии с персидской традицией дал развернутую характеристику преамбулы, наррации и диспозиции, не включив при этом некоторые элементы корпуса документа, а именно корроборацию и санкцию, и не представив полное описание типичных для актовых материалов и хорошо известных каждому писцу-делопроизводителю начального и конечного протоколов.

Вместе с тем, поскольку ярлык был адресован в первую очередь представителям монгольской элиты, он должен был быть подготовлен или продублирован на монгольском или тюркском языке согласно типовому формуляру, принятому в чингисидской делопроизводственной культуре. Сравнение основных структурных элементов содержания анализируемого ярлыка с вышеупомянутыми образцами монгольской имперской дипломатики дает основание утверждать, что ярлык составлялся по канонам чингисидской канцелярской традиции. Более того, тот факт, что в нем упоминается конкретное лицо – эмир Баян, позволяет рассматривать данный образец не как некий универсальный шаблон с идеалистическими представлениями составителя о должности, на которую назначается некий абстрактный получатель ярлыка, а как практико-ориентированный правовой акт, в свое время вступивший в юридическую силу.

Проанализировав ярлык эмиру яргу как официальный документ, мы приступаем к основной части нашего исследования – характеристике правового положения яргучи в Монгольской империи и государствах Чингисидов XIII–XIV вв.

Сразу же обратим внимание на то, что адресатом ярлыка является гораздо более ограниченный круг лиц, чем в ханских жалованных грамотах, которые адресованы практически всем представителям власти в государстве, так или иначе связанным с исполнением административных функций и, соответственно, имеющим отношение к сбору или использованию налогов и повинностей. Адресаты данного документа – исключительно «эмиры улуса, везиры, представители Великого дивана, правители областей»: речь идет лишь о тех представителях власти, которые в той или иной степени могли взаимодействовать в рамках своих полномочий с назначаемым судьей. Аналогичным образом ограничен круг адресатов и в ярлыке о назначении казия, приведенном Рашид ад-Дином в «Сборнике летописей»: «Да ведают баскак, мелик и лица, которые правят от нашего имени в таком-то владении» [Рашид ад-Дин, 1946, с. 235].

Заслуживает внимания следующее положение ярлыка: «Устроение дел веры и державы и защита интересов шариата и государства основаны на двух важных делах, и отделение одного от другого с учетом требований эпохи невозможно». В данном случае, как следует из дальнейшего текста, речь идет об исламе, однако нельзя не провести параллель с концепцией «двух законов», которая в Монгольской империи и империи Юань в Китае действовала в рамках сотрудничества ханов с тибетскими буддийскими иерархами уже со второй половины XIII в. [Скрынникова, 1988, с. 12]. Полагаем, что эта традиция в той или иной степени стала отличительной чертой при выстраивании системы власти во всех чингисидских государствах XIII–XIV вв., в которых официальное признание получала та или иная религия.

Вместе с тем исследователи не без оснований полагают, что именно в тех государствах Чингисидов, где основное местное население исповедовало ислам, существование судов-яргу трактовалось как посягательство на мусульманские судебные институты – шариатские суды кади (казиев) [Aigle, 2004, р. 52]. Неудивительно, что в ярлыках, посвященных яргу и яргучи, правители старались последовательно проводить идею о том, что эти органы правосудия не противостоят друг другу, а действуют параллельно, имея собственную компетенцию.

В целях примирения своих подданных правители монгольского Ирана стремились находить точки соприкосновения между ними, порой используя одни и те же термины для характеристики разных правовых и судебных систем, обеспечивать конструктивное взаимодействие представителей тюрко-монгольской и персидской администрации [Aigle, 2008, р. 73]. Это намерение нашло прямое отражение в ярлыке: «Поскольку устроение основ [суда] яргу принадлежит к изобретениям чингизхановой державы и монгольских государей, они в такой степени привержены ему (отправлению правосудия по суду яргу. – И. М.), что сделали его законоположением, основанным на правде, и своим шариатом (sic! – Р. П.), доведя следование справедливости и беспристрастию до абсолютных высот и совершенных степеней». В документе также подчеркивается, что деятельность яргу представляет собой «расследование [возникающих] между монголами дел, которые по своей природе и [обстоятельствам] возникновения [подлежат рассмотрению] в нем (суде яргу. – И. М.)». Что это за дела, не уточняется, поскольку, вероятно, и представители власти, и потенциальные участники процесса прекрасно знали, какие именно виды споров или категории иных дел относятся к ведению данного вида судебных инстанций.

Следует отметить, что во второй половине XIII в. суд яргу в Иране мог рассматривать дела не только монголов, но и представителей местного населения – в частности, споры правителей вассальных владений или их жалобы на действия представителей хулагуидской администрации [Lane, 2003, p. 35, 112–113, 120][174]. Однако со временем, особенно после провозглашения ислама официальной религией государства Хулагуидов в 1295 г., эта практика была прекращена, и отныне все дела оседлых подданных ильханов решались исключительно на основе шариата, тогда как яргу остался судом только для тюрков и монголов – «людей меча» [Lambton, 1988, p. 29; Aigle, 2008, p. 76].

Обращаясь к качествам лица, назначаемого на должность яргучи, мы до некоторой степени выступаем продолжателями исследования, начатого И. Вашари в вышеупомянутой статье, и в целом соглашаемся с его наблюдениями, тем не менее по некоторым из них у нас имеются уточнения. В частности, говоря о требованиях к кандидату на должность яргучи, венгерский востоковед считает, что тот должен был знать обычное и имперское право [Vásáry, 2016a, р. 162], однако, на наш взгляд, нет оснований считать, что обычное право могло иметь отношение к перечисленным в ярлыке типам источников права и тем более к деятельности яргучи.

«Законоположения» Чингис-хана и «монгольских государей и эмиров» – это, несомненно, указы основателя Монгольской империи и его преемников в Монгольской империи и непосредственно в Иране. В тюрко-монгольской традиции они известны как «ярлыки», в персидских же источниках (в частности, у Рашид ад-Дина) они именовались также «фирманы», тогда как китайские авторы называли такие акты высшей юридической силы указами («чжао») и распоряжениями («чи») [Чжао Хун, 1975, с. 74, 183].

Составитель ярлыка, помимо указов-ярлыков, упоминает о «ясаках» и «тöрэ», а также «Кутатгу Билике» Чингис-хана.

«Ясаки», т. е. знаменитая «Великая Яса» Чингис-хана, – это совокупность принципов организации власти и управления в Монгольской империи и наказаний за нарушение их (см. об этом подробнее: [Почекаев, 2022б, с. 39–49]). Отсутствие четкой фиксации этих исходных принципов, сформулированных Чингис-ханом, привело к тому, что уже при его ближайших преемниках они подверглись определенной трансформации в соответствии с новыми политическими интересами и намерениями. А после раскола Монгольской империи понятие «Яса» стало весьма по-разному трактоваться в каждом улусе Чингисидов. Так, золотоордынский правитель Берке и ильхан Ирана Хулагу, развязав в начале 1260-х годов военный конфликт, упрекали друг друга в нарушении Ясы, приводя при этом отнюдь не сходные аргументы [Ayalon, 1971, p. 170–173, 180; Golev, 2019, p. 357]. Со временем Яса превратилась в некий символ преемственности власти улусных правителей-ханов от Монгольской империи и лично от Чингис-хана, но источники не дают оснований говорить о применении каких-то конкретных ее принципов и норм – вроде тех, что в свое время были сформулированы Джувейни [Джувейни, 2004, с. 18–25; Вернадский, 1999, с. 140–146]. Неудивительно, что и яргучи, считаясь знатоками Ясы, имели широкую свободу интерпретации ее норм [Hope, 2016b, p. 561].

Что касается «тöрэ» (торе), то это было своего рода государственное право, т. е. базовые принципы организации власти и военного дела в Монгольской империи, унаследованные Чингис-ханом и его потомками еще от древних тюрков. Универсальность этих предписаний (принципы ханской власти, организации войск, разделения улусов на крылья и центр и т. д.), первые упоминания которых относятся еще к VI–VII вв., обусловила их «живучесть» не только в Монгольской империи и ее улусах, но и в гораздо более поздние периоды (см. об этом подробнее: [Почекаев, 2022б, с. 28–39]). Так же как и Яса, торе стало символом монгольской государственности в чингисидских улусах XIV–XV вв. и в источниках обычно упоминалось абстрактно, без каких-то конкретных норм[175].

Наконец, под «Кутадгу билик» подразумеваются «билики» – изречения основателя Монгольской империи, сказанные по конкретным поводам в качестве назиданий. Крайне любопытно, что знание биликов, по мнению составителя ярлыка, необходимо эмиру яргу, чтобы «он занимался разбором дел между монголами по образцу того, как он видел и читал (об этом)» в упомянутом источнике: как видим, опираться на билики следовало в процессе рассмотрения дела. Неслучайно в историографии высказывалось мнение, что билики – это именно «процессуальные нормы», сформулированные Чингис-ханом [Мелиоранский, 1900, с. 020; Золотая Орда…, 2009, с. 268; Кляшторный, Султанов, 2009, с. 219], в отличие от «материальных» норм «ясака», опираться на которые автор ярлыка предписывает, когда требуется непосредственно решать «дела между противниками». Необходимость знания биликов, причем не только чиновниками, но и самими правителями, нашла отражение в «Сборнике летописей» Рашид ад-Дина, упоминающего, что предпочтение Тэмуру, внуку Чингис-хана, как наиболее подходящему претенденту на трон Монгольской империи и империи Бань в Китае (в ущерб его старшему брату Каммале) было отдано именно благодаря знанию им биликов своего предка [Рашид ад-Дин, 1960, с. 206]. Еще одним источником, на который следовало опираться эмиру яргу, были «постановления… монгольских султанов». Полагаем, что речь здесь идет уже о текущем законодательстве непосредственно персидских ильханов, нашедшем отражение в издававшихся ими ярлыках («фирманах»).

Требования к знанию яргучи законодательства, как полагает И. Вашари, отражали сложный и многоуровневый характер системы монгольского имперского права. Мы согласны с венгерским ученым в том, что необходимость знания принципов и норм этого права была весьма обоснованной в Иране эпохи Хулагуидов и Джалаиров, поскольку требовалось очень деликатно взаимодействовать с представителями мусульманского духовенства и шариатских судов [Vásáry, 2016a, р. 167]. Однако, как представляется, этот вывод можно распространить и на реалии других государств потомков Чингис-хана: так же осторожно следовало взаимодействовать яргучи с мусульманскими судьями-кади в Золотой Орде или Чагатайском улусе, а в Китае эпохи Юань – с представителями традиционной китайской судебной системы.

Результат вынесенного решения (приговора) фиксировался в яргу-наме, которое П.М. Мелиоранский вполне обоснованно соотносит с древнерусским аналогом – правой (судной) грамотой [Мелиоранский, 1900, с. 019]. В этом документе судья фиксировал победу одной стороны и поражение другой в разбираемом деле. Фиксация судебных решений в письменном виде имела место уже на начальном этапе существования Монгольской империи. На курултае 1206 г. Чингис-хан приказал: «Пусть записывают в Синюю роспись “Коко Дефтер-Бичик”, связывая затем в книги, росписи по разверстанию на части всеязычных подданных “ур-ирген”, а равным образом и судебные решения» [Козин, 1941, с. 160]. Цель составления яргу-наме вполне четко указана в самом документе: его наличие у победившего в суде лица предотвращало возможные попытки проигравшего соперника обратиться с тем же делом в другой суд.

Завершая разговор об источниках права, относящихся к сфере деятельности судей-яргучи, можно отметить, что их перечень представляет большой интерес с точки зрения правовой системы права, действовавшей в монгольском Иране в рассматриваемый период. Несмотря на то что в результате реформ ильхана Газана на рубеже XIII–XIV вв. ислам стал официальной религией государства Хулагуидов, потомки Чингис-хана не только не забывали «чингисово право», унаследованное ими от Монгольской империи, но и активно его применяли. Таким образом, достаточно четко разграничивались источники права для кади и яргучи, в совокупности составляя общую правовую базу, необходимую для принятия решений и вынесения приговоров судами различных инстанций.

Заслуживает внимания наличие в ярлыке требований к кандидату на должность, среди которых есть и личные, и профессиональные. К числу личных относятся «прирожденная непредвзятость и справедливость». Дополнительные качества перечислены уже применительно к конкретному лицу – эмиру Баяну[176] – и включают как личные («проницательный»), так и профессиональные: «чрезвычайная компетентность», «опытность», «разумение обычаев и правил монгольских государей и эмиров», «знание их ясаков и тöрэ». Кроме того, учитывается и его профессиональный опыт: до назначения на должность Баян «видел» и «наблюдал» судебную практику «великих яргучиев». Наряду с требованиями к кандидату в судьи, важным представляется требование акта к самому судье «ни на кончик волоса не… отступать от принципов справедливости и беспристрастия и решать тяжбы между тяжущимися в соответствии с постановлениями ясака».

Завершают текст ярлыка несколько «технических», но тоже весьма интересных положений, касающихся организации судебного процесса в монгольском Иране. Одно из них гласит, что после вступления ярлыка в законную силу эмира Баяна признавали бы «эмиром яргу Высочайшей Орды и касательно того, что относится к его ведению, обращались только к нему и не преступали его слова и благоусмотрения». Это положение позволяет сделать вывод о достаточно четкой компетенции суда яргу, которая в тексте документа, впрочем, не уточняется – видимо, в силу того, что, как уже отмечалось, все заинтересованные лица и так имели о ней представление. Кроме того, в документе подчеркивается, что речь идет именно о яргучи Высочайшей Орды, т. е. ханской ставки. Это позволяет говорить об иерархии самих судов-яргу в монгольском Иране, во главе которой стоял «великий яргу», судивший только самых высокопоставленных сановников и военачальников [Lane, 2003, p. 117, 120]. Аналогичным образом в империи Юань имелся «великий придворный суд яргу», который возглавлялся «главным из всех яргучи» [Анналы…, 2019, с. 168; Farquhar, 1990, р. 244].

Здесь уместно будет уделить внимание статусу судей-яргучи в системе органов государственной власти и управления. В первую очередь следует отметить, что наличие судов-яргу и назначение судей-яргучи отнюдь не означало, что в Монгольской империи и государствах Чингисидов существовала отдельная, самостоятельная ветвь судебной власти. Все яргучи, начиная с первых «верховных судей» Монгольской империи – Шиги-Хутуху и Мункесара, прежде всего были представителями знати – нойонами [Рязановский, 1931, с. 31; Скрынникова, 2002, с. 165, 166][177], а в мусульманских государствах Чингисидов – эмирами, как, собственно, и Баян в анализируемом нами документе, и продолжали выполнять соответствующие функции, даже вступая в судейскую должность. Так, Шиги-Хутуху командовал войсками во время войны Чингис-хана с Хорезмом, а нойон Мункесар – в походах хана Мунке [Джувейни, 2004, с. 287; Золотая Орда…, 2009, с. 235, 237]. Ряд яргучи в государстве Хулагуидов активно участвовал в междоусобицах и придворных интригах [Hope, 2016a, р. 136, 142]. В империи Юань яргучи приравнивались к китайским сановникам «предпервого ранга», числились в приказах при имперском секретариате и должны были присутствовать на официальных церемониях, сопровождать ханов-императоров в поездках и проч. [Анналы…, 2019, с. 180; Ratchnevsky, 1972, р. 96].

Таким образом, яргучи принадлежали к тюрко-монгольской аристократии со всеми ее правами и привилегиями, обладали высоким статусом и собственными владениями [Греков, Якубовский, 1998, с. 104]. Неудивительно, что эта категория сановников не была столь значительной: в начале 1260-х годов в Монгольской империи (вернее, во владениях Хубилая – будущей империи Юань) было не более 10 яргучи, лишь к 1324–1325 гг. их число возросло до 42 [Ch’en, 1979, р. 153][178]. В Иране эпохи Хулагуидов яргучи было также не более 20 [Hodous, 2022, p. 332]. О количестве яргучи в Чагатайском улусе и Золотой Орде источники сведений не сохранили, но есть основания считать, что и в этих государствах их число не было значительным и они являлись судьями высшей инстанции, рассматривая воинские и политические преступления, дела сановников и военачальников, иногда – дела о колдовстве [Hope, 2016a, p. 131] (ср.: [Golev, 2019, p. 338, 340, 361]). Решение яргучи было окончательным, о чем свидетельствует фрагмент нашего ярлыка: «Пусть монгольские эмиры, тяжбы коих он заслушал и решил на основе положений чингизхановых ясы и ясака, не возобновляют и не разбирают повторно дело».

Текущую судебную деятельность в отдельных административно-территориальных единицах – округах (улусах), туменах и т. д. – осуществляли сами руководители региональных и местных администраций либо назначавшиеся ими лица [Ratchnevsky, 1972, р. 72]. Так, например, в хорошо известном фрагменте сочинения арабского путешественника первой половины XIV в. Ибн Баттуты сообщается о том, что при дворе Кутлуг-Тимура, правителя золотоордынского Хорезма в 1330-х годах, ежедневно заседали друг напротив друга кади со своими писцами и «один из главных эмиров и с ним восемь старших тюркских эмиров и шейхов, называемых йаргуджи», которые разбирали дела, не предусмотренные шариатом [Ибрагимов, 1988, с. 76]. С учетом вышесказанного позволим себе усомниться в статусе судей, названных Ибн Баттутой «старшими эмирами»: вряд ли даже такой могущественный региональный наместник, как Кутлуг-Тимур (двоюродный брат хана Узбека), мог пойти на то, чтобы держать при себе целых восемь яргучи[179]. Вероятно, речь шла о писцах или секретарях (по аналогии с писцами упомянутого кади), которые принимали обращения тяжущихся, заслушивали показания, после чего уже либо назначенный указанный «главный эмир», либо сам улус-бек Хорезма действительно осуществлял разбирательство по принципам суда-яргу, т. е. на основе ханских ярлыков, Великой Ясы, торе и т. д. Аналогичным образом в золотоордынских ярлыках XIV в. предусмотрено право наместников-даруг Крыма и Азака участвовать в совместных судах с консулами итальянских колоний в этих регионах по спорам между ордынцами и итальянцами либо же назначать в такие суды своих подчиненных [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 28, 73, 10].

Принадлежность яргучи к представителям исполнительной власти предусматривала выполнение ими и иных полномочий, что приводит исследователей к не вполне корректным выводам относительно обязанностей монгольских судей. Так, И. Вашари, опираясь на сообщение Вильгельма де Рубрука о том, что французское посольство при дворе хана Мунке принимал «секретарь и судья» Булгай, делает вывод, что на яргучи возлагались и дипломатические функции [Vásáry, 2016a, р. 158]. Равным образом сообщения о том, что тот или иной эмир, исполнявший судейские обязанности, параллельно, в качестве эмира, занимался и управленческими вопросами, наводит некоторых исследователей на мысль о наличии среди обязанностей яргучи также распределения уделов и т. п. [Melville, 2018, р. 186; Yokkaichi, 2006]. Однако есть все основания утверждать, что подобного рода функции были связаны со статусом не столько яргучи как судьи, сколько эмира как военачальника или сановника при ханском дворе.

Наличие многочисленных административных функций, несомненно, снижало эффективность суда-яргу, поэтому Хубилай в свое время под влиянием китайских процессуальных традиций принял решение о приоритете судебных функций нойонов, занимавших пост яргучи, над управленческими [Farquhar, 1990, p. 244]. Единственная «побочная» функция яргучи (т. е. не связанная непосредственно с отправлением правосудия) упоминается в китайском своде законов 1291 г.: помимо собственно разбирательства дел, они раз в квартал должны были посещать тюрьмы с проверкой, насколько законно заключены туда те или иные лица, ожидающие суда, и насколько соблюдаются условия их содержания. О том, что это относилось именно к судебным функциям, свидетельствует тот факт, что аналогичные обязанности были и у судей китайских судов в рамках их территориальных округов [Ch’en, 1979, p. 155].

Завершает текст ярлыка еще одно важное положение, предусматривающее обязанность участников процесса «выплатить оговоренный сбор ему [эмиру яргу. – И. М.], его слугам и писцу яргу-наме, дабы они могли тратить их по своему усмотрению и заниматься ведением этого дела». Данное положение подтверждает мнение о том, что ханские чиновники, включая судейских, не получали жалованья в нашем понимании этого термина, а следовательно, подношения от тяжущихся составляли основной источник их дохода и, соответственно, рассматривались не как взятки, а именно как официальные пошлины, т. е. платежи за совершение правозначимых действий уполномоченными государственными органами [Абзалов, 2013, с. 194–198; Почекаев, 2015, с. 256–265]. И если для самих яргучи как состоятельных сановников и землевладельцев это жалованье не было необходимым, то для их подчиненных[180] получение вознаграждения могло иметь существенное значение.

Итак, на основе анализа ярлыка эмиру яргу из «Дастур ал-катиб», в том числе путем соотнесения его положений с другими историческими источниками юридического и неюридического характера, нам удалось сформировать определенное представление о статусе монгольских имперских судей-яргучи. Несмотря на отмеченную «персидскую» специфику документа, у нас есть все основания распространить указанные принципы отправления правосудия на другие государства Чингисидов: империю Юань, Золотую Орду, Чагатайский улус. Таким образом, данный документ представляет ценность для изучения особенностей организации судебной власти и правосудия не только в самом Иране, где он был создан, но и на всем имперском пространстве рассматриваемого периода. Вместе с тем необходимо учитывать также специфику политического и культурного развития того или иного улуса Монгольской империи, выявить которую позволяют как раз дополнительные источники.

§ 19. Статус судей Сыгнака в грамотах казахских ханов и султанов

Будучи прямыми преемниками правителей Улуса Джучи (Золотой Орды), казахские ханы сохранили ряд его институтов власти и управления, использовали подмеченные особенности взаимоотношений с различными группами подданных во взаимодействии с жителями своих кочевых и оседлых регионов, старались учитывать местные традиции отдельных регионов, входивших в их владения, чтобы обеспечить им поддержку в случае конфликтов с соседними государствами либо внутренних междоусобиц. Эта политика проявилась, в частности, в издании ими ярлыков, адресованных представителям знати оседлых регионов.

На сегодня таких документов известно очень немного. Речь идет преимущественно о ярлыках, адресованных влиятельным кругам населения таких городов, как Сыгнак, Сайрам и Туркестан, и датированных XVI–XVII вв. [Пищулина, 2016, с. 34; Султонов, 2016, с. 89]. Отмечая малочисленность таких документов, исследователи в то же время подчеркивают их значительную ценность для изучения различных вопросов политической и социально-экономической истории, а также исторической географии раннего Казахского ханства.

В связи с исследованием истории суда и процесса в чингисидских государствах наше внимание привлекли так называемые грамоты из Сыгнака [МИКХ, 1969, с. 313–318], которые содержат весьма важную информацию, касающуюся статуса судей, их прав, привилегий и материального обеспечения их жизни и деятельности. Из четырех документов, известных как грамоты из Сыгнака, интересующему нас вопросу посвящены два первых, которые и стали объектом нашего анализа. Отметим, что эти документы с момента их обнаружения В.В. Бартольдом в 1902 г. уже неоднократно привлекали внимание исследователей. Ими занимались специалисты по истории Казахского ханства XV–XVII вв. (М.Х. Абусеитова, К.А. Пищулина и др.), соседних кочевых народов (П.П. Иванов), самого Сыгнака (А.Ю. Якубовский) (см. об этом подробнее: [Абусеитова, Баранова, 2001, с. 137]). Поскольку данные грамоты представляют собой официальные акты, им посвящен также ряд специальных исследований, в которых осуществлен их дипломатический и источниковедческий анализ [Картова, 2020; Картова, Абуов, 2020]. Вместе с тем, по нашим данным, до сих пор они практически не изучались как юридические памятники, каковыми в первую очередь и являются.

Еще один документ, примыкающий к грамотам из Сыгнака, насколько нам известно, изучен гораздо меньше – это ярлык знаменитого казахского хана Тауке (ок. 1652–1715), также адресованный жителям Сыгнака. Обнаруженный в частной коллекции в середине 1970-х годов, он в виде факсимиле был опубликован в 1979 г. [История…, 1979, с. 285], а в переводе на русский язык – лишь в 2010-х годах [Эпистолярное наследие…, 2014, с. 82, № 1]. О его историко-правовом анализе, естественно, говорить также не приходится.

В связи с вышесказанным представляется, что информационный потенциал названных грамот далеко не исчерпан и из них можно извлечь немало ценных сведений с применением междисциплинарного подхода, который сочетает методы исследований, используемые в истории, дипломатике и истории государства и права. Соответственно, основными методами нашего исследования станут:

– формально-юридический, позволяющий извлечь из анализируемых текстов правозначимую информацию и проанализировать ее с юридической точки зрения;

– историко-правовой, дающий возможность исследовать полученные сведения в общеисторическом контексте;

– сравнительно-правовой, позволяющий выявить как общие, так и специфические черты исследуемых документов и правовых институтов, сведения о которых они содержат, в сравнении с другими, более ранними и более поздними, актами того времени.

Продемонстрировать применение этого подхода мы намерены на примере анализа правового статуса судей города Сыгнака, элементы которого нашли отражение в двух из четырех указанных грамот и в ярлыке хана Тауке. Первая из грамот приписывается знаменитому среднеазиатскому завоевателю Тимуру (Тамерлану), однако уже В.В. Бартольд усомнился в ее подлинности – как минимум потому, что этот властитель и полководец фигурирует в документе с ханским титулом, которым он на самом деле никогда не обладал. Тем не менее ученый высказал уверенность в том, что данный документ представляет научный интерес и содержит ценные сведения, пусть даже не на 1400/1401 г. (803 г.х.), которым он датирован, а на XVI в., когда, по мнению Бартольда, он мог быть подделан [Бартольд, 1973б, с. 199, 202]. Другие исследователи разделяют его позицию [Пищулина, 2016, с. 35; Картова, 2020, с. 77], и на то есть основания. Несомненно, для того чтобы подделать такой значимый документ, необходимо было располагать соответствующими образцами аналогичных официальных актов, а это было не так уж сложно, учитывая хорошо развитые в чингисидских государствах (включая и Золотую Орду, и ее преемников) традиции хранения архивных материалов [Абзалов, 2013, с. 174–180]. Несомненно, какие-то из них и могли быть использованы для создания фальшивого документа [Картова, 2020, с. 78].

Второй документ, датированный либо 1543/1544 г. (950 г.х.), либо 1548/1549 г. (955 г.х.), выдан от имени некоего Абу-л-Гази Абд ар-Рахим Бахадур-султана. Исследователи, опять-таки начиная с В.В. Бартольда, не имеют возможности соотнести его личность с каким-либо правителем или политическим деятелем, известным по другим источникам, однако вполне допускают, что это мог быть один их казахских правителей, боровшихся за власть и взявших на какое-то время Сыгнак под свой контроль в этот скудно освещенный в источниках и малоизученный период [Бартольд, 1973б, с. 200; Пищулина, 2016, с. 36]. Несмотря на отсутствие сведений об этом лице и, вероятно, его не слишком большую значимость в политической жизни Казахского ханства, грамота Абд ар-Рахим-султана, безусловно, заслуживает внимания, поскольку традиции подобного рода грамот, содержащих права, льготы и привилегии, как правило, учитывались последующими правителями, независимо от их отношения к своим предшественникам, которых они могли и разгромить, и свергнуть с трона, и даже умертвить. Известны, например, случаи подтверждения грамот казахских правителей после захвата тех или иных регионов бухарскими ханами, и наоборот [Пищулина, 2016, с. 38]. Эта преемственность была важной правовой традицией в джучидских (и чингисидских в целом) государствах и в какой-то степени обеспечивала кредит доверия ханским ярлыкам.

Что касается ярлыка Тауке, то он был издан, по предположению исследователей, в 1675/1676 г. (1086 г.х.).

Появлению таких документов, как представляется, способствовала сложная политическая ситуация в Казахском ханстве в XVI–XVII вв., связанная и с противостоянием внешним врагам (узбекам Мавераннахра, могулам Восточного Туркестана, а позднее и джунгарам), и с внутренними конфликтами представителей разных ветвей ханского рода. Хотя Казахское ханство в большей степени воспринимается историками как кочевое государство, тем не менее в разные периоды под властью казахских ханов находились крупные и развитые оседлые регионы – присырдарьинские города, области современного юго-восточного Казахстана и др., население которых снабжало казахских ханов сельскохозяйственными продуктами и платило харадж [Там же, с. 72]. Понимая важность таких владений в стратегическом, политическом и экономическом отношении, казахские ханы старались принять все меры для того, чтобы сохранить их под своим контролем, в том числе путем формирования в таких городах лояльности со стороны влиятельной правящей прослойки – представителей городской знати, мусульманского духовенства и чиновничества [Картова, Абуов, 2020, с. 34].

Сыгнак в этом отношении представлял интерес не только как крупный административный (бывшая столица восточного крыла Золотой Орды) и экономический центр. Согласно сведениям нарративных источников, он имел и определенную сакральную ценность как своего рода «город-мемориал» [Нагаминэ, 2020, с. 543], поэтому владение им существенно повышало авторитет соответствующего правителя в глазах собственных подданных и других монархов. Неудивительно, что казахские ханы всячески старались укрепить влияние в этом городе и перетянуть на свою сторону авторитетных представителей местного населения, которые из поколения в поколение осуществляли управление городом во все периоды его контроля со стороны кочевых правителей (см., например: [Golev, 2021, p. 45–46]). Подобную политику как раз и отражают анализируемые нами грамоты.

Первая из них представляет собой указ о назначении некоего шейха Сирадж ад-Дина шейх ал-исламом, т. е. фактически главным судьей в Сыгнаке. Второй грамотой некий Сират-Шайх-накиб назначается на должность куззат ал-ислама, т. е. одного из представителей городского суда[181]. Содержание третьего документа также состоит в назначении некоего Кази Бабы, характеризуемого в качестве «раба [нашего] двора», на должность кади, накиба и шейх ал-ислама. Как видим, во всех случаях речь идет о назначении на должность именно в судебной сфере, что позволяет нам сделать некоторые выводы относительно особенностей статуса судей в оседлых регионах Казахского ханства. И хотя в грамотах фигурируют представители судебной власти из Сыгнака, думаем, что у нас есть основания предполагать, что ханы проводили аналогичную политику и издавали аналогичные ярлыки также в отношении других оседлых регионов в своих владениях.

Традиционный мусульманский институт судей кади, конечно же, существовал на территории Улуса Джучи задолго до того, как монголы завоевали эти земли и установили над ними свою власть. Первоначально суд на основе мусульманского права в джучидских владениях носил исключительно региональный характер: он действовал только на территориях с многочисленным мусульманским населением (включая целый ряд городов), но не имел общегосударственного значения. Однако после принятия ханом Узбеком ислама (ок. 1320 г.) начинается процесс инкорпорации мусульманских властных, административных, а также судебных институтов в систему власти и управления Золотой Орды (см.: [Почекаев, 2009, с. 151]). И теперь мусульманские судьи-кади уже воспринимаются наравне с представителями монгольского имперского суда – яргучи (дзаргучи). Яркое описание новых тенденций в судебной системе Улуса Джучи после реформ Узбека оставил марокканский путешественник Ибн Баттута, посетивший Хорезм, где увидел, что судьи-яргучи и судьи-кади восседали в одном из залов дворца местного улус-бека Кутлуг-Тимура и тяжущиеся сами могли решать, к чьему суду в какой суд им обращаться [Тизенгаузен, 1884, с. 311–312].

Безусловно, для Золотой Орды эпохи расцвета, когда она совершенно обоснованно могла считаться государством имперского типа, такое сосуществование монгольских имперских и шариатских судов было оправданным и логичным. Однако уже с конца XIV в. Улус Джучи переживает глубокий политический кризис и вскоре подвергается распаду. В этих условиях имперский суд яргу практически исчезает и, наряду с судом кади, все большее распространение приобретает суд на основе обычного права, ранее распространенный лишь в кочевых регионах, а теперь начинающий действовать повсеместно. Именно этот институт в дальнейшем и составил хорошо известный суд биев в Казахском ханстве (см. об этом подробнее: [Почекаев, 2015, с. 271–275]). Однако если судей-яргучи, опиравшихся при принятии решений на имперское законодательство, можно было посадить вместе с шариатскими судьями-кади, то позволить себе размещать в одном судебном зале кади, выносивших решения на основе религиозных норм, и биев, опиравшихся исключительно на старинные кочевые традиции, безусловно, было невозможно: городские жители никогда не признали бы законность решения судов, созданных среди кочевников и для кочевников.

Именно поэтому казахские ханы XVI–XVII вв. благоразумно продолжали сохранять дуалистическую систему администрации, в рамках которой применяли разные принципы управления кочевыми и оседлыми подданными. Это соответственно отразилось и на судебной системе: в городах и других оседлых населенных пунктах продолжали действовать шариатские суды, и ханы находили возможность влиять на местное население через судей за счет того, что назначали их на должность и, главное, предоставляли им различные льготы и привилегии.

А уж сами судьи, найдя общий язык с правителями, могли действовать в их пользу весьма эффективно – достаточно взглянуть на адресатов грамот. Исследователи уже обращали внимание на то, что по сравнению с известными нам золотоордынскими ярлыками в грамотах из Сыгнака состав адресатов изменился, при этом число их существенно возросло [Картова, 2020, с. 80–81, 82]. Так, если в указах ханов Улуса Джучи адресатами были преимущественно представители органов власти, военачальники и высшая знать, а также налоговые чиновники, то здесь, в грамотах XVI в., мы видим принципиально иной круг: сейиды, шейхи (представители мусульманского духовенства), минбеги и юзбеги (представители местной администрации), кедхуда (руководители местного самоуправления) и даже райаты (земледельцы разных категорий) [МИКХ, 1969, с. 317][182]. Таким образом, легко заметить, что данные ярлыки, хотя и базировались на едином формуляре джучидской канцелярии, составлялись тем не менее непосредственно для городского населения, все слои которого так или иначе взаимодействовали при разных обстоятельствах и по разным вопросам с теми представителями городского суда, которых ханы своими грамотами назначали на должность.

Естественно, это не должно было выглядеть как подкуп того или иного влиятельного богослова или правоведа. Именно поэтому в анализируемых нами грамотах достаточно подробно и, можно сказать, велеречиво описываются те прекрасные качества вновь назначенных судей, которые, собственно, и дали основания для их утверждения в должности. Так, шейх Сирадж ад-Дин характеризуется как «господин, отличающийся высокими достоинствами, отмеченный познанием шариата», а кроме того, является еще и «давним доброжелателем» правителя, издавшего ярлык. Практически те же качества названы и в ярлыке, которым назначается на должность накиб Сират-Шайх: он тоже «господин, отличающийся высокими достоинствами, отмеченный познанием шариата» [Там же, с. 317]. Что касается Кази Бабы, то при его назначении на должность хан Тауке апеллирует к «старинному заведенному обычаю», вероятно также отражающему соответствие кандидата занимаемой должности[183].

Судя по всему, подобного рода качества являлись стандартной формулировкой «профессиональных требований» к претендентам на судейские должности. Показательно, что новоназначенному шейх ал-исламу Сирадж ад-Дину предоставляется независимость в отправлении его функций [МИКХ, 1969, с. 317], которые при этом не уточняются: по-видимому, и сам новый главный судья Сыгнака, и жители города прекрасно представляли себе, чем он должен заниматься. Вероятно, по этой же причине ничего не говорится о функциях и Кази Бабы, несмотря на то что он должен был совмещать сразу три должности; неслучайно, и вопросы его взаимодействия с жителями Сыгнака должны строиться «по старинному заведенному обычаю» [Эпистолярное наследие…, 2014, с. 82, № 1].

А вот в грамоте Сират-Шайху его функции как нового куззат ал-ислама перечислены достаточно подробно: это и совершение бракосочетания, и распределение закята, и судебные дела, «подлежащие рассмотрению по шариату». Думается, что причиной столь детального (особенно по сравнению с первой грамотой) перечисления профессиональных обязанностей вновь назначенного судьи является последняя из них – «чтобы он пресек распрю» [МИКХ, 1969, с. 318]. По мнению В.П. Юдина, речь здесь идет о каком-то конфликте местных богословов и правоведов, которые не смогли распределить между собой определенные функции, либо же о недовольстве тяжущихся решениями предыдущих судей [Там же, с. 345, примеч. 23]. Именно поэтому компетенция куззат ал-ислама определена достаточно четко: издатель ярлыка демонстрирует, что он знаком с ситуацией в городе и готов прислушиваться к пожеланиям своих подданных.

Вместе с тем следует отметить, что перечисление функций судьи-кади в указе о его назначении – практика, достаточно широко распространенная в мусульманских странах, включая чингисидские государства и их преемников. Для сравнения можно назвать, в частности, гораздо более поздний документ – ярлык последнего бухарского эмира Сейида Алим-хана, изданный летом 1918 г.: в нем также очень подробно перечислены все функции, возлагающиеся на кади, причем еще и с фиксацией тех денежных сборов, которые он должен взимать при совершении каждого из перечисленных действий [Каталог…, 2007, с. 50]. В анализируемом нами ярлыке Сират-Шайху подобное указание встречается только один раз – в случае совершения им обряда бракосочетания: «для своего стола» он имеет право брать «с девушек одну тиллу и с целомудренных женщин полтиллы, и с разводок четыре десятых тиллы» [МИКХ, 1969, с. 318].

Однако вряд ли казахские ханы имели возможность склонить на свою сторону влиятельных представителей городского духовенства просто путем назначения их на судейские должности, какими бы высокими и почетными они ни являлись. Да, конечно, адресатам всех грамот предписывается воздавать новоназначенным судьям «почет, уважение и почести», проявлять «почитание» и не преступать «законных и благородных решений», «служить» им «не выходя из повиновения… и нигде не считая это дозволенным» [Там же, с. 317, 318; Эпистолярное наследие…, 2014, с. 82, № 1]. Но наряду с почетом и уважением, такие должности влекли для их обладателей также немало проблем и беспокойств, поэтому необходимо было заранее предусмотреть своего рода компенсацию за эти негативные последствия. И тут мы переходим к следующему аспекту статуса судей – их льготам и привилегиям.

Важнейшей из них является дарование и шейх ал-исламу Сирадж ад-Дину, и куззат ал-исламу Сират-Шайху достоинства тархана, т. е. предоставление налогового иммунитета. Оба они, согласно ярлыкам, освобождались от уплаты поземельного налога – хараджа, а также «алыка и салыка», как собирательно обозначалась вся совокупность налогов и податей [МИКХ, 1969, с. 317, 318] (см. также: [Картова, 2020, с. 82]). Кроме того, шейх ал-ислам был освобожден еще и от мардикара – выставления рабочих для арычных и дорожных повинностей [МИКХ, 1969, с. 317]. Отсутствие такой льготы у куззат ал-ислама, по всей видимости, отражало более скромное его положение, а также то, что он не имел такого числа зависимых лиц, от которого кто-либо отряжался на подобные работы. Еще одним примечательным отличием в положении более высокопоставленного судьи была следующая льгота: «и не требует от него ежегодно парваначи нового нишана» [Там же] – речь идет о проверке специальным уполномоченным лицом сохранения права на льготы. Следовательно, ярлык о назначении на должность выдавался такому судье раз и навсегда. В отличие от него, куззат ал-ислам, вероятно, находился под более пристальным контролем хана или его приближенных и мог возобновить свои полномочия на следующий год лишь после подтверждения своего статуса новым ярлыком или продлением юридической силы уже выданного. Любопытно, что Кази Баба званием тархана от хана Тауке пожалован не был [Эпистолярное наследие…, 2014, с. 82, № 1]. Впрочем, принимая во внимание его статус как «раба [нашего] двора», не приходится сомневаться, что он также обладал весьма значительными льготами и привилегиями.

Еще один интересующий нас вопрос – это материальное обеспечение судей. Как известно, они не получали жалованья, а взимавшиеся ими сборы за совершение тех или иных профессиональных действий, скорее всего, не могли удовлетворить все их потребности, тем более что из этих сборов финансировались также их подчиненные, писцы и проч. И в этом отношении ханы не обошли вниманием своих новых судейских чиновников. Так, шейх ал-ислам Сирадж ад-Дин при назначении на должность был пожалован несколькими тепе земли, причем, судя по всему, весьма плодородной, поскольку в ярлыке упомянуто, что выделенные ему участки расположены на разных арыках. Должность Сират-Шайха была гораздо скромнее, поэтому ему выделили всего лишь одно тепе, но также в районе арыка (правда, дополнительно даровав ему право получать свою долю мяса во время тоя или церемонии поминовения) [МИКХ, 1969, с. 317, 318]. Кази Баба имел право на «подарки и подношения (табаррукат)» со стороны тех, кто прибегал к его суду [Эпистолярное наследие…, 2014, с. 82, № 1].

Эти сведения подтверждают сложившееся в исторической науке мнение, что судьи-кади в чингисидских государствах, и в Золотой Орде в частности, являлись феодалами-землевладельцами наравне с сановниками, родо-племенной и служилой знатью [Греков, Якубовский, 1998, с. 104]. В Иране эпохи Хулагуидов они имели право (как и другие чиновники) претендовать на специальное землевладение – мукассэ, которое являлось аналогом небезызвестного икта, с той только разницей, что последним наделялись за военную службу, а не за штатскую [Петрушевский, 1960, с. 269–272].

Получив однажды земельное владение при назначении на должность, мусульманские судьи, по всей вероятности, становились его постоянными и наследственными владетелями [Пищулина, 2016, с. 83]. Казахские грамоты слишком немногочисленны, чтобы на основе их анализа доказать данное предположение, однако, чтобы убедиться в этом, мы имеем возможность обратиться к документам соседнего чингисидского государства – Бухарского ханства: здесь потомственные обладатели землевладений, в свое время полученных их предками – кади, впоследствии на законных основаниях имели право отчуждать указанные земли путем продажи. При этом далеко не всегда полноправным владельцем и продавцом земли являлся сын кади, который унаследовал должность от своего отца: например, если согласно одному акту свою землю продает «казий маулана ходжа Мухаммед, сын казия ходжи Хибатуллы», то в другом случае сделку совершает «маулана Афзаль, сын покойного… казия маулана Мухаммеда», т. е. потомок кади, сам не занимавший эту должность [Иванов, 1954, с. 160–161, 273].

В заключение отметим, что исследователи грамот из Сыгнака обращают внимание на то, что в них гораздо заметнее, чем в более ранних золотоордынских документах, следы персидско-арабского влияния, многие монгольские имперские формулы заменены на мусульманские [Картова, 2020, с. 85]. Однако нельзя не вспомнить, что подобная тенденция имела место уже в актовых материалах Золотой Орды конца XIV – начала XV в. [Абзалов, 2013, с. 201]. Таким образом, и в этом отношении казахские ханы выступали преемниками традиций своих предшественников – Джучидов.

Вместе с тем в целом форма (и в меньшей степени содержание) грамот о назначении судей в Сыгнаке в полной мере соответствует тем образцам, которые применялись в Золотой Орде, а также в других имперских государствах [Григорьев, 1978] (см. также: [Картова, Абуов, 2020, с. 33]). Сохраняя эту традицию, казахские ханы (равно как и более поздние правители тюрко-монгольских государств Центральной Азии) демонстрировали свое прямое правопреемство от Золотой Орды, а через нее – и от Монгольской империи, тем самым закрепляя собственную легитимность в глазах своих подданных и соседних государств.

При этом, как видим, ханы XVI в. не довольствовались формальными мерами и в содержательном отношении также предпринимали весьма эффективные действия, чтобы укрепить свою власть над различными регионами, включая и достаточно своеобразные оседлые области, и крупные города, значимые в политическом и экономическом отношении. Что же касается ярлыка хана Тауке, датируемого уже последней четвертью XVII в., то его содержание свидетельствует о том, что данный правитель реализовывал подобную практику уже «по инерции», не вдаваясь в детали – либо в связи с упадком правотворческой и канцелярской культуры в Казахском ханстве этого времени, либо же из-за того, что его контроль над Сыгнаком мог носить номинальный характер.

Как бы то ни было, позволим себе предположить, что аналогичная политика казахских ханов могла осуществляться в отношении организации и контроля судебной власти также в других городах и оседлых населенных пунктах. Для подтверждения (или опровержения) такого предположения следует сравнить грамоты судьям Сыгнака с аналогичными документами в отношении Сайрама, Туркестана и т. д. Подобный анализ может стать следующим этапом начатого нами исследования.

§ 20. Нетипичные источники судебных решений в практике центральноазиатских правителей XVI–XIX вв.

В юридической практике тюрко-монгольских государств неоднократно имели место случаи, когда при наличии официально действовавшей правовой системы время от времени оказывались востребованными элементы других правовых систем, в том числе источники права. Обычно к их использованию прибегали правители, стремившиеся по каким-либо причинам продемонстрировать или подчеркнуть свою политическую и идеологическую позицию. В настоящем исследовании на основе ряда конкретных примеров предпринимается попытка проанализировать политические причины выбора правителем при осуществлении правосудия источников права, которые находились вне официально действовавшей правовой системы того или иного государства. Несмотря на то что примеры эти относятся к разным государствам и эпохам, представляется, что их последовательный анализ позволит выявить некие общие закономерности такого выбора источников права центральноазиатскими монархами.

Принцип Ясы, подкрепленный шариатом

Основатель Бухарского ханства Мухаммад Шайбани-хан (1500–1510), потомок монархов Золотой Орды, в молодости получил прекрасное образование и являлся выдающимся богословом и правоведом своего времени. Несмотря на активную государственную деятельность и непрекращающиеся завоевания, он нередко находил время для проведения научных диспутов по теологическим и юридическим вопросам, которые порой носили не только схоластический, но и весьма практический характер. Его придворный историограф Фазлаллах б. Рузбихан Исфахани (который и сам был хорошим правоведом и даже, по некоторым сведениям, в какой-то период жизни исполнял должность судьи в Мекке и Медине) описал один из таких диспутов, в ходе которого хан продемонстрировал не только мусульманское благочестие, но и свою связь с чингисидскими традициями:

«Как-то раз в стольном городе Герате, да сохранит его Аллах от несчастий, высокостепенное ханское величество соизволили спросить у гератских улемов: “Что является основанием для наследования – родство, или брачное свойство, или опекунство? Обязательное требование родства заключается в том, что когда существует родственник, то он получает наследство, и при наличии родного сына внук по этой причине не наследует, так как имеется более близкий родственник, чем он. Логически следует, что самый близкий родственник по линии его [происхождения] становится препятствием наследованию внука, но не родственник вообще. Следовательно, если внук происходит от сына, который не является связующим звеном между внуком и дедом, а является сыном другого, которого не существовало во время составления завещания, чтобы претендовать на наследство, то наследство получает тот внук, (правнук). Таково логическое суждение. Однако согласное мнение улемов сходится на том, что внук при наличии сына наследства не получает, будь это внук от живого сына или сына, умершего при жизни отца, который является дедом этого внука. Неизвестно, что служит [юридическим] основанием этого согласного мнения. Необходимо привести цитаты из Писания или сунны, чтобы доказать, что внук при наличии сына не наследует, или же необоснованное согласное мнение улемов не заслуживает внимания. А ведь в ясе Чингизхановой сказано, что внук, отец которого умер при жизни деда, в наследовании приравнивается к родному сыну”.

Ни один из присутствовавших в собрании гератских улемов не нашел текста, который внес бы ясность…

Дело кончилось тем, что [хан] пожелал отложить это предписание, ибо в тексте не было обоснованного довода, и [велел] поступать по установлению Чингиз-хана. Однако поскольку оно противоречило общему мнению улемов, то [хан] оставался в нерешительности.

…

[Между тем один из жителей Бухары, по прозвищу Амир Аху, выдававший себя за сейида и считавший себя ученым, представил хану из какой-то книги выписку, с содержанием которой якобы был согласен казий Шурайх. По довольно запутанному тексту этой выписки Амир Аху делал вывод, что внук получает часть наследства. По мнению же Ибн Рузбихана, бухарец просто не понял представленного им текста].

На следующий день, когда я, бедняк, вместе с улемами удостоился сидеть на августейшем собрании, его величество наместник всемилостивого, показав представленную Амиром Аху выдержку, выразил радость по поводу совпадения мнений и суждений его величества и казия Шурайха и изволил сказать: “Нам подобает действовать по слову казия Шурайха и теперь будем поступать так”. Он повелел его высочеству прибежищу царства, могущественному как судьба, Мухаммад Тимур-султану, чтобы написали в областях Мавераннахра указ, дабы казии действовали по нему и произвели уравнение в наследовании родного сына и внука» [Исфахани, 1976, с. 59–60].

Решение, принятое ханом и, по сути, навязанное им мусульманским законоведам, отражает двойственную позицию Мухаммада Шайбани, которая проявлялась в самых разных аспектах его деятельности. С одной стороны, будучи прямым потомком Чингис-хана, он, несомненно, унаследовал уважение к имперским ценностям своего семейства – правящего рода Золотой Орды. С другой стороны, в молодости он, как уже отмечалось, получил мусульманское образование в Бухаре и в течение всей жизни поддерживал контакты с влиятельными представителями среднеазиатского духовенства, которые неоднократно оказывали ему поддержку и в завоевании государства Тимуридов в Средней Азии.

Любопытно, что и в процессе завоевания империи потомков Тимура Мухаммад Шайбани-хан обосновывал свои действия как с помощью мусульманских, так и с помощью чингисидских принципов. Как правоверный мусульманин, он бросал вызов потомкам Тимура, которого многие влиятельные богословы еще в конце XIV в. открыто провозглашали врагом ислама и даже издали по этому поводу несколько фетв. Вместе с тем как потомок Джучи, старшего сына Чингис-хана, Шайбани-хан отвоевывал у Тимуридов (которые к роду Чингисидов не принадлежали) владения, некогда принадлежавшие Чагатаю, тоже сыну Чингис-хана.

Став во главе Средней Азии – региона с многовековыми мусульманскими традициями, Мухаммад Шайбани, конечно же, не мог не демонстрировать ревностной приверженности к исламу, чтобы снискать лояльность и поддержку своих новых оседлых подданных. Но при этом он оставался главой Шибанидов, одной из ветвей рода Чингис-хана, и предводителем «узбеков» (изначально так в Средней Азии именовали выходцев из восточных, кочевых регионов бывшей Золотой Орды), среди которых приверженность к исламу была не столь сильна, сколь пиетет к роду Чингисидов и имперским правовым традициям.

Хану даже приходилось концептуально обосновывать причины двойственности тех норм и принципов, на основе которых он был вынужден поступать, чтобы обеспечить контроль как над оседлыми, так и над кочевыми подданными. В частности, этому посвящено произведение, условно называемое «Апология Мухаммада Шайбани-хана» – своеобразный гипотетический диалог самого хана с шейх-ул-исламом, судьей-кази и муфтием. Согласно сюжету, они упрекают автора за его не слишком благочестивые деяния, обвиняя его в том, что он не поступает как ревностный мусульманин, во многом уподобляясь Тимуридам. Более того, ему ставится в вину даже его происхождение от Чингис-хана, который, как известно, не принадлежал к приверженцам истинной веры. Шайбани-хан в свою защиту заявляет, что, будучи истинным борцом за веру, не дающим неверным ни шанса, опирается на шариат как основной закон и оказывает покровительство суфиям. Чингисидское же происхождение и соблюдение монгольских обычаев позволили ему занять трон и вести борьбу за торжество ислама более эффективно. Характерно, что при этом вместо прежней «линии защиты» он сам начинает критиковать представителей духовенства: по его словам, они не могут поставить себя на место правителя, потому и упрекают его со своей точки зрения – с позиции мистиков и аскетов [Bodrogligeti, 1994, p. 85–89, 90, 98, 99] (см. также: [Кюгельген, 2004, с. 46]).

Соответственно, в процитированном выше диспуте хан повел себя именно таким образом: он как монарх поставил точку в затянувшемся диспуте и повелел действовать по Ясе Чингис-хана, которая уже в XV в. подверглась суровой критике мусульманского духовенства Средней Азии (см., например: [Болдырев, 1985, c. 55]), хотя в качестве компромисса и сослался на сомнительное мнение мусульманского правового авторитета, подтверждающее положение Ясы.

Однако возникает вопрос: почему же хану столь необходимо было добиться принятия именно такого решения – чтобы внук мог наследовать деду при живых других сыновьях? Полагаем, по той причине, что это решение напрямую касалось самого Шайбани-хана и его прав на власть. Дело в том, что Мухаммад Шайбани приходился внуком могущественному узбекскому хану Абулхаиру (1428–1468) по линии старшего сына Шах-Будаг-султана, скончавшегося раньше своего отца. После смерти Абулхаира короткое время правил его второй сын Шейх-Хайдар (1468–1469), а когда он был убит, семейство Шибанидов признало своим главой именно Мухаммада Шайбани, несмотря на то что в живых было еще несколько сыновей Абулхаира, т. е. дядьев нового монарха (см., например: [МИКХ, 1969, с. 19–20])[184]. Таким образом, как видим, проблема, обсуждавшаяся на диспуте в Герате, в точности отражала ситуацию с правами на трон самого Шайбани-хана. Не ограничиваясь фактическим признанием своих прав старшими родственниками, он решил гарантировать себе право на власть также ссылкой на мусульманское право, пусть даже соотнеся ее с принципами «языческой» Ясы Чингис-хана.

Кстати, в продолжении рассказа Ибн Рузбихана сообщается, что улемы все-таки остались неудовлетворены этим «временным» решением и по настоянию казия Самарканда собрались вновь, указав хану, что предоставленное ему суждение «вовсе не подтверждает вопроса». Тогда Шайбани-хан поручил урегулировать ситуацию самому Ибн Рузбихану, который, опираясь на труды двух выдающихся правоведов прошлого, все же сумел найти более авторитетное подтверждение позиции хана, чем и монарх, и улемы оказались удовлетворены, – «и опасение исчезло из сердец» [Исфахани, 1976, с. 60–61]. Таким образом, хан в конечном счете, не бросая открытого вызова мусульманским ценностям, все же сумел добиться своего и хотя бы формально обеспечить своему решению поддержку богословов.

Историческое сочинение как источник права

Повествуя о событиях в том же Бухарском ханстве, но уже относящихся к началу XVIII в., Мир Мухаммад Амин-и Бухари, придворный историк хана Убайдаллаха II (1702–1711), пишет:

«Когда государь мира, по коранскому выражению “делает аллах то, что пожелает, и устанавливает то, что захочет”, ступил на небовидный трон, его брат, Асадулла султан, алчно стремясь к обладанию государством и казною, заявил: “мы два цветка с одного луга, две жемчужины из одной раковины; согласно же шариату, брат должен разделить [со мною] государство, казну и все наследство, оставшееся после покойного [государя Субханкули хана], и поручить мне управление [областью] Балха. [Я же] до тех пор, пока буду жив, не выйду из повиновения и подчинения брату. Если же этого не осуществится, то он будет узурпатором моего права”.

Государь мира услышал точное известие об этом неправильном замысле и, несмотря на то, что его брат был под арестом, обеспокоился в отношении такого рода его слов. Приставанье его брата увеличило его страх и опасение…

Монарх мира, потребовав к себе в покой Бек Мухаммед бия дадху и Тарамтай хаджи калмыка, сказал [им]: “Вы читали книгу ‘Равзат ас-сафа’ и играли в шахматы?”. Когда два эмира услышали эти полные намека слова, слетевшие с языка государя, они, в отношении ясности их значения, преклонили колени. Государь в разъяснение сего сказал: “Слышали ли вы из истории, чтобы в одном городе было два царя и чтобы два короля стояли на шахматной доске вместе?..

Посему как мне не отделаться от такого брата, который не довольствуется [назначенной ему] очередью? Если я проявлю в этом отношении небрежность и бездеятельность, то как бы мне потом горько не раскаяться!”

Разумеется, эти два эмира, слыша такие многозначительные слова, согласились с ними и приказали Джавшан-калмыку, убийце принцев: “Иди к покровительству красоты, [принцу Асадулле султану]!”. И тот, страшный, как Сатурн, и свирепостью подобный Марсу – ибо был палачом во дворце, – безжалостным мечом прервал нить жизни злополучного, не видавшего света царевича в той комнате, где он находился» [Бухари, 1957, с. 30–31].

Как видим, хан приводит весьма специфический довод в пользу того, что следует избавиться от брата-соперника, – ссылку на историческое сочинение. Других примеров использования подобного рода «источника права» в тюрко-монгольских государствах нам неизвестно. Попытаемся разобраться, что же побудило Убайдаллаха II прибегнуть именно к такому обоснованию своих действий.

Прежде всего отметим, что во время описываемых событий (конец XVII – начало XVIII в.) Бухарское ханство переживало глубокий политический кризис. Династия Аштарханидов (к которой принадлежал и Убайдаллах), пришедшая к власти в начале XVII в., на какое-то время стабилизировала ситуацию в государстве, но уже во второй половине века началось снижение авторитета правящей династии и возвышение узбекских родо-племенных вождей. Сам Убайдаллах II был провозглашен ханом в ущерб двум своим братьям именно в результате соглашения кочевой аристократии. Естественно, возведя его на трон, знать надеялась, что он будет ей покорен, в противном случае она могла бы его так же легко низложить и возвести на трон другого брата (см. об этом подробнее: [Алексеев, 2006, c. 179–180]). Вероятно, именно на это и рассчитывал Асадулла-султан, когда предъявил свои претензии на власть.

Таким образом, отдавая приказ расправиться с братом, Убайдаллах «убивал двух зайцев»: избавлялся от опасного конкурента и показывал бухарской знати, что способен на решительные действия. Конечно, этот приказ в отношении родного брата, уже и так сидевшего под арестом, был проявлением коварства и вероломства со стороны хана, и в этом ни современники, ни историки не обманывались [Ахмедов, 1985, c. 91]. Однако, пусть даже чисто внешне, Убайдаллах постарался придать обоснованность своему решению и сделал это, надо сказать, не без некоторого изящества. Остается вопрос: почему же он сослался на историческое сочинение?

Стоит сказать несколько слов о самом этом произведении. Сочинение «Равзат ас-сафа фи сират ал-анбийа ва-л-мулук ва-л-хулафа» («Сад чистоты относительно жизни пророков, царей и халифов»), написанное среднеазиатским историком Мухаммадом б. Хонд-шахом б. Махмудом, более известным как Мирхонд (1433–1498), относилось к типу «всемирных историй» и в течение долгого времени считалось весьма популярным и в значительной степени эталонным: оно даже заучивалось наизусть, подобно Корану, хотя и превосходило его по объему в несколько раз [Стори, 1972, c. 361; Султанов, 2005, c. 211]. Ссылка на такое произведение, безусловно, должна была не только «красиво» обосновать расправу хана с братом-соперником, но и подчеркнуть, что сам монарх является образованным, высококультурным правителем – достойным наследником прежних ханов, которые не только эффективно управляли государством, но и сами были знатоками культуры и искусства, сочиняли стихи, устраивали научные и богословские диспуты и т. д.[185] Тем самым Убайдаллах, возможно, показывал, что намерен вернуть «золотой век» Бухары. Правда, сделать это ему не удалось: после ряда неудачных попыток избавиться от опеки представителей кочевой знати в 1711 г. Убайдаллах в результате очередного переворота был свергнут и вскоре убит, а на трон вступил его малолетний брат Абу-л-Файз (см. об этом подробнее: [Абдураимов, 1966, c. 137–164]).

Надо сказать, что опора на исторические сочинения в политической жизни была на Востоке распространена довольно широко. Это и создание придворных исторических хроник, в которых не только воспевались деяния правящих монархов, но и подчеркивалась их преемственность с предшественниками, т. е. непререкаемость права на власть; и проведение параллелей с великими правителями прошлого, благодаря чему подданным «ненавязчиво» внушалось, насколько велик их нынешний монарх[186]. Ссылки на исторические события для обоснования своей позиции стали настолько привычными, что даже русские государи пользовались этим приемом в отношениях с тюрко-монгольскими правителями (см., например: [Моисеев, 2018]).

А вот использование исторических сочинений при принятии судебного решения (а именно таковым формально был и приказ Убайдаллаха, решившего наказать брата за претензии на власть), как уже отмечалось, в процессуальной практике нам практически неизвестно[187].

Мусульманское благочестие казахского хана

Российский ученый-востоковед и дипломат Е.К. Мейендорф, посетивший в 1820–1821 гг. в составе посольской миссии Бухарский эмират, по пути проезжал через владения казахского хана Арин-Гази, правителя части Младшего жуза (1815–1821). В своих дневниках он отметил нетипичное для казахских правителей тяготение к исламу, проявившееся, в частности, и в его судебной деятельности.

В своей записке о состоянии дел в Младшем жузе на имя министра иностранных дел К.В. Нессельроде Е.К. Мейендорф, в частности, писал:

«Арын-Газы, желая восстановить порядок в Малой Орде и приписать себе заслуги, на которые не имел права претендовать хан Шир-Газы, решил положить предел грабежам и воровству, которые приводили в отчаяние его соотечественников.

Он оставил берега Сыра, направился в глубь степи, предшествуемый молвой о своей испытанной справедливости, и считал, что достигнет всего справедливой строгостью, которой он нашел более полезным и менее жестоким придать характер религиозной справедливости: все изречения были произнесены муллой-казы как предписанные Алкораном. Первое изречение, которое Арын-Газы заставил произнести в глубине степи, стоило жизни 11-ти ворам, которые были обезглавлены. Вскоре после этого 9 других киргизов постигла та же участь, потом семерых, потом пятерых, и до сих дор еще не проходит года, чтобы его суровость не нашла себе несчастных жертв.

Покой восстановился в Орде» [Материалы…, 1940, c. 361–362, 378].

А в своей монографии, подготовленной на основе записок, которые он вел во время поездки в Бухару, дипломат вспоминал и другие примеры встречи с ханом и особенностей его суда:

«На следующий день после нашего прибытия султан, окруженный свитой из сотни киргизов, прибыл верхом с визитом к г-ну Негри[188]. На голове у него была чалма, что совершенно не принято в этой пустыне, но считается признаком благочестия со стороны магометанина, стремившегося отличить себя от киргизской массы…

На другой день я отправился навестить его. По пути я встретил около 50 киргизов. Подъехав к ним, я узнал, что они собрались для исполнения приговора, вынесенного султаном одному их соплеменнику, укравшему лошадь. Согласно Корану, он был осужден на смерть. Но старики киргизы упрашивали султана помиловать его, дабы провидение обеспечило благоприятный результат похода, который султан намеревался предпринять, и чтобы его милосердие оказалось счастливым предзнаменованием при встрече с русскими. Султан удовлетворил их просьбу, и наказание было смягчено.

Полуобнаженного вора с надетым на шею куском черной кошмы, свисавшей на плечи, два вооруженных нагайками всадника погнали до ближайшей юрты. Там ему вымазали лицо сажей и заставили пройти сквозь группу киргизов. Затем к хвосту лошади привязали веревку, велели вору взять ее в зубы и бежать за лошадью, которую двое гнали вскачь, а мчавшиеся за вором кочевники били его нагайками. Большинство присутствовавших смеялись до слез, некоторые ругались. Наконец спустя несколько минут вора отпустили. Затем он поблагодарил султана и обещал ему более не красть. Лошадь вора подверглась участи, которая первоначально была определена ее хозяину: ей перерезали горло, а затем в одно мгновение она была разъята на части и поделена между присутствовавшими киргизами, причем не обошлось без громких криков, возни и нагаечных ударов» [Мейендорф, 1975, c. 28–29].

Сам дипломат, как видим, отметил, что Арин-Гази выглядел и вел себя не так, как «принято в этой пустыне», и полагает, что он стремился «отличить себя от киргизской массы». Однако была ли приверженность хана к исламу только отражением его стремления выделиться среди других? Вряд ли для этого ему стоило вершить суд на основе шариата.

Дело в том, что казахи, формально принявшие ислам еще в XIV–XV вв., всегда считались «плохими мусульманами», отличались «религиозным индифферентизмом», не очень уважали мусульманское духовенство и даже священную книгу Коран [Козлов, 1998, c. 305–306][189]. Известно, что предпринимались попытки инкорпорировать некоторые нормы шариата в казахское право, в частности в «Жеты жаргы» («Семь установлений»), которые были составлены в конце XVII в. под руководством хана Тауке (1680–1715) и предусматривали смертную казнь за отказ от ислама. Однако, учитывая упомянутый «индифферентизм» казахов, можно предполагать, что применялись такие наказания весьма редко, а после перехода казахов в российское подданство и распространения на них имперского законодательства и вовсе сошли на нет [Фукс, 2008, c. 772–773].

Большинство преступлений у казахов каралось штрафом-куном, обычно определявшимся в головах скота (чаще всего в баранах, реже – в конях или верблюдах), тогда как смертная казнь или телесные наказания применялись весьма и весьма редко. Неудивительно, что неоднократные смертные приговоры, выносившиеся Арин-Гази, производили впечатление не только на русских дипломатов, но и на самих казахов. Впрочем, убедившись в том, что он намерен суровыми – пусть даже не соответствовавшими казахским правовым традициям – мерами искоренять преступность, его подданные и в самом деле стали меньше нарушать закон, посягать на чужое имущество и совершать грабительские набеги (барымту) друг на друга. За водворение порядка в подвластных ему районах Степи Арин-Гази приобрел репутацию честного и справедливого человека и даже получил прозвище «тенум-хан», т. е. «хан-миротворец» [Мейер, 1865, c. 36; Аполлова, 1960, c. 412–413].

