Железный лев. Том 3. Падаванство

Пролог

1848, январь, 3. Санкт-Петербург

— Вы на меня так странно смотрите… — задумчиво произнесла Наталья Александровна.

— А что не так с моим взглядом?

— Словно вы пытаетесь во мне что-то сокрытое разглядеть.

— Спешу вас успокоить. Это обычное любопытство юности. Вполне обычное, тем более что вы моя невеста.

— Любопытство юности? — переспросила дочка графа Строганова.

— Да. Я смотрю на вас и пытаюсь представить обнаженной.

— Лев! — изрядно покраснев, воскликнула она.

Натурально так.

Как и положено особе ее возраста, статуса и воспитания при столь пикантных вопросах. Была бы в ней личность гостя из будущего, она бы вряд ли так отреагировала. Если совсем молодая и неопытная.

Паранойя.

Опять паранойя.

Впрочем, он и тогда, в карете подумал, что в их болонку попала личность той невезучей сотрудницы… но он так и не решился это проверить. Просто не понимая, что ему делать, если это все окажется правдой. Да и вообще Толстой регулярно ловил себя на подозрениях того или иного человека в «попаданстве». Ни разу, впрочем, не подтвердившихся…

— Вы любите собак? — сменил граф тему.

— Нет. Очень много шерсти, — чуть скривилась она.

— Особенно когда вылизываешь ее… — тихо пробурчал Толстой, чуть потупив взор. Но и этот заход опять провалился, она не поддалась на провокацию. Только нахмурилась и возмутилась:

— Что вы такое говорите⁈

— Я говорю, что собакам, наверное, шерсть нравится еще меньше. Нам она одежду портит и всюду лезет, а им ее приходится вылизывать. Порой же и не только ее. Природа очень затейлива. Отчего меня всегда веселит, когда степенные матроны позволяют их собачкам лизать им руки и лицо… тем же самым языком, которым они только что чистили себе афедрон.

— Фу… — скривилась Наталья Александровна, но смешливо.

— Расскажите о себе. Чем вы увлекаетесь?

— Жизнью, Лев Николаевич. Я увлекаюсь жизнью, прежде всего, красивой жизнью, как, полагаю, и все девушки моего круга. Вы разве этого не знали?

— То есть, весь смысл вашей жизни сводится к растрате имущества вашего родителя? — максимально серьезно спросил Лев.

— Опасаетесь, что я вас разорю? Так поищите себе невесту попроще, если я вам не по карману. Уж и не знаю, что вы сказали моему папочке, и почему он настолько решителен в вопросах нашего венчания, но будьте осторожны. Я ведь могу и отказать. Мои сестры умерли, и отец души во мне не чает.

— Чтобы что? — с усмешкой спросил Лев.

— Простите, но я не вполне вас понимаю.

— Чего вы этим шагом добьетесь? Или, как принято у юных особ, назло бабушке уши отморожу?

— Опять эти грубые шуточки…

— Донна Роза, я старый солдат, и не знаю слов любви. — процитировал он крылатую фразу из одного фильма, который могла бы знать гостья из будущего.

— Что? Вы в себе? Какая еще донна Роза?

— Мда… — улыбнулся Лев Николаевич. — Вы меня разочаровываете все сильнее. Впрочем… давайте еще раз. Наталья, будьте так любезны, расскажите мне, чего вы хотите?

— Отказать вам. — процедила она.

— Это сиюминутное ребячество. — отмахнулся Лев. — А что вы хотите на самом деле? К чему хотите прийти лет через двадцать… пятьдесят. Чего вы хотите добиться от жизни?

— Мне достаточно сложно ответить на этот вопрос. — после долгой паузы ответила она.

— Неужели вы никогда над этим не задумывались?

Она повела плечами в некой неуверенности и буркнула:

— Какое это все имеет значение? Вы берете меня в жены только из-за денег и влияния моего папочки. Зачем вы меня терзаете? Немного галантности и мы бы обвенчались. Исполнили бы супружеский долг, родив кого-нибудь для наследства. А потом стали бы жить каждый своей жизнью, как и все приличные люди[1].

— Это глупо.

— Глупо⁈ — натурально ошалела молодая графиня Строганова.

— Зачем мне брать в жены вас в таком случае? Какой смысл? С вашим родителем мы и так договоримся, у нас много пересекающихся интересов. Мне было бы полезно с ним заключить такой союз, но не более. Денег у меня хватает. Семь лет назад я был сиротой, у которого из всего наследства имелись только долги родителей. В минувшем же году я уже имел доходов без четверти миллион. Доходов, Наталья Александровна. Которые, впрочем, я не собираюсь выбрасывать на ветер, как это принято у малолетних дебилов.

— ЧТО⁈ — вполне искренне возмутилась она.

— А вы как думали? Красивая жизнь за чужой счет — это как называется? Инфантильность, то есть, у кого-то детство в афедроне еще не выветрилось. И слабоумие. Но согласитесь, это так модно. Впрочем, нет. Я эти деньги зарабатываю и пускаю в дело, строя себе будущее. Если хотите маленькую семейную империю. И тратить время с ресурсами на предложенный вам фантом я не желаю. Уж лучше взять какую-нибудь бродячую цыганку в жены, чем вот так позориться.

— Позориться⁈ — ахнула она, натурально растерявшись. — Но все так делают!

— Я — не все, Наталья Александровна. Я лучше.

Девушка аж захлебнулась от этого заявления, эмоционально. Однако быстро взяла себя в руки. Чуть подумала и спросил:

— А чего вы хотите от жизни?

— У меня большие амбиции, Наталья Александровна. Ранее я уже сказал, что строю свою маленькую семейную империю. Выгрызая себе и своим людям место под солнцем. Касаемо супруги… хм… я хочу, чтобы рядом со мной была та женщина, которая подавала бы мне патроны[2] даже если кругом враги и надежды не осталось. Та, с которой я смогу добиться многого. Очень много. Женщина с клыками. Львица. Которая была бы под стать мне — льву.

— Какое самолюбование… — медленно повторила она, потрясенно.

— На то есть определенные основания. Узнайте у батюшки о моих делах. Он наслышан. Кроме того… хм… Вы слышали про историю с Калифорнией?

— Это ту, в которой ваш безумный дядюшка отправился куда-то на конец света?

— Да. Это моя идея. И часть моих задумок, направленных на возвышение.

— Но зачем⁈

— Поклянитесь своей душой, что никому и никогда не скажете без моего разрешения?

— Вы серьезно?

— Поклянитесь. В это посвящены единицы, включая императора. Вам, как моей невесте я сказать могу, но пустая, досужая болтовня мне ни к чему.

— Клянусь… — неуверенно произнесла она.

— Полностью. Скажите, что клянетесь своей душой никому без моего разрешения о том не говорить.

Она нехотя произнесла.

— Вас услышали. — максимально низким голосом произнес Лев, практически в формате горлового пения, а потом, вернувшись к обычному тембру, продолжил: — Золото. Там большое месторождение золота. И мы его уже разрабатываем. Мы отхватили у слабого государства большой кусок земли с золотом. И мы его удержали. И я знаю еще несколько таких вкусных местечек. В том числе крупнейшее месторождение в мире, хотя до него будет очень непросто добраться. И за него придется подраться.

— Но откуда⁈

— Мои амбиции не на пустом месте возникли, Наталья Александровна. Подумайте над моим предложением. Мне нужна вы целиком. Вся. И тело, и душа, и совесть. Верный соратник. Доверенный человек. Тот, кому я смогу доверять даже тогда, когда больше верить нельзя будет никому. А не вертихвостка великосветская. Я даю вам трое суток, — произнес он, доставая часы и поглядев на них. — Ровно в это же время по их истечении я разрываю нашу помолвку, если вы не согласитесь на мои условия.

— А если я потом передумаю?

— Наталья Александровна, вы знаете историю о том несчастном стряпчем, который попытался меня обмануть и обокрасть? Который бегал по улицам и прятался за занавески от собачьего лая?

— Про это всякое говорят. Чему из этого мне стоит верить?

— Тому, что он умер. В моей игре ставки настолько высоки, что я не могу себе позволить прощать. Никого. Особенно тех, кто был ко мне близок. Если вы пойдете со мной по жизни, то либо вознесетесь очень высоко, либо…

Молодая графиня Строганова как-то ошарашенно покачала головой, словно бы не веря тому, что слышит. А потом наклонила голову, словно птица и спросила:

— Я слышала, что у вас раньше была болонка. Будто бы она ходила за вами всюду. Ходили слухи, что вы неразлучны. Где же она?

— Попала под колесо телеги.

— Давно?

— В прошлой жизни… — грустно улыбнулся Лев Николаевич.

Впрочем, глаз от собеседницы не отводил. Надеялся на какую-то эмоциональную реакцию. Но она вновь не выдала себя, если там, конечно, было что выдавать.

— Как жаль.

— Действительно. Слушайте, а вам что-то говорит фраза: «Критическая вероятность сигма-сдвига с массовым распадом альфа-связей»?

— Боюсь, что нет. Какая-то тарабарщина.

— Ясно.

Они помолчали.

Наконец, Лев достал часы еще раз и произнес:

— Время. Нам пора возвращаться, чтобы ваши родители не подумали, будто мы им уже внуков делаем.

— Лев Николаевич, это самая ужасная романтическая беседа в моей жизни! Что прикажете о ней рассказывать маме? Она ведь от меня не отступится.

— Расскажите ей о Бразилии, где много диких обезьян.

— Опять эти странные шуточки. Я серьезно!

— Сообщите, будто бы я вел себя самым пошлым образом и томным, романтичным голосом рассказывал на ушко о том, где и сколько я получаю доходов. Отчего вы млели, представляя, как это все спустите в нужник.

— Хам! — несколько резко выкрикнула девушка.

— Милая моя, вы хоть знаете, что означает это слово?

— Вы серьезно? — несколько опешила она и, видя невозмутимость, добавила: — Ну так просветите.

— Хам — это аббревиатура, слово, составленное из первых букв более сложного высказывания. В данном случае «хороший, аккуратный мальчик».

— Ах… — выдохнула она возмущенно.

Лев же послал ей воздушный поцелуй, чмокнув воздух перед собой, и вставая предложил свой локоть. Чтобы выйти чин по чину.

— Мальчишка… — буркнула Наталья Александровна, но за локоть взялась. И, как показалось графу, излишне крепко.

Лев с легким удивлением выгнул бровь, и она пояснила:

— Не обманите моих ожиданий… Лев.

[1] Автор не нашел никаких описаний характера Натальи Александровны, поэтому опирался на характер ее матери, которая, вероятно, имела очень большое влияние на ее воспитание. Собственно, Наталья в этой реплике описала примерно то, как жили ее родители в эти годы. Мать еще и интриганкой была, и своего рода светской львицей.

[2] Патроны уже существовали к 1848 года века два как. Бумажные. И Наталья прекрасно поняла, о чем говорил Лев.

Часть 1

Глава 1 // Uno

Не пробуй. Делай или не делай. Нет никаких попыток.

Йода

Глава 1

1848, февраль, 3. Возле Казани

— На свете жил сеньор нестарый, хотя уже немолодой… — напевал тихонько Лев Николаевич, песенку из фильма «Дуэнья» и мерно покачивался в своем возке. Не сильно, так как тот шел на полозьях.

Морозный воздух освежал мысли, а тепло от мехов и химического обогревателя в ногах обеспечивало изрядный комфорт. Кучера[1] все эти песенки барина веселили, а порой и заставляли задуматься.

Ефим как прибился ко Льву во время того страшного пожара, так и не отходил. Юшковы охотно его отпустили к племяннику, а тот не только дал вольную, но и нанял, и хорошо платил. Вот и мотался он вслед за барином. Читать — писать и считать выучился. Неплохо расширился кругозор и вообще на фоне иных слуг выглядел прям головой.

А все оттого, что слушать любил. И на ус мотать.

Вот и сейчас — слушал он песенку Льва Николаевича и невольно задумывался тому, насколько поведение этого молодого аристократа не совпадает с его сверстниками. Словно под маской молодости скрывается немалый жизненный опыт. И подобного рода песни только подкрепляли его сомнения.

А ведь про Толстого еще и слухи о том, что он колдун, ходили. И Ефим прекрасно о них был осведомлен. Хуже того, в чем-то их разделял, не понимая, впрочем, отчего в церкви-то Льва Николаевича не корежит. И может это не колдовство какое темное, а ведовство светлое? Раз Бог-то не карает…

Дивно.

Странно.

Любопытно.

Наконец, Лев Николаевич завершил петь эту песенку и начал вообще дикую, по мнению Ефима, вещь исполнять, причем уже по которому разу:

— Оглянись незнакомый прохожий, мне твой взгляд неподкупный знаком…

«Как молоды мы были» Александра Градского выходило у графа не очень. Не мог он тянуть все эти ноты. Но петь он любил, особенно коротал время, а то, что не получалось… да и к черту! Мог себе позволить и не собирался никого стесняться…

Минувший 1847 год, казавшийся на удивление удачный, закончился очередной подлянкой. Весьма, надо сказать, неприятной и совершенно неуместной.

Еще по сентябрю император личным письмом вызвал в столицу. Оказывая великую честь хлопотами о поступлении в Николаевскую академию генерального штаба. Так-то там требовался ценз в два года действительной службы, которых у Льва не имелось, но император распорядился закрыть на это глаза.

Милость?

Еще какая. Личное участие в судьбе. Вот только даром Толстому ненужная. Но и откажешься. Заодно, как довольно скоро догадался Лев Николаевич, государь его к себе вытаскивал: посидеть — поболтать. Очень уж запала ему в душу песня о «Тревожной молодости».

Очень.

А вместе с тем, к нему явно пришло понимание, что этот, без всякого сомнения, одаренный и везучий молодой офицер не только предан престолу, но и крайне полезен. Производство селитры-то в минувшем году достигло семи тысяч пудов[2] и продолжало увеличиваться. Отчего Николай Павлович натурально млел. Ведь если так продолжится — через несколько лет удастся полностью закрыть потребности империи в этом стратегически важном сырье. Избавившись от опасного импорта, который в случае войны всегда можно было обрезать.

Вот и решил облагодетельствовать «мальчика».

Академия эта, к слову, была еще весьма специфической и весьма непопулярной в войсках. Каких-то явных льгот она пока не давала. Да, если выпустится по первому разряду, можно было получить следующий чин. Однако на службе его взять выглядело попроще. Опозориться же в академии имелась масса возможностей. Вот человек по двадцать-двадцать пять с трудом ежегодно и находили.

Чуть ли не силком.

Учиться в Санкт-Петербурге Льву Николаевичу было не с руки. И это все отлично понимали, включая Николая Павловича. Поэтому ему в порядке исключения позволили сдать экзамены за первый класс экстерном. Чем он и занимался в первую очередь, явившись в конце 1847 года в столицу.

Вызов!

Серьезное дело.

Однако Лев Николаевич готовился всю осень. Плюс имел определенный «навес» знаний из будущего. Поэтому сумел вполне успешно защититься. Местами даже ставя экзаменаторов в тупик, так как делал, по их мнению, парадоксальные, но верные и непривычные им выводы.

На этих экзаменах ведь не требовалось выдавать тарабарщину наизусть. Нет. Куда важнее было уметь это все анализировать и аргументированно докладывать. Например, на экзамене по Стратегии разбирали некое сражение Наполеоновских войн или XVIII века и делали вывод о том, какая польза есть в этом сражении для предстоящих войн. Тут-то Лев Николаевич и отжигал, яко звезда.

Местами спорил.

Даже где-то на грани. Но… сумел убедить в своей правоте, применяя, в том числе и методы штабной игры. Знаменитый германский Kriegsspiel[3] уже появился, но имел тактический характер и применялся покамест крайне ограниченно. Лишь в Пруссии, где с 1824 года стала обязательной при подготовке офицеров. Во всех остальных странах этим пока в целом пренебрегали.

Толстой ничего про эту игру не знал.

Не удосужился.

Он был знаком с более поздними ее формами. Отчего немало поломал мозги своим экзаменаторам, явно неготовым к такому. Получив при этом самые высокие оценки. А его старый знакомый, Дмитрий Алексеевич Милютин, уже ставший к этому времени полковником, подарил графу эту самую германскую игру с самыми наилучшими пожеланиями. Он догадался. И немало повеселился, наблюдая за происходящим, о чем императору лично и доложил при случае.

Лев же теперь возвращался в Казань с ворохом практических заданий для защиты экзаменов второго года обучения… На первый взгляд неподъемных. Было видно, что кто-то постарался нагрузить молодого графа вне всякой меры. Ведь в силу специфики защиты Льву Николаевичу предстояло выполнить объем практических работ куда больший, чем обычному учащемуся. Не говоря уже о том, что задания выглядели с подковыркой и даже провокацией. Но… но… но… После такой блистательной защиты за первый год учебы ему очень не хотелось провалиться на втором. Стыдно просто.

Наталья же Александровна оставалась в столице.

Официально они обручились.

И разбежались до будущей зимы. Просто в силу юности этой особы, чтобы ей уже стукнуло восемнадцать.

— Лев Николаевич, — крикнул Ефим. — Подъезжаем.

— Тихо все?

— Как есть тихо. Видать, не ждали.

— И то верно. — улыбнулся граф.

Он в этот раз часть пути проделал по Николаевской железной дороги, которую фрагментарно уже ввели в эксплуатацию. А другую часть шел вдоль нее, по наезженному зимнику, пользуясь переменными лошадьми.

Гнал.

В итоге успел опередить график ожидаемого прибытия на неделю, если не больше.

Зачем?

Видимо, какое-то внутреннее чувство паранойи. Он просто опасался засады. Лев Николаевич попросту не верил, что англичане от него отстали так просто. То награду за голову назначают, то выплачивают приличную сумму и забывают.

Нет.

Нет… Уж кто-кто, а они так точно никогда не поступили бы. Граф у них почти наверняка взят на карандаш и если не разрабатывается, то хотя бы отслеживается. И выжидая удобный случай.

Для чего?

Поди тут угадай. Но едва ли для чего-то хорошего…

Пересекли Волгу по льду.

Начали подъем.

И тут конный поперек дороги.

— Куда прешь! — невольно воскликнул Ефим.

— Не ори! От губернатора.

— Что случилось? — крикнул Лев Николаевич, не высовываясь на мороз и невольно достав револьвер. Мало ли засада?

— Просит к нему заехать.

Лев молча вышел и осмотрелся.

Улица как улица. Ничего примечательно. Лишних людей нет. Да и в окна на них мутные личности вроде как не пялятся.

Чуть еще подумал.

После чего кивнул своим людям, что ехали в двух последующих зимних каретах. И сел обратно.

Ефим тронул лошадей и последовал за всадником.

Граф же достал два револьвера и перевел их в боевой взвод, приготовившись к возможному бою. Он знал, жест, показанный скрытно бойцам охраны, ими был распознан. И они сейчас тоже готовы по первому окрику высыпать на улицу и открыть огонь.

Минута.

Пятая.

Вот минули ворота кремля. И… да обошлось вроде.

Кремль не выглядел гудящим роем, набитым солдатами. И все вокруг стояли весьма расслабленными и недовольными службой. Зима не тетка — касается морозом, а форма далеко не такая удобная и теплая, как хотелось бы.

Вышел.

Тишина.

Жестом приказал своей охране оставаться у особняка, сам же направился внутрь. Не снимая, впрочем, своего револьвера в кобуре с боевого взвода. И даже отстегнув «парковочный» ремешок для ускоренного выхватывания.

Приемная губернатора.

Приветливый, чуть нервный секретарь. Вон — капелька пота на висках.

— Доброго дня. Как ваше самочувствие? — поздоровался с ним граф.

— Отменно. И вам здравствовать, Лев Николаевич.

— Все ли у вас ладно?

— Да вроде как не жалуюсь. А к чему вы спрашиваете?

— Как к чему? Чтобы порадоваться. Счастливый вы человек. А я вот захворал, да. От холода колено стало ныть, что сильно ушиб на Кавказе.

— Беда-беда. — покачал он головой, впрочем, дополнительного волнения не выражая.

— Сергей Павлович у себя? Меня перехватил вестовой и сообщил, что он меня хочет видеть.

— Так и есть. Сейчас доложу и заходите.

Минута.

Он вернулся из-за двери и широко ее распахнув, пропуская графа внутрь. Излишне услужливо. И капелька пота вторая появилась.

Лев вежливо ему улыбнулся.

И шагнул вперед.

Одновременно с тем выхватывая револьвер из своей «ковбойской» кобуры и направляя туда, где могли бы разместиться бойцы захвата. Заодно и сам резко смещаясь в сторону приставным шагом и поворачиваясь.

Где-то рядом тихо упал секретарь.

Лев же уставил глаза в глаза парочке серьезных бойцов. У обоих в руках тоже револьверы. Его выпуска. Но в глазах явная неуверенность и отчетливая тревога. В отличие от графа их оружие не было взведено, а значит, им требовалось время на выстрел. Толстой же не только уже изготовился, но и руку левую поднес так, чтобы быстро взвести револьвер снова.

Граф этих ребят видел. А они его… и то, как он в столице быстро высаживал весь барабан по бутылкам при демонстрации оружия.

— Медленно, не делая резких движений, опускаем оружие на пол. — произнес Толстой.

— Лев Николаевич, — донесся со спины голос губернатора. — Вы очень прозорливы, но у меня тут еще два бойца с револьверами.

— Подбросим монетку? — оскалился граф.

— Зачем?

— Фортуна любит дерзких.

— Фортуна… — явно с сожалением произнес Шипов.

— Сергей Павлович, что вы устроили и зачем?

— Камни, Лев Николаевич. — произнес Леонтий Васильевич Дубельт, входя в кабинет.

— Рад вас видеть в здравии. — ничуть не смутившись, произнес граф.

— Хорошая выдержка. Будете стрелять в меня?

— Если они сдадут оружие — нет.

— Сдадут?

— У меня все шансы убить этих двоих быстрее, чем ваши люди успеют отреагировать. Вы встали так, что, сделав рывок, я закрою себя вашим силуэтом от огня. И пользуюсь вами как щитом, добью остальных. По моим оценкам две-три секунды, максимум пять. В идеале у меня еще останется два заряда в барабане.

— А если нет, то, у вас собой как минимум два маленьких пистолетов, несколько ножей, та жуткая штука на ключах и… как те палки на цепи называются?

— Дворянская ногайка.

— Опять ваши шуточки… — произнес, поежившись, Дубельт.

— Леонтий Васильевич, к чему все это? Какие камни?

— Индийские рубины. А я еще подумал, отчего англичане так легко уступили. — покачал он головой.

— Ваши бойцы кладут медленно оружие на пол и уходят. А мы разговариваем.

— Иначе что?

— Если меня так принимают, значит, меня оклеветали и мне терять нечего. Я просто начинаю убивать всех, кто оказывает мне сопротивление, и ухожу. — холодно и сухо ответил граф.

Глава третьего отделения немного помедлил, после чего произнес:

— Они выйдут с оружием.

— Плохо, но терпимо. Я согласен.

— Медленно убрать револьверы. Выйти в приемную. Ждать дальнейших распоряжений. — чеканно произнес Дубельт.

И бойцы подчинились.

Вышли.

Леонтий Васильевич закрыл дверь и, уставившись на графа, спросил:

— Вам слово.

— Одно?

— Можете сказать больше. Меня безумно интересуют откуда у вас СТОЛЬКО индийских рубинов.

— И кто эти сведения вам сообщил?

— Это важно?

— Мне интересно, как именно англичане пытаются по мне ударить.

— Красиво, но не достоверно. — скривился Дубельт.

— Леонтий Васильевич, вы давно меня знаете. Сначала я хочу знать, от кого вы получили эту историю по камням. Кто вам ее направил. А потом я предоставляю вам всю исчерпывающие сведения, включая материальные доказательства.

Дубельт задумался, поигрывая желваками и играя в гляделки с графом.

— Ну же, Леонтий Васильевич. Если бы вы безоговорочно поверили этим словам, то сюда бы не приехали и вот так со мной не разговаривали. К чему эта игра?

— Вы весь в вашего дядюшку…

— Я даю вам слово.

— Хм…

Он еще немного помедлил. После чего произнес:

— Королева Виктория сообщила, что Джон Блумфилд наткнулся на схему контрабанды индийских рубинов, в которой вы занимали ключевую роль. Прямых доказательств у него не было, только показания людей, которые не смогли бы свидетельствовать против вас на суде. Поэтому он решил поступиться честью и затеял ту мрачную историю с наймом убийц. И что доказательства этого обнаружилось в переписке бывшего посла, доставленной в Англию.

— Очень смешно. — расплылся в улыбке Лев и убрал револьвер в кобуру.

— Вам смешно?

— Никогда бы не подумал, что королева Виктория окажется такой мелочной лгунишкой.

— Выбирайте выражения!

— Поверьте, Леонтий Васильевич, я их и выбираю. Самым тщательным образом. — процедил граф.

— То есть, вы отрицаете ее обвинение?

— Разумеется. Это вранье от и до. И к тому у меня есть самые неопровержимые доказательства.

— В самом деле, — очень нехорошо улыбнулся Дубельт. — Чьи-то письма? Свидетельства?

— Зачем? Это все тлен. Лучше. Оборудование. Я, Леонтий Васильевич, эти камни сам изготавливал и продавал потихоньку через одного ювелира Нижегородского.

— Изготавливал? — встряхнув головой, переспросил Дубельт. — Подделки, что ли?

— Зачем? Самые что ни на есть настоящие рубины.

— Но… КАК⁈

— Так же, как и селитру. — улыбнулся Толстой.

За своим столом сдавленно, не то крякнул, не то хрюкнул губернатор. Явно пораженный новостью. И вон — ладонью как по столу хлопнул. Начальник же Третьего натурально остолбенел, пребывая в ступоре, так как новость эти его совершенно выбила из колеи.

— Леонтий Васильевич, я вам все покажу и расскажу. Но после, вы уж не обессудьте, помогите уговорить Николая Павловича дать мне хотя бы полгода отпуска с выездом за границу.

— НЕТ! — излишне громко рявкнул он.

— Но вы сами видите — она плохой человек.

— НЕТ! Государь никогда этого не дозволит и не простит!

— Жаль. Ну хотя бы Палмерстона? Это ведь его затея. Только он такую мерзость мог придумать.

— Лев Николаевич, нельзя просто брать и вот так убивать высокородных аристократов?

— Почему? — с самым невинным образом спросил Лев. Даже глазами похлопал, словно малыш.

— Потому что они аристократы!

— Нет.

— Что? Почему нет?

— Они — враг. — максимально холодно процедил Толстой. — А враг должен быть уничтожен. Раз спустишь — замучаешься отбиваться.

— Я… я… — замялся Дубельт. — Я, допустим, с вами соглашусь. В отношении лорда Палмерстона. Но вы должны понять, есть правила игры. Если мы начнем убивать их аристократов так, как вы желаете, то и они начнут убивать наших.

— Они уже пытались убить меня. Дважды. Сначала через Шамиля, потом вот так.

— Шамиль — это война. А вот это все… — сделал Дубельт широкий жест. — Никто вас убивать не собирался.

— Заключить пожизненно в какую-нибудь тюрьму, как Иоанна Антоновича? Ссылка? Каторга?

— Вы знаете про Иоанна Антоновича? — напрягся Дубельт.

— Леонтий Васильевич, ну что вы как маленький? Это давно секрет Полишинеля. Вы думаете, что всякий страждущий о том не знает? Ну же. Вы серьезно? Понимаю, большая часть наших дворян ныне выглядит слабоумно и убого. Но не все же.

Дубельт хмыкнул.

Достал платок, промокнув лоб. Явно вспотевший. Скосился на бледного как полотно губернатора, которому разговоры об Иоанне Антоновиче были явно не с руки.

— Что же… резонно. — наконец, ответил Дубельт. — Но, к сожалению, этот удар — интрига. И по неписаным правилам мы можем ответить только так же. Интригой.

— Дайте мне полгода подготовки и карт-бланш.

— И что же это изменит?

— Ответь никто не сможет. — кровожадно оскалился граф. — Я просто зайду с ребятами на какой-нибудь пышный прием в Букингемском дворце и убью всех.

— Соблазнительно, но нет. — нервно дернув подбородком Леонтий Васильевич.

— Почему? Вам нужно просто закрыть глаза на мои приготовления. А потом официально от меня откреститься, дескать, вы знать не знали и ни о чем не ведали. Я же укроюсь в Парагвае или на Гавайях.

— А если эта акция не сложится?

— Я погибну. И только.

— А если нет? Если вас захватят в плен? Ваша жертвенность похвальна, но мы не можем так рисковать. Особенно учитывая скрытое влияние англичан, которое все еще присутствует в нашей державе.

Лев промолчал.

— Покажите лучше установку. Признаться, я до сих пор не верю вашим словам…

[1] Кучер — это личный сотрудник на извозе, в отличие от извозчика, который везет по разовому найму. В данном случае бывший дворовой из крепостных, освобожденный и нанятый на контракт.

[2] 7000 пудов это 114,66 тонн. Оценочно где-то от трети до половины всего объема селитры, потребляемого Россией в начале 1840-х.

[3] Kriegsspiel — прадедушка всех варгеймов. Настольная игра, придуманная Георгом фон Рассевицем в 1812 году и опубликованная в 1824 году.

Часть 1

Глава 2

1848, февраль, 20. Санкт-Петербург

— Вы его арестовали? — тихо и как-то подавленно спросил Николай Павлович, когда Дубельт вошел в кабинет.

— Никак нет, Ваше Императорское величество.

— Почему? — немало удивился император.

— С ним всегда очень сложно, Государь. Порой мне кажется, что он словно дикий зверь. Чует опасность и в любой момент готов драться насмерть без всяких оговорок. Невзирая на то, кто кидает ему вызов.

— Зверь… дикий зверь… — медленно произнес Николай Павлович. — Да пожалуй. В нем есть что-то такое. И что же произошло?

— Если не вдаваться в подробности, то лишь мое личное вмешательство и здравомыслие Льва Николаевича уберегло ситуацию от большого кровопролития. Арестовать его мы вряд ли смогли бы. Он скорее бы умер, чем дал себя пленить. И я склонен оценивать вероятность даже такого исхода не очень высоко. Зато теперь становится ясно, как он сумел пленить Шамиля, равно как и его твердую убежденность в возможности добраться до английского посла.

— Он настолько опасен? — удивленно выгнул бровь царь.

— Молодой Толстой сумел переплюнуть своего буйного дядюшку в этом плане. Однако в отличие от Федора Ивановича не терпит лишь ареста и, вероятно, сдачи в плен. Во всем остальном он сохраняет удивительное здравомыслие. Дядя же вполне позволял себя арестовывать, а вот в остальном…

— Я так понимаю, вы его отпустили, чтобы избежать кровопролития? — нахмурился Николай Павлович.

— Нет. — покачал головой Дубельт и спросил, приподняв в руке небольшой саквояж. — Вы позволите?

— Извольте. — махнул рукой император, указывая на стол.

Начальник третьего отделения подошел.

Поставил этого «низкорослого и пузатого дедушку» чемодана на стол.

Открыл его.

И достал стеклянную «колбаску» рубинового цвета. Во всяком случае, непосвященные люди со стороны, именно так ее и воспринимали.

— Что это? — поинтересовался император.

— Рубин.

— ЭТО?

— Я проверил у доверенного ювелира. Это совершенно точно рубин. А это, — произнес Дубельт, достав холщовый мешочек и открывая его, — он же, только наколотый и немного обтесанный.

— Поясните. Я, признаться, совершенно не понимаю.

— Лев придумал, как делать рубины. Самые, что ни на есть, настоящие. И ни о какой контрабанде речи никогда не шло. А первые его контакт с ювелиром для оценки и продажи, случился заметно позже написания письма Джоном Блумфилдом к Шамилю. То есть, Ее Королевское величество соврала вам.

— Это точно? — ошарашенно спросил Николай Павлович.

— Абсолютно. Я все несколько раз перепроверил. Все сходится удивительным образом. А это, — кивнул Дубельт на «рубиновую колбаску», — Лев Николаевич сделал на моих глазах.

— Быть может, она не знала…

— Едва ли, Государь. Молодой Толстой придумал и запустил производство селитры. Достаточное для того, чтобы закрыть наши потребности. Он также развивает передовое оружейное производство и начал выпуск стали по новой методе. Если англичане знали о его характере, то это все выглядит как хорошо продуманный план. Мы чудом избежали перестрелки и его вероятного убийства. Даже если он смог спастись, вы бы при любом исходе лишились бы одного из самых преданных и деятельных своих подданных.

Николай поморщился и схватился за голову.

— Как же стыдно… — пробормотал он. — и глупо…

— Никто не застрахован от ошибок. И проведение небес позволило нам избежать непоправимого. Лев же очень просил дать ему отпуск, хотя бы на полгода.

— Зачем?

— Чтобы съездить в Лондон и всех убить. — оскалился хищной улыбкой Дубельт. — И мне потребовалось немало сил и времени его отговорить.

— Как всех? — растерялся Николай Павлович.

— Он считает, что если вырезать английскую королевскую семью и всех британских лордов, то все человечество вздохнет с облегчением. Ради чего он готов пожертвовать собой.

— Нет! Нет! Что за кровожадное безумие⁈

— Они второй раз пытаются его убить. Хотя лично им он ничего дурного не сделал. Любой бы на его месте стал злиться. А зная звериный нрав Толстого, я удивлен, что он вообще испрашивал разрешения. Вы уж предупредите Ее Королевское величество, что они играют с огнем.

— Пожалуй, — нехотя согласился император, рассматривая здоровенный рубин. — Но каков гусь! Придумал, как делать рубины и молчок! И много он уже сделал?

— Не очень. На обратном пути я взял ювелира, с которым он сотрудничал. Пообщался. Они не спешили и осторожничали, чтобы не сбить цену.

— А как англичане узнали вообще?

— Этот ювелир связан с банковским домом Ротшильдов. С их агентами, которые занимались ювелирными делами.

— Понятно… — покивал император. О том, какую роль играли Ротшильды в политике Великобритании, он был наслышан очень хорошо.

— Англичане нанесли удар, государь. Сильный. И Лев Николаевич просит о разрешении отомстить за себя и за вас.

— Я запрещаю ему ехать в Англию и устраивать там резню! — выкрикнул Николай Павлович.

— К счастью, мне удалось успокоить его пыл. И он предложил иное.

— Что же?

— Ударить англичанам по самому нежному месту — по кошельку. — усмехнулся Леонтий Павлович.

— Да? И как же?

— Он предложил купить в глуши Казанской губернии усадьбу. Укрепить ее. И организовать на территории выпуск фальшивых фунтов-стерлингов. Бумажных, разумеется. По словам графа, их уровень защиты весьма посредственный и если подойти с умом, то можно делать не хуже, чем в банке Англии.

— Вы это мне говорите серьезно?

— Граф предлагает ежегодно печатать мелких купюр на несколько миллионов фунтов-стерлингов[1], которые тратить, скупая в третьих странах разные товары. Разумеется, не от имени государства, а создав «компании-прокладки», как он выразился. Что позволит нам продавать купленные за фальшивки товары, а вырученные деньги направлять в бюджет.

— А ему какая польза?

— Месть. Ну и ваше расположение.

— И все?

— Кроме того, он рассчитывает на некоторое содействие по закупке промышленного оборудования в Европе, вербовки квалифицированных рабочих с последующим их перевозом. На эти деньги. Например, в Ирландии сейчас голод и было бы неплохо перевезти хотя бы десяток другой кораблей с беженцами. Крепкими, здоровыми и готовыми работать. Сразу семьями. Направив в Поволжье и на южное побережье.

— Это соблазнительно… но ведь может вскрыться… — задумчиво произнес император.

— Лев Николаевич предлагает достаточно разумный способ предосторожностей. Но, даже если что-то вскроется, едва он это удастся раздуть сильнее слухов. Доказательств-то не будет.

— Как не будет? Если вскроется, что эти компании расплачиваются фальшивками, а мы забираем их прибыли, то все всем станет очевидно!

— Это само по себе очень сложно узнать. Но чтобы такого не случилось даже в теории, граф предложил несколько, как он выразился «схем отмывания денег». На любой вкус. И все довольно интересные.

— Сколькие будут знать об этом всем?

— Я полагаю, что два-три десятка человек. Не более.

— А люди, которые станут изготавливать фальшивки?

— Толстой предлагает набрать их из преступников, осужденных на каторгу. По особому отбору, чтобы буйных и склонных к побегу или иным таким проказам туда не попадалось. Предлагая им спокойно, сытно и с комфортом дожить свою жизнь в усадьбе, вместо мучительной смерти на рудниках.

— Признаться, я сам не верю, что слушаю вас сейчас. Это же кошмар то, что вы мне сейчас предлагаете. Просто кошмар!

— Помните, как возмущался Егор Францевич количеством подделок наших ассигнаций?

— Да, конечно. Вы думаете, что это британские проказы?