Однако, как представляется, Арин-Гази двигало не только стремление восстановить законность и правопорядок в Степи. Дело в том, что, считаясь ханом среди своих подданных в части казахского Младшего жуза, он не признавался в ханском достоинстве российскими властями точно так же, как не признавались в таковом его предки – прадед Батыр (1748–1771), дед Каип (1786–1791) и отец Абдул-Газиз (1794–1815): имперские власти отдавали предпочтение другой ветви казахского ханского рода, представителем которой в то время был весьма неэффективный хан Ширгази (1812–1824) [Ерофеева, 2003, c. 86][190].

Поскольку Арин-Гази находился во враждебных отношениях также с Хивинским ханством[191], то ожидать признания его прав на ханский трон (что российские власти практиковали в отношении других казахских правителей) не приходилось. Таким образом, оставалось лишь одно достаточно могущественное государство, признание которого имело вес в регионе, – Бухарский эмират. Правитель Бухары носил титул «амир ал-муминин», т. е. «повелитель правоверных», соответственно, чтобы снискать его поддержку, Арин-Гази следовало всячески демонстрировать мусульманское благочестие, что он, собственно, и делал. В результате казахский правитель добился своей цели, получив ярлык о пожаловании ханского титула от эмира Хайдара (1800–1826) [История…, 2013, c. 34–35]. Правда, наслаждаться своим успехом ему пришлось недолго: в 1821 г. он был вызван в Санкт-Петербург, якобы для того, чтобы вручить ему награду за сопровождение российского посольства в Бухару, но на самом же деле для того, чтобы обвинить его в раздувании вражды с Хивинским ханством и противодействии российскому ставленнику хану Ширгази. В 1822 г. Арин-Гази был сослан в Калугу, где и умер в 1833 г. [Мейер, 1865, c. 39–40; Халфин, 1974, c. 148–153].

Итак, представляется, что такие, казалось бы, частные случаи, как выбор источников права при принятии властных (в нашем исследовании – судебных) решений, могут в значительной степени отразить ту политическую позицию, которую занимал использовавший их правитель. Вместе с тем, конечно, нельзя не учитывать, что такой выбор в немалой степени обусловливался и отсутствием четкой регламентации тех или иных сфер правоотношений, что вообще было характерно для восточных, и в частности тюрко-монгольских, государств.

§ 21. Суд и процесс в памятниках традиционного монгольского права XVI–XVIII вв.

Монгольские кодификации конца XVI – XVIII в. нередко рассматриваются как своды записей обычного права. Однако анализ их структуры и содержания убеждает в обратном: они, бесспорно, представляли собой результат законотворческой деятельности (индивидуальной или коллективной) монгольских правителей соответствующего периода. На это указывает присутствие в данных правовых памятниках разделов, весьма скрупулезно регламентирующих те сферы правоотношений, которые были связаны со статусом и правомочиями органов власти и управления различных уровней. Не последнее место среди них занимает регулирование отношений, связанных с судебной деятельностью, т. е. процессуальное право. Именно нормы, регулирующие эту специфическую сферу, привлекли наше внимание, поскольку их содержание, направленность на отдельные аспекты и институты процессуальных правоотношений в значительной степени отражают специфику исследуемых правовых сводов, их соответствие (или несоответствие) сложившейся политической и социально-экономической ситуации в разных регионах Монголии в период появления и действия указанных памятников права.

Исследователи традиционного монгольского права неоднократно обращались к вопросам, связанным с регулированием в правовых сводах суда и процесса. Ранние и очень краткие характеристики подобного рода мы встречаем уже в первые десятилетия XIX в., в частности в компиляции Г.И. Спасского, посвященной обозрению монголов и помещенной в издаваемом им «Сибирском вестнике», а также в «Историческом обозрении ойратов» Н.Я. Бичурина (о. Иакинфа) [Спасский, 1819, с. 46–47, 50–51, 55–56; Бичурин, 1991, с. 69, 109]. Немногим более подробный правовой анализ такого рода сведений был осуществлен и в последней четверти XIX в. российскими учеными – монголоведом К.Ф. Голстунским и правоведом Ф.И. Леонтовичем, впрочем, опиравшимися преимущественно на текст «Их Цааз» и более позднее калмыцкое законодательство [Голстунский, 1880; Леонтович, 1879].

По мере введения в оборот все нового и нового круга источников исследователи стали детальнее описывать регулирование суда и процесса в юридических памятниках монголов. В первой трети XX в. появляется несколько обзорных работ, посвященных общей характеристике памятников монгольского права. Это книги юристов Я.И. Гурлянда, В.А. Рязановского и Г.К. Гинса, где дается описание основных монгольских сводов законов, в рамках которого определенное внимание уделяется и содержанию процессуальных норм [Гурлянд, 1904, с. 81–82; Рязановский, 1931, с. 43, 44, 62–64; Гинс, 1932, с. 21].

В советский период были введены в оборот новые переводы основных правовых памятников, на которых основывают свои знания о традиционном монгольском праве и современные исследователи, – «Их Цааз» и «Халха Джирум» [Их Цааз…, 1981; Халха Джирум…, 1965].

С 1990-х годов А.Д. Насилов работал с текстом правового памятника Халхи рубежа XVI–XVII вв., известного под названием «Восемнадцать степных законов», перевод которого он издал в 2001 г., снабдив его подробным историко-правовым комментарием и обратив при этом внимание на процессуальные нормы [Восемнадцать…, 2002, с. 86–88]. Кроме того, в процессе работы с текстом он также опубликовал обзор процессуального права в памятниках XVII в. [Насилов, 1993], который, несмотря на краткость, можно, вероятно, считать первым специальным исследованием по данной тематике.

В 2011 г. нами был опубликован русский перевод южномонгольского правового памятника конца 1580-х годов «Уложение Алтан-хана» на основе монгольской публикации Ш. Биры и его английского перевода [Почекаев, 2011].

Из наиболее близких по тематике работ также следует упомянуть труд Г.Ц. Пюрбеева, который осуществил детальный филологический анализ памятника «Халха Джирум», в том числе специально выделив раздел, посвященный судебной и процессуальной лексике [Пюрбеев, 2012, с. 28–31].

Наконец, несколько лет назад вышла еще одна обзорная работа по историографии монгольского государства и права, подготовленная С.Ж. Дугаровой на основе ее же докторской диссертации. В данной работе также затронуты вопросы, связанные с проблемами регулирования процессуальных отношений в отдельных монгольских памятниках [Дугарова, 2016, с. 233].

Таким образом, на сегодняшний день можно констатировать, что исследователи, обращаясь к проблемам регулирования суда и процесса в традиционных монгольских памятниках, выбирали один из двух путей. Первый – изучение конкретного памятника, при этом процессуальные нормы характеризовались специалистами в контексте общего его содержания (К.Ф. Голстунский, Ф.И. Леонтович, А.Д. Насилов, Г.Ц. Пюрбеев). Второй путь – обзор различных памятников права, в ходе которого исследователи так или иначе затрагивали, а нередко и просто упоминали, регулирование в них отношений суда и процесса (Я.И. Гурлянд, В.А. Рязановский, Г.К. Гинс, С.Ж. Дугарова).

Попыток сравнения различных памятников на предмет соотнесения в них процессуально-правовых норм, насколько нам известно, специально не предпринималось. Единственное исключение – несколько публикаций российского востоковеда А.Ш. Кадырбаева, который провел сравнительный анализ памятников монгольского права, сопоставив их, правда, не между собой, а с современными им казахскими правовыми сводами. Тем не менее некоторые выводы ученого представляются весьма интересными и полезными, в частности это касается отражения в организации судебной деятельности процесса централизации власти в Джунгарском ханстве, а также сходных черт суда зайсанов у ойратов и биев у казахов [Кадырбаев, 2016, с. 33; 2017, с. 5].

В настоящем исследовании мы намерены проанализировать регулирование суда и процесса в ряде памятников традиционного монгольского права, таких как «Уложение Алтан-хана» (ок. 1588 г.), «Восемнадцать степных законов» (конец XVI – начало XVII в.), «Их Цааз» (1640 г.), «Халха Джирум» (XVIII в.). Цель анализа – выявить нормы и принципы монгольского процессуального права в каждом из них, сравнить нормы и принципы между собой и в итоге дать общую характеристику этой сферы правоотношений в монгольских правовых реалиях XVI–XVIII вв.

Междисциплинарный характер исследования обусловил использование различных исторических и юридических методов. Источниковедческий метод позволяет провести общий анализ исследуемых исторических (историко-правовых) памятников, причин и обстоятельств их появления. Структурно-функциональный метод дает возможность понять особенности судебной деятельности органов власти и управления в позднесредневековой Монголии. Сравнительно-исторический метод обеспечивает сопоставление условий принятия и действия конкретных исследуемых историко-правовых документов. Формально-юридический подход позволяет рассмотреть институты традиционного монгольского права в терминах и категориях современной науки права и процесса. Историко-правовой метод обеспечивает лучшее понимание специфики осуществления правосудия в Монголии XVI–XVIII вв. в конкретных политических и социально-экономических условиях. Сравнительно-правовой метод дает возможность выявить общие и специфические черты правового регулирования суда и процесса в различных исследуемых юридических памятниках.

Обратившись к наиболее раннему из интересующих нас памятников – «Уложению Алтан-хана», появившемуся в 1580-х годах в южномонгольской области Тумэт, мы с удивлением обнаруживаем, что в нем практически отсутствуют нормы процессуального характера[192]. Из 115 статей лишь две могут быть косвенно отнесены к сфере суда и процесса: ст. 1, предусматривавшая возможность полюбовного соглашения сторон в случае убийства, и ст. 70, в которой устанавливалась ответственность за ложные показания, если на их основании выносился обвинительный приговор. Как видим, даже в этих случаях процессуальные отношения не являются основным содержанием, а лишь дополняют нормы уголовно-правового характера.

Что могло послужить причиной отсутствия процессуальных норм в данном правовом памятнике? Ряд ученых (в том числе монгольский академик Ш. Бирой) придерживаются мнения, что Уложение стало кодификацией норм обычного права, и тогда становится понятным, почему в нем так много материальных норм, позволяющих разрешать спорные частноправовые вопросы и уголовно-правовые конфликты, но отсутствуют нормы, регламентирующие статус органов, к которым могли бы обращаться заинтересованные лица для их разрешения. Не стоит также забывать, что Уложение принималось в условиях, когда в Монголии существенно трансформировалась система власти и управления в связи с принятием буддизма в качестве официальной религии, формировался особый статус буддийского духовенства, включая и его высшую иерархию[193]. Полагаем, что в этих обстоятельствах сами законодатели не пришли к единому мнению о том, в каком порядке и с участием каких представителей властей могут разрешаться споры. Соответственно, в текст правового свода были включены общераспространенные нормы, а все «подводные камни» (к каковым относился и судебный процесс) оказались за его пределами.

Зато в следующем памятнике – «Восемнадцать степных законов» – эта сфера регламентируется достаточно подробно. Причем если в одних законах на долю процессуальных отношений приходится всего лишь один пункт, то в других они регулируются с гораздо большей степенью детализации. Большинство интересующих нас положений посвящены процедуре доказывания. Безусловно, главным доказательством являлось признание самого подозреваемого или обвиняемого, при этом, если ранее он уже был признан виновным, к нему применялись строгие санкции в случае отпирательства – штраф в количестве трех овец, после вторичного признания виновным – штраф в виде лошади (VII) и арест на трое суток, а далее – также штраф в виде одной лошади, затем – восемь лошадей (XVII).

Группа статей посвящена статусу свидетелей, поскольку их показания были одним из наиболее распространенных и важных видов доказательств: в адрес свидетелей не разрешалось делать замечаний во время разбирательства (II, п. 3), убийство свидетеля являлось отягчающим обстоятельством, предусматривалась ответственность не только за его убийство, но и за покушение на таковое (VIII, п. 4, 5). Свидетеля во время процесса полагалось кормить (VIII, п. 6), что, видимо, должно было стимулировать очевидцев преступления к даче показаний в суде. Вместе с тем ряд норм предусматривал ответственность и самих свидетелей – за недостоверные показания (в виде «девятки» – II, п. 3) и за клевету (XVI, п. 20).

В случае отсутствия или недостатка достоверных доказательств в монгольском суде весьма часто прибегали к присяге. Сам памятник не содержит сведений о присяге, но о том, как она приносилась, рассказывают путешественники. Например, Г.Н. Потанин сообщает, что «ставили два столба с перекладиной, на которую вешали: женские штаны, плеть, путы, череп человеческий и два камня – черный и белый, каждый весом в лан, завязанные в дабу; эта постройка называлась шокшиг» [Потанин, 1881, с. 117]. Соответственно, если испытуемый проходил под перекладиной, не коснувшись ни одного из предметов, он считался невиновным. В противном случае его признавали виновным и штрафовали (II, п. 10; XIII, п. 3). Вообще, присяга использовалась довольно часто, и, как следствие, широко регламентировались случаи ее применения: так, свидетель мог присягнуть, что его пытались убить (VIII, п. 5), дарга приносил присягу в случае обвинения его подчиненных в краже лошадей (X, п. 1), шуленга – в том, что не было возможности воспрепятствовать бродячему скоту произвести потраву (XIII, п. 3) и проч. Естественно, в случае установления факта принесения ложной присяги такое лицо сурово штрафовалось.

Что касается других аспектов процессуальных правоотношений, то они в этом памятнике практически не затронуты. Речь о подсудности дел идет лишь в одном случае: нойонов, затеявших ссору между собой или угнавших скот монахов, должны были судить соседние нойоны (XIV, п. 2). Это – отражение принципа суда равных, характерного для традиционных сословных обществ[194].

Таким образом, «Восемнадцать степных законов» уделяют внимание доказательствам и процессу их получения, однако практически не содержат сведений об организации и деятельности органов, осуществлявших правосудие. Здесь нет ничего удивительного. Во-первых, все эти законы принимались разными лицами и в разное время, следовательно, есть основания полагать, что они могли не распространяться на всю Халху. Во-вторых, они отражают процесс феодальной раздробленности Северной Монголии, в условиях которой четко определить статус тех или иных властных структур было попросту невозможно, а властные (и, соответственно, судебные) полномочия в своих владениях осуществляли представители феодальной знати.

Совершенно иная ситуация отражена в следующем анализируемом нами памятнике – своде законов «Их Цааз», который был принят в 1640 г. и в дальнейшем широко применялся у ойратов и калмыков. Безусловно, ряд норм этого памятника во многом сходен с положениями «Восемнадцати степных законов», отличавшихся разве что некоторыми нюансами. Среди них, в частности, важность свидетельских показаний в случаях изобличения вора (п. 101) и спора о возвращении долга (п. 102), ответственность за клевету в суде (п. 157). Важность свидетельских показаний подчеркивается тем, что свидетеля в этом памятнике предписывается не кормить во время разбирательства, а награждать частью суммы иска – от девятка скота и более (п. 177). Сходны и положения, касающиеся присяги: присяга старосты (дарги) или шуленги по поводу украденного в их поселении скота (п. 101, 150) либо самого подозреваемого или его обвинителя (п. 170).

Сословный характер «Их Цааз» нашел отражение в пункте о том, что рабыня не могла выступать свидетелем – за исключением случаев, когда она приносила мясо и кости украденного животного (п. 169), т. е. не столько выступала свидетелем, сколько обеспечивала наличие «вещественных доказательств», которые в более ранних памятниках не фигурируют.

Однако в «Их Цааз» и особенно в двух дополняющих его указах Галдана Бошокту-хана 1670-х годов[195] обращает на себя внимание гораздо более детальное регулирование статуса властных органов в суде и их процессуальных полномочий (см. также: [Насилов, 1993, с. 39]). Так, п. 101 предусматривает проведение следственных действий в случае отсутствия свидетельских показаний по делу о краже скота, второй указ Галдана – свидетельских показаний по спорам между ойратами и мусульманами (п. 3), п. 181 предусматривает проведение обыска у подозреваемого и ответственность лиц, препятствующих этой процедуре. Согласно п. 180 «Их Цааз» и п. 9 первого указа Галдан-хана в суде должны были присутствовать оба тяжущихся, за неявку после трех вызовов нарушитель штрафовался на одну лошадь.

В первом указе Галдан-хана также предписывается производить суд в определенном месте (п. 11): на основании свидетельств иностранных путешественников можно сделать вывод, что он осуществлялся при ставке либо руководителя местной администрации, либо самого хана (хунтайджи).

Указы Галдана предусматривали, кроме того, ответственность самих судей: за трижды вынесенные неправильные решения – отстранение от обязанностей (I, п. 13), за принятие взятки – возврат полученного, в ряде случаев даже в двойном размере (II, п. 5).

Тот факт, что среди подданных ойратских монархов были не только ойраты-буддисты, но и мусульманские жители Восточного Туркестана и других регионов, нашел отражение в наличии местных судов, которые разбирали дела, в случае если спор возникал между жителями одного селения. Если же стороны были представлены жителями разных селений или тем более если судились тюрк-мусульманин и ойрат-буддист, то такое дело разбиралось уже «главным судом» («Ехэ дзарга») (II, п. 4, 6).

Можно согласиться с мнением, что столь существенная регламентация статуса самих органов, осуществляющих правосудие в Джунгарском ханстве, отражает гораздо большую централизацию власти в этом государстве, развитость аппарата власти и управления и, соответственно, распространение процессуальных предписаний на всех подданных ойратских монархов [Златкин, 1983, с. 265; Кадырбаев, 2016, с. 33] (см. также: [Носов, 2022, с. 41]). Подобное регулирование, которое исследователи характеризуют как четкое и однозначное, резко контрастирует не только с более ранними правовыми текстами – «Уложением Алтан-хана» и «Восемнадцатью степными законами», но и более поздним сводом «Халха Джирум».

Это неудивительно, ведь данный правовой памятник, подобно «Восемнадцати степным законам», не был сводом законов, составленным единовременно одним законодателем, – это сборник правовых предписаний, принятых в разное время и разными группами представителей халхаской знати. Большая часть процессуальных норм в данном памятнике во многом представляет собой рецепцию более раннего законодательства, остальные, как правило, носят казуальный характер. Пожалуй, самым ярким примером именно такого характера является последний из законов, вошедших в памятник: принцип опоры судей на собственное усмотрение базируется на конкретном деле – иске к некоему Цэвану по поводу заражения его больным скотом стада Хамбо-номун-хан-ламы и вынесении по нему решения судом во главе с Тушэту-ханом в 1770 г. (XXIV).

Тот факт, что Халха в XVIII в. не была государством с единым законодательством, распространявшимся в равной степени на все население, находит отражение в наличии специальных норм для разных социальных групп – нойонов и сайдов, монахов (и их различных категорий), харачу, албату и проч.

Любопытно, что в законах, принятых в более ранний период, внимание прежде всего уделялось организации судебной деятельности и статусу лиц, осуществлявших правосудие. Видимо, тем самым подчеркивалось понимание монгольской знатью наличия существенных пробелов в данной сфере правоприменительной деятельности и намерение устранить их, что было особенно актуально в условиях выстраивания властных отношений в Монголии под маньчжурским сюзеренитетом. Достичь этого можно было в том числе с помощью заимствований из джунгарского и, вероятно, маньчжурского опыта.

Так, были зафиксированы принцип беспристрастности судей (IV, ст. 54), скорее всего позаимствованный из второго указа Галдан-хана, ответственность за рассмотрение дела судьей, находящимся в состоянии алкогольного опьянения (IV, ст. 55). Судьям, принявшим дело к рассмотрению, предписывалось установить точное время разбирательства, что имело следствием ответственность за неявку на суд (IV, ст. 56). Стали также регламентироваться действия суда после вынесения решения: оценка благосостояния лица, проигравшего дело, для определения взимания с него судебных издержек и требование взимать эти издержки в казну государства или монастыря – в зависимости от подсудности дела (IV, ст. 57; VII, ст. 9).

Попытки ограничить самовластие нойонов, в том числе и в судебной сфере, нашли отражение в ст. 1 закона XIV 1709 г.: нойон, побивший своего подданного за провинность, а лишь затем подавший на него в суд, мог в случае победы рассчитывать только на половину обычного штрафа.

Многие положения, связанные с получением и оценкой доказательств, сохранились в неприкосновенном виде еще со времен «Восемнадцати степных законов». Это статьи о свидетелях, их показаниях, вознаграждении им (VII, ст. 7), о присяге и ответственности, если она окажется ложной (IV, ст. 28; VII, ст. 11; XIII, п. 24). Любопытно, что присяга теперь могла приноситься не только в процессе разбирательства, но и по его итогам: приговоренный к штрафу имел право поклясться, что у него недостаточно скота для его уплаты (XIII, п. 24).

Вместе с тем некоторые нормы отражают переход к более развитым экономическим отношениям, вероятно под китайским влиянием. Так, например, в случае поступления иска о займе судьям следует удостовериться, что сам договор был заключен в присутствии хана, шанзотбы или ванна, иначе такое дело не принималось к рассмотрению по формальному признаку (XVIII, ст. 1).

Результаты проведенного анализа позволяют сделать вывод, что в течение XVI–XVIII вв. монгольское процессуальное право развивалось неравномерно. Наибольшим изменениям подверглись его положения, касавшиеся организации и деятельности судебных структур, статуса представителей власти, осуществлявших правосудие, их прав, обязанностей и ответственности. Изменение положений, касающихся организации судебной системы, свидетельствует о достаточно оперативном отражении в праве политических и властных процессов, происходивших в Джунгарском ханстве и в Халхе соответственно в XVII и XVIII вв. Что же касается системы доказательств, их получения и оценки, то она на протяжении всего рассматриваемого периода остается практически неизменной. Вероятно, именно в данном аспекте монгольские законодательные своды опирались на обычное степное право, ставшее, по мнению ряда исследователей [Бичурин, 1991, с. 69; Леонтович, 1879, с. 18; Рязановский, 1931, с. 41], основой для всех этих кодификаций[196].

При этом джунгарское законодательство, несомненно, было более эффективным в силу своей единовременной разработки и принятия. Тогда как памятники права Халхи свидетельствовали о том, что даже в условиях институционализации системы власти и управления она так и не стала единым государством, соответственно, ее правители не сумели (а возможно, и не преследовали цель) разработать и внедрить единое процессуальное законодательство для всей Внешней Монголии.

Безусловно, проведенный анализ нельзя считать исчерпывающим, ведь речь идет только о немногочисленных правовых памятниках, введенных в русскоязычный научный оборот. Полагаем, что наше представление о регулировании суда и процесса могло бы быть расширено за счет пока еще не переведенных с монгольского языка источников права – таких, например, как «Свод законов чуулгана (сейма) Куку-Нора» (1685 г.) [Tsengel, 2009], создателями которого стали хошоутские правители, близкие к монархам Джунгарского ханства, разработавшим «Их Цааз» и дополнения к нему, а также сборник судебных постановлений «Улаан хацарт», при вынесении которых судьи опирались на «Халха джирум»[197].

Перспективным продолжением начатого исследования автор видит также изучение особенностей регулирования суда и процесса, во-первых, в маньчжурском законодательстве для монголов – «Цааджин бичиг» (XVII в.) и «Лифаньюань цзе-ли» (конец XVIII – первая четверть XIX в.), во-вторых, в калмыцком законодательстве XVIII–XIX вв. и правовых памятниках бурят в составе Российской империи. К числу важнейших вопросов в рамках таких исследований будут относиться степень заимствования норм, принципов, институтов соответственно из процессуального права Цинской и Российской империй[198] и соотнесение процессуальных норм этих источников права с соответствующими положениями монгольских правовых памятников, послуживших предметом настоящего анализа.

Глава V

Суд и судьи в представлениях современников и потомков

При изучении истории суда и процесса в тюрко-монгольских государствах особую значимость имеют не только юридические памятники и сведения о конкретных делах, которые разбирались правителями и назначавшимися ими судьями. Не менее важной и ценной для исследователя является информация, дающая представление о судах и судьях, которая сохранилась в памяти народа и отдельных ярких личностей. Поэтому в рамках главы, завершающей вторую часть нашего исследования, считаем целесообразным проанализировать ряд неюридических памятников, в которых нашла отражение оценка конкретных судей или ханского правосудия в целом. Среди таких памятников есть как авторские сочинения (на примере «Бабур-наме»), так и народные и даже религиозные произведения.

§ 22. Суд Идигу: эпическая традиция и историко-правовые реалии

Личность и деятельность золотоордынского государственного деятеля Идигу (Едигея русских летописей) достаточно подробно исследованы в историографии. Ученые уделили внимание его пребыванию во главе Мангытского юрта – будущей Ногайской Орды, государственной деятельности в качестве высшего сановника (бекляри-бека) и фактического временщика Золотой Орды. Однако, насколько нам известно, до сих пор не предпринимались попытки анализа его судебной деятельности. В настоящем исследовании мы намерены охарактеризовать статус Идигу как судьи на основе эпических произведений и сведений исторических источников.

Отправной точкой нашего исследования служит дастан (эпическое сказание) «Идегей», являющийся общим достоянием тюркских народов Евразии – от казахов и каракалпаков до татар и башкир – и оказавший влияние даже на позднесредневековую тюркскую историографию [Валиханов, 1984, с. 285; Усманов, 1972, с. 82–85, 116]. В нем содержатся сведения о действиях Идигу в качестве судьи, его отношении к собственным судебным решениям и об их оценке властями. Эти сведения, несмотря на их эпический, т. е. легендарный, характер, имеют некоторые пересечения с информацией из других источников – исторических летописей, актовых материалов и т. д. Интересно сравнить эти сведения и проанализировать, в какой мере отразились в эпическом произведении политико-правовые реалии Золотой Орды рубежа XIV–XV вв.

При описании ранних лет Идигу (в молодости, согласно эпосу, скрывавшегося под именем Кубугыла), во второй главе татарской версии дастана, в частности, имеется следующий пассаж:

В четырнадцать – мудрости был сосуд.

Четырнадцать запутанных тяжб

Разрешил его правый суд [Идегей, 1990, с. 22].

В ногайской версии дастана – «Эдиге» – также содержится рассказ о правосудии юного Идигу: «Как-то поспорили два хозяина из-за верблюжонка. У обоих были верблюдицы, и вот одна из них разрешилась от бремени. Оба хозяина считали верблюжонка своим. Разрешить этот спор взялся случайно проходивший мимо Эдиге. Юноша повел обеих верблюдиц к реке, а верблюжонка посадил в лодку и отправил ее по течению реки. Тогда одна из верблюдиц с ревом бросилась в реку и пошла за лодкой. Обычно верблюды боятся воды. Так Эдиге рассудил двух хозяев» [Эдиге, 2016, с. 315].

Целый ряд примеров суда юного Идигу присутствует в казахской версии дастана (джира), изложенной Ч.Ч. Валихановым. Согласно этому тексту, будущий государственный деятель стал осуществлять судебную деятельность в возрасте восьми лет. Так, сначала к его суду обратились стрелок Кокджалды и эмир Кен-Джанбай по поводу зайца, застреленного первым во владениях второго; Идигу организовал испытание, доказав, что заяц принадлежит Кен-Джанбаю. Затем юный судья разобрал дело четырех братьев, которым принадлежала «хромая скотина»: выяснив, кому из них принадлежит какая часть животного, он определил, кто именно и сколько должен заплатить в качестве штрафа за потоптанную пашню. Третий случай практически аналогичен вышеприведенному решению в ногайской версии, только вместо отправления верблюжонка в реку Идигу приказал туго скрутить верблюда и определил, чья верблюдица отреагировала на его крики. Наконец, четвертый случай вызывает прямые аналогии с «судом царя Соломона» по поводу младенца: Идигу точно так же приказал разрубить ребенка и по реакции двух женщин, споривших из-за него, понял, которая из них является его матерью [Валиханов, 1904, с. 235–239].

Прежде всего представляется, что приведенные пассажи соотносятся с казахской исторической традицией, согласно которой этот деятель входит в число выдающихся казахских (или, скорее, протоказахских) судей-биев. До нашего времени дошли устные степные предания о правосудии Идигу [Казактын ата зандары…, 2004, с. 140–164]. Кроме того, письменные источники также содержат характеристики этого государственного деятеля, позволяющие сделать вывод о его качествах мудрого и справедливого судьи. Так, Ибн Арабшах, пленник и историограф Амира Тимура, писал, что «Идику выделялся очень четким и правильным мнением и рассуждением» [Ибн Арабшах, 2007, с. 97]. Еще один арабский средневековый автор, аз-Захаби, со ссылкой на человека, лично знавшего Идигу, отмечает наличие у него «познаний» [Тизенгаузен, 1884, с. 553–554]. Мудрость и справедливость Идигу нашли отражение и в сочинении «Кара таварих» хивинского историографа середины XVI в. Утемиша-хаджи [Утемиш-хаджи, 2017, с. 37]. Характеристики подобного рода дают основание считать, что этот деятель и в самом деле мог осуществлять правосудие среди своих соплеменников, мангытов, в качестве бия, т. е. судьи на основе степного обычного права и собственного представления о справедливости.

Из исторических источников нам неизвестно, что реальный Идигу уже в ранней молодости проявил себя в судебной деятельности. Однако, например, Ч.Ч. Валиханов, описывая казахский суд биев, приводит примеры, когда такими народными судьями могли становиться и в 13–14 лет [Валиханов, 1985б, с. 87], а ведь именно в таком возрасте, согласно татарской версии дастана, стал судить и сам Идигу. Правда, столь юные судьи должны были хорошо знать степное право, а такими знаниями могли обладать лишь сыновья биев или родо-племенных вождей. Учитывая, что Идигу был потомственным вождем племени мангыт, можно допустить, что анализируемый фрагмент дастана имел под собой реальные основания.

Далее в той же главе татарской версии дастана «Идегей» описывается, как главный герой судил и приговорил к казни своего сверстника:

Среди девяноста детей

Был сын Дюрмена Урман.

В душе его жил обман.

С детских лет воровство

Было занятьем его.

Он воровал у детей игрушечных лошадей.

Трижды крал – не был пойман Урман.

В четвертый раз был пойман Урман.

Девяносто знатных детей,

Порешив покончить со злом,

Идегею били челом:

«Вора следует наказать!

Соизволь, судья, приказать:

Арканом волосяным

Злодея к скале привязать,

Голову отрубить ему».

Из девяноста своих парней

Приказал Идегей одному

Сделаться палачом.

Был палачом обезглавлен вор.

Стал известен в стране приговор [Идегей, 1990, с. 25].

Отец казненного, бий Дюрмен, обратился к хану Токтамышу с жалобой на действия Идигу, и хан вызвал юного судью к себе для разбирательства. Большой интерес представляет ответ Идигу хану и реакция на него золотоордынского монарха:

«Великий хан! – сказал Идегей. –

Таков закон в державе твоей:

Если, трех укравши коней,

В четвертый раз попадется вор, –

Повелевает твой приговор

Вору голову отрубить.

Так я и велел поступить.

Пойман Урман в четвертый раз.

Мой приказ – это твой приказ,

А дальше будет, как повелишь».

С места встав, сказал Токтамыш:

«Эй, Дюрмен, верный мой страж!

Этот юноша, Кубугыл,

Твердо, правильно поступил.

Он закон соблюдает наш.

Нам ли судить сурово его?

Слово хана – слово его!

Четырнадцать запутанных тяжб

Он распутал на айдале.

Знаменит он в моей земле.

Девяносто детей поборов,

Стал он у них на челе.

Суд его наказует воров.

Мой закон – основа его.

Мне ли судить сурово его?» [Идегей, 1990, с. 26–27].

Если проанализированные выше фрагменты позволяли говорить о суде Идигу как родо-племенного предводителя мангытов, то данный пассаж уже несомненно запечатлел действия Идигу по осуществлению правосудия в рамках системы монгольского имперского (и следовательно, золотоордынского) права.

Принцип, согласно которому за многократную кражу, и особенно за конокрадство, в Монгольской империи и Золотой Орде приговаривали к суровым наказаниям, в том числе к смертной казни, неоднократно находил отражение в записках современников. Голландец Вильгельм де Рубрук, посланец французского короля Людовика IX к монгольскому хану Мунке в 1252–1253 гг., писал, что монголы «карают смертью за огромную кражу. За легкую кражу, например за одного барана, лишь бы человек нечасто попадался в этом, они жестоко бьют, и если они назначают сто ударов, то это значит, что те получают сто палок» [Рубрук, 1997, с. 100–101]. Венецианский путешественник Марко Поло, много лет проведший при дворе хана Хубилая (1270–1290-е годы), также отмечал: «Суд творят вот как: кто украдет, хоть бы и немного, – тому за это семь палочных ударов, или семнадцать, или двадцать семь, или тридцать семь, или сорок семь, и так доходят до трехсот семи, увеличивая по десяти, смотря по тому, что украдено. От этих ударов многие помирают. Кто украдет коня или что-либо другое, – тому за это смерть; мечом разрубают его; а кто может дать выкуп, заплатить против украденного в десять раз, того не убивают» [Книга…, 1997, с. 238]. Практически дословно эту же правовую норму, но уже применительно к Золотой Орде воспроизводит итальянский францисканец Джованни Элемозина в «Книге историй святой Римской церкви» (ок. 1335 г.): «За небольшое воровство вор получает в суде 7 ударов палкой, и чем больше воровство, тем более увеличивается число ударов. Однако при воровстве лошади или […] вора убивают. Однако, если он хочет отдать украденное, прибавив другого столько же, сколько он украл, его отпускают» [Хаутала, 2019, с. 468]. В связи с этим небезынтересно отметить, что в соответствии с эпической традицией даже начало военных действий Идигу против хана Токтамыша, завершившихся в конечном счете свержением последнего, было вызвано стремлением наказать ханских подданных, которые похитили лошадей у подданных Идигу [Трепавлов, 2020, с. 96].

Таким образом, эпическое сказание достаточно четко отражает принципы «ханского» золотоордынского права. Это подтверждается и последующими словами хана Токтамыша: «Слово хана – слово его». По сути, в данном выражении сформулирован принцип назначения официальных судей-яргучи в чингисидских государствах XIII–XIV вв.: каждый такой судья назначался специальным ханским ярлыком, в котором, помимо самого назначения, содержались также указания, на основании чего он должен судить. Основными источниками для принятия судебных решений или вынесения приговоров служили правовые установления Чингис-хана (Великая Яса), а также законодательство, вводимое указами-ярлыками его преемников[199]. Таким образом, Токтамыш в дастане фактически придает законность суду Идигу над его сверстником и назначает его официальным золотоордынским судьей, что в казахской версии выглядит следующим образом: «Поезжай ты вокруг неперелетимого моря, вокруг озера прохлаждайся. Если из Крыму придут споры, решай их, Идыге» [Валиханов, 1904, с. 239]. В татарской версии дастана это подтверждается таким пассажем:

Стал служить Идегей земле.

Честно судил и правил он.

От поборов, и войн, и тяжб

Свой народ избавил он [Идегей, 1990, с. 29].

Вполне возможно, что в приведенных строках нашли отражение события начала 1390-х годов, когда после первого нашествия Амира Тимура на Золотую Орду (1390–1391 гг.) Токтамышу пришлось отдать восточную часть государства фактически в самостоятельное владение Идигу, который приобрел там высшую административную и налоговую власть [Ибн Арабшах, 2007, с. 94; Трепавлов, 2020, с. 95–96; Йазди, 2008, с. 149]. Причем в его подчинение попали не только собственные подданные – мангыты, но и другие эмиры и даже некоторые царевичи Чингисиды (в частности, будущий родоначальник казахских ханов Борак-султан) [Ускенбай, 2013, с. 237–238], которые в совокупности описываются в эпосе как «народ» Идигу.

Однако, как известно, исторический Идигу не занимал поста официального имперского судьи-яргучи. Начав карьеру в качестве родо-племенного предводителя (и вследствие этого, как мы предположили выше, судьи на основе обычного права), в дальнейшем он стал высокопоставленным государственным сановником. Официально же высшим постом, который он занимал, была должность бекляри-бека [Трепавлов, 2020, с. 97] – фактически премьер-министра и одновременно министра обороны Золотой Орды. Попытаемся разобраться, мог ли он, занимая такое место в золотоордынской политической системе, иметь судебные полномочия, т. е. опять-таки выясним, могли ли в дастане «Идегей» найти отражение реальные факты из биографии Идигу.

Исследователи уже высказывали предположение, что бекляри-бек обладал высшей судебной властью (за исключением хана, который мог изменить или отменить любое судебное решение и любой приговор) [Островски, 2001, с. 159]. Это вполне логично вытекает из статуса бекляри-бека как верховного главнокомандующего, в подчинении которого находились темники, тысячники и т. д. Каждый из этих военачальников был одновременно и главой соответствующей административно-территориальной единицы (тумена-тьмы, тысячи и т. д.), в рамках которой обладал всей полнотой не только военной, но также административной и судебной власти. Соответственно, будучи предводителем военачальников, Идигу как бекляри-бек имел право пересматривать их решения. В результате, по сообщению среднеазиатского историка XV в. Муин ад-Дина Натанзи («Аноним Искандера»), «Идигу установил тонкие обычаи (тура) и великие законы (ясак) и люди из привольности попали в стеснение» [СМИЗО, 1941, с. 133]. Вероятно, речь идет о попытках бекляри-бека восстановить единство Золотой Орды и вернуть силу тому законодательству, на котором базировалась система «ханских» судов-яргу.

Со временем Идигу приобрел положение фактического временщика Золотой Орды, по своей воле возводившего на престол и свергавшего ханов. Неслучайно в средневековых источниках он характеризуется либо как «делатель королей», «князь над князьями», имя которого даже чеканилось на золотоордынских монетах вместе с ханским [Валиханов, 1984, с. 238; Ибн Арабшах, 2007, с. 95; Шильтбергер, 1984, с. 34; Сафаргалиев, 1996, с. 435, 445; Трепавлов, 2020, с. 99–100], либо даже как сам «царь» или «владетель» Дешт-и Кипчака, т. е. хан Золотой Орды [Тизенгаузен, 1884, с. 454, 531–532; Трепавлов, 2014, с. 25].

В результате Идигу приобрел совершенно уникальный статус: он одновременно был и бекляри-беком, высшим сановником Золотой Орды, и «патриархом» джучидской знати [Трепавлов, 2020, с. 101], соответственно обладая судебными полномочиями и как руководитель золотоордынской администрации, и как самый авторитетный родо-племенной предводитель. Неслучайно в памяти своих потомков он остался не только как золотоордынский временщик и основатель Мангытского юрта (Ногайской Орды), но и как «над судьями судья» [Посольская книга…, 1984, с. 39; Трепавлов, 2019, с. 120]. Словом, именно к нему можно было обращаться с обжалованием решений и приговоров как яргу, представлявших собой официальные «ханские» суды Золотой Орды, так и суда родо-племенных предводителей (впоследствии – суд биев).

Таким образом, нам удалось обнаружить, что в эпосе «Идегей» нашли отражение историко-правовые реалии поздней Золотой Орды, связанные с организацией судебной системы этого государства в эпоху хана Токтамыша и эмира Идигу. Естественно, не следует забывать, что по своей структуре этот дастан – сложное, многосоставное сочинение, создатели которого не ставили своей целью буквально следовать историческим событиям. Поэтому не нужно понимать его сведения буквально и искать прямые соответствия между дастаном и официальными историческими летописями, хрониками, документами и проч. Однако в сочетании с сообщениями других источников эти эпические сведения позволяют, на наш взгляд, более разносторонне и, пожалуй, более живо представить правовые и судебные (процессуальные) реалии Золотой Орды рубежа XIV–XV вв.

§ 23. Суд и правосудие в «Записках» Бабура

Захир ад-Дин Мухаммад Бабур известен не только как государственный деятель и поэт, но и как ученый, автор научных произведений в самых разных сферах знания – от поэтики до богословия. А поскольку богословие в системе мусульманского образования было неразрывно связано с правоведением, не приходится удивляться, что в научном наследии Бабура присутствовали и труды по мусульманскому праву. Наиболее известным из них является трактат в стихотворной форме (месневи) под названием «Мубайин» (1521/1522 г.), который автор посвятил своему наследнику Хумаюну или, по другим сведениям, второму сыну, Камрану-мирзе [Азимджанова, 1960, с. 3; Edwardes, 1926, р. 105]. Это сочинение объемом 2 тыс. строк отражает теоретико-правовые воззрения Бабура, однако, по мнению исследователей, он не столько изложил в нем основы мусульманского права, сколько описал юридические и экономические реалии государства Тимуридов, заполняя пробелы, существовавшие к тому времени в классическом мусульманском праве при его использовании для регулирования правоотношений в Центральной Азии [Азимджанова, 1960, с. 6]. Не случайно это сочинение до сих пор оказывалось востребованным со стороны исследователей прежде всего как источник по социально-экономической истории владений Бабура в Фергане и Кабуле, их налоговой системы и т. п. [Азимджанова, 1949, с. 2; 1977, с. 137–138; Dale, 2004, р. 173].

Тем не менее сочинения Бабура, в которых нашли отражение правовые реалии, отнюдь не исчерпываются трактатом «Мубайин». Не менее ценные сведения юридического характера содержатся в самом знаменитом труде Бабура – его записках, широко известных под названием «Бабур-наме» и изучаемых уже с XVIII в. [Благова, 1966, с. 169–170]. Причем, в отличие от вышеупомянутого трактата, записки содержат не теоретико-правовые построения, а, так сказать, правовые «казусы», т. е. сведения о реальных правоотношениях, о которых знал или в которых непосредственно участвовал сам Бабур. Нас заинтересовали те фрагменты «Бабур-наме», что содержат сведения о суде и правосудии. Их можно условно поделить на две группы: первая – это оценки Бабуром своих родственников и современников как справедливых или несправедливых судей, вторая – «судебная практика» самого автора в качестве правителя и, соответственно, верховного судьи над своими подданными.

Оценка судебной деятельности владетельных современников, полагаем, отражает представления автора записок о справедливости, что позволяет ему сделать общий вывод о качествах того или иного лица как правителя.

Конечно, безупречным правителем в «Бабур-наме» представлен мирза Омар-Шейх, отец автора и его предшественник на троне Ферганы, справедливость которого «достигала высокой степени». В качестве примера правосудности Омар-Шейха Бабур приводит эпизод о гибели караванщиков и мерах по сохранению оставшегося от них имущества, которое ферганский правитель, разыскав в течение года наследников, передал им, «несмотря на то, что сам нуждался» [Бабур-наме, 1992, с. 34] (см. также: [Dale, 2004, р. 166]).

Весьма положительно оценивает Бабур и правосудность своего старшего дяди Султан-Ахмад-мирзы, правителя Самарканда. Будучи, по утверждению автора записок, неграмотным, он следовал указаниям ходжи Убайдаллаха Ахрара, благодаря чему «большинство важных дел он решал согласно пути закона». Подданные «мирзы жили в довольстве и покое, так как обращение с ними, благодаря досточтимому Ходже, в большинстве случаев соответствовало справедливости и закону» [Бабур-наме, 1992, с. 45, 49].

Резким контрастом правлению Султан-Ахмад-мирзы предстает в «Бабур-наме» эпоха его младшего брата и преемника мирзы Султан-Махмуда: «…хотя строй и порядок были при нем очень хороши и он был сведущ в делах дивана и знал науку счисления, однако его естество было склонно к насилию и разброду». Бабур связывает несправедливость мирзы Султан-Махмуда с тем, что тот «был человек дурной веры, он не уважал досточтимого Ходжу Убайд Аллаха» (скончавшегося в 1490 г.) и более того, даже подверг «притеснениям и строгостям» его потомков [Там же, с. 49, 51].

Идеальным правителем в «Бабур-наме» предстает гератский правитель Султан-Хусайн Байкара, пример справедливого суда которого описывает автор: «В некоторых своих поступках он очень тщательно соблюдал закон. Как-то раз его сын убил человека, и он отдал его кровным родичам убитого и послал в судилище» [Там же, с. 173] (см. также: [Edwardes, 1926, р. 113]). Как и в случае со своим дядей Султан-Ахмад-мирзой, Бабур склонен связывать справедливость судебных решений гератского правителя с положительным влиянием мусульманских правоведов: при нем «был Кази Ихтиар. Он хорошо исполнял должность казия. Написал по-персидски “Рассуждение о фикхе”, хорошее рассуждение!» [Бабур-наме, 1992, с. 186].

Помимо собственных родственников, Бабур характеризует и других правителей в государстве Тимуридов. В частности, наиболее сурово он критикует Хосров-шаха, правителя Хисара и Бадахшана, с которым постоянно то заключал союз, то вступал в противостояние. Неудивительно, что автор записок неоднократно подчеркивает неправосудность своего соперника. В одних случаях Бабур приводит довольно общие суждения о нем: «Хусрау шах, который ради сей бренной, скоротечной земной жизни и ради своих неверных, непостоянных нукеров избрал для себя такой позор и бесславие и сделал своим обычаем жестокость и несправедливость»; «Хусрау шах, этот злополучный и неблагодарный человек, жаждая власти, – а как может достаться власть таким низким, неспособным людям, без роду и племени, без умения, расчета и соображения, без храбрости, совести и справедливости?..» [Бабур-наме, 1992, с. 59–60, 89] (см. также: [Dale, 2004, р. 93; Edwardes, 1926, р. 62]). Не ограничиваясь абстрактными оценками Хосров-шаха, Бабур приводит и конкретные факты его несправедливости: «Как-то раз кто-то из нукеров Хусрау шаха силой увел чью-то жену; муж той женщины является и приносит Хусрау шаху жалобу. Тот отвечает: “Она пробыла с тобой несколько лет, пусть же побудет с ним несколько дней”» [Бабур-наме, 1992, с. 49] (см. также: [Азимджанова, 1977, с. 49]).

Бабур оценивает с точки зрения справедливости и некоторых правителей из рода Чингис-хана. Естественно, его близкий родственник (дядя по матери) и союзник, могулистанский Султан-Ахмад-хан (ум. в 1504 г.), представлен в весьма положительном свете: «Младший хан славился своей справедливостью и честностью» [Бабур-наме, 1992, с. 125]. А вот один из главных недругов Бабура, вышеупомянутый Мухаммад Шайбани-хан, охарактеризован как крайне несправедливый и коварный человек: отпустив из захваченного им Самарканда Ходжу Яхью, сына Ходжи Ахрара, он тайно послал вдогонку нескольких узбеков, которые убили Ходжу вместе с сыновьями. Бабур негодует: «Слова Шейбани хана об этом были таковы: “Дело с Ходжой произошло не по моей вине, это сделали Камбар бий и Купак бий”. Тем хуже! Есть поговорка: “Его извинение хуже, чем преступление”. Если беки начинают делать такие дела по своей воле, без ведома хана и государя, то каково после этого значение их ханской и царской власти?» [Там же, с. 99–100].

Нельзя не обратить внимания на то, что показателем справедливости суда в «Бабур-наме» практически всегда является следование установлениям шариата, причем в его суннитском варианте. Это вполне объяснимо: ведь самого Бабура, который для борьбы с узбеками за Мавераннахр и Хорасан вступил в союз с персидским шахом Исмаилом, неоднократно обвиняли в приверженности к шиизму. Неудивительно, что он и в своих сочинениях постоянно старался подчеркнуть, что на самом деле являлся приверженцем суннизма, который считает единственным истинным вероучением, неоднократно упоминая о том, что специально изучал мусульманское право и проч. [Гулямова, 2019, с. 110–111; Dale, 2004, р. 40, 154, 172]. Причем подчеркивал он свою приверженность не только прямо, но и косвенно – в характеристиках современников. Весьма ярким примером тому является оценка его двоюродного брата мирзы Байсункура: «Это был справедливый, мягкий, веселый и достойный царевич. Наставником его был, говорят, Сейид Махмуд, шиит, поэтому Байсункар Мирзу тоже укоряли [в ереси]. Позднее говорили, что в Самарканде он отказался от этих дурных убеждений и стал чист верой» [Бабур-наме, 1992, с. 90]. Точно так же Бабур отзывается о жителях Самарканда в целом: «Все жители Самарканда – сунниты, люди чистой веры, соблюдающие закон и благочестивые» [Там же, с. 70] (см. также: [Гулямова, 2019, с. 112; Dale, 2004, р. 155]).

Демонстрируя приверженность суннизму, Бабур неоднократно подчеркивает значение кади (казиев) – говоря как об их роли в судебной деятельности своих родственников Тимуридов (о чем речь шла выше), так и о своем уважении к кади, об учете их мнения в собственной государственной деятельности. Так, в 1519 г., когда автор записок прибыл с сыновьями Хумайуном и Камраном в Кабул, он тут же принял именно городского казия Касим-бека [Бабур-наме, 1992, с. 237]. А по прибытии в Бехзади в том же году Бабур и его соратники «остановились в доме местного казия. Вечером мы стали готовиться к пирушке, но казий доложил: “В моем доме подобных вещей не бывало. [Однако], государь здесь полновластен”. Хотя все потребное для пира было приготовлено, но попойку отменили, чтобы угодить казию» [Там же, с. 238].

Особый интерес представляют и судебные решения самого Бабура, большинство из которых относится к событиям не ранее второй половины 1500-х годов. Это связано, по мнению исследователей, с тем, что он стал вести свои записки в качестве постоянного дневника не ранее 1510-х годов [Султанов, 1992, с. 88–89] и, соответственно, многие предыдущие события восстанавливал по памяти, забывая при этом, естественно, конкретные «казусы» из своего судебного опыта.

Основные судебные дела связаны с наказанием мятежников или дезертиров, при определении судьбы которых Бабур демонстрирует как строгость, так и справедливость, учитывая и отягчающие, и смягчающие обстоятельства. Рассматривая в 1507 г. дело Султана Санджара Барласа, собственного наместника в Нигнахарском тумене, принявшего участие в мятеже, Бабур подчеркнул: «А разве есть преступление страшней того, что ты – один из знатнейших – среди соучастников и советников этих людей?» Однако, принимая во внимание то, что обвиняемый был племянником Шах-биким, матери могулистанских ханов (дядьев самого Бабура), Бабур повелел не водить его с веревкой на шее, пока не будет доказана его вина и вынесен приговор [Бабур-наме, 1992, с. 205]. Таким образом, с одной стороны, правитель-судья отметил высокое положение мятежника как основание, отягчающее ответственность, а с другой – не позволил применять к нему унизительные меры пресечения до принятия обвинительного решения по его делу. Аналогичным образом после одной из побед в 1519 г. Бабур приказал пощадить всех пленников (что, впрочем, не мешало ему грабить и самих пленников, и даже мирное население восставших областей [Азимджанова, 1957, с. 43]), но нескольких «султанов и ослушников» как предводителей мятежа, к тому же изменивших своему законному правителю, казнил, а «головы этих султанов и еще несколько голов отослали в Кабул с вестью о победе» [Бабур-наме, 1992, с. 223–224].

После гибели Хасана, полководца Хусайна, в бою с афганцами Бабур обвинил его подчиненных в том, что они не предприняли попыток спасти своего командира, и вынес приговор: «Следует лишить вас почетных званий, отнять у вас ваши земли и владения, обстричь вам бороды и с позором провести вас по улицам наших городов. Таково будет наказание всякому, кто отдает такого молодца подобному врагу, стоит на ровном месте и смотрит, не шевельнув рукой!» [Там же, с. 241–242]. Таким образом, Бабур совершенно справедливо рассматривал в качестве преступления не только действие, но и бездействие.

В некоторых случаях Бабур в угоду своим приближенным мог смягчить собственный приговор, хотя и считал его вполне справедливым. Так, в 1508 г. он приговорил к повешению Куч-бека, Факира Али Каримдада и Бабу Чухру, которые надумали бежать из его войска и к тому же ранее «тоже, как мне докладывали, говорили неподобающие слова». Однако по просьбе андижанского эмира Касим-бека он «подарил им обоим[200] жизнь и приказал бросить их в тюрьму» [Там же, с. 220]. Иногда, демонстрируя свою объективность, Бабур мог доверить решение судьбы преступника, признанного виновным, тем, кто пострадал от его действий. В 1520 г. он «отдал Хамза хана, правителя Алишенга, который совершил дурные дела и несправедливо проливал кровь, его кровным врагам, и те подвергли его казни» [Там же, с. 254].

Весьма подробно описывает Бабур собственные процессуальные действия при расследовании покушения на его жизнь – от предъявления обвинения и предварительного расследования до вынесения приговора и приведения его в исполнение. Детали этого дела он сохранил благодаря тому, что описал их в своем письме в Кабул в конце 1526 г. Речь идет о неудавшемся покушении на Бабура, совершенном придворными побежденного им делийского султана Ибрахима Лоди в декабре указанного года. Бабур, съев приготовленное придворным поваром индийское блюдо, испытал тошноту и рвоту (как и несколько его телохранителей), после чего, заподозрив повара, произвел самую настоящую экспертизу: приказал дать исторгнутое им во время рвоты собаке, которая, как и следовало ожидать, вскоре сдохла. После этого были схвачены повар, чашнагир (стольник) и две служанки, которые на допросе, осуществленном в диване правителя – в присутствии «вельмож, знатных людей, эмиров и вазиров», – признались в подготовке покушения и в том, как именно его удалось осуществить: яд был положен не в котел, который контролировали телохранители Бабура, а непосредственно на его блюдо. Наказание, вынесенное правителем, было весьма жестоким: чашнагир был четвертован («разрублен на части»), с повара живьем содрали кожу, одну из служанок бросили под ноги слону, другую подвергли заключению. А мать Ибрахима Лоди, бывшую хозяйку казненных слуг, подвергли конфискации имущества, отобрав «деньги, вещи, рабов и рабынь», и поместили под надзор [Там же, с. 302–303].

Любопытно отметить, что ни в одном из рассмотренных случаев Бабур не ссылается на нормы мусульманского права: практически всегда он характеризует свое решение как результат собственного усмотрения или же учета мнения своих родственников и сподвижников. Кроме того, в своей государственной, в том числе и судебной, деятельности он старался учитывать местные обычаи, чтобы обеспечить себе преданность тех или иных завоеванных областей [Азимджанова, 1983, с. 107] (см. также: [Edwardes, 1926, р. 29]).

Автор «Бабур-наме» не ссылается на «устав Чингиза», т. е. нормы и принципы монгольского имперского права, которое он (опять же подчеркивая свою приверженность к суннизму) оценивает весьма критически: «Прежде наши отцы и родичи тщательно соблюдали устав Чингиза. В собрании, в диване, на свадьбах, за едой, сидя и вставая, они ничего не делали вопреки уставу. Устав Чингиз хана не есть непреложное предписание [бога], которому человек обязательно должен был бы следовать; кто бы ни оставил после себя хороший обычай, этому обычаю надлежит подражать, а если отец совершал дурное дело, его должно заменить хорошим делом» [Бабур-наме, 1992, с. 195] (см. также: [Почекаев, 2022б, с. 256; Dale, 2004, р. 171]). Однако нельзя исключать, что при вынесении судебных решений Бабур мог косвенно опираться и на этот источник. Исследователи уже обращали внимание на то, что Бабур в судебной деятельности следовал практике своего предка эмира Тимура (Тамерлана), которого, как известно, современные ему мусульманские богословы неоднократно упрекали в чрезмерном следовании монгольскому имперскому праву – даже в ущерб предписаниям шариата (о чем издавались даже соответствующие фетвы). В вышеприведенных решениях Бабура усматривают следование принципам Тимура о великодушии к побежденному врагу, суровом наказании тех, кто притеснял народ, проявлял трусость или изменял своему законному правителю [Алиев, 2015, с. 54–55].

Кроме того, известно, что в государстве Тимуридов, в том числе и в период правления Бабура, использовались многие чингисидские правовые институты: государство делили на тумены и орчины (округа); сохранялся статус гургенов (ханских зятьев) и тарханов; при ханах состояли нукеры и проч. [Султанов, 1986, с. 255, 258; Энхчимэг, 2013, с. 162–164]. Лавируя между мусульманским духовенством и приверженцами монгольских имперских ценностей, Бабур (как и его потомки в Индии, до Акбара включительно) то упразднял имперский торговый налог тамгу, то вновь восстанавливал его, по крайней мере для отдельных категорий населения [Бабур-наме, 1992, с. 309] (см. также: [Азимджанова, 1949, с. 5–6; 1977, с. 61; Почекаев, 2022б, с. 180–181, 184]). То же касалось и института иммунитетных владений – суйургала [Азимджанова, 1977, с. 134].

Таким образом, несмотря на формальную приверженность к установлениям шариата, Бабур в своей судебной деятельности нередко руководствовался правовыми обычаями и собственным усмотрением (что вообще было характерно для правителей тюркских государств, начиная от Караханидов и заканчивая Османами), а также, вероятно, и монгольским имперским наследием – установлениями Чингис-хана, при том что сам в «Бабур-наме» отзывается о них критически.

§ 24. Суд и процесс в монгольских «хождениях в ад»

Исследование традиционного монгольского права исключительно на основании дошедших до нас юридических памятников не позволяет сформировать достаточно полного представления о реальной правовой ситуации, складывавшейся в Монголии в XVII – начале XX в., т. е. в период ее пребывания под властью династии Цин. Специфику монгольских правовых реалий следует изучать с привлечением дополнительных, и прежде всего литературных, источников, созданных монголами в данный период. Особое место среди них занимает буддийская литература, значительную часть которой составляют весьма популярные у монголов «хождения в ад» (или «видения ада») – так называют рассказы о попадании живых в царство мертвых, о наблюдениях за страданиями умерших за грехи; обычно они завершаются назиданием читателям вести праведную жизнь и воздерживаться от дурных деяний.

Подобные сочинения, естественно, не имели оригинального монгольского происхождения: они стали результатом заимствования из буддийской традиции Тибета и Индии вместе с распространением самого буддийского учения в Монголии [Скородумова, 2016, с 31–34]. Кроме того, за время пребывания под властью династии Цин монголы подверглись влиянию и китайской буддийской традиции [Сазыкин, 1980, с. 129]. Однако было бы некорректным считать, что переведенные на монгольский (а также на ойратский) язык «хождения в ад» так и остались просто переводами: они были адаптированы к монгольским реалиям, в значительной степени запечатлев особенности монгольских культурных и бытовых традиций и став, таким образом, отражением именно монгольских представлений о благодеяниях и грехах, посмертном воздаянии за них и т. п. О том, что это были не отвлеченные понятия, а близкие и понятные монголам явления, свидетельствует, в частности, тот факт, что в весьма популярном среди монголов «Золотом письме-послании Богдо Джебзун Дамба-ламы» прямо предписывается воздерживаться от плохих поступков, иначе на суде после смерти нечего будет сказать в свою пользу Эрлик-хану, судье подземного мира [Буддийские наказы…, 2016, с. 35].

А.Г. Сазыкин совершенно справедливо рассматривал эти произведения как своеобразную популяризацию буддийского канонического права, в первую очередь преступлений и наказаний в религиозной сфере, которые не только остались внутри буддийского учения, но и дополнили собой монгольское «светское» право [Сазыкин, 1980, с. 129]. Именно этот исследователь впервые обратил внимание на «хождения в ад» как на источники о правовых представлениях монголов XVII – начала XX в., посвятив данной тематике несколько работ. В частности, он проанализировал соотношение представлений о преступлениях и наказаниях в указанных произведениях с аналогичными положениями в памятниках традиционного монгольского права[201], отметив постепенное ужесточение ответственности за религиозные преступления в монгольском праве [Сазыкин, 1980, с. 131–134]. Кроме того, исследователь уделил внимание (в традициях советской исторической науки) социальной составляющей воззрений монголов, например проблеме пороков самих представителей духовенства, которые также подвергаются за них наказаниям в «хождениях в ад» [Сазыкин, 1977, с. 106–108].

В своих работах А.Г. Сазыкин ограничивался упоминанием сюжетов, связанных с судом верховного божества подземного мира – Эрлик-хана – над умершими (в большинстве произведений таких сюжетов 2–3, лишь в «Истории Чойджид-дагини» их количество в разных версиях составляет от 9 до 16), однако не ставил перед собой задачу проанализировать сам судебный процесс [Сазыкин, 1977, с. 106–107; 1986, с. 49]. В настоящем исследовании, в известной степени развивая наблюдения А.Г. Сазыкина, мы попытаемся проанализировать именно судебный процесс и соотнести его элементы с регулированием суда и процесса в монгольских правовых памятниках – кодификациях XVI–XVIII вв.

Начнем с описания в «хождениях в ад» самого места суда. В связи с этим можно вспомнить, в частности, предписание джунгарского правителя Галдана Бошокту-хана, согласно которому суд не должен производиться «вне определенного места» [Их Цааз, 1981, с. 31, п. 11]. Полагаем, это связано с определенной сакральностью судебного разбирательства, что подчеркивается и проведением его именно в официальном месте пребывания суда. У монголов, которые, во-первых, вели кочевой образ жизни, во-вторых, не отделяли суд от административной власти, конечно же, не могло быть столь грандиозных представлений о суде в загробном мире, какие имелись, например, у современных им китайцев: согласно их поверьям суд в подземном мире осуществляли десять судей, которые имели разную компетенцию и сидели в десяти огромных залах (см., например: [Баранов, 1928, с. 3–16]).

Тем не менее и в монгольских буддийских сочинениях из цикла «хождений в ад» особое внимание уделяется описанию места судилища – резиденции верховного судьи подземного мира Эрлик Номун-хана. В некоторых из них просто упоминается о том, что Эрлик-хан сидит на золотом троне в окружении прочих эрликов [Видения…, 2004, с. 219; Ойратская версия…, 2015, с. 102]. В ойратской версии Чойджид-дагини Эрлик-хан вершит суд в огромной крепости, а его трон дополнительно украшен атласными занавесками и увенчан шелковым балдахином [Ойратская версия…, 2018, с. 108]. А в «Повести-наказе Цаган Дара-эхэ» верховный судья восседает среди множества зданий в огромном дворе, окруженном железной оградой [Повесть-наказ…, 2015, с. 55]. Думается, величественность места должна подчеркивать важность самого процесса.

Достаточно четко определяется в «хождениях в ад» состав участников судебного процесса. Естественно, в первую очередь это сам Эрлик-хан (Эрлик Номун-хан), единолично рассматривающий дело и выносящий приговор. Затем следуют подсудимые, среди которых – мужчины и женщины разного происхождения: знатные и простолюдины, монахи, охотники, пастухи и др. В осуществлении правосудия верховному судье содействуют специальные «чиновники» – эрлики, представляющие собой демонов, нередко зооморфных (с головами обезьян, быков, собак и проч.).

Специфическими участниками некоторых разбираемых дел являются представители защиты и обвинения. В «Повести о Чойджид-дагини» это «белый человек» и «черный человек», которые выступают соответственно в пользу невиновности и виновности [Видения…, 2004, с. 156, 157, 166–167; Ойратская версия…, 2018, с. 111, 115]. В «Повести о Гусю-ламе» вместо них фигурируют Будда и черт, вступающие в конфликт по поводу судьбы умершего [Видения…, 2004, с. 234, 235; Ойратская версия…, 2017, с. 118–119, 151].

Практически все представленные в «хождениях в ад» судебные разбирательства начинаются с выступления самого Эрлик-хана, который задает подсудимому некие ритуальные вопросы, являющиеся своего рода судебной формулой [Видения…, 2004, с. 154–155; Ойратская версия…, 2018, с. 109–110], после чего предлагает ему или ей высказаться.

Реакция разных подсудимых на это предложение различна. Большинство в ответ выступает в свою защиту с довольно длинными речами, подробно перечисляя свои добрые дела и прегрешения (последние обычно описываются как немногочисленные и незначительные). Кто-то предпочитает высказываться довольно кратко, упирая на милость судьи. А иные вообще не используют право слова, падая без чувств от страха перед грозным подземным судьей, – подобные случаи, в частности, описываются в рассказах из «Алмазной сутры» [Видения…, 2004, с. 78–79, 96]. Любопытно отметить, что после своего выступления подсудимый играет уже пассивную роль в процессе: ему не предоставляется возможность высказаться ни на одной из последующих стадий разбирательства, вплоть до вынесения и исполнения приговора. В сочинениях, где фигурируют «белый человек» и «черный человек» / Будда и черт, они также высказываются соответственно за или против подсудимого на данной стадии процесса, правда, чаще всего их слова вызывают гнев Эрлик-хана, поскольку они «противоречат друг другу» [Видения…, 2004, с. 235; Ойратская версия…, 2017, с. 119, 120].

После заслушивания подсудимого (или убедившись, что он не способен говорить в свою защиту) Эрлик-хан обращается к своим помощникам-эрликам, предлагая проверить его слова с целью подтверждения или опровержения. Практически во всех разбирательствах, описанных в «хождениях в ад», помощники используют для этого зеркало и книгу. Полагаем, что это – символическое отражение свидетельских показаний, правда, с учетом специфики загробного суда: «свидетелями» выступают зеркало, отражающее истину, и записи в книге, которые ведет по каждому человеку местное божество (явное заимствование из китайской традиции загробного суда [Баранов, 1928, с. 2]). Следует отметить, что институт свидетелей в традиционном монгольском уголовном процессе регламентировался довольно тщательно [Восемнадцать…, 2002, с. 44, п. 3; с. 48, п. 4–6; Халха Джирум, 1965, с. 45, ст. 7][202], поэтому зеркало и книга фигурируют в «хождениях в ад» постоянно.

Постоянное присутствие этой книги отражает факт письменной фиксации (протоколирования) процессуальных действий, равно как и результатов разбирательства, т. е. занесения судебных решений в специальные реестры. На последнее указывает сообщение одного из рассматриваемых сочинений – «Повести о Молон-тойне»: главный герой прибывает в подземный мир в поисках своей матери, и Эрлик-хан в ответ на его вопрос о ее судьбе приказывает своим писцам посмотреть, нет ли сведений о ней в свитках [Видения…, 2004, с. 40; Ойратская версия…, 1999, с. 46].

В большинстве разбирательств обращение к зеркалу и книге заканчивается выяснением того, что подсудимый в своей речи постарался преувеличить свои добрые дела и приуменьшить грехи. В некоторых случаях эрлики, выдвигая такое обвинение против подсудимого, даже предлагают ему самому взглянуть в зеркало или книгу [Видения…, 2004, с. 173; Ойратская версия…, 2018, с. 124], что в современном уголовном процессе мы могли бы определить как своего рода очную ставку. Лишь в немногочисленных случаях использование зеркала и книги подтверждает слова подсудимого, что является однозначным доказательством в его пользу [Видения…, 2004, с. 93–94, 170].

Самый важный этап судебного разбирательства – это оценка доказательств, которая осуществляется также в символической форме: благодеяния и грехи подсудимого взвешиваются эрликами на весах в виде белых и черных камней, количество которых соответствует количеству хороших и плохих деяний. В большинстве случаев достаточно было «формальной оценки доказательств», в результате которой на весах перевешивало количество камней какого-либо цвета и выносилось соответствующее решение. При этом для вынесения обвинительного приговора было неважно, насколько черные камни перевешивали: преступник осуждался на посмертные муки и когда черных камней было «с гору», и даже когда перевес был всего в один камень [Ойратская версия…, 2018, с. 125, 131]. Однако в ряде случаев наблюдается отход от подобной формализации. Например, в «Повести о Чойджид-дагини» описывается ситуация, когда белых камней, отражающих деяния банди (монастырского послушника), было больше, но черные оказались тяжелее: его грехи оказались более тяжкими, чем его благодеяния [Видения…, 2004, с. 159; Ойратская версия…, 2018, с. 115]. В другом случае число белых и черных камней, отражающих деяния монахини, оказалось равным, поэтому Эрлик-хан принял решение отправить ее «на исправление» в ад, дав возможность после очищения вознестись на небо [Видения…, 2004, с. 171–173]. Иногда взвешивание камней вообще не требовалось: эрлики на основании зеркала и книги приходили к выводу о том, что добрые деяния или грехи очевидно перевешивают, и этого становилось достаточно для вынесения приговора [Там же, с. 173–175].

Специфика загробного суда, во время которого подсудимому не удавалось скрыть никаких своих деяний, вероятно, объясняет отсутствие среди видов используемых доказательств такого распространенного, как присяга, нередко встречающаяся в монгольских законодательных сводах XVI–XVIII вв. [Восемнадцать…, 2002, с. 48, п. 5; с. 49, п. 1; с. 51, п. 3; Халха Джирум, 1965, с. 33, ст. 28; с. 45, ст. 11; с. 68, п. 24]. Учитывая, что к присяге прибегали в случае отсутствия других доказательств, использование «всевидящего» зеркала и книги с полным перечнем деяний подсудимого делало ее неактуальной.

В некоторых случаях стандартному ходу судебного разбирательства препятствуют отдельные поступки и высказывания подсудимых, чаще всего связанные с намерением нарушить процессуальный порядок. Так, «разодетая и разукрашенная женщина», когда ей было велено говорить о ее добрых и злых делах, вообще не стала ничего говорить, просто-напросто предложив Эрлик-хану пожертвовать все свои наряды и украшения, если он оправдает ее [Видения…, 2004, с. 220; Повесть-наказ…, 2015, с. 56] (в ойратской версии этого произведения она дополняет свое предложение рассказом о собственных добродетелях [Ойратская версия…, 2015, с. 103]). Естественно, она не добивается своего, и вынесенный в отношении ее суровый приговор отражает, как представляется, принцип беспристрастности и неподкупности суда, зафиксированный в монгольских правовых сводах [Их Цааз, с. 32, п. 5; Халха Джирум, 1965, с. 39, ст. 54]. В «Повести о Чойджид-дагин» Эрлик-хан, убедившись, что грешник, поведав о своих дурных деяниях, искренне раскаялся, выносит ему мягкий приговор, не прибегая к зеркалу и книге [Видения…, 2004, с. 160–161]. Известен и другой случай, когда подсудимый подробно рассказал о своих деяниях, в заключение сам предложив судье заглянуть в зеркало и книгу [Ойратская версия…, 2018, с. 115–117]. Подобное поведение подтвердило его искренность и вызвало доверие со стороны Эрлик-хана, который сразу же вынес решение.

Таким образом, поведение подсудимого, пошедшего на нарушение процедуры разбирательства, не всегда влечет для него негативные последствия. Кроме того, решения, принимаемые Эрлик-ханом в подобных случаях, на наш взгляд, отражают право монгольских судей при определенных обстоятельствах опираться не на нормы права, а на собственное усмотрение [Халха Джирум, 1965, с. 95].

Между вынесением приговора и исполнением наказания в «хождениях в ад» нет никакого перерыва: оно исполняется незамедлительно. Насколько нам известно из свидетельств современников (в частности, иностранных путешественников) о традиционном монгольском суде, в нем действовал такой же принцип (см., например: [Степанов, 2008, с. 28, 29; Gilmour, 1886, p. 149–152]; см. также: [Почекаев, 2021а, с. 180]). В монгольских правовых сводах есть вместе с тем некоторые положения, содержание которых позволяет предположить запрет затягивания исполнения решения (см., например: [Халха Джирум, 1965, с. 40, ст. 57]).

Таким образом, на основании анализа «хождений в ад» можно сделать вывод о том, что произведения «народного буддизма», наряду с другими произведениями монгольской народной литературы (см., например: [Носов, 2015; Носов, Сэцэнбат, 2020]), являются ценными источниками по истории представлений монголов о праве и справедливости, и в частности о суде и процессе. В этом смысле они существенно дополняют источники традиционного монгольского права, в сочетании с которыми позволяют сформировать объективное представление о правовых реалиях Монголии XVII – начала XX в., степени востребованности тех или иных принципов и норм права, а также об отношении к ним в монгольском обществе.

§ 25. Суд и процесс в ойратских сказках (на примере цикла об Аргачи)[203]

В корпусе сказок монгольских народов часто встречаются сюжеты, связанные с судом и процессом.

Так, достаточно широко представлена в сказках стадия собственно судебного разбирательства, которое в монгольской процессуальной традиции происходило в виде вопросов и ответов. Удачные и находчивые ответы перед судом хана или назначенных им сановников становятся в итоге основанием для оправдания подсудимого, а в ряде случаев – даже для его награждения и возвышения (см., например: [Медноволосая девушка, 1964, с. 183–193, 216–222; Носов, 2015; Старый волшебник, 1987, с. 71–75, 113–115]).

В некоторых сказках ханы показаны недостаточно мудрыми для того, чтобы разрешить спор[204], тогда им приходится прибегать к помощи «экспертов» – выходцев из служилого сословия и даже простонародья, которые либо подсказывают правителям, как следует решить дело, либо сами его разбирают и выносят справедливое решение [Медноволосая девушка, 1964, с. 187–192; Сандаловый ларец, 2002, с. 169–170].

Ряд сказок отражает и другие стадии процесса – например, проведение расследования по подозрению в совершении преступления [Волшебный мертвец[205], 2003, с. 275–277] или истребование судьей дополнительных доказательств для справедливого разрешения дела, подтверждения права собственности и т. п. [Сандаловый ларец, 2002, с. 117–122, 197–198].

В большинстве случаев такие сказки (относящиеся, как правило, к бытовым) представляют собой единичные сюжеты. Однако наше внимание привлек цикл сказок, в которых один и тот же персонаж выступает в качестве участника суда неоднократно – как истец или ответчик, адвокат, эксперт и даже судья. Речь идет о сказках ойратов Синьцзян-Уйгурского автономного района КНР и запада Монголии, объединенных образом главного героя – простолюдина по имени Аргачи[206] (монг. Аргач, старомонг. Arɣači). Предлагаем вниманию читателей несколько сказок (в русском переводе[207]), связанных с участием Аргачи в ханском правосудии[208], а также их анализ с точки зрения суда и процесса в Джунгарском (ойратском) ханстве и отношения к нему со стороны народа.

Волк не ест овец

В прежние времена, говорят, жил один деспотичный хан, который все в стране устраивал по-своему. Однажды этот хан сказал своему тушимелу:

– Я назначу тушимелом по разбирательству тяжб человека, который верно ответит на мои слова. Ты объяви об этом и собери мне мудрых людей!

Тот тушимел, как и приказал хан, дал объявление и собрал несколько мудрецов. Хан, сидя на желто-пестром тигровом троне, спросил у одного [из них]:

– Я считаю, что волк не ест овец. Согласен ли ты с этими словами? Если согласен, то объясни, почему!

Тот человек решил ответить так, чтобы угодить хану:

– Волк не ест овец, потому что жалеет их, – ответил он.

– Ай, я же сказал, что волк не ест овец! Если же следовать твоим словам, то получается, что волк все-таки овец ест!

– Это видимо так! – пролепетал он и попятился назад. Тогда хан без всякого почтения выставил его.

Следом пришел еще один человек и ответил:

– Нет, волк не ест овец, когда он сыт. Мои слова абсолютно верны.

Когда он так сказал, то хан прогнал его с руганью.

Последним пришел Аргачи, и хаган [сказал ему]:

– Ну, Аргачи, ты слышал, я считаю, что волк не ест овец! Объясни мне причину, почему волк не ест овец!

– О, Хан-эзен[209] мой, какой же смельчак посмеет перечить Вам, который подчинил всех нас с головой, в то время как по всей стране и в каждом хошуне Вы установили все по-своему. Я тоже считаю так же, как и Вы! – ответил [Аргачи].

– А! – обрадовался хан. – Только Аргачи ответил так, как мне нравится, – сказал он собравшимся сайдам и тушимелам. И вновь похвалив Аргачи, назначил его тушимелом, по разбирательству тяжб, говорят [Arγači, 1990, q. 59–60].

С одной стороны, в данном сюжете, безусловно, поднимается проблема зависимости суда от верховной власти и администрации. Хан, который в сказке сразу же характеризуется как «деспотичный», решил назначить тушимелом – чиновником для разбирательства тяжб – человека, чьи ответы ему понравятся. И Аргачи находит правильный ответ, тем самым демонстрируя свою лояльность хану и, соответственно, получая искомую должность[210]. С другой же стороны, в данной сказке можно обратить внимание на то, что хан отдает предпочтение представителю простонародья перед более знатными и высокопоставленными претендентами.

Подобный подход, по-видимому, отражает реальную историческую ситуацию в Джунгарском и родственном ему Калмыцком ханствах, когда в процессе централизации государства и укрепления ханской власти правители и в самом деле ставили на административные и судебные должности простолюдинов, хотя это и вызывало «обиду» родовитой знати [Бакунин, 1995, с. 147; Златкин, 1983, с. 267–268, 270]. Такую практику начал применять еще в середине XVII в. один из первых джунгарских правителей – Батур-хунтайджи (1635–1654), однако ее расцвет приходится уже на первую половину XVIII в. [Почекаев, 2021а, с. 56, 71, 76]. Тогда же, по всей видимости, и формируется цикл сказок об Аргачи [Носов, 2022, с. 40–41].

Во всем есть черный след этих рук

Говорят, давным-давно в одном кочевье правил строгий Ван-нойон. Этот нойон постоянно отправлял по служебным делам одного честного тушимела в сопровождении лучшего адъютанта, чтобы вместе с изучением обстановки в кочевьях на местах разрешать тяжбы подданных граждан. Был у этого Вана еще один молодой тушимел, который под тем или иным предлогом всегда уклонялся от далеких поездок. За день он обходил ближайшие айлы в цахаре[211], пил тепленькую и веселился, а вечером шел в дом отлучившегося по делам честного тушимела и устраивал «праздник греха».

Прознала об этом жена лучшего адъютанта, что был отправлен сопровождать честного тушимела, разозлилась и сообщила об этом жене Вана. Когда жена Вана рассказала об этом дурном поступке молодого тушимела, то Ван-нойон рассердился и поручил своему тушимелу, разрешающему тяжбы, расследовать это дело и строго наказать [виновных].

Чиновник, разрешающий тяжбы, выведал все у жены лучшего адъютанта, тотчас же вызвал жену честного тушимела и строго допросил ее. Эта женщина закричала в ответ, словно вор [на голове которого шапка горит]:

– Молодой тушимел развлекается не со мной, а с женой лучшего адъютанта!

Когда привели молодого тушимела и стали допрашивать, то он сказал:

– О великий тушимел суда, ни с кем из них я не развлекался! Пожалуйста, соизвольте избавить меня от дела, порочащего мое имя! – попросил он о спасении и преподнес [тушимелу, разрешающему тяжбы] десять лан[212] серебра.

Тогда тушимел, разрешающий тяжбы, подумал:

– Эти две женщины обе не чисты [перед законом], – и, не став разбирать, кто прав, кто виноват, наказал каждую двадцатью семью ударами плети. Затем отправил их со словами:

– Больше не совершайте таких развратных поступков, что порочат ваше имя.

А также он распространил указ: «С этого времени молодым людям запрещается по вечерам посещать дома тушимелов и сайдов, которые отбыли по служебным делам».

Как только честный тушимел и лучший адъютант вернулись домой, их жены, каждая по-своему, поведали им о вышеупомянутом деле и попросили привлечь тушимела, разрешающего тяжбы. Честный тушимел и лучший адъютант устыдились и, рассердившись, отправились к Вану.

– Соизвольте разобраться в этом мерзком деле, что опорочило наши имена! – попросили они и возбудили тяжбу.

Ван рассердился из-за того, что, с одной стороны, он вынужден был реагировать на обращение честного тушимела и лучшего адъютанта, а с другой – из-за того, что разрешающий тяжбы чиновник совершил глупый поступок, и от безвыходности пригласил разбирающего тяжбы в соседнем кочевье Аргачи и попросил его:

– Будьте добры, хорошенько разберитесь в этом деле! – попросил он. Аргачи все внимательно выслушал и ответил:

– Разобрать это дело очень легко! Ван-нойон, вы самолично отправляйтесь в суд, спрячьтесь за занавеской и послушайте!

Ван-нойон согласился с этим, отправился в суд, сел за занавеску и стал слушать. Привели молодого тушимела. [Жене честного тушимела и лучшего адъютанта] Аргачи вручил по толстой плети и сказал:

– Во всех деяниях, за которые вас обеих осудили, есть черный след этих рук. Вы обе, [можете] отомстить, отхлестав [хозяина] этих рук!

Жена честного тушимела, зная, насколько тяжела ханская воля, несколько раз слегка ударила молодого тушимела своей плетью и отошла в сторону. Жена лучшего адъютанта, крепко сжав в руках кожаную плеть, от нанесенного ей оскорбленья изо всех сил стала хлестать молодого тушимела с головы до ног и по лицу. Не вынеся боли от плети, которая проникала до мяса, молодой тушимел, плача, взмолился [о пощаде] и рассказал все как есть.

Увидевший все это Ван-нойон разгневался пуще прежнего, повелел тут же связать молодого тушимела, выдать ему еще сто двадцать семь ударов плетью, наложил на него штраф мерином и кладеным верблюдом, лишил его звания тушимела и сослал в глухую провинцию. Вместе с этим одарил Аргачи белогрудым иноходцем с седлом и уздечкой, и отправили его [домой], говорят [Arγači, 1990, q. 63–66].

В сказке разбирается достаточно стандартный бытовой сюжет о супружеской измене. Однако разбирательство усложняется тем, что женщина, по-настоящему виновная, обвинила в прелюбодеянии другую, которая, собственно, и подала на нее жалобу, что можно квалифицировать как основание для возбуждения дела. Однако чиновник, которому нойон поручил разбирать это дело, не сумел определить, чьи показания правдивы, а чьи ложны, и к тому же принял взятку от молодого человека, собственно и совершившего прелюбодеяние. В результате он предпочитает закрыть дело, присудив каждой из женщин 27 ударов плетью. Подобный подход, несомненно, отражает не слишком высокую оценку народом степени объективности и неподкупности судей. Неслучайно мужья женщин по просьбе своих жен подают новую жалобу, по сути обжалуя ранее вынесенное решение в вышестоящую инстанцию, т. е. непосредственно в суд правителя.

Аргачи на этот раз уже сам выступает в роли судьи, которому поручено рассмотрение дела. В отличие от первого судьи, довольствовавшегося устными показаниями женщин (по сути, равнозначными, что и предопределило вынесенное им решение), судья апелляционной инстанции устраивает своего рода «очную ставку» между предполагаемыми любовниками, заставляя их причинять друг другу боль и тем самым выявляя настоящих преступников.

Сделка, установленная небом

Давно, говорят, жил один жадный богач, табун его заполнил всю долину, сундук его был забит десятью золотыми слитками, была у него черная лачуга, но не было у него сына, который мог бы продолжить его род, говорят. Пригласил этот богач слугу, чтобы тот таскал воду его жене.

И вот однажды жадный богач, чтобы спрятать десять своих золотых слитков от слуги, отнес их в пещеру и закопал. Стал он каждый день ходить и проверять золото, а на обратном пути подворовывал у другого алчного богача по мешку аргасуна[213], сложенного в кучу на зимовке.

Прознал об этом алчный владелец аргасуна, в один из дней подсмотрел за ним, пришел к той пещере и увидел закопанное там золото. Когда тот отправился домой, выкопал золото, на его месте сложил в кучу десять мешков аргасуна и отправился восвояси.

На следующий день пришел жадный богач, увидел, что его золото пропало, и отправился к Аргачи – свободному тушимелу суда Вана.

– Небо, о Небо! Алчный богач украл десять моих слитков золота, которые я берег, не тратясь даже на прохудившуюся подстилку и на дырявое одеяло. Мне ведомо это, поскольку он на месте моего золота свалил десять мешков аргасуна со своей зимовки. О досточтимый заланг, не соизволите ли принять решение по этому вору, – стал просить [жадный богач].

Аргачи через посыльного вызвал алчного богача и спросил у него:

– Ты украл спрятанное золото этого человека?

– Нет, Небом клянусь, – ответил алчный богач, – я не брал!

– Тогда откуда на месте моего золота появилась куча аргасуна с твоей зимовки? – спросил навстречу жадный богач.

– О, мой досточтимый заланг Аргачи! – сказал алчный богач. – Я поймал вора! Какой-то человек стал воровать у меня аргасун на зимовке. Оказывается, воровал этот богач! Если бы это было не так, то откуда ему известно, что сваленный на месте его золота аргасун с моей зимовки? – выдвинул встречное обвинение алчный богач. Оба богача сцепились, словно собаки, говорят.

Тогда Аргачи, чтобы выяснить, где правда, а где ложь, привел обоих к тому месту, где была свалена куча аргасуна, и действительно, оказалось, что это был аргасун с зимовки алчного богача.

– Эй, ты зачем закопал свое золото в пещере? – спросил Аргачи у жадного богача.

– О Небо, ну что сказать, я зарыл его здесь, чтобы скрыть от своего слуги.

Аргачи рассердился и сказал:

– Богач, тебе не стоит переживать. Это сделка, установлена Небом! Золото, которое не тратят, не полезнее аргасуна!

Сказав так, Аргачи удалился, говорят [Arγači, 1990, q. 67–69].

В этой сказке Аргачи действует уже не в качестве судьи ad hoc, как в предыдущем сюжете, а как официальный представитель судебной власти – «свободный тушимел суда Вана». Именно поэтому к нему и обращается с жалобой потерпевший (вернее, тот, кто выдает себя за такового). В данном случае мы можем проследить основные стадии судебного разбирательства: подача потерпевшим искового заявления, вызов в суд предполагаемого преступника (к которому Аргачи направляет посыльного), проведение судьей сначала очной ставки между сторонами, а затем и осмотра места преступления (пещеры, откуда было похищено золото, вместо которого оказались мешки с аргасуном). Правда, само судебное решение в этой сказке, представляющее собой упрек со стороны Аргачи в отношении потерпевшего, отражает не столько следование судьи букве закона и справедливости, сколько его резонерство, характерное для народных сказок, в которых осуждаются алчные богачи.

Гибель Гомбо

В давние времена, говорят, жил один богач по имени Гомбо. Этот кровосос бедного народа отрастил такое брюхо, что, уже будучи не в состоянии носить его, позвал Аргачи, чтобы тот помог ему похудеть.

Аргачи выслушал его и сказал:

– Ладно, если так, то подскажу Вам один способ похудеть. Способ этот заключается в том, чтобы Вы под видом простолюдина отправились в ставку хана и поработали там около года, ухаживая за его быстрым гнедым скакуном. Тогда Вы спасетесь от болезни ожирения, если нет…

Гомбо-богач согласился отправиться в ставку хана. Перед тем как вернуться к себе, Аргачи сказал ему:

– Да, Гомбо-ааку[214], теперь надо решить один вопрос. Если у Вас нет человека, который бы после Вашего отбытия присматривал за Вашей семьей, имуществом, скотом, то можете поручить это мне.

– Ладно, ладно! Если так, то до моего возвращения поручаю тебе присматривать за моей семьей, скотом и имуществом, – ответил Гомбо.

– Если так, то Вы напишите мне доверенность, иначе люди мне не поверят, – сказал Аргачи.

– Ах, мой младший брат, это не трудно, если надо, напишу, – сказал он и написал бумагу на управление своим скотом, имуществом и заверил печатью.

После того как Гомбо отправился в ханскую ставку, Аргачи весь его скот раздал беднякам.

Не прошло и нескольких месяцев, как Гомбо попросил приехать Аргачи и пожаловался:

– О Аргачи мой, я не справляюсь с этой тяжелой работой и есть не могу эту еду. Сможешь ли ты мне подсказать еще какой-нибудь способ?

– Хорошо, если так, то Вы завтра-послезавтра приготовьте для быстрого гнедого скакуна хана корма и воду на месяц и возвращайтесь. Этого будет достаточно!

Богач Гомбо подумал: «Это тоже подходящий способ», и за несколько дней, выполнив все, как сказал Аргачи, вернулся.

Аргачи встретил его и сказал:

– Ваш скот я раздал людям для хорошего выпаса.

Гомбо-богач очень обрадовался услышанному.

Не прошло и двух суток после возвращения Гомбо, как ханский быстрый гнедой скакун издох от вздутия живота, приведя в смятение людей. Вскоре поймали Гомбо и привели в ставку хана. Услышав это, Аргачи тоже успел добраться до ставки хана.

Когда хан допросил Гомбо и собрался прогнать его, наложив штраф в виде двух табунов жеребцов и пяти тысяч овец, Аргачи сказал хану:

– Хан-отец мой, не могли бы вы отменить Ваш [приговор]? Гомбо-богач поручил мне присматривать за его семьей и имуществом, раздать скот беднякам, чтобы подкупить и перетянуть их на свою сторону. Причина, по которой он ухаживал за вашим конем, заключается только в одном – свергнуть вас и самому стать нойоном. Если не верите, то в моем кармане лежит доверенность, написанная им собственноручно.

Когда он показал бумагу, хан, увидев ее, сильно разгневался.

– Хм, неверная собака! Посмотрите, что он задумал, тоже захотелось стать ханом! Немедленно зарубите этого золига[215]! – приказал он тушимелам.

Подчиненные тушимелы тут же схватили богача и отрубили ему голову.

Так находчивый Аргачи, говорят, устранил Гомбо-богача, раздал весь его скот и имущество голодным и обездоленным, чем обеспечил им спокойную и счастливую жизнь [Arγači, 1990, q. 131–134].

В отличие от ранее рассмотренных сюжетов, в данной сказке Аргачи является не судьей, а скорее «адвокатом», т. е. защитником народа от богача-«кровососа». Желая избавить бедняков от притеснений со стороны богача, главный герой губит его, проявляя при этом, как можно видеть, весьма неплохое знание юридических тонкостей. Чего стоит, в частности, выманивание Аргачи у Гомбо доверенности на распоряжение его имуществом на период отсутствия хозяина!

Любопытным представляется описание судебного заседания, в ходе которого происходит замена одного обвинения другим. Поначалу хан всего лишь намеревался наложить на богача, виновного в гибели его скакуна, имущественный штраф, полагающийся за подобные проступки. Однако Аргачи оспаривает этот приговор и просит хана его отменить, обвинив Гомбо в намерении посягнуть на власть правителя. И для подтверждения своего обвинения народный «адвокат» приводит весьма убедительные доказательства, включая письменный документ – ту самую доверенность, которую сам же получил от Гомбо. Таким образом, мы видим, как Аргачи дает ложные показания на основании им же самим ранее подстроенных обстоятельств и, благодаря своему судебному опыту и красноречию, добивается казни богача.

Начальник девиц-подстрекательниц

Давным-давно жил-был хаган, который совсем не интересовался живописью. Взял этот хаган в жены девушку-художницу и своим пятерым посланникам-тушимелам также велел взять в жены девушек-художниц, так говорят. Пока эти пятеро посланников-тушимелов по службе странствовали по кочевьям, их жены, устав от безделья, каждый день собирались вместе, обсуждали свои достижения, а также критиковали всё, что происходит в мире. И вот одна из них сказала:

– В нашей стране есть очень смышленый юноша по имени Аргачи.

– Я видела его на свадьбе дочери Хучита, – заметила другая.

– Пускай Вы и встречались с ним, я же с ним развлекалась на свадьбе сына Марийны, – похвасталась еще одна.

Четвертая не нашла, что ответить, воспылала завистью и, отправившись к хагану, наябедничала ему, приукрасив свой рассказ:

– Жена одного нашего посланника-тушимела, пока муж был в отъезде, привела к себе домой человека по имени Аргачи и провела с ним ночь, веселясь.

Хаган разгневался и велел привести Аргачи.

– Ты зачем, собака, безбоязненно пришел в мой дворец, распевал песни и веселился с женой посланника-тушимела? – потребовал хаган ответа от Аргачи.

– О хаган, батюшка мой, о ханша, матушка моя, как же я мог развлекаться с женой Вашего посланника-тушимела, если я ее в глаза не видел? – ответил Аргачи.

– Зачем ты говоришь, что ничего не было, если жена посланника-тушимела сама хвасталась, что развлекалась с тобой, – сказал хаган и приказал схватить эту собаку и нанести ему плетью трижды семь – двадцать один удар.

– О мой хаган-отец, пожалуйста, не сердитесь, а примите решение, разобравшись, где правда, а где – ложь. Я помогу Вам установить истину, – попросил Аргачи.

Услышав эти слова, сидевшая рядом с хаганом ханша молвила:

– О хаган, позвольте Аргачи объясниться!

– Говори же свою правду! – услышав слова ханши, молвил хаган, так говорят.

– Разобраться в этом деле очень легко, – сказал Аргачи. – Слышал я, что и Ваша ханша, и жены Ваших посланников-тушимелов – художницы. Попросите их написать мой портрет и посмотрите. Та девушка, что сможет нарисовать меня, со мной знакома.

– Можно и так поступить, – подумал хаган и пригласил к себе всех жен своих посланников-тушимелов. – Есть у меня к вам просьба. Говорят, живет в нашем краю человек по имени Аргачи, есть ли среди вас кто-либо, кто его видел? Я награжу того, кто его видел! – сказал хаган.

– Я его видела! – сказала правду ханша.

Трое из жен сановников-тушимелов, чтобы расположить к себе ханшу, стали наперебой кричать:

– Я тоже его видела! Я тоже его видела!

– Хорошо, тогда напишите каждая портрет Аргачи и возвращайтесь. Ту, которая точнее всего изобразит Аргачи, я награжу, а также возьму с собой в Пекин веселиться, – сказал хаган. И вот, сев друг перед другом, стали они писать портрет Аргачи. Посмотрел хаган на написанные ими портреты Аргачи и увидел, что лишь его ханша смогла точно изобразить Аргачи, у остальных же ничего не получилось.

– О хаган, с этого дня не верьте словам этих нескольких болтливых девиц. Они пребывают в праздности, не знают, чем себя занять, сплетничают да плетут интриги, – обратилась к мужу ханша.

С одной стороны, хаган очень сильно разгневался на жен своих посланников-тушимелов, а с другой – ему стало стыдно за то, что он, не отличив правду от лжи, подверг Аргачи допросу. Он признал свою неправоту перед Аргачи и решил с его помощью исправить этих сплетниц и интриганок.

– Ты честный и правдивый человек без изъяна! Я пожалую тебе тушимельский чин. С этого дня принимай под свое начало этих болтливых девиц. Заставь их работать и сделай послушными, – повелел Аргачи хаган.

И с тех самых пор Аргачи поселился в министерстве, пристегнул себе на шапку чиновничий шарик и, решив: «Теперь вы хорошенько меня разглядите», стал использовать пятерых болтливых девиц для того, чтобы по три раза в день прибираться как внутри, так и снаружи министерства. Так они не то что на пустые разговоры, в туалет времени сходить не могли найти [Носов, Сэцэнбат, 2020, с. 80–81].

Особенностью данной сказки является то, что Аргачи в ней представлен в качестве не судьи или «адвоката», а непосредственно обвиняемого, причем в весьма тяжком преступлении – прелюбодеянии с женой сановника, за что простолюдинам грозило весьма суровое наказание. Поскольку показания Аргачи, по сути, равнозначны показаниям жены тушимела, обвинившего его в прелюбодеянии, ему приходится искать дополнительные доказательства своей невиновности.

В результате Аргачи предлагает хану провести настоящую «судебную экспертизу», предложив всем женщинам, присутствовавшим при разговоре, в ходе которого и было озвучено обвинение против него, нарисовать его портрет. В результате он на основе полученных рисунков доказывает, что ни одна из участниц разговора вообще никогда его не видела. И, естественно, сам в качестве компенсации за необоснованное обвинение и привлечение к суду получает чиновничью должность.

Аргачи и судья

Как-то, блуждая [по кочевьям], Аргачи забрел в небольшой городок и увидел взволнованную толпу. Когда Аргачи поинтересовался о причине, выяснилось, что в соседнем городке, что напротив, живет один алчный и пронырливый судья, который ради наживы готов был положить жизнь, ради денег готов был продать собственную жену. Ради выгоды он готов был превратить малое судебное дело [в большое], благое деяние в преступное, даже правого сделать виновным.

Прознав об этом, Аргачи про себя пригрозил ему: «Я тебя!» – и прямиком направился в дом судьи. Войдя к судье, Аргачи преклонил перед ним колено и сказал:

– О, судья-нойон мой, нет ни одного нойона, ни одного места, куда бы я не обращался по одному судебному делу. Не осталось нойона, который бы обратил внимание и решил мое дело. В конце концов я пришел к Вам, – сказал он, притворно заплакал и сделал страдающий вид. Судья подумал: «Ну, вот и явился человек, который даст денег» – и сказал:

– Ну, расскажи скорее, что произошло!

Аргачи громко заплакал и, вытирая слезы рукавом терлика, сказал:

– Дело было так. Несколько дней назад я зарезал жирного барана, сделал борцо[216] и стал развешивать. В этот момент прилетели мухи, проглотившие свои головы[217], и сьели его. Могли бы Вы рассудить это дело?

Услышав это, судья смеялся до колик в животе. Подшучивая над Аргачи, он произнес:

– Если так, то с этого дня, как только ты увидишь муху, прихлопывай ее ладонью. Если тебя станут обвинять в убийстве мух, приходи ко мне.

Когда Аргачи вставал, одна большая черная муха, покружив над головой судьи, опустилась на его лысину. Увидев это, Аргачи обрадовался и тихо, чтобы не вспугнуть муху на голове судьи, выхватил кнут, продетый за ремень, и несколько раз хлестнул по голове судьи. Судья закатил глаза, схватился за голову, истошно закричал и свалился с сиденья.

Когда Аргачи, добившись своего, с чувством исполненного долга неспешно покидал двор судьи, прибежали помощники судьи и схватили Аргачи.

Когда его привели во дворец хана, Аргачи сказал:

– Судья-нойон велел мне, увидев муху, убивать ее. Поэтому я убил муху, которая села на голову судьи.

Хан очень разгневался, но не сказал ни хорошего, ни плохого и отпустил Аргачи.

«Зачем нужен судья, расследующий всякую ерунду», – решил хан и лишил судью его обязанностей, говорят [Arγači, 1990, q. 155–157].

Данный рассказ – синьцзян-ойратский вариант широко распространенного сюжета «Человек на суде за убийство мухи» [The types…, 1961, р. 457] / «Глупец жалуется в суд на мух» [Сравнительный указатель…, 1979, с. 333]. Основное ядро анекдота – удар по носу судье, разрешившему убивать мух где угодно, – полностью соответствует описанию сюжетного типа в обоих каталогах. Тем не менее мы обнаруживаем в этой сказке ряд особенностей, отражающих представление ойратов об устройстве судебной системы.

В рассказе вновь поднимается проблема несправедливого суда и корыстолюбивых судей, а Аргачи вновь выступает в качестве народного «адвоката». Учитывая, что судья, даже такой несправедливый, несомненно, мог оказаться куда более опытным в юридических делах человеком, нежели вышеупомянутый богач Гомбо, Аргачи вынужден действовать более тонко. В качестве предлога для обращения к судье он выбирает подачу ему жалобы, по которой, как он утверждает, до сих пор ни один представитель власти не смог принять правильного решения. Тем самым он фактически бросает вызов профессиональным знаниям и опыту судьи, который к тому же предполагает, что сможет получить от него немалые деньги за рассмотрение дела.

Как и следовало ожидать, судья попадает впросак со своим решением и в результате сам же страдает от «буквального» его исполнения на практике. Примечательно, что привлечь к ответственности Аргачи сам он не может, поскольку уже является потерпевшим. А дело высокопоставленного чиновника (недаром Аргачи называет его «судьей-нойоном») следовало разбирать уже хану, которому народный «адвокат» цитирует решение судьи и указывает, что лишь буквально ему следовал. Примечательно, что хан в данном случае демонстрирует объективность и фактически не находит состава преступления в действиях Аргачи, отпуская его. Более того, тот факт, что судья тратит время на принятие столь мелких дел, в глазах правителя становится доказательством его непрофессионализма и приводит к смещению судьи с должности.

Подводя итоги нашего исследования, мы можем сделать вывод, что в проанализированных сюжетах отражается отношение народа к представителям судебной власти, вместе с тем в некоторых из них достаточно четко описываются те или иные стадии процесса и их особенности, характерные для судебной практики тюрко-монгольских народов.

Несомненно, ойратский народ не слишком жаловал представителей власти, справедливо обвиняя их в предвзятости и взяточничестве, а в ряде случаев – и в прямом непрофессионализме, отсутствии специальных знаний и опыта, что препятствовало принятию правильных решений. Однако именно эти недостатки судей позволяют защитнику народных интересов Аргачи одерживать верх над теми, кто притесняет простолюдинов.

Что же касается отражения в цикле сказок об Аргачи процессуальных реалий, то мы имели возможность убедиться в том, что составители сказок неплохо представляли себе, в частности, стадии судебного процесса от подачи иска и до принятия решения, а в отдельных случаях даже апелляции. В качестве доказательств в разбирательствах, как можно увидеть в приведенных текстах, использовались не только устные показания участников процесса и свидетелей, но и письменные документы, осмотр места происшествия и даже своего рода экспертиза.

Все это наводит на мысль о том, что подобные сюжеты могли сочинять люди, имеющие отношение к судебным реалиям, возможно и сами неоднократно принимавшие участие в разбирательствах в том или ином качестве и хорошо знавшие природу судей в системе ойратской власти и управления.

§ 26. Суд и судьи в тюркских и монгольских пословицах и поговорках

Привлечение пословиц и поговорок как источника сведений о праве и правоотношениях, и особенно о правовых воззрениях, имеет давнюю традицию в юридической науке. В отечественной юриспруденции важность подобного рода источников для понимания истоков правосознания, процесса формирования правовых традиций и изучения обычного права отмечали еще в XIX в. выдающиеся правоведы З.А. Горюшкин, Ф.Л. Морошкин, Н.С. Таганцев, М.Ф. Владимирский-Буданов и др. (см. об этом подробнее: [Ли, 2009; Самедова, 2009, с. 21–22; Цихоцкий, 2002, с. 20]).

Уже в первой половине XIX в. специалисты стали заниматься сбором и анализом русских пословиц и поговорок, связанных с различными сферами правоотношений. Наряду с общими собраниями, в которых «юридические» пословицы и поговорки фигурировали среди других (например, труды В.И. Даля и И.М. Снегирева), появлялись и специальные тематические сборники, содержавшие тексты и анализ пословиц и поговорок в судебной, семейной и прочих сферах [Иллюстров, 1885; Кузнецов, 1910; Снегирев, 1831; Сухов, 1874].

Это направление было продолжено в XX и особенно в начале XXI в. на качественно новом уровне, когда собранный массив пословиц и поговорок разных народов мира позволил исследователям говорить даже о формировании новой специальной правовой дисциплины – юридической (правовой) паремиологии (см., например: [Гамзатов, 2017; Лупарев, 2017]). Представители этого научного направления отмечают высокую ценность пословиц и поговорок как источника сведений о государстве и праве и даже о правовой психологии, а в некоторых случаях – и как источника права [Лупарев, 2009; 2018; 2019]. Ряд авторов подчеркивает необходимость изучения в рамках курсов по истории государства и права пословиц и поговорок в качестве одного из важнейших и аутентичных источников [Самедова, 2009; Сидоров, 2012; Южакова, 2015].

Естественно, наибольшее распространение в отечественной науке получило исследование российских пословиц и поговорок либо же сравнительный анализ юридических пословиц и поговорок народов мира. Вместе с тем нельзя не отметить, что некоторые исследователи обращаются и к изучению аналогичных произведений народного творчества отдельных народов, в частности тюркских и монгольских. Так, еще в конце XIX – начале XX в. российские чиновники принимали во внимание пословицы и поговорки казахов при анализе правовых реалий в Казахской степи [Гродеков, 1889, с. 261–298; Леонтьев, 1890, с. 121; Пантусов, 1899; Зуев, 1907, с. 201–202]. Эта работа в настоящее время продолжается казахстанскими исследователями обычного права казахов [Ли, 2009; Искаков, 2015, с. 47–48]. Надо отметить, что подобного рода исследований по пословицам и поговоркам монгольских народов практически не проводилось – специалисты в большей степени сосредоточиваются на изучении этого жанра народного фольклора в целом (см., например: [Кульганек, 2017]).

Как было отмечено выше, ряд исследователей полагает, что «юридические» пословицы и поговорки могут служить ценным источником непосредственно по истории права, суда и процесса[218]. Однако, по нашему мнению, они в большей степени отражают не столько правовые реалии, сколько отношение к ним и их оценки со стороны соответствующего народа и, следовательно, являются скорее источником по истории правосознания (см. также: [Зуев, 1907, с. 193]). В настоящем исследовании, опираясь на результаты, полученные специалистами ранее, мы намерены провести анализ пословиц и поговорок тюрко-монгольских народов о судах и судьях, выявив отношение к ним со стороны населения.

Ряд пословиц и поговорок отражает мнения и оценки судей как таковых либо же ожидания, которые представители тюркских и монгольских народов питали в отношении их. С деятельностью судей связывали справедливость, оправдание невиновных и наказание преступников. Образцом судьи у монголов считался тот, кто «букашки не обидит, а к злодеям жесток» [Лупарев, 2014, с. 294].

Характерно, что справедливость судей не всегда связывали с милосердием. Казахи говорили: «Любить и миловать очень хорошо, но быть справедливым гораздо лучше» [Зуев, 1907, с. 201].

Идеальный судья должен был довести дело до конца, не бросив рассмотрение на полпути. «Неправедный судья не решает дела, а праведный судья не оставляет дела», – говорили казахи. При этом ему следовало найти убедительные доказательства и принять справедливое решение именно на их основании, а не прибегая к формальным процедурам, соблюдение которых позволяло принять такое же формальное решение – например, в случае принесения присяги при отсутствии свидетелей или иных видов доказательств: «Плох тот судья, который для решения дела назначает присягу» [Лупарев, 2014, с. 313, 317].

Многословию, за которым нередко скрывался непрофессионализм или предвзятость судей, противопоставлялись краткие и точные формулировки, которыми пользовались судьи опытные и справедливые: «Много говорит плохой судья, мало говорит справедливый судья», «Тяжбу прекращает не оратор, а опытный судья» [Там же, с. 310, 327].

В тюрко-монгольских пословицах и поговорках содержатся причины несправедливых решений суда, нередко связанные с процессуальными особенностями рассмотрения дела. Например, при коллегиальном суде возможны были противоречия между самими судьями – казахи и башкиры говорили: «Если судей двое, то спора четыре». Если истец или обвинитель сам понимал, что в справедливом суде он не выиграет дела, он мог обратиться к судье, в поддержке которого был уверен: «Праведное дело и бог поддержит; у кого нечистое дело, тот судью подбирает» [Там же, с. 301, 319].

Результатом несправедливого решения могла также стать молодость и неопытность самого судьи: «У молодого судьи не ищи правосудия», «У нового судьи не ищи правосудия, у нового богача не бери взаймы» [Там же, с. 328][219].

Целый ряд пословиц и поговорок обличает несправедливых судей.

Последние могли в разных случаях толковать закон и обычай в противоположных смыслах. Якуты о них говорили так: «Голова у судьи, как у совы: поворачивается куда угодно», а казахи: «Легче судьей быть, чем по-честному судить» [Там же, с. 299, 308].

Простые и бедные люди не могли рассчитывать выиграть в суде. Алтайская пословица гласила: «Если у тебя нет скота, а в кармане денег, как ты можешь требовать справедливого решения суда?» Узбеки тоже критиковали такой неравноправный подход: «Коль слаб истец – судья мошенник». Казахи, в свою очередь, считали: «Не правда освобождает джигита от беды (в суде), а счастье» [Там же, с. 302, 306, 312].

Конечно же, особому осуждению подвергались в пословицах и поговорках судьи-взяточники. Весьма резко, даже грубо отзывались о таковых сарты – представители городского населения Средней Азии: «Судью-взяточника даже собака назовет дерьмом» [Там же, с. 325]. Тот факт, что не то что для выигрыша дела, но и вообще для участия в процессе приходилось нести огромные убытки, нашел отражение в фольклоре самых разных народов – у хакасов: «На войну пойдешь – погибнешь, на суд попадешь – намучаешься», у якутов: «Тяжба пожирает и коня, и вола» и т. д. Лишь тот, кто был готов отступить перед все возраставшими требованиями подношений, имел возможность выйти из процесса с наименьшими потерями. О таких таджики и узбеки говорили: «Ненастойчивый истец оставляет судью в дураках» [Там же, с. 311, 313, 327].

Если же тяжущийся был недоволен решением судьи и пытался его опротестовать, узбеки выражали сомнение в успехе его действий: «С судьей тяжбу затеял – за помощью к Аллаху не обращайся» [Лупарев, 2014, с. 321].

Неудивительно, что в таких условиях судьи считали себя вершителями человеческих судеб и высокомерно относились к тяжущимся. Подобный подход нашел отражение в якутской поговорке, представлявшей собой риторический вопрос: «Ты последним ли судьей стал?» Однако далеко не все разделяли столь высокое мнение судей о себе, в частности крымские караимы едко высказывались по этому поводу: «Судья себя на этом свете мнит всесильным; судья умер, но в мире ничего не изменилось» [Там же, с. 325, 327].

Некоторые из вышеприведенных пословиц и поговорок применялись также в отношении отдельных категорий судей, о которых речь пойдет ниже.

Высшей судебной инстанцией у тюркских и монгольских народов в период традиционной государственности были, конечно же, правители и другие официальные представители власти: ханы, султаны, нойоны, чиновники, вершившие суд в рамках своей управленческой деятельности. Начнем наше исследование, как и ранее, с рассмотрения соответствующих пословиц и поговорок.

По мнению подданных, идеальный правитель должен был являться и справедливым судьей. Казахские поговорки гласят: «Справедливый царь похож на раннюю весну, а несправедливый – на зиму», «У справедливого царя народ не портится» [Гродеков, 1889, с. 262, 264]; «Напрасно будешь беком, если не обладаешь справедливостью» [Зуев, 1907, с. 201].

Справедливость при этом понималась казахами как равное отношение ко всем подданным: «Государь – это солнце для всех одинаковое» [Гродеков, 1889, с. 262; Зуев, 1907, с. 201]. Справедливое отношение к подданным также связывалось с умом и просвещенностью: «Если царь – тиран, то разоряется народ. Если царь учен, поправляется народ» [Пантусов, 1899, с. 26].

Очень верно подмечали казахи, что, даже если сам хан не обладает необходимыми качествами судьи, ему могут оказать содействие способные советники: «У хана ум сорока человек» [Гродеков, 1889, с. 281]; «Умный советник (везир) при хане заставит корабль по суше ходить» [Пантусов, 1899, с. 26].

Однако ожидания и надежды далеко не всегда оправдывались, поэтому гораздо больше пословиц и поговорок отражало реально складывавшиеся отношения, в которых правители и чиновники порой практиковали вовсе не объективный подход к тяжущимся. Весьма красноречиво отражена ирония в казахской пословице: «Если есть печаль, отправляйся к хану; а если голоден, отправляйся к богачу» [Гродеков, 1889, с. 268]. Та же мысль выражена и в другой казахской пословице-рекомендации: «Не обращайся к торе[220] – бесполезно, и не поднимайся до возвышенности» [Ли, 2009].

Тот факт, что правитель стоял над законом, нашел отражение в монгольской пословице: «У ястреба своя хватка, у хана свой указ», а также в якутской: «У него суд в кулаках, допросы в руках» [Лупарев, 2014, с. 248, 328].

Поскольку в традиционных тюрко-монгольских государствах существовало явно выраженное социальное неравенство, представителям простого населения не стоило надеяться на справедливый суд правителей, которые, вынося решение, отдавали предпочтение перед простолюдинами своим родственникам и другим представителям аристократии. Эта тенденция нашла отражение в казахской пословице: «Султан не накажет свою родню» [Гродеков, 1889, с. 283]. Кроме того, ханы и правители были склонны прислушиваться к доносам и оговорам: «За спиной хана кулак» [Ли, 2009].

Да и в принципе добраться до суда правителя было не так легко: на пути бедняка стояло множество нижестоящих инстанций, недаром монголы говорили: «У бедного много нойонов» [Кульганек, 2017, с. 122]. Обращение в вышестоящий суд в случае недовольства решением не представлялось им перспективным: «Из пасти волка да в лапы тигра». Более того, на каждом этапе разбирательства тяжущихся облагали все новыми сборами, пошлинами, вымогали взятки: «Привстанет – плати деньги, сделает шаг – требует мзду» [Лупарев, 2014, с. 219, 239].

Именно поэтому простолюдины, желая как-то расположить правителей-судей в свою пользу, старались заручиться поддержкой при дворе. Эту практику отражает казахская пословица: «Имеющий покровителя у хана не задумается кататься на лодке по земле» [Гродеков, 1889, с. 261], а также монгольская: «Чем упрашивать хана, лучше упросить привратника» [Кульганек, 2017, с. 122].

Но и поддержка власть имущих не гарантировала победы в суде: при дворах правителей процветало сутяжничество, на что указывает казахская пословица: «Где хан, там много врагов, где судья, там много споров». Поэтому неудивительно, что часто выносились несправедливые приговоры: «Хороших собак хозяева держат на привязи; хороших людей князья держат в темнице» [Лупарев, 2014, с. 250, 298].

Большинство тюркских народов исповедовали ислам, соответственно, многие дела (как гражданские, так и уголовные) рассматривались мусульманскими судьями – кади (кази), выносившими решения на основе шариата. Вполне закономерно, что их процессуальная деятельность тоже нашла отражение в пословицах и поговорках. При этом нельзя не отметить, что если в отношении правителей и народных судей нередко высказывались положительные оценки (или пожелания), то реакция на кади у простого населения была исключительно отрицательной.

Так, тюрки и Средней Азии (узбеки), и Поволжья (татары) обращали внимание на несправедливость суда кади и других мусульманских судей и законоведов: «В зиндан попал правый, а кази да муфтий – воры сами»; «Кто встретился с морозом – остался без ушей, кто встретился с кази – остался без головы». Критика кади за взятки также была распространена среди узбеков: «Кази дашь (взятку) – полюбит, не дашь – погубит». И конечно же, не стоило пытаться оспорить решение кади; туркмены говорили: «Судишься с кази – жди наказания» [Там же, с. 294, 305, 307, 325].

Недаром больше надежд представители тюркских и монгольских народов связывали с народными судьями (у татар, казахов и киргизов – биями), которые выбирались самим же населением из числа людей, отличавшихся справедливостью и безупречной репутацией и выносивших решение на основе народных правовых обычаев.

Бии считались уважаемыми представителями населения, своего рода прослойкой между правящей верхушкой и простым народом. Неслучайно казахи определяли их положение в социальной иерархии следующим образом: «Если хан – белый сокол, то золотым седалищем ему должен быть бий»; «Бийство послужит к единогласию народа, от единогласия народа зависит существование хана» [Леонтьев, 1890, с. 121].

Бии по определению считались эталоном судей: «Бий покажет свое правосудие и не покривит душой»; «Бий – раб четырех господ: это честный труд, благородство мысли, глубокомыслие и справедливость». Тот факт, что далеко не каждый мог стать народным судьей, нашел отражение в пословице: «Богатыря может родить любая женщина, а бия не всякая родит» [Лупарев, 2014, с. 250, 293]. Кандидат в бии должен был обладать хорошей репутацией, что являлось гарантией вынесения им справедливых решений: «Не выбирай дурного человека в бии (судьи) – осудит тебя самого. Не бери ничего в долг у злого человека – возьмет проценты» [Пантусов, 1899, с. 27]. Естественно, не возникало сомнений и в том, что народный судья должен был еще и слыть умным человеком: «Если сделать сторожами слепых, то они предадут народ врагам, если глупца поставить бием, возникнут ссоры» [Лупарев, 2014, с. 301].

Большое значение придавалось тому факту, что предки бия также должны были быть народными судьями: наблюдая за их действиями, он сам приобщался к народному суду, впитывал в себя систему традиционных ценностей, включая понятия права и справедливости. Если же он происходил не из семьи биев, в его объективности возникали сомнения: «Киргиз (казах. – Р. П.), которого отец и дед не были биями, не поступит согласно обычаю; просителей он выслушивает с намеками (на взятку), а перед высшими он не встает от гордости» [Гродеков, 1889, с. 288][221].

Кроме того, обязательным требованием к народному судье являлось знание традиций и обычаев своего рода и племени, понимание его специфики: «Кто не знает своей собственной страны, тот не будет бием в своем народе» [Там же, с. 297; Лупарев, 2014, с. 307].

Становясь народным судьей и рассматривая споры сородичей, человек должен был отказаться от пристрастного отношения к своим родственникам: «У справедливого бия нет родственников, а у виляющего нет религии» [Гродеков, 1889, с. 264; Зуев, 1907, с. 201], «Будет проклят богом бий, если творит неправедный суд в пользу своего родича» [Зиманов, 2008, с. 49].

Задачей бия было выяснение обстоятельств дела и вынесение на их основе справедливого решения, а не просто соблюдение формальных процедур: «Худой бий назначит присягу, а хороший отыщет виновного» [Лупарев, 2014, с. 329].

Вместе с тем нельзя сказать, что тюрки чрезмерно идеализировали своих биев. Некоторые их пословицы и поговорки показывают, что и этим народным избранникам не были чужды пороки, присущие вышеупомянутым категориям судей.

Не всегда избрание народных судей было объективным: представители богатых и многочисленных родов при поддержке значительного числа родичей могли добиться должности бия даже при отсутствии всех вышеупомянутых положительных качеств: «В бии выходят при помощи братьев. На высокое место поднимаются при помощи сыновей» [Пантусов, 1899, с. 25]. И конечно же, далеко не все бии являлись безукоризненно честными людьми, среди них также попадались лица, принимавшие подношения и выносившие решения в пользу того, кто их делал. Казахская пословица гласила: «Если будут два бия-взяточника, народ не будет спокоен, если в овчарне будет хорошая собака, волк не нападет на твоих овец»; татары же задавались по этому поводу риторическим вопросом: «Кто дает, тот бию нравится, кто не дает – кому понравится?» [Лупарев, 2014, с. 300–301, 307].

Если бий осуществлял судебные полномочия в течение длительного времени, да еще и принадлежал к числу потомственных народных судей, он приобретал власть и влияние, которые нередко не уступали чиновничьему или даже ханскому. Неудивительно, что порой такие судьи не считали нужным рассматривать какое-либо дело, казавшееся им незначительным, а делегировали свои полномочия другим лицам: «Где нет бия (судьи), раб заменяет его, а где нет собак, свинья лает за них во дворе» [Пантусов, 1899, с. 29].

Подводя итоги анализа, можно сделать вывод, что большинство пословиц и поговорок тюрко-монгольских народов о суде и судьях либо выражают пожелания лицам, выносящим судебные решения, быть честными, справедливыми и неподкупными, либо же содержат критику в отношении тех, кто такие ожидания не оправдывал. Исключительно негативные оценки в пословицах и поговорках высказывались лишь в адрес шариатских судей – возможно, потому, что их считали неким чуждым элементом в системе отношений тех народов, которые привыкли выстраивать отношения неформально, на основе своих древних традиций и обычаев.

В этих обстоятельствах становится понятным, почему наибольшее число пословиц и поговорок, носящих позитивный характер, относится к народным судьям – биям: они, в отличие от ханов, нойонов, чиновников и кади, в большинстве своем были выходцами из народа, им же избирались и основывали свои решения на принципах и нормах обычного права, привычного и понятного большинству населения. Соответственно этот суд не воспринимался как официальная инстанция, в качестве каковой рассматривался суд представителей властей или же шариатского правосудия, и потому в глазах народа был менее подвержен тем порокам, которые народное творчество подмечало за другими судебными инстанциями.

Часть третья

Кризис ханского правосудия

Суд, основанный на принципах и нормах монгольского имперского права, а затем и на ханском усмотрении, неравномерно развивался в разных тюрко-монгольских государствах. Поэтому закономерно, что его упадок в каждом из них также происходил в разное время. Он был связан с различными факторами: падением авторитета ханской власти, установлением иноземного контроля (в виде вассалитета или даже прямого подданства), ростом значения религии и, соответственно, религиозного права и суда и т. д. В заключительной части данной книги мы рассмотрим наиболее характерные примеры кризиса ханского правосудия и постараемся выявить причины его наступления применительно к каждому конкретному случаю.

§ 27. Кого могли и кого не могли судить Гиреи?

Вопросы суда и процесса в Крымском ханстве неоднократно привлекали внимание исследователей еще в XIX в. [Хартахай, 1866; 1867; Биярсланов, 1889; 1890; Лашков, 1895; 1896]. Однако, полагаем, настоящий прорыв в этом направлении был сделан уже в начале XXI в., когда ряд специалистов провели детальный анализ судебной системы [Аметка, 2004; Аметка, Хаваджи, 2019; Ваниев, 2022], связи суда и права с социально-экономическим [Абибуллаева, 2016] и политическим развитием Крымского ханства [Krolikowska-Jedlinska, 2018], судебных реестров [Рустемов, 2015; 2016a; 2016б; 2017], отдельных категорий разбирательств и даже конкретных судебных дел [Çiğdem, 2005a; 2005b; 2005c; 2010; 2011]. Результатом деятельности специалистов – востоковедов, источниковедов, историков и даже филологов – стало введение в оборот значительного числа судебных документов, что позволяет анализировать данную тематику и в историко-правовом аспекте.

Вместе с тем использование специалистами в качестве основного документального материала судебных реестров (кадиаскерских книг) Крымского ханства обусловило тот факт, что главным объектом исследования стала организация и деятельность преимущественно мусульманских судебных институтов – судов кади, действовавших на основе шариата. В то же время сравнительно мало внимания уделялось другой ветви судебной власти – системе ханского правосудия, унаследованной Крымским ханством в качестве прямого преемника от Золотой Орды [Аметка, 2004, c. 9]. Лишь отдельные вопросы, связанные с деятельностью этих судов, были затронуты в трудах Ф.Ф. Лашкова, В.Е. Сыроечковского, Н. Кроликовской-Жедлинской и др.

Между тем, являясь прямыми наследниками ханов Золотой Орды, а через них – и Монгольской империи, крымские ханы из династии Гиреев, наряду с другими властными атрибутами и прерогативами (монополия рода на ханский титул, издание ярлыков и проч.), унаследовали также статус верховных судей-арбитров в своем государстве. Однако особенности политико-правового и культурного развития Крымского ханства обусловили и специфику реализации этой ханской прерогативы на протяжении всего времени существования государства. В данном параграфе мы попытаемся выявить эту специфику и охарактеризовать особенности становления и реализации системы ханского правосудия в Крыму XVI–XVIII вв.

Основными источниками исследования являются официальные документы Крымского ханства – ханские ярлыки и кадиаскерские тетради, содержащие как базовые принципы организации «ханского суда», так и конкретные примеры их применения на практике. Эти документы неоднократно исследовались и публиковались (в том числе в русском переводе) М. Биярслановым, Ф.Ф. Лашковым, В.Д. Смирновым, С.Ф. Фаизовым, Р.Р. Абдужемилевым, О.Д. Рустемовым. Дополнительную информацию по тематике исследования содержат крымские исторические хроники: «Тарих-и Сахиб-Гирей» Мехмеда Нидаи (Реммаль-ходжи), «Умдет ал-ахбар» Абдулгаффара Кырыми, «Тарих-и Ислам-Гирей» Мехмеда Сенаи, «Розовый куст ханов» Халим-Гирай-султана и др.[222] Наконец, значительную ценность представляют записки иностранных путешественников, которые побывали в Крымском ханстве в XVI–XVIII вв. и представили «внешний» взгляд на осуществление ханами своих судебных прерогатив. Среди авторов этих записок – польско-литовские дипломаты Михалон Литвин (Венцеслав Миколаевич) и Мартин Броневский, английский авантюрист Джон Смит, турецкий путешественник Эвлия Челеби, французский консул в Крыму Шарль Клод де Пейссонель, австрийский путешественник Николас Эрнст Клееман и др.

Сразу следует отметить, что в Крымском ханстве, в отличие от Золотой Орды, уже на раннем этапе его существования наибольшее распространение в судебной сфере получили суды кади, осуществлявшие свою деятельность на основе шариата [Хартахай, 1866, c. 193). Они разбирали большинство дел как уголовно-правового, так и гражданско-правового характера. Причиной преобладания шариатских судов было не только то, что ислам являлся официальной религией в Крымском ханстве, но и то, что они имели давние традиции организации и осуществления правосудия, были четко институционализированы, отличались отлаженной процедурой, разработанной документацией и проч.

Вместе с тем нельзя сказать, что крымские ханы были полностью лишены судебных прерогатив по сравнению со своими предшественниками – монархами Золотой Орды. Подобно всем ханам в тюрко-монгольских государствах (и не только), они официально являлись высшей судебной инстанцией и, как следствие, разбирали самые серьезные преступления против государства, судили высших государственных сановников [Броневский, 1867, c. 355–356; Михалон Литвин, 1994, c. 69–70; Калашников, 2013, c. 25; Пейссонель, 2013, c. 52]. В отдельные периоды к компетенции ханов относились также дела, связанные с разбоем и фальшивомонетничеством, поскольку и эти преступления воспринимались как наиболее опасные для государственной и социально-экономической жизни [Аметка, 2004, c. 10; Рустемов, 2017, c. 236, 237]. Существенно возрастала ханская судебная компетенция во время похода, если хан сам возглавлял войска [Описание…, 1879, c. 482; Хартахай, 1867, c. 147]. В случае совершения воинских преступлений хан судил быстро и его приговоры приводились в исполнение немедленно, включая даже смертную казнь – правда, если дело касалось рядовых воинов. Если же виновными оказывались представители родо-племенной аристократии, ханы не имели права судить их столь же сурово и оперативно. Например, во время одного из походов крымские беи составили против хана Сахиб-Гирея I заговор, который был раскрыт, «однако не было такого падишахского закона, который позволял бы убить беев во время военной кампании», и хану пришлось проявить «к ним прежнее отношение» [Абдужемилев, 2018a, c. 189–190].

Таким образом, нельзя не обратить внимания на то, что формальные полномочия и реальные возможности ханов в судебной сфере часто не совпадали. Будучи во многом зависимыми от влиятельных родо-племенных вождей, обретших прочную политическую и социально-экономическую основу в Крыму задолго до образования здесь самостоятельного ханства, Гиреи зачастую не могли приговаривать к смерти высокопоставленных сановников или владетельных беев, ограничиваясь приговорами лишь в отношении не слишком высокопоставленных преступников из числа собственных чиновников [Клееман, 1783, c. 208; Фаизов, 2003, c. 121] или подчиненных своих родственников [Абдужемилев, 2019, c. 164–165]. Лишь наиболее властные монархи могли позволить себе привлечь к суду крупного сановника или военачальника, принадлежащего к крымской знати, и вынести ему суровый приговор. Но и для этого им необходимо было провести значительную подготовительную работу, чтобы склонить на свою сторону других влиятельных беев и тем самым обеспечить себе их поддержку, в случае если приговоренный посмел бы сопротивляться ханской воле. Одним из ярких, весьма подробно описанных примеров такого рода является суд крымского хана Сахиб-Гирея над мангытским карачи-беем Бакы: прежде чем привлечь его к ответственности за заговор, хану пришлось длительное время обращать внимание других представителей знати на его прегрешения, в результате чего сформировалось их общее мнение против бея, и хан, почувствовав себя увереннее при их поддержке, наконец-то смог приговорить Бакы к смерти и приказал привести приговор в исполнение [Абдужемилев, 2018б, c. 219–231] (см. также: [Трепавлов, 2020, c. 292–295])[223].

Тем не менее формально крымские ханы унаследовали от золотоордынских монархов судебные прерогативы, включая как дела, относившиеся к их собственной компетенции, так и право пересмотра судебных решений и приговоров, вынесенных нижестоящими судебными органами. Более того, в Крымском ханстве сохранилась древняя степная традиция, согласно которой к ханскому суду мог апеллировать любой подданный и хан не должен был отказывать ему в правосудии [Абдулгаффар Кырыми, 2018, c. 156; Броневский, 1867, c. 356]. Подобные решения и приговоры традиционно оформлялись в виде ханских указов-ярлыков. Правда, как правило, ханы могли выдавать ярлыки и добиваться их реализации лишь в тех случаях, когда их судебное решение сводилось к подтверждению прав и привилегий, ранее дарованных истцам их предшественниками на троне. Яркий пример тому – целая серия ханских ярлыков крымским караимам XVII в., неоднократно обращавшимся в течение 1610–1699 гг. к крымским ханам с жалобами на своих соседей, которые захватывали их пастбища и даже возводили на них собственные ограды. В результате ханами Джанибек-Гиреем (1610 г.), Инайет-Гиреем (1635 г.), Мухаммад-Гиреем IV (1642 г.), Мурад-Гиреем (1679 г.) и Девлет-Гиреем II (1699 г.) было выписано не менее пяти ярлыков, которые обязывали нарушителей освободить захваченные пастбища и снести уже возведенные на них ограждения, а в дальнейшем караимам предписывалось обращаться в суд кади-аскера и местных судей-кадиев [Фиркович, 1890, c. 63–102]. Позволим себе предположить, что в данных делах ханский суд мог выступать в качестве апелляционной инстанции: трудно допустить, что жалобщики не пытались сначала решить проблему путем обращения к местным властям. Скорее всего, именно их отказ и привел к подаче жалоб непосредственно ханам.

Право обращения к ханскому суду имелось и у иностранцев, оказавшихся на территории Крымского ханства и испытавших, по их мнению, несправедливость со стороны подданных Гиреев. Н. Кроликовска-Жедлинска анализирует три ярких примера ханского правосудия в отношении иностранцев. Так, литовский татарин, попавший в плен и проданный в рабство, обратился к суду хана Джанибек-Гирея в 1610/1611 г., упирая на то, что, как мусульманин, не мог находиться в рабстве у своих единоверцев, и было вынесено решение «на основе Корана». В 1636 г. священник Иннокентий Фелици с Мальты, в течение ряда лет находившийся на службе у крымских ханов в качестве переводчика посольств к европейским государям, был обвинен, во-первых, в получении взятки во время посольства в Вену, во-вторых, в многолетнем сожительстве с мусульманской женщиной. Благодаря посредничеству одной из ханских жен его друзья сумели добиться рассмотрения дела ханом, который счел возражения священника обоснованными и повелел разобраться в деле судье-кади, поставив дело под контроль собственного визиря. Наконец, уже в 1760-х годах вышеупомянутый австриец Н.Э. Клееман, сопровождая ханское войско, был ограблен неким армянином и обратился к суду ханского наместника – каймакана, который признал справедливость иска и велел ответчику вернуть украденное, направив соответствующее письмо-инструкцию судье-кади, чтобы тот обеспечил выполнение решения [Krolikowska-Jedlinska, 2015, p. 144, 147, 149–150].

Рассмотренные примеры позволяют сделать вывод, что система ханского суда испытала значительное влияние ислама, нашедшее отражение в формально-юридических показателях. Во-первых, чтобы ханское судебное решение приобрело законный характер, его исполнение следовало поручить шариатскому суду в лице кади. Во-вторых, сама процедура разбирательства дел в ханском суде происходила во многом по образу и подобию суда кади, да и сами ханы (или их уполномоченные сановники) старались демонстрировать участникам процесса, что основывают свои решения на принципах и нормах шариата [Аметка, 2004, c. 12, 14–15; Krolikowska-Jedlinska, 2015, p. 150].