— Прямых доказательств у меня нет, но это весьма очевидный шаг. И совсем не обязательно это только британские проказы, быть может, французы тоже участвовали. Во всяком случае, послушав графа, я в этом более чем утвердился. Слишком все сходится.

— Даже не знаю… — покачал головой император.

— Граф жаждет мести. Если не такой, то кровавой. Две попытки убить — это слишком.

— А рубины? Что нам с ними делать?

— Я предлагаю разместить их производство на той же усадьбе. А для объяснения их появления же можно использовать Льва Николаевича. Пожаловать ему земли где-нибудь в самой гиблой глухомани. И проводить эти рубины официально, как казенные закупки, будто бы они добыты на рудниках его в тех краях.

— За них ведь придется платить.

— Придется. Но, я думаю, мы с графом договоримся. Частью выдадим ему векселями, частью кредитными рублями, частью облигациями.

— Облигациями? Это еще зачем⁈ — нахмурился император.

— Он порой просит странного. Вот пусть и оплачивает эти просьбы, возвращая облигации. Как итог — для казны рубины будут обходиться почти даром. И ему польза.

Император взял чуть растрескавшийся монокристалл рубина. Покрутил в руках. Поглядел. Подумал. И спросил:

— Леонтий Васильевич… мне кажется… хм… признайтесь, кто все это придумал? Это все он?

— От вас ничего не скрыть, — неловко улыбнулся Дубельт и достал из своего саквояжа довольно толстую брошюру. — Вот. Здесь он подробным образом это все описывает и объясняет.

— И как давно он ее написал? — спросил император, открыв и поглядев на листы, плотно исписанные знакомым лаконичным и хорошо читаемым почерком. — Это ведь не в спешке делалось?

— Еще в прошлом году, Государь. Он просто не знал, как вам это представить, полагая, что вы откажетесь.

— И сколько он планируется выручать с помощью своей затеи? — потряс брошюрой император.

— Если у него будет два года на подготовку и все наше содействие, то через два года он сможет вполне надежно печатать десять миллионов фунтов-стерлингов мелкими купюрами, проводя их старение, дабы они не вызывали подозрений. В казну они смогут надежно приносить миллионов тридцать рублей, плюс закупку всяких полезностей. Например, он рекомендует сделать стратегические запасы свинца, меди и прочих важных для войны товаров. И продолжить скупать селитру для формирования запасов и так далее. В обход казны.

— А камни?

— Лев может выпускать рубины и сапфиры. Но не рекомендует увлекаться с количеством и делать поначалу больше сорока-пятидесяти фунтов. Пока. Что будет нам после огранки приносить три-четыре миллиона прибыли[2]. Позже можно увеличить хоть в десять, хоть в двадцать раз. Главное, чтобы мы под это сделали свое предприятие по огранке и массовому производству колец, серег, колье и прочих украшений. С увеличением количества рубинов и сапфиров на рынке цены на них упадут. Но не очень сильно, если подойти к делу с умом. Главное, не продавать чистое сырье.

— Осталось придумать, кто будет этим всем заниматься. — буркнул Николай Павлович.

— Этим может заняться тот самый ювелир, которого я взял в Нижнем Новгороде. Они с графом этот вопрос обсуждали. И даже кое-какие наработки сделали.

— Вы же говорили, что он связан с Ротшильдами.

— Он с ними вел дела, но не их человек. И он посвящен в то, что граф откуда-то «из воздуха» берет камни, однако, англичане об этом не знают. Так что он не разболтал им. Просто они смогли выяснить источник камней, проследив цепочку до Льва Николаевича.

— Хм…

— Николай Павлович, выглядит все это скверно… но если все выгорит, то в казну миллионов тридцать-сорок станет прибивать ежегодно. А лет через пять и того больше. Это дар небес, не иначе.

— Вы правы, это все выглядит крайне скверно.

— Неужели придется снова идти на поклон к этим кровопийцам из Hood Co.?

Император нервно дернул подбородком и скривился.

Он к этому банку относился достаточно сложно. Они очень давно совали свой нос в разные серьезные дела и давали кредиты практически всем коронам Европы. Выступая заодно фигурантами в разного рода крупных сделках, вроде кредитования покупки Луизианы[3].

Казалось бы, частный банк. Однако каждый раз он умудрялся находить совершенно невероятные суммы. Словно у него имелась какая-то бездонная бочка с ними. Здесь же, в России еще Екатерина II начала пользовать их услугами. И с годами долг перед ними только нарастал. А их просьбы становились все острее и неудобнее.

— Тридцать-сорок миллионов дохода ежегодно. — повторил Дубельт, ключевые слова.

На фоне того, что бюджет составлял в среднем около двухсот миллионов — очень приличная прибавка. Достаточная для того, чтобы прекратить увеличивать долг и начать его уже гасить.

— Государь? — вновь произнес начальник Третьего отделения, видя его излишнее погружение в мысли.

— Да-да.

— Так как нам поступить?

— Какие он земли хочет?

— Васюганские болота, Государь. Это недалеко от Томска. Они большие и непролазные.

— Какой же рудник на болотах?

— Вот пускай они его и ищут, Николай Павлович. — улыбнулся Дубельт. — Чем больше там сгинет английских агентов, тем лучше. Опять же, вокруг непролазная тайга, и там их еще медвежий патруль немало задерет…

[1] В рубле на 1848 год содержалось 17,995 грамм серебра, в 1 фунте-стерлингов 104,6 грамм. Так что, 1 миллион фунтов-стерлингов в рублях 5,8 миллионов. И несколько миллионов таких фальшивок очень крепко бы помогли в закрытии бюджетного дефицита и кредитным платежам.

[2] 40–50 фунтов — это 16380–20475 грамм (1 фунт = 409,5 грамм), то есть, 81900–102375 карат (1 грамм = 5 карат). При огранке уйдет ¾, также выход 20475–25593 карат ограненных рубинов и сапфиров, которые будут продавать по цене 80–250 рублей за карат. То есть, это дает вилку 1 638 000–6 398 250 рублей. Дубельт указал усредненное значение.

[3] Французская колония Луизиана в момент покупки была размером с четверть современных США.

Часть 1

Глава 3

1848, март, 27. Казань

Лев стоял у окна кабинета и смотрел на реку Казанку. Отсюда на нее открывался отличный вид. Там как раз ломался лед. Все трещало, дыбилось и ломалось…

С того самого инцидента в доме губернатора его немало злило бездействие. А прямой запрет на устроение резни уважаемых англичан, который подтвердил Николай Павлович, так и вообще изрядно раздражал.

Граф понимал резоны императора.

И в чем-то даже их принимал.

Но лично он всех этих мерзавцев умыл бы кровью. Показательно. Чтобы на их примере донести остальным правила игра. И что, если слишком наглые джентльмены по своему обыкновению эти правила меняют, им самым бесхитростным образом должно отрезать голову за это.

Да, Лев Николаевич придумал, как отплатить Лондону иначе. И немало удивился тому, что Николай Павлович его поддержал, судя по письму Дубельта. Видимо, деньги тому ОЧЕНЬ уж были нужны. Но… на прямой удар должно отвечать также — прямо. Иначе не поймут. Иначе будут продолжать. Вот Лев Николаевич и думал, пытаясь найти схему как можно более болезненного асиметричного удара.

Именно так.

Если тебя ударили по одной щеке, ушатай обидчика битой по лицу, вложившись всем корпусом, а потом подставь ему вторую щеку. Смирение и миролюбие должно быть правильным. Тем более что с той стороны не праведники находились и иначе они просто не понимали…

В дверь постучались.

— Войдите.

— Барин, там губернатор наш Сергей Павлович прибыл к вам.

— Проси. — безучастно ответил граф.

После того инцидента они не встречались более. И Толстой не испытывал никакого желания видеться лишний раз. Считая, что Шипов его предал и сдал…

Принимать целого губернатора вот так — в кабинете на третьем этаже флигеля выглядело неуважительно. Но Льву Николаевичу было плевать. Он находился в настолько мрачном настроении, что вообще не желал никого видеть. Хотя отказывать такому человеку не стоило, как и рвать все отношения. Эмоции эмоциями, а дела делами.

— Доброго дня, Лев Николаевич, — раздалось от двери.

— Проходите, садитесь где пожелаете. Чая? Кофе? Вина? Ликера? Водки? Быть может, чистого спирта?

— Простите дурака, — тихо произнес Шипов.

— За что? — наигранно выгнув бровь в подчеркнутом равнодушии, спросил Толстой, повернувшись к гостю.

— Леонтий Васильевич прибыл за двое суток до вас и взял меня под арест. Да, домашний. Но я шага без его контроля ступить не мог. Всех людей в моем окружении заменили, так что и весточки никак не послать. Меня даже в кабинет привели только перед самым твоим появлением.

— А секретарь? Он мог бы и шепнуть что-то.

— А семья? А дети?

— Леонтий Васильевич не стал бы до такого опускаться.

— Это вы знаете. Я знаю. Для остальных же Дубельт — кровожадный пес режима.

— Тогда, о чем вы просите прощение? Впрочем, неважно. Вы только ради этого пришли? — с нескрываемым раздражением поинтересовался граф. — Не стоило. Я не держу на вас зла.

Шипов закрыл глаза.

Он отлично увидел, что эти слова были сказаны из вежливости.

— Государь попросил вам передать это, — произнес он, протянув довольно пухлый конверт, извлеченный из-за пазухи.

Лев Николаевич нехотя взял.

Оглядел.

И небрежно бросил на стол.

— В ближайшее воскресенье я даю прием. — продолжил губернатор.

— Вы⁈

— Да. Ваша тетушка пообещала помочь. И я очень хотел бы, чтобы вы навестили старика.

— Не уверен, Сергей Павлович, что смогу. Последнее время здоровье подводит. Глова стала что-то часто болеть. Видимо, чрезмерное переживание сказалось…

Разговор совсем не клеился. Поэтому Шипов попрощался и откланялся. Ушел он, правда, недалеко. Дядюшка и тетушка успели подсуетиться и увлекли его в столовую для чаепития и приятных бесед. Стараясь компенсировать колючесть племянника. В конце концов, сам Толстой им и словом не обмолвился о том, что произошло в доме губернатора, а тут такой отличный способ выудить хотя бы крохи информации.

Лев же скосился на конверт.

Сдержал в себе желание выкинуть его в мусорное ведро. Нехотя вскрыл и приступил к чтению.

Император извинялся.

Письменно. Обстоятельно. И судя по формулировкам, вполне искренне. Для него оказалось совершенным ударом настолько наглое вранье королевы Виктории.

Лукавил?

Может быть.

Хотя Лев склонялся к той версии, что Николай Павлович просто никогда не ловил своих августейших собратьев вот так — на горячем. Обычно все получалось достаточно обтекаемо и всегда оставалось поле для маневра, позволяющее «перевести стрелки». А тут, судя по письму, Дубельт разложил ситуацию так, что…

О да, он умел.

Леонтий Васильевич вообще умудрялся каким-то чудом удерживать в голове невероятную массу деталей и из обрывочных сведений восстанавливать сложные картинки. В тех же доносах, которые ему как слали, так и продолжали слать непрерывным потоком, ведь хватало вранья и утрирования. Чтобы во всем этом разобраться, нужно было уметь вычленять в этих зловонных потоках крупицы фактов и из них, как в судоку, восстанавливать ситуацию.

Не всегда получалось.

Однако тут сложилось как нельзя лучше. И Николай Павлович, судя по изложенному в письме, был в состоянии, близком к бешенству…

Завершив чтение, Толстов спустился.

— Вы, я вижу, переменились в настроении, — максимально благодушно произнес губернатор.

— Да. — кивнул граф. — Говно случается.

— Фу… Лев Николаевич, что за выражения⁈ — воскликнула Пелагея Ильинична.

— Увы… оно очень точно описывает ситуацию, — возразил Шипов, выдавая тот факт, что ему известно содержания письма, хотя бы примерно.

— Меня удивляет то, что он ей поверил. — заметил Лев.

— Отчего же? — улыбнулся Сергей Павлович. — Это же королева.

— И что? Как вообще взрослый, трезвый человек может верить англичанину на слово? Я понимаю, что Виктория — природная немка, но среда… она же выросла в среде английской аристократии… Таким людям просто нет никакой возможности верить. Ибо лгуны они патологические! На этом вся их политика уже который век держится.

— Это вы, Лев Николаевич, пытаете особую любовь к англичанам. — еще шире улыбнулся Шипов. — У России же издревле с этим народом довольно теплые отношения и много общих дел.

— Не так чтобы и издревле. Всего лишь со времен Ивана Грозного, прозванного за миролюбие Васильевичем. — вернул улыбку граф.

— Как-как? — хохотнул дядюшка.

— При Иване IV англичане в нас души не чаяли, — продолжил граф, — потому что захватили совершенно всю нашу внешнюю торговлю и наживались на ней. Да и во внутреннюю лезли как мыши в амбар. Так, до Алексея Михайловича и шло, когда он решил сделать ставку на голландцев, как в последствие и Петр Великий. Но «недолго музыка играла». Наследники Петра Алексеевича очень быстро попали практически в заложники к англичанам, и чем дальше, тем сильнее. Так что… — развел руками Толстой. — Англичане нас, в сущности, грабят и всячески вредят внутри державы. И эту любовь к островным лягушкам я могу понять у тех, кто прибыток от них великий получает. А у остальных? Что это за противоестественная тяга к унижению и страданию?

— Лев Николаевич… — покачал головой Шипов. — Вы неподражаемы!

— Очень лестно это слышать, но…

— Что случилось, то случилось. — развел руками Сергей Павлович.

— Признаться, я сильно удивлен письму.

— Зря. Вы, друг мой, для императора много значите. Поэтому он, очевидно, испытывает сильную неловкость из-за всей этой истории. Особенно теперь… По всей Европе начинает полыхать, как вы и предсказывали. Вы слышали, что случилось во Франции?

— Какая-то очередная революция. — отмахнулся Лев. — Совершенно падшие люди, которые с удивительной страстью разрушают свою страну. А что?

— Шарль Луи Наполеон Бонапарт провозглашен императором Франции.

Лев нахмурился.

Он не очень хорошо разбирался в истории, но отдельные моменты помнил. Как, например, тот факт, что после свержения Луи Филиппа из Бурбонов установится республика. Ее возглавит родственник Наполеона. И уже позже, спустя сколько-то лет он совершит переворот, провозгласив Вторую империю.

А тут…

— Интересно… — тихо пробормотал граф. — Это сколько же Лондону пришлось заплатить, чтобы это все провернуть?

— Дом Бонапартов исключен Венским конгрессом из числа тех, кто имеет право на корону Франции… — словно не слыша Льва, произнес генерал.

— Это не важно, — перебил его Толстой.

— Как, не важно?

— Помните, что говорит нам церковь? Вся власть от Бога. Если Всевышний попустил утверждение этого прохиндея императором Франции, значит, такова его воля. А Венский конгресс та еще муть.

— Выбирайте выражения молодой человек! — воскликнул Шипов.

— Россия вынесла на своих плечах всю тяжесть войны с Наполеоном. Как союзники наградили ее? Никак. Произведен был четвертый раздел Речи Посполитой, но сделан он был самым мерзким для России образом через создания царства Польского. Как итог мы получили на своих западных границах незаживающий гнойный нарыв.

— Молодости свойственны резкие суждения.

— Разве? В ходе кампании 1812 года Россия смогла нанести поражение объединенной армии Европы. Ладно, я понимаю. Большая часть французских союзников сразу же перебежала на сторону победителей, поняв, что сила уже не за Парижем. И их трогать не стали из политических соображений. Поляки воевали за Наполеона до конца, поэтому их и поделили. Но что мы получили с самой Франции? Ведь мы именно ей нанесли поражение в первую очередь.

Шипов промолчал.

Дядюшка тоже.

И оба нахмурились, потому что в целом не могли возразить молодому человеку. Ведь действительно, за победу над Францией Россия не получила ничего, царство же Польское выглядело скорее обузой, чем наградой. Во всяком случае в том виде, в котором оно досталось России.

— Ни контрибуции, ни земель, — словно продолжая их мысли, продолжил граф. — Мы не получили ничего с французов. Вынеся на своих плечах не только основную тяжесть войны, но и обслуживая все это время исключительно британские интересы.

— И какая нам польза от французских земель? — тихо спросил Шипов, попытавшийся увести тему разговора в другую плоскость.

— Отдали бы нам остров Корсика. Чем не база для русского флота? Это запад Средиземного моря, конечно. Но на безрыбье и рак неплох. Во всяком случае, оперировать против османов с Корсики всяко удобнее, чем с баз Балтийского моря. А французская Вест-Индия? Она нам разве бы помешала? Или земли во французской Африке? Например, Конго с Габоном. Но ладно земли. Почему мы не получили ничего? Хотя бы Версаль вывезли для приличия!

— Успокойтесь… увы, былого не вернуть. — буркнул Шипов.

— И вот теперь пришел Шарль Луи-Наполеон… Вы знаете, что это значит?

— Ничего хорошего.

— О! Вы удивительно мягки. Сергей Павлович, нашему Шарлю теперь нужно будет всем вокруг доказать, что он настоящий Наполеон. На престол он, очевидно, попал благодаря Великобритании. Поэтому едва ли в первые годы станет их задирать. Австрия нужна Лондону против нас, так что ему ее не дадут кусать. А потому и в Италию он не сунется, ибо это конфликт с ней. Пруссия? Для нынешней Франции это опасный противник. Слишком опасный. На нем легко можно и зубы обломать. Испания же бесконечно убога. Самоутверждаться ему на ком? Так что…

— Остаемся мы…

— Да. Мы. Вопрос только в том, как именно и когда. А вот если бы мы Францию тогда отпинали ногами со всем старанием, то… ладно. Сейчас мы уже по факту имеем коалицию из Франции и Англии. Да и у турок шансов это веселье избежать нет никаких. Эти двое держат султана за глотку очень крепко. Фактически османы их доминион в совместном управлении. Кто еще?

— Больше некому. — развел руками Шипов, а дядюшка кивнул, соглашаясь с ним.

— Вы зря так думаете. Пруссия уж точно будет наблюдать за тем, как дела идут. Ей откусить от нас кусочек земли всегда приятно. И не нужно на меня так смотреть! Ну король брат — нашей императрицы. И что? Когда и кого это останавливало? Этот брак заключался давно и в других целях. Едва ли сейчас он хоть на что-то повлияет. Мда. Кто еще? Австрия. Она наш старый друг и враг, который со времен Ивана III непрерывно воду мутит. Так что я не удивлюсь, если англичане подключат и их. Особенно в ситуации, когда в воздухе явственно запахнет нашим поражением.

— Снова поход в Россию? — мрачно спросил Владимир Иванович.

— Рискну предположить, что Великобритании нужны иные цели. Прежде всего это удар по нашей экономике, а также удары по морским базам. И к Кронштадту подойдут. И Соловки с Камчаткой попробуют забрать. И еще что-то учудить. Но главное — Крым. Как мне кажется, они постараются оторвать именно его от нас, лишив выхода к теплым морям.

— Вы шутите⁈ — воскликнул дядя. — Как⁈ КАК⁈

— Если в Черное моря явятся флота Англии и Франции, то их остановят наши моряки? — улыбнулся Лев. — Просто достаточно дать нашим войскам завязнуть на Балканах и Закавказье, после чего высадить десант на полуостров, блокируя всякое судоходство благодаря полному превосходству в море, по суше ведь в Крым почти ничего и не завезешь[1]…

Шипов и Юшков мрачно переглянулись.

— И удар по мне, в связи с этим, очень уместен. — продолжил граф. — Если сначала выбить меня, а потом снять вас Сергей Павлович. Например, направив на повышение или даже в отставку. То дальше уже можно будет устроить пожар на селитряном заводике. Мы ведь так и не нашли тех, кто подорвал плотины.

— Если ваше предположение верно, Лев Николаевич, — предельно серьезно произнес Шипов, — то дело плохо.

— Плохо? Все выглядит совершеннейшей катастрофой! — воскликнул дядюшка. — Англия и Франция вместе совершенно непреодолимая сила на море!

— Или нет… — задумчиво произнес граф.

— В каком смысле? — не понял Владимир Иванович.

— Есть кое-какие мысли. — уклончиво ответил племянник.

— Лев Николаевич, что вы задумали?

— Я? Ничего. У меня своих дел за глаза. — отмахнулся граф.

— Вы знаете, как мы можем разгромить объединенные силы Англии и Франции на море? — с легким оттенком ужаса поинтересовался генерал.

— Да. Но для этого мне нужно три линейных корабля первого ранга. Самые свежие и сильные. Однотипные. И карт-бланш на их перестройку и переоборудование. Как вы понимаете, на это никто не пойдет. Ни сам Николай Павлович, ни тем более Михаил Петрович. Император попросту не рискнет, а Лазарев… я для него что блоха. Даже не моряк. Он меня и слушать не станет. Так что все это не важно. — отмахнулся Лев Николаевич.

Его попытались еще немного попытать, но Толстой хранил молчание и лишь таинственно улыбался.

Почему он молчал?

А зачем болтать? Задуманное им лучше не светить даже в узком кругу. Шипов, без всякого сомнения, напишет императору. Дальше же… как тот отреагирует, так и нужно будет действовать. В интересах России, разумеется, но и не забывая о себе любимом…

[1] До появления железной дороги какие-то значимые грузы через степь в северном Крыму почти не возили из-за массы логистических трудностей. Почти все завозили каботажем.

Часть 1

Глава 4

1848, май, 18. Казань

— Не кочегары мы, не плотники, — напевал себе под нос Лев Николаевич, стоя на смотровой площадке и листая журнал плавок.

Маленькое опытное производство стали разрасталось.

Император не подвел и выделил по осени только под это дело аж пятьсот тысяч рублей векселями. Теми самыми, которые сам граф ему и присоветовал выпускать. Использовать их, конечно, получалось с немалым трудом. Все ж таки вещь новая. Однако все пошло на лад, когда в начале 1848 года ими удалось заплатить налоги с обещанной скидкой в десять процентов.

Вот тут-то спрос на них и нарисовался.

И не только у всякого рода делового люда в Казани и ее окрестностях. Нет. Много шире. Особенно оживились купцы, увидевшие в этом инструмент оптимизации расходов.

А вместе с тем появилось и желание сотрудничать.

За векселя.

Тут-то дело с мертвой точки и сдвинулось. Да, сам Толстой в это время находился в столице. Однако заранее достигнутые договоренности начали претворяться в жизнь…

— Я не вижу результатов за последние три дня. — произнес граф, завершив изучать журнал.

— Из университета еще не прислали ответа, Лев Николаевич. — ответил Мирон Ефимович Черепанов[1]. Сын Ефима Алексеевича, с которым они представляли знаменитую пару Черепановых.

Родитель его умер.

А он сам… в свои сорок пять лет вид имел самый неважный. Но что хуже того, совершенную подавленность моральную. Из-за того, что Демидовы, которые владели Тагильскими заводами, попали под влияние некого месье Кожуховского, дела там пошли довольно скверно. И, в первую очередь стали всячески ущемлять местных специалистов, даже тех, которые зарекомендовали себя отлично. Этот Кожуховский убедил Демидовых в том, что нужно по возможности отказаться от местных специалистов и все построить на приглашенных иностранцах. И дела ставить «как у них». А учитывая то, что к 1840-м годам Демидовы частью пресеклись, частью почти безвылазно жили в Европе, это предложение им «зашло» замечательно.

Вот Мирон Ефимович и пребывал в печали… а точнее, в депрессии. Проект его парохода завернули, хотя никаких в том оснований не имелось. Паровоз, который ходил по чугунной дороге от Меднорудянского рудника до Выйского завода заменили лошадьми. Да и вообще — принижали его и ущемляли как могли, припоминая ему в том числе и происхождение.

Лев же подсуетился.

И сначала выдернул Мирона, которого охотно отпустили, разве что, не сопроводив пинком под зад. А потом и другого бывшего крепостного — Фотия Ильича Шевцова[2], который заводами и управлял. Точнее, от управления его отстранили еще в 1847 году, вынудив написать о том прошение.

И теперь эти двое были тут.

— К вечеру обещались, — добавил Фотий Ильич.

— Хм… ясно. А как полагаете, имеет смысл пытаться это все регулировать? — потряс журналом плавок Лев.

— Не думаю, Лев Николаевич. — покачал головой Шевцов.

— Горит углерод неравномерно, — продолжил Черепанов. — Из-за чего получается только одно предсказуемое положение — по его завершении.

— Как вы видите, — добавил Шевцов, — наши замеры показали разброс свойств металла, на одной и той же минуте продува. Какие-то опыты, я полагаю, имеет смысл проводить. Но выпуск весь вести от полного выдувания.

— Так мы хотя бы будем представлять содержание углерода, — поддакнул Черепанов.

— А примеси?

— Слава Богу, чугун добрый поступает. — вполне благодушно ответил Фотий Ильич. — Замеры в Казанском университете показывают очень добрую сталь. Опыты надо бы продолжить, но пока в том нет никакого особого смысла. Мы тут и так делаем металл изумительный.

— Меня тревожат рельсы. — задумчиво произнес Лев.

— А что рельсы? — напрягся Мирон Ефимович. — Прокатный стан уже почти готов.

— Тут я в вас не сомневаюсь, — улыбнулся Лев.

Уж что-что, а прокатные станы Мирон уже лет пятнадцать, как научился строить. И под лист, и под профиль, и на воде, и на паровом приводе.

— Так в чем же дело?

— Мягкие они очень. Головку нашего рельса не закалить — сталь сильно выжжена. Отчего все станет стираться слишком быстро. И, как следствие, рельсы придется чаще менять.

— А может накладки делать? — почесав затылок, спросил Мирон. — Хотя нет… слишком сложно.

— Оснастку надо сделать, чтобы головки рельсов насыщать углеродом. Как при цементации. — заметил Шевцов. — В печь какую загружать партию рельсов так, чтобы головка в угольной пыли без доступа воздуха томилась. Потом доставать, подогревать до подходящей температуры, и сразу закалять.

— И какие там будут градусы?

— Вполне подходящие для того, чтобы не жечь отдельно топлива. Вон — после паровых машин дым достаточно горячий для цементации рельсов.

— И закалки?

— Нет, увы. Но цементация — самая затратная по жару, она же долгая очень. Надо пробовать, однако, сутки-другие там точно их придется выдерживать.

— Все это так не к месту… — устало вздохнув, произнес Лев.

— Отчего же? — поинтересовался Шевцов.

— Объем… нужен объем. С увеличением размера ковша точно не стоит связываться?

— Качество металла сильно падает. Мы пока не знаем из-за чего[3].

Лев покивал.

И вместе со всеми уставился на процесс очередной продувки.

От вагранки для плавки чугуна они уже отказались. Старый, проверенный минимум парой веков способ, но… слишком долгий. Если с ковша сливать весь метал, слишком быстро выходила из строя футеровка. Поэтому требовалось поддерживать его «в деле» постоянно, чтобы остаток не застывал. То есть, ставить для обслуживания одного маленького ковша сразу несколько вагранок, что изрядно затрудняло организацию пространства и внутреннюю логистику.

На минуточку никаких могучих лебедок еще и в помине не имелось, как и мостовых кранов под потолком. Из-за чего требовалось держать плавку в непосредственной близости с местом продувки. А там еще и перепад высоты…

Так или иначе, но граф Толстой решил применить индукционную плавку чугуна. Ведь с генерацией электричества паровыми машинами он возился уже больше пяти лет. Причем успешно. Посему это решение и напрашивалось.

Индукционная плавка в этой ситуации — это что?

Чугун в тигле выступал вторичной обмоткой в один виток. Вокруг тигля шла медная трубка, выступавшей в роли первичной обмотки. А по ней бежала вода с циркуляцией термосифонным способом[4], чтобы не перегревалась[5]. Как итог — удалось запустить неплохо сбалансированный цикл, в котором один ковш конвертора в триста пудов наполнялся каждые полчаса, выдавая в сутки около двухсот тридцати пяти тонн[6] низкоуглеродистой стали. Да, случались простои из-за аварий и обслуживания. Но, в среднем, совокупно больше суток в неделю не получалось. Так что Шевцов с командой экстраполировали производительность получившейся установки в четыре — четыре с половины миллиона пудов стали в год. То есть, шестьдесят пять — семьдесят три тысячи тонн…

Много это или мало?

В России в это время совокупно выплавляли около двенадцати — тринадцать миллионов пудов чугуна ежегодно. То есть, одна маленькая установка должна была переработать в сталь треть всего российского чугуна.

Причем дешево.

ОЧЕНЬ дешево.

Средняя наценка составляла чуть больше половины стоимости самого сырья — чугуна. В то время как даже пудлинговое железо выходило раз в пять дороже или больше, не говоря уже про кричный передел, который еще сохранялся.

В Англии, правда, и чугуна выплавляли вдесятеро больше, и стали изготавливали чуток обильнее: порядка восьмидесяти — ста тысяч тонн в год. И это англичане еще передел конверторный не запустили, то есть, они находились на пороге настоящего промышленного взрыва.

Но на пороге это на пороге.

А тут вот — уже работало.

И главное — создавало потенциальный спрос на местную выплавку чугуна. Запуская мотивационные цепочки уральских заводов.

Такой рывок по идее должен был переполнить рынок России, серьезно снизив прибыльность выделки стали. Однако Лев не собирался скидывать это все на рынок как есть.

Только целевые поставки.

И только под конкретное производство, вроде оговоренного снабжения Шамиля.

Ну и рельсы.

Они в текущий момент времени готовы были сожрать буквально все. Пока решили делать легкие в понимании Толстова рельсы. Метрическую систему официально ему применять пока не получалось — администрация императора и прочие структуры требовали все оформлять в привычных и понятных мерах. Поэтому ему пришлось «рисовать» все через сажень и пуд.

Так на свет и появился стандарт 3СП12, утвержденный императором. Суть его сводилась к тому, что стандартный рельс длиной в три сажени должен был весить дюжину пудов[7]. Что было эквивалентно примерно Р30 в более поздней классификации, которую пока еще не родили.

Их-то Лев Николаевич и готовился гнать для своей задумки, как можно быстрого охвата страны узкоколейными дорогами. Тоже не абы какими, а с колеей Д42, то есть, сорок два дюйма. Из прошлой жизни Толстой помнил, что ее еще называли… будут называть, то есть, Капской колеей[8] — самой удачной из узкоколеек. Хотя… в этой реальности, судя по всему, именно она и станет русской.

Не так чтобы он в этом вопросе сильно разбирался. Просто слышал разные дебаты. Вот в голове и отложилось, что нужно либо ориентироваться на соседей и выстраивать с ними максимально совместимые сети, либо глядеть на экономику.

В Европе железных дорог было пока очень мало, и почти все они сосредотачивались в Англии. А экономика… она стояла за Капской колеей, ну или очень близкой к ней метровой. Просто потому, что та выходила где-то на треть, а то и вполовину дешевле обычной. Особенно при возведении мостов и тоннелей. Позволяя при этом использовать вполне нормальные вагоны и иметь вполне адекватную пропускную способность.

А потом?

Это уже не так важно. В ближайшие годы стоял требовалось, как можно больше верст железки протянуть. Просто чтобы запустить побыстрее и посильнее экономику страны, чего без логистики сделать было бы просто невозможно…

— Сколько у вас рельсов в день должно прокатываться? — после долгой паузы спросил Лев у Черепанова.

— Пока сложно сказать. — неуверенно помявшись, ответил он.

— Приблизительно.

— Из отливок ежели все сложится ладно… мда… рельсов сто в час будет выходить.

— А простой?

— Не знаю. Потому и не могу оценить.

— Ежели часов десять в сутки будет прокат работать, то… хм… где-то тысяч верст путей ежегодно. И где-то шестая часть всей стали, что мы будем выплавлять.

— Может быть, больше выйдет, — встрял Шевцов.

— А в чем затык?

— Тут сложно сказать. — почесав затылок, произнес Черепанов. — Я никогда не делал прокатный стан, чтобы вот так — непрерывно работал под полной загрузкой. Их обычно по случаю включали. Что может пойти не так? Да все что угодно.

— Надо будет до конца года этот довести до ума и второй запустить.

— Попробуем.

— А потом листовой прокат и пруток. Нам остро нужно котельное железо высокого качества.

— Если с рельсами все сладится, то и с остальным. — улыбнулся Фотий Ильич.

— Я могу как-то ускорить это все?

— Косвенно. — осторожно произнес Шевцов.

— Слушаю.

— Рабочих бы как-то устроить. Они же из Казани каждый раз ездят сюда, на завод. Мы пустили большие конные повозки, но сильно это не помогает. Пока доберутся, уже немало устанут, да и потом обратно идти.

— Они семейные?

— Разные, но в основном — нет.

— Сколько?

— Вот тут точные сведения, — произнес управляющий, протягивая извлеченный из-за пазухи листок, сложенный вчетверо. — Сейчас у нас около двухсот пятидесяти человек трудится. Но до конца года их число может удвоиться. Семьи могут пойти.

— Угу… угу… — покивал Толстой, понимая, что прозевал очень важный вопрос. И требовалось за этот год хотя бы общаг коридорного типа настроить поблизости. Хотя бы… А по-хорошему, детские сады с яслями, поликлиники, школы, детские площадки. В общем — комплексную инфраструктуру.

Зачем?

Если отбросить чисто человеческое сочувствие, Лев Николаевич не имел ни малейшего желания бороться на своих предприятиях с подрывным действием всяких «борцов за народное счастье». А они заведутся. Точно заведутся. Толстой хорошо помнил, как англичане любили такого рода деятелей использовать в своих целях…

Но это так — цветочки.

Ягодки же заключались в том, что Демидовы, когда узнают объем стали, получаемой у Толстого, самым очевидным образом отреагируют. И ни «если», а «когда» и «как».

Демидовы эти свои дела забросили в целом еще во второй половине XVIII века. И жили с прибытка от заводов и рудников своих. Конечно, что-то иногда делали, проявляя минимальное участие. Но так — факультативно, в свободное от фуа-гра с шампанским время. Хуже того — к середине XIX века они практически вымерли и совершенно выродились. Оставшиеся же представители дома жили в основном по заграницам, совершенно потеряв связь с землей, реальностью и бизнесом.

Лев-то изначально с ними хотел в союз вступать. Но просто не нашел, с кем бы из них можно было вести дела. Оттого со Строгановыми и связался, которые имели вес на Урале не в пример меньший, нежели Демидовы.

Так вот — они не поймут и не простят.

Ибо то, что сотворил Лев Николаевич, било по их кошельку и очень существенно…

[1] Черепанов Мирон Ефимович (1803–1849 5 октября) — из крепостных. С 1842 года был главным механиком всех заводов Демидовых в Нижнем Тагиле, сменив на этом посту своего отца, учеником которого и был. Однако с 1845–1846 годов подвергается давлению из-за новой политики, которая и сводит в конечном счете его в могилу в возрасте 46 лет. Ибо он-то к Демидовым всей душой, а они плевать на него хотели.

[2] Швецов Фотий Ильич (1805–1855) — самородок из крепостных, после окончания Выйского училища в Нижнем Тагиле в 1821 был направлен в Парижскую высшую горную школу в 1824 году, а в 1827–1828 годах стажировался на металлургических предприятиях Англии, Германии и Нидерландов. А потом и на заводе по производству паровых машин в Бельгии. В 1830 получает вольную под давлением влиятельных лиц, так как до того Н. Н. Демидов отказывался наглухо. Много полезного внедрил на предприятиях Демидовых и наладил их работу, во многом запущенную. Со второй половины 1840-х из-за новой политики Демидовых в сложном положении, с 1847 года отстранен от управления и выполнял консультативные функции.

[3] На предприятии Льва применяли Малый Бессемеровский процесс, когда чугун продували поверхностно в малом котле. При переходе к нормальному Бессемеровскому процессу с погружной трубкой для дутья из-за увеличения размеров котлов сталь стала избыточно насыщаться азотом и кислородом, что заметно снижало ее качества.

[4] Термосифонный способ заключается в том, что, нагреваясь, вода поднимается.

[5] Для обеспечения работы этой печи потребовалось сосредоточить в машинном зале паровых машин совокупной мощностью 6000 лс. Которые приводили электрогенераторы.

[6] 300 пудов это 4,91 тонн. 48 продувок в сутки (каждые полчаса) это 14400 пудов, то есть, 235 тонн.

[7] Сажень была равна 7 английским футам, то есть, 213,36 см, соответственно, 3 сажени это 640,08 см. Пуд был равен 16,3807 кг, соответственно, 12 пудов это 196,568 кг. Что давало 30,7 кг на метр или Р30.

[8] Капская колея — это 3,5 фута (42 дюйма) или 1067-мм.

Часть 1

Глава 5

1848, май, 29. Казань

Лев медленно вышагивал по стройке.

В коем-то веке для себя.

Старый особняк стал снова тесен, даже после возведения пристройки. Поэтому граф обратился к губернатору за помощью. И тот, все еще чувствуя вину за инцидент с попыткой ареста, охотно пошел Толстову навстречу, выделив под постройку одну из самых элитных площадок города.