Следующей по значению судебной инстанцией Крымского ханства был диван – коллегиальный совещательный орган при хане, к компетенции которого также относились серьезные государственные и уголовные преступления [Хартахай, 1867, с. 144; Эвлия Челеби, 1996, с. 97; Аметка, 2004, с. 10). При некоторых ханах именно диван, а не сами монархи разбирал дела о преступлениях или взаимных претензиях членов правящего рода Гиреев [Клееман, 1783, с. 203]. В качестве главы государства ханы могли председательствовать в судебных заседаниях дивана и в обязательном порядке должны были утверждать (или отменять) смертные приговоры, выносившиеся этим органом [Эвлия Челеби, 2008, c. 95–96; Пейссонель, 2013, c. 51] (ср.: [Описание…, 1879, c. 482]). Без ханского утверждения преступники, приговоренные к смерти диваном, не могли быть казнены. В то же время и ханские приговоры наиболее высокопоставленным сановникам нуждались в одобрении дивана, которое ханы не всегда получали [Клееман, 1783, c. 229]. Таким образом, можно говорить о своеобразной «системе сдержек и противовесов» в системе ханского правосудия в Крыму.

На региональном уровне судебные дела, помимо шариатских судов, рассматривались также правителями областей – калга-султаном, нураддин-султаном, беями и мурзами. Формально их можно считать наследниками золотоордынских наместников (даруг или баскаков), соответственно, они должны были осуществлять правосудие по волеизъявлению монарха и на основе его предписаний, получая от него утверждение смертных приговоров и т. д. [Аметка, 2004, c. 8; Броневский, 1867, c. 355; Калашников, 2013, c. 24–25; Орешкова, 1990, c. 266; Эвлия Челеби, 2008, c. 96]. Среди ногайских орд – вассалов Крымского ханства номинально всей полнотой судебной власти обладали ханские наместники – сераскер-султаны, которые, впрочем, в своей деятельности должны были учитывать местные обычаи и позицию родовой знати [Грибовский, 2009, c. 74; Сень, 2020, c. 399, 400]. Однако по причинам, упомянутым выше, ханы фактически не имели рычагов влияния на правителей отдельных регионов ханства, а потому не вмешивались в их действия, и беи могли осуществлять суд на основе норм и принципов обычного права или даже собственного усмотрения [Лашков, 1896, c. 108; Описание…, 1902, c. 114]. При этом сами беи зачастую не пытались урегулировать споры между собой в ханском суде, а предпочитали их силовое решение и вступали в междоусобицы [Хартахай, 1867, c. 141, 142, 146].

Что же касается низового звена судебной системы в рамках «ханского суда», которая имела широкое распространение в Золотой Орде в лице судей-яргучи, в Крыму она не действовала. Именно в силу этого ханы не могли контролировать судебную сферу на местном уровне и полностью отдавали правосудие в регионах и отдельных местностях на откуп знати и мусульманским судам кади.

Однако, несмотря на то что шариатский суд строился на основе принципов мусульманского права и, казалось бы, не имел никакого отношения к системе ханского правосудия, крымские ханы обладали некоторыми полномочиями и в организации судов кадиев. Именно ханами назначались (в ряде случаев фактически «рекомендовались») судьи в крупных областях – Бахчисарае, Ак-Меджиде, Гезлеве, Ор-Капы и др. И уже эти ханские ставленники, в свою очередь, назначали кадиев в судебные округа – кадилыки [Орешкова, 1990, c. 266, 268; Хартахай, 1867, c. 143]. При этом интересно отметить, что, если кади сам нарушал закон, его дело разбирали мусульманские правоведы, которые выносили решение или приговор и обеспечивали его исполнение без вмешательства хана [Эвлия Челеби, 2008, c. 98].

Ханы также имели возможность оказать определенное влияние на организацию судебной деятельности шариатских судов, в частности устанавливая фиксированные сборы и пошлины, взимавшиеся кадиями при совершении определенных действий – внесения записей в судебные реестры, составления выписок из решений, составления актов о наследстве, выдачи вольных грамот и проч. [Рустемов, 2017, c. 225] (ср.: [Михалон Литвин, 1994, c. 84]). Надо полагать, подобное «вмешательство» ханов в деятельность судов на основе шариата было обосновано тем, что данные сборы и пошлины формально не относились к основным мусульманским налогам и, как следствие, могли быть (и даже должны были быть!) урегулированы ханскими ярлыками.

Однако в отношениях ханов с судами кадиев была и оборотная сторона: в кадиаскерских тетрадях имеется целый ряд записей о том, что ханы или члены ханского рода (как султаны, так и царевны) могли состоять в гражданско-правовых отношениях с собственными подданными и в этом качестве привлекаться к участию в судебном процессе. Имеются судебные решения, связанные с возмещением ханского долга, распределением наследства, заключением брака представительницами ханского рода и т. д. [Биярсланов, 1889, c. 48; Лашков, 1896, c. 101; Рустемов, 2017, c. 213]. Значение мусульманских судов было настолько велико, что хан или член ханского рода даже не мог освободить своего раба или рабыню собственным указом: такой указ (ярлык) являлся всего лишь основанием для того, чтобы этот вопрос был передан на рассмотрение в суд кадия, а сам такой документ выступал лишь доказательством по делу и в этом качестве вносился в кадиаскерскую тетрадь [Абибуллаева, 2016, c. 215; Биярсланов, 1890, c. 74; Лашков, 1895, c. 121–128; Рустемов, 2016б, c. 608; 2017, c. 118–120, 159, 220–222].

Не всех ханов устраивало подобное положение дел в судебной сфере, и некоторые из них предпринимали попытки ее реформирования. Наиболее известной является попытка хана Мурад-Гирея (1678–1683), который в начале своего правления попытался передать основные судебные полномочия из суда кадиев в суд торе-баши, базирующийся на традиционном степном праве. Однако влиятельное крымское духовенство выступило против и заставило хана отказаться от своего намерения (см. об этом подробнее: [Смирнов, 2005, c. 248; Почекаев, 2022б, c. 296–301]). Последний крымский хан Шахин-Гирей (1777–1783) также провел реформу, учредив шесть наместничеств во главе с каймаканами в Бахчисарае, Ак-Мечети, Карасубазаре, Гезлеве, Кефе и Перекопе, которые, в свою очередь, были поделены на 44 судебных округа – кадилыка. В отличие от Мурад-Гирея, он не преследовал цель урезать полномочия судей-кади, а, напротив, попытался расширить их статус как административных чиновников в соответствующих округах, тем самым намереваясь поставить их под контроль светских ханских наместников [Лашков, 1886, c. 22] (см. также: [Храпунов, 2022, с. 499]).

Наконец, нельзя не отметить, что на ханские прерогативы в судебной сфере оказывало известное влияние и политическое положение ханства по отношению к соседним державам, что в свое время никоим образом не сказывалось на внутренней судебной организации Золотой Орды. Большую часть своего существования Крымское ханство находилось в той или иной степени вассальной зависимости от Османской империи. Соответственно, представители Османов в Крыму (беи Кафы/Кефе), формально не вмешиваясь во внутреннюю политику ханов, все же имели определенное влияние на дела ханства, включая и судебную сферу. В некоторых случаях кафинские наместники заступались за приговоренных ханами крымских сановников, которые в глазах Османов были лояльными вассалами и проводниками турецких интересов в Крыму [Абдужемилев, 2018б, c. 201]. А иногда наместники Кефе влияли на ханов и при рассмотрении прошений о назначении пенсий и т. д. [Рустемов, 2017, c. 128].

Лишь в отдельных случаях имели место обратные ситуации, когда крымские ханы своими решениями защищали жителей Крыма от произвола османских наместников. Так, в 1553 г. к хану Девлет-Гирею I обратились жители одной из областей с жалобой, что с них якобы по воле османского султана собирают подать с дыма (т. е., по сути, налог на жилье). Хан тут же обратился к султану Сулейману I Великолепному с заявлением, что такой налог в Крымском ханстве никогда не взимался, и добился от султана распоряжения османским чиновникам отменить его [Мустакимов, 2019, c. 90]. Еще один пример связан с вышеупомянутым видом имущества – военной добычей: к хану Ислам-Гирею III, вернувшемуся из победоносного набега на Польшу, обратился представитель османского султана, потребовав передать ему всех пленных польских аристократов («гяурских беев»), на что хан также осмелился возразить, заявив, что это по закону добыча его собственных беков и только они имеют право на получение выкупа за пленников [Абдужемилев, 2016, c. 340–341].

В последние годы существования ханства аналогичную роль в Крыму играли дипломатические представители Российской империи, под протекторатом которой полуостров находился в 1774–1783 гг. Так, российские дипломаты заступались за несправедливо (по их мнению) наказанных крымских и ногайских мурз, считавшихся сторонниками России, и просили отменить наказание в их отношении (см., например: [Дубровин, 1885, c. 319]). Когда Шахин-Гирей намеревался сурово наказать своих родственников и знать, восставших против него в 1782 г., российские власти опять-таки вмешались и заставили его смягчить свой приговор [СИРИО, 1880, c. 231].

Таким образом, крымские ханы, подобно монархам Золотой Орды, обладали судебной компетенцией, более того, отправление правосудия и обеспечение справедливости даже официально являлось частью их правового статуса. Но по сравнению с золотоордынским периодом судебная власть Гиреев была существенно ограничена и мусульманскими судами, и высшей аристократией ханства, и представителями властей государств-сюзеренов, что объясняется особенностями политического развития Крымского ханства, влиянием различных внутренних и внешних факторов.

§ 28. Суд над султаном Бараком и кризис ханского правосудия в Казахской степи

12 августа 1748 г. Абулхаир, хан Младшего жуза, был убит в степной стычке с Бараком, султаном Среднего жуза. В политическом отношении это событие, несомненно, имело значительный резонанс в Казахской степи, поскольку убитый обладал высоким статусом и значительным влиянием[224]. Соответственно, на его убийцу обратился гнев семейства погибшего хана и негодование со стороны наиболее влиятельных представителей элиты всех трех казахских жузов.

Семейство Абулхаира прежде всего потребовало от администрации Оренбургского края наказать убийцу, однако, убедившись, что губернатор И.И. Неплюев не намерен карать Барака и вообще вмешиваться во внутренние конфликты правителей Казахской степи[225], объявило, что само отомстит султану за смерть хана [Вельяминов-Зернов, 2001, с. 10–11; Джунджузов, 2021, с. 114; Касымбаев, 1999, с. 92–93]. Поскольку после убийства от Барака откочевали многие его сторонники и он, оставшись во главе не более 500 кибиток, не смог бы противостоять семейству Абулхаира и его приверженцам, султан принял решение заручиться поддержкой правителя Джунгарского ханства хунтайджи Цэван-Дорджи и отправил ему послание с просьбой предоставить убежище. Однако, во-первых, ойратский монарх не хотел ссориться с семейством Абулхаира, во-вторых, сами же сторонники Барака оказались недовольны его намерением отдаться под покровительство ойратов – давних врагов казахов. Старейшины племени аргын вообще пригрозили Бараку, что, если он решится на такой шаг, они его схватят и выдадут родичам Абулхаира [Вельяминов-Зернов, 2001, с. 12, 13; Витевский, 1895, с. 720; Ерофеева, 2007, с. 401].

В качестве возможного решения влиятельные родовые предводители Среднего жуза предлагали Бараку признать свою вину, выплатить кун за убийство хана Абулхаира[226], тем самым «очистившись» и даже получив возможность выдвинуть свою кандидатуру на выборах следующего хана Младшего жуза [Добросмыслов, 1900, с. 84; Касымбаев, 1999, с. 97–98]. Однако султан отверг это предложение, отказавшись признавать свою вину. Вместо этого он решил прибегнуть к суду биев, который и должен был вынести решение о его виновности или невиновности.

События в Казахской степи после гибели хана Абулхаира достаточно подробно освещены в исследовательской литературе – как в общих работах по истории Казахстана, так и в специальных трудах, непосредственно посвященных участникам этих событий. Однако сам суд биев над султаном Бараком практически не привлекал внимание исследователей, которые в большинстве случаев лишь кратко упоминают о факте проведения этого суда и его решении. Между тем представляется, что решение судом биев судьбы прямого потомка Чингис-хана, законного претендента на ханский трон – факт весьма показательный и даже уникальный: впервые прямой потомок Чингис-хана вверил свою судьбу представителям «черной кости»!

В настоящем исследовании мы намерены проследить, как давние традиции ханского правосудия, заложенные еще в Монгольской империи и Золотой Орде, достигли в первой половине XVIII в. кризисной стадии, что и обусловило столь неординарный шаг султана Барака. Для этого считаем целесообразным провести ретроспективный анализ судебной практики с участием Чингисидов в тюрко-монгольских государствах – в Монгольской империи и ее улусах, в том числе в Золотой Орде и государствах, выделившихся из ее состава, ведь одним из них стало и Казахское ханство. Кроме того, мы попытаемся выяснить причины, по которым султан Барак пошел на такой шаг – беспрецедентный с историко-правовой и историко-процессуальной точки зрения.

Особенности судебного разбирательства дел, участниками которых являлись представители правящего рода, были зафиксированы еще в одном из собственных биликов Чингис-хана: «Если кто-нибудь из нашего уруга единожды нарушит ясу, которая утверждена, пусть его наставят словом. Если он два раза [ее] нарушит, пусть его накажут, согласно билику, а на третий раз пусть его сошлют в дальнюю местность Балджин-Кулджур. После того, как он сходит туда и вернется обратно, он образумится. Если бы он не исправился, то да определят ему оковы и темницу. Если он выйдет оттуда, усвоив адаб и станет разумным, тем лучше, в противном случае пусть все близкие и дальние [его] родичи соберутся, учинят совет и рассудят, как с ним поступить» [Рашид ад-Дин, 1952б, с. 263, 264]. Как видим, в случае либо неоднократного, либо очень серьезного правонарушения, совершенного Чингисидом, его судьба зависела от решения семейного совета его родичей.

Этот принцип в XIII в. в полной мере соблюдался в Монгольской империи и ее улусах. Например, именно представителями ханского рода были осуждены: Тэмугэ-отчигин за попытку узурпации престола (1246), члены семейств Чагатая и Угедэя за попытку покушения на новоизбранного хана Мунке (1251), Арик-Буга за мятеж против своего брата Хубилая (1264), чагатайский правитель Борак на Таласском курултае (1271); в Золотой Орде точно так же судили ханшу Боракчин, вдову Бату, за сговор с ильханом Хулагу (1257) и т. д.[227] В некоторых случаях из этого правила бывали исключения: к примеру, Тармаширин, хан Чагатайского улуса, был низложен по решению курултая и вскоре казнен (1334) [Ибрагимов, 1988, с. 87–88], а судьбу некоторых свергнутых правителей нередко решали их преемники либо другие монархи. Так, в 1295 г. ильхан Газан единолично принял решение о казни своего родича – узурпатора Байду, убившего его дядю, ильхана Гайхату[228] [Рашид ад-Дин, 1946, с. 165]. В 1508 г. чагатайский Султан-Махмуд-хан был казнен точно так же – на основании собственного решения своего бывшего союзника Мухаммада Шайбани-хана, при дворе которого он надеялся найти прибежище после свержения с трона [Мирза Мухаммад Хайдар, 1996, с. 149]. Подобные многочисленные примеры мы можем обнаружить в постордынском и вообще постимперском пространстве, т. е. в ханствах Чингисидов и государствах их преемников, вплоть до XVIII в.

Несмотря на различные формы суда над Чингисидами в вышеприведенных примерах (равно как и во многих других), нельзя не отметить их главное сходство: все решения о судьбе подсудимых принимались либо самими членами ханского рода, либо при их непосредственном участии – как это было на курултае, в ходе которого был низложен хан Тармаширин. И подобная практика сохранялась вплоть до казуса султана Барака. Возникает вопрос: почему же прямой потомок Чингис-хана, реальный претендент на ханский титул счел возможным вручить свою судьбу не членам собственного семейства, а суду представителей «черной кости»? Для ответа на него следует обратиться к причинам роста влияния суда биев в Казахской степи.

В казахстанской историографии традиции суда биев связывают с неким Майкы-бием – соратником Чингис-хана, который якобы и заложил основы степного правосудия [Зиманов, 2008, с. 17, 43]. И хотя есть основания сомневаться в реальности существования этого деятеля (сведения о котором сохранились лишь в степных преданиях), традиция народного суда в Степи, несомненно, имела весьма древние корни, сформировавшись еще во времена, предшествовавшие образованию Монгольской империи.

Однако в течение длительного времени суд родо-племенных вождей или выборных судей (и те, и другие в казахской традиции именовались биями) носил локальный характер: на государственном уровне действовал ханский суд в лице самих монархов, их наместников или назначавшихся ими судей-яргучи. В отдельных улусах, правители которых провозглашали ислам государственной религией, статус государственных судебных инстанций также приобрели суды кади, выносившие решения на основе шариата.

В XIV–XV вв. монгольская имперская государственность пришла в упадок: сначала было разрушено политическое и идеологическое единство чингисидских улусов, а затем каждый из них и сам распался на целый ряд государств и владений. В этих условиях потомки Чингис-хана, «по инерции» сохранявшие монополию на ханский трон, были вынуждены опираться на влиятельных родо-племенных вождей, которым делегировали, в частности, права наместников над отдельными регионами и значительные судебные полномочия.

В XV–XVI вв. влиятельные беки приобретают административные и судебные полномочия в целом ряде постордынских государств – Казанском, Касимовском, Крымском ханствах [Акчурин, Ишеев, Абдиев, 2021, с. 66, 67, 73; Аметка, 2004, с. 8; Рустемов, 2016б, с. 604; Фукс, 2008, с. 490–491]. Имеются сведения о том, что один из первых казахских ханов Касым (1509–1519) уже вынужден был во многом опираться на родо-племенных вождей и, соответственно, делить с ними властные полномочия [Зиманов, 2008, с. 162].

Параллельно с усилением роли беков возрастает и значение суда мировых посредников: иностранные современники отмечали его применение еще в Золотой Орде первой половины XV в., и со временем он приобретал все большее распространение в постордынских государствах (см. об этом подробнее: [Почекаев, 2015, с. 266–275]). Например, английский авантюрист Д. Смит, побывавший в Крымском ханстве на рубеже XVI–XVII вв.[229], сообщал, что «в каждом татарском поселении, каждой орде применяются только свои обычаи» [Калашников, 2013, с. 24–25]. Исследователи высказывают предположения о существовании «народных судов» и в Казанском ханстве [Мухамедьяров, 2012, с. 231] (ср.: [Худяков, 1996, с. 690]).

Однако на основе дошедших до нас источников можно сделать вывод о том, что именно в Казахском ханстве эта традиция доверять суд не только знатным и влиятельным главам родов, но и лицам, известным своей справедливостью и знанием степных обычаев, получила наибольшее распространение. И эту тенденцию не могли игнорировать казахские ханы. Апогеем влияния выборных судей – биев – в казахской политико-правовой жизни стало составление свода законов «Жеты жаргы» («Семь установлений») в период правления Тауке-хана, на рубеже XVII–XVIII вв. К составлению этого свода он, в ущерб своим многочисленным родичам-султанам, привлек трех наиболее влиятельных биев: Толе-бия от Старшего жуза, Казыбек-бия – от Среднего и Айтеке-бия – от Младшего [Зиманов, 2008, с. 43, 44, 163].

Этот законодательный свод демонстрирует признание и санкционирование многих норм обычного права в качестве общеобязательных правил поведения в масштабе всего Казахского ханства, что, в общем-то, было характерно для тюрко-монгольских обществ XVI–XVIII вв., в условиях упадка авторитета ханской власти и необходимости поиска новых факторов признания и поддержки со стороны подданных (см. об этом подробнее: [Почекаев, 2022б, с. 234–249]). Следствием этого процесса стало подчинение нормам вновь созданного степного законодательства и самих Чингисидов, прежде фактически стоявших над законом (правда, больше это касалось права требовать возмещения причиненного им ущерба, нежели несения ответственности ими самими). Таким образом, у нас нет оснований считать, что даже после принятия и введения в действие «Жеты жаргы» право судить Чингисидов было предоставлено биям[230]. Точно так же ханы и султаны не были подсудны ни судам беков, ни шариатским судам в других государствах Джучидов рассматриваемого периода [Калашников, 2013, с. 25; Михалон Литвин, 1994, с. 69, 70].

Однако процесс снижения авторитета ханов и султанов в Казахской степи и, соответственно, возрастания роли родо-племенных предводителей, биев и батыров продолжался и в XVIII в. Ханы и султаны подорвали свой престиж тем, что были вынуждены признавать зависимость от иностранных властителей – правителей Джунгарского ханства, затем Российской империи, а со второй половины XVIII в. еще и империи Цин, предоставляя им заложников, что прямо свидетельствовало об их несамостоятельности, отсутствии суверенной власти. В результате распада Казахского ханства на отдельные жузы стали появляться не только ханы, управлявшие не одним жузом, но и ханы внутри каждого из них – порой по нескольку претендентов на трон одновременно. Нечего говорить, что в таких условиях власть ханов могла существенно уступать влиянию авторитетных родо-племенных вождей и степных судей, в результате чего процесс на основе степного обычного права составлял весьма успешную конкуренцию ханскому суду золотоордынской эпохи.

Неудивительно, что, когда власти Российской империи в 1730-е годы приняли в подданство сначала Младший жуз, а затем и Средний, они не могли проигнорировать эту тенденцию и увидели возможность укрепления своих позиций в Казахской степи в том числе путем установления контактов с родо-племенной знатью из «черной кости», с представителями которой взаимодействовали напрямую, зачастую игнорируя их номинальное подчинение тому или иному хану Чингисиду. Для привлечения на свою сторону влиятельных биев и батыров имперские власти решили даже восстановить уже довольно давно не использовавшийся в Казахской степи титул тарханов, который отныне жаловался не ханами, а уже имперской администрацией (см. об этом подробнее: [Почекаев, 2022б, с. 196–203])[231].

Роль биев в судебной сфере также принималась во внимание российской администрацией: вышеупомянутый И.И. Неплюев обращался в Санкт-Петербург с предложением о создании пограничного суда с участием представителей ханского рода и влиятельных «старшин» [Васильев, 2020, с. 219]. Эта идея, как известно, была реализована О.А. Игельстромом, который в середине 1780-х годов организовал такой Пограничный суд, причем с согласия императрицы Екатерины II включил в него именно родо-племенных предводителей «черной кости», поскольку султаны Чингисиды демонстративно отказались участвовать в работе данного учреждения [Лапин, 2012, с. 228–233].

Таким образом, султан Барак, решившись прибегнуть к суду биев, несомненно, учитывал и значение этих деятелей в глазах населения Казахской степи, и особенности их статуса в отношениях с Российской империей – новым сюзереном казахских жузов. Последнее было весьма важно, поскольку оренбургская администрация, не выказывая намерений преследовать Барака за убийство Абулхаира, тем не менее не спешила и оказывать ему поддержку. В этих обстоятельствах решение суда биев в пользу подсудимого могло вернуть султану расположение как населения Казахской степи, так и имперских пограничных властей.

Согласно степным обычаям сами участники гражданского или уголовного дела имели право выбрать себе судью-посредника, благо число биев в Казахской степи всегда было довольно значительным [Валиханов, 1985б, с. 87–88]. Учитывая высокий статус самого подсудимого и то, что жертвой оказался не менее высокопоставленный правитель, а также то, что убийца и убитый принадлежали к разным жузам[232], в состав суда вошли не один и не два, а целых четыре бия из родо-племенных подразделений, входивших в состав обоих жузов. Это должно было способствовать авторитетности и легитимности их решения в глазах населения и российской администрации. Исходя из этих соображений, могущественный султан, которого оренбургский губернатор И.И. Неплюев называл «наисильнейшим и многолюдным» правителем [Джунджузов, 2021, с. 114], выразил готовность полностью подчиниться решению биев: «…как-де они уже сами изволить присудят, или взять имение ево, или самому ему голову отрубят, что де в их воле состоит» [КРО, 1961, № 166, с. 427] (см. также: [Джунджузов, 2021, с. 117; Касымбаев, 1999, с. 98]).

Ч.Ч. Валиханов, упоминая суд над Бараком, ошибочно указал в числе судей вышеназванных советников хана Тауке – Толе-бия и Айтеке-бия [Валиханов, 1985б, с. 88], и последующие историки не раз повторяли эту ошибку. Между тем действительный состав суда был не только хорошо известен самим казахам, но и нашел документальное закрепление в свидетельстве российского современника – переводчика Я. Гуляева, лично побывавшего в Казахской степи во время этого суда. Итак, в качестве судей были избраны три представителя поколения Алимулы, входившего в Младший жуз, – бии Каратока из рода торткара и Козанай и Мамет-аталык из рода каракесек, а также Олжебай (Утебай) из рода баганалы поколения Найман, входившего в состав Среднего жуза [КРО, 1961, № 166, с. 427] (см. также: [Ерофеева, 2007, с. 401–402; Касымбаев, 1999, с. 98]).

Исследователи справедливо отмечают практически полное отсутствие сведений о данном судебном разбирательстве (возможно, в частности, по этой причине нет посвященных ему специальных исследований) [Касымбаев, 1999, с. 99]. Тем не менее некоторые его элементы могут быть реконструированы на основе дошедших до нас фактов. Прежде всего, дело рассматривалось без участия представителей потерпевшей стороны. Члены семейства погибшего хана Абулхаира вряд ли были приглашены, да и сомнительно, что, даже получив приглашение, явились бы на суд: они делали ставку на силовой вариант наказания Барака путем вооруженного нападения на него, а по некоторым сведениям, вынашивали и намерение отравить султана. В результате сложилась довольно странная ситуация с точки зрения судебного процесса: султан Барак формально предстал перед судом по обвинению в убийстве, однако, учитывая тот факт, что он сам инициировал разбирательство, фактически он оказался в положении истца, стремившегося опровергнуть выдвинутое против него обвинение! Соответственно, процесс носил состязательный характер, и у Барака имелись возможности как узнать о предъявляемых ему обвинениях, так и опровергнуть их.

Кто именно выдвигал обвинение – судьи или свидетели, сведений не сохранилось. Однако известно, какие аргументы в свою защиту привел сам султан: их изложил в своем отчете по итогам поездки в Казахскую степь переводчик Я. Гуляев. Первый из них касался самого факта убийства. По словам Барака, погибший хан сам был виноват в случившемся: «Я де Абулхаир-хана убил по притчине такой, что-де он был плут, и много-де делал плутовство, да и мне-де он учинил воровство такое, что пограбил присланной ко мне от зятя моего ис Хивы на трех верблюдах товар»[233]. Второй же довод султана Барака был призван объяснить истоки вражды и соперничества между ним и Абулхаиром: «…нашу де фамилию называют Тогимшигайской, а ево де, Абулхаирханская, фамилия называется Бюлякайкоянская, и ево де род против нашего силою не будет, ибо де наша фамилия честная и многолюдная» [КРО, 1961, № 166, с. 427]. Речь шла о том, что Барак представлял собой старшую ветвь правящего рода – от Шигая, ведущего происхождение от второго сына Джанибека, родоначальника казахских ханов; Абулхаир же был потомком Болекея, происходившего от девятого сына Джанибека. По какой причине султан решил упомянуть это на суде, не вполне понятно: то ли он посчитал факт родовой вражды смягчающим обстоятельством, то ли, будучи уверенным в оправдательном приговоре, уже рассчитывал выдвинуть свою кандидатуру на ханский трон и сослался на свое старшинство в надежде, что его предпочтут наследникам Абулхаира. Как бы то ни было, судьи вынесли решение в пользу султана Барака, признав его невиновным в совершенном убийстве.

Впрочем, состав суда биев вызывал и продолжает вызывать противоречивые оценки как современников, так и исследователей более позднего времени. Дело в том, что три бия от Младшего жуза входили в роды, признававшие власть хана Батыра (союзника султана Барака), который к тому же, как принято считать, стал подстрекателем убийства Абулхаира (с его наследниками Батыр затем в течение долгих лет соперничал за ханский трон в Младшем жузе). Что касается Олжебая, то он входил в род, признававший своим правителем… самого султана Барака![234] Более того, из доклада губернатора И.И. Неплюева в Коллегию иностранных дел следовало, что этот Олжебай и сам по себе был «ближний», «верной и надежной человек» султана [Материалы…, 1948, № 19, с. 319, 321].

В связи с этим исследователи высказывают прямо противоположные мнения относительно последствий судебного разбирательства. Так, И.В. Ерофеева, подчеркивая зависимость выбранных судей-биев от султана Барака, утверждает, что принятое ими решение многие представители казахской правящей элиты не сочли законным и в результате султану пришлось вновь откочевывать, чтобы не стать жертвой законного мщения со стороны семейства Абулхаира и его приверженцев [Ерофеева, 2007, с. 402] (ср.: [Вяткин, 1941, с. 154]).

В свою очередь, Ж.К. Касымбаев полагает, что, даже будучи подданными султана Барака и его союзника хана Батыра, четыре бия прежде всего являлись народными судьями, пользовавшимися уважением и доверием, и вряд ли позволили бы себе уронить свою репутацию, вынеся изначально несправедливое и необоснованное решение. В пользу этого мнения говорит тот факт, что вскоре после оправдательного приговора султан Барак приобрел большое число новых приверженцев – до 3 тыс. кибиток, из которых он набрал до 5 тыс. воинов, уже способных противостоять возможному нападению сыновей хана Абулхаира [Касымбаев, 1999, с. 99]. Более того, в начале следующего, 1749 года казахи ряда родов Среднего и Старшего жузов провозгласили его своим ханом: это уже прямо свидетельствовало о признании его невиновности в глазах новых подданных [Витевский, 1895, с. 721]. Правда, правление Барака оказалось не слишком продолжительным: в марте 1750 г. он скоропостижно скончался – как полагали, был отравлен по приказу либо джунгарского хунтайджи, либо семейства Абулахир-хана [Вяткин, 1941, с. 154].

В заключение отметим, что сам факт обращения султана Чингисида к суду биев свидетельствует о существенном повышении статуса народных судей в Казахской степи – до такой степени, что потомок Чингис-хана с готовностью пошел на нарушение монгольской имперской и золотоордынской традиции о подсудности членов «Золотого рода» лишь собственным сородичам. Вместе с тем вынесение судом биев оправдательного приговора, последовавшее за ним увеличение числа приверженцев Барака и, наконец, возведение его в ханское достоинство позволяют утверждать, что этот шаг султана был вполне логичным и оправданным в новых политических и правовых условиях, сложившихся в Казахской степи в первой половине XVIII в.[235]

§ 29. Элементы монгольского и маньчжурского процесса в делах об убийстве в Халхе конца XVIII в

Конец XVIII в. стал временем активной интеграции монголов в политико-правовое пространство империи Цин. И если поначалу эта тенденция затронула лишь население Внутренней Монголии, которое уже с 1630-х годов находилось в подданстве маньчжурских императоров, то к рассматриваемому периоду интеграции подверглись и жители Внешней Монголии (Халхи), признавшие власть империи Цин несколькими десятилетиями позже и в течение долгого времени сохранявшие вассальный статус. Эта интеграция коснулась различных сфер публично-правовой жизни монголов, включая и такую специфическую, как суд и процесс, которые с конца XVIII в. все чаще стали осуществляться на основе норм и принципов не традиционного монгольского, а маньчжурского и китайского права. Достаточно интересную и актуальную информацию, отражающую данную тенденцию, содержат записки иностранных путешественников, имевших возможность наблюдать реализацию правовых норм на практике или даже лично участвовавших в ней (см. об этом подробнее: [Почекаев, 2021а, с. 152–158, 179–181]).

Однако гораздо более объективную и целостную картину по этому вопросу позволяют составить акты правоприменительной практики – административные и судебные документы, благодаря которым становится понятным, в какой мере писаные правовые акты оказывались востребованы на практике и каково было соотношение монгольского национального права и волеизъявления маньчжурских властей, в частности, в отправлении правосудия в Монголии. Примеры эффективных исследований такого рода мы имеем в отношении Внутренней Монголии [Erdenchuluu, 2014]. Тем не менее и во Внешней Монголии цинские правители со временем стали распространять свое влияние на судебную власть, пользуясь тем, что ее осуществляли представители монгольской администрации, которые со временем все больше попадали под контроль цинских властей.

В настоящем исследовании мы намерены проследить эти изменения на примере разбирательства двух дел об убийствах, имевших место в Халхе в 1788 и 1790 гг.

Оба преступления были совершены в хошуне князя Уржинжава, входившем в Тушету-ханский аймак, и их расследование оказалось гораздо более запутанным, чем выглядело на первый взгляд, что, вероятно, и обусловило интерес к ним Ч.Р. Боудена, который осуществил детальный содержательный и историко-филологический анализ документов, посвященных этим делам[236] [Bawden, 1969a; 1969b]. Результаты его исследования позволяют провести подробный историко-правовой (вернее, историко-процессуальный) анализ данных дел.

Первое преступление, дело о котором разбиралось в 1788 г., состояло в том, что мать убила своего несовершеннолетнего сына и попыталась убить дочь, а затем – совершить самоубийство. Убийца, «палаточная рабыня» по имени Дашджид, была обнаружена в бессознательном состоянии вместе с задушенным сыном и полузадушенной дочерью одним из ее земляков, услышавшим шум в юрте, после чего ее хозяин заявил о совершении преступления, что и послужило основанием для расследования, взятого под контроль самим князем Уржинжавом. Следователями были назначены два хошунных чиновника, цзангин Ванчик и бошко Чавга, которые осмотрели место происшествия, а также допросили саму убийцу, обнаружившего ее работника и хозяина рабыни.

В результате выяснилось, что Дашджид выросла в бедной семье, ее неоднократно выдавали замуж, но каждый раз муж возвращал ее домой после нескольких месяцев совместной жизни, что, однако, не помешало ей стать матерью двух дочерей и сына. Однажды она была обвинена в краже овцы и, поскольку не могла выплатить полагающийся штраф, одна из ее дочерей была конфискована и отдана хозяину овцы. После этого, убедившись, что Дашджид не в состоянии прокормить себя и оставшихся детей, власти хошуна решили передать ее на содержание (по сути – в рабство) зажиточному жителю ее же хошуна. Вскоре до женщины дошли слухи, что хозяин ее дочери поставил ей на лоб рабское клеймо, всячески издевается над ней и намерен продать в другой хошун. В отчаянии из-за своей несчастной судьбы Дашджид и попыталась убить сначала двух своих детей, а потом и себя саму путем удушения.

Показания рабыни по делу о краже овцы также были проверены: чиновники, осуществлявшие расследование, допросили хозяина овцы по имени Цэвэн, а кроме того, мейрена Аминду – чиновника, который рассматривал это дело и наложил наказание на Дашджид в виде конфискации ее дочери. Оба допрошенных подтвердили показания подсудимой. Показания были тщательно записаны и переданы князю Уржинжаву, который на их основе подготовил собственный отчет о проведенном расследовании, снабдил его своими комментариями и направил главе чуулгана князю Сундэвдоржу, сообщив также, что Дашджид не может быть доставлена в ямынь (резиденцию) главы чуулгана для суда, поскольку снова беременна и не вынесет дороги.

Однако результаты следствия не вызвали доверия у князя Сундэвдоржа, который, в свою очередь, направил двух своих чиновников, мейрена Гомбожава и заланга Галсанга, для проведения нового, независимого расследования. Поначалу результаты следствия хошунных чиновников подтвердились, однако когда дело дошло до допроса подследственной Дашджид, она дала совершенно иные показания. Она заявила, что вовсе не крала овцу, а получила ее от супруги хозяина, приказавшей выделать овчину и позволившей в награду за это съесть мясо. Однако хозяин овцы не поверил в это и обвинил Дашджид в краже мяса, после чего и была конфискована одна из ее дочерей. Эти показания заставили чиновников чуулгана еще больше усомниться в объективности следствия князя Уржинжава и провести собственное расследование, вновь допросив всех свидетелей убийства ребенка и попытки самоубийства рабыни, а также дела о предполагаемом похищении овцы. В результате выяснилось, что жена хозяина овцы и в самом деле дала животное Дашджид, после чего и ее муж был вынужден подтвердить это, признав, что запугал рабыню, заставив взять на себя вину. Таким образом, конфискация дочери Дашджид и преследование ее самой вплоть до продажи в рабство были признаны незаконными, и именно эти выводы глава чуулгана представил в вышестоящую инстанцию – Лифаньюань, т. е. маньчжурское ведомство, в компетенции которого находилось управление монгольскими землями [Bawden, 1969a, р. 78–80, 82, 83].

Тщательно изложив показания, полученные в ходе обоих расследований, князь Сундэвдорж дал собственную трактовку случившегося, указав на процессуальные нарушения, допущенные чиновниками при расследовании как дела о краже овцы, так и дела об убийстве, – в частности, поверхностное расследование кражи овцы мейреном Аминду, давление на Дашджид со стороны хозяина овцы Цэвэна и проч. В заключение глава чуулгана сформулировал рекомендацию для решения по делу, в которой он предлагал назначить выплату Дашджид компенсации хозяином овцы в виде трех «девяток» скота и возвращения ей ранее конфискованной дочери (которой, впрочем, как оказалось, никто не ставил рабского клейма и не прижигал ноги), последней также рекомендовалось передать одну «девятку» скота. Предлагалось к тому же наградить скотом из штрафа, наложенного на хозяина скота, туслагчи Дашдондова – заместителя князя Уржинжава, который помог провести новое расследование, а также чиновников Гомбожава и Галсанга, которые его и осуществляли [Ibid., р. 83–85].

Через несколько месяцев, уже в следующем году, в чуулган поступило послание из Лифаньюань, содержащее указ от имени императора по расследуемому делу. Маньчжурские чиновники, ознакомившись с собранными материалами, пришли к выводу, что меры наказания, предложенные главой чуулгана, недостаточны, и предложили собственный вариант привлечения к ответственности виновных: чиновника, наказавшего Дашджид за предполагаемую кражу овцы, – снять с должности и лишить ранга тайджи, покупателя ее конфискованной дочери (который к тому же оказался ламой, т. е. монахом!) – лишить сана за то, что попытался купить рабыню из другого знамени[237], тем самым нарушив законы. Всех участвовавших в продаже Дашджид они постановили оштрафовать, а дзасака Уржинжава, равно как и ряд его подчиненных, – лишить полугодового жалованья. Все штрафы предлагалось пустить на компенсацию для пострадавших и на вознаграждение для тех, кто хорошо проявил себя как во время расследования, так и по службе в целом [Ibid., р. 86–88].

Второе разбирательство, случившееся в 1790 г., было связано с попыткой убийства того же князя Уржинжава и его жены служанкой по предварительному сговору.

Согласно данным первичного расследования, на стене юрты князя Уржинжава, как раз напротив того места, где он спал, дважды были обнаружены прорезы, проделанные ножом, но попытки выяснить, кто их сделал, ни к чему не привели. Однако некоторое время спустя ночной сторож обнаружил около юрты князя девушку по имени Омбон, у которой там не было никаких дел. Когда ее задержали и допросили, выяснилось, что она (как и дочь Дашджид в предыдущем деле) была отдана в рабыни в качестве компенсации за кражу коней, совершенную ее отцом. Не выдержав сурового отношения хозяев, она решила покончить с собой, правда выбрав для этого довольно странный способ – колдовство. Якобы она услышала от родителей, что некий слуга сделал разрез на юрте и вымазал сажей ее вход, после чего умер, и решила сделать точно так же, украв нож у старухи по имени Дулан. На другом допросе она попыталась отрицать свои прежние показания, заявив, что юрту князя разрезали некий скотник Чавга и его жена Баяр. Однако на очной ставке с ними была вынуждена признать, что разрезы – ее рук дело. В результате туслагчи Дашдондов, ведший расследование, оказался в затруднении, поскольку использование девушкой ножа наводило на мысль о покушении, но доказательств для выдвижения такого обвинения не хватало. Поэтому чиновник направил в ямынь чуулгана свой доклад, сам попросив помощи в расследовании у вышестоящего начальства [Bawden, 1969b, р. 573–575].

Как и в деле 1788 г., начальство чуулгана решило провести дополнительное расследование, однако его намерениям воспрепятствовала смерть Чавги. В результате дело было свернуто, и глава чуулгана направил подробный отчет со всеми зафиксированными показаниями по делу в Лифаньюань. Однако чиновники цинского ведомства не без оснований усомнились в тщательности проведенного расследования, а потому отказались утвердить его результаты и проигнорировали предложения о наказании. Вместо этого они направили дело амбаням (наместникам) Урги, столицы Халхи, для дополнительного расследования, которое дало совершенно иные результаты.

Прежде всего выяснилось, что, как и в случае с Дашджид, дело о краже коней, имевшее место в 1784 г., было проведено крайне поверхностно, и отец Омбон, обвиняемый в этом преступлении, оказался невиновен, что, соответственно, делало незаконной продажу в рабство самой Омбон. Далее девушка дала новые показания по делу о попытке убийства, продемонстрировав, как отметили следователи, свое простодушие: оказывается, она вступила в интимную связь с Чавгой, который посоветовал ей убить князя, уверив, что после его смерти она вернется домой, а сам Чавга разведется со своей женой и женится на ней. Она несколько раз попыталась убить князя и его жену (о чем свидетельствовали и разрезы на палатке, совершенные в разное время), на которых была обижена за дурное обращение, но упорно заявляла, что делала это только по поручению самого Чавги, за которого хотела замуж. Чиновники признали, что подозреваемая слишком молода и простодушна, чтобы и в самом деле задумать и осуществить подобное преступление самостоятельно.

Баяр, жена (вернее, уже вдова) Чавги, подтвердила, что Омбон имела связь с ее мужем, из-за чего между супругами произошла ссора, дошедшая до драки. Но также она сообщила и об обстоятельствах смерти своего мужа, которые служат яркой иллюстрацией к процессуальным способам получения доказательств в виде признания: согласно ее словам, чиновники, которые допрашивали Чавгу, не давали ему спать, подвешивая на ремнях и ставя на колени с тяжелым грузом на плечах, в результате чего его болезнь обострилась и он умер [Ibid., р. 577–580].

Полученные показания позволили властям Урги представить новое решение по делу, которое, в свою очередь, было отправлено на утверждение в Лифаньюань. Ургинские чиновники установили, что Омбон оказалась наказана уже самим фактом обращения ее в рабство; других женщин, фигурировавших в деле, признали невиновными. Установив личность торговца, купившего лошадей, за которых отвечал отец Омбон (обвиненный поэтому в их краже), следователям удалось вернуть лошадей их законному хозяину и тем самым закрыть дело об их хищении. Примечательно, что в отчете ничего не говорилось об обстоятельствах смерти Чавги: по словам его составителей, тот был подвергнут допросу с пристрастием, но поскольку плохо себя чувствовал, вскоре умер, а находившиеся на его теле потертости в области подмышек (от ремней, к которым его подвешивали) и на коленях сами по себе не являлись причиной смерти, поскольку не привели к повреждению жизненно важных органов. Тем не менее никаких собственных рекомендаций ургинские чиновники своим коллегам из Лифаньюань не предложили, подчеркнув сложность дела, недостаточность доказательств и, самое главное, отсутствие в монгольском праве положений об ответственности за такое преступление, как посягательство на жизнь хошунного князя [Ibid., р. 581–583].

Лифаньюань, тщательно рассмотрев материалы дела, пришел к выводу, что вина Омбон установлена и, значит, она подлежит наказанию. А поскольку подобного рода наказание не предусмотрено Монгольским уложением («Цааджин бичиг»), следует наказать ее по Уголовному уложению империи Цин, согласно которому раб или иное зависимое лицо за покушение подлежит казни. Соответственно, если бы Чавга не умер, его следовало бы обезглавить как инициатора покушения на убийство. Но поскольку Омбон действовала не сама и к тому же не преуспела в попытке убийства, то ее согласно тому же Уголовному уложению надлежит наказать 100 ударами палкой и ссылкой за 2 тыс. ли. Однако, приняв во внимание и ее незаконное обращение в рабство, и то, что она действовала несамостоятельно, маньчжурские чиновники предложили освободить Омбон от наказания палками и сослать в провинцию Гуандун в качестве рабыни солдат местного гарнизона. Кроме того, они наложили наказание на князя Уржинжава, который, не разобравшись в деле о краже лошадей, привлек к ответственности отца Омбон, заставив его отдать дочь в рабство, – в результате было предписано сместить князя с поста правителя хошуна. Несколько его подчиненных, которые участвовали в том же деле и, соответственно, также проявили некомпетентность, были приговорены к штрафу в размере трех «девяток» скота с каждого, а председатель чуулгана князь Сундэвдорж за сворачивание дела – к лишению годового жалованья (хотя по закону можно было лишить его жалованья и на полгода) [Bawden, 1969b, р. 584–588].

Изучение материалов следствия по двум делам позволяет выяснить, в какой мере цинские нормы и принципы уголовно-процессуального права повлияли на суд и процесс во Внешней Монголии.

Главной причиной значительного влияния маньчжурских властей и правовых предписаний на процессуальную сферу Халхи стала неотделимость судебной деятельности от административной. Правосудие осуществляли представители власти – хошунные князья, ханы аймаков, сеймы (чуулганы), контроль маньчжурских властей над которыми все больше расширялся по мере интеграции Внешней Монголии в цинское имперское политико-правовое пространство [Рязановский, 1931, c. 92; Heuschert-Laage, 2017, p. 235–236][238]. Неудивительно, что процедура судебных разбирательств с последующим согласованием принятых решений нашла законодательное закрепление в цинском законодательстве для монголов – сначала в «Цааджин бичиг», а затем, с 1789 г., в «Лифаньюань цзэли». Обратившись к анализируемым судебным делам, мы убеждаемся, что это правило действовало и на практике: первоначальное следствие осуществляла администрация хошуна, в котором было совершено преступление, после чего результаты расследования передавались в ямынь аймачного сейма, руководство которого (председатель (дарга) и его заместитель) оценивало собранные доказательства и принимало мотивированное решение. Оно направлялось для утверждения уже в Лифаньюань – Китайскую палату внешних сношений, которая, в свою очередь, должна была передать судебное решение для утверждения непосредственно императору [Bawden, 1969b, p. 590][239].

Весьма характерно, что вся эта согласительная процедура не была простой формальностью: чиновники Лифаньюань действительно проводили детальный анализ дела и не ограничивались простым утверждением присланного им решения сейма. Так, по итогам рассмотрения первого дела маньчжурские чиновники существенно изменили наказания, определенные сеймом Тушетуханского аймака, и, более того, признали виновными в его совершении также аймачные власти, руководство которых (председатель сейма Сундэвдорж и хошунный князь Уржинжав) было лишено жалованья за определенный период времени [Bawden, 1969a, p. 87–88]. Это соответствовало положениям «Лифаньюань цзэли» о привлечении монгольских правителей к ответственности за сами факты совершения преступлений в их владениях [Legrand, 2018, p. 135], а также свидетельствовало о том, что маньчжурские чиновники не слишком-то церемонились с подчиненными им монгольскими Чингисидами. При рассмотрении второго дела Лифаньюань проявил еще более принципиальную позицию: усмотрев в полученном от сейма решении халатное отношение к разбирательству, маньчжурское ведомство перенаправило дело для рассмотрения маньчжурскому и монголькому амбаням Урги, хотя по закону они не являлись вышестоящей судебной инстанцией по отношению к Тушетуханскому аймаку [Bawden, 1969b, p. 576]. Это говорит о свободе усмотрения цинских властей в отношении организации судебного процесса во Внешней Монголии и, соответственно, об уменьшении самостоятельности местных судов всех инстанций [Constant, 2007, p. 252–253; Heuschert-Laage, 2017, p. 240–245; Legrand, 2018, p. 136].

По сути, мы можем наблюдать в данном случае достаточно редкий для тюрко-монгольской судебной практики пример работы кассационной инстанции, свидетельствующий как раз об усилении в правовых реалиях Монголии (в том числе и Внешней – Халхи) влияния цинского законодательства и, следовательно, инкорпорации ряда элементов судебного процесса, характерных для Китая, но не свойственных кочевым народам Евразии.

Правовой основой для принятия решений Лифаньюань по данным делам никак не могло выступать собственно монгольское законодательство, ведь, например, в «Халха Джирум» дзасаки – правители хошунов и аймаков – определялись как высшие инстанции, принимавшие судебное решение по делам в своих владениях. Поэтому основными источниками, на которые ссылались в заключениях чиновники палаты, выступали именно «Цааджин бичиг» и «Лифаньюань цзэли». Обратим внимание на то, что содержание таких заключений отчасти и стало причиной принятия последнего акта: первый, созданный еще в XVII в., во-первых, уже не отражал реальной ситуации конца следующего столетия, во-вторых, в большей степени касался уголовных и в меньшей – процессуальных отношений [Рязановский, 1931, c. 84]. Принятие «Лифаньюань цзэли» преследовало цель заполнить этот пробел и законодательно закрепить судебную подчиненность халха монголов маньчжурским властям, поэтому в данный документ было включено значительное число норм процессуального права [Тутаев, 2021а; 2021б; Constant, 2007, p. 250].

К другим проявлениям китайско-маньчжурского влияния в процессуальной сфере, несомненно, нужно отнести формализацию следствия и судебного разбирательства: все действия должностных лиц и полученные доказательства подробно протоколировались, что не было характерно для традиционного монгольского судопроизводства. Ч.Р. Боудэн обратил внимание на то, что в некоторых случаях показания разных участников процесса совпадали дословно, и сделал обоснованный вывод, что чиновники-секретари, стремясь соблюсти формальное требование письменной фиксации расследования и суда, порой просто в точности воспроизводили однажды записанное свидетельство, приписывая его в качестве аналогичных показаний и другим участникам процесса, прежде всего свидетелям [Bawden, 1969a, p. 77]. Таким образом, монгольские судебные чиновники в рассматриваемый период следовали в большей степени букве, нежели духу нормативных требований, предъявляемых маньчжурами к организации судебного процесса в Халхе.

Тем не менее мы не разделяем вывод Ч.Р. Боудэна об отсутствии в Монголии развитых процессуальных отношений [Ibid., p. 90]. Знакомство с материалами анализируемых дел убеждает нас в том, что власти Халхи соблюдали все основные стадии судебного процесса: возбуждение дела, предварительное следствие, оценка доказательств, судебное разбирательство и вынесение приговора. Применялись также разнообразные виды доказательств: показания участников процесса и свидетелей (получаемые порой даже с помощью пыток), осмотр места происшествия и тела потерпевшего и проч. Все эти элементы процессуальных отношений находят отражение в более ранних памятниках монгольского права[240], а значит, не являются следствием исключительного влияния маньчжурских правовых предписаний для монголов. Вместе с тем со временем цинские принципы и нормы права все больше инкорпорировались в монгольское процессуальное право, что обусловило принятие в начале XIX в. нового варианта «Лифаньюань цзэли» (1815 г.) [Heuschert, 1998, p. 317].

Таким образом, можно отметить, что, хотя каждый князь в собственном хошуне, казалось бы, имел возможность полностью распоряжаться своими подданными и в административном, и в судебном отношении, он находился при этом под жестким контролем вышестоящих властей – руководства чуулгана. Оно, в свою очередь, должно было отчитываться уже перед цинским ведомством Лифаньюань, которое от имени императора утверждало решения монгольских вассальных правителей или же пересматривало их, предлагая собственные. Такие решения были окончательными для монголов, даже если они являлись потомками Чингис-хана, наследственными правителями и имели кровное родство с императорской фамилией (как упомянутый глава чуулгана Сундэвдорж). При этом ни в коей мере не учитывались монгольские правовые акты (в том числе уложение «Халха Джирум», бывшее формально основным источником права во Внешней Монголии [Bawden, 1969a, р. 83]), все зависело исключительно от усмотрения столичных маньчжурских чиновников. Нельзя также не обратить внимания на то, что маньчжурские чиновники нередко усматривали составы должностных преступлений там, где монголы их игнорировали или вообще не считали за противоправные деяния. Это касалось, например, нарушения правил перемещения населения (что влияло на число налогоплательщиков) или недобросовестного выполнения представителями монгольской администрации своих служебных (в том числе процессуальных) обязанностей. Соответственно, наказания за такие преступления в монгольском праве отсутствовали. И неудивительно, что в подобных случаях применялось непосредственно маньчжурское законодательство, например при лишении жалованья на определенный срок [Тайцин гурунь, 1783, с. 265, 273, 284 и др.].

§ 30. Суд ханский и суд имперский: дело султана Внутренней Орды Каипгали Ишимова

В течение длительного времени в Казахской степи, пребывавшей под властью Российской империи, сохранялись национальные институты власти, управления и правосудия. Лишь наиболее серьезные дела ханов, султанов и других представителей правящей элиты казахов передавались на рассмотрение российских властей, сочетавших административные и судебные полномочия. Механизм такой передачи зависел не только от правового регулирования русско-казахских отношений, степени распространения в Казахской степи российского имперского законодательства, но зачастую и от личных отношений представителей имперских властей и казахских правителей. Особую сложность составляли дела, в которых затрагивались интересы различных административно-территориальных единиц казахских и российских пограничных владений. Одно из таких дел и привлекло наше внимание в рамках данного исследования.

Речь пойдет о процессе по делу султана Каипгали Ишимова (1789–1857) – весьма знатного, влиятельного и амбициозного представителя казахской правящей элиты. Его имя не относится к числу наиболее известных казахских правителей первой половины XIX в., и исследователи, как правило, упоминают его либо в связи с движением Исатая Тайманова и Махамбета Утемисова в Букеевской Орде, либо в связи с борьбой оренбургских властей против экспансии Хивинского ханства в казахском Младшем жузе (см., например: [Мейер, 1865, с. 47, 53; Шахматов, 1946]). Из работ, непосредственно посвященных Каипгали, нам известны, пожалуй, только две: краткий биографический очерк И.В. Ерофеевой и статья Г.Б. Избасаровой [Ерофеева, 2003, с. 141–143; Избасарова, 2020].

Между тем Каипгали, несомненно, заслуживает куда более пристального внимания исследователей, хотя бы в силу своего происхождения. А вышеупомянутые события его жизни, которые в большей степени привлекают внимание исследователей, на наш взгляд, во многом были обусловлены именно тем судебным процессом, который мы намерены проанализировать ниже.

Будучи правнуком Абулхаира, хана Младшего жуза (1710–1748), первым принявшего российское подданство в 1731 г., внуком хана Ирали (1791–1794) и сыном хана Ишима (1795–1797) [Ерофеева, 2003, с. 141], он, таким образом, принадлежал к той ветви казахских Чингисидов, которые пользовались наибольшим покровительством со стороны российских властей. Не случайно в 1824 г. он был приглашен на торжественный обед к оренбургскому военному губернатору П.К. Эссену, а в 1826 г. присутствовал на коронации императора Николая I [Избасарова, 2020, с. 2386].

Кроме того, он имел владения во Внутренней Орде (Букеевском ханстве) – автономном казахском владении в пределах Астраханской губернии, которое представляло особый интерес для имперской администрации и, соответственно, пользовалось с ее стороны поддержкой. Правители Орды обладали разного рода привилегиями, которых не было у других казахских султанов. Достаточно сказать, что ко времени анализируемых событий и в Среднем, и в Младшем жузах имперские власти ликвидировали институт ханской власти, тогда как во Внутренней Орде продолжал править хан Джангир Букеев (1824–1845), приходившийся Каипгали троюродным братом, и вопрос о лишении его ханского титула не поднимался.

Происходя из того же рода, сам Каипгали также имел претензии на ханский титул, и ему совершенно не хотелось подчиняться троюродному брату, который к тому же был намного моложе его. Неудивительно, что Каипгали уже в первые годы правления Джангира вступил в скрытую конфронтацию с ханом, собирая вокруг себя всех недовольных его правлением, пророссийской ориентацией, преобразованиями с урезанием власти султанов Чингисидов и родо-племенной элиты и все увеличивавшимся налоговым бременем. Не видя перспектив для себя во Внутренней Орде, Каипгали намеревался покинуть ее со своими приверженцами и перекочевать в Младший жуз, который находился под российским контролем в гораздо меньшей степени, чем Букеевское ханство.

Однако Джангир знал о позиции своего родственника, имел в его окружении осведомителей и добился того, что в феврале 1828 г. Каипгали был первый раз арестован и предстал перед Оренбургской пограничной комиссией по обвинению в организации беспорядков во Внутренней Орде, что сам арестованный настойчиво отрицал. Следствие длилось около восьми месяцев, после чего сам Джангир обратился к оренбургским властям с ходатайством об освобождении своего троюродного брата, чтобы взять его на поруки и «смотреть за его поведением» [История…, 2002, № 339, с. 453, 454; № 342, с. 458; № 392, с. 510].

О причинах столь противоречивого поведения Джангира можно только догадываться. С одной стороны, логично предположить, что он стремился замять дело, поскольку еще до ареста Каипгали получил предписание от оренбургского военного губернатора П.К. Эссена «принять со своей стороны деятельные меры» в связи с готовящейся перекочевкой его недовольных подданных в Младший жуз, однако не преуспел в этом и был вынужден обратиться за содействием к Оренбургской пограничной комиссии. С другой стороны, вероятно, он мог расссчитывать на то, что Каипгали, проведший столько времени под арестом, будет благодарен ему за освобождение и эта лояльность позволит ему повысить свой авторитет хана.

Как бы то ни было, надежды Джангира не оправдались, к тому же он вновь не выполнил принятых на себя обязанностей по надзору за Каипгали. Ходатайствуя о его освобождении, хан обещал держать его при своем дворе, однако вскоре его родич под предлогом болезни жены отпросился в собственные кочевья, на что хан дал разрешение, поручив присматривать за ним своему дяде Чуке Нуралиеву, который, по-видимому, тоже был склонен манкировать своими обязанностями.

Предоставленный самому себе, Каипгали вновь начал собирать вокруг себя недовольных и заново организовывать перекочевку их за Урал, в пределы Младшего жуза. Он использовал свое вынужденное пребывание в Оренбурге в собственных интересах, заявляя, что узнал там «важную тайну правительства» – намерение властей брать казахов Внутренней Орды в рекруты, чего раньше никогда не было. Вместе с тем султан заявлял, что у него имеется договоренность (причем в письменном виде) с атаманом уральских казаков Д.М. Бородиным о том, что тот беспрепятственно пропустит их через земли казачьего войска, а его подчиненные будут вооружены ружьями «без пуль» и пиками «тупыми или вовсе без железок». Тех, кто колебался и не желал перекочевывать, Каипгали старался склонить на свою сторону с помощью либо убеждений, либо угроз, либо даже откровенного грабежа их имущества и скота.

В начале марта Каипгали, несколько султанов и старшин во главе 674 кибиток двинулись в направлении Младшего жуза. Их, как и ожидалось, встретили казаки под командованием атамана Бородина, который, вызвав к себе Каипгали с двумя старшинами на переговоры, постарался убедить его вернуться в пределы Внутренней Орды, не оказывая сопротивления. Каипгали вернулся к своим приверженцам, однако, по-видимому, что-то пошло не так, и когда он вновь прибыл на встречу с казачьим атаманом, тот решил задержать его. Арест предводителя вызвал растерянность у сторонников султана: большинство их рассеялось и вернулось на прежние места кочевок, не оказывая сопротивления, за исключением небольшой стычки нескольких десятков казахов с одним из казачьих отрядов [Рязанов, 1926, с. 227–233].

Это произошло 5 марта 1829 г., а уже на следующий день Д.М. Бородин представил рапорт начальнику штаба Оренбургского военного корпуса Г.П. Веселицкому, в котором изложил обстоятельства ареста Каипгали Ишимова [История…, 2002, № 356, с. 472]. Еще через два дня, 8 марта, в Горскую крепость (неподалеку от Уральска), где содержался арестованный, прибыл сам председатель Оренбургской пограничной комиссии Г.Ф. Генс, который провел первый допрос задержанного. Собственно, с этого момента мы и начинаем анализ процессуальных действий в отношении султана Каипгали Ишимова, производившихся в условиях весьма неопределенной на тот период подведомственности дел казахских султанов.

Задачей оренбургской администрации было установить виновность султана в преступлении, которое подпадало бы под действие российского имперского уголовного законодательства и, как следствие, позволяло бы применить к нему соответствующее наказание. В его деяниях могли быть усмотрены такие составы, как мятеж и оказание сопротивления правительственным войскам. Первоначальный допрос Каипгали не дал оснований для выдвижения против него таких обвинений: султан сразу же заявил, что невиновен, причем напомнил, что и в прошлый раз был арестован, «но за что, мне неизвестно». По его словам, он был оклеветан султанами – родственниками хана Джангира, «которые ко мне недоброжелательствуют». Кроме того, Каипгали категорически отверг обвинения в том, что ездил по аулам, склоняя их жителей к перекочевке; по его утверждению, он рассылал по кочевьям своих гонцов с целью сообщить жителям о необоснованности слухов о том, что его хотят лишить жизни. Что же касается обстоятельств ареста, то и их Каипгали истолковал весьма своеобразно: якобы он явился по вызову атамана Бородина из собственного кочевья для переговоров с казахами, намеревавшимися перебраться в Младший жуз, чтобы убедить их отказаться от своего намерения, и даже преуспел в этом. Но вот когда уже возвращался, чтобы доложить атаману о своем успехе, был «задержан его превосходительством без всякого с моей стороны сопротивления» [История…, 2002, № 357, с. 473–474].

Основную ставку султан, вероятнее всего, делал на то, что не найдется достаточных доказательств его вины и опровержения высказанной им версии событий. Однако, поскольку твердой надежды на это у него не было, он решил подстраховаться и в дополнение к первым показаниям дал некоторые уточняющие. А затем… отказался подписать все протоколы допроса. Как отметил в материалах дела Г.Ф. Генс, поводов для отказа султан привел несколько: сначала сослался на то, что был болен, когда его допрашивали, потом – что не понял написанных слов, и, наконец, на то, «что некоторые слова написаны будто не в том порядке и не в том месте, где следует, но, однако, какие именно слова, о том не объяснил» [История…, 2002, № 357, с. 475]. Нельзя не обратить внимания на то, насколько грамотно выстраивал свою защиту Каипгали. По всей видимости, его предыдущий арест позволил ему набраться опыта в общении с представителями оренбургской администрации, который он и использовал во время данного следствия.

Представители Оренбургской пограничной комиссии, несомненно, и сами осознавали необходимость получения доказательств вины Каипгали Ишимова, для чего провели весьма масштабное следствие, допросив не только самого султана Каипгали и задержанных вместе с ним ближайших сподвижников. В течение нескольких дней Генс предписал явиться к нему ряд старшин, которых подозревали в сговоре с султаном, однако они, как ожидалось, отвергли обвинения, а некоторые и вовсе заявляли, что долгое время не общались с Каипгали, а о планируемой перекочевке вообще не знали [Там же, № 360, с. 477].

Вероятно, безуспешные результаты начала следствия стали известны и самому султану, поэтому 12 марта 1829 г. на очередном допросе он дал совершенно иные показания, чтобы еще больше запутать представителей комиссии: он заявил, что вообще никого не посылал по аулам, никаких бумаг от атамана Бородина не получал, за исключением послания, из которого лишь и узнал о намерении некоторого количества казахов перекочевать за Урал. К Бородину он был вызван одновременно со старшинами Черкесом Якшибаевым и Утарбаем Утясовым (Утешевым), но о чем тот разговаривал с ними, султан не слышал. Никаких трений ни с ханом Джангиром, ни с султанами у него не было, и жалоб на них он не имеет [Там же, № 361, с. 478–479].

Г.Ф. Генс, конечно же, не прекратил на этом следствие – напротив, он стал привлекать к нему все больший круг лиц, среди которых были уже не только представители казахской знати, но и рядовые казахи, и даже туленгуты (слуги-крепостные) самого Каипгали. Дали показания и русские – торговцы, казаки и крестьяне, которые вели дела в кочевьях султана, где видели и слышали обсуждение перекочевок под его предводительством. Они также подтвердили, что Каипгали распространял слухи о том, что казахов собираются забирать в рекруты и что у него есть письменное соглашение с атаманом Бородиным о беспрепятственном проходе через земли уральского казачьего войска [Там же, № 362, с. 479–480; № 363, с. 481; № 367, с. 486, 487; № 368, с. 488; № 381, с. 501, 502]. Более того, казахские старшины на допросах также сообщали, что Бородин, преградив путь перекочевывавшим казахам, призывал их остаться временно в землях казачьего войска и подать официальное прошение о переходе в Малый жуз, «в успехе чего он, г. атаман, вполне их обнадеживает» [Там же, № 371, с. 490].

Последнее обстоятельство давало серьезный повод для беспокойства оренбургских властей, поскольку уже одни слухи о сговоре казачьего атамана с мятежниками могли существенно подорвать авторитет имперской администрации в глазах даже лояльных к России казахских правителей. Естественно, на основании этих непроверенных сообщений сам Д.М. Бородин не оказался под следствием, но давать дополнительные объяснения тому же Г.П. Веселицкому ему снова пришлось [Там же, № 365, с. 483] (см. также: [Рязанов, 1926, с. 237]).

Противоречивость показаний свидетелей заставила Генса решиться на довольно радикальный шаг: со 100 казаками и 120 букеевскими казахами он лично явился в кочевья и начал выявлять среди местных жителей наиболее активных участников мятежа. С 26 по 30 марта им были задержаны 16 человек, которых он приказал доставить в Оренбургскую пограничную комиссию [История…, 2002, № 392, с. 511] (см. также: [Рязанов, 1926, с. 235]). Кроме того, и сам Каипгали 22 марта был отправлен из Горской крепости в Оренбург, причем вместе со своим сподвижником, султаном Рысали Джангировым, он попытался во время этой поездки совершить побег, который не увенчался успехом, однако дал Каипгали повод для дачи новых показаний.