Ну как выделил?

Тот страшный пожар начался у кремля в Гостином дворе, от которого и распространялся. И его удалось остановить буквально у самого университета. Во всяком случае на этом направлении. Поэтому в первые пару лет между Казанским университетом и кремлем располагалось пожарище.

Да — потом его стали застраивать. Однако к началу 1848 года успели возвести только новый Гостиный двор и прилегающий к нему квартал. А все остальное пространство до университета только расчистили. Губернатор с подачи Льва хотел сделать этот район особенно нарядным и торжественным. Что совсем не способствовало скорости постройки.

Вот губернатор и помог получению графом большого участка земли в собственность. Рядом с университетом, с которым у него имелись очень тесные связи и часто приходилось мотаться. Где-то за денежку максимально скромную, а где-то и вообще даром.

И Толстой не подкачал.

Знакомый архитектор «накидал» Льву в чернь проект особняка, и он начал строиться сразу, как позволила погода. Благо, что ничего особенно граф не потребовал.

Поперек участка фасадом к главной улице города должно было встать основное здание в три этажа. При этом в центральной части еще и значительное расширение на треть длины здания, но выступающее уже к Волге. А над ним купол.

Банально.

Плюс-минус обычный ампир.

Который дополнялся крыльям из более ранней эпохи, формирующие прямоугольный двор с воротами, укрепленными башенками. Ну и центральное крыльцо, ведущее сразу на второй этаж.

Из еще более ранней эпохи пришло оформление внутреннего дворика. А там, по уровню второго этажа шел балкон, смыкаясь с центральным крыльцом. Большой, широкий и выступающий хорошим навесом для нижнего яруса. А над балконом навес. Что в целом создавало флер испанской колониальной архитектуры или итальянского возрождения.

Ну и декоративное оформление этого всего в стилистике Античности.

Настоящей.

То есть, много всех этих колонн и прочих красивостей из мрамора. Раскрашенных, как в Античности и практиковали. Из-за чего эффект получался совершенно необычный.

И да — в центре двора планировался бассейн с фонтанчиком.

А та часть здания, что обращена к Волге, должна была заканчиваться здоровенным зимним садом и парково-архитектурным ансамблем, который еще не успели придумать. Но Лев очень хотел там какую-нибудь статую поставить здоровенную и эффектную. Или две. Такие каркасные в духе чего-то Античного, чтобы завершить целостность комплекса. Или даже в чем-то учинить интригу, а то и культурную провокацию. Хотя с этим всем пока еще, увы, не имелось никакой определенности — слишком все спонтанно и на бегу делалось…

— Лев Николаевич, — окликнули его, — к вам гости.

Граф повернулся на оклик одного из охранников. И почти сразу поймал взглядом среднего рост и плотного телосложения мужчины в адмиральском мундире. Решительного. Вон — как ледокол пёр вперед, игнорируя всё и вся.

— Прошу любить и жаловать, — нашелся Ефим, бежавший все это время рядом с адмиралом, и вроде бы пытавшийся его остановить словами, — граф Лев Николаевич Толстой собственной персоной.

— Адмирал Лазарев, — буркнул гость. — Мне нужно с вами поговорить.

— Михаил Петрович?

— Да-да. Морской министр. Думаю, вы прекрасно понимаете цель моего визита. И я, признаться, немало раздражен необходимостью ехать в Казань по делам флота.

— Для начала предлагаю поговорить с глазу на глаза. А потом уже сами решите, как стоит поступать. Может, и не зря ехали. Если же зря, то вместе подумаем над тем, чем я смогу быть полезен флота. Чтобы впустую не ездили.

— Договорились, — чуть пожевав губы, ответил он. И явственно повеселел.

Он жил флотом.

Флот для него было альфой и омегой.

Оттого и не найти было для него большей отрады, чем укрепление и улучшение кораблей, моряков или связанного хозяйства…

Прошли в чайную «Лукоморье».

Благо, что было недалеко.

— Проходите, Михаил Петрович, присаживайтесь. Это мой личный кабинет здесь. — сделал приглашающий жест граф.

— Личный? Просто держите за собой один из многих? Вон же сколько дверей.

— Видите, все как сделано? С улицы не разглядеть — есть кто внутри или нет. Да и размещение за столом вне прострела.

— Прострела? Вы опасаетесь, что в вас будут стрелять?

— Разумеется. Стекла, кстати, чрезвычайно толстые и закаленные. Тут три пакета. Каждый десять довольно тонких слоев, которые склеили. Опыты показали, что пехотное ружье едва один пробивает.

— Ого!

— Стены эти тоже укреплены. Вся эта комната считай короб из чугунных плит толщиной в два дюйма, стянутых болтами на каркасе в единое целое. Стоит на чугунных колоннах, закрытых декором. Изнутри эта коробка обклеена толстым слоем пробки и красиво облицована, а снаружи асбестом. Дверь такая же. Посему здесь достаточно безопасно и в пожар, и при обстреле, и при взрыве. Окна закрываются толстыми кованными ставнями. Вот за этот рычаг если дернуть, они мгновенно падают, перекрывая просвет. Там, — указал Лев, — механический привод вентиляции. На случай пожара можно поработать педалями и получить свежий воздух, который забирается довольно далеко отсюда. Что защитит от дыма и угара.

— Мда… — покачал головой адмирал. — А если педалями не работать?

— Если три системы вентиляции, выходящие в разные места. Педали — это прям совсем беда. Вон там — ведро для естественных нужд на случай осады. Здесь запас воды и продовольствия. В принципе — запасов должно хватить на неделю.

— Мне говорили, что вы человек увлекающийся, но, чтобы настолько…

— Никакого увлечения. — грустно улыбнулся Лев. — Английская корона дважды уже пыталась меня убить. Кроме того, конкуренты и шпионы. Здесь достаточная звукоизоляция, чтобы наш разговор было бы совершенно невозможно подслушать.

— Хм…

— А что делать? Жизнь — это боль и борьба. — развел руками Толстой. — Но давайте перейдем к делу. Я правильно понимаю, что вас ко мне направил Николай Павлович?

— Именно так. Он обрисовал очень мрачную картину предстоящей войны на Черном море и сказал, что вы знаете, как это все изменить.

— Знаю.

— Я весь внимание.

— Может, сначала чаю?

— Лев Николаевич!

— Хорошо-хорошо. Мне потребует три самых больших и сильных ваших линейных корабля. Вроде «Парижа». Я срежу с них верхнюю часть по уровню гондека[1].

— ЧТО⁈

— Погодите. Так вот. Я срежу верхнюю часть корабля по уровню гондека. Поставлю в них подходящую паровую машину с приводом на гребной винт. Сверху сооружу из дуба каземат с наклонными стенками. Не очень большой в центральной части. Обошью их плитами железа в четыре дюйма. Чего более чем достаточно для защиты от самых сильных британских и французских пушек при стрельбе в упор. А внутрь поставлю нарезные орудия, стреляющие ударными гранатами[2]. Калибром дюймов в пять-шесть. Хотя тут пока не ясно… надо смотреть, что там с пушками получится.

Лазарев молчал.

— Любой такой броненосец будет совершенно неуязвим для огня английских или французских пушек. Брандер ему тоже не страшен, так как он покрыт металлом. Таран разве. Но для этого их и нужно три. И еще с таким вооружением, чтобы избежать тарана.

Адмирал продолжал молчать.

— Скажите уже что-нибудь, — улыбнулся граф.

— А паруса? Им что постоянно под машинами идти?

— Да. Постоянно. Потому что броня будет весить немало и для защиты от опрокидывания мачтами придется пожертвовать. Ну и в бою ими едва ли получится воспользоваться. Лучше попробовать воткнуть паровую машину посильнее и котлы получше.

— Какая у них будет скорость?

— Не меньше шести узлов.

— Мало…

— Для первого боя — за глаза. Разве англичане или французы знают о том, с чем столкнуться? Тем более что нарезные пушки с ударной гранатой станут их рвать буквально на куски.

— Легко сказать… — покачал головой Лазарев. — У вас они есть?

— Никак нет. Но я ими и не занимался.

— Отчего же?

— Наши ведомства протекают как старая, рассохшаяся лодка. Если я что-то подобное сделаю, наши враги о том узнают. Слышали про расширяющиеся пули? О них враги узнали раньше, чем их ввели у нас. Вот также будет и с остальным. А нам нужно их подловить. Как там говорил Суворов? Удивишь — победишь?

— Но переделку не скрыть.

— Есть решение, — улыбнулся Толстой. — Можно отправить три линейных корабля в практическое плавание к Новороссийску поздней осенью. Заявить, что их повредил бора. И отправить на ремонт… да куда угодно в глубинку. Например, довести в Таганрог. Там разоружить. Срезать мачты и отбуксировать в Воронеж, проведя по бумагам, что в силу повреждений они пригодны лишь как блокшивы.

— Думаете, поверят?

— А почему нет? У нас ведь ведомости текут и документы эти точно убегут в Лондон и Париж. Шпионы же в Севастополе их наблюдать не смогут и ничего не опровергнут.

— А в Таганроге? Кстати, туда их будет сложно привести из-за осадки.

— Тогда нужно будет где-то в полевых условиях разоружать и срезать мачты. Чтобы в глаза бросалось как можно меньшему количеству людей.

— Даже не знаю, — покачал головой Лазарев. — А экипажи?

— Держать при кораблях, запретив переписку без перлюстрации. И перестраивать их силами, среди прочего. В процессе — переучивать. Всех переучивать, чтобы у нас получились запасные экипажи для такого рода кораблей.

— Вы так легко это все говорите… — покачал Лазарев.

— Это — реальный шанс.

— Или нет.

— Или да. Вы понимаете, что такой корабль сумеет часами сохранять ход под сосредоточенным огнем и крушить, крушить, крушить. Эти трое буквально растерзают английский и французские флоты, которые придут в Черное море. Особенно если подловить их в штиль или слабый ветер, чтобы они не убежали.

— Вы так в этом уверены?

— Абсолютно.

— Вы сказали, что у вас пока нет пушек… а что вообще из потребного у вас имеется? Подходящие паровые машины? Железные плиты? Что?

— Я специально не делал ничего из указанного, но я подготавливал возможность для их изготовления. Кроме того, смотрите сами. Если с задуманными пушками случается беда, то броненосцы мы сможем вооружить уже имеющимися 68-фунтовками. Каземат я так и так планировал делать из очень прочного южноамериканского дерева — кебрачо. Если увеличить толщины этого славного материала, то мы сможем уменьшить толщину плит брони вдвое. Что сильно все упростит.

— Допустим. А машины? Их где взять? В России их не производят, тем более такие мощные.

— Давайте зайдем издалека. — улыбнулся Лев Николаевич. Изначально в 1844–1845 годах я закупал для селитряного завода слабосильные английские машины для привода фабричного оборудования. Но это были очень примитивные машины. Один цилиндр, один ход, примитивное газораспределение, котел простейший с одной или двумя дымогарными трубами. Ну и полное отсутствие теплоизоляции. Больше десяти — двадцати лошадей с них нельзя было снять.

— Вы же понимаете, что этого совершенно недостаточно для кораблей?

— Не спешите. В конце 1845 и в начале 1846 года я их немного доработал. Самую малость. Поставил им прямоточное газораспределение и обложил добротно асбестом. Что позволило увеличить мощность тех же самых машин с тем же расходом топливо вдвое. Погодите. — поднял руку Лев, перебивая попытку Лазарева возразить. — За 1846 год мы освоили производство новых котлов. А в минувшем — еще и цельнотянутые трубки для них стали делать. Короткие, но очень прочные, бесшовные. Так вот. За 46 и 47 годы мы наладили выпуск типового малого котла. Двухпроходного. Из топки жар шел по толстым трубам снизу, а потом разворачивался и шел поверху уже по тонким трубам. Причем в сами трубы мы ставим простые спиральки из самого простого железа. Это позволило сделать верхние трубки потоньше и поставить их побольше, так как сажа хорошо оседала снизу. Заодно поднять эффективность теплообмена[3].

— Давайте-ка я угадаю. Это удвоило ваши машины с двадцати-тридцати лошадей до сорока-шестидесяти?

— Приблизительно. — улыбнулся Лев.

— На самом деле отличный результат, но для кораблей этого мало. — серьезно произнес Лазарев.

— С начала 1847 года мы наладили выпуск малой паровой машины. Один цилиндр прямоточной системы двойного действия, которую обслуживали два котла. Мощностью целых сто лошадей. Все максимально стандартизировано и упрощено в ремонте. Их мы, например, начали ставить на земснаряды.

— Уже неплохо, но…

— Но и это еще не все. — перебил его Лев. — На базе этой малой машины мы сделали ее вариант тройного расширения. Более сложный с наборным коленчатым валом. Прямо под минувшее Рождество первую машину изготовили. Увеличив ее мощность до двухсот лошадей.

— И насколько она велика?

— Все такая же небольшая. Мы решили ее сделать на стандартных цилиндрах. Сначала один высокого давления. Потом два среднего. И четыре низкого. И еще один — воздушный компрессор для топки, который можно отключать. Собрали их на базе V-образного чугунного поддона[4]. С коленчатым валом пришлось повозиться и балансировкой газораспределения, но в целом получилось достаточно аккуратно. А главное — все цилиндры стандартные. Их удобно менять и обслуживать.

— И почему, скажите на милость, все это ваше производство еще не гремит на всю Россию?

— А зачем? Я вообще стараюсь попусту не кричать. Бахвальство в этом деле опасно. Враг-то не дремлет. Мы пока для своих нужд их делаем и продавать на сторону не собираемся. А потом будет потом. Тем более что производство все еще налаживается.

— И где вы набрали работников? У нас же с такими дельными людьми беда.

— Беда. Но не такая страшная. Просто их не ценят обычно. А я ценю. И вот уже который год скупаю. Как самоцветы по всей России собираю. Или вы думаете, что Якоби просто так ко мне приехал из столицы? Кроме того, у меня к каждому толковому работнику по ученику приставлено или по два.

— Я слышал, что у вас два предприятия механических. На одном вы пистолеты многозарядные делаете, а на втором карабины. Где-то производятся машины эти?

— Револьверы и карабины уже давненько Шарпс делает. А Игнат сосредоточен на выпуске классных станков для моих нужд, но в первую очередь — на машинах. Так, например, продвинутую малую машину в двести лошадей мы сделали к Рождеству минувшему. А к апрелю уже оснастили ими генераторный зал на производстве стали. Совокупно в шесть тысяч лошадей.

— Около тридцати машин! Меньше чем за полгода?

— Они маленькие и в основном на отработанных деталях. И цилиндры, и поршни, и прочее уже отработано было. Не все, но в основном.

— А мощнее пробовали?

— Пробуем. Прямо сейчас. На других размерах. Но раньше осени едва ли получится сделать. Много вопросов. Ожидаем ориентировочно к будущему Рождеству, край к Пасхе машину в тысячу лошадей. Заодно попробуем немного улучшить уже имеющиеся, введя подшипники качения. Заодно нам на будущий год нужно будет переоснащать предприятие, чтобы максимально увеличить производство селитры. Война на носу.

— Хм… — почесал затылок Лазарев, явно загруженной такими деталями.

— Видите? Даже если у нас вообще ничего не сложится из новинок, мы, используя только то, что есть, сумеем получить волшебную палочку. И с ее помощью попытаться избавиться от британской и французской эскадры.

— Скорее волшебную метлу. — усмехнулся Лазарев.

— Тут как вам будет угодно.

Замолчали.

Адмирал смотрел в пустоту перед собой и думал.

Почему Николай Павлович доверял этому молодому, прости господи, кавалерийскому офицеру, Лазарев не вполне понимал. Да, кое-что о нем знал. Но его мало тревожили дела вне флота, поэтому не вникал и особенно не интересовался. Видя в молодом человеке очередного ловкого прожектера, который каким-то образом втерся в доверие к императору.

Так что… сам он ему не доверял.

Говорил-то он, конечно, складно. Но как оно сложится на деле? Неясно. Отдавать в канун войны три самых сильных линейных корабля Черноморского флота очень не хотелось. Это слишком ослабляло его. С другой стороны, если против него выйдут флота Великобритании и Франции да при поддержке турок — надежды нет. Никакой. А если нет? А если англичане с французами сами не сунутся и придется драться только против турок? Там-то эти корабли очень даже пригодятся…

Дилемма.

Как говорится, и хочется, и колется, и Ктулху не велит.

— Михаил Петрович, — нарушил тишину Лев Николаевич, — каково будет ваше положительное решение?

— Вы сказали, что если мы не договоримся, то вы предложите что-то для флота. Я хотел бы вас выслушать. О чем шла речь?

— Вы считаете, что броненосцы делать не стоит?

— Я не сказал вам «нет».

— Вы не сказали «да».

— Я хочу послушать, что вы можете предложить мне взамен потенциально утраченных сильнейших кораблей Черноморского флота. Скажу вам начистоту — вы кавалерист, а рассуждаете о кораблях. Никакой моряк вам бы попросту не поверил. Даже слушать бы не стал.

— Кроме вас.

— И я тоже. Но вы продолжайте. А я подумаю. Что еще вы можете предложить флоту?

— Компактную установку для очистки морской воды[5], что освободит корабли от необходимости возить большие запасы пресной воды с собой.

— И как скоро?

— Первые штук десять в течение года. Дальше — хоть по полсотни в год.

— Еще. — улыбнулся Лазарев.

— Электрическое освещение кораблей. Пожаробезопасное. Во всяком случае по сравнению с открытыми источниками огня.

— У вас вон, до сих пор керосиновая лампа.

— Мне тут так сильно проще. Там ведь потребуется хотя бы маленькую паровую машину ставить, чтобы приводить в движение электрический генератор. Оно тут совсем не нужно. Да и лампы будут жить совсем недолго. Если не верите мне — давайте сходим в Казанский университет. Там уже есть опытная установка.

— Опытная… — покачал он головой.

— Я не спешу технически вооружать наших врагов.

— Что еще?

— Ледокол. Специальной постройки корабль, для вскрытия льда и навигации на Балтике зимой.

— Кхм. Вы серьезно?

— Абсолютно. Это, кстати, несложно совсем. По сути, это винтовой пароход с толстой металлической обшивкой и особой формой корпуса.

— Ладно. Это все хорошо, даже если получится, но не то. Вы мне лучше скажите — чем мне отбиваться от врагов, если ваша история с броненосцами провалится.

— Якорные мины вам Якоби уже изобрел. Я могу помочь с их производством. Подводные электрические фугасы еще раньше стали известны. Что еще? Шестовые мины можно использовать, хоть это и безумие.

— Что сие?

— Катер какой быстроходный с выдвижным шестом, на котором мина с ударным взрывателем. Он подходит к кораблю и взрывает такую мину о борт. Но это, как я уже сказал, сущее безумие. Лучше их делать самодвижущимися.

— Они тоже безумие? — усмехнулся Лазарев.

— Нет. Зачем? Делаем герметичную «сигару» корпуса. В переднюю часть помещаем мину со взрывателем. Остальное — это баллон со сжатым воздухом и гребной винт, который вращает выпускаемый воздух. Запускать их можно с катеров, шхун и прочей мелочевки. Подошли в ночи на кабельтов или ближе в полной темноте. Пустили такие мины. И ушли. Можно даже на веслах подходить, чтобы мачта на фоне ночного неба не маячила. Что еще? Ну и пушки с ударными гранатами. Их можно много, где поставить. Если с нуля их сделать не получиться, можно будет в 36-фунтовые пушки помещать кованую трубку с нарезами под меньший калибр или еще чего выдумать…

Разговор их тянулся и тянулся.

Лев же генерировал всякого рода полезные идеи одну за другой, где-то вспоминая их в чистом виде, где-то адаптируя к ситуации. Лазарев же думал… много думал. Сохраняя, впрочем, скепсис. Ведь слова словами, а дела делами…

[1] Гондек — нижняя артиллерийская палуба на парусном корабле.

[2] Лев предложил Лазареву переделать линкоры в типичнейшие казематные броненосцы, вроде тех, что строили массово южане в Гражданскую войну США (вроде CSS Tennessee 1863 года). В первую очередь, потому что так было проще и дешевле при невысокой технологической базе, а эффективности их было за глаза.

[3] Типовые котлы 1840-х представляли железную бочку на боку, через которую пропускали 1–3 толстые трубы снизу, по которым выходили газы из топки. Это были времена, когда котла были еще очень примитивные и малоэффективные.

[4] 1-ая пара — цилиндр высокого давления и компрессор, 2-ая пара — цилиндры среднего давления, 3 и 4-ая пары — цилиндры низкого давления.

[5] В 1852 году появилась первая компактная (вертикально-трубчатая) дистилляционная установка в Великобритании. Первая же серийная судовая опреснительная установка, основанная на принципе перегонке, появилась лишь в 1884 году. Опять же в Англии. Хотя самые первые установки начали появляться в 1675−1680-х, правда, были громоздкими и малопроизводительными.

Часть 1

Глава 6

1848, июль, 19. Лондон

Королева Виктория медленно помешивала изящной ложечкой в чашке чая, безнадежно испорченного молоком. Деликатно и очень умело, умудряясь совершенно избегать постукивания по бортикам.

Рядом расположился ее муж, принц Альберт.

Просто сидел и смотрел с презрением на лорда Палмерстона, стоящего перед ними с видом совершенно неловким и растерянным. Так, словно он не добежал на уборной и крайне этого стеснялся.

— И как это понимать? — тихо спросил муж королевы.

— Меня ввели в заблуждение.

— И как часто вас вводят в заблуждение? Вы вообще в состоянии занимать свою должность, если вас так легко ввести в заблуждение?

— Это первый и единственный раз, сэр.

— Первый раз… — покачал головой Альберт. — Вам не кажется, что у вас какой-то нездоровый интерес к этому молодому человеку?

— Он выглядит слишком полезным для России.

— И что это оправдывает?

— Если позволите, я объясню.

— Попробуйте. — произнесла королева.

— У меня есть определенные основания считать, что именно этот человек стоит за входом России в Американо-Мексиканскую войну.

— Вот как? Почему вы так решили?

— Его двоюродный дядя был снаряжен и отправлен им в Калифорнию незадолго до этого. А позже имперский корабль уже снабжал того оружием, припасами и продовольствием. Император далеко не сразу согласился во всем этом участвовать.

— Вы уверены?

— Как и в том, что этот молодой человек мало проводит времени в Санкт-Петербурге, однако, за минувший год был приглашен на обед к императору свыше десятка раз. Буквально за пару месяцев. Это очень странно и необъяснимо.

— Соглашусь, пожалуй, это действительно странно, но ничего не доказывает. Мало ли о чем они говорили? У вас же не этих сведений. Вот. Поэтому пока все, что вы сказали — это домыслы. Что-то еще добавите?

— Этот молодой человек сумел организовать производство отличной селитры каким-то новым образом. Быстрым. Дешевым. Что обеспечило Россию порохом. И в случае войны мы не сможем ей навредить, перекрыв поставки селитры.

— Уже хуже, но не более. Мы вот чугуна много льем. И что же? Если с нами кто-то надумает воевать, он побежит убивать наших мастеров? Это же вздор!

— Сейчас этот молодой человек занимается организацией массового выпуска стали, рельсов и нарезного оружия в городе Казань. Получая на все это огромные деньги.

— И какой смысл? — хмуро спросил Альберт.

— Прошу прощения, какой смысл в чем?

— Если все так, как вы описали, то этот Лев — доверенный человек Николая. Из-за чего они много и беседуют. И даже если он занимается контрабандой рубинов из Индии, то император о том знает. А если нет, то едва ли им пожертвует из-за такой малости. На что вы вообще рассчитывали, прося Ее Величество написать то дурное письмо? В чем был смысл вашей затеи? Выставить нас дураками и врунами?

— Вам это удалось. — мрачно добавила Виктория, не давая лорду Палмерстону ответить.

— Ваше Величество…

— Ах оставьте! — махнула она рукой. — Возможно, вы не знаете, но по этому поводу уже пошло шутят в Париже, Берлине, Вене и других столицах. По-разному. Кто-то даже называет все это попытками мести отверженной женщины. Будто бы я влюблена в него. И это еще приличная сплетня. Меня просто полощут в помоях по вашей милости!

— Я… приношу свои искренние извинения.

— Как будто от ваших извинений хоть что-то изменится. — фыркнул недовольно Альберт.

— Император вам ответил?

— О да! — с нескрываемым сарказмом ответила королева. — Поблагодарил за подсказку и заверил, что никакой контрабанды нет. Просто его подданный тайком копал рубины на каком-то руднике в Сибири. Понемногу. Теперь же он смог обязать его увеличить добычу и сдавать ее в казну по заниженным закупочным ценам.

— И все?

— А вам этого мало?

— Ваше Величество, я уверен, что скандал, происходящий в Европе, дело рук графа Орлова. Он достаточно умен для этого. Хотя, признаюсь, для него это не характерно.

— Это не важно, — отмахнулась королева. — Что вы собираетесь предпринять для прекращения этого фарса?

— Нужно ударить по сути слухов и сплетен. Уравновесить их. Если вас обвиняют в том, что вы мстите по обыкновению отверженной женщины, то нужно совершить некие поступки, обратные ожиданию. Например, наградить этого графа. Скажем, каким-нибудь почетным орденом за успехи перед человечеством. Там есть за что.

— Вы полагаете, что он согласится? — усмехнулся принц Альберт.

— Это великая честь!

— Вы представляете, какой будет скандал, если он откажется? Это ведь только усугубит ситуацию. А у этого молодого человека есть все основания нас не любить. Взять хотя бы эту совершенно вздорную выходку нашего посла.

— Но мы же его наказали, а Льву выплатили компенсацию в сто пятьдесят тысяч рублей.

— Едва ли его это удовлетворило. Особенно теперь, после нового выпада. — возразила королева Виктория.

— Ваше Величество, мне нужно некоторое время, чтобы найти его слабости и страсти.

— Времени-то как раз у нас и нет. — хмуро произнес Альберт. — Нужно срочно что-то предпринять для спасения репутации королевы.

— Если не реагировать, то они успокоятся сами. — осторожно произнес Палмерстон.

— А если нет? — процедила она. — Хотите превратить меня в еще большее посмешище⁈

— Сколько времени у меня есть? — еще осторожнее спросил лорд Палмерстон.

— Трое суток. Не более. Люди этого Блумфилда в Лондоне?

— Они погибли. В Санкт-Петербурге была кратковременная вспышка оспы. И помощник Джона как раз контактировал с кораблем, прибывшим из Индии, откуда она и пришла. Так что… их просто не осталось. Нам даже их тел не выдали из-за заразности. Сами похоронили. А Джон сейчас в Аргентине.

— Бумаги его поднимайте. Думайте. Завтра вечером доложите о том, что вам удалось.

— Слушаюсь. Я могу идти?

— Да. — произнесла королева.

— А что там с Калифорнией? — поинтересовался принц Альберт, когда тот было уже пошел.

— Судя по всему, ее заберут русские.

— Зачем она им?

— Мы пока не знаем. Идет война, а потому сведения отрывочны, особенно со столь удаленных театров.

— Хорошо. Тогда спрошу иначе. Зачем Калифорния этому молодому человеку?

— Увы, идет война, — развел руками лорд Палмерстон. — А это глухое местечко Тихого океана. Там даже населения нет. Буквально пара тысяч человек, не считая индейцев. Его мотивы сложно предположить. Он достаточно парадоксален. Поэтому я сегодня же распоряжусь отправить туда пару кораблей и толковых людей, чтобы они все разузнали. Основные силы флота у нас сейчас обеспечивают наше наступление из Канады на юг. Каждый корабль на счету. Но, я полагаю, что-то изыскать получится.

— Хорошо. — кивнул принц Альберт.

— Вы, кстати, обдумайте: как можно было бы его переманить на нашу сторону. — произнесла королева. — Он ведь еще не женат?

— Пока нет, но обручен с дочкой графа Александра Строганова. — заметил Альберт. — Думаю, что вам известно, что сей граф очень близок с семьей императора. В особенности с его детьми. Одна из великих княжон так и вообще живет тайным браком с сыном Строганова. Лев едва ли откажется от такой партии. Слишком уж сильно она его сближает с наследником престола.

— Хорошо, сэр, — произнесла королева Виктория, глядя в глаза лорду Палмерстону, — вы всё это затеяли, вам и разгребать. Завтра доложите о ходе дел. Вам все ясно?

— Предельно ясно, Ваше Величество.

— Тогда я вас больше не задерживаю.

Он вышел.

Нет.

Вылетел пулей.

Дверь закрылась, и принц Альберт вяло произнес:

— Не слишком ли много времени мы уделяем всей этой истории?

— Этот мерзавец сумел поставить на кон мою честь!

— Надо бы написать нашему доброму другу в Париж, чтобы он уже угомонил своих шавок.

— Вряд ли они его послушаются. — фыркнула Виктория. — Он же никто без нас. И, кстати, этот скандал бьет по его положению намного сильнее, чем по-нашему. Но намекнуть ему стоит, чтобы усилил свои попытки остановить эту вакханалию.

— Признаться, я совершенно устал от выходок этого человека. Почему мы не можем просто взять и выгнать лорда Палмерстона? Вы же, моя милая, сами видите, что творится в Европе. Это его рук дело. Скольким нашим родственникам он уже навредил? И ведь это не конец. Не скрою, Великобритании все это выгодно, но нам с вами, чисто по-человечески… — махнул он рукой.

— Увы… За ним стоят очень влиятельные люди. — развела она руками. — И моя честь их волнуют едва ли.

— Тогда пусть они исправляют созданные ими трудности!

— Иначе что?

— Проклятье!

— Моя власть очень сильно ограничена их чрезвычайным влиянием. Палмерстон мерзавец, этого не отнять. Но он должен совершить куда более серьезную ошибку и связанную отнюдь не с моей репутацией. Люди, которых он представляет, должны усомниться в его полезности. Тут-то мы и сможем ударить, легким касанием завершив карьеру этого человека.

— Я очень опасаюсь того, чтобы не открылся ящик Пандоры. — тихо произнес Альберт.

— В каком смысле?

— Если лорду Палмерстону удастся убить этого молодого графа из России, остановится ли он на этом? Ответит ли нам Николай? И не начнется ли резня европейских аристократов? Сделал бы все быстро и тихо, но нет. Вон сколько шума! Это все так непрофессионально.

Королева поджала губы. Ей эта перспектива совсем не понравилась…

* * *

Тем временем Лев Николаевич просматривал комиксы.

В формате лубка.

Отдельные листки с нарезкой из нескольких графических эпизодов и короткими подписями. Обычно они делались кустарно и очень в невысоком качестве исполнения. Лев же подошел к вопросу серьезно. И привлек студентов-художников, чтобы они не только разработали образы всех персонажей, но и нарисовали грамотно сценки.

В нужном ему стиле.

Весьма, надо сказать, далеком от всего, что в те годы практиковали. Не анимэ, разумеется, но достаточно близкий. Просто не с такой гиперболизацией, хоть и в должной степени простой, лишенный ненужных и совершенно избыточных деталей. Что, как ни странно, открывало дополнительные возможности для передачи эмоций и смыслов.

Нарисовали, значит.

Профессиональные молодые граверы все это вырезали. Ну и пошла жара. А точнее, многоцветная прокатка.

Лев Николаевич подходил к вопросу самым серьезным образом. Поэтому размениваться на черно-белые лубки не желал. Экономия со спичку, а эффекта недобирается с вагон. Поэтому те самые граверы делали разбивку под стандартную в те годы литографию в восемь цветов. Для каждого из которых свой штамп.

Муторно.

Зато если печатать много — не сильно дороже черно-белых. А Толстой делал огромные тиражи по меркам тех лет. И ставил самые умеренные цены. То есть, практически работал в ноль. Зато эффект от этих лубков превзошел все его самые смелые ожидания!

Сначала они шли ни шатко ни валко.

Но народ распробовал, и, учитывая невысокую стоимость, начал покупать… покупать… покупать. Дворяне-то, кстати, не сильно, а вот люди попроще крайне охотно. Из-за чего пошли переиздания этих номерных лубков. Да-да. Номерных. Все они были связаны общей историей, хотя являлись самостоятельными и логически законченными эпизодами или сценками.

Их делали по двум книгам.

В первой Александр Фомич Вельтман рассказывал аналог приключений «Конана», только в формате апокрифической славянской древности. С колдунами и прочими сказочными элементами. А главный герой являл собой молодого славянина, которого захватили в плен после набега, продали в рабство, но он вырвался на свободу и теперь наводил шороху в местной ойкумене.

Во второй книге Александр Константинович Толстой разворачивал этакий Forgotten Realmsна просторах откровенно сказочного Урала и Сибири с эльфами, гитьянками и прочими волшебными существами. Но в некоем отдаленном прошлом. Тут вообще — огненные шары летали и каменную кожу в качестве защиты накладывали. А приключался сын павшего бога войны, который желал через него вернуться, возродившись…

Сами по себе эти книжки удались.

Ну, по местным меркам.

И их получилось издать и распродать тиражом по пять тысяч экземпляров. Для этих лет — очень прилично. Однако Льву это казалось мало. Поэтому он не только запустил создание настольных игр по этим книгам, в духе DD, но и вот таких комиксов. Лубочных.

И вот они-то выстрелили.

Настолько хорошо, что сейчас готовилось новое большое переиздание обоих книг аж по десять тысяч. Что для середины XIX века выдающийся успех. Да, случались и совершенно невероятные книги, но в основном большая их часть ограничивалась смехотворными тиражами в России. В том числе и потому что они были рассчитаны на дворян, которые не являлись самой читающей публикой.

— Надо бы отдельные листки собирать в журналы. — произнес, продолжая перебирать лубки Лев.

— Надо, но пока сил нет. Игры как выпустим — сразу и займемся. — ответил Алексей Константинович.

— И конкурс какой стоит устроить.

— Что? Зачем? — удивился Вельтман.

— В журналах наших всяких, связанных с литературой, объявить о том, что проводить конкурс на лучший стихотворный образ по такому-то или такому-то персонажу. Деньги на награду победителю я выделю. Можно и пятьсот рублей положить.

— Не слишком много? — спросил Алексей Толстой.

— Думаете?

— Многие бросятся пробовать. Могут скандалы случиться и даже дуэли.

— Не случатся. — улыбнулся Лев. — Мы присланные тексты отберем комиссией какой-нибудь почетной. Кто у нас сейчас в авторитете среди поэтов? Вот их и пригласим за денежку. Чтобы отсеяли всякую дичь. А остальные опубликуем анонимно под номерами и предложим голосовать письмами. Так что победителя выберут читатели. На кого тут обижаться?

— На комиссию.

— Так сразу о том написать и указать, что комиссия станет проверять только соответствие правилам стихосложения и нормам приличия. Чтобы к нам потом не пришел Леонтий Васильевич Дубельт и не спросил.

— Ну… — пожал плечами Вельтман.

— Самое важное заключается в том, что сам по себе конкурс поднимет интерес к этим двум книгам и их продажи. Ну и лубок, само собой, тоже станет расходиться лучше. И запустит общественные дискуссии вокруг них. Широкие. Что нам и нужно.

— Опасная игра… ох и опасная, — покачал головой Алексей Константинович.

— Не переживайте вы так. Всю ответственность я беру на себя.

— Но авторы-то мы.

— Я лично буду отвечать перед императором, если что-то пойдет не так. Так что, делаем?

— А зачем? И так ведь все хорошо.

— Хорошо, но мало. Понимаете? Сначала мы годик-другой поэзией и малыми прозаическими миниатюрами публику станем разогревать. Потом перейдем к повестям по мотивам романов. А дальше начнем запускать франшизу.

— Чего? — хором переспросили они.

— Франшизу. Хм. По созданным вами мирам другие авторы будут писать свои истории. Вы их проверять. Если надо редактировать или просить доработать. Рецензировать. И выпускать в соавторстве с указанием в названии отнесенности к вашим книгам. Это очень важно. Очень.

— Думаете?

— А через лет пять мы подготовим продолжение ваших историй, которые продвинут мир. Если к этому времени удастся сформировать большой творческий коллектив, то вообще — мы всё и всех порвем. А главное — эти миры надежно и крепко войдут в мировоззрение подрастающего поколения. Где-то через книги, где-то через лубки, где-то через игры. Поэтому я и говорю: займитесь сборкой лубков в журналы. Их распространять на волне роста будет легче и выгоднее. Это вначале отдельные листки лучше продаются.

— Вас послушать, можно решить, что вы хотите захватить все внимание наших читателей.

— И не только наших. — улыбнулся Лев Николаевич. — Нужно готовиться к тому, чтобы начать переводить это на всё на немецкий, французский, испанский и другие языки. Пока рано про это говорить, но мир нужно захватывать по кусочку.

— Мир… — фыркнул Алексей Константинович. — Скажите тоже.

— Мы должны давить и продвигать свою культуру, а вместе с ней и наши смыслы, наши идеи. В развлекательной, игровой, завуалированной форме. — максимально серьезно произнес Лев Николаевич. — А не ждать, пока к нам завезут какое-то очередное безумие. Лучше мы будем кормить весь мир своей сказкой, чем вкушать чужую. Здоровее окажемся.

— Разве мы справимся?

— А мы уже справляемся. — улыбнулся граф. — Вот два ваших романа пошли. И хорошо. Но я на них не остановился. Например, я сейчас работаю с Федором Михайловичем Достоевским. Знаете такого?

— Разумеется. — кивнули они оба.

— Мы сейчас с ним разрабатываем такую же большую историю о приключениях сыщика. Никакой мистики. Только натурализм, знание жизни и внимание к деталям, а также дедуктивный метод, позволяющий из нескольких неважных мелочей понять произошедшее.

— Признаться, я не ожидал, чтобы Достоевский писал о сыщике, после всего того, что с ним произошло. — покачал головой Алексей Константинович.

— Повествователь там поручик, прибывший с войны и поселившийся в Санкт-Петербурге на квартире с таким вот частным сыщиком. Частным. И все происходящее подается его глазами.

— Хм… возможно у такого подхода и есть будущее, но сыщик… — покачал головой Вельтман.

— Попробуем. Не выйдет — так и ладно. За другую историю возьмемся. Вот. Что еще? Николай Васильевич Гоголь. Вы его точно знаете. С ним мы сотрудничаем об истории про Тайный Санкт-Петербург. Дескать, за ширмой обыденности в нем прячутся вампиры, гаргулии и прочая нечисть. И идет насыщенная тайная жизнь. Чуть ли не подковерная война. Просто не заметная человеку со стороны, так как ее тщательно скрывают.

— Жуть какая… — покачал головой Вельтман.

— Посмотрим. Те наброски, что получились, выглядят очень интригующе.

— А как же церковь к этому всему отнесется? — поинтересовался Алексей Константинович.

— Вряд ли плохо. Потому что главный герой, охотник на всю эту мерзость, тесно с церковью сотрудничает, и она ему помогает, например, позволяет укрыться и спастись от тех взбесившихся вампиров. А святая вода для некоторых видов нечисти смертельна. Вульгарно, конечно. Но на обывательском уровне это очень неплохой способ вернуть веру простых людей в церковь. Связать на уровне бессознательного ее с добрыми делами, которые, может и не видны, но они есть. И что она стоит на защите человечества от мрачных, темных сил.

— Возможно… возможно… — произнес Алексей Толстой. — Но это все так…

— Вульгарно, да. Вы правильно, Лев Николаевич это обозвали. Однако… очень занятно.

— Третью новую историю я начал с князем Одоевским, — кивнув, продолжил граф.

— Владимиром Федоровичем? — уточнил Вельтман.

— Да, с ним. Мы пытаемся придумать мир далекого будущего, когда человечество уже не просто вышло в космос, но и шагнуло за пределы нашей солнечную систему. Столкнувшись с инопланетными формами жизни.

— О… — удивился Вельтман.

— И он согласился⁈ — ахнул Алексей Толстой.

— Разумеется. — улыбнулся граф. — И вот тут со стороны церкви могут быть вопросы. Хотя мы сейчас думаем, как их обойти.

— А что у вас там происходит?

— Человечество научилось летать к другим планетам, обнаружив на Марсе руины старой цивилизации. И вместе с тем активировав межзвездный ретранслятор… впрочем, не так важно. Мы еще не сильно продвинулись. Приходится придумывать очень многое и хоть как-то разумно объяснять. Здесь все, конечно, очень сыро.

— А еще? — максимально добродушно улыбнулся Вельтман.

— Четвертую и заключительную историю мы развиваем с Фаддеем Булгариным. Безумный ученый построил небольшой подводный город и там проводит всякие опыты, вляпываясь в разные истории. Путешествует на подводном корабле. Ставит опыты на людях, пытаясь их изменить. Ну и так далее. Несмотря на такой наукообразный флер в основе своей это авантюрное приключение, так как главному герою приходится постоянно искать ресурсы. И он вынужден идти на всяческие ухищрения. Вот. Больше пока не могу потянуть. И так почти ежедневно по часу или более пишу письма. А ведь у меня и без того дел валом. На этот-то то я только из уважения к Фаддею Венедиктовичу решился. Очень уж князь Одоевский просил, говорил, что горит и хочет. Впрочем, идей в запасе лежит еще очень прилично.

— Нас уничтожат… — тихо произнес Алексей Константинович.

— Отчего же?

— Довольно многие критики немало раздражены нашими книгами. И всей этой шумихой. Если же вы сделаете задуманное, то мы всю остальную прозу просто выбросим на обочину.

— Да и леший с ней, — улыбнулся граф максимально жизнерадостно. — Фантастика — царица литературы. А если кто в этом сомневается, к нему придут ее легионы. Ну или, в крайнем случае Джей и Молчаливый Боб.

— Кто это? — нахмурились оба.

— Духовные ее покровители… — загадочно улыбнулся Лев Николаевич, вспоминая эпизод, в котором эти два простых и доходчивых персонажа просто ездили по адресам интернет-критиков…

Часть 1

Глава 7

1848, август, 29. Санкт-Петербург

Николай Павлович стоял у окна и смотрел на Неву.

Погода была изумительная.

Вечерело.

Легкий ветерок чуть-чуть тревожил поверхность. Однако и жары особой не наблюдалось. Из-за чего находиться тут — внутри Зимнего дворца не хотелось совершенно. Сейчас бы выйти да гулять до самого заката по набережным, а то и дольше. Ибо ночь обещалась статься теплой и нежной.

Но дела…

Он никогда не позволял себе манкировать обязанностями императора. И очень ответственно к ним относился. Да и вообще являлся человеком строгих правил, которые спрашивал в первую очередь с себя. Так, например, он никогда не курил, считая это совершенно недопустимым. Да и пьяным его никогда не видели.

Но время…

Николай Павлович тяжело вздохнул и, оторвавшись от созерцания реки, направился в собственный малый кабинет.

Подошел к приемной.

Там уже собралось Политбюро, как с легкой руки Толстого стали называть ближайший круг императора. Прижилось. Поначалу-то он предлагал называть его Малый совет, но им не понравилось — слишком пресно. Да и быть «малым», пусть и советом никто не хотел.

Сейчас в Политбюро входили цесаревич, военный и морской министры, иностранных и внутренних дел министры, а также начальник Третьего отделения, которое давно заслужило статуса отдельного министерства. И Лев Николаевич даже предлагал его таковым сделать, назвав Комитетом государственной безопасности. Чтобы всяких ненужных иллюзий ни у кого не возникало. В перспективе еще надо бы в Политбюро включить министра финансов, но он пока, опять же с легкой руки графа, числился кандидатом, как и Штиглиц — главный банкир России, считай эрзац версия главы центрального банка.

Николаю это все очень пришлось по душе.

Он любил упорядочивать и раскладывать по полочкам всё, с чем имел дело. И такой подход к ближайшему окружению более чем попал в точку…

— Давайте сразу к делу. Нас всех просил собраться Алексей Федорович. Ему и слово. — немного вяло и без всякого энтузиазма произнес император, когда все зашли внутрь и расселись.

— Господа, — произнес граф Орлов. — Ситуация вокруг Соединенных штатов Америки стремительно накаляется. Все меняется буквально на глазах. И требуется скорейшим образом решить, как нам поступать дальше.

— Что же там такого происходит?

— Наш экспедиционный корпус, уничтожив ядро полевой армии противника, сумел к текущему моменту освободить всю территорию Мексики. Сейчас он ведет боевые действия на территории Соединенных штатов.

— Хорошо. Просто отлично! — воскликнул Николай Павлович.

— Большие потери? — встрял военный министр.

— Заметные. Около тысячи человек. Но, в основном они санитарные. Климат-с. Большая часть вернется в строй в течение полугода.

— А в чем, собственно, накал обстановки?

— Про то, что Англия объявила войну и вторглась в Соединенные штаты с севера, вы знаете. Каких-то значимых сил сопротивляться там у Вашингтона нет, поэтому продвигаются англичане неплохо.

— Относительно неплохо, — возразил Чернышев. — Местные жители устроили партизанскую войну.

— Что не помешало англичанам дойти до Вашингтона, взять его и держать, расширяя контроль земель на запад — к Великим озерам. Опираясь на морское снабжение. Партизан же они самым безжалостным образом истребляют. Назначили награду за сведения о них, чем и пользуются. Местные жители довольно алчные. Остальных же просто не трогают. Поэтому тылы толком разгореться и не могут, и вряд ли там что-то значимое произойдет. Видимо, сделали выводы с предыдущих кампаний.

— И к чему вы это нам говорите? — напряженно спросил Николай Павлович.

— К тому, что к войне против Соединенных штатов присоединились Франция и Испания.

— Кто⁈ Испания⁈ — ахнули все присутствующие.

И это было неудивительно. После Наполеоновских войн эта страна пребывала в перманентном и весьма нешуточном кризисе. Они с 1830-х пытались модернизировать экономику, однако, католическая церковь и дворянство сдерживало эти порывы. Даже примирение с церковью в 1846 году не дало облегчения.

Грубо говоря, внутри Испании шла холодная фаза Гражданской войны. Когда вроде бы не стреляли и не резали никого, но страна находилась в натурально парализованном состоянии.

— Как? — с самым потрясенным видом спросил император. — Как они смогли это сделать?

— Королева сумела предложить многим обедневшим дворянам шанс улучшить свое положение, добыв плодородной земли, и спровадила их воевать за океан. Во Флориду. Чем они там успешно и занимаются, дело-то нехитрое — у Соединенных штатов там и нескольких рот нет. А с мирным населением они и в Испании наловчились управляться. Уход же массы недовольных дворян совершенно ослабило позиции католической церкви, укрепив власть королевы и ее правительства.

— И много этих кабальеро туда поехало?

— Королева пытается выпроводить за океан все активное дворянство. Даже подняла знамя новой конкисты[1]. Испания натурально бурлит.

— А французы куда полезли?

— В Луизиану свою. Я опасаюсь, как бы туда не влез еще кто-то. Да и вообще — дело идет к полному и окончательному разгрому Соединенных штатов. Их попросту растерзают. А нам оно совсем не нужно.

— Только нам?

— Англичане тоже не в восторге. Южные и центральные штаты их вполне устраивали независимыми. Кроме того, как я прекратил распускать слухи про королеву Викторию, они стали удивительно покладистыми. Видимо, она в бешенстве от последствий и очень не хочет повторения этой неловкой ситуации. — улыбнулся граф Орлов с ехидным выражением лица.

— Луи-Наполеон ищет быстрых успехов для укрепления своего положения, — произнес цесаревич. — Он не отступится.

— Королева Изабелла тоже. Осталось определиться нам — как поступать в текущей ситуации. Мы можем продолжить войну. Но с какой целью? Мы защитили Мексику. Что дальше?

— А как вы видите дальнейший ход событий?

— До Рождества, скорее всего, наши войска займут Техас. Или как местные говорят — Тэксес. Старую провинцию Мексики, отколотую от нее Соединенными штатами. И мы в состоянии присоединить ее к Мексике. Только зачем это нам? Можем и себе взять, но это сильно испортит отношение с Мехико — они видят в нас друзей, а не хищников, готовых растерзать и их самих при случае.

— А что Мексика может нам предложить взамен? — спросил цесаревич. — За помощь в возвращении этой провинции.

— Базу. — тихо произнес Дубельт, высказывая предложение Льва, которое он ему сообщал в переписке. А ее они вели насыщенную и много что обсуждали. По-дружески. Дубельту очень нравился необычный угол зрения графа на многие вопросы. Порой парадоксальный, но здравый.

— Что, простите? — переспросил граф Орлов.

— Мы можем у них попросить аренду лет на сто земли под военно-морскую базу за символическую плату. Чтобы гарантировать нашу торговлю с Мексикой.

— А западное побережье Соединенных штатов? — поинтересовался Чернышев. — Может, нам стоит занять его?

— Зачем оно нам? Эти земли же практически лишены населения. — пожал плечами Орлов.

— Так и есть, зато у нас идет сокращение армии, и старых солдат можно заселять в те края, выделяя большие наделы. Только жен подыскивай и сели.

Все переглянулись.

— Доступ туда очень ограничен. — покачал головой цесаревич.

— Но там хорошие земли и можно выращивать еду. Нашу еду. — заметил Дубельт. — Всем вам хорошо известный Лев Толстой видит очень выгодным занятие Россией еще и Гавайев. Пока они никому не нужны. Но в будущем позволят контролировать Тихий океан. В связи с этим держать за собой западное побережье Северной Америки очень полезно. Это как предполье главной базы на Гавайях.

— Вы хоть представляете себе, как сложно снабжать базы в таких далях? — тяжело вздохнув, спросил Лазарев.

— Да. Поэтому нам нужно строить торговый флот, — ответил Дубельт. — Свой. Большой и сильный.

После чего буквально пересказал идеи Толстого на этот счет. Лазарев их слышал, цесаревич тоже. И они обсуждались тут. Поэтому ничего нового не было сказано. Однако повторить их лишний раз оказалось полезно.

— Вообще-то, у нас набеги усиливаются, — как-то грустно произнес министр внутренних дел. — Америка — это замечательно. Но горят наши земли.

— Все-таки усиливаются? — мрачно переспросил император.

— Да. По нашим сведениям, из османов постоянно идут эмиссары в Хивинское, Кокандское и Бухарское ханства. И не с пустыми руками. Они везут деньги и оружие. Что и выливается в усиление набегов. Пока маленьких, но частых.

— А на Кавказской границе с турками что сейчас?

— Как ни странно, но там всё тихо. Словно бабка отшептала. Даже в бывшем имамате. Шамиль организовал совместное патрулирование дорог. Стычки единичны. После парочки показательных акций Ермолова все резко притихли.

— Старый конь борозды не испортит. — хохотнул Чернышев.

— Вот уж точно, — покивал император. — Александр Иванович, подготовьте в самые сжатые сроки меры для предотвращения этих набегов со стороны ханств.

— Поход нужен. — поджав губы произнес он. — Но… это плохая идея.

— И вы опасаетесь, что он завершится так же, как и в сороковом[2]?

— Да. Снабжение войск и обеспечение их на столь удаленных театрах боевых действий крайне непростая задача. — серьезно произнес военный министр. — Тем более в степи. Той степи.

— Лев Николаевич же придумал военно-полевую железную дорогу. — произнес граф Орлов. — Ее можно прокладывать вслед за наступающими войсками. Ставя по ходу следования опорные укрепленные посты с припасами. Хотя бы земляные редуты.

— Вы хотите положиться на мнение мальчишки? — нервно поинтересовался Чернышев. — Я слышал эти домыслы. Он просто не понимает обстановки на местах.

— Этот мальчишка сумел за одну кампанию, не командуя даже эскадроном, переломить ход войны на Кавказе, — вежливо заметил Дубельт.

— Случайность!

— Может быть. А если нет? Давайте отбросим в сторону то, кто это сказал. Что не так в предложении? Выбираем наше укрепление удобное для исходной точки наступления и начинаем от него тянуть железную дорогу. Располагая в суточных переходах редуты, в которых держать припасы. Разве тут есть что-то дурное или глупое?

— Это все очень дорого и долго. Нам придется тянуть такую дорогу от Эмбы или даже от самого Урала[3]. Совокупно как бы не тысячу верст. С мостами.

— Но, если так сделать, мы сумеем обеспечить тылы?

— Пожалуй. Хотя я полагаю, местные повстанцы вновь будут партизанить и станут разбирать пути.

— Я думаю, господа, — произнес император, — стоит направить письмо Льву Николаевичу. Раз уж это его идея, то пусть все обстоятельно посчитает. А мы подумаем.

— Тут и думать нечего! — отмахнулся Чернышев.

— А мы подумаем, — с нажимом произнес император.

— Хорошо. — нехотя кивнул военный министр.

— А у вас с этим графом все сложилось, Михаил Петрович? — обратился Николай Павлович к Лазареву.

— Мы отлично пообщались, но я не спешу с выводами.

— Серьезно? Отчего же?

— Говорит он славно и разумно. Но я жду, пока он воплотит в металле хотя бы что-то из обещанного. Поймите меня правильно — он кавалерист, а рассуждает о флоте. Интересно, не скрою. Но где флот и где кавалерия?

— А если он окажется не болтуном? — улыбнувшись, спросил Дубельт.

— То я бы хотел видеть его своим приемником. Потому как в отличие от многих действующих капитанов и даже адмиралов он смотрит вперед. Сильно наперед. Века на два уж точно. И ясно видит — зачем нам нужен флот и какой. По шагам. Если это все не пустые фантазии… хотя бы частью, то я оставлю флот ему с чистой совестью.

— Михаил Петрович, я правильно вас понимаю, вы желали бы видеть его моряком? — неподдельно удивился император.

— Да. Если не обманет в обещаниях.

— Чудны дела твои, Господи… — покачал головой Николай Павлович и перекрестился на образ.

— Я согласен, — произнес Чернышев. — Пускай лучше сует свой нос в корабли, чем в армию. Пользы больше.

Император едва заметно нервно дернул щекой.

Его уже порядком раздражало это предвзятое отношение Чернышева, которое, чем дальше, тем сильнее проявлялось. Он будто бы ревновал ко Льву. Оттого и злился, раздражаясь при любом его упоминании, стараясь всячески препятствовать его идеям и предложениям.

Присутствующие это тоже заметили.

Ну, кроме Чернышева, которого явно обуревали явные эмоции. Вон — сидел-пыхтел…

* * *

В то же самое время в Казани молодой граф Толстой беседовал с дорогим гостем. С Дональдом Маккеем — весьма перспективным, как ему казалось, судостроителем из США.

Война войной, а дела делами. Поэтому стряпчий Льва Николаевича вел очень активную деятельность в США по вербовке разного рода специалистов. Например, вывез на датских кораблях работников с арсенала в Харперс-Ферри, где некогда трудился Кристиан Шарпс.

Вот как англичане оказались поблизости, так и завербовал.

Корона очень жестко обращался со всеми местными производствами, старательно их уничтожая. Чтобы даже если война не выгорит, то устранить конкурента в лице Соединенных штатов. Поэтому работники и побежали.

Наслышаны уже были.

Всех таких деятелей англичане сгоняли в концентрационные лагеря[4] под открытым небом, и утилизировали, применяя самые жестокие меры. Тут и голод, и размещение под открытым небом, и расстрелы по любому поводу, и тяжелый каторжный труд по инженерному обеспечению их кампании. Но не умственный, а лопатой и киркой.

Вот работники предприятий и мерли как мухи. А впереди английских войск летела их слава…

На Харперс-Ферри к началу 1848 года трудилось 341 работник. Двадцать семь предпочти отступить на юг. Остальные же приняли предложение Льва, подписав контракт, и с семьями перебрались в Казань на постоянное место жительства.

Да, где-то четверть — разнорабочие. Но в Казани и их не хватало. А вот процентов за шестьдесят — это квалифицированные работники. Что было ценно. ОЧЕНЬ ценно. Разом пополнив предприятия Толстого на полторы сотни таких человек. Ну и инженеры с машинистами, так как на том арсенале имелось около сотни паровых машин…

Всего же за 1848 году уже удалось вытащить в Казань свыше трех тысяч ценных специалистов. По-настоящему ценных. Вот как этот кораблестроитель…

— Вы просите невозможного! — с некоторым раздражением воскликнул Дональд Маккей на английском. К его удивлению, граф свободно на нем общался. — И все мои учителя это, без всякого сомнения, подтвердили бы.

— Учителя?

— Учителя.

— Опытные кораблестроители?

— Именно так.

— В свое время один мудрец подметил, что, если какой старый, опытный человек говорит, будто что-то можно сделать — это почти наверняка так. А вот если говорит, что нельзя, то весьма вероятно он ошибается. — озвучил Лев собеседнику первый закон Артура Кларка. — Друг мой, не будьте стариком в столь юном возрасте.

— Какой-то странный мудрец. — покачал головой Маккей.

— Да вы сами посудите. Каждое новое поколение проходит немного дальше. Вспомните, что кричали в Париже по поводу локомотивов? И что же? Все страхи и ужасы оказались пустышкой. Потому что молодые пришли и сделали то, что старики считали, будто бы сделать нельзя. На этом стоит человечество. В этом и суть смены поколений. Они ведь не просто так меняются.

— Может быть… — нехотя согласился Дональд.

— Черт возьми! Будьте как пират!

— В строительстве кораблей? — удивился Маккей.

— В отношении к жизни. Единственный способ обнаружить пределов возможность состоит в том, чтобы отважиться шагнуть немного дальше — в невозможное. — озвучил граф ему второй закон Кларка. — И мне нужны, чтобы вы это сделали вместе со мной. То есть, просто пошли и построили большой парусник с четырьмя или даже пятью мачтами водоизмещением десять тысяч тонн. Быстрый. Максимально быстрый. Но пригодный для эксплуатации минимальным экипажем. Поэтому с паровыми лебедками и тому подобными ухищрениями.

— И паровой машиной…

— Да. — кивнул Лев. — На случай маневра в порту или неудобных местах. Причем не с винтом, а с водометом[5].

— Но почему⁈ — нахмурился Дональд. — У него же низкая эффективность!

— Это так, — согласился граф. — Но у него нет винта, который мог бы мешать движению под парусами. Кроме того, можно использовать одну и ту же паровую машину, как для хода, так и для подруливания. Ставим ее, допустим, ближе к корме. Там же в днище водозабор для парового насоса. А от него задвижками регулируем потоки. Надо? Направляем на маршевый ход. Надо? Поворачиваем нос. Представляете, как он сможет крутиться и вертеться в порту и узостям? Сам. Без буксиров и шлюпок.

— Ну… задумчиво промычал Дональд Маккей.

— На рейс ему часов двадцать от силы потребуется. Поэтому можно на нефтяном отоплении котлы поставить, чтобы с дровами и углем не возиться.

— А центральная машина, она какая будет?

— Мы туда серийную «трешку» можем поставить. Двести лошадей.

— Мало. Очень мало. Просто совершенно недостаточно.

— Две поставим. Если движитель водомет, то там без разницы сколько. Каждая же просто качает воду. Да и скорости ему нужны лишь для маневра.

— Маловато, но занятно, да. — кивнул Дональд.

— То есть, в принципе вы уже не против?

— А где мне этот корабль строить?

— Смотрите, если мы договоримся, то вы езжайте в городок Анапа, посмотрите, что там к чему, а потом в расположенный рядом Новороссийск. В Анапе лучше климат и погода, но мелко.

— А вы бы что посоветовали?

— В принципе земснаряды достаточно мощные у меня уже есть, так что мы можем с их помощью сформировать искусственный фьорд. Запустить таких снарядов, которые бы углубляли дно, отваливая грунт направо и налево, формируя параллельные косы. Причем быстро. От стапеля на берегу можно за год-два все это проложить. Сколько нам потребуется? Пять метров?

— Лучше футов на тридцать закладываться. Если вы хотите строить большие корабли.

— Это где-то десять метров… угу… да, мои земснаряды вполне смогут работать с такими глубинами.

— Если это так… хм… — задумчиво произнес Дональд Маккей, — то, быть может, в будущем имеет смысл с помощью намывных кос сформировать закрытую акваторию возле верфи? Чтобы во время штормов там было спокойно.

— Да, это не проблема. Я вам дам сопровождающих, они дорогу покажут. Вы как приедете — гляньте что там к чему и как лучше развернуться. Напишите мне подробно. А потом отправляйтесь в Соединенные штаты и навербуете рабочих. Под себя. Чтобы корабли строить хорошие. Вы ведь понимаете, я надеюсь, что мой зуд едва ли утолит один корабль в десять тысяч тонн. Я хочу целый торговый флот, чтобы из Черного моря он ходил в Новый Свет и Азию.

— Какие у вас амбиции… — хмыкнул кораблестроитель.

— Ну, так я надеюсь, у вас они ничуть не меньше. И мы сможем помочь друг другу.

— Да, пожалуй. Да. — кивнул Дональд. — Признаться, я не верю в то, что у нас хоть что-то дельное получится, но… я просто не могу отказаться.

— Жжет?

— Не то слово! — улыбнулся он с легким безумием в глазах.

[1] После завершения освобождения (реконкиста) Пиренейского полуострова от мусульман в 1492 году с некоторым лагом началась конкиста, то есть, завоевание мира и в первую очередь Нового Света.

[2] Здесь имеется в виду Хивинский поход 1839–1840 годов, отдельного Оренбургского корпуса Русской армии против Хивинского ханства, который закончился поражением России.

[3] Здесь имеется в виду река Урал.

[4] Первые концентрационные лагеря (для гражданских) придумали англичане в годы последней Англо-Бурской войны на рубеже XIX-XX веков. В данном случае они чуть-чуть упредили собственное изобретение. Тем более что в Англии с середины XVI века практикуются близкие к концлагерям приемы, вроде Workhouses, то есть, каторги, на которые сгоняли нищих и бродяг для «изоляции нежелательных элементов». Да и лагеря для военнопленных в Наполеоновские войны (и не только) имели все признаки концлагерей.

[5] Водометный движитель был изобретен еще в последней четверти XVIII века и в дальнейшем совершенствовался. В одной только Англии в период с 1830 по 1860 зарегистрировано 35 патентов, связанных с ним. Просто он не находил ниш для практического применения.

Часть 1

Глава 8

1848, сентябрь, 17. Казань

— Хороший чай, ароматный, — вполне добродушно произнес Шамиль, ставя чашку на стол. — Но он не чистый?

— Да. Это смесь. Основа — черный чай. В него я добавил сушеные кусочки персика и айвы.

— И все?

— Да. Чай — отличная основа для самых разных фруктово-ягодных напитков, весьма приятных на запах и вкус.

— А вино? Я слышал в европейских странах любят добавлять в него фрукты и специи.

— Это верно. Но лично я стараюсь вина не пить. Да и вообще ничего, что содержит алкоголь в хоть сколь-либо значимом объеме.

— Это необычно слышать от русского. Я много раз видел, как ваши офицеры увлекались, да и солдаты дорывались.

— Все верно. Случается. Но это мой выбор. Слишком уж губительно всякое хмельное для разума. Затуманивает и утомляет его. Ежели регулярно принимать, можно совсем закиснуть умом. Я себе этого позволить не могу. Слишком много дел и ответственности.

— Не зря Аллах это запрещает!

— Табак тоже уму не помогает, разрушая сосуды при длительном употреблении и ведя к ухудшению снабжения мозга кислородом из-за забивания легких смолами и прочими пакостями. А дурман всякий так и вообще — беда такая, что рядом с алкоголем и не стоит по вреду и разрушительности…

Они сидели на террасе и, наслаждаясь отличной погодой, пили чай, спокойно ведя беседу ни о чем. Из вежливости. О самых обычных вещах. Откладывая деловые вопросы на попозже. И минул добрый час, не меньше, прежде чем они, наконец, подняли важную обоим практическую тему:

— Вы уже посмотрели ковры, которые я привез? — поинтересовался Шамиль.

— Да, уже успел глянуть. Неплохие. Попроще иранских, но вполне достойные. Думаю, что именно такие нам и нужны. Чтобы цену не задирать и можно было их продавать столько, сколько вы их сделаете.

— Все оказалось не так и просто… — покачал головой Шамиль.

— Из-за чего?

— Бабы. Такое большое количество баб в одном месте — жди беды.

— Скандалят?

— Очень тяжело уживаются, — тяжело вздохнув, ответил Шамиль.

— А может какого аксакала над ними поставить. Такого, чтобы женские прелести его уже не могли соблазнить. Отчего он смог бы судить более-менее свободно.

— Мне так и пришлось сделать. — улыбнулся Шамиль. — Только после этого все и стало налаживать.

— Женские коллективы, — развел руками Толстой. — Гремучая сила. Да. Какая-то помощь с моей стороны нужна?

— Краски надо хорошей.

— Персидской?

— Сочной. Яркой. Стойкой. Разной. А откуда она будет не так уж и важно. И шерсть, и хлопок, и шелк мы нашли, а вот красить их добрым образом нечем.

— Понимаю, — кивнул Лев Николаевич.

— Мы с персами хотели сговориться, но они догадались зачем она нам. Так, в итоге, ничего и не продали.

— Да, это ожидаемо. Я понял. Здесь нужно подумать. Крепко подумать. И кое-какие опыты провести. Может быть, получится помочь. — медленно произнес граф.

Так-то в 1842 году Зинин уже научился синтезировать анилин из нитробензола. Оставалось придумать, как из этого вещества красители изготавливать. Он попросту не помнил ничего. Ну, почти. В голову приходила только шимоза, которая применялась до военной карьеры как раз в качестве яркой желтой краски. Она, правда, не анилин, но тоже вполне известна[1].

Иными словами — поле для экспериментов имелось очень большое. Его же результат, очевидно, выходил за рамки производства ковров. Одни только анилиновые чернила если не золотое дно, то нечто близкое к этому. Во всяком случае, в первое время.

Одна беда — химия, то есть, химическое производство.

Его требовалось развивать все лучше, быстрее и сильнее. А сам Лев Николаевич в нем нормально разбирался только в разделах, связанных со взрывчатыми веществами и ядами. Такова уж специфика изначальной его профессии. Нужно было быстро определять, что производят в той или иной подпольной мастерской и много что делать на коленке в полевых условиях.

Общий курс химии, разумеется, граф тоже неплохо изучил в свое время и периодически освежал, сталкиваясь с разными аспектами по последующей уже работе, когда занялся проверками и инспекциями. Однако ему было безгранично далеко до нормального, профессионального химика. И не с завода, который годами стоял на своем участке, из-за чего потерял всякую гибкость. А такого, что все его горит, что-то изучает, ставит опыты и так далее.

А еще ему требовался персонал для химических производств.

Подходящий.

Абы кого туда не поставишь. И дело не только в обучении и подготовке, сколько в психике. Требовались люди аккуратные и настолько исполнительные, чтобы безукоризненно выполнять инструкции и технологические карты. Иначе можно легко повторить опыт XIX века, в котором те же заводы нитроглицерина взрывались с удивительной регулярностью. Словно праздничные фейерверки.

Да, из США удалось «утянуть» полтора десятка подходящих работников. Но, судя по всему, их требовалось найти сотни… многие сотни. Если не тысячи. Одно тянуло за собой другое, извлекая целые производственные цепочки.

Причем они росли буквально на глазах.

Например, первые два танкера Бенрадаки уже построил.

Маленьких.

Деревянные кораблики водоизмещением около пятисот тонн. С хорошим удлинением, тремя мачтами, вооруженными как шхуна, и паровой машиной Льва — «трешкой», то есть, трехкратного расширения мощностью в двести лошадиных сил, которая приводила в движение кормовое гребное колесо. Ну, чтобы лобовое сопротивление поменьше.

Нефть в них наливалась.

Натурально.

А не грузилась, как раньше, в бочках. Из-за чего чрезвычайно снижалась стоимость, так как тара не требовалась. Вмещалось в эти первые танкеры где-то по двести пятидесяти тонн нефти. Ей же отапливалась и их паровая машина. Впрочем, ей старались пользоваться ограниченно, считая основным движителем паруса.

Так вот — совсем недавно оба эти танкера вернулись из первого рейса. Вполне успешно, кстати. Хотя и Толстой, и Бенардаки переживали по поводу того, что деревянный корпус — плохое решение для такого корабля. Но обошлось.

В Нижнем Новгороде же заложили еще четыре таких кораблика, на первый взгляд, вполне удачных. По грубым оценкам каждый из них мог за сезон совершать надежные пять рейсов. Может, и больше, но пять наверняка. Привозя в Казань всей малой эскадрой порядка семи тысяч тонн[2] дешевой нефти. Натурально копеечной.

Кроме того, возле Казани строился небольшой нефтеперегонный заводик. Ничего особенного. Простые перегонные куба, только большие. Ну и персонала человек тридцать.

Если быть точным — там строился керосиновый заводик. Просто потому, что он должен был выделять из нефти только керосин, используя в качестве топлива остатки. Часть остатков.

Да. Лев хотел бы разделять нефть глубже. Но окромя керосина спроса ни на что более, ни у кого не имелось. Даже самому пока толком не применить. А складировать про запас было некуда — нормальных хранилищ еще не построили.

Плохо?

Очень.

Но даже так получалось, что топливо для котлов паровых машин оказалось бесплатным[3].

Радужно?

Более чем. Одна беда — этого топлива едва хватало на пару месяцев плавки чугуна в вагранках. Оценочно. Из-за чего стопорился перевод паровых котлов на жидкое топливо. Требовалось в самые ближайшие сроки нарастить доставку нефти раз в двадцать, а с учетом роста потребителей — и того больше. То есть, в будущем году придется что-то решать с более крупными нефтеналивными судами и как-то их строить. Ну как в будущем? В течение года-другого, максимум, третьего.

А это двигатели… это металл…

Лев зашивался.

У него все расползалось.

В том числе и потому что у самого попросту не было опыта руководства крупными конгломератами предприятий. И все приходилось делать буквально на ощупь. От бедра.

Это угнетало.

Сильно.

— Загнанный… затравленный взгляд. — тихо произнес Шамиль, наблюдая за собеседником. — Быть может, вам стоит отдохнуть?

— А кто кроме меня это все сделает?

— Если вы надорветесь, этого не сделает никто. Не так ли? Если только вы уже успели подготовить себе людей, которые смогли бы вас заменить.

— Нет, не успел… — глухо и нехотя ответил граф. — Я благодарен вам за участие, но… я действительно не знаю когда смогу отдохнуть. Давайте лучше о другом поговорим.

— Сталь. Вы обещали нам дать сталь.

— Да. Разумеется. Пять тысяч пудов я вам уже отложил. Этого достаточно?

— Для начала — безусловно. — серьезно произнес Шамиль. — А паровые машины?

— У вас есть люди, которые смогут ими управляться?

— Нет.

— Пришлите мне человек двадцать толковых ребят. Только русский чтобы хорошо знали. Я их приставлю ученикам к машинистам и механикам. Посмотрим, может, что и сложится быстро.

— До снега пришлю.

— Вот и ладно, вот и хорошо. У вас там тихо все?

— Милостью Аллаха.

— И горячие ребята повоевать не рвутся?

— Есть такие, но пока их держат в руках старики. После возвращения Ермолова многое переменилось. Кто-то сомневался, дескать, болтают пустое. Но это очень быстро закончилось. Очень. Хватило пары… хм… демонстраций.

— Да? А мне казалось, что он смягчился.

— Так и есть. Годы не прошли мимо него.

— А его жена? Дочь? Я слышал, что они остались на Кавказе.

— Они давно вышли замуж.

— Жаль… жаль…

— Почему? Это естественное дело. Женщины и должны выходить замуж, чтобы рожать детей. Иначе род человеческий переведется.

— Все верно. Все так. Но я слышал от генерала, что он до сих пор любит свою Тотай. Если бы она пришла к нему, да еще и приняла православие для венчания чин по чину, то он еще больше смягчился. И дочь. Ласковая, любимая дочь иного грозного мужа в бараний рог сгибает похлеще тяжелых ран.

Шамиль промолчал.

Формально переходить из ислама в другую веру считалось особо тяжким грехом. Однако этот молодой человек подсказал ему очень интересное решение. Действенное. И отличный способ уже примириться с генералом. Потому как он до сих пор болезненно и нервно воспринимал «этого князя».

Еще посидели.

А потом пошли в особняк — налетел прохладный ветерок и стало неудобно находиться на улице.

Лев разместил Шамиля как дорого гостя у себя. Выделив лучшие гостевые покои. Война войной, но сейчас они на одной стороне. Да и дела общие великие закручиваются. Да и нормальных гостиниц подходящего уровня все равно не имелось.

Разговоры продолжились.

Разные.

И за жизнь, и предметные, деловые. Так, например, на будущий день они вместе осматривали ковры, пригласив для консультаций торговцев. Специально, чтобы понять — какие надо делать дальше, выводя в серию, а какие — нет.

Про оружие разговаривали.

Холодное.

Выделяя сталь, Лев Николаевич для начала заказывал у них перековку их в топоры и мачете. Специально для того, чтобы сбыть всю эту продукцию частью в России, частью в Новом Свете. И он спешил. Он переживал. Потому что если англичане запустят и разовьют у себя выпуск переделочной стали, то с ним будет очень сложно конкурировать. Просто из-за тылов, которые у них на порядки более основательные. Все ж таки сказывалось два века сверхдоходов, которые они пусть и коряво, но вкладывали в свое развитие…

[1] Пикриновая кислота предположительно открыта еще Глаубером в 1642 году, но надежно в 1771 году Питером Вульфом. В 1842 году удалось получить его правильную формулу. С конца XIX века ограниченно использовался как яркий желтый краситель. Взрывчатые свойства пикриновой кислоты обнаружили еще в 1799 года, однако долгое время игнорировались — до 1870−1880-х.

[2] 500 тонн в данном случае дается на утруску и утряску, а также на расход собственного парового двигателя.