На основе собранных показаний сотрудники Оренбургской пограничной комиссии 3 апреля 1829 г. вновь подвергли Каипгали (уже помещенного в Оренбургский тюремный замок) допросу, однако, видя, что его допрашивает уже не сам Г.Ф. Генс, а лишь его подчиненные, султан решил перехватить инициативу у следствия и вместо дачи показаний по сути дела сосредоточился на событиях своего переезда из Горской крепости. При этом он в свойственной ему манере дал собственную интерпретацию вышеупомянутых обстоятельств побега. Якобы бежать собирался только Рысали, тогда как он, Каипгали, никакого сопротивления сопровождавшим их казакам не оказал, тем не менее его заподозрили в намерении совершить побег и даже прокололи пикой руку, «которая теперь уже зажила»[241]. Как показывал на допросе султан, казаки его так били, что он лишился чувств, и, пока был без сознания, с него сорвали «бархатную тюбетейку вишневого цвета, вышитую золотом», забрали «бумажный носовой платок», а также… сняли шаровары, причем специально оговорил, что «шароварами от казаков не отмахивался» [История…, 2002, № 387, с. 506]. Как видим, побег дал основание Каипгали взять тайм-аут в даче показаний по делу о перекочевке (возможно, в ожидании сведений о том, что же стало известно представителям оренбургской администрации), а себя самого представить полностью законопослушным подданным, павшим жертвой произвола казаков. Примечательно, что свои обвинения Каипгали не ограничил показаниями на допросе: 2 июня 1830 г. он направил письмо начальнику штаба Оренбургского военного корпуса П.А. Чуйкевичу, в котором обвинял хана Джангира и полковника Г.Ф. Генса в том, что они разорили его владения, ограбили его мать и других членов семейства [Избасарова, 2020, с. 2389].

Сбор и систематизация показаний участников перекочевки и других свидетелей заняли довольно много времени, в результате следующий допрос Каипгали состоялся уже 31 августа 1829 г. Вероятно, за время содержания под стражей султан подрастерял свой апломб и уже не заикался о жалобах на действия российских властей. Однако в отрицании своей вины он оставался не менее последовательным, чем раньше. К тому же за прошедшее время у него была возможность спокойно обдумать свое положение и выстроить линию защиты. В итоге на этот раз султан уже напрямую назвал Утарбая Утешева (который, согласно многочисленным свидетельствам, был его ближайшим сподвижником в рамках перекочевки) тем лицом, которое якобы привезло ему вызов от Д.М. Бородина. Каипгали вновь подчеркнул, что атаманом «сделано мне задержание неизвестно по каким причинам» и что слова Бородина о том, что он, Каипгали, якобы был среди мятежников, являются наговором. В процессе ознакомления с показаниями свидетелей обвинения Каипгали последовательно отвергал их: показания русских свидетелей он называл ложными, что же касается некоторых свидетелей-казахов, даже выказывал сомнения в их статусе – например, заявлял, что свидетель Кинзебай Байбараков вовсе не старшина, а «киргиз» (т. е. казах-простолюдин) и что Байбакыл Каражигитов «назвал себя моим теленгутом… ложно». В отношении показаний обвинявших его султанов и старшин он вновь прибег к уже использованному им аргументу – что они ему «недоброжелательствующие» [История…, 2002, № 393, с. 514, 518].

Наконец, 18 сентября на очередном допросе Каипгали дал весьма четкие показания, которые, однако, в очередной раз противоречили тому, что он говорил ранее. Например, подтвердил, что народ был недоволен поборами со стороны хана Джангира, сам же он не возбуждал это недовольство, а слышал о том от многих людей – не преминув тут же поименно перечислить несколько десятков человек от разных родов. Слова о том, что хан был им недоволен и направлял к нему своих представителей «с выговорами», – «ошибка переводившего слова мои толмача». В показаниях, которые он давал Г.Ф. Генсу 8 и 12 марта, якобы было дописано много лишнего – и про то, что его хотели убить (или что он намеревался убить кого-то из своих недоброжелателей), и про его переговоры со старшинами, и про то, что, будучи вызванным к Д.М. Бородину, он по пути видел сотни вооруженных казахов, и, уж конечно, про то, что он знал о намерении казахов перекочевать за Урал [Там же, № 394, с. 519, 520].

В результате следствие оказалось в патовой ситуации: показания ряда свидетелей давали основание считать Каипгали виновным, однако им противоречили другие свидетельства, а его собственные слова достаточно убедительно отвергали обвинения в тех преступлениях, за которые можно было привлечь его к русскому суду и вынести ему приговор на основе имперских законов. В то же время передать его вновь хану Джангиру, после того как тот годом раньше не справился с надзором, тоже не представлялось разумным[242].

Из затруднительного положения оренбургскую администрацию вывел сам Каипгали: 10 марта 1830 г. вместе со своим зятем Кусяпгали Аблаевым при помощи Чингали Урманова, султана-правителя западной части Младшего жуза, он совершил побег из Оренбургского тюремного замка [Генс, 2011, с. 85; Рязанов, 1926, с. 238–240]. Побег султана убедил администрацию в его виновности и дал основание для привлечения к суду его сподвижников, пребывавших в заключении (в том числе и пойманного вскоре султана Кусяпгали), и вынесения приговора на основании российского законодательства: ряд султанов и старшин были сосланы в Финляндию, менее знатные казахи – взяты в солдаты и направлены в архангельский гарнизон [Рязанов, 1926, с. 238]. Как представляется, этот приговор не столько был основан на доказательствах их виновности, сколько являлся карой и предупреждением беглому заключенному и другим представителям казахской элиты, дерзнувшим бросить вызов российской власти во Внутренней Орде.

Между тем нельзя не предположить, что бегство самого Каипгали, якобы «по оплошности дежурного офицера», вполне могло быть подстроено той же оренбургской администрацией, которая таким образом разрешала две ситуации: снимала с себя проблему привлечения к российскому суду столь знатного и влиятельного представителя ханского рода и в то же время обеспечивала его уход из Внутренней Орды, в результате чего он уже не представлял собой оппозицию хану Джангиру.

Каипгали нашел убежище в Младшем жузе, где в том же 1830 г. несколько родо-племенных подразделений избрали его ханом. Естественно, российские власти, упразднившие в этих землях институт ханской власти в 1824 г., не могли признать такого избрания, зато хивинский хан Алла-Кули в 1836 г. направил Каипгали фирман, которым утвердил его в ханском достоинстве – но уже как своего вассала и, следовательно, проводника своих интересов в Младшем жузе. В течение нескольких лет Каипгали вел себя лояльно по отношению к Хиве и предпринимал попытки убедить русскоподданных казахов подчиниться ее хану. Однако уже в начале 1840-х годов хивинские власти стали подозревать его в двойной игре, и, в общем-то, небезосновательно: в 1839-м, а затем и в 1841 г. Каипгали вел переговоры с российским дипломатом М. Аитовым[243] о возможности вернуться в российские владения, а в 1844 г. целый ряд его детей и внуков перебрались в Младший жуз из Хивы [Залесов, 1862б, с. 76–77; Ерофеева, 2003, с. 143]. Сам же Каипгали, номинально сохраняя ханский титул, фактически находился под надзором властей в Хиве, где провел последние годы своей жизни в бедности [Батыршин, 2007; Ерофеева, 2003, с. 141, 143].

Несомненно, двойной опыт пребывания в заключении в русской тюрьме сделал Каипгали Ишимова противником российских властей и лояльной к ним казахской элиты, поэтому даже нищенское существование в Хиве он предпочел возвращению в подконтрольную Российской империи Казахскую степь, несмотря на неоднократные заверения в прощении от русских дипломатов.

Однако его дальнейшая жизнь (которую, как уже отмечалось выше, не раз изучали специалисты) не относится к предмету нашего исследования. Гораздо более важно для нас другое: дело Каипгали Ишимова вскрыло проблему неопределенности в отношении подсудности и подведомственности дел казахских султанов в тех случаях, когда не было прямых оснований привлекать их к ответственности по обвинению в преступлениях, предусмотренных имперским законодательством.

Надо полагать, уже разбирательство по итогам первой попытки Каипгали в 1827 г. совершить перекочевку выявило эту проблему. Не случайно уже в августе 1827 г. сенатор Ф.И. Энгель, ревизовавший Астраханскую губернию (в состав которой территориально входила Внутренняя Орда), отмечал, что привлечение казахов к российскому суду производит на них негативное впечатление в силу непонимания специфики деятельности последнего. Соответственно, он предлагал направлять в русские суды, разбиравшие дела с участием казахов, «депутатов от казахского сословия», а также учредить должность чиновника – «защитника посторонних людей в суде ордынском и киргизов – в русских судах». В Букеевском же ханстве Энгель рекомендовал создать при хане особый совет из 12 выборных султанов и старшин, при котором указанный чиновник мог бы стать кем-то вроде прокурора. Рекомендации сенатора были приняты, ханский совет был создан [КРО, 1964, № 238, с. 373], однако назначение чиновника, получившего название «попечителя»[244], сильно обеспокоило казахов, усмотревших в нем покушение на их внутреннюю судебную автономию. В качестве компромисса оренбургские власти предложили вместо постоянного чиновника при хане ежегодное командирование одного из представителей администрации в ставку в качестве наблюдателя [Васильев, 2014б, с. 301–303].

В июле 1829 г., т. е. в разгар следствия по делу Каипгали и его сообщников, чиновник по особым поручениям Оренбургской пограничной комиссии надворный советник А.Т. Ларионов также рекомендовал за уголовные преступления привлекать к ответственности «по строгости законов», тогда как другие дела следовало разбирать хану Внутренней Орды, для чего предлагалось наделить его большими полномочиями, «чтобы он мог держать подвластный ему народ в должном повиновении» [КРО, 1964, № 135, с. 231]. Однако вопрос о разграничении подсудности продолжал оставаться открытым, поскольку судебная компетенция вновь созданного совета при хане так и не была четко регламентирована. Предоставить же более широкие судебные полномочия самому хану российские власти, вероятно, не решались из-за его тяготения к исламу [Frank, 2001, р. 283–289] и опасения, что он распространит на процессуальные отношения нормы шариата, чему старались противостоять руководители имперской пограничной администрации в Казахской степи.

Только в январе 1837 г. специальным указом хану Джангиру были предоставлены судебные полномочия по всем гражданским и административным делам во Внутренней Орде, а также право снимать показания со своих подданных в рамках следствия по уголовным делам, производившегося властями Оренбургской и Астраханской губерний, либо давать им разрешение на поездки в российские суды для дачи показаний [Васильев, 2020, с. 536][245]. Полагаем, дело Каипгали Ишимова могло стать одним из поводов для запуска процесса расширения судебных полномочий хана Внутренней Орды, в то время как судебная власть его родичей-султанов в Среднем и Младшем жузах лишь сокращалась. Таким образом, перед нами – один из весьма редких случаев, когда в результате укрепления российского влияния в Казахской степи полномочия местных правителей в судебной сфере не сузились, а расширились.

§ 31. «Арз» в Хиве XIX – начала XX в

Обращение подданных к суду правителя – давняя традиция кочевников Евразии еще с догосударственных времен, когда правители были лишь родо-племенными предводителями. С появлением «степных империй» эта традиция не исчезла, и даже монархи обширных тюрко-монгольских государств соблюдали ее несмотря на то, что число их подданных, равно как и направлений сфер государственной деятельности, заметно возросло[246]. В той или иной степени эта традиция сохранилась вплоть до первой четверти XX в., когда прекратили свое существование последние из наследников Монгольской империи и чингисидских правовых традиций – среднеазиатские ханства.

В среднеазиатской традиции ханский суд на основе прошений подданных получил название «арз» (или «арздод»). Само слово «арз», имевшее персидское происхождение (букв. «прошение» или «жалоба»), по сути означало любое обращение к хану [Абдурасулов, 2015, с. 27]. Известен даже особый род административного документа «арз-наме», посредством которого наместники среднеазиатских ханов в регионах осуществляли свою власть, формально испрашивая у правителя разрешение на совершение тех или иных действий и официально получая таковое из канцелярии (см., например: [Маев, 1879, с. 103]).

В процессуальном же отношении слово «арз» использовалось для обозначения искового заявления, подаваемого на имя монарха, которое тот, в соответствии с древней традицией, должен был рассмотреть. В разных среднеазиатских государствах эта традиция претворялась в различных формах. Например, в Кокандском ханстве на завершающем этапе его существования (в середине 1870-х годов) хан рассматривал дела только в качестве апелляционной инстанции либо если к нему обращались с прошением о помиловании приговоренного преступника [Трионов, 1910, с. 133, 134]. В Бухарском эмирате правитель, формально сохраняя статус высшей судебной инстанции, фактически передал функции по рассмотрению прошений верховному шариатскому судье – кази-каляну [Логофет, 1911, с. 325] (ср.: [Юсупов, 2016, с. 13, 14]).

Дольше всего традиция «арз» поддерживалась в Хивинском ханстве: даже во втором десятилетии XX в. ханы еще осуществляли прием прошений граждан и вершили на их основании суд. Церемония «арздод» уже привлекала ранее внимание исследователей, в частности У.А. Абдурасулова, посвятившего ей обстоятельную статью, основанную на широком круге источников. Автор рассматривает сохранение этого древнего правового и судебного института в Хиве как преемственность традиций и отмечает его значение не только в правовом, но также в политическом и коммуникационном отношении [Абдурасулов, 2015, с. 37]. Однако, как представляется, У.А. Абдурасулов несколько идеализирует роль «арз» в Хиве, считая, что на протяжении всей истории существования эта традиция сохраняла свое значение в полной мере. На наш взгляд, в XIX – начале XX в. «арз» претерпел весьма очевидную трансформацию, превратившись из действительно важного и действенного правового института в некий ритуал, лишенный прежнего практического смысла и свидетельствующий о кризисе такой судебной инстанции, как суд монарха[247].

Чтобы продемонстрировать эту трансформацию, мы намерены рассмотреть практику применения «арз» в Хиве в период правления династии Кунгратов (начало XIX – начало XX в.), уделив особое внимание процессуальной его составляющей – категориям дел, которые представлялись на разбирательство хана, самой судебной процедуре, роли хана в процессе, а в заключение попытаться ответить на вопрос о причинах столь длительного сохранения древней судебно-правовой традиции при ее столь низкой практической эффективности. Основными нашими источниками являются актовые материалы и исторические сочинения хивинского происхождения, записки иностранных (русских и европейских) очевидцев, а также некоторые введенные в научный оборот архивные материалы. В силу специфики рассматриваемого института непосредственно посвященная ему историография достаточно немногочисленна, поэтому к числу ранее проведенных исследований в рамках данной тематики можно добавить лишь несколько работ вышеупомянутого У.А. Абдурасулова и П. Сартори (включая их работы, написанные в соавторстве).

К началу XIX в., т. е. до прихода к власти в Хиве династии Кунгратов, ситуация в судебной сфере складывалась там, казалось, так же, как и в других среднеазиатских ханствах: монархи из числа потомков Чингис-хана властью, в том числе и судебной, практически не обладали, и суд в оседлых местностях осуществляли суды казиев во главе с кази-каляном или шейх-ул-исламом (верховным шариатским судьей) либо родо-племенные предводители и старейшины на основании обычного права. Ситуация изменилась с приходом к власти хана Мухаммад-Рахима I (1806–1825), объявившего себя ханом в 1806 г. и сразу же взявшего курс на укрепление центральной власти, что нашло отражение и в расширении судебной компетенции монарха.

По свидетельству российского дипломата Н.Н. Муравьева, побывавшего в Хиве в 1819–1820 гг., хан прежде всего ограничил полномочия шариатских судов, включая и суд кази-каляна, а также практически уничтожил «расправы», т. е. обычно-правовые суды родо-племенных вождей [Муравьев, 1822, с. 64, 65]. Теперь по всем делам, кроме самых малозначительных, подданным следовало обращаться к ханскому суду. Кроме того, Мухамад-Рахим практиковал рассмотрение дел во время частых поездок по своим владениям: любой подданный мог подать ему свое прошение (собственно «арз»), которое хан рассматривал, а затем выносил решение [Munis, Agahi, 1999, p. 456–457]. Можно согласиться с У.А. Абдурасуловым, что подобная деятельность хана, наряду с его военными походами, весьма существенно способствовала повышению авторитета власти и лояльности к хану со стороны его подданных [Абдурасулов, 2015, с. 28]. Преемники Мухаммад-Рахима продолжали следовать его примеру, хотя нередко активность судебной деятельности хана напрямую зависела от его личных качеств и политической ситуации в государстве. Так, некоторые ханы находились под влиянием высших сановников и духовенства и, соответственно, перепоручали им рассмотрение практически всех дел; другие же, стремясь проводить самостоятельную политику, осуществляли судебные разбирательства сами и по собственному усмотрению.

Какие же категории дел подлежали ханскому рассмотрению? Как свидетельствуют источники, к ханскому суду можно было обратиться, по сути, с любым иском или жалобой – от самых тяжких преступлений (убийство, грабеж, «плутовство» и проч.) до мелких гражданских и семейно-правовых споров (взыскание долга, развод и др.) [Абдурасулов, 2013, с. 227; Базинер, 2006, с. 335; Данилевский, 1851, с. 134; Муравьев, 1822, с. 69–73]. В большом количестве до нашего времени дошли ярлыки Кунгратов 1800–1900-х годов, подтверждающие тарханство, т. е. налоговые льготы их обладателей. Как следует из содержания этих документов, претендующие на налоговый иммунитет являлись на ханский суд, представляя ранее выданные ярлыки, и хан выносил решение, подтверждая их действие (см., например: [Каримов, 2007, с. 102, 106, 114; Каталог…, 2001, с. 31; Каталог…, 2007, с. 11–14, 16–18, 20–22; Bregel, 2007, р. 19–30]). Некоторые документы архива хивинских ханов содержат сведения о ханском суде по обращениям подданных, просивших отменить прежние административные решения ханов. Например, туркмены просили отпустить своих родственников, ранее взятых в заложники; жители одного населенного пункта – пересмотреть размер зякета и заменить его сборщика-зякетчи другим чиновником [Иванов, 1940, с. 234].

В ряде случаев хан-судья выступал своего рода посредником между представителями различных народов, населявших ханство, либо между своими подданными и иностранцами. Так, к его суду обращались туркмены из разных родов, чтобы улаживать межплеменные конфликты, последствия аламанов и проч. [Галкин, 1868, с. 277]. Английский разведчик Р. Шекспир, побывавший в Хиве в 1840 г., сообщает о том, что его спутник обратился к ханскому суду с жалобой по делу о покупке рабыни (хан принял решение в его пользу) [Шекспир, 2008, с. 132–133]. Аналогичным образом российский дипломат поручик А. Субханкулов, ездивший в Хиву в 1818 г., сообщает, что к ханскому суду обратились русские и бухарские купцы, караван которых был ограблен хивинскими подданными [Замечания…, 2007, с. 209].

Нередко подданные прибегали к суду хана как к последнему средству, т. е. апелляционной инстанции, после того, как нижестоящие судебные органы в лице казиев или ханских наместников выносили не удовлетворявшие их решения. Но если в других среднеазиатских ханствах с более развитой бюрократической традицией условие принятия монархом дела к рассмотрению было обязательным, то в Хиве для «арза» оно таковым не являлось: хан нередко выступал и в качестве суда первой инстанции [Sartori, Abdurasulov, 2017, p. 32]. У.А. Абдурасулов отмечает еще одну любопытную особенность «арза»: к ханскому суду могли прибегать лица, не столько нуждавшиеся в ханском правосудии, сколько желавшие повысить собственный авторитет в глазах земляков тем, что сумели привлечь к себе внимание самого правителя государства [Абдурасулов, 2015, с. 38]!

Если при Мухаммад-Рахиме I процедура «арз» не была строго установлена, то при его преемниках она уже подверглась институционализации и четкой регламентации, приобретя «рутинные очертания» [Там же, с. 28]. «Арз» начинался после дневного отдыха хана и продолжался несколько часов, иногда до заката [С., 1874, с. 166]. Происходило судебное заседание в специальном здании – «арз-хана» (дом для приема прошений) либо на площади перед ханским дворцом. На заседании, помимо хана, присутствовали и высшие сановники государства: кушбеги, мехтер, накиб, аталык и даже верховный шариатский судья шейх-ул-ислам [Абдурасулов, 2013, с. 228].

Судопроизводство в рамках «арза» носило устный характер, хотя в качестве доказательств нередко применялись не только свидетельские показания, но и письменные документы. Стороны, как правило, должны были присутствовать лично, за исключением тех случаев, когда бедняки-просители не имели возможности прибыть в Хиву, – тогда их своеобразными представителями выступали чиновники ханской канцелярии, которые зачитывали их жалобы и затем отправляли грамоты с ханскими решениями по месту жительства истцов [Абдурасулов, 2015, с. 33–34].

Процедура суда была весьма короткой (как, впрочем, и в суде казия): проситель излагал дело, хан его выслушивал и тут же выносил свое решение, после чего начиналось разбирательство по жалобе следующего истца [Там же, с. 32; Базинер, 2006, с. 355]. Решение чаще всего принималось на основании личного усмотрения хана и нередко зависело от его настроения, степени расположения к истцу или ответчику по конкретному делу и ряда других факторов [Муравьев, 1822, с. 69][248]. Так, при рассмотрении вышеупомянутой жалобы русских и бухарских купцов на ограбивших караван хивинцев хан Мухаммад-Рахим I применил «двойные стандарты»: бухарцам, за которых вступился сам эмир Хайдар, он велел вернуть стоимость товаров тут же, а русским купцам объявил, что дело каждого из них будет рассмотрено отдельно (впоследствии выяснилось, что их товары поделили между собой хан, его брат-инак, сын-наследник, а также высшие сановники – мехтер и кушбеги) [Замечания…, 2007, с. 210]. В других случаях по жалобам на ограбление караванов ханы не ограничивались решением о возмещении их стоимости, а еще и сурово карали преступников, особенно если те не выплачивали полагавшуюся долю в ханскую казну. Так, по сообщению Н.Н. Муравьева, тот же Мухаммад-Рахим I приказал посадить на кол грабителей, которые напали на торговый караван без его ведома [Муравьев, 1822, с. 71, 72][249]. Венгерский востоковед А. Вамбери, побывавший в Хиве в 1863 г., описывает жестокую расправу хана Сейид-Мухаммада (1856–1864) с 300 туркменами из племени човдур, которые также ограбили караван и, вероятно, не поделились с ханом: восемь старейшин подверглись ослеплению, некоторых повесили, нескольким отрубили головы, остальных продали в рабство [Вамбери, 2003, с. 106–107].

Крайне негативно относились ханы к жалобам на собственных придворных, включая даже дворцовых рабов. Русский пленник Я. Зиновьев, проведший несколько лет в Хиве и бежавший оттуда в 1838 г., вспоминал: «Нашими ж, крадеными, дровами и самому хану, когда приезжает бывало на дачу, плов варят… Коли хозяева придут жаловаться к хану, что невольники его воруют дрова, ломают заборы, так он отвечает: поймай, так я его на ту же плаху и посажу; а поколе не поймал, не смей и говорить» [Даль, 1839, с. 6, 7].

В некоторых случаях ханы принимали на себя и функции шариатских судов, рассматривая дела, формально относившиеся к компетенции казиев: о супружеской измене, разводе (по обращению подданных), курении табака и других религиозных нарушениях (по заявлениям раисов – надзирателей за соблюдением предписаний шариата). Особенно суровые приговоры по таким делам выносил Мухаммад-Рахим I. Однако его преемники уже не имели столь значительного авторитета в судебной сфере. Например, А. Вамбери сообщает о правосудии хана Сейид-Мухаммада: «Не только супружескую измену, но и другие нарушения религиозных предписаний хан велел карать смертью, так что в первые годы его правления улемам пришлось умерять его религиозный пыл» [Вамбери, 2003, с. 107]. Российский дипломат М.Н. Галкин вспоминает, что, когда одна туркменка, избиваемая супругом и не надеявшаяся на объективное решение собственных старейшин, обратилась к суду хана, вероятно Мухаммад-Рахима II (1864–1910), и тот удовлетворил ее прошение о разводе, туркменские старейшины коллективно выступили против такого решения и заставили хана отменить его [Галкин, 1868, с. 33; Sartori, Abdurasulov, 2017, p. 26, 27].

Вероятно, противодействие влиятельных сановников, родо-племенных вождей и мусульманского духовенства во многом способствовало снижению активности ханов в судебной сфере. Кроме того, как уже отмечалось выше, интенсивность и результативность «арза» часто зависели от личности конкретного хана, степени его самостоятельности в государственных делах, персональных качеств и даже настроения. Весьма ярко этот аспект отражен в описании А. Вамбери: «Впускают по одному; проситель подходит совсем близко к властелину, докладывает безо всякого стеснения, возражает и даже вступает в жаркие пререкания с ханом, с человеком, единственного кивка которого достаточно, чтобы без малейшей причины отдать кого угодно в руки палача. Таков есть и таким был всегда Восток с его величайшими контрастами. Люди несведущие могут рассматривать это как любовь к справедливости, я же не вижу в этом ничего, кроме прихотей и капризов, ибо одному разрешается в грубейших выражениях противиться монаршему авторитету, в то время как другой расплачивается жизнью, если нарушает приличие малейшим движением» [Вамбери, 2003, с. 103]. Таким образом, уже в середине XIX в. «арз» в Хиве из средства укрепления ханской власти и обеспечения связей между государем и его подданными превращается в некое подобие театрального действа, служащего специфическим развлечением для ханов.

Еще более критическое описание ханского суда дал российский военный чиновник Н.С. Лыкошин, который, занимая должность начальника Амударьинского военного отдела, в 1912 г., т. е. уже в правление хана Исфендиара II (1910–1918), побывал в Хиве и поприсутствовал на церемонии «арз»: «Проситель, войдя, останавливается у входа, довольно далеко от хана, поэтому жалоба произносится скороговоркой очень громко. Проситель почти кричит, как будто надеется криком своим доказать тяжесть претерпенной [им] обиды и проникнуть в душу хана. Хан, дав закончить просителю краткую его жалобу, произносит одно только слово, обращаясь к есаул-баши[250]. Вероятно, это приказание разобрать дело. Проситель уходит, входит другой» (цит. по: [Абдурасулов, 2015, с. 32]). Как видим, к началу XX в. давняя (и когда-то эффективная) судебно-правовая традиция превратилась в настоящий фарс: хан даже не давал себе труда лично вынести решение, перепоручая его своему сановнику, а на церемонии присутствовал, явно тяготясь ею. Кроме того, нельзя не обратить внимания на дальность расстояния между ханом-судьей и подданным-истцом: оно составляло не менее 30 м (это подчеркивают современники)! Следовательно, хан не слышал излагаемого просителем дела, которое ему передавал тот же есаул-баши, поскольку по придворному этикету подданный не мог напрямую обращаться к правителю [Там же, с. 32, 33]. Тем самым нарушался принцип прямой коммуникации между монархом и подданным, ранее составлявший одну из основ эффективности «арза».

Согласно хивинским архивным документам, уже во второй половине XIX в. большинство прошений подданных вообще не доходили до хана. Упомянутый есаул-баши, предварительно рассматривая их, зачастую предпринимал попытку примирить истцов и ответчиков, в чем нередко преуспевал: просители отказывались от иска, и дело, соответственно, не выносилось на ханское рассмотрение [Абдурасулов, 2013, с. 226, 229].

После установления российского протектората хан Мухаммад-Рахим II фактически превратился в вассала Российской империи, что нашло отражение и в судебной сфере, в которую также стали вмешиваться представители имперской администрации. Некоторые архивные документы содержат, по сути, распоряжения начальника Амударьинского отдела хану о принятии к рассмотрению дел по поводу взыскания долга с хивинца в пользу его российского торгового партнера, по возмещению русскоподданным караванщикам ущерба, причиненного набегом хивинских туркмен, и т. д. [ЦГА РУз, оп. 1, д. 19, л. 36, 203]. Можно предположить, что и присутствие Н.С. Лыкошина на «арзе» в 1912 г. не было случайным, а представляло собой нечто вроде надзора за отправлением ханом правосудия.

Возникает вопрос: почему же хивинские ханы в условиях несомненного кризиса древней судебно-правовой традиции все же упорно держались за «арз», старались сохранять его даже в виде некоего «театрального действа»? П. Сартори полагает, что длительность существования «арза» имела свои политические и даже географические причины: якобы сравнительно небольшой размер ханства позволял любому подданному напрямую обратиться к ханскому суду [Sartori, Abdurasulov, 2017, p. 26]. Однако такое объяснение представляется не вполне убедительным[251]. На наш взгляд, более обоснованно мнение У.А. Абдурасулова о том, что ханы рассматривали «арз» как один из неотъемлемых атрибутов своей власти и стремились подчеркнуть ее сохранение даже в изменившихся политических условиях – под российским протекторатом.

В самом деле, именно в правление Мухаммад-Рахима II возрастает интенсивность «арза». Этот хан даже строит целую сеть «арз-хана» в собственных загородных резиденциях и резиденциях своих сыновей, которые он часто посещал. Роль Мухаммад-Рахима II как судьи стала настолько привычной для сановников и населения, что, когда в начале XX в. он, будучи уже частично разбит параличом, поднял вопрос о передаче судебной функции своему сыну-наследнику Исфендиару, придворные воспротивились этому, опасаясь волнений в народе. В результате Мухаммад-Рахима ввозили на возвышение в «арз-хана», и во время заседания один из сановников поддерживал его под спину, чтобы хан сидел прямо. Естественно, ни о какой эффективности суда правителя в таком состоянии говорить не приходилось, однако налицо было соблюдение древней традиции [Абдурасулов, 2015, с. 30, 36].

Если мы обратимся к другим направлениям политической деятельности Мухаммад-Рахима II, то убедимся, что «арз» действительно рассматривался им именно как один из символов сохранения своей власти в условиях российского протектората.

Как известно, после захвата Хивы российскими войсками под командованием туркестанского генерал-губернатора К.П. фон Кауфмана в 1873 г. и подписания Гандемианского договора в августе того же года хан попал в довольно неопределенное положение. Формально сохраняя статус независимого правителя, фактически он превратился в российского вассала. Публично признавая свое зависимое положение и провозглашая лояльность к Российской империи, Мухаммад-Рахим II был вынужден отказаться от самостоятельной внешней политики, да и внутреннюю ему приходилось соотносить с волей российских властей [Трепавлов, 2015б, с. 5–6; Erkinov, 2011, p. 40][252]. При этом он всячески старался продемонстрировать собственным подданным, что по-прежнему является самостоятельным монархом и наследником былых великих правителей Хивинского ханства.

По совету ряда сановников Мухаммад-Рахим стал все больше внимания уделять развитию культуры, в первую очередь музыки и литературы. Он регулярно проводил музыкальные и поэтические вечера, сам сочинял стихи (под псевдонимом Фируз) и требовал того же от своих сановников [Эркинов, 2013, с. 88] (см. также: [Диван, 2019, с. 12–15]). Примером, на который ориентировался хан и его приближенные в культурной сфере, была эпоха поздних Тимуридов: вечера проводились по образу и подобию аналогичных мероприятий при дворе гератского правителя Хусайна Байкары (1471–1506), а стихи писались в подражание А. Навои и другим тимуридским поэтам. Как полагает А.С. Эркинов, активная культурная деятельность, которую он именует «тимуридским маньеризмом», стала выражением намерения Мухаммад-Рахима II противостоять российскому влиянию в Хиве хотя бы в культурной сфере, подчеркнуть самобытность и самостоятельное развитие ханства [Эркинов, 2008, с. 58, 59; Erkinov, 2011, p. 49].

Впрочем, даже некоторые хивинские сановники находили такое слепое подражание тимуридским традициям устаревшим и считали, что следует в большей степени ориентироваться на современные культурные (и, в частности, литературные) традиции – турецкие или татарские [Эркинов, 2013, с. 87]. Думается, примерно такая же позиция сформировалась и в отношении «арза», который воспринимался новым поколением хивинского чиновничества и аристократии как устаревшая традиция, некий атавизм, утративший актуальность в новых условиях.

В какой-то мере к продолжению прежних традиций можно отнести и попытки Мухаммад-Рахима II сохранять контакты с Османской империей, султан которой номинально считался духовным главой всех мусульман-суннитов, в том числе и Хивинского ханства. И хотя даже в период независимости ханства при Кунгратах подобные контакты были эпизодическими, хивинские власти старались их поддерживать, пусть даже и на неофициальном уровне, поскольку, как уже отмечалось, внешняя политика Хивы ограничивалась российским сюзереном. Между тем неформальные контакты (например, визит в Стамбул в 1875 г. Сейид-Ахмада, младшего брата и на тот момент наследника Мухаммад-Рахима II) также в какой-то мере создавали иллюзию самостоятельной политики ханства [Васильев, 2014а, с. 215, 225] (см. также: [Трепавлов, 2015б, с. 8]).

Как представляется, сохранение «арза» целиком вписывается в систему действий Мухаммад-Рахима II, который до последних дней старался участвовать в этом традиционном суде. И вполне объяснимым выглядит описанное Н.С. Лыкошиным поведение во время судебного заседания его преемника Исфендиара, который вырос и приобрел политические взгляды уже в изменившихся условиях (даже на престол он был возведен при прямой поддержке российских войск) [Трепавлов, 2018, с. 212]. В отличие от отца, он не держался столь крепко за древние традиции, пытаясь провести в государстве ряд реформ, которые позволили бы модернизировать Хивинское ханство и сблизить его с Россией. Неудивительно, что зачастую он под предлогом отъезда в регионы ханства или за его пределы (в Россию) передавал полномочия по рассмотрению исков от подданных своим сановникам [Абдурасулов, 2015, с. 35].

Таким образом, в начале XIX в. «арз» в Хиве на какое-то время оказался актуальным и эффективным инструментом укрепления ханской власти, повышения роли и авторитета монарха в государственных делах и в глазах подданных. Однако уже к середине XIX в. значение этого традиционного судебного института стало падать, а к началу XX в. он окончательно превратился в формальную церемонию, имевшую чисто символическое значение. И причиной тому стали необратимые политико-правовые и социально-экономические модернизационные процессы, происходившие в ханстве в эпоху российского протектората. По-видимому, это в значительной мере повлияло и на упадок системы «ханского правосудия» в последних тюрко-монгольских государствах традиционного типа в целом.

Заключение

Итак, нами были изучены многочисленные разнообразные судебные казусы из истории тюрко-монгольских государств на протяжении нескольких столетий, а также ряд тенденций развития ханского правосудия. Сформировавшись на рубеже XII–XIII вв., оно достигло наивысшего расцвета и распространения в «имперский» период существования тюрко-монгольских государств, т. е. в XIII–XV вв., а затем, после достаточно продолжительной «инерции», стало приходить в упадок под влиянием различных внутренних и внешних факторов как политического, так и правового характера.

Полученная в результате исследования информация дает нам возможность провести формально-юридический анализ суда и процесса в Монгольской империи, ее улусах и последующих государствах-преемниках, выделив основные элементы, которые мы намерены соотнести с современными процессуальными институтами. Естественно, при этом следует принимать во внимание, что многие параллели могут проводиться достаточно условно, тем не менее подобного рода анализ представляется вполне оправданным, поскольку позволит оценить уровень развития процессуальных отношений в тюрко-монгольских государствах Евразии рассматриваемого периода.

Прежде всего систематизируем сведения о структуре органов, осуществлявших правосудие в тюрко-монгольских государствах, сразу обратив внимание на то, что суд в них традиционно вершили те же правители, сановники и органы, которые обладали и административными полномочиями. Упоминание в документах судей – яргучи, судивших на основе имперского права и по воле ханов, и кади, руководствовавшихся принципами шариата, – не должно вводить в заблуждение: мы имели возможность убедиться, что и те, и другие осуществляли в первую очередь именно управление, тогда как судебные функции были для них своего рода дополнительной нагрузкой.

Во главе всей судебной системы в любом тюрко-монгольском государстве стояли сами правители – ханы, эмиры и т. д. Они представляли собой первую инстанцию по делам о самых тяжких государственных преступлениях, таких как измена, заговор, посягательство на жизнь хана или членов его семьи. Ханы же утверждали решения нижестоящих судов, в частности если речь шла о смертном приговоре лицу, занимавшему высокое положение в сановной иерархии и лично известному правителю. Ханы могли выступать также в качестве апелляционной инстанции – в случаях, если участники разбирательства считали приговор нижестоящего суда несправедливым. Кроме того, в соответствии со степной традицией непосредственно к ханскому суду мог обратиться любой подданный; для подобных разбирательств отводились специальные дни. В своей судебной деятельности ханы руководствовались, как правило, собственным усмотрением, однако даже они не должны были нарушать имперское законодательство, известное сегодня под названием Великой Ясы Чингис-хана.

Будучи, таким образом, высшей судебной инстанцией в системе ханского правосудия, базировавшейся на нормах, созданных Чингис-ханом и его преемниками, ханы тем не менее играли определенную роль также в формировании и деятельности судов кади, хотя те формально были независимы от имперского законодательства и осуществляли разбирательства исключительно на основе шариата. Изучение историко-правовых документов Крымского, Казахского, Бухарского, Хивинского ханств позволяет сделать вывод о том, что ханы могли назначать кади, определять круг их полномочий, влиять на количество и размер судебных пошлин и т. д.

Анализ вышеупомянутых судебных казусов, равно как и общих тенденций развития ханского правосудия, не выявил наличия судебных функций у курултая – съезда тюрко-монгольской знати. Упоминание курултаев в связи с конкретными процессами, как правило, означало, что суды на основе имперского права обычно проводились именно во время курултаев, когда могли собраться в одном месте высокопоставленные сановники, которым ханы поручали разбирательство тех или иных серьезных дел. Кроме того, нередко под курултаем исследователи подразумевают собрание потомков Чингис-хана, обладавшее согласно его заповедям монополией на суд над представителями правящего рода Чингисидов.

Основная нагрузка по рассмотрению дел на основе монгольского имперского права ложилась на судей-яргучи, которые назначались на должность ханами, продолжая при этом выполнять свои управленческие гражданские или военные функции. Яргучи разбирали дела в зависимости от их сложности единолично или коллегиально (второй вариант, собственно, и имел место во время курултая). Среди яргучи существовала иерархия: помимо простых судей были также еке-яргучи («великие судьи»), которых иначе именовали эмирами яргу. Однако они не являлись вышестоящей инстанцией по отношению к «рядовым» яргучи, и отличие в статусе лишь означало, что в их ведении находились более важные и сложные дела. Но даже «великие судьи» не могли выносить решений по делам о преступлениях, совершенных потомками Чингис-хана: в таких процессах их задачи ограничивались сбором доказательств вины и реализацией мер пресечения, т. е. они выступали в качестве «следственных судей», а решение в отношении подсудимых принимали ханы или влиятельные члены их рода.

В отличие от ханов, судьи-яргучи в своей деятельности должны были опираться на более широкий круг источников. Им следовало учитывать при принятии решений Великую Ясу Чингис-хана, его же билики (нравоучительные изречения), обычное право торе, а также предписания, содержавшиеся в ярлыках ханов, которыми яргучи назначались на должность. Кроме того, ряд документов позволяет сделать вывод о том, что яргучи принимали во внимание и судебную практику – правда, больше в качестве образцов для принятия собственных решений по сходным делам, нежели в качестве основания для вынесения нового решения: прецеденты в тюрко-монгольских государствах, насколько нам известно, в качестве источника права не применялись.

Чингисидские государства XIII–XIV вв. имели многочисленное и разнообразное население, представители которого отличались по языку, вероисповеданию, образу жизни и проч. Поэтому потомки Чингис-хана и их преемники не ставили своей целью распространить на них единые принципы имперского права и подсудность имперскому суду: такие подданные судились собственными судьями на основе религиозного или обычного права (адат, юсун), и только если они подозревались в преступлениях против порядка управления, государства и лично хана, они представали перед судом яргу.

Значение ислама и мусульманского права в системе ханского правосудия представляется противоречивым. На первый взгляд ханы государств, в которых ислам был официальной религией, старались всячески демонстрировать приверженность к нему и формально опирались на нормы шариата, в том числе при вынесении судебных решений. Фактически же в их суде доминировала тюрко-монгольская традиция опоры преимущественно на собственное мнение. Во-первых, на это указывает практика издания судебных решений в форме ярлыков, в которых подчеркивалось в первую очередь происхождение от Чингис-хана и опора на волю предшествующих монархов как основной способ легитимации издателей ярлыков. Во-вторых, даже в тех официальных актах, которые регулировали организацию и деятельность судебной системы, от вновь назначавшихся судей нередко требовалось следовать принципам и нормам не только шариата, но и монгольского имперского права.

Многочисленные процессы, проанализированные нами в рамках настоящего исследования, позволяют выделить основные категории участников процесса, которые имеются и в современном процессуальном праве. Достаточно четко фиксируется в источниках статус обвиняемых (реже – истцов и ответчиков). Государственное обвинение реализовывали либо сами судьи-яргучи, либо (реже) инициаторы разбирательства, в том числе доносчики. В ряде случаев интересы участников процесса представляли «ходатаи», которых можно сравнить с современными адвокатами или юрисконсультами. Широко привлекались в рамках процесса свидетели сторон. При этом любопытно заметить, что отвод судьи, обвинителя и т. п. в тюрко-монгольском процессе не практиковался и даже личная заинтересованность яргучи в исходе дела не являлась основанием для его замены. Вероятно, это было связано с тем, что судьи по монгольскому имперскому праву во всех государствах были немногочисленны и найти другого судью, обладавшего такими же знаниями, опытом и положением, представлялось весьма проблематичным.

Обращаясь к системе доказательств, отметим, что основным их видом, несомненно, были устные показания участников процесса (обвиняемого, истца и ответчика) и свидетелей. Круг последних в проанализированных источниках не характеризуется, и свидетельствовать на суде могли в том числе женщины и даже представители зависимого населения. Большое распространение в тюрко-монгольском процессе имела очная ставка. Помимо добровольной дачи показаний, в тюрко-монгольских государствах на протяжении всего исследуемого периода также широко применялись пытки, включавшие в себя битье палками, дыбу, приковывание к стене, морение голодом, оставление без сна и проч. Анализ источников свидетельствует о том, что никакого различия между показаниями, данными добровольно и под пытками, судьи не делали.

Наряду с устными показаниями, в суде рассматривались и письменные – хозяйственные документы (договоры, расписки, ведомости), письма (официальные и личные). Одним из самых существенных доказательств могло стать наличие у участника процесса ханского ярлыка, подтверждающего его полномочия, иммунитеты и проч.: даже если такой документ был выдан предшественником хана, в правление которого осуществлялось разбирательство, он признавался действующим, при вынесении судебного решения его приходилось учитывать и самим правителям.

В ряде случаев суд мог поручить специальным чиновникам осмотр места происшествия, поиск материальных доказательств. Эта практика существенно расширяется в XVIII–XIX вв. под влиянием права соседних оседлых государств, в частности у казахов в составе Российской империи или у монголов в период пребывания под властью империи Цин. Кроме того, в источниках приводятся примеры привлечения к разбирательству лиц, обладавших специальными знаниями, – экспертов, если дело имело специфическую направленность (было связано с вопросами экономического, медицинского характера и т. п.).

Если у участника процесса отсутствовали доказательства в пользу его позиции, либо они являлись недостаточными, либо обе стороны представляли одинаково убедительные доказательства, суд мог прибегнуть к дополнительным способам доказывания. Примеры применения ордалий (характерных для средневековой Европы и Руси) в тюрко-монгольских государствах нам неизвестны, однако источники содержат сведения о многочисленных примерах принесения участником процесса присяги в пользу истинности своей позиции. В ряде случаев практиковалось также поручительство со стороны знатных или богатых лиц.

В зависимости от конкретного дела по отношению к его участникам могли применяться различные меры пресечения. Наиболее распространенным было помещение обвиняемого под стражу на период предварительного следствия и судебного разбирательства. Наиболее статусные участники процесса (потомки Чингис-хана, высшие сановники, правители вассальных государств) до начала разбирательства могли отдаваться под надзор высокопоставленных ханских приближенных, которые несли ответственность за то, что обвиняемый не скроется от суда. Кроме того, представители суда могли принимать меры, чтобы не допустить сговора, досудебного соглашения обвиняемого и обвинителя и проч. В этих случаях за участниками процесса также устанавливался надзор, который, однако, не всегда означал помещение таких лиц под стражу.

Источники не содержат сведений о каких-либо четко установленных процессуальных сроках. В разных исторических памятниках длительность расследования, самого разбирательства или содержания обвиняемого под стражей могла зависеть от разных обстоятельств. К таковым можно отнести и статус участника процесса, и тяжесть предъявленного ему обвинения. Но гораздо больше влияли на продолжительность дела такие условия, как присутствие или отсутствие хана или судьи-яргучи в ставке, где должно было пройти разбирательство, состояние его здоровья и проч. А если речь шла о наиболее тяжких преступлениях, разбирать которые следовало коллегии судей, сроки зависели от того, сколько времени оставалось до начала курултая, в рамках которого и должен был проходить процесс.

Уже на раннем этапе существования Монгольской империи стала практиковаться письменная фиксация судебных решений и занесение их в специальные реестры – дефтеры. Однако протоколирование других процессуальных действий начинается в гораздо более поздние периоды, опять-таки под влиянием соседних оседлых государств с развитой культурой делопроизводства (России, Китая, мусульманского мира). Уже в XVII–XVIII вв., согласно источникам, стали письменно фиксироваться и содержание допросов, и результаты осмотра места происшествия и т. д.

Анализ источникового материала позволяет выделить основные стадии судебного процесса, которые знает и современное процессуальное право.

Возбуждение дела могло происходить в случаях обнаружения факта преступления, получения жалобы или доноса (доносчик в таком случае впоследствии мог выступать в качестве обвинителя или свидетеля) либо по собственной инициативе судьи – хана или яргучи.

Предварительное расследование вели сами судьи, за исключением, конечно же, ханов, поручавших следственные действия уполномоченным чиновникам из числа либо самих яргучи, либо высокопоставленных сановников, которым они могли предоставить дополнительные полномочия своим ярлыком. В итоге этой стадии формировалось обвинительное заключение, которое уже давало основание начинать непосредственно судебное разбирательство.

Суд происходил в состязательной форме даже по уголовным делам. Формально судебное разбирательство сводилось к вопросам со стороны суда участникам процесса, на которые полагалось давать убедительные и подкрепленные доказательствами ответы. В случае удовлетворения полученным ответом суд мог переходить к следующему вопросу. Если же участник процесса не мог ответить убедительно, суду позволялось прибегнуть к дополнительным средствам, включая вышеупомянутые очную ставку и пытки.

Судебное решение или приговор оформлялись в письменной форме. Если судьей был сам хан, то он выдавал победителю соответствующий ярлык. Менее высокопоставленные судьи-яргучи оформляли свои решения в форме яргу-наме, которое также выдавалось победителю. Помимо официальной фиксации решения в письменной форме, такой документ имел целью предотвратить повторное обращение участника процесса с тем же делом в этот или другой суд.

Как уже отмечалось выше, в тюрко-монгольских государствах было достаточно широко распространено обращение в вышестоящую инстанцию – вплоть до самого хана – в случае неудовлетворения судебным решением, т. е. апелляция. Что касается пересмотра дела по решению вышестоящего суда, т. е. кассационного производства, такие случаи, насколько нам известно, имели место лишь в Монголии под властью Цин, причем кассационной инстанцией выступали уже не монгольские, а маньчжурские ведомства в Пекине. Однако тот факт, что вновь назначенные на должность административные чиновники (наместники областей и проч.) и в других государствах, в том числе в более ранние эпохи, имели обыкновение проверять результаты деятельности своих предшественников, позволяет предположить, что такие проверки могли приводить и к пересмотрам некоторых судебных решений.

Сроки исполнения судебных решений или приговоров зависели от того, насколько суровыми они были[253]. Телесные наказания осуществлялись непосредственно после разбирательства тут же, в ставке судьи, его подчиненными. Штрафы также взимались сразу после вынесения соответствующего решения или приговора – либо теми, в пользу кого они назначались, либо судебными приставами из числа подчиненных судьи. Если же речь шла о смертной казни, такой приговор, как полагают исследователи, приводился в исполнение в специальном месте вне ставки и, как правило, в заранее определенный день – согласно источникам имперского периода, как можно ближе к новолунию. Именно это обстоятельство позволяет объяснить, почему между приговором и его исполнением могло пройти достаточно длительное время.

Интересен вопрос о том, насколько особенности статуса участников могли повлиять на соблюдение основных принципов и норм процессуального права в тюрко-монгольских государствах. Впрочем, как показывает анализ источников, принципиальных отличий это не влекло. Например, если под судом оказывались женщины, в отношении их могли применяться не только пытки, но и позорящие меры воздействия. Если перед ханским судом представал вассальный правитель, к нему применялись те же процессуальные (равно как и материальные) нормы, что и к подданным ханов, поскольку основанием для привлечения вассалов к суду-яргу были только серьезные государственные преступления и статус преступников никак не влиял на применявшиеся меры пресечения, способы получения доказательств и принципы вынесения решения или приговора. То же касалось и иностранцев, т. е. подданных тех правителей, которые не пребывали в вассальной зависимости от тюрко-монгольских ханов: в их владениях иностранцы обладали теми же правами и обязанностями, что и их собственные подданные, и несли такую же ответственность, вплоть до смертной казни. Лишь в отдельных случаях при осуществлении судебного разбирательства ханы или назначавшиеся ими судьи могли принимать во внимание уровень отношений с государством, чьим подданным являлся иностранец, – правда, только если он был дипломатом и не подозревался в серьезном государственном преступлении.

Мы можем уверенно утверждать, что вышеприведенные принципы организации суда и процесса в тюрко-монгольских государствах в большинстве своем оставались актуальными на протяжении всего периода существования ханского правосудия. Тот факт, что многие из них были характерны и для других государств традиционного типа, позволяет сделать вывод, что процессуальные правоотношения в Монгольской империи и государствах – ее преемниках были достаточно развитыми, несмотря на отсутствие их четкой регламентации. Кроме того, многочисленные сходства в суде и процессе тюрко-монгольских государств и других современных им стран дают основание полагать, что формирование этих процессуальных принципов могло стать результатом тесного взаимодействия евразийских кочевников с соседними оседлыми государствами и народами.

Однако выявление путей такой рецепции, состава заимствованных правовых институтов, принципов и норм – это уже предмет отдельного исследования.

Глоссарий

Адат – обычное право мусульманских народов, не противоречащее принципам шариата. См. также: юсун.

Аил – отдельное кочевье у монгольских народов.

Аймак – 1) крупная административная единица в Монголии XVI – начала ХХ в., как правило, управлявшаяся ханом; 2) административная единица (область) в современной Монголии.

Албату – представители податного сословия в феодальной Монголии.

Амбань – высокопоставленный чиновник маньчжурского или монгольского происхождения, губернатор. В Монголии амбани были наместниками округов – губернаторами.

Амир ал-умара – см. беклер-бек.

Арз – публичное судебное разбирательство, регулярно осуществлявшееся правителями среднеазиатских ханств. Считалось, что к суду хана имел право обратиться любой его подданный, и он не мог отказать тому в рассмотрении дела.

Бейлик – административно-территориальная единица, находящаяся под управлением бека (бея) или являющаяся его родовым владением.

Бек (бей) – титул представителя знати в тюркских государствах, мог принадлежать выходцу как из родовой, так и из служилой аристократии. См. также: нойон, эмир.

Беклер-бек (бекляри-бек, беклар-бек) – высший военный сановник в тюрко-монгольских государствах, выполнявший функции первого министра и верховного главнокомандующего. В мусульманских государствах (Иран и Средняя Азия) эта должность также именовалась амир ал-умара. Некоторые беклер-беки фактически были соправителями ханов.

Билик – изречение Чингис-хана или его потомка и преемника на троне, касавшееся регулирования правовой или процессуальной сферы отношений.

Битикчи (бахши) – писец в тюрко-монгольской канцелярии, ответственный за составление документов на тюркском и/или монгольском языке либо перевод документов на эти языки. См. также: катиб.

Бошко – маньчжурское воинское звание, примерно соответствовавшее уряднику или сотнику.

Ван – один из высших титулов в китайской сановной иерархии, который в эпоху династии Цин нередко жаловали не только маньчжурским, но и монгольским аристократам, а также другим вассальным правителям (в частности, казахским ханам и султанам). Имелось несколько степеней титула Ван: цин-ван, цзюнь-ван и др. Во Внутренней Монголии также существовали титулы Тушету-вана, Дзасагту-вана и проч., которые, как считалось, были ниже ханских (принадлежали правителям хошунов, а не аймаков).

Везир (вазир, визирь) – высший сановник в мусульманских, в том числе тюрко-монгольских, государствах, возглавлявший гражданскую администрацию (в отличие от беклер-бека) и отвечавший за политику в экономической сфере, формирование диванов, организацию сбора налогов и проч.

Великая Яса (Йаса, Йасак, Засак) – совокупность установлений и распоряжений Чингис-хана, которые были обнародованы им в период создания Монгольской империи. Состояла из отдельных яс – универсальных правил, касавшихся организации власти и взаимоотношений правителей с подданными. Обычно ясы всегда связывались с законодательной деятельностью самого Чингис-хана, хотя в источниках есть упоминания о создании яс и его ближайшими преемниками.

Дарга – руководитель чуулгана, чаще всего выбирался из старших монгольских князей; также этим термином могли обозначаться главы отдельных селений.

Даруга (даругачи) – правитель области в тюрко-монгольских государствах, назначавшийся по воле хана. Обладал только гражданской властью, в отличие от темника.

Дефтер – реестр для записи налоговых поступлений, судебных решений и проч. в тюрко-монгольских государствах.

Дзаргу – см. яргу.

Дзаргучи – см. яргучи.

Дзасак – монгольский владетельный князь, управлявший аймаком или хошуном, происходивший из потомков Чингис-хана или его братьев; с XVIII в. стали появляться правители хошунов менее знатного происхождения. Дзасаки формально утверждались в своем достоинстве императорскими указами, фактически – Лифаньюань.

Диван – профильный орган центральной власти в мусульманских, в том числе тюрко-монгольских, государствах, близкий по статусу к современному министерству. Диваны подчинялись везиру.

Зайсан – управитель кочевья в Джунгарском ханстве.

Заланг – ранг чиновников в Джунгарском ханстве.

Идикут – титул уйгурских правителей в домонгольский период и после образования Монгольской империи.

Ильхан – титул правителей Ирана из династии Хулагуидов (потомков Хулагу, внука Чингис-хана) и их преемников Джалаиров.

Йаргу – см. яргу.

Йаргучи – см. яргучи.

Йусун – см. юсун.

Кади (кази, кадий, казий) – администратор и судья в мусульманских государствах, разбирающий дела и выносящий решения на основе шариата.

Кадилык – административный и судебный округ, входящий в юрисдикцию конкретного кади.

Карачи-бек (карача, карачи-бей) – представитель высшей родо-племенной знати в позднесредневековых тюркских государствах – наследниках Золотой Орды. Совет карачи-беев при хане состоял из 4–6 глав самых крупных и влиятельных племен соответствующего государства. Выдвижение карачи-беев было связано с упадком центральной власти и кризисом системы управления, унаследованной от Монгольской империи ее улусами.

Катиб (кятиб) – писец в мусульманской канцелярии. См. также: битикчи.

Курултай – съезд знати в тюрко-монгольских государствах, обладающий правом принятия важнейших государственных решений, а также выбора ханов. В Монгольской империи, ее улусах и последующих государствах-преемниках курултай состоял из представителей и представительниц ханского рода, высших военных и гражданских сановников, глав родо-племенных образований, позднее в его работе принимали участие и видные представители духовенства. В Монголии XVII – начала XX в. трансформировался в чуулган (сейм).

Лама – представитель буддийского духовенства в Монголии.

Лан (лян) – китайская мера веса, в разное время составлявшая от 35 до 50 г. Часто использовалась при денежных расчетах, единицей которых служили слитки серебра: их вес измерялся в ланах.

Лифаньюань – китайское административное учреждение («Палата внешних сношений»), фактически являвшееся министерством иностранных дел. Изначально было создано для управления вассальными территориями: Внешней Монголией, Тибетом, Восточным Туркестаном и проч.

Мейрен – мелкий цинский военный чиновник, представитель маньчжурской администрации в Монголии.

Нойон – титул представителя знати в монгольских государствах, мог принадлежать выходцу как из родовой, так и из служилой аристократии. См. также: бек, эмир.

Орда (орду) – ставка хана или правителя в тюрко-монгольских государствах.

Оток – родо-племенное подразделение у монгольских народов, как правило, включавшее ряд аилов.

Сайд – высокопоставленный сановник в монгольских государствах, по статусу близкий к современному министру.

Сейм – см. чуулган.

Султан – 1) светский правитель, признававший духовную власть халифа, в мусульманских государствах; 2) член ханского рода в тюрко-монгольских государствах, принявших ислам.

Тайджи – представитель ханского рода в монгольских ханствах, не обязательно обладавший собственным улусом.

Темник – военачальник, который командовал отрядом в 10 тыс. воинов, либо правитель области, способной выставить такое количество солдат, который обладал правом командования собранным в ней войском, в отличие от даруги.

Торе (тору, тöрö, тура) – право древних тюрков, превратившееся в Монгольской империи и ее улусах в совокупность базовых принципов организации власти и военного дела.

Тумен (туман) – в тюрко-монгольских государствах отряд в 10 тыс. воинов, а также административно-территориальная единица, от которой выставлялся отряд такой численности.

Туслагчи – заместитель правителя аймака.

Тушимел (тушимэл) – чиновник в Джунгарском ханстве, обладавший административными и судебными полномочиями. Тушимелы назначались на должность по воле хана из числа как представителей знати, так и простолюдинов.

Улус – владение тюркского или монгольского владетеля (члена ханского рода либо главы родо-племенного объединения), которое представляло собой совокупность его подданных, проживавших на определенной территории.

Фирман – см. ярлык.

Халха – историческое название Северной Монголии (совр. Монгольская республика).

Хан – верховный правитель в тюрко-монгольских государствах; в Северо-Восточной Монголии под сюзеренитетом империи Цин – правитель одного из четырех аймаков.

Харадж – поземельный налог, являющийся одним из основных, предусмотренных шариатом.

Харачу – представители непривилегированного населения в феодальной Монголии, простолюдины.

Хатун – представительница ханского семейства, чаще всего жена хана.

Хошун – административная единица в Монголии, часть аймака, управлявшаяся дзасаком – князем, как правило, из рода Чингис-хана или его братьев.

Хунтайджи – титул верховных правителей Джунгарского ханства, не обладавших ханским титулом.

Цзангин – цинский чиновник низшего ранга, чаще всего представитель маньчжурской администрации в Монголии.

Чуулган – съезд знати в монгольских аймаках под властью империи Цин; в историографии нередко именуется также сеймом. См. также: курултай.

Шуленга – староста аила в феодальной Монголии и Джунгарском ханстве.

Эмир – титул представителя знати арабского происхождения, широко применялся во всех мусульманских государствах, мог принадлежать выходцу как из родовой, так и из служилой аристократии. См. также: бек, нойон.

Юсун (йусун) – обычное право монгольских племен, аналог адата.

Ямынь – резиденция маньчжурского администратора или монгольского дзасака.

Яргу (дзаргу, йаргу) – суд в Монгольской империи и ее улусах, осуществлявший свою деятельность на основе имперского законодательства и собственного усмотрения судей, как в единоличной, так и в коллегиальной форме. См. также: яргучи.

Яргу-наме – решение суда яргу, зафиксированное в письменном виде. Решения по особо важным делам утверждались лично ханом.

Яргучи (дзаргучи, йаргучи) – судья в Монгольской империи, разбиравший дела и выносивший решения на основе имперского законодательства и собственного усмотрения. Назначался на должность по ханскому указу, как правило, из числа военных или гражданских сановников, знающих право и обладавших безупречной репутацией. Судебные функции при этом добавлялись к его основным служебным обязанностям. См. также: яргу.

Ярлык (зарлик, йарлык) – указ хана, правовой акт высшей юридической силы в тюркских и монгольских государствах.

Яса – см. Великая Яса.

Принятые сокращения

ИКПИ – История Казахстана в персидских источниках.

ИКРИ – История Казахстана в русских источниках.

КРО – Казахско-русские отношения.

МИКХ – Материалы по истории казахских ханств XV–XVIII вв.

ПСРЛ – Полное собрание русских летописей.

СИРИО – Сборник Императорского Русского исторического общества.

СМИЗО – Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды.

ЦГА РУз – Центральный государственный архив Республики Узбекистан.

Источники и литература

Абдужемилев Р.Р. Хроника Мехмеда Сенаи как памятник крымскотатарской художественной литературы XVII в. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2016.

Абдужемилев Р. Хроника «Тарих-и Сахиб Герай хан» // Крымское историческое обозрение. 2018а. № 1. С. 179–195; 2018б. № 2. С. 193–233; 2019. № 1. С. 147–174.

Абдулгаффар Кырыми. Умдет ал-ахбар. Кн. 2 / пер. со староосм. Ю.Н. Каримовой, И.М. Миргалеева. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2018.

Абдураимов М.А. Очерки аграрных отношений в Бухарском ханстве в XVI – первой половине XIX в. Т. 1. Ташкент: Фан, 1966.

Абдурасулов У. В Хиву в поисках справедливости: церемония «арздод» в Хивинском ханстве // История Узбекистана. 2015. № 2. С. 27–39.

Абдурасулов У. Централизованное правосудие и общественное посредничество в Хорезме: анализ документов канцелярии ясаулбаши // Марказий Осиё тарихи замонавий медиевистика талқинида. (Профессор Розия Мукминова хотирасига бағишланади) – History of Central Asia in Modern Medieval Studies. (In Memoriam of Professor Roziya Mukminova). Тошкент: Yangi nashr, 2013. Б. 223–240.

Абзалов Л.Ф. Ордынская канцелярия. Казань: Татарское книжное изд-во, 2013.

Абибуллаева Э.Э. К истории судебных реестров Крымского ханства // Золотоордынская цивилизация. 2016. № 9. С. 214–220.

Абуль-Гази-Бахадур-хан. Родословное древо тюрков / пер. Г. Саблукова // Абуль-Гази-Бахадур-хан. Родословное древо тюрков. Иоакинф. История первых четырех ханов дома Чингисова. Стэнли Лэн-Пуль. Мусульманские династии. М.; Ташкент; Бишкек: Туркестан, 1996. С. 3–187.

Абусеитова М.Х., Баранова Ю.Г. Письменные источники по истории и культуре Казахстана и Центральной Азии в XIII–XVIII вв. Алматы: Дайк-Пресс, 2001.

Автобиография Тамерлана / пер. с тюрк. Н.С. Лыкошина // Тамерлан: Эпоха, личность, деяния. М.: Гураш, 1992. С. 46–109.

Азимджанова С.А. «Бабур-наме» и его автор // Вопросы истории. 1983. № 6. С. 103–109.

Азимджанова С.А. Государство Бабура в Кабуле и в Индии. М.: Наука, 1977.

Азимджанова С.А. К истории Ферганы второй половины XV в. Ташкент: Изд-во АН Узбекской ССР, 1957.

Азимджанова С. Некоторые экономические взгляды Захир ад-Дина Мухаммада Бабура, изложенные в «Мубайине» // XXV Междунар. конгресс востоковедов. Доклады делегации СССР. М.: ИВЛ, 1960 (отд. оттиск).

Азимджанова С. Ферганский удел Омар-Шейха и Бабура: автореф. дис. … канд. ист. наук. Л., 1949.

Акимбеков С. История степей: феномен государства Чингисхана в истории Евразии. Алматы: Центр Азии, 2011.

Акты, относящиеся до юридического быта древней России / под ред. Н. Калачова. Т. I. СПб.: Тип. Императорской академии наук, 1857.

Акчурин М., Ишеев М., Абдиев А. Эпоха татарских князей в Мещере (XV–XVII века). Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2021.

Алексеев А.К. Политическая история Тукай-Тимуридов: По материалам персидского исторического сочинения Бахр ал-асрар. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского ун-та, 2006.

Али-заде А.А. Борьба Золотой Орды и государства ильханов за Азербайджан // Известия Академии наук Азербайджанской ССР. 1966. № 5. С. 16–37.

Алиев А.А. «Завещание Тимура» и Мухаммед Бабур // Вестник Кыргызско-Российского Славянского ун-та. 2015. Т. 15. № 6. С. 53–56.

Аметка Ф.А. Судебная власть в Крымском ханстве в конце XV – середине XVIII вв. // Причерноморье, Крым, Русь в истории и культуре. Материалы II Судакской междунар. конф. (12–16 сентября 2004 г.). Ч. II. Киев; Судак: Академпериодика, 2004. С. 6–15.

Аметка Ф.А., Хаваджи Д.Р. Историко-правовые аспекты организации и осуществления судебной власти в Крымском ханстве (первая половина XV – вторая половина XVIII вв.) // Ученые записки Крымского федерального ун-та имени В.И. Вернадского. Серия: Юридические науки. 2019. Т. 5 (71). № 4. С. 9–15.