[3] В 1848 году пуда (16,38 кг) сырой нефти в Баку отпускалась за 40–50 копеек. Керосин в центральной России шел по цене 3–5 рублей за пуд. Выход керосина с бакинской нефти при атмосферной перегонке около 20–25%. Таким образом, 7500 закупных тонн по 50 копеек стоили 229 тыс. р. В хранилище поступали условные 7000 тонн, которые после перегонки давали где-то 1400 тонн керосина, продаваемого за 256 тыс. р. В котлы же поступало около 4000 тонн смешанного нефтяного остатка.

Часть 1

Глава 9

1848, октябрь, 25. Казань

Осень шла своим чередом.

Лев Николаевич хоть и зарывался, но пытался хоть как-то навести порядок в делах и систематизировать их. Снял небольшой особняк в качестве офиса. Посадил там делопроизводителей, счетоводов и прочих. В том числе и для того, чтобы они агрегировали проблемы и задачи, а также прочую текучку.

Иначе — катастрофа.

Иначе он просто бы сдох от истощения, замучившись заниматься ручным управлением…

Дела шли.

Мало-мало, но шли. Преодолевая достаточно многочисленные трудности. Так, например, Якоби сумел немного наладить связь и создал телеграфную сеть в Казани, соединявшую дом губернатора, особняк Толстого, часть предприятий и ряд других объектов. Всего два десятка абонентов.

Расстояния небольшие. Проводов ушло не очень много, хотя и прилично. Так что справился Борис Семенович довольно быстро. Куда дольше пришлось обучать операторов. Даже целые курсы создавать.

Связь была устроена довольно просто.

Конечный абонент был связан с телеграфом, на который направлял сообщение, которое начиналось с кода отправителя и, следом — получателя. А дальше уже сам текст. Телеграф принимал его и пересылал дальше.

Да, не телефонная сеть, конечно.

Однако скорость управления и распространения информации выросла чрезвычайно. И сейчас шла работа по созданию донного кабеля через Волгу с тем, чтобы начать тянуть телеграфную линию в Нижний Новгород и Симбирск. Ну и далее от них по направлению к Москве и Астрахани.

На связь Лев не жалел денег.

Особенно когда можно было использовать правительственные инвестиции, взятых из воздуха векселей, а не доставать из собственного кармана. Заодно загрузил уральских промышленников новыми объемами закупки меди. Спрос-то возрос. Хотя Демидовы, конечно, чесались не особо… точнее, их управляющие. Сами-то он даже не обратили внимание на эту мелочь…

В дверь постучали.

— Лев Николаевич, — произнес Ефим, войдя, — так к вам посетитель.

— Кто таков? Чего хочет?

— С виду — небогатый чиновник невысоких классов. А хочет… дык… — почесал затылок Ефим, — сказывает, будто вы его сами пригласили. И даже оплатили проезд до Казани в дилижансе.

Граф улыбнулся.

Очень уж ему нравились дилижансы там, где нельзя было ехать на поезде. Быстро. Быстрее даже местных кораблей, сильно зависящих от ветра, особенно на реках. Вот он еще по прошлому году и вложился в создание линии дилижансов от Нижнего Новгорода до Казани.

Туда-то еще в 1840 году дотянули от Москвы, а из Первопрестольной до Санкт-Петербурга с 1820 года как существовала такая линия. Так что пока получалось, что от столицы до Казани можно было дней за пятнадцать с учетом всяких простоев совершенно спокойно добраться на дилижансах. Это если в Москве на поезд не пересаживаться, который шел вдвое быстрее и сокращал путь на пару дней…

— Как его зовут.

— Путилов, Николай Иванович Путилов.

— Ах, Путилов… — расплылся граф и, убрав все свои текущие бумаги в сейф, направился вниз для встречи гостя. Как он обычно и поступал.

Это был тот самый Путилов — создатель знаменитого Путиловского завода в Санкт-Петербурге, о котором граф с трудом вспомнил. Просто как отшибло. Пока ему на него пальцем не ткнули, так в голове ничего и не всплывало. Иначе бы он его раньше постарался к себе вытащить. Благо, что в 1847 году он был уволен со службы и сейчас был в целом человеком свободным, хоть и весьма небогатым…

— Николай Иванович, рад вас видеть! — максимально живо воскликнул граф. — Я уж и не надеялся на то, что вы откликнитесь на мое приглашение.

— И вас рад видеть, Лев Николаевич, — встречно улыбнулся Путилов. — Зря вы так думаете, слава о вас великая идет по всей нашей земли. Мне было очень приятно получить от вас приглашение.

Потом последовало еще несколько пустых фраз ритуального характера. А параллельно они шли в приемную залу, где сели в кресла и продолжили беседу, переходя в более конструктивное русло:

— Признаться, я до сих пор заинтригован целью моего приглашения. — произнес Николай Иванович.

— Мне нужен управляющий. Хороший, толковый управляющий, который бы справился с россыпью моих предприятий.

— Я… даже не знаю, что и сказать… а вы уверены, что я подхожу для этого?

— Вы так не верите в себя?

— Я в себя верю. — совершенно серьезно произнес Путилов. — Но никогда с производственными делами не связывался.

— А вам они интересны?

— Весьма.

— И вас все еще мое предложение смущает? — хохотнул Лев.

— Разумеется. Почему я? За мной же нет никаких больших заслуг. Таких, как я, масса.

— В сентябре я написал письмо моему хорошему другу Остроградскому с просьбой порекомендовать толковых организаторов. И он назвал вас. Не только, среди прочих. Посмотрев ваш послужной список, я решил, что вы отлично подходите для ведения моих дел.

— Остроградский?

— Он самый. Михаил Васильевич. Мы с ним поначалу повздорили, а потом сошлись и до сих пор активно переписываемся, обсуждая разные вопросы. Уже пять совместных привилегий оформили. Вы же с ним знакомы?

— Да, конечно. Я занимался научной деятельностью под его началом. Изучал вопросы внешней баллистики. Не ожидал, что он меня порекомендует.

— По его словам, вы очень хорошо себя зарекомендовали как инженер, справляя службу в Кременчуге. Где отвечали за строительство различных объектов. Отличившись не только исполнением всего в срок и надлежащим образом, но и склонностью укладываться в смету. Это меня и подкупило.

— Мне даже как-то неловко от таких слов. — несколько потупился Николай Иванович.

— Ну же, не стесняйтесь. — улыбнулся Лев Николаевич.

— Доброе слово и кошке приятно, однако… вы так меня нахваливаете. Это меня, признаться, немного пугает. За что я буду отвечать?

— Сейчас я хочу вам поручить пять разных заводов. Все они разные и мало связаны между собой. Пока, а дальше поглядим. Так-то на каждом из них есть свои управляющие. Но все одно требуется постоянно вмешиваться и решать повседневные задачи. То уголь не подвезли, то песок, то еще чего. Не говоря про внутренние сложности, связанные с развитием. Просто посмотреть на отчеты и посидеть — подумать, чтобы не упустить ничего важного тоже нужно.

— Понимаю. Какие именно заводы? Чем конкретно мне придется руководить?

— Первый завод занимается производством селитры. Вы, наверное, о нем слышали.

— Да, конечно. О нем слава по всей России гремит.

— Лесть, но приятно. — улыбнулся граф. — Едва ли вся Россия даже в курсе, что он есть.

— Образованная Россия точно знает. Во всяком случае в моем круге общения не сыскать того, кто о нем даже не слышал.

— Допустим. Хм. Так вот. Этот завод представляет собой целую плантацию паровых машин, вращающих электрогенераторы. Ведь селитру, а точнее, диоксид азота мы получаем электродуговым методом. Грубо говоря, он рождается в молнии.

— Занятно…

— И очень проблематично, потому что топлива все это кушает как не в себя. Уголь по Волге и Каме приходится подвозить баржами. Мы его заказываем много где. Каменного, увы, нет под рукой, приходится древесный пользовать.

— Понимаю. Вы по этой причине хотели восстановить Ивановский канал?

— Именно. Чтобы с Дона уголь возить. Но пока от Государя не получил «добро». Здесь, выше Перми по Каме есть большие месторождения хорошего угля. Но людей пока нет. И у меня попросту руки не дошли. Да и вообще, мне кажется, что возить нефть с южного берега Каспия большими нефтеналивными судами много проще.

— Уголь может пригодиться.

— Да. Но пока, увы… надо бы подыскать какого толкового человека. Если возьмется, я выбью под это дело деньги из казны и помогу чем смогу.

— Я попробую подыскать кого-нибудь дельного.

— Хорошо, — кивнул Толстой. — Идем дальше. Второй завод — стекольный. Если быть точным: оконного стекла. Это место относительного покоя. Пока главное, чтобы все работало без сбоев. Хотя в некотором будущем, судя по всему, придется занимать его расширением, если получится найти новые рынки сбыта. Мой стряпчий уже отправился к персидскому шаху, чтобы поглядеть — можно ли им продавать оконное стекло, сколько и почем. Вернется весной.

— Никогда со стеклом не имел дела.

— А и не надо. Там пока управляющий справляется. Просто пригляд нужен, вдумчивый. Сейчас там статистика накапливается, вот и на нее посматривать нужно. Мало ли чего очевидное в глаза бросится.

— Это как? Какая статистика?

— Я на этот завод, как и на все свои предприятия, направляю студентов из Казанского университета в рамках прохождения практики. Они занимаются подробным учетом производственных операций. Считают их и описывают результаты. Это очень полезные сведения для выявления закономерностей и зависимостей. И, как следствие, оптимизации самого производства. Коррекции там температурных режимов и так далее.

— Вот как? И руководство университета не против?

— Скорее напротив. Лобачевский с каждым годом все активнее вовлекает студентов в практическую деятельность. Например, он проводит ежегодные экспедиции по геологической разведке, в которые направляются на разных ролях очень многие студенты. Непрофильных факультетов — помощниками.

— Вот как? Занятно…

— Да. Очень. Чтобы не голую теорию изучали, а максимально погружались в дела. С головой. Заодно пробуя себя в разных делах. Весь этот год, к слову, по долине Камы лазило три экспедиции, ведущие сверку карты и изучающие гидрологию региона. Для строительства больших плотин. Это очень важно и также интересно. Впрочем, мы отвлеклись. Третье предприятие — это сталелитейный заводик.

— У вас и такой есть?

— Да. И эта зараза, как и селитряное производство, потребляет основное количество топлива. Вообще топливо — это настоящий бич и отрава. Его постоянно не хватает. В иные моменты приходится вручную распределять по пудам.

— Мда. И много стали выходит?

— Много. По пять тонн раз двадцать за сутки с одного ковша.

— Это сколько… — задумчиво произнес Путилов, мысленно что-то считая.

— Треть всего чугуна, что у нас в России производят, я переделываю в низкоуглеродистую сталь.

— Матерь божья! — ахнул Николай Иванович.

— И это пока один только ковш. Я бы и больше делал, но все упирается в топливо и электрогенераторы. Там все чистая импровизация. Да и чугун. Его нужно больше добывать. Сильно больше. Он ведь и сам в дело идет.

— А рельсы вы из этой стали прокатываете?

— Да. Слышали о них уже?

— Говорят, что их начали укладывать от Москвы на Николаевской железной дороге. Болтают даже, что они сильно лучше английских. Хотя я, признаться, не совсем понимаю — как. Если их делать из низкоуглеродистой стали, то они станут слишком быстро истираться.

— И лучше, и дешевле английских, да. А остальное — сами поглядите. Там есть хитрость небольшая, хотя и вполне очевидная. Мы пока только-только запустили прокат. Делаем рельсов где-то на тысячу верст пути в пересчете на год. Но этого мало. Пока терпимо, но в горизонте нескольких лет нужно увеличить их выпуск в три-пять раз, не ухудшая качество. Рельсы для нашей страны сейчас — это жизнь. Новые кровеносные сосуды, без которых экономика жить не сможет.

— Понимаю.

— Император теперь тоже. Хотя, конечно, время сильно упущено. Лет десять-пятнадцать назад бы этим заняться. Мда… Ладно. Так вот. Это стальное производство — основной ваш фокус усилий. Там все на скорую руку и белую нитку собрано. Если вы сможете снизить расход топлива и увеличить выпуск продукции — песня будет.

— Это третье производства. Какие еще два?

— Там скорее присмотр. Это оружейный завод Кристиана Шарпса. Он сам справляется, и ему нужно только помогать немного. И механический заводик Игната Волкова.

— Кажется, я слышал что-то про второй. Он выпускает паровые машины?

— Да. И станки. Но тут я буду эпизодически активно участвовать. Нужно разносить производство паровых машин и современных станков по разным заводам. Да и вообще — это технически самое сложное направление. И самое важное. На нем же, кстати, делают и генераторы. Благо, что в этом году удалось найти сто семнадцать новых толковых работников на него и он прямо ожил.

— Ясно. Ну что же, в целом мне все понятно. А строить что-то нужно будет? Или только управлять готовым?

— Нужно. Инфраструктуру для рабочих. Общежития, детские сады, столовые и прочее. Все это в зачатке. Мы для перестройки Казани придумали типовой дом в два-три этажа. Им в основном и застраиваем. Но для рабочих он не годится, так предусмотрено квартиры в две и три комнаты с просторной кухней-столовой. Для массового размещения работников мы разработали вариант коридорного общежития на основе типового дома, а также так гостиничный дом для инженеров и прочих, в котором однокомнатные квартиры. Их и надо будет возводить в основном рядом с заводами. Ну и какое-то количество домов семейного типа.

— Размах у вас, конечно, впечатляющий! — резюмировал Путилов. — А деньги на это все есть? Объем необычайный. Перебоев не будет?

— Слышали про новые железные векселя?

— Да. Разумеется.

— За 1848 год совокупно я получил уже пять миллионов ими под разные заказы и цели. Плюс свои доходы и прибыли уже обычными деньгами. Так что финансово голодать не будем.

— А строительные материалы? Строить ведь придется много.

— С начала реконструкции Казани у нас тут уже поставили три довольно крупных кирпичных завода, один керамической черепицы, один керамических труб и один цементный. Сейчас строят еще два цементных — пуще прежнего, но уже поодаль.

— А зачем столько?

— Под одну большую стройку. Но тут все пока секретно, так что увы. Так, что еще. Бетонный заводик ставят. На будущий год должны запустить. Но это в Нижнем Новгорода.

— Простите, а чем бетонный от цементного в этой связи отличается?

— Тем, что он не цемент выпускает, а бетонные изделия. Балки перекрытий и плиты перекрытий. А в перспективе и железобетонных шпал, в Казанском университете уже ведут опыты над ними. Чтобы не трескались от ударной нагрузки. Мы как раз должны успеть под них запустить прокатный стан для арматуры, которой эти изделия армироваться и станут на бетонном заводе.

— У меня ощущение, что здесь какая-то другая Россия, — покачал головой Путилов.

— Так и есть. Новая. Кстати, в Нижнем еще три завода по новому году должны запустить. Первый будет делать твердое кровельное покрытие — шифер из асбеста с цементом. Второй выпускать рубероид — это ткань, пропитанная битумом. Она водонепроницаемая и, пропаивая лампой какой стыки полос, можно будет создавать хорошую гидроизоляцию. Вот.

— А третий?

— А еще один цементный завод. — улыбнулся Лев Николаевич. — Он будет снабжать сырьем предприятия по выпуску шифера и попробует делать железобетонные дебаркадеры. Они ведь не гниют. Отлили такой. Отбуксировали куда надо. Поставили на якоря. И вуаля — готовый неплохо причал. Причем можно даже притопить немного.

— Хм… хм… — задумчиво покивал Путилов.

— В целом — и строительных материалов, и денег в достатке. Так что не переживайте. На будущий год император обещал выделить еще пять миллионов векселями. Или больше — как пойдет. Он ведь не дает абы как, а только под конкретное дело. Да. Вот с рабочими руками проблемы. Но мы их решаем потихоньку.

— Переманиваете?

— Как могу. Самым отчаянным образом. — оскалился Толстой. — И вывожу из США.

— И Ирландии.

— Да, но оттуда селян везу и заселяю под Саратов. В основном же — из США. Они явно посыпались, видели, как на них накинулись все? Вот поэтому и я стараюсь вывести всех толковых работников, инженеров и предпринимателей. Предлагая им или контракт с бесплатной перевозкой для семьи, или выгодное сотрудничество…

Вышли они где-то через час.

Путилов отправлялся в гостиницу, чтобы забрать свои вещи и на время поселится в гостевых покоях особняка. Просто чтобы не мотаться по городу и скорее входить в курс дел.

И надо же такому случиться, что в дверях Николай Иванович столкнулся с новым посетителем графа и своим ровесником.

— Павел Матвеевич Обухов, — произнес тот дворецкому. — Прибыл по приглашению графа Льва Николаевича Толстого.

Тот, стоя буквально в десяти шагах, расплылся в улыбке. Он слышал о том, что Обухов ездил на стажировку в Европу и по весне вернулся. Вот и пытался его перетащить к себе. Уже полгода как. Даже уже казалось, что он откажется и просто не может найти удобного способа соскочить. Но нет. Прибыл.

— Павел Матвеевич, рад вас видеть… — произнес граф подходя. — Лев Николаевич. Вы столько времени отказывались.

— Обязательства. Не мог.

— Да-да. Понимаю. Но сейчас все удалось уладить?

— После того как вы выплатили за меня неустойку — вполне.

— Отлично, тогда прошу, пойдемте со мной…

Часть 1

Глава 10

1848, декабрь, 28. Санкт-Петербург

Раннее утро.

Мороз.

Лев Николаевич Толстой в своем обыкновении ехал в возке, игнорируя и тот факт, что он вроде как кавалерийский офицер, и моду молодых дворян красоваться верхом. Особенно в мундире.

Все же сказывался тот факт, что годиков его личности был прям крепко побольше, чем телу. Вот и не дурил. Все же заболеть простудой в этих реалиях было весьма рискованным занятием с немалым шансом на смертельный исход.

Приехали они с Обуховым третьего дня и все это время занимались устроением быта и согласованием чисто организационных вопросов. Надо бы пораньше, но дела не пускали. Из-за чего пришлось задержаться со сдачей экзаменов за второй год обучения в Николаевской академии генерального штаба…

Возок минул Обводной канал и вскорости остановился на краю Волкова поля, что возле реки Волковки расположилось. Большом. Так-то по тем годам на Обводном канале столица и заканчивалась. Дальше уже поля, леса и вести[1].

Здесь как раз уже успели мало-мало подготовиться. И согнав солдат из ближайшего гарнизона, отсыпать земляной вал. Холодно. Морозно. Но за пару дней солдаты справились. Пролив еще все это дело водой из речки и дав подмерзнуть. А перед этим барьером выставили щиты. Обычные парусиновые щиты, вроде тех, которые моряки на плотах ставят во время стрельб…

— Рад вас видеть, Михаил Петрович, — произнес Толстой, выходя из возка и подходя к Лазареву.

— И я вас.

— Полгода пролетело как одна минута.

— Все так, все так, — покивал он и покосился на высокую фигуру в стороне.

— И Николай Павлович тут?

— Он не отказать себе в удовольствии. Надеюсь, вы не подведете.

Лев кивнул.

И отправился доложить императору лично.

После чего начал руководить подготовкой к стрельбе. Новую пушку разместили на колоде, и приходилось повозиться, чтобы навести ее на цель.

Наконец, он удовлетворился.

Снял простейший прицел, вроде этакой стойки, с передвижным целиком диоптрического типа. По-хорошему стоило бы оптику какую-нибудь изобразить, но руки не дошли. И так в сроки не укладывались.

Принял пальник.

Подождал, пока все отойдут. И выстрелил.

— Бах! — гулко ударило по ушам.

А снаряд чуть погодя ухнул в подмерзшую насыпь, немало ее разворотив. Пробив парусину щита, разумеется.

— Бань! — скомандовал граф и отошел чуть в сторону.

Было тревожно.

Очень нервно и тревожно.

Потому что сейчас, фактически происходило практическое испытание нового орудия. Получилось оно или нет — бог весть. Там, в Казани, они даже не стали пробовать — время поджимало…

Разговор, который случился между Лазаревым и Толстым в конце мая 1848 года, вынудил Льва пытаться «родить» адмиралу хоть какое-то подтверждение своих слов. Причем военное и свое.

Вот он и взялся за пушку.

Не хотел.

Считая все это преждевременным. Однако сроки горели. До Рождества не сделаешь — в 1849 году кораблей не выделят. А война приближалось. И судя по ощущениям Льва Николаевича, весьма вероятно, что та самая Крымская война случится раньше.

Сначала граф решил определиться с технологией.

Ковать?

Вариант. Но малые калибры еще можно, а Лазарев хотел что-нибудь посолиднее. И там уже все упиралось в оборудование и всякие приспособления для перемещения и вращения заготовки массой несколько тонн.

Долго.

Слишком долго. Можно попробовать собирать из труб, но тоже — дело небыстрое. Поэтому на этом этапе оставалось только лить. Из чего?

Бронза для нарезной артиллерии годилась условно.

Очень условно.

И желательно бы ее обойти стороной, просто в силу цены.

Сталь лить? Тема богатая и правильная, но… граф вспомнил о «ковком чугуне» и решил со сталью не спешить. В том числе и потому что те же англичане или еще кто-то попытаются пушку скопировать. Не зная этого нюанса, разумеется. Со всеми вытекающими сюрпризами.

Вот.

Решилось все это буквально за несколько часов, после чего граф нагрузил Казанский университет исследованиями. А сам занялся подготовки мастерской. Точнее, ее строительством, ибо свободных помещений в Казани было не сыскать. Небольшой. На окраине города.

Толстой просто не помнил — из чего и как этот самый ковкий чугун делать, поэтому подошел основательно. И начал вести широкие эксперименты силами еще не загруженных студентов и преподавательского состава. Ведь это не только любопытно, но и доходно. Граф охотно за участие в опытах доплачивал. И порой немало. Из-за чего в университете эти дела крайне ценили и любили.

В первый месяц он отбросил серый чугун, выяснив, что его отжигать бесполезно. А дальше экспериментировал уже с белым, подбирая оптимальный режим. Заодно начав опыты с доступными легирующими присадками.

Так что к сентябрю череда непрерывных опытов позволили не только вполне рабочую технологию получения ковкого чугуна, но и оптимальные легирующие добавки[2]. Понятное дело — требовалось работать и дальше над процессом, чтобы все выверить и оптимизировать. Однако и так получался неплохой рабочий вариант.

Еще месяц он возился, пытаясь отлить все правильно, а потом обточить и нарезать.

Провалился.

Потом еще все пошло насмарку.

И лишь к концу ноября удалось получить искомый ствол нарезной 8-дюймовой пушки. Визуально она напоминала 3-пудовую бомбовую пушку системы 1833 года[3], только стол утоньшался сильнее. Словно ее кто-то заметно обжал, оставляя в казне утолщение. Что в немалой степени сближало ее со знаменитыми «бутылками Родмана», до которых, впрочем, было далеко.

Квартал.

Целый квартал ушел на изготовление одной восьмидюймовки. Хотя умеючи, конечно, и год можно было мучаться. Например, по-хорошему, после отливки и отжига ее стоило бы хотя бы немного проковать. Но пока так. Оборудования для этого у него все равно не имелось…

— Выстрел! — крикнул Лев Николаевич.

Все, кто по неосторожности стояли слишком близко, резво отскочили. А он, дождавшись этого, подпалил заряд.

— Бах! — вновь ударила 8-дюймовка.

— Бань!

Однако следующую команду о заряжании он отдавать не стал. Вызвал приехавшего с ним специалиста. Тот пару минут походил, постучал по стволу молоточками, внимательно случая эхо стетоскопом.

— Заряжай. — наконец, скомандовал граф.

И так по кругу, пока не удалось отстрелять все десять изготовленных снарядов. Тоже из ковкого чугуна. К донной части которых крепилась медная «юбка», которая при выстреле расширялась и впивалась в широкие, но не очень глубокие нарезы. Давая и обтюрацию приличную, и вращение.

— Группа, — произнес Лев Николаевич, завершив стрельбу. — Бань орудие со всем радением.

После чего отдав пальник подбежавшему солдату-артиллеристу, направился к императору и Лазареву.

— А как же ударные гранаты? — с мягкой улыбкой поинтересовался адмирал.

— Побойтесь бога, Михаил Петрович. За столь скромный и это то — чудо, что успел сделать.

— Отчего же? — с некоторым удивлением спросил Николай Павлович. — Разве у нас лить чугун не умеют? Или его лить не умели конкретно у вас?

— Государь, а тут не простой чугун. Давление в канале ствола с переходом на нарезные снаряды возрастает. В этом… хм… сюрприз нашим западным партнерам. Они ведь попытаются пушку скопировать. Отольют из простого чугуна и… — Лев улыбнулся.

— Вы бледны.

— Первые десять выстрелов, Николай Павлович. — Я обещался сделать орудие, я его и испытывал. Лично. Чтобы никто иной не пострадал в случае моей ошибки. Мы даже проверить его честь по чести не успели. Все на бегу.

— А что за чугун? — оживился Лазарев.

— Вязкий. Куда более вязкий, чем обычный. Этот даже ковать помаленьку можно.

— И как… хотя… — улыбнулся адмирал. — Когда мы сможем испытать ударные гранаты?

— Весной. Не раньше. Я хочу подготовить два их типа. Причем в достаточном количестве, чтобы проверить выносливость орудия. Половину от того, что настреляем и поставим в живучесть.

— Отчего же половину? — несколько удивился император.

— Чтобы обученные расчеты не терять. Их добрая подготовка многократно дороже нескольких орудий обойдется. А если не учить, то и толку от него не будет. Так — в белый свет как в копеечку снаряды и живучесть переводить.

— Здесь что-то нужно подготовить? — спросил Лазарев, махнув рукой на поле.

— Да, конечно. Нужно подготовить передвижные щиты с фрагментами обшивок фрегата и линейного корабля. Хотя по десятку каждого типа. Лучше больше, чтобы статистику какую-никакую собрать. Здесь вот, рядом совсем, нужно вал отсыпать с щелью укрытия. Чтобы не рисковать лишний раз. Ну и вал тот отсыпать куда как добротнее. Мы пока не знаем, какая живучесть у этой пушки, поэтому придется готовить две-три тысячи снарядов минимум.

— СКОЛЬКО⁈ — ахнул император.

— У англичан, если они один в один все скопируют, такая пушка взорвется не сразу. Первые выстрелов пятьдесят-сто она почти наверняка выдержит, если без недостатков отольют. Проблемы начнутся потом.

— Хм…

— А что за снаряды?

— Сюрприз Михаил Петрович. Это будет сюрприз. Если не сложится — с обычной пороховой начинкой. А если сумею разрешить наметившиеся трудности, то… вам понравится.

— И опять с подвохом?

— А то как же? Они тоже утекут почти наверняка к англичанам. Так или иначе. А с ними будет особые трудности как по продолжительному хранению, так и по использованию. Если неосторожно делать, то можно и собственного корабля лишится.

— Так может, не надо?

— У них действие в несколько раз большее будет, чем у их товарищей на черном порохе. Соблазнятся. Ей-ей соблазнятся.

— Сколько вы этих пушек сможете за будущий год изготовить?

— Не могу сказать. Все буквально на белую нитку. Ничего не могу обежать.

— По нашим сведениям, — хмуро произнес Николай Павлович, — англичане ведут разведку наших укреплений приморских повсеместно.

— Сколько у нас есть времени?

— Никто не знает. — пожал плечами император. — Они стремятся поскорее завершить войну с Соединенными штатами, в которых достигли всех своих целей. Французы тоже, хотя только начали.

— Ясно… — кивнул граф. — Буду стараться.

— Уж постарайтесь.

На этом испытания и завершились.

Все поехали отдыхать.

Льву Николаевичу же очень хотелось выпить. Просто отчаянно. В конце концов, стресс-то какой! Стоять и самому палить из пушки, которая в любой момент могла взорваться.

Николай Павлович же с Михаилом Петровичем удалились, что-то бурно обсуждая. Им явно было не до чего. Мысли давили на голову изнутри и эмоции.

В таком состоянии Лев Николаевич и добрался до доходного дома, в котором остановился.

Вышел.

Шагнул вперед, к двери, и тут услышал:

— Граф!

Он обернулся на звук.

Из следовавшей следом возка выскочил студент, который держал в руке пистолет. В каждой руке. И до него было едва шагов пятнадцать.

Мгновение.

И он, опознав Льва Николаевича, начал поднимать правую руку.

Толстой же, шагая вбок и подворачивая корпусом, опустил руку к револьверу. Он был на «парковочном» ремешке, который не давал ему болтаться и выскакивать. Щелчок. Оружие пошло вверх. Одновременно правый палец привычно взводил курок.

Выстрел.

Этот студент успел первым. И пуля больно ударила графа в левое плечо. Однако на последних волевых он сумел все же завершить начатое, и даже уплывая от натурально нокаутирующего попадания, всадить пулю из револьвера супостату куда-то в грудную клетку.

Секунда.

Вторая.

И граф привалился к лошади, с трудом удерживая равновесие. Слишком уж большое останавливающее действие было у этой круглой пули, считай экспансивной, ибо все безоболочечные пули можно считать таковыми. Ударило от души. И перед глазами все плыло. Звуки воспринимались вязко. А стоять на своих ногах само по себе ощущалось как подвиг.

Кто-то подбежал.

Его подхватили и понесли. Хотя он сам уже мало что понимал…

[1] Здесь автор ориентируется на исторические карты Санкт-Петербурга 1830 и 1858 годов. За эти годы площадь застройки города практически не увеличилась.

[2] Добавки в чугун для последующего отжига в ковкий шли такие: около 1,0% кремния, около 0,5% меди и около 0,005% бора. Что сильно улучшало качества базового ковкого чугуна.

[3] 3-пудовая бомбовая пушка образца 1833 года имела калибр 10,75 дюйма (273 мм), длину ствола в 12 калибров с каналом в 9 калибров и массой ствола 385 пудов (6,3 тонн). Уменьшение калибра до 8 дюймов в тех же размерах дало пушке канал ствола 12 калибров при общей длине в 16 калибров и массе ствола в 300 пудов (4,9 тонны). В целом получившаяся пушка напоминала помесь 8′ 150 lb Naval Parrott rifle и Dahlgren gun, только в более удачном материале.

Часть 2

Глава 1 // Dos

Не верь глазам своим!

Йода

Глава 1

1849, февраль, 25. Санкт-Петербург

Приемная императора.

Тишина.

Даже стрекота печатной машинки не наблюдается. Хотя она сюда отлично вписывалась бы. Жаль, что их покамест нет[1]. Вон сколько возни с бумагой и чернилами у бедного секретаря. Почти непрерывно строчит, что-то переписывая. А может, и видимость создает, кто знает?

Лев Николаевич повернулся, желая поглядеть в окно. И почти сразу поморщился.

Рана.

Она болела.

Пуля прошла по касательной, не задев кость. Лишь повредив мягкие ткани плеча. Раневой канал оказался не очень глубоким и не слепым, из-за чего его удалось достаточно легко прочистить. Вот и заживало все.

Но медленно.

И слишком долго.

Пару раз воспалялось, но удавалось солью вытянуть гной. Открываясь. И всячески ведя себя самым неприятным образом. Видимо, нормально прочистить ее сразу не смогли.

Сейчас уже угрозы не осталось.

Да, заживать будет долго. А восстанавливать мышцы еще дольше, из-за чего левая рука у графа теперь была не в тонусе… кхм… мягко говоря. Он ей неуверенно управлялся. Однако угрозы жизни уже не имелось, так как рана затянулась и всякие воспаления отступили.

Боль осталась.

Она еще долго с ним будет.

Но что поделать? Главное, на местные обезволивающие не подсаживаться. А то, как граф заметил, тут любили или опиум употреблять для этих целей без всякой меры, или морфий, или алкоголь. Довольно быстро подменяя причину следствием и превращаясь в обычного наркомана или алкоголика. Грустно, но факт. Таких было более чем достаточно.

Поморщился, значит, он.

Поправил правой рукой свою левую, что покоилась на эфесе сабли. И покосился на Дмитрия Алексеевича Милютина. Полковник был спокоен и даже в чем-то равнодушен. Видимо, сказывалась усталость. А может, и нет. Граф заметил, что у него есть определенная психологическая стойкость и перед начальством он не терялся, как иные. Что в известной степени и обеспечивало ему карьерное продвижение, даже несмотря на нескрываемые либеральные взгляды.

Дверь распахнулась, и из кабинета вышел Лазарев.

— Вы уже на ногах⁈ Отменно! — произнес он, подходя, и хлопнул графа по плечу, отчего тот скривился, ибо попал адмирал прямо по ране.

— И вам доброго дня. — с трудом сохраняя вежливость, ответил Толстой.

— Ох, прошу прощения. С виду и не скажешь, что вы еще ранены.

— Угрозы нет, а все остальное неважно. Дела не ждут.

— То же верно. — кивнул Лазарев, ему этот подход очень импонировал и был безгранично близко. Сам так делал.

К слову, занятие поста морского министра и общее расположение императора очень сильно сказалось на его здоровье. Он посвежел. Да и поход к берегам Мексики во главе флота сказался. Взбодрил. Так как позволил хорошенько выспаться, наслаждаясь теплым морским воздухом. А потом еще и графское достоинство, принятое из рук Николая Павловича, дополнительно укрепило его душевное и физическое состояние.

Он уже не выглядел так мрачно, как раньше.

Жизнь у него явно налаживалась, а вместе с тем и желудочные боли отступили[2]. Да, морское путешествие обычно не сахар. Но адмирал и морской министр мог себе позволить сохранять правильную диету даже там. Нагрузки же и тревоги во время этого во многом безопасного и спокойного похода не шли ни в какое сравнение с той нервотрепкой, которая навалилась на Лазарева раньше, особенно в бытность командующим Черноморским флотом в известной оппозиции к императору…

— Господа, — произнес секретарь, — Дмитрий Алексеевич, Лев Николаевич, прошу. Государь готов вас принять.

— Ступайте. С богом. — произнес Михаил Петрович.

И еще раз хлопнул Толстого по раненому плечу, словно проверяя его стойкость. Тот был уже морально к такому готов, поэтому сумел сдержать улыбку. Ну, почти. Она лишь чуть-чуть уползла с лица. На самую малость.

Вошли к императору.

Тот встал из-за стола и пожал руку каждому. А Льву еще и добавил:

— Мне доложили, что несмотря на ранение, вы уже сумели защитить экзамены в академии генерального штаба за второй год.

— Николаевской академии, — поправил граф с улыбкой.

— По какому разряду? — с добродушным видом приняв эту небольшую лесть, поинтересовался Николай Павлович.

— По высшему, Ваше Императорское величество, — доложил Милютин, ставший к этому моменту не только профессором этого заведения, но и заместителем по учебной части. Специально такую должность для него создали.

Как?

Так через выходку Льва Николаевича. Дмитрий Алексеевич сумел перед императором защитить внедрение командно-штабных игр в качестве важного элемента обучения. Вот его и поставили — править учебную программу.

— А дополнительные экзамены?

— По морскому делу?

— Да.

— По общей технической части блестяще, по остальному Михаил Петрович рекомендовал назначить ему практику. Хотя бы для начала и на Каспийской флотилии. Чтобы он походил и немного обвыкся.

— Прошу прощения, Государь, но я был немало обескуражен этой дополнительной нагрузкой. Мне показалось, что и так меня проверяли сверх обычного. Про морские дела так и вообще потрясен. Я же кавалерист.

— Все так, — кивнул Николай Павлович. — Но они не чудили. Таким было мое распоряжение. Сначала я хотел оставить возможность засчитать вам выпуск по высшему разряду, даже если вы где-то не справитесь. Просто за счет друг экзаменов. По этой же причине поручил сделать выпускную работу. А потом Михаил Петрович высказал пожелание видеть в вас своего приемника.

— Кхм… — поперхнулся граф.

— Удивлены?

— Даже и помыслить себя моряком не мог. Ну какой из меня моряк?

— А вот адмиралу Лазареву вы очень глянулись. Особенно после того, как изготовили обещанную пушку. Блестящую! Пока вы болели, ее изучил еще Михаил Павлович и группа офицеров-артиллеристов.

— Боже… — поморщился граф.

— Они все поклялись своей честью молчать и не обсуждать эту пушку иначе как внутри этой группы. Либо с посвященными в вопрос людьми, то есть, мною, Лазаревым, вами, цесаревичем и иными.

— Много человек о ней знает?

— Сорок семь.

— Не умолчат…

— Леонтий Васильевич уже распускает слухи о том, что пушка на самом деле новая, бомбовая. — улыбнулся Милютин. — Так что, даже если проболтаются, вряд ли кто-то придаст этому значения.

— Ну… возможно. И что же?

— Михаил Павлович в восторге и желает, чтобы вы изготовили такую же пушку в калибре четыре дюйма.

— Погодите, а как он вообще сделал какие-то выводы? Обычного осмотра вряд ли было бы достаточно.

— Из Казани пришла партия полусотни чугунных бомб.

— А… снаряды все же доставили.