Анваров А. История изучения Восточного Туркестана английскими и индийскими путешественниками (1812–1900 гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. СПб.: б.и., 1992.

«Анналы Хубилая», главный источник по истории правления первого императора династии Юань (цзюани 4–17 «Юань ши») / подгот. изд., пер. с кит., вступ. ст. и коммент. Р.П. Храпачевского. М.: б.и., 2019.

Анонимный грузинский «Хронограф» XIV в. / пер. со старогруз. Г.В. Цулая. Вып. I. Текст. М.: ИЭА РАН, 2005.

Аполлова Н.Г. Экономические и политические связи Казахстана с Россией в XVIII – начале ХIX в. М.: Изд-во АН СССР, 1960.

Армянские источники о монголах. Извлечения из рукописей XIII–XIV вв. / пер. с древнеарм., предисл. и примеч. А.Г. Галстяна. М.: Изд-во восточной литературы, 1962.

Арсланова А.А. Из истории изучения персоязычных историков тимуридского периода: Низам ад-Дина Шами («Зафар-нама») и Шараф ад-Дина Али Йазди («Зафар-нама», «Мукаддима») // Средневековые тюрко-татарские государства. 2020. № 12. С. 5–11.

Арсланова А.А. Причины войн Улуса Джучи с хулагуидским Ираном // Нижнее Поволжье и Исламская Республика Иран: исторические, культурные, политические и экономические связи: материалы науч. конф. Саратов, 12–13 мая 2003 г. Саратов: Саратовский гос. ун-т, 2004. С. 41–55.

Ахари Абу Бакр ал-Кутби. Тарих-и шейх Увейс / пер. с перс. М.Д. Кязимова, В.З. Пириева. Баку: Элм, 1984.

Ахмедов Б.А. Историко-географическая литература Средней Азии XVI–XVIII вв. (письм. памятники). Ташкент: Фан, 1985.

Баабар. История Монголии: от мирового господства до советского сателлита. Казань: Татарское кн. изд-во, 2010.

Бабур-наме / пер. М.А. Салье. Ташкент: Гл. редакция энциклопедий, 1992.

Базарова Б.З. Монгольские летописи – памятники культуры. М.: Academia, 2006.

Базинер Т.-Ф. Естественно-научное путешествие по Киргизской степи в Хиву // История Казахстана в западных источниках. Т. 5. Немецкие исследователи в Казахстане. Ч. 1 / пер. с нем. Л.А. Захаровой. Алматы: Санат, 2006. С. 283–360.

Бакунин В.М. Описание калмыцких народов, а особливо из них торгоутского, и поступков их ханов и владельцев. Сочинение 1761 года. Элиста: Калмыцкое книжное изд-во, 1995.

Барабанов О.Н. Судопроизводство по гражданским делам в генуэзских факториях XIV–XV вв. // Причерноморье в Средние века. Вып. 5. СПб.: Алетейя, 2001. С. 108–128.

Баранов И.Г. Загробный суд в представлениях китайского народа. Харбин: Тип. КВЖД, 1928.

Бартольд В.В. Мечеть Биби-ханым // Бартольд В.В. Соч. Т. IV. Работы по археологии, нумизматике, эпиграфике и этнографии. М.: Наука, 1966. С. 116–118.

Бартольд В. О некоторых восточных рукописях в библиотеках Константинополя и Каира // Бартольд В.В. Соч. Т. VIII. Работы по источниковедению. М.: Наука, 1973а. С. 220–254.

Бартольд В.В. Отчет о командировке в Туркестан // Бартольд В.В. Соч. Т. VIII. Работы по источниковедению. М.: Наука, 1973б. С. 119–210.

Бартольд В.В. Туркестан в эпоху монгольского нашествия // Бартольд В.В. Соч. Т. I. М.: Изд-во восточной литературы, 1963.

Бартольд В.В. Улугбек и его время // Бартольд В.В. Соч. Т. II. Ч. 2. Работы по отдельным проблемам истории Средней Азии. М.: Наука, 1964. С. 23–196.

Бартольд В.В. [Рец. на: ] E. Blochet, Introduction à l’histoire des Mongols de Fadl Allah Rashid el-Din. Leyden – London 1910. 398 pp. // Бартольд В.В. Соч. Т. VIII. Работы по источниковедению. М.: Наука, 1973в. С. 270–310.

Барфилд Т. Опасная граница: кочевые империи и Китай (221 г. до н. э. – 1757 г. н. э.) / пер. с англ. Д.В. Рухлядева, В.Б. Кузнецова; науч. ред. и предисл. Д.В. Рухлядева. СПб.: ф-т филологии и искусств СПбГУ; Нестор-История, 2009.

[Батыршин И.] Записка младшего переводчика Оренбургской пограничной комиссии Искандера Батыршина о Хивинском ханстве и хане присырдарьинских казахов Ермухаммеде (Иликее) Касымове // История Казахстана в русских источниках XVI–XX веков. Т. VI. Путевые дневники и служебные записки о поездках по южным степям XVIII–XIX века / сост. И.В. Ерофеева, Б.Т. Жанаев. Алматы: Дайк-Пресс, 2007. С. 300–318.

Бахрушин С.В. Очерки по истории колонизации Сибири в XVI и XVII вв. // Бахрушин С.В. Научные труды. Т. ІІІ. Избранные работы по истории Сибири XVI–XVII вв. Ч. 1. Вопросы русской колонизации Сибири в XVI и XVII вв. М., 1955. С. 13–160.

Беленицкий А.М. Организация ремесла в Самарканде XV–XVI вв. // Краткие сообщения о докладах и полевых исследованиях Ин-та истории материальной культуры. Вып. VI. 1940. С. 43–47.

Беленицкий А.М., Бентович И.Б., Большаков О.Г. Средневековый город Средней Азии. Л.: Наука, 1973.

Беляков А.В. Араслан Алеевич – последний царь касимовский // Рязанская старина. 2004–2005. Вып. 2–3. Рязань: Край, 2006. С. 8–30.

Беляков А.В. Касимовское царство в системе российских территорий XVI–XVII веков // Книги по русистике. Вып. XIII. Московская Русь: специфика развития. Будапешт: Magyar Rusziszitikai Intezet, 2003. С. 55–62.

Березин И.Н. Очерк внутреннего устройства улуса Джучиева. СПб.: Тип. Императорской академии наук, 1863.

Бержер С. Монгольская империя: государство кочевников // Империи Средневековья: От Каролингов до Чингизидов / под ред. С. Гугенхейма; пер. с фр. А. Изосимова. М.: Альпина нон-фикшн, 2021. С. 111–141.

Бессонов Ю.Н., Якубович В.Я. По Внутренней Азии (Ч.Ч. Валиханов и Г.Н. Потанин). М.: ОГИЗ, 1947.

Бира Ш. Монгольская историография (XIII–XVII вв.). М.: Наука, 1978.

Бичурин Н.Я. (Иакинф). Историческое обозрение ойратов или калмыков с XV столетия до настоящего времени. Элиста: Калмыцкое кн. изд-во, 1991.

Бичурин Н. (о. Иакинф). История первых четырех ханов из дома Чингисова // История монголов / сост. А. Лактионов. М.: АСТ, 2005. С. 7–234.

Бичурин Н.Я. (Иакинф). Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. 1. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950.

Биярсланов М. Выписи из кадиаскерского сакка (книги) 1017–1022 хиджры (1608/9–1613 хр. лет.), хранящегося в архиве Таврического губернского правления // Известия Таврической ученой архивной комиссии. № 8. 1889. С. 41–51; № 10. 1890. С. 74–78.

Благова Г.Ф. К истории изучения «Бабур-наме» в России // Тюркологический сборник. К шестидесятилетию А.Н. Кононова. М.: Наука, 1966. С. 168–176.

Болдырев А.Н. Еще раз к вопросу о Ходжа Ахраре // Духовенство и политическая жизнь на Ближнем и Среднем Востоке в период феодализма. М.: Наука, 1985. С. 47–63.

Бомануар Ф. де. Кутюмы Бовези // Хрестоматия памятников феодального государства и права стран Европы / под ред. В.М. Корецкого. М.: Госюрлитиздат, 1961. С. 577–599.

[Борнс А.] Путешествие в Бухару лейтенанта Ост-Индской компанейской службы Александра Борнса. Ч. 2 / пер. по поручению П.В. Голубкова. М.: Университетская типография, 1848.

Бретшнейдер Э.В. Азия и Европа в эпоху средневековья: сравнительные исследования источников по географии и истории Центральной и Западной Азии XIII–XVII веков / пер., послесл. И.В. Кучумова. СПб.: Свое изд-во, 2018.

[Броневский М.] Описание Крыма (Tartariae Descriptio) Мартина Броневского / пер. И.Г. Шершеневича // Записки Одесского общества истории и древностей. Т. VI. 1867. С. 333–368.

Буддийские наказы и пророчества в культуре калмыков и ойратов / факсимиле, предисл., введ., библиогр., транслит., пер., перелож., глосс., прил. Б.В. Меняева; отв. ред. Н.С. Янхонтова. Элиста: КалмНЦ РАН, 2016.

Буниятов З.М. Государство Хорезмшахов-Ануштегинидов. 1097–1231. М.: Наука, 1986.

Бурдуков А.В. В старой и новой Монголии. Воспоминания. Письма. М.: Наука, 1969.

Буткевич О.В. У истоков международного права. СПб.: Юридический центр Пресс, 2008.

Бухари Мир Мухаммед Амин-и. Убайдалла-наме / пер. с тадж. А.А. Семенова. Ташкент: Изд-во АН Узбекской ССР, 1957.

[Бюлер Ф.А.] Неопубликованные статьи Ф.А. Бюлера о казахах, татарах, туркменах и каракалпаках / подгот. публ. Б.Т. Жанаева // История Казахстана в документах и материалах. Вып. 1. Алматы: LEM, 2011. С. 96–160.

Валиханов Ч.Ч. Выписка из отчета о путешествии в Кашгар поручика Валиханова // Валиханов Ч.Ч. Собр. соч.: в 5 т. Т. 3. Алма-Ата: Гл. редакция Казахской Советской энциклопедии, 1985а. С. 219–222.

Валиханов Ч.Ч. Записка о судебной реформе // Валиханов Ч.Ч. Собр. соч.: в 5 т. Т. 4. Алма-Ата: Гл. редакция Казахской Советской энциклопедии, 1985б. С. 77–104.

Валиханов Ч.Ч. О состоянии Алтышара или шести восточных городов китайской провинции Нан-лу (Малой Бухарии) в 1858–1859 годах // Валиханов Ч.Ч. Собр. соч.: в 5 т. Т. 3. Алма-Ата: Гл. редакция Казахской Советской энциклопедии, 1985в. С. 97–218.

Валиханов Ч.Ч. [О формах казахской народной поэзии] // Валиханов Ч.Ч. Собр. соч.: в 5 т. Т. 1. Алма-Ата: Гл. редакция Казахской Советской энциклопедии, 1984. С. 280–286.

Валиханов Ч.Ч. Сведения об обстоятельствах, способствовавших смерти Адольфа Шлагинтвейта // Валиханов Ч.Ч. Собр. соч.: в 5 т. Т. 4. Алма-Ата: Гл. редакция Казахской Советской энциклопедии, 1985. С. 40–43.

[Валиханов Ч.Ч.] Сочинения Чокана Чингисовича Валиханова / под ред. Н.И. Веселовского. СПб.: Тип. Гл. управления уделов, 1904.

Вамбери А. Путешествие по Средней Азии / пер. с нем. З.Д. Голубевой; ред., предисл. В.А. Ромодина; коммент. В.А. Ромодина, С.Г. Агаджанова. М.: Восточная литература, 2003.

Ваниев Э. Особенности осуществления правосудия в Крымском ханстве // Крымское историческое обозрение. 2022. Т. 9. № 2. С. 40–50.

Варыгин М.А. Опыт описания Кулябского бекства // Известия Императорского Русского географического общества. Т. LII. Вып. Х. 1916. С. 737–803.

Васильев А.Д. «Знамя и меч от падишаха». Политические и культурные контакты ханов Центральной Азии и Османской империи (середина XVI – начало ХХ вв.). М.: Пробел-2000, 2014а.

Васильев А.Д. Турецкий султан и пленные англичане в Бухаре. Османский документ из переписки об освобождении арестованных в Бухаре британских агентов Чарлза Стоддарта и Артура Конолли // Исторический вестник. 2015. Т. 11 (158). С. 250–255.

Васильев Д.В. Рождение империи. Юго-Восток России: XVIII – первая половина XIX в. СПб.: Дмитрий Буланин, 2020.

Васильев Д.В. Россия и Казахская степь: административная политика и статус окраины. XVIII – первая половина XIX века. М.: РОССПЭН, 2014б.

Вашари И. Жалованные грамоты Джучиева Улуса, данные итальянским городам Кафа и Тана // Источниковедение истории Улуса Джучи (Золотой Орды). От Калки до Астрахани. 1223–1556 / отв. ред. М.А. Усманов. Казань: Ин-т истории АН РТ, 2001. С. 193–206.

Вельяминов-Зернов В.В. Исследование о касимовских царях и царевичах. Ч. III. СПб.: Тип. Императорской академии наук, 1866.

Вельяминов-Зернов В.В. Исторические известия о киргиз-кайсаках и сношениях России со Средней Азией со времени кончины Абул-Хайыр хана (1748–1765 гг.) // Букеевской Орде 200 лет. Кн. 1. Алматы: Олке, 2001. С. 7–161.

Вернадский Г.В. История России: Монголы и Русь. Тверь: ЛЕАН; М.: АГРАФ, 2000.

Вернадский Г.В. О составе Великой Ясы Чингис-хана. С приложением главы о Ясе из истории Джувейни в переводе В.Ф. Минорского // Вернадский Г.В. История права. СПб.: Лань, 1999. С. 111–148.

Веселовский Н.И. Хан из темников Золотой Орды Ногай и его время // Веселовский Н.И. Труды по истории Золотой Орды. Казань: Фэн, 2010. С. 132–191.

Видения буддийского ада / предисл., пер., транслит., примеч. и глосс. А.Г. Сазыкина. СПб.: Нартанг, 2004.

Витевский В.Н. И.И. Неплюев и Оренбургский край в прежнем его составе до 1758 г. Вып. 4. Казань: Типолитография В.М. Ключникова, 1895. С. 617–844.

Владимирцов Б.Я. Общественный строй монголов. Монгольский кочевой феодализм. Л.: Изд-во АН СССР, 1934.

Владимирцов Б.Я. Чингис-хан // Владимирцов Б.Я. Работы по истории и этнографии монгольских народов. М.: Восточная литература, 2002. С. 141–207.

Волков М. О соперничестве Венеции с Генуей // Записки Одесского общества истории и древностей. Т. IV. Отд. II. 1858. С. 151–236.

Волшебный мертвец. Монголо-ойратские сказки / пер. Б.Я. Владимирцова // Владимирцов Б.Я. Работы по литературе монгольских народов / сост. Г.И. Слесарчук, А.Д. Цендина. М.: Восточная литература, 2003. С. 227–309.

Восемнадцать степных законов: Памятник монгольского права XVI–XVII вв. / пер. с монг., коммент. и исслед. А.Д. Насилова. СПб.: Петербургское Востоковедение, 2002.

Вяткин М. Очерки по истории Казахской ССР. Т. 1. С древнейших времен по 1870 г. М.: Госполитиздат, 1941.

Гавриленко О.А. Основнi риси цивiльного процесу в Пiвнiчнопричорноморських колонiях Генуï (друга половина XIII – третя чверть XV ст.) // Ученые записки Таврического национального ун-та. Серия: Юридические науки. Т. 24 (63). № 2. 2011. С. 17–22.

Галкин М.Н. Этнографические и исторические материалы по Средней Азии и Оренбургскому краю. СПб.: Изд. Я.А. Исакова, 1868.

Гамзатов М.Г. Английская и русская правовая паремиология. СПб.: Изд-во РГПУ им. А.И. Герцена, 2017.

Генс Г.Ф. Из краткого исторического обозрения управления оренбургскими киргизами. 1844 г. / предисл., подгот. публ. И.В. Ерофеевой // История Казахстана в документах и материалах / отв. ред. Б.Т. Жанаев. Вып. 1. Алматы: LEM, 2011. С. 72–95.

Гийасаддин Али. Дневник похода Тимура в Индию / пер. с перс., предисл. и примеч. А.А. Семенова. М.: Изд-во восточной литературы, 1958.

Гинс Г.К. Монгольская государственность и право в их историческом развитии. Харбин: б.и., 1932.

Голстунский К.Ф. Монголо-ойратские законы 1640 года, дополнительные указы Галдан-хунтайджи и законы, составленные для волжских калмыков при калмыцком хане Дондук-даши. СПб.: Тип. Императорской академии наук, 1880.

Гордлевский В.А. Государство Сельджукидов Малой Азии // Гордлевский В.А. Избр. соч. Т. I. Исторические работы. М.: Изд-во восточной литературы, 1960. С. 29–318.

Грамоты Великого Новгорода и Пскова / под ред. С.Н. Валка. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1949.

Греков Б.Д., Якубовский А.Ю. Золотая Орда и ее падение / предисл. В.В. Трепавлова. М.: Богородский печатник, 1998.

Грибовский В.В. Управление ногайцами Северного Причерноморья в Крымском ханстве (40–60-е годы XVIII в.) // Тюркологический сборник. 2007–2008. История и культура тюркских народов России и сопредельных стран. М.: Восточная литература, 2009. С. 67–97.

Григорьев А.П. Монгольская дипломатика XIII–XV вв. (Чингизидские жалованные грамоты). Л.: Изд-во Ленинградского ун-та, 1978.

Григорьев А.П., Григорьев В.П. Коллекция золотоордынских документов XIV века из Венеции: источниковедческое исследование. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского ун-та, 2002.

[Григорьев В.] История монголов. От древнейших времен до Тамерлана / пер. с перс. СПб.: Тип. К. Крайя, 1834.

Гринин Л.Е. Государство и исторический процесс. Эпоха формирования государства. Общий контекст социальной эволюции при образовании государства. М.: URSS, 2007.

Гродеков Н. Киргизы и каракиргизы Сыр-Дарьинской области. Т. I. Юридический быт. Ташкент: Типолитография С.И. Лахтина, 1889.

Груссе Р. Чингисхан. Покоритель Вселенной / пер. с фр. и вступ. ст. Е.А. Соколова; послесл. А.С. Железнякова. М.: Молодая гвардия, 2000.

Гулямова Г.С. Роль ислама в XV–XVI вв. в Мавераннахре и Хорасане // Россия и мусульманский мир. 2019. № 1. С. 107–113.

Гумилев Л.Н. В поисках вымышленного царства. М.: Т-во «Клышников, Комаров и Ко», 1992а.

Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. М.: Т-во «Клышников, Комаров и Ко», 1992б.

Гурлянд Я.И. Степное законодательство с древнейших времен по XVII столетие. Казань: Типолитография Императорского ун-та, 1904.

Далай Ч. Борьба за великоханский престол при Хубилае и его преемниках // Татаро-монголы в Азии и Европе: сб. ст. / отв. ред. С.Л. Тихвинский; 2-е изд., перераб. и доп. М.: Наука, 1977. С. 323–334.

Даль В. Рассказ русского пленника из Хивы Якова Зиновьева (с изустного рассказа) // Санкт-Петербургские ведомости. 1839. № 22–24 (отд. оттиск).

Данилевский Г.И. Описание Хивинского ханства // Записки Императорского Русского географического общества. Кн. 5. 1851. С. 62–139.

Де Никола Б. Женщины в Иране. 1206–1335 / пер. с англ. А. Разина. СПб.: Academic Studies Press, 2023.

Джамбадорджи. Хрустальное зеркало / пер. Б.И. Короля, А.Д. Цендиной // История в трудах ученых лам. М.: Т-во науч. изд. КМК, 2005. С. 62–154.

ал-Джувайни Мунтаджаб ад-Дин Бади Атабек. Ступени совершенствования катибов (Атабат ал-катаба) / пер. с перс., введ. и коммент. Г.М. Курпалидиса. М.: Наука, 1985.

Джувейни Ала ад-Дин Ата-Мелик. Чингисхан. История завоевателя мира / пер. с текста Мирзы Мухаммеда Казвини на англ. Дж. Э. Бойла; предисл. и библиогр. Д.О. Моргана; пер. с англ. Е.Е. Харитоновой. М.: Магистр-Пресс, 2004.

Джунджузов С.В. Оренбургский губернатор И.И. Неплюев и российская политика умиротворения казахской знати после смерти хана Абулхаира (1748–1750 гг.) // Вестник Оренбургского гос. педагогического ун-та. 2021. № 1 (37). С. 113–123.

Диван Амира. Факсимиле Дивана кокандского хана Умара из библиотеки хивинского наследника Ибадуллы-туры / сост. и вступ. ст. И.В. Зайцева. М.: ИВ РАН, 2019.

Добросмыслов А.И. Тургайская область (Исторический очерк) // Известия Оренбургского отдела Императорского Русского географического общества. 1900. № 15. С. 1–124.

Дробышев Ю.В. Отголоски Ясы Чингис-хана в сочинениях Георгия Пахимера // Исторические, культурные, межнациональные, религиозные и политические связи Крыма со Средиземноморским регионом и странами Востока: Материалы VI Междунар. науч. конф. (Севастополь, 3–7 октября 2022 г.) / отв. ред. В.В. Лебединский; ред. – сост. Н.В. Гинькут, Ю.А. Пронина. М.: ИВ РАН, 2022. С. 129–134.

Дробышев Ю.И. Похоронно-поминальная обрядность средневековых монголов и ее мировоззренческие основы // Этнографическое обозрение. 2005. № 1. С. 119–140.

Дубровин Н. Присоединение Крыма к России. Рескрипты, письма, реляции и донесения. Т. I. 1775–1777 гг. СПб.: Тип. Императорской академии наук, 1885.

Дугарова С.Ж. Историография монгольского государства и права (XIII – начало XIX в.). Улан-Удэ: Изд-во Бурятского гос. ун-та, 2016.

Дугарова С.Ж. Судебная система Монголии XIII в. по «Голубой книге» указов Чингисхана // Сравнительное правоведение в странах Азиатско-Тихоокеанского региона: Материалы междунар. науч. – практ. конф. (г. Улан-Удэ, 15–16 июня 2007 г.). Улан-Удэ: Изд-во Бурятского ун-та, 2007. С. 42–45.

Еманов А.Г. Между Полярной звездой и Полуденным Солнцем: Кафа в мировой торговле XIII–XV вв. СПб.: Алетейя, 2018.

Ерофеева И.В. «Между всеми старшинами знатнейший». Первый казахский тархан Жанибек Кошкарулы. Алматы: б.и., 2013.

Ерофеева И.В. Родословные казахских ханов и кожа XVIII–XIX вв. (история, историография, источники). Алматы: Print-S, 2003.

Ерофеева И.В. Рыцарь звания чести. Казахский батыр Бокенбай Карабатырулы. Алматы: Service Press, 2017.

Ерофеева И.В. Символы казахской государственности (средневековье и новое время). Алматы: Аркаим, 2001.

Ерофеева И.В. Хан Абулхаир: полководец, правитель, политик. 3-е изд., испр. и доп. Алматы: Дайк-Пресс, 2007.

Жакмон П.П. Из воспоминаний оренбургского старожила // Исторический вестник. Т. CV. 1906. № 7. С. 73–87.

Жамцарано Ц., Турунов А. Обозрение памятников писаного права монгольских племен // Сб. тр. Иркутского гос. ун-та. Вып. 6. 1920. С. 1–13.

Желтая история (Шара туджи) / пер. с монг., транслит., введ. и коммент. А.Д. Цендиной. М.: Наука – Восточная литература, 2017.

Жордания Э.Г. Византийский Понт и Грузия. Вопросы исторической географии и этнотопонимики Юго-Восточного Причерноморья в XIII–XV веках. СПб.: Алетейя, 2019.

Жуковский С.В. Сношения России с Бухарой и Хивой за последнее трехсотлетие. Пг.: Типолитография Н.И. Евстифеева, 1915.

Зайцев И.В. Астраханское ханство. 2-е изд., испр. М.: Восточная литература, 2006.

Зайцев И.В. Проблема удостоверения клятвенных обязательств мусульманина перед христианской властью в России XVI–XIX веков // Отечественная история. 2008. № 4. C. 3–9.

Закиров С. Дипломатические отношения Золотой Орды с Египтом (XIII–XIV вв.). М.: Наука, 1966.

Закон, обычай, шариат. Материалы по правовой культуре сибирских татар (XVIII – начало XX в.) / сост. Г.Т. Бакиева. Тюмень: ТюмГНГУ, 2013.

Законы Великой династии Мин со сводным комментарием и приложением постановлений (Да Мин люй цзи цзе фу ли. Ч. 1 / пер. с кит., исслед., примеч. и прил. Н.П. Свистуновой; отв. ред. С. Кучера. М.: Восточная литература, 1997.

Залесов Н. Очерк дипломатических сношений с Бухарою с 1836 по 1843 год // Военный сборник. 1862а. № 9. С. 3–46.

Залесов Н. Посольство в Хиву капитана Никифорова в 1841 г. // Военный сборник. 1862б. № 9. С. 41–92.

Замечания поручика Абдунасыра Субханкулова о своей поездке из Оренбурга в Хиву летом 1818 г. // История Казахстана в русских источниках. Т. VI. Путевые дневники и служебные записки о поездках по южным степям. XVIII–XIX века. Алматы: Дайк-Пресс, 2007. С. 206–218.

Записки П.И. Демезона / пер. с фр. В.Г. Воловникова и З.А. Цомартовой // Записки о Бухарском ханстве / отв. ред. Н.А. Халфин; вступ. ст. и коммент. В.Г. Воловникова и Н.А. Халфина. М.: Наука, 1983. С. 17–83.

Записки ростовца Николая Васильевича Одинцова / публ. А.А. Титова // Русский архив. 1906. Кн. II. № 5. С. 14–46.

Запорожец В.М. Роль тюрок-сельджуков в исторических процессах на Ближнем и Среднем Востоке в XI – начале XIV века: дис. … д-ра ист. наук. М., 2017.

Зиманов С.З. Казахский суд биев – уникальная судебная система. Алматы: Атамура, 2008.

Златкин И.Я. История Джунгарского ханства (1635–1758). 2-е изд. М.: Наука, 1983.

Злыгостев В.А. Герои «Сокровенного сказания». Уфа: Альфа-реклама, 2018.

Золотая Орда в источниках. Т. III: Китайские и монгольские источники / пер. с кит., сост., ввод. ст., коммент. Р.П. Храпачевского. М.: б.и., 2009.

Зуев А. Киргизский народный суд // Журнал министерства юстиции. 1907. № 12. С. 161–208.

Ибн Арабшах. История амира Темура / сокр. пер. с узб. Х.Н. Бабабекова. Ташкент: Ин-т истории народов Средней Азии имени Махпират, 2007.

Ибрагимов Н. Ибн Батута и его путешествия по Средней Азии. М.: Наука, 1988.

Иванов П.П. Архив хивинских ханов XIX в. Исследование и описание документов с историческим введением. Новые источники для истории народов Средней Азии. Л.: Гос. публичная б-ка, 1940.

Иванов П.П. Хозяйство джуйбарских шейхов. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1954.

Игумнов А.В. Обозрение Монголии // Сибирский вестник. Ч. V–VIII. СПб., 1819. С. 109–148.

Идегей: Татарский народный эпос / пер. С. Липкина. Казань: Татарское кн. изд-во, 1990.

Избасарова Г.Б. Легитимация власти в Казахской степи в XIX веке. Поиск патрона: Хивинское ханство или Российская империя? (на примере судьбы султана Каипгали Ишимова) // Былые годы. 2020. Т. 58. № 4. С. 2385–2395.

Извлечения из иностранных сочинений. Новейшие известия о путешествии братьев Шлагинтвейт (до 26 февраля 1856 года) // Туркестанский сборник. Т. 384. 1883. С. 118a–121b.

Измененный и заново утвержденный кодекс девиза царствования Небесное процветание (1149–1169) / изд. текста, пер. с тангут., исслед. и примеч. Е.И. Кычанова. Кн. 1. Исследование. М.: Наука, 1988.

Измененный и заново утвержденный кодекс девиза царствования Небесное процветание (1149–1169) / изд. текста, пер. с тангут., исслед. и примеч. Е.И. Кычанова. Кн. 2 (гл. 1–7). М.: Наука, 1987.

Измененный и заново утвержденный кодекс девиза царствования Небесное процветание (1149–1169) / изд. текста, пер. с тангут., исслед. и примеч. Е.И. Кычанова. Кн. 3 (гл. 8–12). М.: Наука, 1989.

Иллюстров И. Юридические пословицы и поговорки русского народа. М.: Тип. В.В. Чичерина, 1885.

Искаков И.Ж. О некоторых аспектах изучения обычного права в Казахстане // Управленческое консультирование. 2015. № 9. С. 47–53.

История Букеевского ханства. 1801–1852: сб. документов и материалов / сост. Б.Т. Жанаев, В.А. Инночкин, С.Х. Сагнаева. Алматы: Дайк-Пресс, 2002.

История Казахской ССР с древнейших времен до наших дней: в 5 т. Т. II. Алма-Ата: Наука, 1979.

История Казахстана в документах и материалах: альм. / отв. ред. Б.Т. Жанаев. Вып. 3. Караганда: Экожан, 2013.

История Казахстана в персидских источниках. Т. I. Джамал ал-Карши. Ал-Мулхакат би-с-сурах / отв. ред. А.К. Муминов; введ., пер. с арабо-перс., коммент., текст, факсимиле Ш.Х. Вохидова, Б.Б. Аминова. Алматы: Дайк-Пресс, 2005.

История Казахстана в персидских источниках. Т. III. Му’изз ал-ансаб (Прославляющее генеалогии) / отв. ред. А.К. Муминов; пер. с перс., предисл., примеч., подгот. факсимиле Ш.Х. Вохидова; указ. У.А. Утепбергеновой. Алматы: Дайк-Пресс, 2006.

История Казахстана в русских источниках. Т. II. Русские летописи и официальные материалы XVI – первой трети XVIII в. о народах Казахстана / сост., транскр., вступ. ст. И.В. Ерофеевой. Алматы: Дайк-Пресс, 2005.

История монголов инока Магакии, XIII в. / пер. и объяснения К.П. Патканова. СПб.: Тип. Императорской академии наук, 1871.

История Небесной империи / под ред. В.Е. Ларичева; пер. с маньчж. Л.В. Тюрюминой и П.И. Каменского; коммент. Л.В. Тюрюминой. Т. I. История первых пяти ханов из дома Чингисова. Новосибирск: Изд-во Ин-та археологии и этнографии СО РАН, 2011.

«История Татар» Ц. де Бридиа // Христианский мир и «Великая Монгольская империя». Материалы францисканской миссии 1245 года / пер. С.В. Аксенова, А.Г. Юрченко; исслед. А.Г. Юрченко. СПб.: Евразия, 2002. С. 75–126.

История Эрдэни-дзу / пер. с монг., введ., коммент. и прил. А.Д. Цендиной. М.: Восточная литература, 1999.

Исфахани Фазлаллах ибн Рузбихан. Михман-наме-йи Бухара (Записки бухарского гостя) / пер., предисл., примеч. Р.П. Джалиловой; под ред. А.К. Арендса. М.: Наука, 1976.

Исхаков Д.М. Институт сейидов в Улусе Джучи и позднезолотоордынских тюрко-татарских государствах. Казань: Фэн, 2011.

Их Цааз («Великое уложение»): Памятник монгольского феодального права XVII в. / пер., введ. и коммент. С.Д. Дылыкова. М.: Наука, 1981.

Йазди Шараф ад-Дин Али. Зафар-наме. Книга побед Амира Темура / пер. со староузб., предисл., коммент. и указ. А. Ахмедова. Ташкент: Сан’ат, 2008.

Кадырбаев А.Ш. Памятники степного права «Жеты-Жаргы», «Их Цааз», «Цааджин Бичик» и культурные взаимосвязи ойратов, калмыков и халхасцев с казахами в эпоху Цин // Mongolica-XVII. СПб.: Петербургское востоковедение, 2016. С. 30–34.

Кадырбаев А.Ш. Правовые и культурные взаимосвязи калмыков Джунгарии и Поволжья, халхасцев с казахами: XVII–XVIII вв. // Вестник КИГИ РАН. 2017. Т. 33. № 5. С. 2–10.

Кадырбаев А.Ш. Уйгуры Восточного Туркестана в политике монгольских завоевателей XIII–XIV вв. // Из истории международных отношений в Центральной Азии (Средние века и новое время). Алма-Ата: Гылым, 1990. С. 15–25.

Кадырбаев А.Ш. Хубилай-хан – завоеватель или объединитель Китая? // Общество и государство в Китае. Т. XXXIX / сост. С.И. Блюмхен. М., 2009. С. 56–75.

Казактын ата зандары. Древний мир права казахов. Т. III. Алматы: Жетi жаргы, 2004.

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII веках (сб. документов и материалов). Алма-Ата: Изд-во АН Казахской ССР, 1961.

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX веках (1771–1867 годы) / сост. Ф.Н. Киреев, В.Я. Басин, Т.Ж. Шоинбаев и др. Алма-Ата: Наука, 1964.

Кайуа Р. Миф и человек. Человек и сакральное / пер. с фр. С.Н. Зенкина. М.: ОГИ, 2003.

Калашников В.М. Британский взгляд на Крым (хроники, мемуары, дневники XVII – первой четверти XIX столетия). Днепропетровск: б.и., 2013.

Камалов И.Х. Отношения Золотой Орды с Хулагуидами. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2007.

Караев О.К. Чагатайский улус. Государство Хайду. Могулистан. Образование кыргызского народа. Бишкек: Кыргызстан, 1995.

Каримов Э.Э. Регесты казийских документов и ханских ярлыков Хивинского ханства XVII – начала XX в. Ташкент: Фан, 2007.

Карпов С.П. Венецианская Тана по актам канцлера Бенедетто Бьянко (1359–60 гг.) // Причерноморье в Средние века. Вып. 5. СПб.: Алетейя, 2001. С. 9–26.

Карпов С.П. История Трапезундской империи. СПб.: Алетейя, 2007.

Карпов С.П. Итальянские морские республики и Южное Причерноморье в XIII–XV вв.: проблемы торговли. М.: Изд-во МГУ, 1990.

Карпов С.П. Латинская Романия. СПб.: Алетейя, 2000.

Картова З.К. Источниковедческий анализ «Грамот из Сыгнака» // Проблемы изучения истории Золотой Орды: выявление и интерпретация исторических источников: сб. материалов науч. – практ. конф. Петропавловск: СКУ им. М. Козыбаева, 2020. С. 76–87.

Картова З.К., Абуов Н.А. Применение дискурсивного анализа к актовым источникам Золотой Орды и последующих средневековых государств XIV–XVI веков // Вестник Карагандинского ун-та. Серия: История. Философия. 2020. № 4 (100). С. 30–39.

Касымбаев Ж.К. Государственные деятели казахских ханств (XVIII в.). Т. 1. Алматы: Бiлiм, 1999.

Каталог среднеазиатских жалованных грамот из фонда Института востоковедения им. Абу Райхана Беруни АН Республики Узбекистан / сост. А. Урунбаев, Г. Джураева, С. Гуломов. Halle: OWZ Halle, 2007.

Каталог хивинских казийских документов XIX – начала XX вв. / сост. А. Урунбаев, Т. Хорикава, Г. Джураева, К. Исогай. Ташкент; Киото: б.и., 2001.

Киракос Гандзакеци. История Армении / пер. с древнеарм., предисл. и коммент. Л.А. Ханларян. М.: б.и., 1976.

Клавихо Р.Г. де. Дневник путешествия в Самарканд ко двору Тимура (1403–1406) / пер. со староисп., предисл. и коммент. И.С. Мироковой. М.: Наука, 1990.

[Клееман Н.Э.] Клееманово путешествие из Вены в Белград и Новую Килию, а также в земли буджатских и нагайских татар и во весь Крым, с возвратом через Константинополь, Смирну и Триест в Австрию. В 1768, 1769 и 1770 гг. с приобщением описания достопамятностей крымских / пер. с фр. на рус. И. Одинцова. СПб.: Гос. военная коллегия, 1783.

Климанов Л.Г. Возвращаясь к эпитафии Якопо Корнаро, Тана, 1362 г.: Comes Arbensis и островной опыт феодализации венецианцев // Сугдейский сборник. Киев; Судак: Академпериодика, 2004. С. 101–163.

Климанов Л.Г. Quod sunt cives nostri: статус венецианского гражданства в XIV в. // Культура и общество Италии накануне нового времени. М.: Наука, 1993. С. 28–38.

Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. Государства и народы Евразийских степей. От древности к Новому времени. 3-е изд., испр. и доп. СПб.: Петербургское Востоковедение, 2009.

Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. Казахстан. Летопись трех тысячелетий. Алматы: Рауан, 1992.

Книга Марко Поло / пер. И.П. Минаева; 4-е изд. // Дж. дель Плано Карпини. История монгалов; Г. де Рубрук. Путешествие в восточные страны; Книга Марко Поло / вступ. ст., коммент. М.Б. Горнунга. М.: Мысль, 1997. С. 190–380.

Ковалевский Е.П. Английские офицеры в Средней Азии // Собр. соч. Е.П. Ковалевского. Т. III. СПб.: Изд. И.И. Глазунова, 1871. С. 89–102.

Козин С.А. Сокровенное сказание. Монгольская хроника 1240 г. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1941.

Козлов И.А. Обычное право киргизов // Материалы по казахскому обычному праву. Алматы: Жалын баспасы, 1998. С. 300–319.

[Колли Л.П.] Извлечение из сочинения Вильгельма Гейда «История торговли Востока в Средние века (Колонии на северном побережье Черного моря. Конец западных колоний северного побережья Черного моря)» // Известия Таврической ученой архивной комиссии. 1915. № 52. С. 68–185.

Команджаев Е.А. Монголо-ойратские законы 1640 г. как источник права калмыков XVII–XIX вв. // Вестник Калмыцкого института социально-экономических и правовых исследований. 2005. № 1. С. 122–130.

Команджаев Е.А. Осуществление правосудия у калмыков в XVII–XIX вв. // Законы России: опыт, анализ, практика. 2010. № 3. С. 92–96.

Команджаев Е.А. Судебный процесс в Калмыкии в XVII–XVIII вв. // Вестник Калмыцкого института социально-экономических и правовых исследований. 2004. № 2. С. 80–86.

Кононенко Е.И. «Благодеяния происходят из строительства»: круг заказчиков сельджукской мусульманской архитектуры Анатолии // Исламоведение. 2016. Т. 7. № 4. С. 58–68.

Костюков В.П. «Железные псы Батуидов» (Шибан и его потомки в войнах XIII в.) // Вопросы истории и археологии Западного Казахстана. Вып. 1. Уральск, 2008. С. 43–96.

Костюков В.П. Иранский поход Хулагу: предыстория // Золотоордынская цивилизация: сб. ст. Вып. 2 / под ред. И.М. Миргалеева. Казань: Фэн, 2009. С. 69–90.

Крадин Н.Н., Скрынникова Т.Д. Империя Чингис-хана. М.: Восточная литература, 2006.

Крамаровский М.Г. Человек средневековой улицы. Золотая Орда. Византия. Италия. СПб.: Евразия, 2012.

Краткая сибирская летопись (Кунгурская). СПб.: Тип. Ф.Г. Елеонского и Ко., 1880.

Кузнецов Я. Семейное и наследственное право в народных пословицах и поговорках. СПб.: Сенатская типография, 1910.

Куликов А.М. «Ехали мы сюда с добрыми целями. Русско-китайские переговоры в Тяньцзине (по дневникам архимандрита Палладия (Кафарова) и барона Ф.Р. Остен-Сакена 1857–1858 гг.) / отв. ред. А.И. Кобзев. М.: ИВ РАН, 2020.

Кульганек И.В. Монгольские пословицы и поговорки. Исследование, перевод, комментарий. СПб.: Петербургское Востоковедение, 2017.

Куропаткин А.Н. Исторический очерк Кашгарии // Военный сборник. 1877. № 12. С. 302–316.

Курпалидис Г.М. Сочинение Мухаммада ибн Ахмада ал-Кураши «Ма’лим ал-курба фи акхам ал-хисба» («Верные указатели относительно заповедей по [устройству] дела мухтасиба») как важнейший источник по практической деятельности мухтасиба второй половины XIII – первой четверти XIV в. // Центральная Азия: источники, история, культура: Материалы междунар. науч. конф., посв. 80-летию Е.А. Давидович и Б.А. Литвинского (Москва, 3–5 апреля 2003 г.). М.: Восточная литература, 2005. С. 419–426.

Кутлуков М. Монгольское господство в Восточном Туркестане // Татаро-монголы в Азии и Европе: сб. ст. 2-е изд., перераб. и доп. М.: Наука, 1977. С. 85–106.

Кушкумбаев А.К. История военного дела кочевников Золотой Орды XIII–XV вв. Дис. … д-ра ист. наук. Алматы, 2010.

Кушкумбаев А.К. К вопросу о дате образования улуса Джучи // Сарыарка и Алтын Орда: время и пространство: Материалы междунар. конф., посв. 750-летию основания Золотой Орды. Караганды, 23–25 октября 2019 г. Караганда: б.и., 2019. С. 31–39.

Кычанов Е.И. Жизнь Темучжина, думавшего покорить мир: Чингис-хан. Личность и эпоха. 2-е изд., перераб. и доп. М.: Восточная литература; Школа-Пресс, 1995.

Кычанов Е.И. История приграничных с Китаем древних и средневековых государств (от гуннов до маньчжуров). 2-е изд., испр. и доп. СПб.: Петербургское лингвистическое общество, 2010.

Кычанов Е.И. Основы средневекового китайского права (VII–XIII вв.). М.: Наука, 1986.

Кычанов Е.И. Сведения из «Истории династии Юань» («Юань ши») о Золотой Орде // Источниковедение истории Улуса Джучи (Золотой Орды). От Калки до Астрахани. 1223–1556. Казань: Ин-т истории АН РТ, 2001. С. 30–42.

Кычанов Е.И. Сведения «Юань ши» о завоевании Руси монголами // Историография и источниковедение истории стран Азии и Африки. 1999. Вып. XVIII. С. 160–169.

Кюгельген А. фон. Легитимация среднеазиатской династии мангитов в произведениях их историков (XVIII–XIX вв.). Алматы: Дайк-Пресс, 2004.

Лапин Н.С. Деятельность О.А. Игельстрома в контексте казахско-российских взаимоотношений (1780-е – 1790-е гг.). Астана: Сарыарка, 2012.

[Лашков Ф.Ф.] Сборник документов по истории крымско-татарского землевладения // Известия Таврической ученой архивной комисии. № 23. 1895. С. 118–129; № 24. 1896. С. 72–137.

Лашков Ф.Ф. Шагин-Гирей, последний крымский хан (исторический очерк). Киев: Тип. А. Давиденко, 1886.

Леонтович Ф.И. К истории права русских инородцев: Древний монголо-калмыцкий или ойратский устав взысканий (Цааджин-Бичик) // Записки Императорского Новороссийского ун-та. Т. XXVIII. 1879. Прил. С. 1–282.

Леонтьев А. Обычное право киргиз. Судоустройство и судопроизводство // Юридический вестник. 1890. Т. V. Кн. 1–2. С. 114–139.

Ли И.К. Отражение судебного процесса по обычному праву казахов в пословицах // Вестник Евразийского национального ун-та им. Л.Н. Гумилева. Серия: Юридические науки. 2009. № 1. Электронная версия с сайта университета: <http://repository.enu.kz/handle/123456789/3790>.

Логофет Д.Н Бухарское ханство под русским протекторатом. Т. I. СПб.: Изд. В. Березовский, 1911.

Лохвицкий А. [Рец. на: ] Акты, относящиеся до юридического быта древней России. Изданы археографическою комиссиею под редакциею члена комиссии Николая Калачова. Том I. СПб., 1857 // Отечественные записки. Т. CXIV. 1857. Отд. II. С. 41–55.

Лубсан Данзан. Алтан Тобчи («Золотое сказание») / пер. с монг., введ., коммент., примеч. Н.П. Шастиной. М.: Наука, 1973.

Лунев Ю.Ф. Государство и право узбекских ханств с XVI по XIX века. М.: АСТ, 2004.

Лупарев Г.П. Пословицы и поговорки как источник обычного права // Государство и право. 2019. № 2. С. 106–119.

Лупарев Г.П. Юридическая психология в пословицах и поговорках // Гражданин и право. 2009. № 9. С. 41–55.

Лупарев Г.П. Юридические пословицы и поговорки как форма правосознания // Государство и право. 2018. № 11. С. 65–78.

Лупарев Г.П. Юридические пословицы и поговорки народов мира. 2-е изд., испр. и доп. М.: Дашков и Ко, 2014.

Лупарев Г.П. Юридические пословицы и поговорки: предмет, виды и функции // Государство и право. 2017. № 1. С. 30–41.

Маев Н. Очерки Бухарского ханства // Материалы для статистики Туркестанского края: ежегодник. Вып. V. 1879. С. 77–130.

Мажитова Ж.С. Институт биев в российской и казахстанской историографии: компаративный анализ (XVIII – начало XXI вв.): дис. … д-ра ист. наук. М., 2016.

Макглинн Ш. Узаконенная жестокость: правда о средневековой войне / пер. В.В. Найденова. Смоленск: Русич, 2011.

Марков А.К. Монеты Джучидов: Золотая Орда, татарские ханства. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2008.

Марков С. Идущие к вершинам. Алма-Ата: Жазушы, 1987.

Мартин В. Закон и обычаи в Степи: казахи Среднего жуза и российский колониализм в XIX веке / пер. с англ. Д.М. Костиной; предисл. Ж.М. Джампеисовой. Алматы: КазАТиСО, 2012.

Материалы по истории казахских ханств XV–XVIII вв. (Извлечения из персидских и тюркских сочинений) / сост. С.К. Ибрагимов, Н.Н. Мингулов, К.А. Пищулина, В.П. Юдин. Алма-Ата: Наука, 1969.

Материалы по истории Казахской ССР. Т. II. Ч. 2 (1741–1751 гг.) / под ред. М.П. Вяткина. Алма-Ата: Изд-во АН Казахской ССР, 1948.

Материалы по истории Казахской ССР. Т. IV (1785–1828 гг.) / отв. ред. В.И. Лебедев. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1940.

Медноволосая девушка. Калмыцкие народные сказки / пер., сост. и примеч. М. Ватагина. М.: Наука, 1964.

Мейендорф Е.К. Путешествие из Оренбурга в Бухару / пер. с фр. Е.К. Бергера; ред. и вступ. ст. Н.А. Халфина. М.: Наука, 1975.

Мейер Л. Киргизская степь Оренбургского ведомства. СПб.: Тип. Э. Веймара и Ф. Персона, 1865.

Мелиоранский П. О Кудатку Билике Чингиз-хана // Записки Восточного отделения Императорского Русского археологического общества. Т. XIII. 1900. С. 015–023.

Микаелян Г.Г. История Киликийского армянского государства. Ереван: Изд-во АН Армянской ССР, 1952.

Минжин Ц. Их Монгол улсын заргач Шихихутуг. Улаанбаатар: Бэмби-Сан, 2011.

Миргалеев И.М., Адыгамов Р.К., Абдуррахман Х.Х. Личность Тамерлана в трудах богословов Средневековья // Золотоордынское обозрение. 2022. Т. 10. № 1. С. 77–88.

Мирза Мухаммад Хайдар. Тарих-и Рашиди / введ., пер. с перс. А. Урунбаева, Р.П. Джалиловой, Л.М. Епифановой; примеч. и указ. Р.П. Джалиловой, Л.М. Епифановой. Ташкент: Фан, 1996.

Митин В.В. Менгу – последний великий хан единой Монгольской империи // Метаморфозы истории. 2018. № 11. С. 64–77.

Михалон Литвин. О нравах татар, литовцев и москвитян / пер. В.И. Матузовой. М.: Изд-во МГУ, 1994.

Моисеев В. Жизнь и смерть Адольфа Шлагинтвейта // Азия и Африка сегодня. 2001. № 6. С. 41–43.

Моисеев М.В. Исторические примеры в посланиях Ивана IV в Крымское ханство и Ногайскую Орду // Золотоордынское обозрение. 2018. Т. 6. № 2. С. 283–303.

Муминов И.М. Роль и место Амира Тимура в истории Средней Азии в свете данных письменных источников. Ташкент: Фан, 1968.

Мункуев Н.Ц. Китайский источник о первых монгольских ханах: Надгробная надпись на могиле Елюй Чу-цая. Перевод и исследование. М.: Наука, 1965.

[Муравьев Н.Н.] Путешествие в Туркмению и Хиву в 1819 и 1820 годах гвардейского генерального штаба капитана Николая Муравьева, посланного в сии страны для переговоров. Ч. 2. М.: Тип. Августа Семена, 1822.

Мустакимов И.А. Документы о разграничении податных территорий и податного населения между Высокой Портой и Крымским ханством в середине XVI в. // Средневековые тюрко-татарские государства. 2019. № 11. С. 88–92.

Мухамедьяров Ш.Ф. Социально-экономический и государственный строй Казанского ханства (XV – первая половина XVI вв.). Казань: Ихлас, 2012.

Мухитдинов А.А. Судопроизводство в Бухарском эмирате // Государство и право. 2020. № 10. С. 129–135.

Мыськов Е.П. Политическая история Золотой Орды (1236–1313 гг.). Волгоград: Волгоградский гос. пед. ун-т, 2003.

Мэн Д. Хубилай: От Ксанаду до сверхдержавы / пер. с англ. В. Федорова. М.: АСТ; Владимир: МКТ, 2008.

Мэн Д. Чингисхан. Жизнь, смерть и воскрешение / пер. с англ. В. Артемова. М.: Эксмо, 2006.

Нагаминэ Х. Сыгнак как «порт Дашт-и Кыпчака» и «город-мавзолей»: период от правления левого крыла Джучидов до основания «Казахского ханства» // Золотоордынское обозрение. 2020. Т. 8. № 3. С. 533–551.

ан-Насави Шихаб ад-Дин Мухаммад. Сират ас-султан Джалал ад-Дин Манкбурны (Жизнеописание султана Джалал ад-Дина Манкбурны) / критич. текст, пер., предисл., коммент., примеч. и указ. З.М. Буниятова. М.: Восточная литература, 1996.

Насилов А.Д. Процессуальное право монголов в XVII в. // История и культура народов Центральной Азии. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1993. С. 35–40.

Насонов А.Н. Монголы и Русь. История татарской политики на Руси // Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. Монголы и Русь. СПб.: Наука, 2002. С. 213–345.

Нахчивани Мухаммад ибн Хиндушах. Дастyр ал-кāтиб фи та‘йин ал-марāтиб (Руководство для писца при определении степеней) / критич. текст, предисл. и указ. А.А. Али-заде. Т. II. М.: Наука, 1976.

Непомнящий Н.Н. 100 великих тайн Востока. М.: Вече, 2013.

Ниязматов М. Россия на Востоке: противостояние великих держав (XIX век). СПб.: Петербургское Востоковедение, 2014.

Норик Б.В. Биобиблиографический словарь среднеазиатской поэзии (XVI – первая треть XVII в.). М.: Изд. дом Марджани, 2011.

Носов Д.А. Борьба с чертом: о неочевидной функции одного народного рассказа ойратов Синьцзяна // Письменные памятники Востока. 2022. Т. 19. № 3 (50). С. 38–46.

Носов Д.А. Рукопись монгольской сказки «О старике Боронтае» из собрания ИВР РАН / предисл., транскр., пер. с монг., примеч. Д.А. Носова // Письменные памятники Востока. 2015. № 1 (22). С. 5–11.

Носов Д.А., Cэцэнбат. Сказки о Мастере-Аргачи на просторах Центральной Азии // Mongolica. 2020. T. XXIII. № 2. С. 76–81.

Ням-Осор Н. Роль и содержание закона «Их засаг» в истории и культуре Монголии // Мир Центральной Азии. Материалы междунар. науч. конф. История. Социология. Т. II. Ч. I. Улан-Удэ, 2002. С. 120–123.

Ойратская версия «Истории Белой Тары» («Повести о Нарану Герел»): факсимиле рукописей / исслед., транслит., пер. с ойрат., коммент. Б.А. Бичеева. Улан-Батор: ИЯЛ АНМ, 2015.

Ойратская версия «Истории Гусю-ламы»: факсимиле рукописей / исслед., транслит., пер. с ойрат., коммент. А.Г. Сазыкина и Б.А. Бичеева. СПб.: ИВР РАН, 2017.

Ойратская версия «Истории о Молон-тойне»: факсимиле рукописи / изд. текста, введ., пер. с ойрат., транслит., коммент. и прил. Н.С. Яхонтовой. СПб.: Петербургское Востоковедение, 1999.

Ойратская версия «Истории Чойджид-дагини»: факсимиле рукописи / исслед., транслит., пер. с ойрат., коммент. Б.А. Бичеева. Элиста: КалмНЦ РАН, 2018.

Омар Хайям. Науруз-наме / пер. Б. Розенфельда // Омар Хайям. Рубайат. Трактаты / пер. с перс.; вступ. ст. Н. Кондыревой. М.: Эксмо, 2005. С. 255–307.

Описание перекопских и ногайских татар, черкесов, мингрелов и грузин Жана де Люка, монаха доминиканского ордена (1625 г.) / пер. Н. Юрченко // Записки Императорского Одесского общества истории и древностей. Т. XI. 1879. С. 473–493.

Описание Чёрного моря и Татарии, составил доминиканец Эмиддио Дортелли Д'Асколи, префект Каффы, Татарии и проч. 1634 / пер. Н. Пименова // Записки Императорского Одесского общества истории и древностей. Т. XXIV. 1902. Отд. II. С. 89–180.

Орешкова С.Ф. Османский источник второй половины XVII в. о султанской власти и некоторых особенностях социальной структуры османского общества // Османская империя: государственная власть и социально-политическая структура. М.: Наука, 1990. С. 228–305.

Островски Д. Монгольские корни русских государственных учреждений // Американская русистика: вехи историографии последних лет. Период Киевской и Московской Руси: антол. / сост. Дж. Маджеска; пер. с англ. З.Н. Исидоровой. Самара: Самарский ун-т, 2001. С. 143–171.

Очерки истории уголовно-исполнительной системы / под ред. С.С. Выхоря, А.В. Сумина. Иваново: ПресСто, 2019.

Палладий. Старинное китайское сказание о Чингисхане // Восточный сборник. Т. I. СПб.: Тип. М-ва пут. сообщ., 1877. С. 149–202.

Палладий. Старинное монгольское сказание о Чингисхане // Труды членов российской духовной миссии в Пекине. Т. IV. СПб.: Тип. В. Безобразова и комп., 1866. С. 1–260.

Панкратов Б.И. Переводы из «Юань-чао би-ши» / публ. Ю.Л. Кроля и Е.А. Кузьменкова // Страны и народы Востока. 1998. Вып. XXIX. С. 44–65.

Пантусов Н.Н. Киргизские пословицы, записанные в Копальском уезде Семиреченской области (текст, транскрипция, перевод). Казань: Типолитография Императорского ун-та, 1899.

Патканов К.П. История монголов инока Магакии, XIII в. СПб.: Тип. Императорской академии наук, 1871.

Пейссонель Ш.-К. де. Записка о Малой Татарии / пер. с фр. В.Х. Лотошниковой; вступ. ст., примеч. и коммент. В.В. Грибовского. Киев: Ин-т украинской археографии и источниковедения НАН Украины, 2013.

Петров П.Н., Белтенов Ж.М. Некоторые вопросы денежной реформы в Великой Монгольской империи в правление хана Угедея // VII Оразбаевские чтения: Казахстанская археология и этнология: прошлое, настоящее и будущее: Материалы междунар. науч. – практ. конф., приуроченной к 550-летию образования Казахского ханства, 20-летию Ассамблеи народа Казахстана, 28–29 апреля 2015 г. Алматы: Казак университетi, 2015. С. 87–90.

Петрушевский И.П. Земледелие и аграрные отношения в Иране XIII–XIV веков. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1960.

Петрушевский И.П. Рашид ад-Дин и его исторический труд // Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. I. Кн. 1 / пер. с перс. Л.А. Хетагурова; ред. и примеч. А.А. Семенова. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1952. С. 7–37.

Письма Г.Н. Потанина. Т. 1 / сост. А.Г. Грумм-Гржимайло, С.Ф. Коваль, Я.Р. Кошелев, Н.Н. Яновский. 2-е изд., перераб. и доп. Иркутск: Изд-во Иркутского ун-та, 1987.

Пищулина К.А. Очерки истории Казахского ханства: сб. ст. / сост. К.З. Ускенбай. Алматы: Ин-т истории и этнологии им. Ч.Ч. Валиханова, 2016.

Плано Карпини И. де. История монголов: Текст, перевод, комментарии / под ред. А.А. Горского, В.В. Трепавлова; пер. с лат. А.А. Вовина, П.В. Лукина; коммент. А.А. Горского, С.А. Масловой, Р.Ю. Почекаева, В.В. Трепавлова; вступ. ст. А.А. Горского, В.В. Трепавлова. М.: ИДВ РАН, 2022.

«Повесть-наказ Цаган Дара-эх» («Повесть о Нарану Гэрэл») / исслед., транслит., пер. с ойрат., коммент. А.Г. Сазыкина; отв. ред. Н.С. Яхонтова. СПб.: ИВ РАН, 2015.

Погодин М.П. Доктор Вольф Бухаре // Москвитянин. 1845. № 12. С. 241–254.

Полное собрание русских летописей. Т. I. Лаврентьевская летопись. Вып. 3: Продолжение Суздальской летописи по Академическому списку. Указатели. 2-е изд. Л.: Изд-во АН СССР, 1928. С. 490–581.

Полное собрание русских летописей. Т. VII. Летопись по Воскресенскому списку. М.: Языки русской культуры, 2001.

Полное собрание русских летописей. Т. X. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. М.: Языки русской культуры, 2000а.

Полное собрание русских летописей. Т. XV. Рогожский летописец. Тверской сборник. М.: Языки русской культуры, 2000б.

Полное собрание русских летописей. Т. XXV. Московский летописный свод конца XV в. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1949.

Полное собрание русских летописей. Т. XXXVI. Сибирские летописи. Ч. 1. Группа Есиповской летописи. М.: Наука, 1987.

Пономарев А.Л. Эволюция денежных систем Причерноморья и Балкан в XIII–XV вв. М.: Изд-во Московского ун-та, 2011.

Попов П.С. Яса Чингис-хана и уложение монгольской династии Юань чао-дянь-чжан // Записки Восточного отделения Императорского Русского археологического общества. Т. XVII. 1906. С. 0150–0164.

Порсин А.А. Военно-политические отношения Золотой Орды и Хулагуидского Ирана в период правления Берке // Материалы II-й науч. конф. средневековой истории Дешт-и Кыпчака. Павлодар: ЭКО, 2018а. С. 3–14.

Порсин А.А. Заговор Ногая против Тула-Буги в контексте эпидемиологической ситуации в Золотой Орде последней четверти XIII века // Эпидемии и природные катаклизмы в Золотой Орде и на сопредельных территориях (XIII–XVI вв.): сб. науч. ст. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2018б. С. 63–74.

Порсин А.А. История Золотой Орды конца XIII – начала XIV веков в труде Рукн ад-Дина Бейбарса ал-Мансури «Зубдат ал-фикра». Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2018в.

Порсин А.А. Процесс по делу об отравлении каана Угедея в контексте противоречий разных групп источников // Золотоордынское обозрение. 2023. Т. 11. № 1. С. 24–36.

Порсин А.А. Ханские «завещания» как источник государственного права Золотой Орды // Публичное и частное право. 2015. Вып. IV (XXVIII). С. 44–52.

Посольская книга по связям России с Ногайской Ордой (1489–1508 гг.). М.: Ин-т истории СССР АН СССР, 1984.

Постников А.В. О целях и задачах российской миссии 1841–1842 гг. в Бухару // Проблемы востоковедения. 2012. № 3 (57). С. 82–86.

Постников А.В. Об итогах пребывания российской миссии в 1841–1842 гг. в Бухаре и о судьбе английских эмиссаров Стоддарта и Конолли // Проблемы востоковедения. 2013. № 1 (59). С. 77–85.

Потанин Г.Н. Очерки северо-западной Монголии. Результаты путешествия, исполненного в 1876–1877 годах. Вып. 2. Материалы этнографические. СПб.: Тип. В. Киршбаума, 1881.

Почекаев Р.Ю. Батый. Хан, который не был ханом. 2-е изд., испр. и доп. СПб.: Евразия, 2018а.

Почекаев Р.Ю. Государство и право в Центральной Азии глазами российских и западных путешественников XVIII – начала XX в. М.: Изд. дом ВШЭ, 2019а.

Почекаев Р.Ю. Государство и право в Центральной Азии глазами российских и западных путешественников. Монголия XVII – начала XX в. М.: Изд. дом ВШЭ, 2021а.

Почекаев Р.Ю. Губернаторы и ханы. Личностный фактор правовой политики Российской империи в Центральной Азии: XVIII – начало ХХ в. М.: Изд. дом ВШЭ, 2017а.

Почекаев Р.Ю. Закон Хутуктай-Сэчена и особенности развития монгольского права на рубеже XVI–XVII вв. // Правоведение. 2013. № 1. С. 204–224.

Почекаев Р.Ю. Золотая Орда. История в имперском контексте. СПб.: Наука, 2021б.

Почекаев Р.Ю. Золотая Орда и русские земли: юридические аспекты отношений (очерки по истории и антропологии права). Барнаул: Изд-во Алтайского гос. ун-та, 2022а.

Почекаев Р.Ю. Легитимация власти, узурпаторство и самозванство в государствах Евразии: Тюрко-монгольский мир XIII – начала ХХ в. М.: Изд. дом ВШЭ, 2017б.

Почекаев Р.Ю. Политико-правовые взгляды Хутуктай-Сэчен-хунтайджи (По данным «Белой истории») // Культурное наследие монголов: коллекции рукописей и архивных документов: сб. докл. III междунар. науч. конф. (г. Санкт-Петербург, 20–22 апреля 2017 г.). СПб.; Улан-Батор: б.и., 2019б. С. 107–120.

Почекаев Р.Ю. Право Золотой Орды. Казань: Фэн, 2009.

Почекаев Р.Ю. Правовая культура Золотой Орды (историко-правовые очерки). М.: Юрлитинформ, 2015.

Почекаев Р.Ю. Степные империи Евразии: власть – народ – право (очерки по политической и правовой антропологии). Алматы: АБДИ Компани, 2018б.

Почекаев Р.Ю. Суд и правосудие в Золотой Орде // Правоведение. 2004. № 2. С. 217–232.

Почекаев Р.Ю. Уложение Алтан-хана – монгольский правовой памятник второй половины XVI века // Правоведение. 2011. № 1. С. 119–139.

Почекаев Р.Ю. Чингизово право: правовое наследие Монгольской империи в тюрко-татарских ханствах и государствах Центральной Азии. 2-е изд., испр. и доп. Казань: Татарское кн. изд-во, 2022б.

Почекаев Р.Ю., Почекаева И.Н. Властительницы Евразии. История и мифы о правительницах тюрко-монгольских государств XIII–XIX вв. СПб.: Евразия, 2017.

Пурбуева Ц.П. «Биография Нейджи-тойна» – источник по истории буддизма в Монголии. Новосибирск: Наука, 1984.

Пюрбеев Г.Ц. Памятник монгольского права XVIII в. «Халха Джирум». Лексика. Грамматика. Транслитерация текста. М.; Калуга: Эйдос, 2012.

Радлов В. Ярлыки Тохтамыша и Темир-Кутлука // Записки Восточного отделения Русского археологического общества. Т. III. 1889 (отд. оттиск).

Ратия Ш.Е. Мечеть Биби-Ханым в Самарканде. Исследование и опыт реставрации. М.: Гос. изд-во архитектуры и градостроительства, 1950.

Рахимзянов Б.Р. Касимовское ханство (1445–1552 гг.). Очерки истории. Казань: Татарское кн. изд-во, 2009.

Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. I. Кн. 1 / пер. с перс. Л.А. Хетагурова; ред. и примеч. А.А. Семенова. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1952а.

Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. I. Кн. 2 / пер. с перс. О.И. Смирновой; примеч. Б.И. Панкратова и О.И. Смирновой; ред. А.А. Семенова. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1952б.

Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. II / пер. с перс. Ю.П. Верховского; примеч. Ю.П. Верховского и Б.И. Панкратова; ред. И.П. Петрушевского. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1960.

Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. III / пер. с перс. А.К. Арендса, отв. ред. В.В.Струве. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1946.

Рок-Тен. Положение русских в Бухаре // Туркестанский сборник. Т. 543. Б.г. С. 1–4.

Романив В.Я. Бату-хан и «центральное монгольское правительство»: от противостояния к соправительству // Тюркологический сборник – 2001: Золотая Орда и ее наследие. М.: Восточная литература, 2002. С. 84–100.

Россаби М. Золотой век империи монголов / пер. с англ. С.В. Иванова. СПб.: Евразия, 2009.

Рубрук Г. де. Путешествие в восточные страны / пер. А.И. Малеина; 3-е изд. // Дж. дель Плано Карпини. История монгалов; Г. де Рубрук. Путешествие в восточные страны; Книга Марко Поло / вступ. ст., коммент. М.Б. Горнунга. М.: Мысль, 1997. С. 86–189.

Рустемов О. Кадиаскерские книги Крымского ханства: исследования, тексты и переводы. Симферополь: Медиацентр им. И. Гаспринского, 2017.

Рустемов О.Д. Лингвистическая составляющая в идентификации сословных титулов, званий, должностей населения Крымского ханства по материалам судебных реестров судов шариата XVII–XVIII вв. // Ученые записки Крымского федерального ун-та. Серия: Исторические науки. 2016a. Т. 2 (68). № 4. С. 63–79.

Рустемов О.Д. Образцы судебных решений (хукем) из судейских сборников Крымского ханства: особенности структуры и стиля // Вестник Санкт-Петербургского ун-та. Серия 13: Востоковедение. Африканистика. 2015. Вып. 1. С. 55–62.

Рустемов О.Д. Проблемы в изучении крымских судебных реестров XVII–XVIII вв. // Золотоордынское обозрение. 2016б. Т. 4. № 3. С. 602–615.

Рыкин П.О. К вопросу об обычае расчленения и скальпирования у средневековых монголов // Сибирский сборник – 1. Погребальный обряд народов Сибири и сопредельных территорий. Кн. 2. СПб.: Кунсткамера, 2009. С. 169–177.

Рязанов А.Ф. Сорок лет борьбы за национальную независимость Казакского народа (1797–1838 г.). Очерки по истории национального движения Казакстана: в 2 ч. Кзыл-Орда: Изд. Общества изучения Казакстана, 1926.

Рязановский В.А. Монгольское право, преимущественно обычное. Харбин: Тип. Н.Е. Чинарева, 1931.

С. [Сыроватский С.]. Заметки о пребывании в Хиве // Военный сборник. Т. XCVI. 1874. № 3. С. 158–171.

Сабитов Ж.М. Берке и его правление в Золотой Орде // Вопросы истории и археологии средневековых кочевников и Золотой Орды. Сб. науч. ст. памяти В.П. Костюкова. Астрахань: Астраханский ун-т, 2011. С. 178–184.

Сабитов Ж.М. Политическая история Улуса Джучи в 1256–1263 годах // Золотоордынское обозрение. 2015. № 2. С. 51–64.

Сазыкин А.Г. Суд Эрлиг-хана и социальные мотивы в монголоязычной литературе «народного буддизма» // Письменные памятники и проблемы истории культуры народов Востока: XIII годичная науч. сессия ЛО ИВ АН СССР (краткие сообщения). Октябрь 1977. Ч. 4. М.: б.и., 1977. С. 106–110.

Сазыкин А.Г. Эсхатологические мотивы в «Повести о Нарану-Гэрэл». Ч. 2 // Письменные памятники и проблемы истории культуры народов Востока: XIX годичная науч. сессия ЛО ИВ АН СССР (доклады и сообщения по иранистике). 1985. Ч. I. М.: б.и., 1986. С. 47–52.

Сазыкин А.Г. Этико-правовые принципы литературы «народного буддизма» и монгольские законоуложения XVII–XVIII вв. // Ламаизм в Калмыкии и вопросы научного атеизма. Элиста: б.и., 1980. С. 129–137.

Самедова С.Р. Развитие культуры речи студентов в связи с использованием юридических пословиц и поговорок на занятиях русского языка // Вестник Бакинского ун-та. Серия гуманитарных наук. 2009. № 2. С. 21–28.

Сами Мирза Абдал’Азим. Та’рих-и салатин-и мангитийа (История мангытских государей) / изд. текста, предисл., пер. и примеч. Л.М. Епифановой. М.: Наука, 1962.

Сандаловый ларец. Калмыцкие народные сказки / сост. и пер. Т.Г. Басанговой. Элиста: Калмыцкое кн. изд-во, 2002.

Санчиров В.П. Джунгарский съезд монгольских и ойратских князей (1640 г.) // Восток. Афро-азиатские общества: История и современность. 2011. № 2. С. 101–105.

Сапронова Ю.В., Ярошенко У.А. Суд и правосудие в Золотой Орде // Академия педагогических идей. Новация. 2018. № 6. С. 698–706.

Сартори П. Идеи о справедливости: шариат и культурные изменения в русском Туркестане / пер. с англ. Д. Даур. М.: Новое литературное обозрение, 2022. (Historia Rossica).

Сафаргалиев М.Г. Распад Золотой Орды // На стыке континентов и цивилизаций… Из опыта образования и распада империй X–XVI вв. М.: Инсан, 1996. С. 277–526.

Сборник Императорского Русского исторического общества. Т. XXVII. СПб.: Тип. Императорской академии наук, 1880.

Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. II. Извлечения из персидских сочинений, собранные В.Г. Тизенгаузеном и обработанные А.А. Ромаскевичем и С.Л. Волиным. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1941.

Сведения об обстоятельствах, способствовавших смерти Адольфа Шлагинтвейта // Записки Императорского Русского географического общества. Кн. 1. 1861. Отд. IV. С. 14–24.

Сейфеддини М.А. Монеты ильханов ХIV века. Баку: Изд-во АН АзССР, 1968.

Селезнев Ю.В. Картины ордынского ига. М.: Ломоносовъ, 2022.

Селезнев Ю.В. Элита Золотой Орды: науч. – справ. изд. Казань: Фэн, 2009.

Семенов А.А. По границам Бухары и Афганистана (Путевые очерки 1898 г.) // Исторический вестник. Т. 87. 1902. Март. С. 961–992.

Семенов П.П. История полувековой деятельности Императорского Русского географического общества. 1845–1895. Ч. I. Отд. I, II, III. СПб.: б.и., 1896.

Сень Д.В. Русско-крымско-османское пограничье: пространство, явления, люди (конец XVII – XVIII в.): избр. труды. Ростов н/Д: Альтаир, 2020.

Сидоров А.И. Юридические пословицы и поговорки в правовой практике русского народа // Общество – среда – развитие. 2012. № 3 (24). С. 193–198.

Сидорченко В.Ф. Морские пираты: от Средневековья к современности. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2016.

Сизова А.А. «Смешанные» дела с участием подданных России и Китая в Монголии во второй половине XIX – начале XX в.: проблемы следствия и судопроизводства // Вестник Томского гос. ун-та. Серия: История. 2019. № 58. С. 94–105.

Сингатуллина А.З. Джучидские монеты поволжских городов XIII века. Казань: Заман, 2003.

Скородумова Л.Г. Монгольская литература XIX–XX веков. Вопросы поэтики. М.: Российский гос. гуманитарный ун-т, 2016.

Скржинская Е.Ч. Венецианский посол в Золотой Орде: По надгробию Якопо Корнаро, 1362 г. // Византийский временник. 1973. Т. 35. С. 103–118.

Скржинская Е.Ч. История Таны // Барбаро и Контарини о России. К истории итало-русских связей в XV в. / вступ. ст., подгот. текста, пер. и коммент. Е.Ч. Скржинской. М.: Наука, 1971. С. 29–64.

Скрынников Р.Г. Сибирская одиссея Ермака // Скрынников Р.Г. Далекий век. Л.: Лениздат, 1989. С. 405–633.

Скрынникова Т.Д. Ламаистская церковь и государство. Внешняя Монголия. XVI – начало ХХ века. Новосибирск: Наука, 1988.

Скрынникова Т.Д. Монголы и тайджиуты – братья-соперники? // Монгольская империя и кочевой мир. Кн. 2. Улан-Удэ: БНЦ СО РАН, 2005. С. 110–126.

Скрынникова Т.Д. Нойоны Халхи XVII в. // З.К. Касьяненко – Учитель и монголовед: Материалы Междунар. конф., посв. 90-летию российского монголоведа З.К. Касьяненко (Санкт-Петербург, 30 сентября – 1 октября 2015 г.). СПб.; Улан-Батор: б.и., 2016. С. 160–168.

Скрынникова Т.Д. Судопроизводство в Монгольской империи // Altaica. VII. М.: ИВ РАН, 2002. С. 163–174.

Скрынникова Т.Д. Харизма и власть в эпоху Чингис-хана. 2-е изд., перераб., доп. и испр. СПб.: Евразия, 2013.

Слесарчук Г.И. Из истории русско-джунгарских отношений в начале XVIII в. // Слесарчук Г.И. Статьи разных лет. Улан-Батор: б.и., 2013. С. 209–212.

Смирнов В.Д. Крымское ханство под верховенством Отоманской порты до начала XVIII в.: в 2 т. М.: Рубежи XXI, 2005.

Снегирев И. Русские в своих пословицах. Кн. II. М.: Университетская типография, 1831.

Соловьев М.М. Ученая экспедиция в Бухару в 1841–1842 гг. при участии натуралиста А. Лемана. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1936.

Солодкин Я.Г. «Ермаково взятие» Сибири: дискуссионные проблемы истории и источниковедения. Нижневартовск: Изд-во Нижневартовского гос. ун-та, 2015.

Солодкин Я.Г. «Ермаково взятие» Сибири: загадки и решения. Нижневартовск: Изд-во Нижневартовского гуманитарного ун-та, 2010.

Солощева М.А. Кукунорский мятеж 1723–1724 годов и его значение для истории Тибета // Вестник Санкт-Петербургского ун-та. Сер. 13: Востоковедение и африканистика. 2013. № 1. С. 58–67.

[Спасский Г.И.] Собрание сведений о Сибири и странах, сопредельных с оной // Сибирский вестник. 1819. Ч. 6. С. 45–84.

Сравнительный указатель сюжетов: Восточнославянская сказка / сост. Л.Г. Бараг, И.П. Березовский, К.П. Кабашников, Н.В. Новиков. Л.: Наука, 1979.

Старый волшебник (Монгольские народные сказки). Улан-Батор: Государственное изд-во МНР, 1987.

[Степанов А.П.] Путешествие в Кяхту из Красноярска // Енисейский альманах на 1828 год. Красноярск: Поликор, 2008. С. 17–41.

Стори Ч.А. Персидская литература. Био-библиографический обзор. Ч. I. Кораническая литература. Всемирная история. История пророков и ранний ислам / пер. с англ., перераб. и доп. Ю.Э. Брегеля. М.: Наука, 1972. С. 1–693.

Стремоухов Н.П. Поездка в Бухару (извлечение из дневника) // Русский вестник. 1875. № 6. С. 630–695.

Султангалиева Г.С. Каратолмач. Штабс-капитан Мухаммед-Шариф Аитов в Казахской степи (первая половина XIX в.) // Панорама Евразии. 2008. № 2 (2). С. 13–21.

Султанов Т.И. «Записки» Бабура как источник по истории моголов Восточного Туркестана и Средней Азии // Turcologica, 1986. К восьмидесятилетию академика А.Н. Кононова. Л.: Наука, 1986. С. 253–267.

Султанов Т.И. Зерцало минувших столетий. Историческая книга в культуре Средней Азии XV–XIX вв. СПб.: Филологический ф-т СПбГУ, 2005.

Султанов Т.И. Золотая Орда. Государство Чингизидов в Евразийской степи. 2-е изд. Алматы: Мектеп, 2011.

Султанов Т.И. Обстоятельства и время написания «Бабур-наме» // Тюркские и монгольские письменные памятники. Текстологические и культурологические аспекты исследования. М.: Восточная литература, 1992. С. 86–96.

Султанов Т.И. Чингиз-хан и Чингизиды. Судьба и власть. М.: АСТ, 2021.

Султонов У. К вопросу о жалованных грамотах казахских ханов, выданных мазару Ахмада Йасави (конец XVI–XVII вв.) // Исламская духовность, рациональность и этнокультурные традиции как факторы противодействия религиозному экстремизму. Материалы междунар. науч. конф., посв. празднованию 20-летия Евразийского национального ун-та им. Л.Н. Гумилева, 2 июня 2016 г., г. Астана / сост. А.К. Муминов, А. Сабери, Ю.В. Шаповал, А.С. Кабылова, М.С. Бекмаганбетова. Астана: ЕНУ им. Л.Н. Гумилева, 2016. С. 90–97.

Сумьябаатар Б. Монгольский законодательный памятник XIII в. – новый список // Монгольская империя и кочевой мир. Кн. 2. Улан-Удэ: БНЦ СО РАН, 2005. С. 157–164.

Сухов А. Бытовые, юридические пословицы русского народа // Юридический вестник. 1874. № 9–10. С. 45–67.

Сюзюмов М.Я. Морской закон родосцев // Античная древность и средние века: сб. ст. Вып. 6. Свердловск: УрГУ, 1969. С. 4–29.

Тайцин гурунь и Ухери коли, то есть все законы и установления Китайского (а ныне Маньчжурского) правительства / пер. с маньчж. А. Леонтьева. Т. III. СПб.: Императорская академия наук, 1783.

Талызина А.А. Корсарство и венецианско-генуэзские взаимоотношения в XV в. // Причерноморье в Средние века. Вып. VII. СПб.: Алетейя, 2009. С. 202–214.

Татаринов А. Семимесячный плен в Бухарии. СПб.; М.: Изд. М.О. Вольфа, 1867.

Темиргалиев Р.Д. Джучи-хан – правитель Дешт-и Кипчака // GLOBAL-Turk. 2016. No. 1–2. S. 131–149.

Терентьев М. Россия и Англия в Средней Азии. СПб.: Тип. П.П. Меркульева, 1875.

Тизенгаузен В.Г. Из сочинения Мухаммада Хиндушаха Нахчивани. Рукописный перевод // Архив востоковедов Института восточных рукописей РАН. Ф. 52. Ед. хр. 14–16. Л. 217–239.

Тизенгаузен В.Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. I. Извлечения из сочинений арабских. СПб.: Изд. графа С.Г. Строганова, 1884.

Тимохин Д.М. Участие Джучи-хана в военной кампании против Хорезмийской державы (1219–1221 гг.) по арабо-персидским источникам // Золотоордынская цивилизация. 2016. № 9. С. 44–55.

Тихонов Д.И. Хозяйство и общественный строй Уйгурского государства X–XIV вв. М.; Л.: Наука, 1966.

Тоган И. Джучи-хан и значение осады Хорезма как символы законности // Источниковедение истории Улуса Джучи (Золотой Орды). От Калки до Астрахани. 1223–1556. Казань: Ин-т истории АН РТ, 2001. С. 146–187.

Трепавлов В.В. Беклербек в структуре монгольской и тюркской государственности // Золотоордынское обозрение. 2014. № 2 (4). С. 21–34.

Трепавлов В.В. «В царстве другого царства быть не может». Вассальные владения в составе России (XVII – начало XX в.) // Российская история. 2015а. № 3. С. 3–14.

Трепавлов В.В. «Древнее обыкновение» и царская инвеститура. Восшествие на трон вассальных правителей в России XVII – начала ХХ вв. // Восток. Афро-азиатские общества: история и современность. 2015б. № 4. С. 5–16.

Трепавлов В.В. Едигей во главе Золотой Орды: опыт чагатайской эмиграции // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2019. № 1 (75). С. 118–121.

Трепавлов В.В. История Ногайской Орды. 3-е изд., испр. и доп. М.: Квадрига, 2020.

Трепавлов В.В. Предки «Мамая-царя». Киятские беки в «Подлинном родослове Глинских князей» // Тюркологический сборник. 2006. М.: Восточная литература, 2007. С. 319–352.

Трепавлов В.В. Символы и ритуалы в этнической политике России XVI–XIX вв. СПб.: Изд-во Олега Абышко, 2018.

Трепавлов В.В. Степные империи Евразии: монголы и татары. М.: Квадрига, 2015в.

Трионов К.К. В гостях у хана Наср-Эддина // Исторический вестник. 1910. № 7. С. 130–139.

Тулибаева Ж.М. Первые Чингизиды на троне Ирана в описании мирзы Улугбека // Доклады Национальной академии наук Республики Казахстан. 2013. № 3. С. 84–96.

Тулибаева Ж. Правители Чагатайского улуса (Извлечения из «Тарих-и арба улус» Мирзы Улугбека) // Известия Национального центра археографии и источниковедения. 2011. № 2–3. С. 21–28.

Тутаев И.В. Институты процессуального права в соответствии с Уложением китайской палаты внешних сношений // История государства и права. 2021а. № 9. С. 51–55.

Тутаев И.В. Роль Уложения китайской палаты внешних сношений в регулировании процессуальных отношений монгольских вассалов империи Цин // История государства и права. 2021б. № 10. С. 29–34.

Уваров П.Ю. Университет – дочь двух отцов? История как аргумент в суде и средство социальной консолидации (Париж, 1586 г.) // Люди и тексты. Исторический альманах. Вып. 3. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 183–226.

Уголовные установления Тан с разъяснениями («Тан люй шу и»). Цзюани 1–8 / введ., пер. с кит. и коммент. В.М. Рыбакова. СПб.: Петербургское Востоковедение, 1999.

Уголовные установления Тан с разъяснениями («Тан люй шу и»). Цзюани 17–25 / пер., введ. и коммент. В.М.Рыбакова. СПб.: Петербургское Востоковедение, 2005.

Узелац А. Под сенком пса. Татари и jужнословенске земле у другоj половини XIII века. Београд: Утопиjа, 2015.

Улаан хацарт / хэвл. Ш. Нацагдорж. Ulanbator, 1961.

Уложение Темура / отв. ред., вступ. ст. Б. Ахмедова; пер. с фарси Ф. Согуний, Х. Кароматова. Ташкент: Изд-во литературы и искусства им. Гафура Гуляма, 1999.

Уметбаев Т.Ш., Тепляшин П.В., Бутадаров С.М. Становление правовой системы западных монголов в XVII–XVIII вв. (по материалам фонда Г.И. Спасского) // Проблемы востоковедения. 2013. № 3 (61). С. 28–38.

[Унковский И.] Посольство к зюнгарскому хун-тайчжи Цэван Рабтану капитана от артиллерии Ивана Унковского и путевой журнал его за 1722–1724 годы / изд., предисл. и примеч. Н.И. Веселовского. СПб.: Тип. В. Киршбаума, 1887.

Ускенбай К.З. Восточный Дашт-и Кыпчак в XIII – начале XV века. Проблемы этнополитической истории Улуса Джучи. Казань: Фэн, 2013.

Усманов М.А. Жалованные акты Джучиева улуса XIV–XVI вв. Казань: Изд-во Казанского ун-та, 1979.

Усманов М.А. Татарские исторические источники ХVII–ХVIII вв. Казань: Изд-во Казанского гос. ун-та, 1972.

Утемиш-хаджи. Кара таварих / пер. И.М. Миргалеева, Э.Г. Сайфетдиновой. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2017.

Учок Б. Женщины-правительницы в мусульманских государствах / пер. с тур. З.М. Буниятова. М.: Наука, 1982.

Уэзерфорд Д. Чингисхан и рождение современного мира / пер. с англ. Е. Лихтенштейна. М.: АСТ, 2005.

Фаверо М. Как султан мамлюков обращался к хану Золотой Орды. Формуляр писем и правила их составления // Золотоордынское обозрение. 2018. Т. 6. № 1. С. 41–84.

Фаизов С.Ф. Письма ханов Ислам-Гирея III и Мухаммед-Гирея IV к царю Алексею Михайловичу и королю Яну Казимиру. 1654–1658. М.: Гуманитарий, 2003.

Фалина А.И. Рашид ад-Дин – врач и естествоиспытатель (По материалам «Переписки» Рашид ад-Дина) // Письменные памятники Востока. 1971. М.: Наука, 1974. С. 127–142.

Фалина А.И. Рашид ад-Дин и его переписка // Рашид ад-Дин. Переписка / пер., введ. и коммент. А.И. Фалиной. М.: Наука, 1971. С. 15–58.

Фасих Ахмад ибн Джалал ад-Дин Мухаммад ал-Хавафи. Муджмал-и Фасихи (Фасихов свод) / пер., предисл., примеч. и указ. Д.Ю. Юсуповой. Ташкент: Фан, 1980.

Федоров-Давыдов Г.А. Общественный строй Золотой Орды. М.: Изд-во Московского ун-та, 1973.

Фиркович З.А. Сборник старинных грамот и узаконений Российской империи касательно прав и состояния русско-подданных караимов. СПб.: Скоропечатня П.О. Яблонского, 1890.

Фишер И.Э. Сибирская история от самого открытия Сибири до завоевания сей земли российским оружием. СПб.: Императорская академия наук, 1774.

Фукс С.Л. Очерки истории государства и права казахов в XVIII и первой половине XIX в. / под ред. С.Ф. Ударцева. Астана: Юридическая книга, 2008.

Фурсов К.А. Держава-купец: отношения английской ост-индской компании с английским государством и индийскими патримониями. М.: Т-во научных изданий КМК, 2006.

Халфин Н.А. Россия и ханства Средней Азии (первая половина XIX в.). М.: Наука, 1974.

Халфин Н.А., Рассадина Е.Ф. Н.В. Ханыков – востоковед и дипломат. М.: Наука, 1977.

Халха Джирум: Памятник монгольского феодального права XVIII в. / пер. Ц. Жамцарано, ред. перевода, введ. и примеч. С.Д. Дылыкова. М.: Наука, 1965.

Ханыков Н.В. Городское управление в Средней Азии // Журнал Министерства внутренних дел. 1844. Ч. VI. С. 340–354.

Ханыков Н. Описание Бухарского ханства. СПб.: Тип. Императорской академии наук, 1843.

Хартахай Ф. Историческая судьба крымских татар // Вестник Европы. 1866. Т. II. С. 182–236; 1867. Т. II. 140–174.

Хартог Л. де. Чингисхан. Завоеватель мира. М.: АСТ, 2007.

Хатиби С. Персидские документальные источники по социально-экономической истории Хорасана XIII–XIV вв. Ашхабад: Ылым, 1985.

Хаутала Р. В землях «Северной Тартарии»: Сведения латинских источников о Золотой Орде в правление хана Узбека (1313–1341). Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2019.

Хаутала Р. От «Давида, царя Индий» до «ненавистного плебса сатаны». Антологния ранних латинских сведений о татаро-монголах. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2015.

Хафиз Абру (Шихаб ад-Дин Абдаллах ибн Лутфаллах ал-Хавафи). Зайл-и Джами ат-таварих-и Рашиди («Дополнение к собранию историй Рашида») / пер. с перс., предисл., коммент., примеч. и указ. Э.Р. Талышханова; отв. ред. И.М. Миргалеев. Казань: ЯЗ, 2011.

Хафизов Г.Г. Распад Монгольской империи и образование Улуса Джучи. Казань: Татарское кн. изд-во, 2000.

Хоанг М. Чингисхан / пер. с фр. М.Д. Оленич-Гнененко. Ростов н/Д: Феникс, 1997.

Хопкирк П. Большая игра против России: азиатский синдром / пер. с англ. И.И. Кубатько. М.: Рипол Классик, 2004.

Храпачевский Р.П. Армия монголов периода завоевания Древней Руси. М.: Квадрига, 2011.

Храпачевский Р.П. Военная держава Чингисхана. М.: АСТ; ЛЮКС, 2005.

Храпунов Н.И. Английские путешественники и Крым. Конец XVIII – первая треть XIX в. Севастополь: Альбатрос, 2022.

Христианский мир и «Великая монгольская империя». Материалы францисканской миссии 1245 года / пер. С.В. Аксенова, А.Г. Юрченко; исслед. А.Г. Юрченко. СПб.: Евразия, 2002.

Худяков М.Г. Очерки по истории Казанского ханства // На стыке континентов и цивилизаций: Из опыта образования и распада империй X–XVI вв.: сб. / сост. И.Б. Муслимов. М.: Инсан, 1996. С. 527–758.

Цендина А.Д. Монгольские летописи XVII–XIX веков. Повествовательные традиции. М.: Российский гос. гуманитарный ун-т, 2007.

Центральный государственный архив Республики Узбекистан. Ф. И–125 «Канцелярии хивинского хана». Электронные версии документов с сайта проекта «Зеркала»: https://zerrspiegel.orientphil.uni-halle.de.

Цихоцкий А.В. Пословицы как источники устного народного права // Государство и право: теория и практика. Межвуз. сб. науч. тр. Вып. 1 / отв. ред. В.П. Прокопьев. Калининград: Изд-во Калининградского ун-та, 2002. С. 14–30.

Чернышев А.И. Общественное и государственное развитие ойратов в XVIII в. М.: Наука, 1990.

[Чжао Хун]. Мэн-да бэй-лу («Полное описание монголо-татар») / пер. с кит., введ., коммент. и прил. Н.Ц. Мункуева. М.: Наука, 1975.

Чхао Ч.-Ч. Распад Монгольской империи. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2008.

Шараф-хан Бидлиси. Шараф-наме. Т. II / пер., предисл., примеч. и прил. Е.И. Васильевой. М.: Наука, 1976.

Шахматов В.Ф. Внутренняя Орда и восстание Исатая Тайманова. Алма-Ата: Изд-во АН КазССР, 1946.

Шекспир Р. Записки о путешествии из Герата в Оренбург в 1840 году / введ., пер. с англ. и коммент. Р.Г. Мурадова // Культурные ценности. Международный ежегодник. 2004–2006: Центральная Азия в прошлом и настоящем. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2008. С. 103–145.

Шенгелия Н.Н. Из истории грузино-сельджукских взаимоотношений во второй половине XIII в. // Тюркологический сборник. 1978. М.: Наука, 1984. С. 237–248.

Шильтбергер И. Путешествие по Европе, Азии и Африке с 1394 года по 1427 год / пер. со старонем. Ф.К. Бруна; предисл. и коммент. З.М. Буниятова. Баку: Элм, 1984.

Шишкин Н.И. История города Касимова с древнейших времен. 2-е изд., испр. и доп. Рязань: Типолитография Н.Д. Малашкина, 1891.

Шпулер Б. Золотая Орда. Монголы в России. 1223–1502 / пер. с нем. и коммент. М.С. Гатина. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2016.

Шукуров Р.М. Великие Комнины и Восток (1204–1461). СПб.: Алетейя, 2001.

Шукуров Р.М. Тюрки в византийском мире (1204–1461). М.: Изд-во Московского ун-та, 2017.

Шургучиев О.С. Источники о судопроизводстве в Золотой Орде // Вестник Калмыцкого ин-та гуманитарных исследований РАН. 2016. Т. 28. № 6. С. 128–134.

Шургучиев О.С., Лиджиева И.В. К проблеме судоустройства в Золотой Орде // Universum: Общественные науки. 2017. № 4 (34). <http://7universum.com/ru/social/ archive/item/4700>.

Шустов А. Поездка в Бухару (Из рассказа В.П. Батурина) // Туркестанский сборник. Т. XXIV. 1870. С. 197–207.

[Эвлия Челеби]. Книга путешествий Эвлии Челеби. Походы с татарами и путешествия по Крыму (1641–1667 гг.) / пер. М.Б. Кизилова. Симферополь: Таврия, 1996.

Эвлия Челеби. Книга путешествия. Крым и сопредельные области: извлечения из сочинения турецкого путешественника XVII века / пер. Е.В. Бахревского. Симферополь: ДОЛЯ, 2008.

Эдиге: Ногайская эпическая поэма / под ред. Н.Х. Суюновой. М.: Наука, 2016.

Элиаде М. Азиатская алхимия / пер. А.А. Старостиной, Н.Л. Сухачева, Н.А. Михайлова, Т.В. Цивьян, А.В. Нестерова, Ш.А. Богиной. М.: Янус-К, 1998.

Энхчимэг Ц. Взаимоотношения Чагатайского улуса и Золотой Орды // Золотоордынская цивилизация. 2017. № 10. С. 152–155.

Энхчимэг Ц. Монголизмы в «Бабур-наме» // Ученые записки Забайкальского гос. гуманитарно-педагогического ун-та. Серия: Филология. История. Востоковедение. 2013. № 2 (49). С. 161–165.

Эпистолярное наследие казахской правящей элиты 1675–1821 годов / введ., биогр., коммент., сост. и ред. И.В. Ерофеевой. Т. I. Письма казахских правителей. 1675–1780 гг. Алматы: АБДИ Компани, 2014.

Эркинов А. Российская империя и Хивинское ханство (русские: ученый А.Н. Самойлович и путешественник В.Г. Ян в хивинском дворце в начале ХХ в.) // Проблемы востоковедения. 2013. № 3 (61). С. 84–91.

Эркинов А.С. Тимуридский маньеризм в литературной среде Хивы при Мухаммад Рахим-хане II (на примере антологии «Маджму’а-йи шу’ара-йи Фируз-шахи») // Вестник МИЦАИ. 2008. Вып. 8. С. 58–65.

Южакова О.В. Право в пословицах и поговорках // Право и образование. 2015. № 4. С. 119–123.

Юрченко А.Г. Книга Марко Поло: записки путешественника или имперская космография. СПб.: Евразия, 2007.

Юрченко А.Г. Элита Монгольской империи: время праздников, время казней. СПб.: Евразия, 2012.

Юрченко А.Г. Яса Чингис-хана: нерасшифрованные запреты // Altaica. VI. 2002. С. 160–190.

Юсупов М.С. Суд в Бухаре. Судоустройство и судопроизводство в Бухарском эмирате в конце XIX – начале ХХ в. / подгот. текста и ввод. ст. У. Абдурасулова и П. Сартори. Ташкент; Вена: б.и., 2016.

Якубова М.Б. О роли немецкоязычных европейцев в развитии социально-экономической и научной жизни Туркестана в XIX – начале XX вв. // XXX Междунар. конгресс по источниковедению и историографии стран Азии и Африки: к 150-летию академика В.В. Бартольда (1869–1930). Санкт-Петербург, 19–21 июня 2019 г.: Материалы конгресса. Т. 1. СПб.: НП-Принт, 2019. С. 332–341.

Якушева А.А., Калашникова Е.Б. Суд и правосудие в Золотой Орде // Наука, образование, общество: тенденции и перспективы развития: сб. материалов VI Междунар. науч. – практ. конф. Чебоксары, 18 июня 2017 г. Чебоксары, 2017. С. 57–61.

Яншин В.П. Английские «путешественники» – разведчики в Центральной Азии // Вестник Киргизско-Российского Славянского ун-та. 2004. Т. 4. № 1. С. 60–68.

Ahmed ibn Arabshah. Tamerlane, or Timur the Great Amir: From the Arabic Life / transl. by J.H. Sanders. L.: Luzac & Co., 1936.

Aigle D. Iran under Mongol domination: The effectiveness and failings of a dual administrative system // Bulletin d’études orientales. 2008. No. LVII (Suppl.). Р. 65–78.

Aigle D. Le grand jasaq de Gengis-khan, l'empire, la culture mongole et la shar'a // Journal of the Economic and Social History of the Orient. 2004. Vol. 47. No. 1. P. 31–79.

Allsen T.T. Mongol Imperialism. The Politics of the Grand Qan Möngke in China, Russia, and the Islamic Lands, 1251–1259. Berkeley: University of California Press, 1987.

Amitai R. New Material from the Mamluk Sources for the Biography of Rashid al-Din // The Court of the Il-khans / ed. by J. Rabi, T. Fitzherbert. Oxford: Oxford University Press, 1996. P. 23–37.

Amitai-Preiss R. Mongols and Mamluks: The Mamluk-Ilkhanid War, 1260–1281. Cambridge: Cambridge University Press, 1995.

Aqsarāyī Karim al-Din. Müsămeretü’l-ahbăr / tr. M. Öztürk. Ankara: Türk Tarih Kurumu, 2000.

Arγači. Arad-un aman jokiyal. Urumči: Šinjiyang-un arad-un keblel-ün qoryi-a, 1990 (на старомонг. языке).

Atwood C.P. Encyclopedia of Mongolia and the Mongol Empire. N.Y.: Facts Оn File, Inc., 2004.

Ayalon D. The Great Yasa of Chingiz Khan: A Reexamination (B) // Studia Islamica. No. 34. 1971. Р. 151–180.

Balaran P. The Biographies of Three “Evil Ministers” in the Yüan Shih: Ph.D. Diss. Cambridge: Harvard University, 1973.

[Bar Hebraeus]. The Chronography of Gregory Abû-l-Faraj, 1225–1286, the Son of Aaron, the Hebrew Physician Commonly Known as Bar Hebraeus. Beyin the First Part of His Political History of the World / transl. from Syriac by E.A.W. Budge. Vol. I: English translation. L.: Oxford University Press, 1932.

Bawden Ch.R. A Case of Murder in Eighteenth-Century Mongolia // Bulletin of the School of Oriental and African Studies. 1969a. Vol. 32. No. 1. P. 71–90.

Bawden Ch.R. The Investigation of a Case of Attempted Murder in Eighteenth-Century Mongolia // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London. 1969b. Vol. 32. No. 3. P. 571–592.

Behrnauer W. Mémoire sur les institutions de police chez les arabes, les persans et les turcs. Paris: Imprimerie imperiale, 1861.

Biran M. Qaidu and the Rise of the Independent Mongol State in Central Asia. Richmond: Curzon, 1997.

Blochet E. Introduction à l'histoire des Mongols de Fadl Allah Rashid Ed-Din. Leiden: E.J. Brill, 1910.

Bodrogligeti A.J.E. Muḥammad Shaybānī Khan’s Apology to the Muslim Clergy // Archivum Ottomanicum. Vol. 13. 1993/1994. P. 85–100.

Boyle J.A. The Successors of Genghis Khan: Translated from the Persian of Rashid al-Din. N.Y.; L.: Columbia University Press, 1971.

Bregel Yu. Documents from the Khanate of Khiva (17th–19th centuries). Bloomington: Indiana University, 2007.

Brescius M. von. Cultural Brokers: Nain Singh und das Innenleben der Schlagintweit-Expeditionen in Asien, 1854–1858 // Jahrbuch für Europäische Überseegeschichte. 2017. Bd. 17. S. 115–159.

Brescius M. von. The Private Side of Cultural Brokerage: Autobiographical Practices and the Self-Constructed Archives of Imperial Exploration // Südasien-Chronik – South Asia Chronicle. 2020. Vol. 10. P. 301–326.

Broadbridge A.F. Women and the Making of the Mongol Empire. Cambridge: Cambridge University Press, 2018.

Buell P. Chinqai (ca. 1169–1252); Architect of Mongolian Empire // Opuscula Altaica: Essays Presented in Honor of Henry Schwarz / ed. by E.H. Kaplan, D.W. Whisenhunt. Bellingham: Western Washington University, 1994. P. 168–186.

Busse H. Diplomatique. Perse // Encyclopedie de l'Islam. Vol. II. Leiden: Brill, 1991. P. 301–313.

Cahen C. The Formation of the Turkey: The Seljukid Sultanate of Rūm: Eleventh to Fourteenth Century / transl. and ed. by P.M. Holt. Harlow: Pearson Education Ltd., 2001.

Ch’en P.H. Chinese Legal Tradition under the Mongols: The Code of 1291 as Reconstructed. Princeton: Princeton University Press, 1979.

Çiğdem R. Cannibalism as highlited by a case from the Ottoman law court of Sofia, 1027/1618 // Acta Orientalia Academiae Scientiarum Hungaricae. 2011. Vol. 64. No. 3. P. 287–303.

Çiğdem R. Crimes threatening bodily integrity (assault and battery): a legal analysis of four cases from the juridical registers of the Bakhchisaray/Crimea law court // Ankara Üniversitesi Hukuk Fakültesi Dergisi. 2005a. T. 54. No. 1. S. 61–71.

Çiğdem R. Khul or Dissolution of Marriage by a Woman: A Historical Background and Two Cases from the Bakchisaray/Crimea Court // Dokuz Eylül Üniversitesi İlahiyat Fakültesi Dergisi. 2005b. T. 21. S. 95–115.

Çiğdem R. The Judicial Registers of the Bakchisaray/Crimea Law Court: A Study of Murder Crimes // Hamdard Islamicus. 2005c. T. 28. No. 4. P. 41–53.

Çiğdem R. Two juridical records of the Bakhchisaray law-court: A study of fornication // Acta Orientalia Academiae Scientiarum Hungaricae. 2010. Vol. 63. No. 2. P. 179–196.

Cleaves F.W. A Chancellery Practice of the Mongols in the Thirteenth and Fourteenth Centuries // Harvard Journal of Asiatic Studies. 1951. Vol. 14. P. 493–526.

Cleaves F.W. The Anonymous Scribal Note Pertaining to The Bičig of Ötemis // Harvard Journal of Asiatic Studies. 1953. Vol. 16. No. 3–4. P. 478–486.

Constant F. Questions autour du pluralisme juridique sous la dynastie des Qing (1644–1911) à travers l’exemple mongol // Études chinoises. Vol. XXVI. 2007. P. 245–255.

Courant M. L’Asie centrale aux XVIIe et XVIIIe siècles. Empire Kalmouk ou Empire Mantchou? Lyon: Imprimerie A. Rey, 1912.

Curzon G.N. Russia in Central Asia in 1889 and the Anglo-Russian Question. L.: Longmans, Green and Co., 1889.

Dale S.F. The Garden of the Eight Paradises. Bābur and the Culture of Empire in Central Asia, Afghanistan and India (1483–1530). Leiden; Boston: Brill, 2004.

Di Cosmo N. Mongols and Merchants on the Black Sea Frontier in the Thirteenth and Fourteenth Centuries: Convergences and Conflicts // Mongols, Turks and others. Eurasian Nomads and the Sedentary World / ed. by R. Amitai, M. Biran. Leyden; Boston: Brill, 2005. P. 391–424.

Edwardes S.M. Babur: Diarist and Despot. L.: A.M. Philpot Ltd., 1926.

Endicott-West E. Merchant Associations in Yüan China: The Ortoɣ // Asia Major. Ser. 3. 1989. Vol. 2. Pt. 2. P. 127–156.

Engin B. Ahmed Fanakati: Hayatı ve Mali Politikaları // Genç Kalemler. Tarih, Düşünce ve Kültür Dergisi. 2019. Yil 5. Sayi 6. S. 175–178.

Erdenchuluu Kh. The Study of Mongolian Legal History: new Approaches on the Basis of Local Documents // Культурное наследие монголов: рукописные и архивные собрания Санкт-Петербурга и Улан-Батора. Материалы междунар. конф. 19–20 апреля 2013 г., Санкт-Петербург. СПб.; Улан-Батор: б.и., 2014. С. 40–53.

Erkinov A. How Muhammad Rahīm Khān II of Khiva (1864–1910) cultivated his Court Library as a means of resistance against the Russian Empire // Journal of Islamic Manuscripts. 2011. Vol. 2. P. 36–49.

Extraits de la Chronique persane d’Herat, traduit et annote par M. Barbier de Meynard // Journal Asiatique. Ser. V. T. XX. 1862. P. 268–319.

Farquhar D.M. The Government of China under Mongolian Rule: A Reference Guide. Stuttgart: Franz Steiner Verlag, 1990.

Favereau M. La horde d’or de 1377 à 1502. Aux sources d’un siècle «sans Histoire» // Labyrinthe. 2005. Vol. 21. No. 2. P. 153–158.

Fekete L. Einführung in die persische Paläographie. 101 persische Dokumente. Aus dem Nachlaß des Verfassers / Hrsg. von G. Hazai. Budapest: Akademiai Kiadó, 1977.

Ferrier J.P. History of the Afghans / transl. by W. Jesse. L.: John Murray, 1858.

Finkelstein G. “Conquerors of the Künlün”? The Schlagintweit Mission to High Asia, 1854–57 // His. Sci. Vol. XXXVIII. 2000. P. 179–218.

Floor W. The Office of Muhtasib in Iran // Iranian Studies. 1985. Vol. 18. No. 1. P. 53–74.

Fragner B. Katib in Persia // Encyclopedie de l'Islam. Vol. IV. Leiden: Brill, 1997. P. 757–758.

Frank A.J. Muslim Religious Institutions in Imperia Russia: The Islamic World of Novouzensk District and the Kazakh Inner Horde, 1780–1910. Leiden; Boston; Köln: Brill, 2001.

Franke H. Ahmed: Ein Beitrag zur Wirtschaftsgeschichte Chinas unter Qubilai // Orient. 1948. No. 1. P. 222–236.

Gabrieli F. Adab // Encyclopedie de l'Islam. Vol. I. Leiden: Brill, 1986. P. 175–176.

Gilmour J. Adventures in Mongolia. N.Y: The Religious Tract Society, 1886.

Golev K. Intra-Mongol Diplomacy and Witch-Hunt during the Dissolution of the Empire: the Witchcraft Trial at the Court of Hulegu // Eurasian Studies. 2019. P. 327–368.

Golev K. The Cïties along the Syr Darya in 11th–13th cc.: Jand and Sighnaq between the Cuman-Qïpchaqs and the Khwārazmshāhs Anushteginids // Acta Orientalia Hungaricae. 2021. Vol. 74. No. 1. P. 11–52.

Golev K. Witchcraft and Politics in the Court of the Great Khan: Interregnum Crises and inter-factional Struggles among the Mongol imperial elite. The Case of Fāṭima Khatun // Annual of Medieval Studies at Central European University. 2017. Vol. 23. P. 132–144.

Grousset R. The Empire of the Steppes: A History of Central Asia / transl. by N. Walford. New Brunswick; New Jersey; L.: Rutgers University Press, 2000.

Grover [J.]. The Bokhara Victims. L.: Chapman and Hall, 1845.

Gul-Badan Begam (Princess Rose-body). The History of Humayun (Humayun-nama) / transl., intr., notes and app. by A.S. Beveridge. L.: Royal Asiatic Society, 1902.

Hammer-Purgstall J. von. Geschichte der goldenen Horde in Kiptschak, das ist: der Mongolen in Russland. Pesth: C.A. Hartleben’s Verlag, 1840.

Hammer-Purgstall J. von. Geschihte der Ilchane. Das ist: der Mongolen in Persien. Bd. 1–2. Darmstadt: Carl Wilhelm Leske Verlag, 1842–1843.

Hayton. La flor des estoires des parties d’orient // Recueil des historiens des croisades. Documents latins et francais relatifs à l’Armenie. T. II. Paris: Imprimerie nationale, 1906. P. 113–253.

Head J., Wang Ya. Law Codes in Dynastic China: A Synopsis of Chinese Legal History in the Thirty Centuries from Zhou to Qing. Durham: Carolina Academic Press, 2005.

Heuschert D. Legal Pluralism in the Qing Empire: Manchu Legislation for the Mongols // The International History Review. 1998. Vol. 20. No. 2. P. 310–324.

Heuschert-Laage D. Manchu-Mongolian Controversies over Judicial Competence and the Formation of the Lifanyuan // Managing Frontiers in Qing China: The Lifanyuan and Libu Revisited / ed. by D. Schorkowitz, Ch. Ning. Leiden; Boston: Brill, 2017. Р. 224–253.

Heuschert-Laage D. Modes of legal proof in traditional Mongolian law (16th 19th centuries) // Олон улсын монголч эрдэмтний Х их хурал. The 10th International Congress of mongolists. Илтгэлɣɣдийн товчлол. Summaries of Congress Papers. Улаанбаатар, 2011. Х. 71–72.

Heuschert-Laage D. State Authority Contested along Jurisdictional Boundaries. Qing legal policy towards the Mongols in the 17th and 18th centuries. Max Planck Institute for Social Anthropology Working Papers. 2012. No. 138.

Heuschert-Laage D. The Role of Oaths in Seventeenth-Century Manchu-Mongolian Political Culture // Mongolica. Т. XXIII. 2020. № 1. С. 10–17.

Hillenbrand C. Mu’īn al-Dīn Sulaymān Parwāna // Encyclopedia of Islam / 2nd ed.; ed. by C.E. Bosworth, E. van Donzel, W.P. Heinrichs, Ch. Pellat. Vol. VII. Leiden; Boston: Brill, 1993. P. 479–480.

Hodous F. Faith and the Law: Religious Beliefs and the Death Penalty in the Ilkhanate // The Mongols’ Middle East: Continuity and Transformation in Ilkhanid Iran / ed. by B. de Nicola, Ch. Melville. Leiden: Brill, 2017b. P. 106–132.

Hodous F. A Judge at the Crossroads of Cultures: Shi Tianlin // Asian Studien / Études asiatiques. 2017a. Vol. 71. No. 4. P. 1137–1152.

Hodous F. Jarqu and Jarquchin // The Mongol World / ed. by T. May, M. Hope. L.; N.Y.: Routledge, 2022. P. 331–340.

Hodous F. The Quriltai as a Legal Institution in the Mongol Empire // Central Asiatic Journal. 2012/2013. Vol. 56. P. 87–102.

Hope M. Power, Politics and Tradition in the Mongol Empire and the Ilkhanate of Iran. Oxford: Oxford University Press, 2016a.

Hope M. Some Notes on Revenge and Justice in the Mongol Empire and the Īl-Khānate of Iran // Journal of the American Oriental Society. 2016b. Vol. 136. No. 3. P. 551–566.

Howorth H.H. History of the Mongols from the 9th to the 19th Century. Pt. I. L.: Longmans, Green & Co., 1876.

Humble G. Biographical Rhetorics: Narrative and Power in Yuanshi Biography: Ph.D. Thes. Birmingham, 2017.

Hutton J. Central Asia: From the Aryan to the Cossack. L.: Tinsley brothers, 1875.

Ibn Bibi. L’Abrégé du Seldjouknāmeh / аnon. abbr., ed. par M.Th. Houtsma // Recueil de textes relatifs `a l’histoire des Seldjoucides. Vol. IV. Leiden: E.J. Brill, 1902.

In the Service of the Khans: Eminent Personalities of the Early Mongol-Yüan Period (1200–1300) / ed. by I. de Rachewiltz, Chan Hok-lam, Hsiao Ch'i-ch'ing, P. Geier. Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 1993.

Kamola S.T. Rashīd al-Dīn and the making of history in Mongol Iran. Ph.D. Diss. Seattle: University of Washington, 2013.

Kaye J.W. History of war in Afghanistan. Vol. II. 3rd ed. L.: W.H. Allen & Co., 1874.

Keay J. When Men and Mountains Meet: The Explorers of the Western Himalayas, 1820–1875. L.: John Murray, 1977.

Krolikowska-Jedlinska N. Foreigners in front of the Crimean khan’s courts in the seventeenth and eighteenth centuries // International Crimes and History. 2015. No. 16. P. 139–154.

Krolikowska-Jedlinska N. Law and Division of Power in the Crimean Khanate (1532–1774) With Special Reference to the Reign of Murad Giray (1678–1683). Leiden; Boston: Brill, 2018.

Lambton A.K. Changing Concepts of Justice and Injustice from the 5th/11th Century to the 8th/14th Century in Persia: The Saljuq Empire and the Ilkhanate // Studia Islamica. 1988. No. 68. P. 27–60.

Lane G. Early Mongol Rule in Thirteenth-Century Iran. A Persian Renaissance. L.; N.Y.: Routledge Curzon, 2003.

Legrand J. L'Administration dans la domination Sino-Mandchoue en Mongolie Qalq-a. Version mongole du Lifan Yuan Zeli. Paris: College de France, 2018.

Lipman J.N. Familiar Strangers: A History of Muslims in Nortwest China. Seattle; L.: University of Washington Press, 1997.

Ma J. The Conflicts between Islam and Confucianism and their Influence in the Yuan Dynasty // Eurasian influences on Yuan China / ed. by M. Rossabi. Singapore: Institute of Southeast Asian Studies, 2013. P. 60–74.

May T. Race to the Throne: Thoughts on Ariq-Boke’s and Khubilai’s Claims to the Mongol Throne // Studia Mediaevalia Europaea et Orientalia. Miscelanea in honorem professoris Emeriti Victor Spinei oblata / еd. G. Bilavschi, D. Aparaschivei. Bocuresti: Editura Academiei Romane, 2018. Р. 343–358.

Melville Ch. Anatolia under the Mongols // The Cambridge History of Turkey. Vol. 1. Byzantium to Turkey, 1071–1453 / ed. by K. Fleet. Cambridge University Press, 2009. P. 51–102.

Melville Ch. Ghazan Khan’s Political Will and Testament: Further Light on the Mongol Household // Ming Qing Yanjiu. 2018. Vol. 22. P. 164–190.

Melville Ch. Padshah-i Islam: The Conversion of Sultan Mahmud Ghazan Khan // Pembrok Papers. 1990. Vol. 1. P. 159–177.

Melville Ch. The Ilkhan Oljeitu’s Conquest of Gilan (1307): Rumour and Reality // The Mongol Empire and Its Legacy / ed. by R. Amitai-Preiss & D.O. Morgan. Leiden; Boston: Brill, 1999. P. 73–125.

Minorsky V. Pūr-i Bahā's 'Mongol' ode (Mongolica, 2) // Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London. 1956. Vol. 18. No. 2. P. 261–278.

Moule A.C., Pelliot P. Marco Polo: The Description of the World. Vol. I. L.: George Routledge & Sons, Ltd., 1938.

Munis Shir Muhammad Mirab, Agahi Muhammad Riza Mirab. Firdaws al-iqbal: History of Khorezm / transl. from Chagat., annot. by Yu. Bregel. Leiden; Boston; Koln: Brill, 1999 (Islamic History and Civilization, Studies and texts; 28).

Newby L.J. The Empire and the Khanate: A Political History of Qing Relations with Khoqand c. 1760–1860. Leiden; Boston: Brill, 2005.

Peacock A.C.S. Sufis and the Seljuk Court in Mongol Anatolia: Politics and Patronage in the Works of Jalal al-Din Rumi and Sultan Walad // The Seljuks of Anatolia: Court and Society in the Medieval Middle East / еd. by A.C.S. Peacock, S.N. Yildiz. L.; N.Y.: I.B. Tauris, 2013. P. 206–226.

Pelliot P. Notes on Marco Polo. Vol. I. Paris: Librairie Adrien-Maisonneuve, 1959.

Pelliot P. Notes sur l'histoire de la Horde d'Or // Oevres posthumes de Paul Pelliot. Paris: Adrien-Maisonneuve, 1949. P. 7–174.

Perdue P.C. China Marches West: The Qing Conquest of Central Asia. Cambridge; L.: The Belknap Press, 2005.

Pfeiffer J. Akhmad Teguder’s Second Letter to Qala’un (682/1283) // History and Historiography of Post-Mongol Central Asia and Middle East / ed. by J. Pfeiffer, Sh.A. Quinn. Wiesbaden: Harrassowitz, 2006. P. 167–202.

Pochekaev R.Yu. “King” Godan: Status of the Ruling Chinggisid in Mongolian and Tibetan Sources // Золотоордынское обозрение. 2018. Т. 6. № 1. С. 6–17.

Qazwini Hamdullah Mustawfi. The Ta’rikh-i-Guzida, or “Selected History”, compiled in A.H. 730 (A.D. 1330) and now abridged in English from a manuscript dated A.H. 857 (A.D. 1453) / transl. by E.G. Brown. Pt. II. Leyden: E.J. Brill, 1913.

Quatremère É. Memoire sur la vie et les ouvrages de Raschid-Eldin // Raschid-Eldin. Histoire des Mongols de la Perse. Pt. I / transl. par E. Quatremère. Paris: Imprimerie Royale, 1836. P. I–CLXXV.

Rachewiltz I. de. Personnel and Personalities in North China in the Early Mongol Period // Journal of the Economic and Social History of the Orient. 1966. Vol. 9. № 1–2. Р. 88–144.

Rachewiltz I. de (transl.). The Secret History of the Mongols. A Mongolian Epic Chronicle of the Thirteenth Century. Vol. I. Leiden; Boston: Brill, 2004.

Rashiduddin Fazlullah’s Jami’u’t-tawarikh. Compendium of Chronicles. A History of Mongols, 3 vols. / transl. by W.M. Thackston. Cambridge: Cambridge University Press, 1998–1999.

Ratchnevsky P. Sigi-Qutuqu, ein Mongolische Gefolgsman im 12–13. Jahrhundert // Central Asiatic Journal. 1965. Vol. 10. No. 2. P. 87–120.

Ratchnevsky P. Un code des Yuan. Vol. 1 / intr. par. P. Pelliot. Paris: Ernest Leroux, 1985.

Ratchnevsky P. Un code des Yuan. Vol. 2. Paris: Presses Universitaires de France, 1972.

Roemer H.R. Staatsschreiben der Timuridenzeit. Das Šaraf-nāmä des 'Abdallāh Marwārīd in kritischer Auswertung. Persischer Text in Faksimile. Wiesbaden: Franz Steiner Verlag GmbH, 1952.

Sartori P. Seeing Like a Khanate: On Archives, Cultures of Documentation, and Nineteenth-Century Khvārazm // Journal of Persianate Studies. 2016. Vol. 9. No. 2. P. 228–257.

Sartori P., Abdurasulov U. Seeing Justice at the Court of Khans of Khiva (18th – Early 20th Centuries). Leiden; Boston: Brill, 2020.

Sartori P., Abdurasulov U. Take Me to Khiva: Sharīʿa as Governance in the Oasis of Khorezm (19th – Early 20th Centuries) // Islamic Law and Society. 2017. Vol. 24. P. 20–60.

Schlagintweit H., Schlagintweit A., Schlagintweit R. Results of a Scientific Mission to India and High Asia: Undertaken between the Years 1854 and 1858, by Order of the Court of Directors of the Honourable East India Company. Vol. I. Leipzig: F.A. Brockhaus; L.: Trubner & Co., 1861.

Spuler B. Die Mongolen in Iran. Politik, Verwaltung und Kultur der Ilchanzeit 1220–1350. Berlin: Akademie – Verlag, 1955.

Strachey H., Edwards H. On the Death of M. Adolphe Schlagintweit // Proceedings of the Royal Geographical Society of London. 1859. Vol. 3. No. 4. P. 172–174.

Subtelny M.E. Timurids in Transition. Turko-Persian Politics and Acculturation in Medieval Iran. Leiden; Boston: Brill, 2007.

The Cambridge History of China. Vol. VI. Alien regimes and border states, 907–1368 / ed. by H. Franke and D. Twitchett. Cambridge: Cambridge University Press, 2006.

The Shajrat Ul Atrak, Or Genealogical Tree of Turcs and Tatars / transl. and abridged by Col. Miles. L.: W.H. Allen and Co., 1838.

The Types of the Folktale. A Classification and Bibliography / transl. and enlarged by S. Thompson; 2nd rev. Helsinki: Academia Scientarum Fennica, 1961.

Tsengel H. Kökebaγur-un čiγulγan-u čaγaja-yin bičig (The Legal Code of the Kokenuur League). Beijing: [s.n.], 2009 (на старомонг. языке).

Vásáry I. The Preconditions to Becoming a Judge (Yarġuči) in Mongol Iran // Journal of Royal Asiatic Society. Ser. 3. 2016a. Vol. 26. No. 1–2. P. 157–169.

Vásáry I. The Role and Function of Mongolian and Turkic in Ilkhanid Iran // Turks and Iranians: Interactions in Language and History. The Gunnar Jarring Memorial Program at the Swedish Collegium for Advanced Study / ed. by É.Á. Csató, L. Johanson, A. Róna Tas, B. Utas. Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 2016b. P. 141–152.

Weatherford J. The Secret History of the Mongol Queens: How the Daughters of Genghis Khan Rescued His Empire. N.Y.: Crown Publishers, 2010.

Wolff J. Narrative of a mission to Bokhara in the years 1843–1845 to ascertain the fate of Colonel Stoddart and Captain Conolly. L.: John W. Parker, 1846.

Yildiz S.N. Mongol Rule in Thirteenth-Century Seljuk Anatolia: The Politics of Conquest and History Writing, 1243–1282: Ph. D. Diss. Vol. 1–2. Chicago, 2006.

Yokkaichi Ya. The Role of Jarɣuči in the Structure of the Distribution System under the Mongol Empire // Bulletin of Japan Society for the Promotion of Science. 2006. No. 4. P. 91–114.

Pochekaev, Roman Yu. Khan’s justice: essays on history of the court and proceedings in the Turkic-Mongol states: since Chinggis Khan to the beginning of the 20th century / R. Yu. Pochekaev; HSE University. – Moscow: HSE Publishing House, 2024. – 448 pp. – 600 copies. – ISBN 978-5-7598-2909-6 (pbk.). – ISBN 978-5-7598-4099-2 (e-book).

The monograph is the first attempt in the legal-historical science to characterize the court and proceedings in the Turkiс-Mongol states on a base of the Mongolian imperial law established by Chinggis Khan at the edge of 12th–13th cc. and later used by his direct descendants and other successors for ages down to the beginning of 20th c. The book is a series of essays with the analysis on a base of the wide circle of sources and results of previous studies the process of rise, development and decline of the khan’ justice is traced. Author examines single examples of trials as well as clarifies general trends, principles of proceedings, similarities and differences of different aspect of court and proceedings in different states of Eurasia during different periods of time. The base for the research includes a number of legal and non-legal monuments. The systematization of their information allows to reconstruct different elements of court and proceedings in different states and epochs as well as clarify an attitude of contemporaries and descendants towards the khans’ justice.

The book is designed for specialists in the field of history of state and law, court and proceedings, as well as for historians and orientalists who study problems of history of the traditional states of Eurasia, specialists in source-study, ethnographers, anthropologists and students who majoring in the aforementioned specialities.

Сноски

1

Сразу отметим, что в нижеприведенный обзор мы не включаем публикации, посвященные общей истории отдельных тюрко-монгольских государств, в которых авторы кратко затрагивали вопрос о суде и процессе. Отсылки к ряду таких работ будут даны в рамках анализа конкретных казусов.

2

Исследователи, опираясь на данные разных источников, датируют эти события от 1195 до 1201 г.

3

По обоснованному мнению Т.Д. Скрынниковой, до избрания Тэмуджина в ханы именно Сача-бэки считался главным предводителем рода, на что указывает и его титул бэки [Крадин, Скрынникова, 2006, с. 346]. Рашид ад-Дин вложил в уста одного из сторонников Чингис-хана слова о том, что Сача-бэки сам стремился стать ханом [Рашид ад-Дин, 1952а, с. 177].

4

Пристальное внимание к этому пиру во многом объясняется символической ролью таких мероприятий, на которых, во-первых, демонстрировалось единство правящего рода, а во-вторых, происходило распределение должностей и обязанностей – потому и имела принципиальную важность рассадка гостей и очередность поднесения чаш [Крамаровский, 2012, с. 36–43; Скрынникова, 2005, с. 116–117].

5

Подобный способ «получения компенсации» за действительные или мнимые обиды путем набега на обидчика и похищения его скота или иного имущества еще в течение многих веков действовал в Великой Степи. Наиболее подробно он освещен в исследованиях по истории казахов, у которых этот обычай носил название «барымта» («баранта») и долгое время считался способом внесудебного урегулирования конфликтов, будучи лишь в XIX в. признан российскими имперскими властями преступлением, влекшим уголовное наказание [Фукс, 2008, с. 420–465; Мартин, 2012, с. 161–178].

6

В связи с этим нельзя не обратить внимание на предположение Р.П. Храпачевского о том, что «терпеливость» Чингис-хана к кият-юркинам после столь откровенных проявлений их враждебности объясняется тем, что хану было необходимо собраться с силами после недавней междоусобицы [Храпачевский, 2005, с. 93–94] (ср.: [Крадин, Скрынникова, 2006, с. 346–347]).

7

Аналогичная трактовка имеет место и в поздней маньчжурской версии истории Чингис-хана и его потомков ([История…, 2011, с. 27–28]; см. также: [Howorth, 1876, р. 54]).

8

Р.П. Храпачевский считает, что Чингис-хан нашел возможность «в соответствии с традициями отомстить чжурки» [Храпачевский, 2005, с. 96]. Позволим себе с этим не согласиться: в соответствии с традициями хан совершил бы ответный набег, а не стал бы добиваться покарания своих соперников как государственных изменников.

9

М. Хоанг вообще утверждает, что Сача-бэки и Тайчу «обезглавили», хотя таких сведений ни в одном источнике не содержится [Хоанг, 1997, с. 124].

10

Т.Д. Скрынникова в принципе связывает возникновение монгольского судопроизводства с деятельностью Чингис-хана в начале XIII в. [Скрынникова, 2002, с. 164]. По мнению С. Акимбекова, это событие стало поворотным моментом и в истории монгольской государственности [Акимбеков, 2011, с. 157–158].

11

Параграф подготовлен в соавторстве с канд. ист. наук, с.н.с. ИВ РАН Ю.И. Дробышевым.

12

Как известно, Тэмуджин получил титул Чингис-хана лишь на курултае 1206 г., однако мы считаем возможным использовать его и при анализе более ранних событий во избежание путаницы в связи с упоминанием большого количества имен в рамках настоящего исследования.

13

На протяжении следующих десятилетий Хорчи ведет себя достаточно активно для человека, который пришел в преклонных летах к будущему Чингис-хану на заре его возвышения.

14

Согласно Рашид ад-Дину, племена урут и мангут были то ли в альянсе с тайджиутами, то ли в подчинении у них [Рашид ад-Дин, 1952а, с. 184]. Однако поскольку тайджиуты в течение длительного времени находились в тесном союзе с Джамухой, как представляется, это сообщение не противоречит ситуации, описанной в «Сокровенном сказании».

15

По мнению В.А. Злыгостева, Джэбэ не «перебежал по причине изменившейся обстановки», а «по праву старого вассала вернулся на службу к сыну своего прежнего господина, Есугея» [Злыгостев, 2018, с. 262–263]. Однако Рашид ад-Дин вполне однозначно указывает: «Племя тайджиут потеряло свою силу, и Джэбэ долго блуждал одиноко по горам и лесам. Когда он увидел, что от этого нет никакой пользы, [то] по безвыходности [своего положения] и необходимости явился к Чингиз-хану с выражением рабской покорности [ему] и подчинился [ил шуд]» [Рашид ад-Дин, 1952б, с. 90]. Его действия могли бы быть оправданы после окончательного разгрома тайджиутов, когда все их наследие, включая подчиненные им родо-племенные подразделения, перешло бы к Чингис-хану как к их правопреемнику – на правах победителя и по праву близкого кровного родства с тайджиутами (см. подробнее: [Скрынникова, 2005, с. 122, 124]). Однако, поскольку тайджиуты еще не были разгромлены, а их элита не была уничтожена, вряд ли можно трактовать действия Джэбэ как переход на службу к их «правопреемнику».

16

В связи с этим можно вспомнить другие знаменитые переименования, которых по той же самой причине удостоились от монгольских предводителей главы враждебных государств: последний тангутский император Ли Сянь (1226–1227), получивший от Чингис-хана прозвище Шидургу («Честный»), и чжурчжэньский император Ай-цзун (1224–1234), которого Угэдэй прозвал «Сяосы», т. е. «Прислужник» [Козин, 1941, с. 191, 193].

17

Судьба Таргутая в монгольских источниках остается неизвестной: авторы ограничиваются лишь намеком на то, что он в конце концов погибает в борьбе с Чингис-ханом. Согласно Рашид ад-Дину, он был убит в бою Чилауном, сыном Сорган-Шира [Рашид ад-Дин, 1952б, с. 116]. Эта неопределенность вызывает некоторые сомнения по поводу истинности рассказа «Сокровенного сказания» о том, что Таргутай был отпущен своими людьми. Многословие безвестного автора этого произведения в рассмотренном эпизоде оправдания благородного поступка могло быть вызвано финалом как раз прямо противоположным: тайджиутского хана могли или убить по дороге, или благополучно доставить Тэмуджину и уже там казнить без лишнего шума.

18

Лубсан Данзан называет Бадая табунщиком, а Кишлика – просто пастухом, что указывает на их разный статус: смотреть за лошадьми было гораздо почетнее, чем за скотом.

19

Согласно персидскому историку, Чингис-хан так и не принял решения о казни Джамухи, передав его на волю своего племянника Эльджигитая, который и умертвил его несколько дней спустя [Рашид ад-Дин, 1952а, с. 191–192].

20

Подобная же процедура описана, в частности, в житии Михаила Черниговского, казненного в Золотой Орде в 1246 г.: Бату, правитель Улуса Джучи, не общается с ним напрямую, а получает его показания и объявляет собственную волю через своего «стольника Елдегу», т. е. сановника Элдегая (см. об этом подробнее: [Почекаев, 2022а, с. 174–175]).

21

О них мы можем в какой-то мере судить по высказываниям древнетюркских каганов, запечатленных руническим письмом на стелах. Для кочевых вождей не было более опасного врага, чем свой собственный народ, способный легко переметнуться к новому лидеру, в котором становились заметны признаки небесного благоволения (тюрк. кут), именуемого современными исследователями харизмой (см., например: [Кляшторный, Султанов, 2009, с. 61–63 и след.]).

22

Этот вопрос подробно рассмотрел еще И. де Рахевильц [Rachewiltz, 1966]. Один из примеров принятия Чингис-ханом цзиньского перебежчика описан Палладием [Палладий, 1877, с. 183–184].

23

Любопытно отметить, что Абу-л-Гази, хивинский хан-историк XVII в. (сам являвшийся потомком Джучи), по какой-то причине считал, что Джучи стремился к битве и даже проигнорировал мнение своих «князей», т. е. военачальников, якобы настаивавших на переговорах с хорезмшахом [Абуль-Гази, 1996, с. 62].

24

См. подробнее § 6, в котором характеризуется статус «великого судьи» Мункесар-нойона.

25

Примерно в то же время был осужден и казнен Тэмугэ-отчигин, младший брат Чингис-хана, пытавшийся в 1242 г. захватить престол Монгольской империи, однако его дело уже было детально проанализировано нами [Почекаев, 2017б, с. 57–61].

26

У Джувейни Шира также назван Алидом, т. е. потомком халифа Али (двоюродного брата пророка Мухаммада), Рашид ад-Дин же называет его всего лишь «последователем Али», т. е. шиитом, что в глазах правоверных суннитов должно было стать дополнительным штрихом к негативной характеристике этого человека [Джувейни, 2004, с. 169; Рашид ад-Дин, 1960, с. 117].