— И их все расстреляли. Употребил их к своему интересу наш беспокойный адмирал, разбив в щепки изрядно крепких щитов. Михаил Павлович наблюдал за этим и чрезвычайно впечатлен.

— Боюсь, что… — замялся граф.

— Ну же, смелее. Вы можете говорить совершенно свободно.

— Производство этих пушек не налажено. И я не уверен, что оно произойдет быстро. Михаил Павлович же, насколько я могу понимать, желал бы эти четырехдюймовки поставить в войска, заменив ими какой-то вид пушек.

— Все верно. Батарейные роты в артиллерийских бригадах.

— Угу… Значит, вместо 12-фунтовых пушек и полупудовых «единорогов» держать вот такие. У нас тридцать бригад, в каждой по дюжине так орудий. Итого триста шестьдесят пушек. Мда. Честно, Ваше Императорское величество, я даже в годах не могу предположить сколько я их делать буду. А надо ведь сначала для кораблей. Очень надо. Если мы не придумаем, как сломать лицо эти благородным пиратам, нам придется очень плохо.

— Понимаю, — с улыбкой кивнул Николай Павлович. — Значит, не хотите на флот?

— Ну какой из меня моряк?

— Да-да. Вы это уже говорили. — хохотнул он. — Станете первым состоятельным русским адмиралом[3]. Неужели вам это неинтересно? Жаль, жаль.

— Михаил Петрович все же решился так выделить мне три линейных корабля на переделку? Ему ведь пушка понравилась, как я понял.

— Нет.

— Понял. — подобрался Лев Николаевич, постаравшись не выдать своего разочарования.

— Боюсь, что вас ввели в заблуждение относительно нашего флота в Черном море. Сейчас там нет трех одинаковых линейных кораблей. Новейший «Двенадцать апостолов» одинок. Второй корабль по тому же проекту — «Париж», который вы упоминали в разговоре, спустят только в этом году. И то ближе к концу года. А третий только в планах.

— Оу… — почесал затылок граф.

— Вы в своем любопытстве узнали больше, чем надо, из-за чего сильно напутали. — улыбнулся император. — В Черноморском флоте сейчас нет трех одинаковых линейных кораблей. Во всяком случае, самых сильных, о ста и более пушках.

— А другие?

— Михаил Петрович считает, что задуманные вами корабли нет смысла перестраивать из каких-либо линейных кораблей. Их лучше создавать целиком, обозвав для видимости пароходофрегатами, чтобы англичан не смущать. Кто из них станет особенно следить за судьбой этих вспомогательных кораблей? А по своим размерам они отлично подходят.

— Это неожиданный, но здравый ход, — кивнул граф.

— Отчего же здравый? — оживился император.

— Меньше пушек потребуется и брони, да и можно будет обойтись машинами послабее для подходящей скорости. Выше вероятность, что у нас все сложится. А парусному линейному кораблю порой и «одной таблетки» с этой восьмидюймовки будет достаточно. Поэтому большого количества пушек и не надо. Особенно на этих дистанциях боя, когда все стреляют в упор практически.

— Вы точно с ним не сговаривались?

— Никак нет.

— Странно. Но он именно этим и мотивировал свое решение.

— Да? Занятно.

— И чем вы можете это объяснить?

— Только старинной пословицей о том, что у дураков мысли сходятся, — на «голубом глазу» с максимально серьезным лицом выдал Лев Николаевич, а потом не выдержал и улыбнулся.

Николай Павлович и Милютин хохотнули. После чего император продолжил:

— На самом деле пушка тут ни при чем. Да, он поставил условие вам и немного поморочил голову мне. Однако Михаил Петрович еще в июне, сразу как вернулся из Казани, отправил корабли в Аргентину и Парагвай за обозначенным вам деревом кебрачо.

— О! Это отрадно слышать.

— Он собирается эти новые пароходофрегаты строить из него целиком.

— Оно же ужасно обрабатывается!

— Зато выдерживает в морской воде по двадцать-тридцать лет, противостоя пожиранию червями. Это дорого стоит. Если все правильно сделать, то такие пароходофрегаты смогут активно действовать два десятилетия или дольше.

— Полагаю, что за два десятилетия они устарею. — грустно произнес Лев Николаевич. — Впрочем… это интересное решение. Он прямо на три пароходофрегата закупил уже кебрачо?

— На два. Пока на два. Он с Леонтием Васильевичем и полицией продолжает наводить порядок в Севастополе. Сейчас, говорят, там идет настоящая охота на ведьм. Ищут всех шпионов и неблагонадежных. На местной севастопольской верфи эти корабли строить и будут. А она только два эллинга имеет под фрегаты.

— Пилить будет столько такой трудной древесины очень сложно.

— Это так. Поэтому с николаевской и херсонской верфей уже почти тысяча человек в Севастополь временно переведена.

— Так к лету эти фрегаты будут?

— Будут. — улыбнулся Николай Павлович. — Только корпуса. Дальше вы уже сам.

— А…

— Что?

— Да нет. Все понимаю. Это здравое решение. Мне действительно не хватает знания материальной части флота.

— Вот, — кивнул император на папку, — описание будущих броненосных фрегатов. Чтобы вы смогли подготовиться. А здесь, — тронул Николай Павлович вторую папку, лежащую перед ним, — свидетельство о завершении академии генерального штаба по высшему разряду, приказ о присвоении вам звания ротмистра кавалерии и пожалования вас флигель-адъютантом[4].

— Служу империи! — рявкнул Лев и щелкнул каблуками, а потом, словно спохватившись, добавил: — И императору!

— Вы неподражаемы, — смешливо фыркнул Николай Павлович. — Берите эти папки и ступайте. Отдыхайте. Ваша свадьба скоро?

— Послезавтра, во вторник.

— Славно. Славно. — покивал император. — Ступайте. Отдыхайте. А вы, Дмитрий Алексеевич, останьтесь…

[1] Патенты на 1849 год на печатные машинки имелись, но серийных образцов не наблюдалось.

[2] Лазарев М. П. страдал от болей в желудке с 1845 года. В январе 1851 года ему поставили диагноз «рак желудка» и отправили лечиться в Вену, где он через пару месяцев и умер. После смерти вскрытие не производилось, во всяком случае о нем нет упоминания. Такое длительное течение рака желудка в стадии, когда уже пошли боли, не типично и не характерно. А вот язва, имевшая схожую симптоматика могла и дольше длится. Поэтому автор предполагает, что у Лазарева была именно язва, и отдых в течение месяцев позволил его организму справиться с проблемой.

[3] Здесь идет отсылка на популярную поговорку тех лет: «умный — в артиллерии, богатый — в кавалерии, сильный — в гренадерах, смелый — в инженерах, бедные — на флоте, дураки — в пехоте».

[4] Флигель-адъютанты появились еще в XVIII века и поначалу являлись обычными адъютантами при императоре, которые бегали по его поручениям. Однако к 1848 году в основном их статус превратился в личных порученцев императора в куда более широком смысле. Их могли направить с ревизией куда-то или с дипломатической миссией, или еще с чем. Кроме того, у них имелась привилегия «доступа к телу», то есть, возможность явиться на доклад лично по своему усмотрению.

Часть 2

Глава 2

1849, март, 25. Казань

Рассиживаться в Санкт-Петербурге Лев не стал.

Обвенчался.

Прихватил жену подмышку. И домой — в Казань. Благо, что дел было невероятно много. Наталья, конечно, попыталась по своему обыкновению качать права, но больше для вида. Чтобы мама не возмущалась.

Да, ей и самой эта провинция была без интереса. Вся жизнь в ее понимании протекала здесь — в Санкт-Петербурге. Однако… она хорошо помнила разговор со Львом. И за минувший год успела обстоятельно навести на него справки. Поэтому подчинилась и последовала…

Сначала, понятное дело, сели в поезд.

Граф экономил время как мог. Всюду и везде…

Отстранение от всех должностей господина Клейнмихеля крайне благотворно сказалось на прокладке Николаевской железной дороги. Павел Петрович Мельников, получив полную власть на объекте, первым делом занялся ревизией. И «внезапно» обнаружил очень приличное количество «мертвых душ», которые с удивительной регулярностью «умирали», что и позволяло списывать и оплату их труда, и закупки продовольствия, и прочее, не показывая при этом их работы. Местами количества этих «мертвых душ» достигало двух третей от общего штата или даже больше.

Ну а что? Очень удобно. Впрочем, эти игры с «мертвыми душами» и в XXI веке вполне себе активно практикуют на разных направлениях.

С закупками продовольствия «петрушка» также была вполне обычная. Этакий вековой ГОСТ. «Правильные» поставщики продавали по завышенным ценам в основном некондиционные продукты. Кушать ведь это все равно предполагалось не теми, кто закупал. Вот и увлекались второй, третьей и прочими стадиями несвежести.

И так во всем.

Вот вообще во всем.

Павел Петрович не смог найти ни одной области этого строительства, где бы не шла «вдумчивая работа» по освоению средств. Из-за чего имелся лютый перерасход средств и совершенное топтание на месте в плане проведение работ. Не говоря уже про качество…

Вскрыть это все оказалось возможно просто потому, что разрешили.

Государь отмашку дал.

Вот и увидели.

На самом деле никакого секрета тут не было, все ведь на виду. Просто нельзя. Уважаемый же человек. Иди — пойди против него. В лучшем случае просто со службы вылетишь как пробках из бутылки. А то и найдут что-нибудь, справив самых голосистых осваивать месторождения Дальнего Востока или подальше.

Вот.

Так что, сделав эту ревизию, Мельников взялся за наведение порядка, отчего дела пошли на лад. Прямо на глазах все стало улучшаться. Поэтому уже к концу осени 1849 года по дороге началось движение на всем ее протяжении.

Пока по одной колее.

Рельсы уж больно поганые англичане поставляли, притом втридорога. Да с паровозами и подвижным составом требовалось разобраться. Тем более что Николай Павлович таки соизволил утвердить подготовленный графом Толстым имперский стандарт легких железных дорог. То есть, ту самую Капскую колею на рельсах Р30.

А по весне Мельников обещался проложить второй путь и перевести имеющийся на правильную колею. Запустив до лета уже нормальное сообщение.

Вот.

Дорогу же эту железную с весны должны были начать тянуть дальше — на юг[1]. Сначала через Серпухов на Тулу, а потом через Ивановский канал и Липецк к Воронежу. Там уже в 1848 году шли изыскания.

К войне готовились.

Успеют «добежать» с ней дальше или нет — Бог весть. Но даже если к Дону выйдут — уже хлеб[2]…

Путь прошел быстро.

Как по местным меркам, так и вообще — почти мгновенно.

Двое суток в поезде до Москвы, четверо — в дилижансе до Нижнего и еще четверо — до Казани. За десять дней такое расстояние! Причем с комфортом! Так-то почтовые станции и сильнее позволяли разогнаться, особенно верховым всадникам. Но без всяких удобств.

Добрались, значит.

Отдохнули трое суток, принимая гостей. Тетушка уж расстаралась, загодя получив уведомление и организовав приемы и да торжества.

Ну и хватит.

Дальше граф взялся за дела. Время ведь утекало. Просто как вода сквозь пальцы…

— Лев Николаевич! — радостно воскликнул Игнат Волков, когда тот вошел. — Мы только вас и ждали! Думали уже будто у вас что-то случилось, и вы не придете.

— Супруга, чай, не пускала? — улыбнулся Путилов, по-доброму.

— К счастью, она спит. Разбудить ее раньше обеда дело совершенно невероятное. Но тут, как в старой шутке. Если мама говорит, что вы слишком много спите и едите, то это не ваша мама. Впрочем, надо будет приучать. Совсем родители ее разбаловали и изнежили.

Все заулыбались, но сдержано.

— Ничего, потихоньку разбужу и раскачаю. — махнул рукой начинающий и еще неопытный муж. — Что у нас тут? Ради чего собрание и для чего я был нужен?

— Лев Николаевич, у нас накопился ряд предложений по двигателям. Но сами мы переделывать не решились.

— Спрашивайте.

— Вот поглядите, — произнес Путилов, протягивая папку, — это аварийность, накопленная за прошлый год.

— Много.

— Очень много. Видите? Семьдесят две процента происшествий связаны с двойным действием. Нам нужно отказываться от него.

— Это же сильно снизит мощность.

— Вдвое, да. Но…

— Что?

— Лев Николаевич, — осторожно произнес Игнат Волков. — Мы провели кое-какие замеры и пришли к выводу, что если улучшить компрессию в цилиндрах, то можно поднять давление до пятнадцати атмосфер. Просто поменяв клапана.

— И это позволит в известной степени компенсировать потерю мощности, — добавил Путилов.

— Вы уверены?

— Мы провели испытания трех котлов, взятых случайным образом. Включая один из самой первой партии. Заклепали им клапаны и грели, проверяли предел прочности. Два из них взорвались на отметке в двадцать две и один — в двадцать три атмосферы. Пятнадцать для них вполне подходяще, с запасом. Коллекторы, цилиндры, крепления и все остальное держит не меньше двадцати пяти атмосфер. Узкое место только компрессия.

— Хм… — хмыкнул граф.

Чуть помедлил, а потом прошел в глубину цеха. И взял уже готовый поршень. Чугунный. Покрутил его в руке. На этих мощностях они были пока еще не очень большие.

Подошел к стеллажу, в ящиках лежали кольца.

Еще немного подумал.

И завертелось.

Он как-то этот вопрос совершенно упустил. А видел же, много раз видел нормальные компрессионные и маслосъемные кольца. Разрезные. Но… Смешно ведь получилось и обидно: он как в начале 1840-х стал покупать английские паровые машины, так и оставил без изменения эту деталь. Весьма несовершенную. Просто не до нее было.

Сейчас же… он быстро накидал техническое задание.

Загрузил несколько человек работой. А сам занялся другим моментом. Важным до крайности, но тоже им упущенным.

Подшипниками.

Дело в том, что с ростом оборотов возрастала польза подшипников скольжения, при падении от качения. Паровые машины же имели, как правило, довольно скромные обороты. А там в эти годы применялись баббитовые вкладыши. То есть, не только подшипники скольжения, так еще и легкоплавкие. Из-за чего работа под большой нагрузкой для поршневых паровых машин, как правило, являлась нешуточным вызовом.

Изготовление же…

Лев этого в той, прошлой жизни не знал, а тут с немалым удивлением обнаружил, что их здесь вполне уже употребляют. И давно[3]. С конца XVIII века чугунные, шариковые. Века с XVI из твердых пород дерева. Просто нет массового производства. И далеко не везде они бытуют. В ряде регионов стараются обходиться без них, как и в ряде отраслей.

Почему?

Потому что. Разумного объяснения этому всему граф не находил. Впрочем, история техники и технологий как была, так и оставалась россыпью личностей и случайностей, далеко не всегда связанных причинно-следственными цепочками и хоть каким-то здравым смыслом. Как и вся история человечества…

Впрочем, Лев Николаевич на поршневых кольцах и подшипниках качения не остановился. Дальше пошел, взявшись за остальные узлы и детали. Он не был ни инженером, ни конструктором. Просто имел подходящее техническое образование и некоторый жизненный опыт с хорошим кругозором. Поэтому создал он эту паровую машину хоть и неплохо, но с кучей детских болезней.

Вот и взялся исправлять то, что сразу не заметил или сам накрутил. Опираясь на свои знания с кругозором, опыт собранного им «творческого коллектива» и довольно любопытную статистику, полученную за год активной эксплуатации…

— Увлеклись мы что-то, — задумчиво произнес Игнат, почесывая затылок, когда за окном стемнело.

— Отчего же? — удивился Толстой. — Как по мне, этим всем давно требовалось заняться. Руки не доходили. И вы молодцы, что подняли этот вопрос.

— Может, просто новыми кольцами ограничимся да давление поднимем? А то мороки много больно выходит. — осторожно поинтересовался Путилов.

— Раз уж взялись, то надо все причесать. Полумеры ни к чему. И главное, мы можем себе это позволить. Не так ли? — оскалился Лев. — А если кто в Англии или Пруссии попытается скопировать, то получит сразу массу проблем.

— Почему же? — удивился Путилов.

— Видите, какие станины у наших станков? — указал граф. — Это не просто так. Это чтобы вибраций было поменьше. Да и вся их конструкция с этим крепко завязана. Из-за чего высокая точность обработки. А измерительные инструменты? Мы ведь не зря с ними столько возились. В комплексе это позволяет добиваться точности геометрии до одной двадцатой точки[4]. Какая у нас сейчас точность в Европы, кто знает?

— До точки и то — не везде. — произнес Обухов, который вернулся из турне по заводам заграничным менее года назад. — И этой точностью хвалятся.

— Вот! — улыбнулся Лев Николаевич. — При точности обработке в одну-две точки, которые еще как-то измерить надо, они едва ли смогут это все повторить. Точнее, смогут, только нормально работать оно не будет. Например, поршень станет либо болтаться в цилиндре, либо клинить. А если уменьшать допуски, то и мощности упадут из-за утечек.

— Ну… не знаю, — покачал головой Путилов, но больше для вида.

Так-то получающийся двигатель ему очень нравился. Пусть и наблюдаемый пока в воображении. Но никому из присутствующих не требовалось больших усилий, чтобы его представить.

К литому чугунному картеру[5] на болтах крепилось восемь цилиндров, формирующих V-образную компоновку. А поверх общие головки для каждой из сторон, чтобы пожестче конструкция получалась.

Сбалансированный коленвал с парными рабочими шейками. Наборный. Из-за чего лучше ремонтировался, да и жил[6], так как для разных участков можно было подобрать материал и способ термической обработки. Плюс это открывало возможность надеть роликовые подшипники качения на все шейки, как опорные, так и поршневые.

Смазка примитивная — разбрызгиванием противовесами коленчатого вала. Сильнее заморачиваться не стали. Пока не стали.

Толстые, литые коллекторы для пара.

Выпуск в нижней части цилиндра через группу щелевых окон, а впуск через доработанный золотник, имевший немало общего с системой газораспределения старых бензиновых двигателей… старых для Льва… для его прошлой жизни. Снизу в картере стояло два распредвала, с приводом от коленвала через шестеренки. От них вверх уходили штанги, открывающие и закрывающие окна впуска. А сверху плоские, жесткие пружины, поджимающие их вниз — в закрытое состояние.

Ну и, разумеется, цилиндры закрывались слоем асбеста в жестяной рубашке. Также упаковывались и коллекторы. Специально для того, чтобы тепловых утечек было поменьше. Все же температура пара не достигала и двухсот градусов, поэтому куда важнее было сохранять тепло, а не отводить его избыток.

И мощность под стать — две сотни лошадей. При размере чуток побольше здоровой «восьмерки» с какого-нибудь американского седельного тягача из середины XX века… Одна беда — еще где-то нужно было разместить два типовых огнетрубных котла с топками. Если бы не они, Толстой волей-неволей задумался бы о создании бронетехники, глядючи на этот двигатель. Все ж таки двести лошадей — это аргумент…

— Что вы пригорюнились, Лев Николаевич? — спросил Волков.

— Да так, — махнул он рукой. — Неважно. Глупости опять в голову лезут.

— Что за глупости? — оживился Игнат, уже привыкший к тому, что граф может кучу всего интересного наговорить.

— Действительно, не стоит. Нам нужно с этими все уладить. Тот, одноцилиндровый довести. И браться уже за большой и мощный агрегат. Он там точно пригодится. Даже если не на корабли, то хотя бы электричество вырабатывать. Нам агрегаты нужны по тысяче лошадиных сил… по пять тысяч и больше. А мы топчемся все… Эх… турбину бы.

— А что такое турбина? — поинтересовался Черепанов.

— Ну… это такая крыльчатка, навроде архимедова винта. Хотя, конечно, там иначе и такой винт как есть не применить. На нее пар или, допустим, вода попадает — она и крутиться. Быстро. И с хорошим полезным действием.

— Я слышал, что на Ирбитском заводе что-то такое стоит. И еще где-то под Екатеринбургом. — серьезно произнес Черепанов. — Я даже просил меня туда направить для изучения опыта, но не сложилось. Они же Демидовым не принадлежат, а казна проигнорировала мою просьбу.

— А кто этим занимается? Знаешь? Жив ли он?

— Слышал, что Игнат Софонов[7], но давно это было.

— Интересно… очень интересно… — медленно произнес граф.

— А что нам с той турбины? — осторожно спросил Путилов.

— С ней намного проще получить агрегаты большой мощности и эффективности. И котлы… если честно, они меня пугают. Пятнадцать атмосфер прилично. А если жахнет? Все в труху же разнесет.

— Обязательно жахнет, — улыбнулся Путилов. — Но потом. Если, конечно, за котлами присматривать будем.

— Может быть… может быть… Только я думаю про совсем другой тип котлов. Чтобы не огонь по трубам через воду шел, а наоборот.

— Дело не новое, — улыбнулся Черепанов. — Но подзабытое. Отец рассказывал, что слышал про умельца из Нерчинска, что такие делал.

— Жив ли он?

— Не знаю. Даже имени его не помню. Давно дело было[8].

— Хм… Нерчинск… далеко это. Туда только ехать месяца два в один конец.

— И совсем не ясно жив ли он и не похерено ли его дело. Времени-то сколько прошло.

— Да… Но ничего. Давайте с этим заканчивать. А я в Екатеринбург съезжу. Заодно попробую прикинуть большую паровую турбину.

— И бросите молодую жену?

Лев нервно дернул щекой.

Никак он не мог привыкнуть к тому, что он теперь не один.

— Я напишу, — улыбнулся Путилов. — У меня знакомые в Екатеринбурге есть. Все разузнаю. Может и ехать нет никакого смысла.

— Вот и славно.

— Только нужен нам ли Софонов? Он ведь водяные турбины строит, а вам надобна паровая, как я понял.

— Одно второму не третье, — максимально серьезно произнес граф. — К тому же есть у меня одна мыслишка… Надо бы ее с губернатором обсудить, а потом Государю написать. Дело уж больно великое.

— А что за мысль? — напрягся Путилов, прямо кожей ощутив не самые приятные перспективы поработать… много поработать.

— Я видел одну из заметок ребят, что вернулись из геологического изыскания по Каме. Они приметили, что в устье реки Вятки большой перепад высот и можно поставить здоровенную плотину.

— В долине реки же живут крестьяне.

— О чем и речь… о чем и речь. Если бы они переселились куда-нибудь под Самару, Саратов или даже Царицын пользы от них вышло бы намного больше. А по деньгам… Ну сколько там живет? Дай Бог миллион человек, ну полтора. Это семей тысяч триста. Если каждой выделить на переселение по полста рублей инвентарем, семенами и прочим, то…

— Пятнадцать миллионов рублей, Лев Николаевич! Это очень большие деньги.

— Если разбить на пять лет? Терпимо. Зато какой будет эффект! Там и поток воды большой, и перепад высоты можно хоть полста метров, тьфу ты, двадцать три — двадцать пять сажень. На такой плотине с турбины водяной СТОЛЬКО можно электричества снять — мама дорогая!

Все присутствующие нервно как-то переглянулись.

Масштаб и волюнтаризм мышления графа их порою пугал. Он же, не «отходя от кассы» поехал к губернатору, чтобы обсудить этот циклопический проект. Там ведь даже на вскидку получалось две-три сотни мегаватт мощности[9]… что как бы не больше, чем вся вырабатываемая энергия Европы. Ну может, и не вся… но все равно. А главное — бесплатно. Расхода угля, нефти или еще чего бы то ни было это не требовало…

[1] Железную дорогу южнее Москвы не стали выделять в отдельную организационную единицу, оставив Николаевской. Продолжая сквозное продвижение ветки на юг.

[2] По утвержденному Николаем пятилетнему плану развития Николаевская железная дорога должна продлиться от Воронежа через земли Донбасса в Ростов-на-Дону и далее к Анапе и Новороссийску. С тем, чтобы сделать Ростов-на-Дону важной узловой станции, отводя от него одну ветку через Мариуполь в Севастополь, а вторую — на юго-восток к Владикавказу.

[3] Первые подшипники качения употреблялись еще в Античности — это деревянные ролики для перемещения грузов, н. кораблей. До сих пор применяются. В раннее Новое время появились шариковые деревянные подшипники — из твердых пород дерева шарики использовали для облегчения поворота ветряных мельниц. В 1780 году начали использоваться первые чугунные шариковые подшипники. В 1883 году появился станок для массовой шлифовки шариков, позволивший организовать массовое производство шариковых подшипников. То есть, в 1849 году шариковые подшипники из чугуна вполне употреблялись. Это был вполне себе ходовой товар, просто не очень широко распространенный. Роликовые же начали производить в конце 1890-х.

[4] 1/20 точки это 0,0127 мм, то есть, пресловутая «сотка».

[5] Картером в данном случае называется верхняя деталь, к которой все обычно и крепится. Нижняя часть картера с поддоном здесь просто поддоном и называется для удобства.

[6] Несмотря на то, что в наши дни массовые коленчатые валы делают монолитными, так было не всегда и до сих пор сохраняется не везде. На определенном этапе делать именно массовые коленвалы цельными стало выгодно. Но там, где у них особые нагрузки, особые требования по ремонту и балансировки они до сих пор сборные. На крупной технике (включая судовые агрегаты), на гоночной и специальной, кое-где в авиационной и так далее. Ну и исторически весьма популярное решение.

[7] В 1837 году Игнатий Евстафьевич Софонов (1800–1873) поставил свою первую водяную турбину на Нейво-Алапаевском заводе, которая на том же объеме воды выдавала вдвое большую мощность. В 1839 году он поставил более мощную турбину на Ирбитском заводе. В 1841 году создает свою самую совершенную турбину с КПД 70% (у первой было 53%) на Нейво-Шайтанском заводе.

[8] Речь идет о Степане Васильевиче Литвинове (1785–1843), который в 1817–1827 годах сконструировал и прямоточный котел, и пароперегреватель, и вообще много всего интересного напридумывал. Но, так как работал он в Нерчинске и не был иностранцем, это все благополучно позабыли надолго.

[9] 200–300 МВт это 271–407 тысяч лошадиных сил.

Часть 2

Глава 3

1849, май, 6. Петергоф, Александрия

— Доброе утро, Алексей Федорович, — произнес император, входя в небольшое помещение. — Надеюсь, что вы отвлекли меня от отдыха по действительно важным делам.

— Государь, прошу меня простить, — ровно произнес граф Орлов. — Дела два. Одно крайне скверное, второе — напротив, скорее приятная новость, чтобы скрасить дурное известие. С какого начать?

— Давай с плохого.

— В Берлине взорвался мост.

— Как взорвался? — не понял Николай Павлович.

— После отказа Фридриха-Вильгельма принимать императорскую корону революционерам стало известно, что он заявил, будто бы не желает «короны из сточной канавы» и не нуждается в «этом собачьем ошейнике».

— Справедливые слова. — со всей серьезностью произнес Николай Павлович.

— Да, но революционеры рисковали жизнями и имуществом, чтобы вручить ему корону, а он так с ними обошелся. Поэтому они мост и взорвали.

— Никак не могу взять в толк, при чем тут мост? И какой?

— Дворцовый мост. Под все три пролета этого каменного моста были подведены мины. По несколько бочек пороха. Взрыв, как следует из депеши, был такой силы, что его совершенно разрушило.

— Мерзавцы! — процедил император. — Но при чем тут мост? К чему вы о нем мне рассказываете с таким упорством?

— По нему в этом время проезжал Фридрих-Вильгельм с семьей. Они направлялись в Потсдамскую резиденцию. Накануне кто-то сообщил, будто в Берлине готовится вооруженное выступление, вроде того, что недавно случилось в Дрездене. И августейшая семья по утру в спешке попыталась покинуть город.

— О боже! — ахнул, перекрестившись, Николай Павлович. — Живы?

— На мосту в момент взрыва было три кареты. Все, кто ехал в них, погибли. Еще камнями сильно повредило две последующие.

— Кто выжил? — сухо спросил император.

— Из братьев только Альбрехт. Фридрих-Вильгельм с супругой ехали в первой. Вильгельм с супругой и обоими детьми — во второй. Карл с семьей в третьей.

— Ох…

— Альбрехт с семьей ехали в четвертой карете, в которой камнями убило лишь кучера и лошадей. А все остальные отделались легким испугом. А вот пятую карету засыпало основательно.

— Виновников уже задержали?

— Их пока не нашли. Мину подорвали дистанционно с помощью электрического запала. Поэтому никто не видел, кто именно это делал.

— И что Альбрехт намерен предпринять?

— Мне это пока не известно. Из донесения следует, что он испуган и совершенно подавлен. Сейчас он укрылся в Потсдамском дворце и стягивает туда верные войска. В Берлине же беспорядки.

Николай промолчал.

Он был попросту оглушен этой новостью.

А заодно ему вспомнились слова Льва Николаевича о том, что если император разрешит, то он приедет в Лондон «и всех убьет». Тогда он полагал, что это не более, чем фигура речи. Сейчас же… получалось, что не только Толстой склонен решать вопросы радикальным образом… В годы Великой французской революции и последующих напряженных конфликтов три монарха оказались убиты, не считая иных представителей высшей аристократии. Казалось, что это ушло в прошлое. И хотя сам Николай Павлович в 1825 году прошелся по тонкой грани и едва не потерял голову, хотя об этом он думать не любил. Теперь же… судя по всему, начиналось по новой…

— Ваше Императорское величество! Ваше Императорское величество! — озабоченно причитал граф Орлов.

Николай Павлович моргнул и как-то нервно дернулся, выходя из этого шокового состояния.

— Ступай. — тихо произнес император.

— А как же хорошая новость?

— Хорошая? — безучастно переспросил он.

— Да. Мне удалось совершенно завершить войну в Северной Америке. — доложился граф Орлов.

Ему очень хотелось улыбнуться и прям в чем-то даже горделиво надуться. Но он сдержался. Хватило ума.

— Это хорошо. Чем все закончилось?

— Договором, под которым подписались все страны-участники. Соединенные штаты уцелели. Только им пришлось переносить столицу в Ричмонд.

— А земля?

Граф Орлов развернул принесенную с собой карту и, начав тыкать пальцем на уже обведенные участки, пояснял:

— Мексика получила обратно свой Техас. Испания — Флориду. Франция — штаты Луизиану и Миссисипи. Отчего Луи Наполеон, как говорят, светится словно натертый золотой. Англия отхватила себе весь северо-восточный уголок по линии Мичиган, Пенсильвания, Мэриленд, включая эти штаты и все земли к северу и востоку от них. А также кусочек Вирджинии, что восточнее Чесапикского залива.

— А мы?

— Мексика нам уступила верхнюю Калифорнию, а США — все земли, на которые они претендовали, что лежат западнее 115 градуса. То есть, в наших руках все тихоокеанское побережье Соединенных штатов от Британской Канады до Мексики.

— Много… А какое там население?

— На этих землях кочуют индейцы. Очень немногочисленные. Цивилизованного населения практически нет. Наш экспедиционный корпус до конца этого года должен туда зайти и расселиться. Через что русские станут самыми многочисленными европейцами в тех краях. Совокупно их будет больше, чем всех остальных.

— А Мексика? Она выполнила свои обязательства?

— Мы подписали с ними договор о выделении города Хьюстон в штате Техас нам в аренду на сто лет под военно-морскую базу. Ну и земли в округе прилично — десять тысяч квадратных верст. Стоимость символическая — по рублю за год. Я её из своих им уже оплатил, получив в том оформление чин по чину. Кроме того, мы получили привилегию, действующую до окончания арены Хьюстона на строительство железной дороги до наших владений в Калифорнии.

— А Хьюстон, это где?

— Он вот тут находится. — ткнул пальцем граф Орлов. — Видите, какая большая и удобная бухта?

— Да… это действительно очень славная новость. Они нам отдали свой лучший порт?

— Не в этом дело, — улыбнулся министр иностранных дел. — Там недалеко граница с новыми французскими землями. И они опасаются, что французы начнут воевать с ними. Поэтому наша база здесь выступает определенной гарантией.

— Гарантией, — покачал головой Николай Павлович. — Кто бы мог подумать? Взрыв моста у самого дворца. Как это вообще могли прозевать? — вернулся он к мрачному разговору.

— Так, никто это и не проверял. Вероятно, ночью, по темноте, кто-то подошел на лодках и оставил их там. А Фридрих-Вильгельм выехал вместе с семьей самым ранним утром, опасаясь выступлений.

— Ведь меня могут тоже так взорвать.

Граф Орлов промолчал.

Император тоже.

И тут в дверь постучали. А чуть погодя вошел царевич.

— Чего вы такие мрачные? Идемте скорее! Там Миша поймал здоровенную рыбину! Что? Папа? Что-то случилось?

— Да… случилось. — мрачно произнес Николай Павлович и, обращаясь уже к графу Орлову, добавил: — Расскажите ему.

— Про мирный договор.

— Про мост…

Спустя пару минут цесаревич медленно по стеночке прошел и сел на стул. Потрясенный и совершенно уничтоженный.

— Это все ваши либералы…

— Государь, заказчиком этого убийства почти наверняка является лорд Палмерстон, — осторожно возразил министр иностранных дел.

— А кого он использует⁈ Чьими руками делает все это⁈

— Достоверно мы не знаем.

— А разве кроме либералов есть еще кто-то?

— Да, — мрачно кивнул граф Орлов. — На самом деле именно либералы едва ли решатся на такие акции. Они не любят мараться. Попустить, закрыв глаза, или помочь деньгами — это да, но не самим убивать. Но в Европе хватает людей, настроенных очень радикально и решительно. Она живет в шаге от кровавого террора.

— А почему вы считаете, что это сделал лорд Палмерстон? — поинтересовался цесаревич. — Разве есть доказательства?

— В таких делах почти никогда не бывает доказательств, Александр Николаевич. Здесь иной подход. Сначала надо смотреть на то, кому это выгодно. А потом из числа найденных, искать тех, кто смог бы все это реализовать. К тому же лорд Палмерстон имел неосторожность хвастаться своими успехами в организации революций.

— А если его кто-то хотел подставить?

— Кто? — неуверенно улыбнувшись, спросил граф Орлов.

— А разве не вы должны на этот вопрос ответить? — повел бровью цесаревич.

Министр иностранных дел нервно улыбнулся.

— Ваше императорское высочество, в этом вопросе я полностью согласен с мнением графа Толстого о том, что за всеми группами так называемых борцов за народное счастье всегда стоят иностранные разведки. Где-то прямо, где-то косвенно.

— Здесь хочется поспорить, да сложно… — покивал цесаревич.

— Кто конечный интересант переворота во Франции? Лондон. Ведь к власти пришел Луи-Наполеон, подчеркнуто лояльный и дружественный Англии.

— А в Австрии? Что там произошло?

— Сначала ушел Меттерних, человек, на котором держался наш союз с ней. Потом отрекается Фердинанд в пользу молодого и неопытного Франца Иосифа, делами которого в итоге начинает заправлять Феликс цу Шварценберг. Да, он из ближайшего окружения Меттерниха. Да, он вроде как консервативных взглядов. Но правительство он собрал либеральное, из-за чего в целом союз России с Австрией утратился всякое практическое значение.

— Вы думаете?

— Это совершенно точно. Франц Иосиф слишком молодой и осторожный, я бы даже сказал — нерешительный. К тому же он занят другими делами. Ему бы власть удержать. Так что… подобным маневром Англия увела Австрию из-под нашего влияния.

— А венгры? — подал голос цесаревич. — Не похоже, чтобы англичанам их восстание было выгодным.

— Венгры выступили главным инструментом давления на престол. Если бы не их восстание, то едва ли получилось все это провернуть.

— А почему что ни Фердинанд, ни Франц-Иосиф не обратились к нам за помощью?

— Обратились. Я только сегодня утром получил письмо от Феликса цу Шварценберга[1] с просьбой оказать им помощь в подавлении восстания.

— И вы молчали? — удивился Николай Павлович, аж чуть пристав.

— На фоне событий в Берлине я хотел выдержать хотя бы один день. К тому же, это все выглядит как ловушка.

— Вы шутите⁈ Ловушка⁈

— Само письмо написано очень обтекаемо, без какой-либо конкретики. Кроме того, австрийские войска не уступают венгерским и потихоньку их громят. Наша помощь им не нужна, такое обращение — это ведь урон чести. А они обращаются. Значит, хотят нашими руками сделать всю грязную работу, сами же остаться чистенькими. Иного смысла я в этом не вижу.

Цесаревич поглядел на отца.

Тот мрачно и молча слушал. Видимо, совсем не предавая вниманию тому, что граф Орлов местами говорит как Лев Николаевич. Цесаревич тоже со Львом Николаевичем переписывался и был знаком с этой аргументацией.

— А Пруссия? Я, признаться, совсем не понимаю логики поступка. — нарушил тишину Александр Николаевич.

— Сначала лорд Палмерстон захотел перетащить их в стан своих союзников. Ради чего революционеры и пошли к Фридриху-Вильгельму с короной. Если бы он ее принял, то оказался у них практически в заложниках. А это либеральное правительство, явно настроенное против нас. Но Фридрих-Вильгельм отказался. Поэтому, чтобы выбить у нас самого сильного союзника в Европе, они просто устроили этот взрыв.

— Альбрехт все еще наш друг, — возразил цесаревич.

— Он испуган. Сильно напуган. И я уверен в том, что он не решится открыто нас поддерживать. Кроме того, он совершенно неопытен в государственных делах. И кто именно встанет возле него — большой вопрос. Быть может, будучи сильно напуган, он пойдет на ненужные нам компромиссы.

— Как страшно жить… — мрачно прошептал Николай Павлович. — Люди, что звери.

— Лорд Палмерстон… — покачал головой цесаревич. — Может, все же отправим в Англию графа Толстого?

— Боюсь, что его корабль даже не доплывет. Слишком много слухов. — покачал головой граф Орлов.

— А с австрийцами что делать?

— Просьба совершенно пространна и неопределенна. Поэтому мы можем высказать свою озабоченность и разрешим им вербовать добровольцев на нашей земле.

— И все? — повел бровью Николай Павлович.

— Государь, Австрию уже разыграли. Она битая карта. Негоже нам сейчас туда лезть. Во всяком случае вот так.

— Я не пойду на нарушение слова!

— Вы его давали тому, кто отказался от своего престола, а не его племяннику. И уж точно вы не обещали защищать либеральное правительство в Вене. Я совершенно убежден, что эта просьба — очередной выпад англичан против нас.

Николай Павлович нахмурился.

А потом аж почернел лицом.

Посмотрел на сына. Тот выглядел не лучше. Взрыв семьи Фридриха-Вильгельма на него произвел неизгладимое впечатление. Казалось, словно бы порывом ветра с него сдуло немалую часть его былых убеждений…

[1] В оригинальной истории министр иностранных дел Австрии Феликс цу Шварценберга направил письмо с просьбой о помощи 21 апреля (3 мая). Здесь немного задержался.

Часть 2

Глава 4

1849, июнь, 19. Анапа

Шумел прибой.

Кричали и какали чайки.

Николай Николаевич[1] стоял на берегу Черного моря и, сняв китель, наслаждался нежным, теплым ветерком. Этаким зефиром.

Старший из братьев Толстых зачастил сюда — в Анапу. Сначала сопровождал того кораблестроителя из-за моря. А потом так — просто по делам. Особенно после появления Путилова, на которого легли многие старые заботы Николая Николаевича. Он же сам занялся этим приморским вопросом… вопросами.

А, на минуточку, император от щедрот своих не побрезговал выделить пять миллионов рублей железными векселями. На обустройства порта в Новороссийске и верфи в Анапе. Ну и на прочие полезности.

Огромные средства!

И их требовалось как-то освоить, да с умом.

Сверх того, еще братец откуда-то раздобыл приличные суммы обычными деньгами. Иностранными.

Ну и корабли.

Брату требовались торговые корабли.

И он потихоньку формировал свой личный флот, выискивая разные крупные «лоханки» по всей Европе. А вместе с тем и вербуя экипажи. Так что теперь в Новороссийске числилось три корабля, относящиеся к типу East Indiaman[2] водоизмещение порядка полутора тысяч тонн.

Встречались и крупнее.

Даже до трех тысяч тонн. Но те шли на вес золота, если бы вообще кто-то решился их продавать. Да и эти оказалось не так-то и просто купить. Очень непросто. Теперь же они у Льва Николаевича постоянно ходили конвоем. Для защиты от пиратов и каперов…

— Николай Николаевич, вы опять тут стоите? — произнес Яков Петрович Бакланов[3], подходя.

— Так предсказуемо?

— Так. — серьезно произнес тот. — Горцы ведь могут приметить.

— Вот делать им больше нечего.

— Мы их враги.

Старший брат Толстого тяжело вздохнул.

Близость поселения черкесов, конечно, сказывалась. Формально они числились за короной, но фактически слышать ничего об этом не хотели. Из-за чего здесь шла вялотекущая партизанская война. Не такая яркая и жесткая, как в еще совсем недавно кипела в имамате, но тоже — не забалуешь.

Бакланов же…

Яков Петрович был личностью легендарной, с жутковатой репутацией. И то, что он теперь стоял со своим полком тут, прикрывая Черноморскую линию — большая заслуга Льва. Он убедил императора немного передвинуть ребят Якова, чтобы обеспечить покой здесь. Бакланов же взбеленился, как узнал.

Говорят, что они со Львом даже подрались.

На кулачках.

По обычаям новым.

Сам он не видел. По делам ездил, но очевидцы были под таким впечатлением, что еще полгода пересказывали и обсасывали детали. Победил Лев, но, как он сам говорил — вытянул на чистом везении и технике. Ибо Яков Петрович был от природы совершенно уникальным бойцом по силе и скорости движений, чем немало компенсировал слабость в техники и тактике.

Подрались.

А потом посидели, пообщались в более камерной обстановке. Напились, то есть. И чуть ли не побратались. Очень уж яркое впечатление на Якова произвел молодой граф. И вот Бакланов тут. Причем, относился к порученным ему делам совсем не «на отвяжись». Да, Лев Николаевич из своего кармана помогает полку, но не только из-за этого…

— Братец говорил, что было бы славно вербовать черкесов в команды корабельные.

— Опасно это. — покачал головой Бакланов.

— Хотя бы частью.

— Лучше казачков вербовать.

— Так и их тоже. Но что с черкесами делать? Они ведь не могут без набегов жить.

— Я знаю, что надобно делать, — мрачно произнес Бакланов, — да только Государь у нас добрый. Не пойдет на это.

— Лев меня сказал, что вы можете нас выручить и с местными аксакалами свести для разговора. Он хочет сделку предложить им.

— Обманут.

— Вы сможете помочь?

— Они обманут.

— И все же. Я подумаю, что можно сделать. — ответил Бакланов, сильно нахмурившись и помрачнев.

Ему явно эта вся история не нравилась.

Впрочем…

Почему нет? Раз Лев Николаевич так хочет. Тем более что он много важных дел закручивает. И у него вроде как получается.

Вон — мелкую рыбешку прошлым летом начал завозить откуда-то из Нового Света. Гамбузию[4]. Да заселять ее в водоемы по Черноморской линии. Отчего комаров стало прямо заметно меньше — эти крохи на них охотились. И лихо. Через что и малярия пошла на спад.

Башни начал ставил.

Странные.

Каменные. Нанял в османских землях несколько тысяч армян, привыкших работать с камнем, и строил, используя подручный материал. В три высоких этажа с толстенными стенами. А поверху каждой ставил 24-фунтовую чугунную пушку. Одну. На лафете, который по круговому рельсу бегал. Чтобы и ядром, и гранатом, и шрапнельной гранатой, и картечами разными можно было ударить в любом направлении.

Пока вот тут — у Анапы две возвел и еще три строил. Но останавливаться на этом не собирался. Благо, что недорогие. Хотя, конечно, платил он странно армянским артелям. Железными векселями, на которые им же и продавал товары всяческие вроде тканей и прочего им потребного, пересылаемого семьям.

А из Трабзона тянулись все новые охочие. Сотнями.

Но укрепления — это так, больше для души. Основные работы они велись иные. Здесь — в Анапе строили два здоровенных эллинга. Бакланов не в них не разбирался, но размер у них внушал. Рядом же, в Новороссийске, возводили крепкий, массивный причал и складские помещения. Каменные, разумеется.

Дороги Лев здесь тянул.

Начинал.

От Новороссийска к Анапе через форт Раевский вел насыпь с путями железными, а рядом, вдоль нее шоссированную дорогу. Пока без паровозов. Просто рельсы прислал — их и укладывали, чтобы поверх конка ходила.

Пока так.

А дальше казачки Бакланова уже сопровождали людей, изыскивающих как лучше дорогу дальше вести — чтобы навстречу Николаевской железке продвигаться…

Якову Петровичу нравился тот задор, с которым граф Толстой все дела тут закручивал. Без дворцов и лишней спеси. Просто и по делу. Вон какие славные башни пушечные! Опираясь на такие, можно будет вести вполне успешное наступление на земли черкесов, совершенно задушить всякое сопротивление этих партизан. Против таких башен не попрешь! 24-фунта картечи в лицо любого успокоят…

* * *

А в это время в одной из рестораций Москвы…

— Вы позволите? — произнес знакомый голос и не дожидаясь ответа, кто-то присел рядом.

Лев Николаевич округлил глаза и с некоторым обалдение повернулся к гостю. Задумался он. Крепко. Вот и прозевал. Но с ним же всегда было минимум два телохранителя. И они пропустили. Как так?

— Леонтий Васильевич? — после паузы в несколько секунд спросил граф. — Какими судьбами?

— Был проездом, решил вот засвидетельствовать мое почтение.

— Снова арестовывать будете?

— Побойтесь Бога! Только перестрелки мне для полного счастья и не хватало! — смешливо фыркнул Дубельт.

— Кстати, о перестрелках. Ничего не прояснилось по тому делу?

— В вас стрелял обедневший шляхтич из Ченстохова. По словам его знакомых он был в бешенстве от ваших интервью, особенно от идеи «солдат империи». В один прекрасный момент он просто поехал в столицу и начал вас там ждать.

— Почему?

— Услышал разговор о том, что вы должны в конце года явиться на защиту за второй год обучения в академии. Вот он и занял денег у каких-то знакомых на это дело.

— У каких?

— Он помалкивал. При нем оставалось семьсот двадцать три рублей.

— Немало.

— Да. Хотя был весь в карточных долгах. Совокупно свыше десяти тысяч. Их теперь матери-старушке выплачивать.

— Ничего нового, значит. — покачал головой Лев Николаевич.

— Именно это меня пугает. Кто-то довольно грамотно взялся за такие дела. Убийство короля Пруссии и его родственников тоже проведено довольно толково.

— Я почти ничего о нем не знаю.

— Под утро подогнали под мост лодки с бочками пороха. Тихо. По самой темноте. Туда уже были выведены провода электрических взрывателей. Все подключили. Отвязали привязанные лодки. И сплавились ниже по течению. Человек, что производил взрыв, сидел на чердаке в трех зданиях оттуда. Его внизу ждал неприметный экипаж, извозчиком которого он сам и сел.

— И все? Больше ничего?

— Совсем. Словно корова языком слизнула.

— Вот нам только боевиков МИ-6 тут не хватало, — задумчиво прошептал граф.

— Что, простите?

— Да так. Мысли вслух. Не обращайте внимания. — отмахнулся Лев Николаевич, нервно улыбнувшись.

— Что за МИ-6?

— Military Intelligence, Section 6. Военная разведка Великобритании, шестой отдел, отвечающий за шпионаж и диверсии, включая ликвидации.

— Я о таком даже не слышал. Откуда у вас эти сведения?

— Оттуда же, откуда и сведения об искусственных рубинах, калифорнийском золоте и прочих интересных вещах. Правда, я не уверен, они уже создали это МИ-6 или только создадут в некотором будущем. Это не всегда понятно.

— Простите? — нахмурился Дубельт.

— Считайте, что мне это приснилось. Так будет проще и мне, и вам.

— Допустим, — спустя, наверное, минуту произнес начальник Третьего отделения. — Значит, МИ-6?

— Павла они убили, найдя удобных дурачков. Поэтому я не уверен. Скорее нет, чем да. Они бы тогда так глупо не подставились с камешками.

— А… — Дубельт замер, явно не зная, как спросить.

— Мистика? — улыбнулся граф.

— Так эта мистика имеет место?

— Вы хотите спросить не колдун ли я?

— Если вас такая формулировка устроит, то да.

— Нет. Просто мне иногда снятся разные вещи. И на проверку часть из них оказывается правдой. А часть я проверить не могу. Именно так я узнал про золото в Калифорнии. Именно так я узнал о том, как изготавливать искусственные рубины. К огромному сожалению, большая часть того, что я вижу во снах, едва ли лучше по своему качеству, чем смутные, давно забытые воспоминания. Изредка какие-то вещи или слова провоцируют вспышку ясности, и из этой мути удается что-то выловить. Но не более.

— И давно у вас эти озарения?

— Первое началось по дороге в Казань, когда я переезжал с братьями и сестрой к новому опекуну. С тех пор эпизодически случается.

— Ясно. Интересно. — максимально серьезно кивнул Дубельт.

Рискованно.

Но Леонтий Васильевич давно за ним наблюдал, и наверняка у него накопилось много вопросов. ОЧЕНЬ много. Что частенько сквозило в разговорах, хотя он держался и старался не выдавать своих мыслей. Поэтому ему требовалось на них как-то ответить. И чем скорее, тем лучше. Так как в противном случае он сам себе все придумает.

Да, версия так себе.

И для человека из XXI века он бы ее не использовал. Даже несмотря на тот, градус мистики там, в прошлой жизни.

Казалось бы, начало третьего тысячелетия новой эры. Однако Лев Николаевич регулярно «выпадал в осадок» от количества ведьм, знахарок и прочих гадалок. Ими был буквально забит весь интернет. Конечно, воду в банках у экранов уже не заряжали, но ушли недалеко. Да и всякого рода центров развития духовности, включая принудительное открытие очередного глаза — вагонами можно было отгружать.

Но… но… но…

Он бы все равно не решился на такую легенду, так как людей мыслящих рационально и реалистично было предостаточно. Здесь же, в 1840-е вполне образованный и адекватный народ на полном серьезе призывал духов и обсуждал пророчества. Причем до смешного. Днем человек мог трудиться в лаборатории, а вечером, под какой-нибудь напиток вести степенные разговоры о прогнозах Нострадамусах. Наблюдая за тем, как его коллеги пытаются поговорить с духом Таис Афинской, нимало не смущаясь того, что эта великая проститутка древности русского языка не знала…

Дубельт был человеком своей эпохи.

Поэтому, несколько секунд помедлив, переваривая и усваивая информацию, он кивнул, что-то для себя решил. И поинтересовался:

— А это МИ-6… что вы про нее знаете?

— Только общие вещи…

Следующие добрых три часа они провели с Леонтием Васильевичем, пытаясь скомпоновать удобоваримую структуру из обрывочных воспоминаний графа. Само собой, скорректированных «к местности».

Будущее КГБ у них уложилось в пять управлений: защиты, охраны, разведки, тайны и управления.

Первое — обычная контрразведка. Второе — служба охранения самого монарха и стратегических объектов. Что стало особенно актуально в связи с гибелью Фридриха-Вильгельма. Третье — собственно внешняя разведка. Четвертое — контроль средств связи, защищенная связь, включая фельдъегерскую службу и шифрование. Пятое — общее административное, включая отдел кадров, хозяйственного обеспечения и так далее.

Ничего необычного.

И даже в чем-то банально… для середины XX века и даже в чем-то 1920-х годов. Но сейчас на дворе стоял 1849 год, и ничего подобного не имелось даже в теории. Ни у кого. Даже у англичан, которые очень сильный рывок должны были сделать ближе к Первой мировой войне.

Более того, Лев предложил ввести аналитические отделы в первое, третье и четвертое управление. А также отдельные подразделения по работе с открытыми источниками в первом и третьем. Что само по себе позволяло получить сведений куда больше, чем агентурная работа.

Ну и вишенка на торте — силовые подразделения.

У управления тайны ими решили сделать фельдъегерей. Второе и так из них почти полностью состояло. А вот первое и третье управления должны были получить специальные отряды, в том числе и разведывательно-диверсионные.

Мерзко.

В рамках эстетики этих лет.

И если бы не гибель Фридриха-Вильгельма, то едва ли император на это согласился бы. Но теперь был шанс, и очень немаленький.

Кроме того, Лев Николаевич предлагал создать свое управление защиты и разведки в военном и морском ведомствах, а также в министерстве финансов.

— А им зачем⁈ — удивился Леонтий Васильевич.

— Чтобы, например, следить за попытками перехватить управление через финансы.

— Это как? — еще сильнее нахмурился Дубельт.

— Представьте, что дворяне все играют в карточные игры.

— Ха! — не выдержал начальник Третьего отделения.

— Так вот. Все играют. Ты вербуешь десяток человек и потихоньку в саквояже выделяешь ему деньги на игры. В итоге он играет в свое удовольствие. Проигрывает он выделенные, в процессе накапливает долговые расписки от других. И когда надо может тихонько погасить часть долга за небольшую услугу. Например, попросить вызвать кого-то на дуэль, сообщить какие-нибудь сведения, помочь нужному человеку с карьерой, придержать какое-то решение, а то и отказать, провести правильный выбор продавца при закупках… Мне продолжать?

— Пожалуй, что нет.

— Я думаю, что на должностях от десятого класса и выше вообще не должно быть людей с крупными долгами. Как личными, так и у близких родственников. Это просто небезопасно.

— Понимаю, — хмуро кивнул Дубельт.

— Кроме того, можно давать в долг заводчикам. Казалось бы — что такого. Однако если вы через долг или прямые инвестиции, то есть, вхождение в долю, сможете установить контроль над львиной долей какой-то промышленности, то сможете ей управлять. Например, всячески тормозить развитие. Те же монополии формировать, совершенно парализующие прогресс и адаптивность. Или выстраивать все к выгоде третьей стороне. А то и вообще — целенаправленно вести к краху.

— Ну это вы хватили. К краху? Зачем⁈ Они же свои деньги вложили!

— Представьте. Вы организовали массовое жилищное строительство. У людей для его покупки нету денег, поэтому вы даете им в долг, убедив в этом какой-то банк или банки. Это нормально. Это называется стимулированием спроса. И вот тут можно чуть-чуть поиграть. Например, мотивируя растущим спросом на жилье, начать поднимать на него цены. Быстро. Раздавать деньги. Много. Под мягкие проценты. Из-за чего начинается ажиотаж. Все рапортуют о росте, развитии и так далее. Однако в какой-то момент это все упрется в технический потолок. Люди просто не смогут покупать новое жилье, так как даже даваемые под символический процент кредиты уже невозможно обслуживать из-за чрезвычайно выросших цен на жилье.

— И все останавливается?

— Нет. Все падает. Какое-то время оно может еще подержаться, но потом начинается страшный обвал. Цены на жилье сильно падают, и оно стоит никому не нужное, потому что его строили для продажи, а покупали в качестве выгодных вложений. Простые люди оказываются со страшными, неподъемными кредитами. Отчего бедствуют и банкротятся. А компании, которые все это строили, производили стройматериалы и так далее… они лишаются работы. И многие из них разоряются, выгоняя толпы работников на улицы без средств к существованию. Включая тех, которые понабрали кредитов. Отчего не только роняется в бездну целая отрасль хозяйства и создается серьезный спад в экономике, но и порождается страшное социальное напряжение. И если не бунты, то уж точно питательная среда для протестных настроений и прочей пакости[5].

— Занятно… очень занятно… — произнес Дубельт.

— На самом деле экономика и финансы — это настоящий фронт, на котором идет война непрерывно. Государство можно уничтожить через это, совершенно разорив и развалив. Для чего нам нужна экономическая разведка с группой людей, способных наносить удары такого плана по противнику.

Леонтий Васильевич еще сильнее нахмурился.

А потом Лев Николаевич заговорил про полицию. Что им тоже нужно создать крепких боевиков, чтобы решать вопросы с хорошо вооруженными бандами.

После чего перешел к самой щекотливой теме.

Дело в том, что держать большой штат полицейских накладно. Поэтому намного разумнее делать ставку на качество в этом вопросе, отбирая по личным данным и тщательно проводя подготовку. Но порой бывает нужно много людей. Для этого граф предложил в каждой губернии формировать силы территориальной обороны из лояльных императору людей. Обычных, гражданских. Разрешая им покупать, хранить и носить любое вооружение.

— Государь на это не пойдет!

— Если всех их приводить к присяге, то это получится, по сути, вариантом военных поселений.

— Ну… — задумался Дубельт.

— В эти же отряды можно записывать и солдат, уволенных со службы. Во всяком случае, если на них будут хорошие рекомендации.

— И зачем все эти люди?

— Их нужно организовать в условные роты, например. И поднимать для защиты их родного города или ручья в случае какой-то опасности. Чтобы в моменте можно было дать отпор неприятелю. У них ведь есть оружие и боеприпасы. И они могут неплохо попортить нервов.

— Или нет.

— Если в городе, то да. Крови они прольют массу. Так вот. Это одна функция. Прямо как канону военных поселений. Но куда вкуснее дальше. Надо, чтобы они выбирали ими же шерифа по типу тех, что в Соединенных штатах. И если руководитель местной полиции подчиняется губернатору, то шериф — напрямую министру внутренних дел. И шериф для своих нужд может нанимать помощников, а в случае большой опасности — поднимать добровольные дружины из территориальной обороны.

— Вы хоть понимаете, что предлагаете? — покачал головой Леонтий Васильевич.

— Я предлагаю механизм, в котором при относительно небольшом числе полицейский можно будет в моменте получать большие их контингенты. Не бесплатно, но ситуативно. Эти все люди уже на службе Государя. Они ему присягнули. Просто сейчас в бессрочном неоплачиваемом отпуске.

— А выборы зачем?

— Довольно часто назначения суть плод аппаратных игр. И совсем не обязательно, что начальника полиции будут уважать местные. А тут же они сами шерифа выберут. Им станет человек, безусловно, пользующийся авторитетом среди них. Через что — куда выше шанс того, что его послушаются.

— Если губернатор прикажет…

— Леонтий Васильевич, вы знаете, что такое итальянская забастовка?

— Нет.

— Это когда все делается по правилам. Все. Вообще все. Из-за чего дела встают колом или тонут в волоките и мелочных придирках. Ведь у закона есть буква, а есть дух. Буква крайне ограничена. Поэтому не нужно забывать про личную мотивацию людей. Мало ли что там губернатор прикажет? Может это из-за его головотяпства беда и случилась. Кто его в этом случае слушать станет? Особенно если дела происходят вдали от столицы. Ведь как известно, чем глубже в лес, тем толще партизаны.

— Хм… — нервно усмехнулся Дубельт.

— Разбойники, стихийные бунты и прочее. Эти вопросы можно будет решать местными силами, не привлекая войск и не гоняя их. Кроме того, этот шаг создаст в России большой рынок стрелкового оружия. Что, в свою очередь, позволит бурно развивать его производство. Ну и готовить контингенты, обученные им пользоваться. На случай большой войны.

— Я поговорю с Государем, но не уверен.

— Просто скажите ему, что если бы у Фридриха-Вильгельма были верные ему вооруженные граждане, то он мог бы их вывести на улицы города и организовать пикеты. Прикрыв мосты и склады от всяческих проказ.

— Это все можно сделать полицией и армией.

— Можно. Но ей придется много платить, ведь людей-то вон сколько потребуется. Притом денег уйдет вдвое, так как служилые все это время не будут трудиться по хозяйству и наполнять казну налогами, пошлинами и прочими сборами. Кроме того, если набирать такие большие штаты полиции, то ее не получится нормально обучить, отчего ее качества упадут совершенно.

— Вы думаете?

— Уверен. У нас ведь есть вполне обычные законы сохранения материи и энергии. И правило квадрата-куба, которое с натяжкой можно экстраполировать и на социальные процессы. Так что… — развел он руками. — Тут вообще нужно помнить, что если за Государя будет горой вооруженный народ, то у всяких мерзавцев ничего не получится.

— А если он будет против Государя этот вооруженный народ?

— То это станет означать, что Всевышний отвернулся от него, как в свое время от Павла Петровича.

— Хм… — нервно хмыкнул Дубельт.

Посмотрел на листки, исписанные убористым почерком. В целом получалось интересно. Крайне интересно. Особенно из-за определенных пересечений с идеями призывной армии, которые с подачи Дмитрия Алексеевича Милютина уже добрые полгода обсуждали на самом верху.

Да, пока казна не могла себе такое позволить.

Дорого это — призывная армия.

Но в перспективе… можно было бы формировать территориальную оборону из таких вот отслуживших срочников. Заодно организуя их обучения и некоторую связанность. Переложив на них довольно большое количество дополнительных функций…

[1] Николай Николаевич Толстой (1823–1860) старший сын Николая Ильича Толстого и самый старший брат Льва Николаевича. Много и плодотворно помогал Льву в его бизнес-проектах.

[2] По своему виду East Indiaman очень напоминали линейные парусные корабли, с которыми их порой путали пираты. Только вооружались прям символично, команду имели маленькую и толщину бортов скромную. А так, в сущности, являлись таким же развитием галеона, что и военные корабли, параллельным. Их ценность заключалась во вместимости — самой большой на начало XIX века и приспособленности к дальним плаваниям.

[3] Яков Петрович Бакланов (1809–1873) — один из самых ярких и результативных полевых командиров русской армии на Кавказе времен Кавказской войны. Командовал казаки. По своим личным данным и кондициям представлял собой рослого, крупного и аномально сильного человека, крайне опасного в ближнем бою. Это не считая везения. Любил ходить в бой под личным черным стягом.

[4] Лев случайно наткнулся на гамбузий. Изучал каталоги речной живности рек США, прикидывая — что оттуда можно взять и применить. Ну и наткнулся на этих рыбок. Битый месяц думал, пытаясь вспомнить, где он о них и что слышал. Пока ему не пришло описание их рациона и образа жизни. Тут-то его и озарило — в памяти всплыло, что их использовали для борьбы с комарами и малярией. Причем не только на восточном побережье Черного моря, а во многих местах мира.

[5] Здесь автор описывал ипотечный кризис конца 1870-х — начала 1880-х в Германской империи, из-за которого Германия последующие два десятилетия выбиралась из тяжелого кризиса, в который вляпалась из-за этой всей истории. Любые иные совпадения просто совпадения. Вам просто показалось.

Часть 2

Глава 5

1849, июль, 5. Гатчина

— Ну-с, братцы, — произнес Леонтий Васильевич Дубельт, прохаживаясь мимо строя ирландцев. — Кто хочет поработать?

— Вы, господин генерал, шутить изволите? — спросил один из них, тот, что уже добрый год в России проживал.

— И да, и нет. — совершенно невозмутимо ответил начальник Третьего отделения, оглядев его с головы до ног…

Сложный контингент.

Между Россией и Ирландией теперь почти постоянно курсировали корабли. В удобную навигацию идя до Санкт-Петербурга, а когда лед вставал, то до Кёнигсберга, используя этот прусский порт как перевалочную базу.

Круглый год.

Вывозя всех желающих покинуть «гостеприимную» Ирландию, в которой все еще бушевал голод. А заодно и тех, кто опасался преследований со стороны правительства Великобритании. Они направлялись сквозняком в Поволжье, обеспечиваясь питанием и постоем за счет казны. Ну и какой-то поддержкой на местах.

На первый взгляд достаточно благостно, однако фильтрацию они, все ж таки проходили.

Небольшую, но важную.

Каждого заводили в комнату и опрашивали один на один с сотрудником Третьего отделения. Интересуясь тем, что он слышал о восстании ирландцев. Через что вычленяя главное: фамилии и имена активистов. А потом уже и их самих…

С начала этой переселенческой программы удалось вывезти чуть-чуть за пятьдесят тысяч человек. Капля в море так-то. Опасались еще эти ирландцы ехать к русским из-за слишком мрачной репутации. Но даже так Дубельту удалось подобрать отряд в несколько десятков потенциальных бойцов.

Вот этих.

Что выстроились перед ним неровной шеренгой и не имели ни малейшего, даже отдаленного намека на воинов…

— Господин генерал, а зачем вы нас сюда привели?

— Да чего тут гадать⁈ Сдали нас! — нервно возразил кто-то другой.

— Как есть сдали!

— Так что, господин генерал, выдадите нас англичанам? — зло оскалился ирландец лет тридцати.

— У вас счеты к англичанам. — степенно произнес Дубельт. — Много счетов. За Кромвеля, за голод, за всякие унижения и мерзости. — он сделал паузу, обвел их суровым взглядом, а потом внезапно улыбнулся и добавил: — Но так и у нас тоже.

— У вас⁈

— Англичане убили у нас императора, разжигают бунты с недовольством и постоянно проказничают всяким иным образом. Поэтому Его императорское величество Николай Павлович желает отплатить им их же монетой. То есть, дать шанс уже вам.

— Шанс на что?

— На месть. И если все сложится, то и независимость Ирландии.

Они все переглянулись.

— Кто-то изволит отказаться? Если так — скажите сейчас и уходите. Нет? Чего же вы молчите?

— От такого грех отказываться, — усмехнулся тот самый ирландец лет тридцати. — Что нам нужно делать?

— В текущем виде вы совершенно ничего не сможете сделать. Поэтому мы направим вас в Казань для прохождения курса подготовки в центральном отделении ДОСААФ. Года, я полагаю, будет достаточно. За это время вы сильно физически окрепнете и получите основы тактики городского боя и партизанских действий. Получите подходящие навыки стрельбы.

— А потом?

— А потом мы будем думать, как вам вернуться на родину и реализовать полученные знания. Это непросто. Великобритания сильна как никогда. Поэтому если действовать нерешительно, равно как и неаккуратно, то едва ли что-то удастся добиться. Нужен план. Хороший план, а также технические средства для его реализации, такие как оружие и деньги.

— Значит, через год домой?

— Да. Или через два, или три. Нужно будет ловить момент и готовиться. Согласитесь, какой смысл вас туда отправлять, если не переправить перед тем подходящее оружие?

Ирландцы загалдели.

Оживленно.

Весело.

Никакой дисциплины, зато какой задор!

А вообще, ситуация вокруг России нагнеталась вполне планомерно.

В Европе потихоньку формировалась коалиция. В которой, как граф Орлов и предполагал, не нашлось место новой Пруссии. Ибо Альбрехт почти не показывался на людях и откровенно боялся за свою жизнь. Он сидел ниже воды и тише травы, доверив вести дела Рудольфу фон Ауэрсвальду[1], вернув его на пост премьер-министра.

И этот либерал развернулся! При полностью пассивном короле. Полноценно вовлечь Пруссию в коалицию он, конечно, не мог, но вот совершенно расстроить ее дела и породить кризис консервативной модели управления — вполне. Причем, чем дальше, тем больше.

Но Европа — это Европа.

Подобные дела хотя бы в моменте можно было игнорировать. А вот то, что закручивалось в Османской империи уже нет. Точнее, едва ли получилось бы убедить Николая Павловича закрыть на это все глаза. Дело в том, что администрация султана целенаправленно стала притеснять христиан. В особенности славян на Балканах и армян на востоке Малой Азии.

И притеснять — слабо сказано.

Начались погромы, в ходе которых гяуров резали. Самым натуральным образом. Пока, правда, такие инциденты случались еще достаточно редко, их закатывали как пробные шары, наблюдая за реакцией в Санкт-Петербурге…

Кроме того, султан, уже не скрываясь, переправлял в среднеазиатские ханства оружие и деньги. А также пытался мутить воду в Иране, провоцируя выступления против русских.

Дело явно шло к войне.

Красиво.

Грамотно.

Толково.

Англичане действовали в своем привычном амплуа, и нужно было как-то на это реагировать, а не просто покладисто ждать начала войны. Во всяком случае Леонтий Васильевич в этом плане полностью соглашался с графом Толстым. От обороны победить нельзя. Требовалось атаковать…

Наконец, завершив беседу с ирландцами и отпустив их, Леонтий Васильевич направился в Приоратский замок, где его поджидала делегация венгров. Сюда, в Гатчину, Николай Павлович очень редко приезжал, из-за чего шпионов здесь попросту не имелось. Городок маленький, все на виду — такого не утаить. А работать с местными вдумчиво просто не имело смысла из-за крайне низкой отдачи — наблюдать-то не за кем. Поэтому Леонтий Васильевич и вытащил эти группы сюда — в это тихое местечко.

Разом, что слишком не частить сюда.

Да, его же поездки обычно не отслеживались. Просто в силу высокого расхода агентуры, которая частенько вскрывалась. Да и сложно это. Он почти никогда официально о своем визите никогда не уведомлял. Чем Леонтий Васильевич порой и пользовался. Но даже так, если начать куда-то часто ездить, это могло привлечь внимание…

— Господа, — произнес Дубельт, входя в капеллу. — Как вы добрались? Разместились?

Последовало несколько дежурный фраз. И даже щепотка лести. Однако очень скоро разговор перешел в конструктивное русло:

— Леонтий Васильевич, мы очень польщены желанием с нами вести переговоры, — осторожно произнес один из венгров. — Но почему вы? Почему не граф Орлов?

— Потому что граф Орлов под постоянным наблюдением англичан. Вы ведь не хотите, чтобы они раньше времени все узнали?

— А при чем тут англичане? — вскинулся один из гостей.

— Господа, мы здесь, так сказать, инкогнито. Поэтому может говорить открыто.

Все венгры промолчали, поэтому Дубельт продолжил.

— Полагаю, что вы этого стыдитесь, и я могу вас понять, но нам вполне известно о том, кто вам дал денег на восстание. Англичане. Если быть точным — лорд Палмерстон, который использовал вас, как инструмент давления на Вену. И теперь, когда вы для него отработанный материал, он вас попросту выбросил. Разве я ошибаюсь? Поправьте меня.

Все снова промолчали.

— С одной стороны, это все, конечно, ужасно. Но, с другой стороны, Николай Павлович уделяет много времени изучению истории. И он хорошо осведомлен о том, что Венгрия уже сотрясала Европу, когда Австрии не было даже в задумке. И Габсбурги, хитростью занявшие престол старого королевства, совершенно не уделяют ему никакого уважения. Не силой оружия. Нет. Тут было бы все понятно, ибо горе побежденному. Вы сами пригласили их на престол. И их поведение, как минимум, несправедливо.

— И что вы предлагаете? — осторожно спросил глава этой неофициальной делегации.

— Его императорское величество готов оказать вам помощь в обретении независимости. Но у него есть условия. Он желает, чтобы вы избрали Константина Николаевича, его сына, новым королем Венгрии. Не заставляя его переходить в католичество.

— Но мы католики!

— И Святой престол на вас плюнул. Не так ли? Он действует в интересах Австрии, но не Венгрии. Впрочем, Николай Павлович не требует от вас принимать православие. Он желает только лишь сохранить старинную веру для своего сына и его наследников.

Они промолчали.

— Вторым условием будет концессия на строительство железной дороги от России до порта на берегу Адриатики. Ведь Хорватия — это неотъемлемая часть Венгрии, не так ли? При условии, что вы не будете притеснять славян и славянские языки.

— А Вена? — осторожно спросил один из членов делегации. — Мы слышали, что кайзер обратился к вам за помощью.

— И, как вы видите, Франц Иосиф ее не получил. Пока, во всяком случае…

* * *

Лев Николаевич вошел в здание его же собственной корпорации, где располагался офис Путилова. Прошел через холл с приемной, заметив там настороженного еврея с каким-то большим саквояжем.

Подошел к секретарю и спросил:

— Николай Иванович у себя?

— Да, конечно. Прием уже закончен. Заходите.

— Как закончен? — не понял граф и кивнул на еврея. — Еще же посетители остались.

— Николай Иванович его уже принимал и попросил подождать. Прошу. Входите.

Лев Николаевич хмыкнул и решительно вошел в кабинет.

— Признаться, вы меня заинтриговали, — произнес он прямо от дверей. — Что у вас тут произошло?

— Минутку. Сей момент. Анатолий Семенович, позовите господина Штафеля[2].

Минуту спустя осторожно и даже в чем-то робко зашел тот самый еврей, который сидел в приемной.

— Показывайте свою машинку. — решительно произнес Путилов.

— Вы Лев Николаевич Толстой? — вкрадчиво спросил Штафель, глядя на ротмистра кавалерии.

Граф напрягся.

После покушений он очень не любил таких вопросов от незнакомых людей. Поэтому скорее рефлекторно, чем осознано его рука опустилась на кобуру с револьвером и отстегнула стопорный ремешок.

— Ох, Израиль Авраамович! — воскликнул Путилов. — Не начинайте снова морочить голову! Показывайте уже. Вы даже не представляете, насколько Лев Николаевич занят!

Тот нервно сглотнул, заметив жест графа, но подчинился.

И это полностью оправдалось, потому как он достал из саквояжа относительно небольшую счетную машинку. Она могла производить четыре основные арифметические операции и вычислять корень.

— И давно вы ее изготовили?

— В 44-ом году, — ответил он на русском с явным акцентом.

— И никто ей не заинтересовались?

— Все хвалили. Иногда давали денег. Но не более.

— А ко мне вы как попали?

— Сергей Семенович Уваров, министр народного просвещения, прислал письмо и выслал денег на дорогу. Очень рекомендовал до вас доехать.

— Сколько денег он дал?

— Сто рублей.

— Угу… ясно… и он не ошибся. Меня ваша машинка очень интересует. Хм. Давайте так. Я прямо сейчас готов предложить вам сделку.

— Я вас внимательно слушаю.

— Вы садитесь, крепко думаете и говорите мне, сколько вам нужно денег, людей и оборудования для того, чтобы наладить их выпуск. — кивнул Лев Николаевич на арифмометр. — Я вам их дают. И сразу размещаю заказ на сотню аппаратов.

— Сотню⁈ — ахнул Штафель.