27

То есть из города Мешхеда, родного города Фатимы, в котором располагалась почитаемая мусульманами гробница святого Али Ризы.

28

Впрочем, личное участие хана Гуюка в процессе могло объясняться и отсутствием в его администрации соответствующих чиновников, которые появились несколькими годами позже, – см. следующий параграф.

29

Любопытно отметить, что в традиционном монгольском праве и процессе (в том числе и в более поздний период, вплоть до начала XX в.) пытки в качестве средства получения доказательств не имели широкого распространения и, по всей видимости, были заимствованы из китайской процессуальной практики (см., например: [Бурдуков, 1969, с. 58]).

30

Следует отметить, что точное время процесса над заговорщиками в источниках не указано, однако сама попытка заговора могла иметь место вскоре после возведения на трон хана Мунке, т. е. в 1251 г., тогда как ряд приговоров был приведен в исполнение и годом позже.

31

В «Юань ши» он называется «главным среди судей» (дуаньшигуань) [Золотая Орда…, 2009, с. 235]. Ф. Ходоус считает, что Мункесар мог получить судейскую должность уже при Гуюке [Hodous, 2022, р. 332], тем не менее этому противоречат сведения «Юань ши» о постоянной связи не только Мункесара, но и его предков с домом Тулуя, а не Угедэя [Золотая Орда…, 2009, с. 234–235]. Да и первое упоминание Мункесара в качестве яргучи относится именно к событиям исследуемого процесса – вероятно, в связи с предоставлением ему широких полномочий для расследования данного преступления.

32

Вероятно, имеется в виду Эльджигитай, племянник Чингис-хана, сын его брата Хачиуна, действительно бывший ближайшим союзником потомков Чагатая и Угедэя в противостоянии с семействами Джучи и Тулуя.

33

В трактовке Ф. Ходоус атабек был приговорен к самоубийству [Hodous, 2012/2013, р. 94], что, однако, противоречит смыслу сообщений об этом событии.

34

Джувейни перечисляет, в частности, следующих сановников: Ельчитей-нойон, Таунал, Ката-Курин, Джанги, Кан-Китай, Соргхан, Таунал-младший, Тогхан и Ясаур [Джувейни, 2004, с. 420]. Рашид ад-Дин, в свою очередь, называет среди них Ильджидая-нойона, Бубала-старшего, Джики, Кулджая, Саркана, Бубала-младшего, Тугана и Йисура [Рашид ад-Дин, 1960, с. 136]. В «Юань ши» упомянуты Есун-Ток, Алчжидай, Чанги, Джаунал, Хада-Курал, Алчу, Кан-Кажан, Асан, Худулук [Золотая Орда…, 2009, с. 186]. Легко заметить, что многие имена совпадают, это указывает на фиксацию разбирательства и, в частности, состава подозреваемых в письменном виде. Впрочем, все авторы отмечают, что данный перечень был далеко не исчерпывающим.

35

В.А. Злыгостев, описывая деятельность Мунке, вообще игнорирует факт заговора, считая, что наказания потомков Чагатая и Угедэя представляли собой откровенную «расправу над оппозицией» [Злыгостев, 2018, с. 405–407].

36

Подробности исполнения приговора приводит Джувейни: Ельчитею «отрубили голову и ноги», Таунал «был затоптан» (?), а Ката-Курин каким-то образом раздобыл меч и покончил с собой [Джувейни, 2004, с. 422]. В англоязычном переводе «Сборника летописей» Ката-Курин отождествляется с вышеупомянутым атабеком Ширэмуна [Rashiduddin, 1998–1999, р. 400].

37

У Рашид ад-Дина вместо Есу-Мунке, сына Чагатая и правителя его улуса, фигурирует, по-видимому ошибочно, некий Есун-Бука, внук Чагатая [Рашид ад-Дин, 1960, с. 137].

38

В другой части «Сборника летописей» сообщается, что это именно хан Мунке «дал Кара-Хулагу ярлык убить Йису-Мунке» [Там же, с. 97].

39

И Вильгельм де Рубрук, и Рашид ад-Дин сообщают, что Бури провинился перед Бату тем, что, будучи в состоянии опьянения, «ругал Бату по злобе», и что именно правитель Улуса Джучи потребовал у Мунке право суда над внуком Чагатая [Рубрук, 1997, с. 122–123; Рашид ад-Дин, 1960, с. 90].

40

В предыдущем параграфе мы уже имели возможность убедиться, что «универсальный» характер этого преступления позволял обвинять в нем самых разных лиц и при самых разных обстоятельствах.

41

Шихи-Хутагу посвящено специальное биографическое исследование [Минжин, 2011], однако скудность информации о суде в Монгольской империи и о судебной деятельности самого героя превращает эту биографию, по сути, в описание истории Монгольской империи и ее права в период жизни Шихи-Хутага.

42

Т.Д. Скрынникова уже обращала внимание на то, что судьи в Монгольской империи не осуществляли свою деятельность «на профессиональной основе»: как правило, они были нойонами, военачальниками и проч., включая и Шихи-Хутага, и самого Мункесара [Скрынникова, 2002, с. 165, 166].

43

В русском переводе «Сборника летописей» говорится о войсках некоего «Тису», однако в английском переводе однозначно фигурирует Есу-Мунке [Rashiduddin, 1998–1999, р. 403].

44

Вероятно, именно с учетом этих участников заговора и получается общее число приговоренных к наказанию, приводимое Вильгельмом де Рубруком, – «триста из более знатных татар» [Рубрук, 1997, с. 132].

45

Аналогичная практика наблюдалась и в монгольском Иране – например, после свержения и пленения ильхана Тохудара (Ахмада) Норгей-яргучи лишь допрашивал его, а приговорен к смертной казни он был специальным ярлыком нового правителя Аргуна [Рашид ад-Дин, 1946, с. 111].

46

В указе Хубилая от 7 сентября 1264 г., наряду с приговором Арик-Буге и его сторонникам, провозглашается перемена девиза правления самого Хубилая с «Чжун-тун» на «Чжи-юань» [Анналы…, 2019, c. 103]. Таким образом, именно с поражением и осуждением Арик-Буги его брат связывал укрепление своих прав на престол.

47

По мнению Л.Н. Гумилева, «не честолюбие Арик-буги было причиной войны (иначе и ему бы не сносить головы), а ожесточение, родившееся в борьбе партий, на которые раскололось монгольское войско» [Гумилев, 1992а, с. 167] (ср.: [Далай, 1977, с. 326]).

48

Рашид ад-Дин утверждает, что вместе с Наяном казнили его соратников – потомков Есунке-Ака, племянника Чингис-хана [Рашид ад-Дин, 1960, с. 193], но, полагаем, следует отдать предпочтение сведениям «Юань ши».

49

Этой проблематике нами было посвящено специальное исследование [Почекаев, 2017б].

50

См. об этом подробнее: § 13, 27.

51

В сноске «Сборника летописей» – «йургу-намэ».

52

См. об этом подробнее: § 18.

53

Подобная версия изложена у большинства средневековых авторов (см., например: [Хафиз Абру, 2011, с. 34; Фасих, 1980, с. 39]. Однако согласно Кашани, Кутлугшах был ранен и взят в плен [Melville, 1999, р. 95], а Абу Бакр ал-Ахари вообще утверждает, что он был казнен еще в 1305 г. [Ахари, 1984, с. 101].

54

В связи с этим нельзя не привести цитату из сочинения персидского (курдского) автора Шараф-хана Бидлиси, написанного в конце XVI в., о смерти в 1324 г. везира Али-шаха: «Ходжа Али-хаш – единственный из везиров, умерший при монгольских государях естественной смертью» [Шараф-хан, 1976, с. 60]. Таким образом, расправа с Рашид ад-Дином не была уникальным случаем в высших властных кругах Ильханата.

55

Впрочем, нельзя не отметить, что подобный вид казни был распространен в Иране и до монгольского владычества, еще со времен Сельджуков, и Хулагуиды могли лишь рецепировать его [Hodous, 2017b, р. 115, 116].

56

Слухи о еврейском происхождении Рашид ад-Дина его недруги стали активно распускать вскоре после его смерти [Петрушевский, 1952, с. 17; Kamola, 2013, p. 249].

57

Хафиз Абру упоминает о неоднократных, но неудачных попытках Али-шаха выдвинуть обвинение против Рашид ад-Дина и о нежелании самого первого везира действовать аналогичным образом против своего коллеги [Хафиз Абру, 2011, с. 78].

58

В процессе представления настоящего исследования в качестве доклада на Иранистической конференции памяти О.Ф. Акимушкина (Санкт-Петербург, ИВР РАН, 22 февраля 2023 г.) д-р филол. наук, профессор Восточного факультета СПбГУ М.С. Пелевин дал комментарий, что для проведения шариатского суда в данном деле не хватало ни свидетелей, ни других доказательств.

59

О статусе яргучи и требованиях к ним см. подробнее § 18.

60

Примечательно, что впоследствии эмир Чупан расправился с теми, кто инициировал дело против Рашид ад-Дина: Дильканди был по его приказу также разрублен на две части, а Занбуй сослан во владения Тимур-Таша, сына Чупана, в Малой Азии и там тоже казнен [Хафиз Абру, 2011, с. 80]. Впрочем, источники не сообщают, что это являлось следствием их участия в деле против Рашид ад-Дина.

61

Другие персоязычные авторы (Фасих Хавафи, Мустауфи Казвини, Хондемир, Шараф-хан Бидлиси) упоминают о факте казни Рашид ад-Дина, не вдаваясь в детали разбирательства по его делу [Григорьев, 1834, с. 76; Фасих, 1980, с. 47; Шараф-хан, 1976, с. 59; Qazwini, 1913, р. 149].

62

Согласно источникам египетского (мамлюкского) происхождения, болезнь Олджайту была связана с отравлением металлом [Boyle, 1971, р. 32]. По-видимому, речь идет о приеме ильханом средства, содержащего ртуть: подобное практиковали и другие ильханы, о чем упоминает и сам Рашид ад-Дин [Рашид ад-Дин, 1946, с. 126]. Считалось, что это средство позволяет продлевать жизнь или даже дарует бессмертие. Однако на деле именно прием этого средства стал причиной ранней смерти целого ряда ильханов Ирана (см. об этом подробнее: [Юрченко, 2007, с. 264–267]).

63

Активное участие Рашид ад-Дина в данном консилиуме объясняется тем, что сам он был профессиональным медиком, автором ряда медицинских трактатов и начал свою карьеру при дворе именно в качестве личного врача ильхана Газана [Ахари, 1984, с. 99; Фалина, 1974, с. 127–129]. Олджайту, преемник Газана, считал его своим «семейным врачом», несмотря на то что Рашид ад-Дин уже много лет занимал должность везира [Kamola, 2013, p. 112].

64

Средневековые авторы и современные исследователи достаточно противоречиво оценивают позицию Чупана в этом деле. По мнению одних, он, будучи представителем монгольской кочевой знати, изначально был настроен против Рашид ад-Дина и его реформ и, по сути, устроив суд, заманил его в ловушку [Фалина, 1971, с. 18]. По другим же сведениям, он находился в хороших отношениях с везиром, покровительствовал ему (и даже, как отмечалось выше, убеждал его вернуться к исполнению обязанностей после отставки), но затем его же собственные подчиненные, подкупленные Ходжой Али-шахом, убедили его в виновности Рашид ад-Дина ([Григорьев, 1834, с. 76; Хафиз Абру, 2011, с. 78, 79; Blochet, 1910, р. 48]; см. также: [Бартольд, 1973в, с. 308; Kamola, 2013, p. 258]).

65

По мнению В.В. Бартольда, признание, сделанное Рашид ад-Дином, являлось достаточным доказательством его вины в соответствии с монгольскими правовыми традициями [Бартольд, 1973в, с. 308]. Однако исследователь не приводит никаких обоснований своего утверждения.

66

У Ибн Арабшаха Мухаммад Джильда («Мухаммад Жалд») фигурирует как мубашир-и диван, т. е. один из руководителей секретариата дивана, что, в общем-то, не противоречит сведениям Шараф ад-Дина Али Йазди и других авторов.

67

Интересно отметить, что Клавихо специально обращает внимание на то, что представителей разных сословных групп в Чагатайском улусе казнили разными способами: «У них в обычае, что когда казнят знатного человека, то его вешают, а когда человека низкого происхождения, то отрубают голову. А если кому-нибудь отрубают голову, то [это] считается большим злом и бесчестием» [Клавихо, 1990, с. 121]. Возможно, в этом сообщении нашли отражение прежние, монгольские, традиции умерщвления преступников и политических противников почетным способом – без пролития крови.

68

Слова Ибн Арабшаха, несомненно, являются преувеличением: этот автор не раз оценивал Тамерлана, его поступки и решения с точки зрения его политических противников (см., например: [Ибн Арабшах, 2007, с. 83]). Причиной тому стали обстоятельства появления Ибн Арабшаха при дворе эмира Тимура, который взял его в плен во время одного из походов и насильно удерживал при своей персоне.

69

По преданиям, первым мухтасибом являлся будущий халиф Омар (634–644).

70

Суровость примененного к ним наказания, возможно, была связана и с тем, что Тамерлан рассматривал их не только как взяточников и расхитителей казенных средств, но и как предавших его собственное доверие.

71

В частности, в еще одном приписываемом ему трактате – «Уложении Тимура» – прямо излагается один из важнейших принципов принятия доказательства в суде: «Преступник подлежал наказанию сообразно деянию лишь после освидетельствования его проступка четырьмя свидетелями» [Уложение…, 1999, с. 119] (см. также: [Муминов, 1968, с. 25]).

72

Например, И.Э. Фишер в «Сибирской истории» ничего не говорит о татарине, приговоренном к смерти, и сообщает, что разведку осуществил один из «людей» Кучума, специально разосланных с этой целью по округе [Фишер, 1774, с. 159].

73

Под влиянием персидской делопроизводственной традиции термин «ярлык» в сочинениях тимуридских хронистов нередко заменяется термином «фирман» (см.: [Йазди, 2008, с. 112, 118, 138, 144, 152, 195 и др.]).

74

Племянник Есу-Мунке, лишенный по приказу хана Гуюка трона Чагатайского улуса в пользу дяди и вновь получивший его после воцарения хана Мунке.

75

Примечательно, что Джувейни, современник хана Мунке, не сообщает столь жестоких подробностей, ограничившись фразой, что Огуль-Гаймиш и ее сообщница Кадакач лишь «подверглись пыткам и признали свою вину», после чего «подверглись наказанию» [Джувейни, 2004, с. 425]. Рашид ад-Дин, составлявший свой «Сборник летописей» спустя почти полвека, мог себе позволить приоткрыть столь нелицеприятные подробности суда хана Мунке.

76

См.: § 17.

77

Что впоследствии и произошло (см.: [Норик, 2011, с. 798]).

78

Впрочем, согласно А.В. Белякову, на самом деле ханов интересовал не столько сам судебный процесс, сколько пошлины, которые шли в их пользу с каждого разбирательства.

79

Фенакет (Бенакет), позднее именовавшийся Шахрухией, – старинный город на территории современного Узбекистана (90 км от Ташкента), торговый и ремесленный центр. Был окончательно разрушен в результате междоусобиц в начале XVIII в.

80

Рашид ад-Дин называет Ахмада везиром, а Марко Поло – «баило», т. е. наместником [Книга…, 1997, с. 253] (см. также: [Россаби, 2009, с. 284]).

81

Несколькими днями позже, 16 мая, Хархасун был назначен старшим канцлером Центрального секретариата – вероятно, этим назначением хан Хубилай предоставил ему право взаимодействия со всеми ведомствами империи Юань в рамках проводимого расследования.

82

Их казнили путем сдирания кожи – такая казнь назначалась за тяжелейшие государственные преступления (см. об этом подробнее: [Рыкин, 2009]).

83

На этот раз была применена казнь с последующим разрубанием, что должно было свидетельствовать о еще большей тяжести совершенных противоправных деяний [Юрченко, 2012, с. 235] (см. также: [Рыкин, 2009]). Подобные наказания и в китайской, и в монгольской традиции имели также символическое значение: расчленение тела, т. е. лишение его целостности, обрекало душу на скитания в потустороннем мире [Кычанов, 1986, с. 62–63].

84

В китайской историографической традиции Ахмад относится к «скверным министрам» и обвиняется в монополизации власти [Balaran, 1973, р. 80–101; Humble, 2017, р. 227–228; Ratchnevsky, 1985, р. 312, 473]. Мусульманские же авторы отзываются о нем сочувственно и указывают на положительные последствия его деятельности (см.: [Lipman, 1997, р. 31–32, 35–36; Pelliot, 1959, р. 10–11]).

85

Одним из участников следствия стал некий «По-ло», в котором одни исследователи видят чиновника монгольского происхождения Болода, а другие – не кого иного, как Марко Поло [Книга…, 1997, с. 414, примеч. 200; Balaran, 1973, р. 99–100].

86

Таким образом, представляется не вполне обоснованным утверждение А.Г. Юрченко, что заявление, будто Ахмад околдовал хана, Марко Поло сделал «спасая репутацию Хубилая», который ошибся в выборе советника [Юрченко, 2012, с. 234].

87

См.: § 5, 6, 9, 14.

88

При этом нельзя не обратить внимания на сообщение Рашид ад-Дина, согласно которому идею выкопать и «казнить» тело Ахмада подали Хубилаю торговцы, пострадавшие от сановника [Рашид ад-Дин, 1960, с. 189–190] (см. также: [Юрченко, 2012, с. 235]).

89

В источниках упоминаются именно ярлыки, а не фирманы, как, например, при описании правовых реалий государства ильханов [Рашид ад-Дин, 1946, с. 235–240].

90

Подобного рода примеры в монгольской имперской государственной практике нам известны и помимо ситуации с Бату. Так, во время следующего междуцарствия, когда умер Гуюк (1248) и еще не был избран его преемник Мунке (1251), на регентство претендовала Огуль-Гаймиш, вдова Гуюка, а также двое его сыновей – Наху и Ходжа: все трое имели собственные ставки и выдавали ярлыки [Рашид ад-Дин, 1960, с. 122].

91

К. Каэн полагает, что «ярлык» на султанство Рукн ад-Дину выдал сам Бату, равно как и предписание сместить Шамс ад-Дина с поста везира [Cahen, 2001, p. 178]. В дальнейшем исследователи отметили ошибочность его утверждения [Yildiz, 2006, p. 206]. Однако, как представляется, оно лишь подчеркивает значение, которое Бату играл в политической жизни Сельджукского султаната.

92

Тем более что в это же время был назначен и новый наместник монгольских владений в Иране – член ханского рода Эльджигитай, который официально представлял там интересы хана Гуюка и не подчинялся Бату [Рашид ад-Дин, 1960, с. 120].

93

Хотя, как мы увидим ниже, далеко не весь этот период три султана правили одновременно, монеты с их именами чеканились в 1249–1257 гг. (см.: [Гордлевский, 1960, с. 66]).

94

Абу-л-Фарадж утверждает, что эти эмиры лишь передали предписания Гуюка эмиру Каратаю и именно он не позволил Шамс ад-Дину Исфахани бежать, тем самым фактически предав его в руки убийц [Bar Hebraeus, 1932, р. 413]. На основании этих сведений К. Каэн идет еще дальше и заявляет, что именно Каратай схватил, пытал и казнил везира [Cahen, 2001, р. 178]. Между тем и источники, и большинство исследователей характеризуют Каратая как соратника и политического преемника Шамс ад-Дина Исфахани. Кроме того, он не фигурирует среди лиц, отправленных на суд к Бату.

95

Сходство имен убитого везира Шамс ад-Дина Исфахани и эмира Шамс ад-Дина ат-Туграи, который расследовал его убийство, привело к тому, что, например, для В.В. Бартольда эти два деятеля слились воедино, и при анализе сведений Аксарайи он с удивлением констатировал, что Ибн Биби ничего не говорит о насильственной смерти… Шамс ад-Дина ат-Туграи [Бартольд, 1973а, с. 232].

96

Наместником монгольского Ирана был назначен эмир Аргун-ака [Рашид ад-Дин, 1960, с. 140].

97

К. Каэн полагает, что посольство отправилось с жалобой не к Бату, а к хану Мунке [Cahen, 2001, р. 181–182].

98

Такое мнение в свое время высказал еще Аксарай (см.: [Yildiz, 2006, p. 226]).

99

Р.М. Шукуров, ложно истолковав сведения тюркских источников, утверждает, что все три брата в 1254 г. направились к Бату для решения спора о престоле и по дороге Изз ад-Дин и Рукн ад-Дин убили Алла ад-Дина [Шукуров, 2001, с. 155–156]. Эта ошибка (как и ряд других) уже отмечалась исследователями (см., например: [Yildiz, 2006, p. 239–240]).

100

Хамдаллах Мустауфи Казвини также полагает, что виновником гибели Алла ад-Дина был не Изз ад-Дин, а другой брат – Рукн ад-Дин [Qazwini, 1913, p. 109–110].

101

Исследователи полагают, что Алла ад-Дин умер вскоре после отъезда и к Бату уже прибыло посольство во главе с эмиром Фахр ад-Дином, а не султаном [Yildiz, 2006, p. 226].

102

Рашид ад-Дин ошибочно полагает, что Кей-Кавус II воевал не с Рукн ад-Дином, а с Алла ад-Дином [Рашид ад-Дин, 1960, с. 151].

103

Р.М. Шукуров утверждает, что поражение в борьбе потерпел Кей-Кавус II, который направил послов к Бату, чтобы получить его поддержку [Шукуров, 2001, с. 156]. Однако это мнение противоречит сведениям источников.

104

Например, хорошо известно, что никакие другие монгольские наместники не посягали на власть Бату и его преемников в отношении русских княжеств.

105

См.: § 6.

106

При этом не следует забывать, что, хотя и Джувейни, и Рашид ад-Дин являлись в первую очередь имперскими чиновниками и историками, они были одновременно и мусульманами, а потому вполне могли сделать больший акцент на религиозной стороне преступления Салынды, чем это было сделано в ходе разбирательства. По мнению исследователей, донос раба на идикута был ложным (см., например: [Кутлуков, 1977, с. 91–92]).

107

Автор данного исследования не согласен с тем, что Великая Яса Чингис-хана и монгольское имперское право в целом были распространены на уйгурское государство, как полагает ряд исследователей. В данном случае востребованность норм Ясы обосновывалась, скорее всего, именно составом преступления, а не общей подведомственностью уйгурских правителей ханскому суду в принципе.

108

Милосердие Мунке по отношению к Бала-битикчи представляется тем более удивительным, что, согласно «Юань ши», именно этот чиновник на курултае 1249 или 1250 г. попытался оспорить права Мунке как претендента на ханский трон, ссылаясь на завещание Угедэя, в котором в качестве наследника фигурировал Ширэмун [Золотая Орда…, 2009, с. 235–236]. Правда, Рашид ад-Дин приписывает этот поступок нойону Элджидаю из племени джалаир [Рашид ад-Дин, 1952а, с. 95–96].

109

Принцип более суровой ответственности для лиц, занимающих высокое положение, впоследствии нашел отражение и в монгольских кодификациях позднего Средневековья (см., например: [Восемнадцать…, 2002, с. 54]).

110

Современные исследователи видят в этом особый вид казни, применявшийся именно к осужденным за мятеж (см., например: [Рыкин, 2009, с. 171, 175; Селезнев, 2022, с. 64; Юрченко, 2012, с. 229]).

111

Судя по контексту более поздних грузинских источников, этот брак состоялся после смерти первой жены Деметре II (см., например: [Жордания, 2019, с. 131, 204]). Однако автор «Хронографа» прямо и с осуждением говорит о том, что, пребывая в ставке ильхана, царь проникся «язычеством» и при живой супруге завел еще двух жен, совершив грех, который до некоторой степени и предопределил его дальнейшую трагическую судьбу [Анонимный грузинский «Хронограф» XIV в., 2005, с. 123].

112

Обратим внимание на то, что произошло это в ставке ильхана, а не в собственных владениях грузинского царя, следовательно, он, в отличие от уйгурского идикута, был признан виновным в преступлении только против ильхана, но не против собственных подданных.

113

И впоследствии Перване неоднократно использовал это обвинение в борьбе со своими многочисленными политическими противниками: он представлял доносы о предполагаемом сговоре с мамлюками в отношении армянского царя Гетума II (1226–1270), своего коллеги-соперника сельджукского везира Фахр ад-Дина Али и даже монгольского царевича Аджая – монгольского наместника в Малой Азии и родного брата самого ильхана Абаги (1265–1282) [Amitai-Preiss, 1995, р. 152] (см. также: [Шукуров, 2001, с. 186; Yildiz, 2006, р. 375–377])!

114

Правители Трапезунда в 1250-х годах, в свою очередь, захватили Синоп у сельджуков с санкции монгольских властей Ирана, которые таким образом «наказали» сельджукских правителей за их слишком тесные связи с золотоордынским правителем Бату [Шукуров, 2001, с. 165].

115

Некоторые авторы полагают, что он был отравлен (см., например: [Сейфеддини, 1968, с. 73]).

116

Сельджукский историк Ибн Биби, идеализирующий Перване, отрицает его участие в убийстве султана (см.: [Гордлевский, 1960, с. 34]).

117

Н.Н. Шенгелия высказывает предположение, что Перване мог жениться на вдове не Кей-Хосрова II, а умерщвленного им Килич-Арслана IV, чтобы легитимировать свое положение регента в качестве отчима его малолетнего наследника [Шенгелия, 1984, с. 241].

118

К. Хилланбранд полагает, что к союзу с мамлюками Перване мог подтолкнуть Джалал ад-Дин Руми, под влиянием которого он находился [Hillenbrand, 1993, р. 480].

119

Хотя при этом Абага приказал казнить ряд других сельджукских эмиров и подверг резне и разграблению целый ряд селений восточной части султаната [Рашид ад-Дин, 1946, с. 88].

120

А.Г. Юрченко обращает внимание на это сообщение, но не соотносит его с Перване [Юрченко, 2012, с. 223].

121

За исключением нескольких дел, рассмотренных ханом Угедэем; см.: § 4. Возможно, также к числу гражданских споров можно будет отнести нижеописанные разбирательства в Крымском ханстве, связанные с нарушением имущественных прав караимских общин; см.: § 27.

122

И. Вашари, посвятивший свое исследование анализу золотоордынских документов, касающихся итальянских торговых колоний Кафы и Таны, ошибочно определил их все как адресованные общинам указанных городов [Вашари, 2001, с. 195].

123

Точная дата события неизвестна, она косвенно устанавливается из указания, что оно имело место вскоре после сокрушительного разгрома генуэзского флота венецианцами в битве у Лойеры (Альгерро, на северном берегу о. Сардиния), произошедшего 29 августа 1353 г. [Волков, 1858, с. 166] (ср.: [Григорьев, Григорьев, 2002, с 176]).

124

А.П. Григорьев и С.П. Карпов предлагают разные даты этого события [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 187; Карпов, 2000, с. 178].

125

Принимая во внимание противоречивость информации о применявшихся в Золотой Орде и всем Причерноморье видах счетных и весовых денежных единиц, мы не считаем целесообразным переводить упомянутые в документах «сомы» в другие денежные эквиваленты (дирхемы, дукаты и проч.). С учетом целей и задач настоящего исследования мы упоминаем условные суммы убытков, фигурирующих в изучаемых актах.

126

Исследователи отмечают расплывчатость института международно-правовой ответственности в отношении ее субъектов с глубокой древности до настоящего времени (см., например: [Буткевич, 2008, с. 315–316]).

127

Подобная практика применялась уже в Древнем мире [Там же, с. 327]. Учитывая ее распространенность, неудивительно, что в ряде случаев сами же власти страны, из которой происходили пираты, порой старались предупредить ответные действия государства, чьи подданные страдали от набегов, и способствовали скорейшему возмещению ущерба. Так, в июне 1383 г. дож и совет Генуи направили «обществу» Кафы распоряжение освободить захваченных венецианцев и вернуть им все имущество, а перед венецианскими властями попытались оправдаться тем, что жители фактории в Кафе якобы не знали, что между Генуей и Венецией в очередной раз заключен мирный договор [Волков, 1858, с. 231–232].

128

Например, когда сама Золотая Орда в 1360–1370-е годы подвергалась нападению новгородских пиратов-ушкуйников, то сначала (еще контролируя русские княжества) ее власти потребовали от своих вассалов – нижегородских князей захватить и выдать преступников, а затем астраханскому наместнику Сальчи пришлось исхитряться, чтобы своими силами справиться с пиратами [ПСРЛ, 1949, с. 181, 189, 191–192] (см. также: [Зайцев, 2006, с. 18]).

129

Согласно так называемому Родосскому морскому закону, разработанному между VIII и X вв. в Византийской империи и имевшему широкое применение по всему Средиземноморью, если капитан судна заранее знал (в том числе и от пассажиров), что плывет в опасный район, то в случае нападения в этом районе именно он должен был возместить своим пассажирам причиненный ущерб [Сюзюмов, 1969, с. 19–20]. Однако уже в эпоху первых крестовых походов этот закон все больше вытеснялся нормами западного морского права и окончательно перестал действовать после захвата Константинополя в 1204 г.

130

Практика совместных (или «компромиссных») судов не была уникальной для Золотой Орды, поскольку получила распространение в обычаях торгового оборота, действовавших в различных странах Причерноморья (см., например: [Микаелян, 1952, с. 184]). Сходные способы решения имущественных споров между частными лицами из разных государств использовались и в других регионах, где была распространена морская торговля и торговцы, отправляясь на кораблях по своим делам, подвергались риску нападений. Так, в 1338 г. похожий случай произошел с новгородским купцом Волосом, который плыл на немецком корабле, подвергшемся нападению, в результате которого был убит, а имущество его – захвачено. Вопрос был рассмотрен правительством Великого Новгорода в мае того же года, и в его решении была официально определена позиция и властей, и истцов – детей Волоса: «истцу ведаться с истцом», т. е. взыскивать ущерб непосредственно с виновника нападения, не привлекая к этому делу иных лиц [Грамоты…, 1949, № 40, с. 71–72].

131

Что, впрочем, уже в древности не служило основанием для освобождения от обязанности возместить ущерб, причиненный представителям нейтрального государства [Буткевич, 2008, с. 325].

132

Подобный вывод подтверждается и тем фактом, что в посланиях Рамадана и его преемника на посту крымского даруги Кутлуг-Тимура, адресованных непосредственно венецианским купцам Азова (оба документа входят в ту же «коллекцию»), нет ни слова об иске солхатских купцов, следовательно, частных торговцев ордынские власти в это дело никак не вмешивали.

133

Что было характерно не только для восточного традиционного, но и для европейского права, применявшегося в итальянских колониях Причерноморья того времени (см., например: [Гавриленко, 2011, с. 20]).

134

Например, во время той же венециано-генуэзской войны 1350–1355 гг. генуэзский флот разграбил Ираклию Фракийскую (принадлежавшую Византии), часть жителей попала в плен и была продана в рабство, и уже много лет спустя, в 1365 г., греческая хозяйка некоей Лючии, проданной генуэзской аристократке, предъявила права на свою рабыню. Основными доказательствами в рамках данного процесса стали показания самой Лючии, которые суд получал от нее не один день в форме «вопрос – ответ» [Барабанов, 2001, с. 117–118], характерной, как мы уже отмечали выше, и для монгольского процесса.

135

Вряд ли на основании того, что хан лично рассмотрел дело и принял по нему решение, издав соответствующий ярлык, можно считать, что торговцы из Солхата относились к числу влиятельного купечества, с которым сотрудничали золотоордынские ханы и представители правящих слоев, – к так называемым уртакам (см. об этом подробнее: [Почекаев, 2015, с. 130–146; Endicott-West, 1989]). Напротив, в деле ни разу не упоминается, что купцы пользовались какими-то особыми правами «государственных торговцев», предъявляли соответствующие документы и проч. На самом деле право любого подданного обращаться к суду хана являлось давней тюрко-монгольской традицией, которая активно применялась как во времена ранней Монгольской империи (см. § 4), так и в последних традиционных тюрко-монгольских государствах, вплоть до начала XX в. (см. § 31).

136

Направление Рамаданом послания непосредственно дожу, по всей видимости, не было «нарушением субординации» и объяснялось особенностью политической ситуации: по итогам мирного договора между Венецией и Генуей 1355 г. венецианцы отказывались от ведения торговли в Азове в течение трех лет [Волков, 1858, с. 167].

137

Это соответствует политике Венеции, реализуемой в государствах Причерноморья. Например, все споры, связанные с действиями властей Трапезундской империи против венецианских торговцев, ее консул (байло) решал путем «увещеваний» непосредственно императора, игнорируя многочисленные судебные инстанции этого государства [Карпов, 1990, с. 313].

138

К подобным средствам (или угрозе их применить) нередко прибегали и власти европейских государств: например, в 1446 г. герцог Бургундский Филипп Добрый, требуя от Генуи возмещения убытков своего подданного В. де Ваврина (вложившего средства в оснащение корабля, арестованного генуэзскими властями Кафы), пригрозил, что арестует всех генуэзцев, которые ведут дела в его владениях, что привело к принятию решения в пользу бургундского истца [Карпов, 2007, с. 348–349].

139

Версия о родстве Тайдулы с Могул-Бугой и Кутлуг-Бугой, а также принадлежность к этому семейству Кичик-Мухаммада, отождествляемого А.П. Григорьевым с Мамаем, подверглась обоснованной критике со стороны В.В. Трепавлова [Трепавлов, 2007, с. 345].

140

Вовлеченность этих сановников в анализируемое дело косвенно подтверждается тем, что большинство из них зафиксированы в качестве «ходатаев» в других актах, посвященных данному делу: так, в ярлыке Бердибека венецианским купцам Азова 1358 г. упомянуты Могул-Буга и Кутлуг-Буга, а в его же ярлыке Кутлуг-Тимуру – тот же Могул-Буга, Кутлуг-Тимур и Тимур [Григорьев, Григорьев, 2002, с. 166, 188].

141

Отметим, что Д.М. Исхаков в своем специальном исследовании, посвященном потомкам пророка (сейидам) в Золотой Орде и постордынских государствах [Исхаков, 2011], не упоминает такого представителя этого семейства, хотя неоднократно пишет о шерифах в Улусе Джучи.

142

Подобный способ взыскания долга также не был ордынским изобретением: например, в 1304 г., когда венецианские пираты разграбили владения Киликийской Армении, ее власти, оценившие ущерб в 30 тыс. драм, ввели для венецианских торговцев (ранее освобожденных от торговых сборов) пошлину в размере 4 % от стоимости ввозимых товаров [Микаелян, 1952, с. 378–379].

143

Объективности ради нельзя не отметить, что и Венеция, со своей стороны, прилагала всяческие усилия, чтобы восстановить отношения (особенно условия торговли), существовавшие между ней и Золотой Ордой до конфликта 1340-х годов. Так, венецианцы еще и в 1360-х годах боролись за восстановление ранее существовавшего трехпроцентного торгового налога тамги, каковой взимался с них до конфликта и был затем повышен до 5 % [Скржинская, 1973, с. 116; Di Cosmo, 2005, р. 407].

144

Переводчик калмыцкого языка В.М. Бакунин, много лет проведший при дворе калмыцких ханов, называет приставов «яргучи», отличая их от судей – «заргучи». Отметим, что к этому времени термин «дзаргучи» (в русских источниках – «дзаргучей») означал мелких чиновников-администраторов маньчжурского или монгольского происхождения в империи Цин. Возможно, производным от него стал и русский термин «ярыга» («ярыжка»), также обозначавший мелкого чиновника, в том числе судебного исполнителя, в Московском царстве.

145

В этом отношении весьма интересна параллель, проведенная А.Ш. Кадырбаевым между судом зайсанов в Джунгарском ханстве и судом биев в казахских жузах: бии также являлись администраторами и судьями в одном лице (правда, с той разницей, что они выбирались самими родами и племенами, а не назначались казахскими монархами) [Кадырбаев, 2017, с. 5].

146

Аналогичная практика формирования чиновного аппарата существовала и у калмыцких ханов: так, хан Дондук-Омбо (1737–1741), как свидетельствует В.М. Бакунин (как раз в это время служивший переводчиком с калмыцкого языка при Коллегии иностранных дел), назначал зайсанами «рядовых калмыков», что «природные заясанги почитали себе за крайнюю обиду» [Бакунин, 1995, с. 147] (см. также: [Носов, 2022, с. 41]).

147

Любопытное мнение высказал В.П. Санчиров, склонный видеть в «Их Цааз» средство противодействия ойратов и их союзников-монголов маньчжурской агрессии [Санчиров, 2011, с. 104].

148

Для сравнения приведем другой пример из записок того же И.С. Унковского. Когда «караульной калмык» «обиду учинил» еще одному члену российского посольства подьячему И. Козлову «и еще одному человеку», ойратский суд, которому было представлено достаточно доказательств вины его соотечественника, тут же вынес решение в пользу пострадавших, приговорив виновного к наказанию, и таким образом «право судил» [Унковский, 1887, с. 107].

149

Аналогичные проблемы возникали в российской правовой практике, когда одной из сторон выступали православные, а другой – мусульмане [Зайцев, 2008, с. 4–6].

150

Согласно В.М. Бакунину, в юрте, где проходили заседания калмыцкого «Зарго», постоянно хранилось «Уложение», т. е. «Их Цааз» [Бакунин, 1995, с. 146].

151

А. Конолли, один из казненных офицеров, считается автором термина «Большая игра».

152

В исследовательской литературе он также фигурирует как Макнил или Макнейл.

153

Изначально это действие предпринималось с целью предотвратить возможное покушение чужестранца на правителя, но впоследствии приобрело чисто ритуальный характер.

154

По некоторым сведениям, он даже дал пощечину эмирскому церемониймейстеру [Погодин, 1845, с. 243].

155

Не следует считать, впрочем, что слежка за Ч. Стоддартом была чем-то экстраординарным: под наблюдением находились любые иностранцы, прибывавшие в «благородную Бухару», причем не только европейцы. Так, А. Вамбери, венгерский востоковед, появившийся в Бухаре под видом турецкого паломника, также упоминает в своих записках о том, что к нему постоянно подсылали шпионов [Вамбери, 2003, с. 142].

156

Ряд авторов не преминули отметить, насколько поведение Ч. Стоддарта в этих обстоятельствах противоречило его откровенно грубому поведению во время первого приема у эмира, когда он заявлял, что не боится смерти и готов ценой жизни защитить престиж своей империи (см., например: [Терентьев, 1875, с. 212–213; Hutton, 1875, р. 302]).

157

Помещение подозреваемого не в тюрьму, а в дом представителя власти – также весьма распространенное явление в традиционных государствах, представлявшее собой своеобразную повинность. Подобного рода пребывание «за приставы» практиковалось и в Московском царстве до XVIII в. [Очерки…, 2019, с. 183–184].

158

К силовому варианту решения проблемы склонялся не только хивинский хан, но и британский агент в Кабуле У.Х. Макнаттен, неоднократно предлагавший властям Британской Индии организовать экспедицию в Бухару, чтобы освободить Стоддарта, а заодно и подчинить Бухарский эмират, взыскав с него к тому же компенсацию за расходы такой экспедиции [Хопкирк, 2004, с. 255; Kaye, 1874, р. 40, 42–43].

159

Весьма примечательным фактом представляется постоянное информирование эмиром Насруллой иностранных правительств о судьбе Стоддарта на протяжении всего его пребывания в Бухаре. Современники и последующие историки сообщают, что примерно в это же время в эмирате были убиты еще несколько европейцев: неаполитанский часовщик Д. Орландо, кавалерийский офицер итальянского же происхождения Ф. Назелли, английский лейтенант Вайберд и ряд его соотечественников [Погодин, 1845, с. 247, 254; Яншин, 2004, с. 62; Hutton, 1875, р. 303–304]. Однако сведения о них были весьма отрывочными и позволяли лишь строить предположения об обстоятельствах их смерти. Это очень резко контрастирует со столь подробным освещением обстоятельств пленения и гибели Ч. Стоддарта и А. Конолли.

160

Естественно, не следует отказываться и от предположения, что эмир мог рассматривать английского офицера в качестве заложника в условиях, когда англичане, контролировавшие Афганистан, вполне могли двинуть войска также против Бухары. Подобное отношение к иностранным дипломатам широко применялось в практике тюрко-монгольских государств и их оседлых соседей (см., например: [Очерки…, 2019, с. 224–226]).

161

Во время пребывания Стоддарта в плену Бернс находился в Кабуле, где и погиб во время анти-английского восстания местного населения в 1841 г.

162

Сам Абдул-Самуд-хан, вскоре попавший в немилость к Насрулле и стремившийся заручиться поддержкой иностранных властей, рассказывал немецкому миссионеру Й. Вольфу, что он-де всячески старался облегчить положение Стоддарта и даже хотел раздобыть 100 тыс. тилля для его выкупа [Wolff, 1846, р. 250]. Тем не менее и Вольф, и другие современники считали именно Абдул-Самуд-хана и его брата, везира Хаджи-Ибрахима, главными виновниками ареста и гибели Стоддарта и Конолли [Вамбери, 2003, с. 279; Погодин, 1845, с. 249; Соловьев, 1936, с. 168–169; Wolff, 1846, р. 257].

163

Чтобы Стоддарт и в дальнейшем не отказывался от помощи российских дипломатов в Бухаре, главе миссии К.Ф. Бутеневу было вручено письмо маркиза У. Кленрикарда, английского посла в Петербурге, в котором тот убеждал Стоппарда принять помощь русских [Залесов, 1862а, с. 18; Постников, 2012, с. 86].

164

По крайней мере, во время проживания при российской миссии в Бухаре и Стоддарт, и Конолли находились в весьма дружеских отношениях с ее представителями.

165

Главной целью миссии Конолли было создание антироссийского союза Бухары, Хивы и Коканда, в свете чего освобождение Стоддарта являлось лишь «дополнительным» поручением [Васильев, 2015, с. 251–252; Kaye, 1874, р. 100].

166

Капитан Д. Гровер заявляет, что направить такое письмо генерал-губернатора Индии побудили слова оренбургского военного губернатора, который якобы заявил британскому агенту Д. Эбботу, прибывшему в Оренбург из Хивы, что Стоддарта удастся спасти, выдав его за «простого путешественника» [Grover, 1845, p. 39–40].

167

Вряд ли можно согласиться с мнением М. Ниязматова, что эмир отказал К.Ф. Бутеневу в освобождении Стоддарта и Конолли, поскольку обвинял их «в шпионаже и организации заговора с целью свержения законного правительства» [Ниязматов, 2014, с. 442]. Во-первых, ни в одном источнике нет прямого отказа, поскольку вместе с российской миссией Насрулла планировал отправить в Петербург и собственное посольство. Во-вторых, обвинение было сформулировано и предъявлено англичанам гораздо позже.

168

Вернее, софинансирование, поскольку прусский король Фридрих Вильгельм IV также выделил братьям Шлагинтвейтам исследовательский грант размером 3 тыс. талеров в год [Finkelstein, 2000, р. 180, 187].

169

Кстати, наличие индийцев среди спутников всех братьев Шлагинтвейтов, скорее всего, свидетельствует о стремлении британских властей тщательно следить за каждым шагом баварцев [Анваров, 1992, с. 7].

170

Результаты исследовательской деятельности братьев (в том числе и самого Адольфа) были опубликованы по итогам экспедиции [Brescius, 2020, р. 305–306; Schlagintweit et al., 1861] и являются доказательством того, что они действовали прежде всего как ученые, а не как агенты Ост-Индской компании.

171

Впрочем, если верить свидетельствам современников, отраженным в трудах Ч.Ч Валиханова и А.Н. Куропаткина, Валихан, отличавшийся жестокостью и недоверчивостью и к тому же постоянно употреблявший наркотики, вряд ли вообще мог кому-то доверять.

172

Параграф подготовлен в соавторстве с сотрудниками Казанского (Приволжского) федерального университета канд. ист. наук, доц. Л.Ф. Абзаловым, канд. ист. наук, доц. М.С. Гатиным (Казань) и сотрудником Евразийского национального университета им. Л.Н. Гумилева канд. ист. наук И.А. Мустакимовым (Астана).

173

Монгольскому Ирану посвящена другая монография Й. фон Хаммер-Пургшталя [Hammer-Purgstall, 1842–1843].

174

Тадж ад-Дин б. Баха ад-Дин (Пур-и Баха Джами), поэт, современник ильхана Абаги (1265–1282), посвятил оду сахибу Шамс ад-Дину Джувейни, о котором написал, что под его судом («яргу») – «тюрки, персы, румийцы и берберы» [Minorsky, 1956, p. 265; Hope, 2016a, p. 120].

175

И. Вашари считает, что «тöрэ» имело обычно-правовую природу, прямо соотнося его с монгольским степным правом «йосун» [Vásáry, 2016a, р. 163], для чего, по нашему мнению, нет никаких оснований.

176

Идентифицировать это лицо при отсутствии даты выдачи исследуемого ярлыка не представляется возможным. Наиболее вероятно, что речь идет о Баяне-битикчи, упомянутом в связи с заговором эмира Буги (Букая) против ильхана Аргуна, но впоследствии прощенном [Рашид ад-Дин, 1946, с. 120, 121].

177

М. Хоуп полагает, что официально обязанности яргучи выполняли внуки Чингис-хана Мунке и Орда [Hope, 2016a, p. 69, 70], однако, на наш взгляд, нет оснований для такого утверждения, поскольку они были назначены судьями только для одного дела – процесса над своим двоюродным дедом Тэмугэ-отчигином [Джувейни, 2004, с. 176; Рашид ад-Дин, 1960, с. 119]. Аналогичным образом Ф. Ходоус высказывает мнение, что должностью яргучи обладали и другие представители ханского рода: Белгутэй, сводный брат Чингис-хана, Байкур, племянник Чингис-хана (сын его брата Хачиуна), Джибик-Тэмур, сын Годана и внук Угедэя, также допуская, что еще несколько судей могли принадлежать к «Золотому роду» [Hodous, 2022, p. 334].

178

Число яргучи могло быть временно увеличено, в случае если имеющиеся не справлялись со своими обязанностями. Например, в 1287 г. Хубилай приказал направить по несколько яргучи в две области, где скопилось много нерешенных дел [Анналы…, 2019, с. 496–497].

179

Среди исследователей нет единого мнения о единоличности или коллегиальности принятия решений яргучи. Так, Д. Эгль подчеркивает, что суд-яргу – это суд одного знатока права, противопоставляя его мусульманской традиции совместной выработки решений улемами в мусульманском суде [Aigle, 2004, p. 63]. Однако Д. Лэйн отмечает упоминание в источниках и коллективных судов [Lane, 2003, p. 112].

180

Любопытно, что в монгольском Иране к штату чиновников, находившихся в подчинении яргучи, применялся термин «диван-и яргу», на основании чего А.А. Али-заде делает вывод, что суд-яргу испытал влияние мусульманских правовых и процессуальных традиций [Нахчивани, 1976, с. 18]. Однако, по нашему мнению, в данном случае применение этого термина играло скорее ту же функцию, что и характеристика в анализируемом ярлыке норм монгольского имперского права как «шариата» для монголов: правители старались сблизить две судебные системы в своем государстве, в том числе и за счет использования единой терминологии.

181

Куззат ал-ислам означает буквально «судьи ислама», т. е., по всей видимости, речь идет о назначении одного из судей-кади в Сыгнаке (консультация докт. ист. наук, проф. Восточного факультета СПбГУ И.В. Герасимова, 24.09.2022).

182

Примечательно, что в ярлыке Тауке-хана конкретные категории адресатов отсутствуют: в качестве таковых выступают «все, кто увидел этот указ» [Эпистолярное наследие…, 2014, с. 82, № 1]. Относительно причин отсутствия столь важной части формуляра остается только строить предположения.

183

Ср. с требованиями к судье-яргучи § 18.

184

Пользу Мухаммаду Шайбани сослужило еще и то, что в чингисидской политико-правовой традиции не был предусмотрен четкий порядок престолонаследия и ханом можно было стать по любому из целого ряда оснований: как старшему в роду, как наследнику по завещанию предшественника, как самому удачливому военачальнику и т. д. (см. об этом подробнее: [Султанов, 2021, с. 86–100]).

185

Правда, Аштарханиды, в отличие от предшествующей династии Шайбанидов, среди которых и в самом деле было довольно много деятелей искусства и литературы, не отличались склонностью к изящной словесности. Пожалуй, только Надир-Мухаммад (1642–1645), дед Убайдаллаха, был известен тем, что устраивал научные диспуты и сочинял стихи [Норик, 2011, c. 403–404].

186

Например, российский дипломат Е.К. Мейендорф вспоминал, что во время его приезда в Бухару в 1820 г. на площадях города по приказанию эмира Хайдара читалась история «Искандера Зулкарнайна», т. е. Александра Македонского [Мейендорф, 1975, c. 151] (см. также: [Кюгельген, 2004, с. 178]).

187

В качестве параллели приведем судебное разбирательство в Парижском парламенте в 1586 г., во время которого стороны активно ссылались на сведения исторического характера для решения вопроса о назначении кюре университетской церкви: для этого надо было установить, кто является основателем Парижского университета – французский король или папа римский [Уваров, 2013].

188

Российский дипломат А. Негри являлся главой посольства в Бухару, в которое входил Мейендорф.

189

И.А. Козлов приводит пример, что, когда одного казаха мулла призвал поклясться на Коране, тот подчинился, но после совершения процедуры схватил Коран и… начал им бить по голове самого муллу [Козлов, 1998, с. 305]!

190

Особенности отношений Арин-Гази с российскими властями уже освещались нами ранее [Почекаев, 2017а, c. 154–168].

191

Причин для вражды Арин-Гази с Хивой было несколько: это и тот факт, что в свое время его дед и прадед занимали хивинский престол, что заставляло хивинских ханов не доверять их потомку, и то, что он деятельно противостоял попыткам Хивы распространить свою власть на казахов Младшего жуза. Дошло до того, что, когда в Степь прибыла миссия А. Негри, Арин-Гази распространил слух, что это – русский военный отряд, который направлен ему на помощь для ведения войны с Хивой [Материалы…, 1940, c. 372–374; Мейер, 1865, c. 38–39].

192

Эта особенность такого, в общем-то, всеобъемлющего кодекса законов уже отмечалась исследователями [Почекаев, 2011, с. 137–138; Дугарова, 2016, с. 269].

193

Подтверждением тому служит практически одновременное с «Уложением Алтан-хана» появление так называемого Закона Хутуктай-Сэчена и сочинения «Белая история» в редакции того же Хутуктай-Сэчена-хунтайджи [Почекаев, 2013; Почекаев, 2019б].

194

Значимость данного принципа подчеркивается тем, что нойоны были лишь лицами благородного происхождения, но не обязательно носителями власти [Скрынникова, 2016, с. 164–165].

195

Второй из этих указов точно датируется 1678 г.

196

В дополнение к сказанному можно отметить, что и маньчжуры, установившие с конца XVII в. контроль над Халхой, видимо, не стремились изменить доказательственную систему в монгольском праве, поскольку эти же виды доказательств, в том числе присяга, были широко распространены и в их собственном праве [Heuschert-Laage, 2020].

197

Впрочем, судя по характеристике «Улаан хацарт», данной Ц.Ж. Жамцарано и А.Н. Туруновым, а также Ш. Нацагдоржем, этот памятник содержал исключительно краткие версии судебных решений по конкретным делам, представлявших интерес как прецеденты (удаа), так что он скорее заслуживает внимания в рамках изучения монгольского уголовного, а не процессуального права [Жамцарано, Турунов, 1920, с. 2, 3; Улаан хацарт, 1961, с. 4, 5 и след.].

198

Влияние ойратских законов 1640 г. на калмыцкое судопроизводство уже становилось предметом исследований [Команджаев, 2004; 2005].

199

См.: § 18.

200

Отметим, что выше Бабур упоминает троих преступников, которых доставили к нему на суд.

201

Отметим, что, наряду со светскими источниками права, преступления и наказания в религиозной сфере регулировались в Монголии XVII–XVIII вв. также отдельными юридическими документами церковного происхождения (см. об этом подробнее: [Пурбуева, 1984, с. 25]).

202

См. также: § 21.

203

Параграф подготовлен в соавторстве с канд. филол. наук, н.с. ИВР РАН Д.А. Носовым (Санкт-Петербург).

204

Демонстрация ханом своей мудрости в ходе судебных разбирательств или удовлетворения прошения подданных нашла отражение в крайне немногочисленных сказочных сюжетах (см., например: [Сандаловый ларец, 2002, с. 180]).

205

Данный сборник сказок – единственный из упоминаемых в этом параграфе, который имеет литературное, а не фольклорное происхождение.

206

Аргачи – это классическое говорящее имя, которое можно перевести с монгольского языка как «Хитрец».

207

Перевод сказок осуществлен Д.А. Носовым.

208

Подчеркнем, что далеко не всегда речь в анализируемых сказках идет о суде именно хана: судебные функции здесь могут осуществлять ваны, нойоны, а также назначаемые чиновники – тушимелы.

209

Эзен – почтительное обращение к правителю в монгольских государствах, буквально означающее «хозяин, владыка».

210

Практика назначения на административные и судебные должности людей, не столько знающих, сколько верных правителю и способных следовать его распоряжениям, была широко распространена, причем не только на Востоке, но и на Западе. Например, во французском средневековом трактате «Кутюмы Бовези» прямо указывается, что одна из добродетелей бальи (администратора и судьи в королевских владениях) «состоит в том, что он должен повиноваться приказам своего сеньора», а другая, «без которой ни одна ничего не стоит», «называется верностью» [Бомануар, 1961, с. 582, 583].

211

Цахар – поселение вокруг ханской ставки или монастыря.

212

Лан (лян) – китайская мера веса, составлявшая примерно 37,5 г и применявшаяся также при денежных расчетах.

213

Аргасун (аргал) – топливо из спрессованного навоза.

214

Ааку (ака) – уважительное обращение к старшему по возрасту или положению у монголов.

215

Золиг – по-монгольски «черт»; иногда слово использовалось как ругательство.

216

Борцо – вяленое мясо.

217

Монгольское выражение, означающее «сошедший с ума, ведущий себя неадекватно».

218

В какой-то мере обоснованность такой позиции подтверждает тенденция превращения, по сути, в пословицы и поговорки решений народных судей-биев, оглашавшихся в виде кратких изречений-афоризмов [Казактын ата зандары, 2004] (см. также: [Искаков, 2015, с. 48]).

219

Характерно, что это казахские пословицы, хотя, как уже отмечалось, в Казахской степи бывали случаи, когда даже совсем молодые люди (13–14 лет) становились народными судьями и их решения принимались и исполнялись тяжущимися как справедливые и обоснованные (см., например: [Валиханов, 1985б, с. 87]).

220

Торе в данном случае – представитель правящей элиты.

221

Впрочем, эта пословица противоречит, в частности, сведениям Ч.Ч. Валиханова, приводившего примеры биев, которые не являлись потомственными народными судьями, но при этом остались в памяти народа как честные и справедливые [Валиханов, 1985б, с. 87].

222

В связи с этим нельзя не отметить плодотворную работу Р.Р. Абдужемилева, который в последние годы активно вводит в русскоязычный научный оборот комментированные переводы ярких образцов крымскоханской историографии XVI–XVIII вв.

223

Отметим, что хроника Реммаль-ходжи, посвященная Сахиб-Гирею, – едва ли не единственный источник в крымскоханской историографии, в котором подробно описывается судебная практика хана. Дело в том, что другие хронисты, стараясь представить крымских ханов ревностными мусульманами, не акцентировали внимание на отправлении ими «светского» правосудия, поскольку официально в Крымском ханстве судебными полномочиями обладали шариатские суды кади [личная консультация д-ра ист. наук, проф. И.В. Зайцева, 17.09.2018].

224

Собственно, как подчеркивают исследователи, это был первый случай насильственной смерти казахского хана в результате междоусобиц [Касымбаев, 1999, с. 80].

225

Казахстанская исследовательница И.В. Ерофеева прямо обвиняет И.И. Неплюева в причастности к организации убийства Абулхаира [Ерофеева, 2007, с. 396]. Однако, хотя такого рода прецеденты и имели место в пограничных регионах, осваиваемых Россией в этот же период (см., например: [Сень, 2020, с. 380–392]), в данном случае, как представляется, нет оснований для столь явного обвинения.

226

Согласно степным законам «Жеты жаргы» кун за убийство хана или члена ханского рода в 7 раз превышал кун за убийство простолюдина и составлял 7 тыс. голов скота.

227

См. об этом подробнее: § 6, 7, 14.

228

См. об этом подробнее: § 7.

229

Н.И. Храпунов, специалист по истории путешествий европейцев в Крым, выражает сомнения в том, что Д. Смит действительно побывал в Крыму [Храпунов, 2022, с. 7].

230

Подобное предположение высказывает Ж.С. Мажитова, при этом ссылаясь, однако, в качестве доказательства именно на казус султана Барака [Мажитова, 2016, с. 328]. Между тем в дошедших до нас сведениях о законах хана Тауке, которые воспроизвел на основе сведений российских исследователей конца XVIII – начала XIX в. А.И. Левшина и Г.И. Спасского и тщательно проанализировал Т.И. Султанов [Кляшторный, Султанов, 1992, с. 315–324], нет ни слова о предоставлении биям или другим представителям «черной кости» прерогативы решать судьбу потомков Чингис-хана.

231

Значение таких влиятельных представителей родов и племен, их роль в развитии российско-казахских отношений на раннем этапе нашли отражение, в частности, в исследованиях И.В. Ерофеевой, посвященных отдельным таким деятелям [Ерофеева, 2013; 2017].

232

Т.И. Султанов вполне обоснованно утверждает, что ханы и султаны из рода Чингис-хана стояли над родо-племенными объединениями и не входили ни в одно из них [Кляшторный, Султанов, 1992, с. 347]. Однако фактически они нередко были связаны с тем или иным объединением – так, Абулхаир был ханом Младшего жуза, а власть султана Барака традиционно признавал ряд родов Среднего жуза.

233

Вероятно, этот довод не был воспринят как убедительный ни казахами, ни российской администрацией. Неслучайно годом позже Толе-бий, представитель Старшего жуза, поддержавший Барака, уверял представителей оренбургской администрации, что Барак… вообще не убивал Абулхаира, а приехал на место преступления, когда его подданные уже умертвили хана.

234

Нельзя также не отметить, что далеко не все члены указанного суда пользовались значительным авторитетом в Казахской степи: например, в сравнительно недавно вышедшей антологии «Древний мир права казахов» в числе выдающихся казахских биев упомянут только один из них – Мамет-аталык (1704–1769) [Казактын ата зандары, 2004, с. 262–263].

235

Например, В.Н. Витевский одобрительно отмечает, что своим решением «ловкий Барак не только успел успокоить киргизцев, а сумел даже в некоторой степени снискать их расположение» [Витевский, 1895, с. 720].

236

Исследователь обнаружил документы в сборнике, посвященном угнетению монгольских женщин в период династии Цин, изданном на языке оригинала в Улан-Баторе в 1958 г. [Bawden, 1969a, p. 71].

237

Знамя (ниру) – армейское подразделение у маньчжур численностью до 15 тыс. воинов, а также административно-территориальная единица, выставлявшая соответствующее их число. Первоначально были введены в Маньчжурии, а после подчинения Китая и Монголии также распространены и на их территорию.

238

Еще одной причиной распространения маньчжурских правовых норм на территорию Монголии было постоянное взаимодействие русских с монголами в ходе торговых отношений и пограничных споров: поскольку монголы формально не имели права самостоятельных сношений с иностранцами, такие конфликты разрешались, как правило, на основе «смешанной» юрисдикции Российской и Цинской империй (см. об этом подробнее: [Сизова, 2019]).

239

Любопытно, что известный российский востоковед о. Палладий (Кафаров), много лет проживший в Китае и неоднократно бывавший в Монголии в середине XIX в., именует Лифаньюань именно «трибуналом» [Куликов, 2020, с. 47].

240

См. об этом подробнее: § 21.

241

Заметим, что со времени событий прошло менее двух недель, так что есть все основания усомниться либо в наличии раны вообще, либо в том, что рука была «проколота», раз уж рана могла исчезнуть без следа!

242

Сам Джангир из всех арестованных попросил выдать на поруки только двух человек по причине их «весьма малого участия или невольного в оных (беспорядках. – Р. П.) участия» [История…, 2002, № 385, с. 505].

243

Именно М. Аитов выступал переводчиком при допросах Каипгали Ишимова Г.Ф. Генсом в марте 1829 г. [Султангалиева, 2008, с. 16].

244

Ф.И. Энгель настоятельно не рекомендовал именовать его приставом, поскольку опыт деятельности российских приставов при казахских ханах в Младшем жузе накануне отмены института ханской власти продолжал вызывать у казахов весьма негативные ассоциации.

245

30 ноября 1839 г. особым указом Правительствующего сената судебная компетенция хана Джангира была закреплена [Бюлер, 2011, с. 130, 131].

246

В качестве примера можно привести рассмотрение частных дел Угедэем. См.: § 4.

247

Впрочем, нельзя не отметить, что формально указанная традиция продолжала соблюдаться на практике и в этот период времени, о чем свидетельствует большое число ханских ярлыков – судебных решений, многие из которых были введены в научный оборот У. Абдурасуловым и П. Сартори (они перевели эти документы на английский язык и издали) [Sartori, Abdurasulov, 2020].

248

Это, впрочем, было характерно и для других среднеазиатских ханств – например, точно так же от настроения эмира зависели судебные решения в Бухаре [Юсупов, 2016, с. 14].

249

Хотя на кол, как правило, в Хиве сажали только шиитов [Базинер, 2006, с. 355; Данилевский, 1851, с. 134].

250

Эту должность подробно характеризует У. Абдурасулов [Sartori, Abdurasulov, 2020, р. 21–35].

251

Тем более что исследователь отчасти сам себе противоречит: в другой работе он утверждает, что Хорезм, напротив, обладал настолько обширными владениями, что его ханам постоянно приходилось требовать от своих чиновников на местах сведений о текущей ситуации в том или ином регионе государства [Sartori, 2016, p. 241–242].

252

Порой современники не давали себе труда даже скрывать пренебрежительное отношение к статусу хивинского хана после установления протектората, хотя формально-юридически его статус был выше, чем у еще одного российского вассала – бухарского эмира (см., например: [Трепавлов, 2015а, с. 4–5, 8; 2018, с. 216–217, 230]).

253

Заметим, что источники сохранили гораздо больше сведений об обвинительных приговорах и такие дела описаны в исторических памятниках более подробно, чем разбирательства, по итогам которых подсудимых оправдывали. Вероятно, последние случаи, по мнению авторов источников, не несли никакого назидания и, более того, могли подорвать уважение к суду правителей или яргучи.

Content

Роман Почекаев
Ханское правосудие. Очерки истории суда и процесса в тюрко-монгольских государствах: От Чингис-хана до начала XX века

Введение

Часть первая Начало ханского правосудия

§ 1. Расправа Чингис-хана с Сача-бэки как начало эпохи ханского правосудия

§ 2. Судебная практика в государственной политике Чингис-хана

§ 3. Джучи и защитники Хорезма: жестокость или правосудие?

§ 4. Правосудие для всех: судебная практика хана Угедэя

Часть вторая Ханское правосудие в действии

Глава I Политические процессы

§ 5. Дело Фатимы-хатун

§ 6. Дело о заговоре против хана Мунке

§ 7. Побежденные перед судом победителей: суд над мятежниками на пространстве Монгольской империи

§ 8. Расправа или суд? К вопросу о приходе к власти золотоордынского хана Токты

Глава II Должностные и воинские преступления

§ 9. Казнь джучидских военачальников ильханом Хулагу

§ 10. Процессы по делам о воинских преступлениях в монгольском Иране

§ 11. Дело Рашид ад-Дина

§ 12. Суд Тамерлана

§ 13. «По законам военного времени»: правосудие хана Кучума

Глава III Особые категории участников процесса

§ 14. Ханши и правосудие

§ 15. Суд после смерти: дело Ахмада Фенакети

§ 16. Вассальные правители

§ 17. Иностранцы

Глава IV Источники процессуального права

§ 18. Ярлык о назначении эмира яргу

§ 19. Статус судей Сыгнака в грамотах казахских ханов и султанов

§ 20. Нетипичные источники судебных решений в практике центральноазиатских правителей XVI–XIX вв.

§ 21. Суд и процесс в памятниках традиционного монгольского права XVI–XVIII вв.

Глава V Суд и судьи в представлениях современников и потомков

§ 22. Суд Идигу: эпическая традиция и историко-правовые реалии

§ 23. Суд и правосудие в «Записках» Бабура

§ 24. Суд и процесс в монгольских «хождениях в ад»

§ 25. Суд и процесс в ойратских сказках (на примере цикла об Аргачи)

§ 26. Суд и судьи в тюркских и монгольских пословицах и поговорках

Часть третья Кризис ханского правосудия

§ 27. Кого могли и кого не могли судить Гиреи?

§ 28. Суд над султаном Бараком и кризис ханского правосудия в Казахской степи

§ 29. Элементы монгольского и маньчжурского процесса в делах об убийстве в Халхе конца XVIII в

§ 30. Суд ханский и суд имперский: дело султана Внутренней Орды Каипгали Ишимова

§ 31. «Арз» в Хиве XIX – начала XX в

Заключение

Глоссарий

Принятые сокращения

Источники и литература

Сноски