— Полсотни я подарю Казанскому университету. Он ведет напряженные исследования и считать людям приходится много. Мне в контору надо. Да и так — по мелочи. Раздарю нужным людям, сопровождая красочной инструкцией. Чтобы заинтересовать.

— Это не похоже на сделку. Здесь есть моя выгода. Вашей же почти нету. Или вы хотите, чтобы компания была оформлена на вас?

— Побойтесь Бога! Управлять еще и этим⁈ Да я с ума сойду! Нет. Компания будет полностью ваша. А выданные деньги будем рассматривать как беспроцентный кредит.

— Беспроцентный⁈

— Считайте это как мое вложение в более сложные вычислительные устройства. У меня, знаете ли, появились кое-какие мысли. Например, мне очень пригодилась бы машинка, обобщающая данные по перфокартам[3]. Этакий статистический анализатор. Или, к примеру, баллистический калькулятор. Да и… ладно. Это все потом. Мыслей громадье. Так вот. Сделка будет заключаться в том, что как только вы наладите выпуск этих счетных машинок, то возьметесь за совсем другое устройство…

— Какое же? Что оно должно делать?

— Печатать Израиль Авраамович. Печатать буквы на бумаге. — произнес граф.

Улыбнулся.

И постарался объяснить устройство знаменитой печатной машинки Underwood, с которой в детстве имел дело. Дед давал поиграться. Сначала он мальцом осторожно печатал. Потом ломал и смотрел как старик мучался, ремонтируя. И по новой. И снова.

Одно хорошо — за время этой возни Лев получил неплохое представление о машинке. Принципиальное, понятное дело. Сам-то он по малости лет не лез в столь тонкий механизм. А если и совался, то опять деду ремонтировать приходилось…

[1] Рудольф фон Ауэрсвальд (1795–1866) прусский политик, который с 1840 года пытался склонить Пруссию к конституционной монархии, более того, с либеральной конституцией. В период с 25.06.1848 по 08.09.1848 был министром-президентом Пруссии. Но удалился с поста, когда стало понятно нежелание Фридриха-Вильгельма выполнять свои обещания либералам. Был возвращен на этот пост Альбрехтом, который поручил ему подготовить в самые сжатые сроки конституцию…

[2] Израиль Авраам Штафель (1814–1884) — польский еврей из Варшавы. Из бедной семьи, которая не могла оплатить ему образование. В детстве выучил польский язык и занимался самообразованием. По профессии часовщик. Прославился тем, что разработал компактный арифмометр, отмеченный в 1851 году золотой медалью на Всемирной выставке в Гайд-парке, как лучшая машина такого толка.

[3] Первые перфокарты применялись уже в 1804 году для управления узором в Жаккаровых ткацких станках. Да и в области информатики с 1832 года употреблялись. Так что особой новизной это все не являлось, и Штафель отлично понял, о чем говорит Лев.

Часть 2

Глава 6

1849, август, 28. Тульская губерния

— Тяни!

— Толкай!

— Тяни, я тебе говорю!

— Толкай же! Толкай, зараза!

Сергей Николаевич Толстой[1] сидел верхом на добротном мерине и наблюдал за тем, как трудилась строительная артель. Так-то все, что хотел, он уже вот тут увидел, но двигаться дальше не хотелось.

Устал.

Психологически устал.

Хотелось немного покутить, да времени и сил на это не оставалось. Постоянно в делах. Лев их всех так запряг, что иная крестьянская кляча и та лучше выглядела. А отказать не получалось, да и, если уж положить руку на сердце, не хотелось. Многим дворянам хотелось бы жить так, чтобы иметь влияние и менять мир.

Многим бы.

Почти что всем.

Только мало кто из них готов был для этого что-то делать. И, как правило, все эти неудовлетворенные амбиции топились в алкоголе и прочих формах ухода от реальности. А тут — брат тащил. И себя, и их. Из-за чего волей-неволей от Сергея Николаевича начинало зависеть многое.

Игра по-крупному!

Вон, даже государь нет-нет, да участвует в жизни семьи.

Сдав Путилову многие заботы там, в Казани, Сергей направился в Тульскую губернию. Император наконец-то соизволил дать добро на реконструкцию Ивановского канала.

По новому проекту.

И денег выделить. В основном железными векселями…

Главной и фундаментальной проблемой Ивановского канала являлась вода. Ее здесь было слишком мало для обеспечения работы шлюзов.

Просто мало.

Создать каскад достаточно глубоких и просторных водоемов для прохождения судов — да. Можно было достаточно легко решить этот вопрос. Но на наполнение шлюзовых камер ее уже не хватало. И Лев Николаевич предлагал ранее достаточно интересный проект, направленный на увеличение этих самых запасов. Но Государь на него не решился.

Почему?

Да кто его знает? Может, посчитал недостаточно надежным вариантом. Все-таки на неискушенный взгляд довольно сомнительно выглядели все эти каскады прудов и артезианских скважин. Тем более что достоверное неясно, на какие именно запасы грунтовых вод можно рассчитывать. Так что, определенное здравомыслие тут имелось. Поэтому Лев уже через полгода предоставил императору новый проект.

По его задумке корабль достигал специальной бетонированной камере.Заходил в нее. И паровая машина начинала тянуть по короткой наклонной плоскости массивную тележку с кораблем.

По густой сетке из сотни параллельных рельсов.

Металлическими тросами.

Тележка с кораблем достигала плато и, перевалив через него, спускалась в верхнюю камеру, откуда уже двигалась своим ходом. По верхнему бьефу без всяких шлюзов.

С другой стороны, у Дона, точно такой же паровой волок.

Как итог — никакого расхода воды.

Вообще.

Просто несколько опорных плотин, пара слепых каналов, питаемых водой из тех самых скважин, про которые говорил ранее граф императору. Да и то — лишь для того, чтобы избежать стоячей воды и, как следствие, заиливание.

Ну и балансиры, которые уменьшали усилия паровой машины по подъему и спуску тележки с кораблем. Большой такой, прямо здоровой. Ибо оба волока должны были тягать корабли длиной до двадцать пять саженей в длину и пяти в ширину при осадке в полторы[2]. Причем рельсы сюда шли не легкие 3СП12, а довольно тяжелые 3СП24, то есть, Р60[3], изготовленные особым заказом. Специально для того, чтобы реализовывать габаритные пределы волока по полной программе[4].

Всю навигацию.

Выдавая в час по одной волоке. Опять же, пока. Позже в ходе модернизации это все можно было бы улучшить и ускорить. Но даже так — двадцать четыре корабля в сутки за навигацию получалось весьма впечатляющие показатели[5].

Разумеется, это в теории.

Сильно в теории.

Сейчас же речные пути не были попросту пригодны для этих задач. И на них трудилось уже семь крупных земснарядов, чтобы это исправить. А вместе с тем и несколько строительных отрядов совокупной численностью в три тысячи человек. Требовалось спрямить русло реки Шат, выкопать короткий канал между рекой Упа и Крушма, что к северу от Тулы. Верхнее русло тоже само себя не построит. Да и благоустроить верховье Дона требовалось. Не говоря уже о том, что требовалось создать накопители перед камерами, в которых корабли могли бы дождаться своей очереди и как-то разойтись. Как по одну сторону, так и по другую. Из-за чего земснаряды трудились практически круглосуточно.

Копали.

Копали.

Копали.

Работая с достаточно мягкими грунтами региона.

Ну и, параллельно, сверху к этому десять маленьких артелей вели бурение для увеличения расхода воды в местной системе…

Сейчас же Сергей Николаевич наблюдал за тем, как в специальные пазы со стоками помещали шпалы из кебрачо, фиксируя их особым образом, а поверх уже рельсы.

Ряд за рядом.

Выглядело, конечно, фантасмагорически. Как и перевернутая тележка, на которой монтировали парные тележки в шахматном порядке. В две нитки. Из чего она вызывала ощущение какой-то чудовищной многоножки…

— Сергей Николаевич, — произнес вестовой, — только что доложили, что в Ясную поляну прибыл гость.

— Очередной сосед, желающий выразить свое почтение?

— Не совсем. — невольно улыбнулся вестовой. — Князь Сергей Сергеевич Гагарин с дочерями. Их известили, что вы выехали для наблюдения за стройкой. Но они решили дождаться вас в имении, сказавшись, что не торопятся.

У Сергея Николаевича задергался глаз.

Цель этого визита была настолько прозрачна, что не пересказать. Бедный князь уже не знал куда с умом пристроить многочисленных дочерей. Что давно стало притчей во языцех. А тут такой приятный кандидат.

И, что примечательно, игнорировать было этого человека нежелательно. Да, с 1833 года в отставке. Однако связи он имел немалые. Кроме того, клан Гагариных считался весьма состоятельным. Поэтому было бы очень неплохо с ним не ссориться. Да и с дочками его. Рано или поздно он их пристроит, и, если ты вел себя дурным образом, они могут и припомнить. Через мужей.

Такая себе история.

Не патовая, конечно, но очень неловкая.

— Так что мне ему передать, Сергей Николаевич?

— Ничего. Я уже завершил здесь свои дела и готов вернуться.

— Как же так? — ахнул управляющий на объекте. — Вы же желали пройти и осмотреть верхний канал.

— Успеется. Думаю, что через неделю вернусь. Вы как раз завершите монтаж рельсов и опробуете механизм. Вот и погляжу.

— Как вам будет угодно.

— И не забудьте прислать мне подробный отчет о расходах и нуждах. Раз уж я возвращаюсь в Ясную поляну, то не грех будет заехать в Тулу и поговорить о новых, дополнительных поставках цемента.

— Славно! — оживился управляющий. — А то от меня они попросту отмахиваются, сказывая, что завод новый и едва-едва еще справляет с работами. Будто бы и этот объем цемента за счастье нам должно быть.

— Да-да. За счастье. — скривился Сергей Николаевич. — Эти шельмецы наверняка на сторону продают.

— Так и есть. Я слышал, что в усадьбе Бобринских сахарный заводик перестраивают.

— Угу-угу… — покивал Сергей Николаевич. — Не задерживайте доклад.

Поле чего развернулся и поехал вместе с вестовым и небольшой своей свитой, включавшей и десяток бойцов, числящихся формально в той самой экспедиции. Бывшие солдаты Нижегородского драгунского полка, вооруженные до зубов. Еще и с годовым курсом ДОСААФ. Так-то тут было безопасно, но от греха подальше такой отряд поддержки стоило иметь. В том числе и для того, чтобы повседневные переговоры имели более конструктивный формат. До царя ведь далеко, до Бога высоко, как говорится…

До Ясной поляны можно было на рысях менее чем за день, меняя коней. Что Сергей Николаевич и устроил, обеспечив нормальную связь с местами строительства.

А там…

А там ждал мрак.

Отказываться Гагарину было нельзя, соглашаться — тоже. Просто потому, что Лев сейчас как раз активно подыскивал ему партию. И не абы какую, а к пущей пользе семьи. Вон, старшой, Николай Николаевич, усилиями деятельного брата взял в жены Анну — дочку крупного золотопромышленника и горного заводчика Христофора Екимовича Лазарева[6]. Весьма и весьма состоятельного человека. Одного из богатейших в империи с нужными связями и массой опытных работников.

Шести месяцев не прошло, как этот новый родственник не только с головой ушел в дела калифорнийской золотодобычи, но и сильно улучшил поиск и наём работников среди турецких армян. Очень нужных и важных в моменте там — под Новороссийском и Анапой.

А тут такая подстава.

Да, князь Гагарин не случайный человек, но театр… едва ли брату он был нужен. Он вообще не имел обыкновения его посещать, как и оперу или консерваторию…

* * *

Николай Павлович стоял у окна и читал небольшой отчет.

Маленький, но жуткий.

Дмитрий Алексеевич Милютин провел, с подачи вездесущего Толстого, замер уровень умственного развития среди личного состава на Кавказе. И связал это с успехами по службе и происшествиями.

Какой-то там опросник они придумали.

И оказалось, что имелась прямая связь между толковым исполнением службы и умственным развитием. Сильная. И местами совершенно кошмарная. Так, например, солдаты и офицеры с умишком ниже среднего на практике скорее вредили, чем помогали[7].

Опросить, разумеется, не удалось всех. Слишком долго. Дмитрий Алексеевич направил из Генерального штаба пару команд, которые прошлись по полкам, прогоняя через опрос лишь людей, отличавшихся либо особыми успехами, либо столь же яркими проблемами.

На местах, кстати, с умом провалы не связывали. Чаще говорили, что проклят или сглазили. Но эти замеры показали, что нет… дело совсем не в этом. Здесь не было никакой мистики, просто обычная глупость…

— Государь, — осторожно произнес Милютин. — Ситуация бедственная. Сами видите.

— Это, — потряс император бумажками, — не значит, что везде так.

— Я специально хотел проверить на Кавказе, потому как там война. И успехи по службе действительные, а не парадные.

— Что вы имеете в виду? — нахмурился Николай Павлович.

— Из числа опрошенных самые лучшие показатели на вахтпарадах и смотрах имелись за наименее умными. И, как следствие, самыми бесполезными на войне. — Милютин, конечно, слегка приукрашивал. Но для пользы дела, уловив идею и отличную возможность повысить компетентность личного состава вооруженных сил.

Император побелел.

Потом покрылся красными пятнами.

Снова побелел.

И, наконец, бросив на стол бумажки, начал вышагивать.

— Вы хотите сказать, что моя армия совершенно негодна к войне?

— Операции 40-х годов на Кавказе и в Средней Азии это более чем демонстрируют. Провал за провалом с редкими просветами. И это мы воюем не с серьезным врагом, а с дикарями.

— И что вы предлагаете? — поиграв желваками, спросил Николай Павлович.

— Открыть по всей стране вербовочные пункты для вольноопределяющихся в солдаты. Отбирать не только по здоровью, но и по уму, чтобы дурни в армию не попадали. На всех, кто подписался, закрывать прошлую жизнь, долги, обязательства и так далее, чтобы он не натворил. В каждом полку открыть школу, в которой бы унтера учили солдат чтению, письму и счету. А самих унтеров уже обер-офицеры в свою очередь. Также в каждом полку открыть старшие солдатские курсы, в которых готовить будущих унтеров. Отбирая их и сообразно уму тоже. Опять же своими силами.

— И все?

— Для начала. Как освоимся — обязать офицеров читать унтерам курс тактики. По подготовленным нами учебникам ее основ. А те, чтобы своим солдатам рассказывали. Кроме того, можно будет открыть профессиональные классы для освоения военных профессий нижними чинами. Это ведь все можно будет сделать минимальными тратами, занимая досуг нижних чинов и офицеров. Чтобы не предавались пустому пьянству и прочему разложению.

— Едва ли это поможет, — покачал головой император.

— Упражнение ума повысит его развитие. Через что поднимет боеспособность солдат. В сочетании с отбором толковых — это будет сильным подспорьем.

— В чем? Чтобы в поле сходится лицом к лицу с врагом? — усмехнулся Николай Павлович.

— На марше, Государь. Во время боевых действий в сложных условиях. Для того чтобы улучшить уход за оружием и обмундированием. И многое иное. До встречи с врагом в поле еще нужно дожить. То есть, не умереть от хворей всяких, что, к примеру, требует дисциплины и надлежащего исполнения гигиены.

— А вербовка? Ну кто в солдаты добровольно пойдет?

— Если после десяти лет службы выделять земельный надел, отправляя в запас, а ежели он крепостной, то сразу за счет казны выкупать семью из крепости — много желающих найдется.

— Эко вы хватили! Выкупать!

— Так нам много людей и не надо. Тысяч по пятьдесят каждый год для начала вербовать. Сколько среди них крепостных будет? Четверть едва, а то и пятая часть. Все же бедствуют они, а от голода ума не прибавляется. На выкуп с каждого солдата пойдет отец-мать да двое-пятеро братьев с сестрами. Это тысячи полторы от силы, ну две.

— Два миллиона рублей!

— Но оно того стоит, Государь. С одной стороны, мы избавимся от рекрутских наборов, вызывающих волнения. Если по пятьдесят тысяч вербовать ежегодно, то на одиннадцатый год у нас в армии уже пятьсот тысяч таких солдатиков будет. Толковых да смышленых. А если увеличим до семидесяти тысяч набор, то всю армию на такой фасон переведем.

— Вы хоть представляете, сколько земельных участков им придется выделять?

— У нас всё Причерноморье пустует, земли многие в Америке, на южном Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке.

— На каторжные земли не купятся, — покачал головой император.

— Но Америка и Причерноморье-то не каторжные земли. К тому же, можно и альтернативу предлагать. Давать по выходу денежное пособие, чтобы такой солдатик в городе каком осел и дело свое завел. Он ведь грамотный будет. А если еще ремесло какое за службу освоит вообще песня. И на заводах такие ой как нужны.

Император скривился.

Не так давно к нему Дубельт приходил с проектом КГБ и прочих смежных реформ. Так он долго пел соловьем про территориальную оборону. Да выводя это все, словно развитие идей Аракчеева и военных поселений. Теперь и этот туда же явно клонит…

— Вы сговорились? — недовольно скривившись, спросил Николай Павлович.

— Не понимаю, о чем вы спрашиваете. С кем? О чем?

— Понятно… Ступайте.

Полковник Милютин вышел.

Николай же Павлович тяжело вздохнул, потер лицо, разгоняя кровь. И сел за стол, чтобы вдумчиво прочитать этот отчет. А потом и проект, предоставленный ему Дубельтом. Ну и, наконец, выпускную работу Толстого.

Странную, но занятную.

Тот предлагал расширить Табель о рангах, распространив ее до солдат и новобранцев. Дескать, все должны служить. Заодно введя расширенную систему наград для нижних чинов и прозрачный механизм производства в офицеры за службу или подвиги. Да и вообще — рекомендовал немало причесать все по чинам и наградам, освежив, дабы можно было давать рост тем разночинцам и простолюдинам, что готовы служить империи и императору. Дескать, в преддверии серьезной войны это очень важно.

Все эти три проекта удивительным образом пересекались.

Точнее, четыре, ибо Милютин рекомендовал выпускникам Николаевской академии генерального штаба давать преимущество в продвижении по службе. Например, не повышать до генерал-майора без обучения в академии или хотя бы сдачи экзаменов экстерном. Чтобы дурни не командовали.

А в самом конце этой папочки лежало письмо от Толстого, который предлагал в каждом полку, дивизии и округе вести регулярные командно-штабные игры. И давать преимущества по карьерному росту тем, кто в них показывают высокие результаты. Что, в сущности, являлось уже пятым проектом.

Николай Павлович помассировал виски.

Все это раздражало.

Ему чисто психологически было трудно признать необходимость столь значимых изменений. Но в целом картина выглядела логичной и здравой. Непонятным для него в ней оставалась только одна деталь — что делать с верными служаками, которые годами службу тянут. Тихо и беспорочно… и, судя по этим бумажкам, бесполезно…

Он позвонил в колокольчик и спросил вошедшего секретаря:

— Милютин далеко ушел?

— Уже добрый час пьет кофий в приемной. Сказал, что вы, возможно, его вызовете после изучения документов.

— Вот шельмец! — хохотнул Николай Павлович. — И верно. Вызову. Давай его сюда. И да, кофий на двоих тоже распорядись сделать…

[1] Сергей Николаевич Толстой (1826–1904) второй сын Николая Ильича Толстого. Младший для Николая Николаевича и старший для Льва Николаевича. Как и все братья, был вовлечен в бизнес-проекты Льва по уши.

[2] 25 саженей это 53,25 м, 5 саженей это 10,65 м, 1,5 саженя это 3,195 м.

[3] 3СП12 — 12 пудов на 3 сажени (эквивалент Р30), 3СП24 — 24 пуда на 3 сажени (эквивалент Р60).

[4] Максимальные размеры для корабля 53,25 × 10,65 × 3,195, то есть, 1811,9 кубов или тонн. Плюс масса тележки. Плюс запас.

[5] Навигация примерно 250 дней по 24 волока = 6000 волоков кораблей водоизмещением по 1811,9 тонн = 10,87 млн. тонн тоннах судоходный.

[6] Адмирал Михаил Петрович Лазарев не имел армянского происхождения и не был родственником Христофора Екимовича.

[7] Здесь автор ссылается на эффект т. н. «дебилов Макнамары». Когда в США в 1960-х из-за нехватки личного состава начали набирать бойцов с IQ ниже 80. Большая часть этих людей испытывала трудности с преодолением боевого стресса, контролем эмоций, воинской дисциплиной, субординацией, проявляла склонность к дезертирству, маргинальному поведению и нападению на сослуживцев. На практике это вылилось в непропорционально большой % потерь, как боевых, так и небоевых.

Часть 2

Глава 7

1849, сентябрь, 9. Казань

— Меня тут все достало!

— Успокойтесь, пожалуйста.

— Не говорите мне так! Не смейте! — кричала Наталья Александровна. — Вы притащили меня в эту дыру! Вы!

— Эта дыра — место, в котором я зарабатываю очень много денег.

— Которые я все равно не вижу. — скривилась она. — Они что мираж!

— Хорошо, дорогая. Что вас не устраивает?

— Здесь нет ни театра[1], ни оперы, ни консерватории… ни чего! Понимаешь? Никаких развлечений! А вся светская жизнь кипит только вокруг посиделок у твоей тетушки. Глухая дыра! Медвежий угол!

— Не нагнетайте, здесь отличные бордели!

Она метнула вазу, от которой граф, впрочем, легко увернулся.

— Вот, кстати, и театр. — хохотнул Лев. — Помните арию Отелло? Мочилась ли ты на ночь, Дездемона?

— Молилась! Грубиян!

— А я что сказал?

— Вы⁈ Вы обещали мне успех и славу! А теперь я сижу в этой дыре, да беременная! Словно в ссылку сослали!

— Хорошо. Давайте я построю тут театр, оперу, консерваторию, цирк… что еще? Обсерватория, кстати, есть. Хотите поглядеть на звезды? Жаль-жаль. Большую публичную библиотеку можно построить и сделать площадкой для интеллектуальных бесед. Гостиный двор перестроить, превратив в полноценный торговый центр. Хм. Большой зимний сад нужен. Пару парков поприличнее. Оранжерею. Что? Вы сама скажите, что вы хотите.

— И вы всё это сделаете? — несколько растерялась Наталья Александровна.

— Да.

— Оу… ну тогда делайте.

— Выберите, что именно.

— Все и сразу.

— Так не бывает. Либо все, либо сразу. Закон сохранения энергии и материи не позволят поступить иначе. Даже богу.

— Неправда! Настоящий бог всемогущий!

— Значит, он может создать камень, который не поднимет никто?

— Ну, разумеется!

— И даже он?

— Он?

— Если камень не может поднять никто, то он тоже. Но если он его не может поднять, то какой же он всемогущий? А если может, то тот же вопрос, ведь он не в состоянии создать камень, который не в состоянии поднять никто.

— Это какая-то морока, — потрясла она головой.

— Нет. Просто демонстрация логического абсурда любых абсолютных категорий. В реальной, материальной жизни тебе ВСЕГДА нужно выбирать и расставлять приоритеты. Иначе просто никак. Поэтому я повторяю вопрос. Что вы хотите, чтобы я построил в Казани?

— Все перечисленное вами и еще что-то. Но для начала большой и красивый театр. И чтобы в нем жизнь кипела.

— Будет исполнено, — произнес Лев с максимально серьезным лицом.

— Погодите!

— Вы, моя дорогая, хотите изменить свое желание?

— Это Казань! А я хочу бывать в Санкт-Петербурге!

— Хотите. Это неплохое желание.

— Что значит «хотите»?

— Останавливаться у папеньки вы не считаете допустимым из-за конфликта с мамой. Ей, видите ли, не понравилось, что мы удалились в Казань. Доходные дома вам претят. Да и в дилижансах ездить не желаете. Вас укачивает. Как мы туда поедем всей семьей? Правильно. Никак. Поэтому вам остается только греть себя светлым чувством надежды и хотеть несбыточного.

— То есть, вы не можете обеспечить своей жене ни нормальной дороги до столицы, ни приличного жилья? — с едкой усмешкой спросила она.

— Нормальная дорога, это что?

— Мне понравилось ехать в поезде. И я хочу, чтобы от Казани в Санкт-Петербург ходил поезд. Быстрый поезд. Тратить неделю-другую на дорогу слишком изнурительно.

— Допустим. А приличное жилье в вашем понимании какое?

— Особняк. Свой особняк в столице. И не на отшибе, а так, чтобы и в гости съездить было подходяще, и гостей принимать.

— И зачем вы мне там? — поинтересовался граф. — Если я вам всё это дам, то о какой совместной жизни вообще будет идти речь? Я стану заниматься делами тут, а вы весело проводить время там. Оно мне надо?

— Милый… летом там совершенно невыносимая жара от раскаленных камней. Едва ли я буду проводить лето в столице.

— А зимой там пронизывающий до костей ветра. Весной же и осенью непрерывная, изнуряющая слякоть, создающая ощущение того, что ты живешь в болоте. Да, я курсе этих всех прелестей города. Он ужасен в этом плане.

— Но там — столица.

— И что?

— Как что⁈ Там вся жизнь!

— Вся жизнь, это что?

— Светская жизнь. Все влиятельные семейства стремятся попасть в этот город, ходить по театрам и операм, навещать друг друга и блистать.

— Блистай здесь.

— На всю деревню⁈ Смешно!

— Лучше быть первым парнем на деревне, чем вторым на селе.

— Вы издеваетесь?

— Разумеется. — улыбнулся Лев Николаевич. — Просто вы говорите как избалованный ребенок.

— Ребенок⁈

— Разве нет? Вы хоть представляете, СКОЛЬКО стоит денег все это?

— Я женщина, меня это не должно волновать.

— У вас лапки. Да. Я понимаю.

— Что?

— Как у кошечки. Не слышали этой шутки?

— Вы так и будете издеваться на беременной женой? — нахмурившись, спросила она.

— Отчего же? Можно не только «так», но и «этак». Вы только скажите. Я ж охотно вас поддержу и помогу.

— Вы обещали мне великую славу и могущество! И где?

— Не все сразу, — улыбнулся Лев Николаевич. — Слона нужно есть маленькими кусочками, чтобы не подавиться.

— И вы предлагаете мне просто сидеть тут и куковать в сплошной скуке?

— Зачем куковать? Мне больше нравится, как филины ухают.

— Хватит! — взвизгнула она.

— Я же сказал — будет вам театр. Большой, красивый. А особняк новый здесь он и так уже строится. Да, не Питер, но тоже ничего. Там едва ли такой размах будет возможен.

— Малова-то будет!

— А потом я займусь дорогой в столицу.

— Малова-то!

— Спешу напомнить вам, милая, что когда Емеля довел до белого каления волшебную щуку, то он потерял все. Да и у золотой рыбки имелся предел терпения.

— Ты не волшебная щука!

— Разумеется. Она бы вам ребенка заделать не смогла. Нечем.

— Пошляк!

— Мне показалось, что процесс вам очень понравился.

— Дурак… — буркнула она, но уже не так эмоционально.

— Будет вам театр и все остальное потихоньку.

— Вы обещаете? — чуть помедлив и немного надувшись, спросила супруга.

— Вчера от Сергея как раз письмо пришло. Он в осаде милых дам. Князь Сергей Сергеевич Гагарин хочет его женить на ком-то из своих дочек.

— Этот старый… позер? — фыркнула Наталья Александровна, явно желая сказать другое слово.

— Если его пригласить и дать денег, чтобы он построил театр своей мечты, то, я уверен, он подключит свои старые связи и все у нас тут будет как надо. Даже лучше, чем в столице.

— Да ну.

— Хотите лично этим всем заниматься?

— Я? Нет!

— Вот тогда пригласим в гости Сергея Сергеевича и послушаем его. Хотя я, конечно, в первую очередь бы открыл полноценный цирк, а еще лучше какой-нибудь океанариум.

— Почему?

— Потому что этого бы просто не было более нигде в России. И если сделать сочную, яркую программу, то к нам сюда начнется паломничество. Например, плавание с дельфинами в бассейне.

— Ну… цирк-то в столице уже есть.

— Маленький. Я видел его. Масштаба нет. Опять же, кстати, под Казанью можно устроить ипподром по типу античного и устраивать там гонки на колесницах.

— Вы серьезно? — обалдела супруга.

— Вы же хочешь, чтобы сюда уважаемые люди прибывали и привносили насыщенность светской жизни. Вот. Значит, их надо чем-то привлечь. Гонки на колесницах. На полноценных квадригах. Вряд ли это есть хоть где-то еще. Океанариум с представлением дрессированных дельфинов. Что еще? Какой-нибудь парк развлечения с каскадом аттракционов, вроде высоченного колеса обозрения и большой канатной дороги. Много всего можно придумать — было бы желание. Если мы хотим задавать тон, то мы должны вокруг себя собирать внимание и ажиотаж, а не присоединятся к чужому.

— Ну… хм…

— Вам нравится ход моих мыслей?

— Очень. — улыбнулся Наталья Александровна.

— Тогда дорога и особняк отменяются?

— Отчего же? Хорошая дорога упростит посещение Казани.

— Резонно. — кивнул граф. — А особняк нам зачем?

— Чтобы было где остановиться, навещая столицу. А то, как бедные родственники. Это даже как-то неприлично.

— Тогда нам нужен особняк не как у всех, чтобы опять-таки привлекать внимание…

В этот момент постучались. Осторожненько так.

— Кто там? Войдите.

— Вы уже не ругаетесь? — робко спросил Ефим.

— Нет, уже нет. — совершенно серьезно ответил граф. — Мы уже решили, какую шубку будем покупать Натальи Александровне.

— Шубку⁈

— Да. Вы уже забыли? Нужно привлекать внимание и собирать вокруг себя общественное мнение. Поэтому вы, дорогая, будете ходить в шубке из леопардов.

— Но…

— Мы пригласим лучшего портного и попробуем придумать что-то необычное. Пускай повторяют за нами, а не мы за кем-то.

— Это же может стать вызовом Свету!

— Пощечиной общественному безвкусию. — оскалился Лев Николаевич. — Ну или слишком вяленькому вкусу.

— А как же вы? Вы во что оденетесь?

— У меня форма, милая. Сама же знаешь, как Николай Павлович к нарушению ее относится.

— Что не мешает вам носить эту свою ковбойскую шляпу, револьвер в странной кобуре, не идущий по уставу к мундиру и портупею какую-то свою-особую.

— Я получил на это все разрешение у Государя.

— Еще получите. Я в шубке из леопарда, а вы в чем будете?

— Ну хорошо. Обращусь с просьбой о пошиве сапог из неуставной кожи.

— Тоже леопарда?

— Зачем? Крокодила. — улыбнулся Лев. — И накидку на зиму себе какую-нибудь броскую нужно сделать. Под образ. Хм. — повернулся он к Ефиму. — А ты чего хотел-то?

— Николай Иванович Путилов к вам пришел. С ним Александр Леонтьевич Крупеников и какой-то полковник казачий.

— Вот как? Хм…

После чего кивнул супруге и направился вслед за слугой к гостям. Сочетание, признаться, было достаточно необычным.

Вошел в залу.

Раскланялись.

И сразу к делу. Как Николай Иванович, так и Александр Леонтьевич уже привыкли к тому, что граф не любит попусту тратить время. И если есть возможность, опускает ритуальную часть с удивительной охотой.

Собственно… у казаков, а если быть точным, то в собственной Войска Донского имелась железная дорога от Волги до Дона, возле Царицына[2]. Сказочно полезная, по сути, и удивительно бестолковая по исполнению. Начиная с того, что она прилично не доходила до причалов, что влекло за собой две дополнительные перегрузки. А это дорогая операция. Совокупно — дороже всякой выгоды от перевозки. Да и она сама велась бестолково. Вот представитель казаков, зная о симпатиях Льва Николаевича, решил попросить о помощи.

— Я посылал своих людей поглядеть, что там к чему, — выслушав гостя, ответил граф. — И скажу вам, что там не помогать нужно, а строить заново.

— Но там же есть пути!

— Они неудачно проложены. Кроме того, слишком крутые подъемы и спуски.

— И что же делать? — растерялся полковник.

— Я готов похлопотать перед Государем о выделении денег, так как эта дорога может иметь важное стратегическое значение в случае войны. Но ее придется полностью переделать. Пусть и с опорой на то, что уже есть, где это возможно.

— Прям полностью?

— Да. Увы. Причем начиная с нормального порта, в котором на причалы заходят пути. Чтобы из кораблей сразу перегружать в вагоны. И желательно не руками, а с помощью кранов каких. Например, паровых. Хотя и поворотные кран-балки с ручными лебедками тоже сойдут.

— Но зачем?

— Скорость перегрузки. Время — это деньги. Каждая секунда простоя — убыток. Поэтому чем скорее перевалим, тем выгоднее путь. Врукопашную же заниматься перевалкой не только долго, но и трудоемко. Заодно требуя оплаты грузчикам.

— А как же сезонность? — спросил Путилов. — Ведь если нет навигации, то и дорога простаивает.

— Это никак не избежать, если дорогу не развивать. На самом деле там у вас прекрасный, просто волшебный логистический узел — развязка многих дорог. Если от Царицына тянуть на север вдоль Волги, то так можно до Казани и Нижнего Новгорода дойти, а на юг, то до Астрахани и далее вдоль Каспия до Баку, а то и до Ирана. Если от Калача на север, то можно дойти до Воронежа и далее сомкнуться с Николаевской железной дорогой, а на юг — до Новороссийска добраться. Как вы понимаете, в таком случае загрузка будет круглый год и большая.

— Да-а-а-а-а… — покивал казачий полковник, представив себе масштаб.

— Хотя это все не сразу. Если готовы, то давайте будет делать. Участок короткий, рельсов я найду. Но сразу предупреждаю — все по-моему пойдет. И брыкаться не стоит.

— А владеть ей кто будет?

— Да мне без разницы. Владело войско, пусть оно и владеет. — пожал плечами граф. — Для меня куда важнее этот логистический коридор.

— Лев Николаевич, — подал голос Крупеников, который пока неясно зачем явился. — Мы тут посоветовались… — замялся он, глянув на Путилова и этого полковника. — Вы же сами говорили о торговле с Персией и о том, негоже гнать сырье.

— Да. Говорил. И что?

И дальше Александр Леонтьевич выдал кратенько бизнес-план любопытный. С топливом и в самой Казани было туговато. Промышленность жрала его как не в себя. Поэтому новые мощности вводить было сложно. Тем более такие… не стратегические.

Это, кстати, породило интересное решение.

Лев Николаевич в 1845 году начал заниматься земснарядами. И мало по малу к 1849 году на берегу Казани образовалась судоверфь специальных кораблей.

Сначала «лепили» только земснаряды по стандартной схеме: две плоскодонные баржи, собранные в катамаран. На них паровой двигатель, который может приводить либо гребное колесо, расположенное между корпусов, либо оборудование. Частью делали на ковшах и бесконечной цепи, частью на насосе.

Первоначально эти земснаряды делались только для нужд Калифорнии, где использовались как промывочные машины. Сильно ускоряя и упрощая добычу золота.

Потом для местных нужд. Но… своих. Из-за инерции мышления внешних заказчиков почти не было. Даже в столицу. Так что с 1848 года основной продукцией этой верфи стали плавзаводы.

Ну…

Один плавзавод.

Делали типовую плоскодонную баржу, на которой размещали печи для пиролиза древесины. Причем такие — прогрессивные. С обкладкой из асбеста для пущей тепловой эффективности. И разложением продукции по фракциям.

Вот такие купцы, организованные Крупенниковым, и стали заказывать, вступая в сделки с угольными артелями. Те, как и прежде, разрабатывали участки леса. Только уже с умом.

Деловую древесину отделяли и складировали.

А все неудачное, скармливали таким вот баржам. Рядом с которыми стояли их товарки, в которых и складировали под навесами уголь, деготь, древесный спирт и прочее. Меняя по мере наполнения.

Дело только начало налаживаться к началу 1849 году из-за высокой инерции артелей. Им связываться с купцами было не с руки — опасались, что обманут. Ведь те лезли на их делянку. Однако распробовав, осознали свои выгоды. Такого рода печи давали куда больше угля, чем если его жечь в кучах. Да и скорее. Да много всяких побочных продуктов, которые тоже денег стоили. Но главное — деловая древесина.

Ее количество увеличилось.

Можно было по простом справлять плотами, но это ее сильно портило. Да и сдавать ее как есть в Астрахани не имело смысла — сырье же. Вот Крупеников и сговорился с этим казачьим полковником.

Дело в том, что правый берег Волги в районе Царицына очень крутой и там можно было наставить ветряных мельниц. А на них и распускать всю эту древесину на доски и брусья совершенно безвозмездно…

— Интересно… — кивнул Лев Николаевич, выслушав Александра Леонтьевича. — Это действительно интересно.

— Надо только все артели на баржи посадить.

— Насильно мил не будешь, — пожал плечами граф. — Надо, чтобы они сами захотели. А это время. Думаю, что через пару лет иных у нас и не останется. Выхлопа от усилий больше.

— Но два года… — покачал головой Крупеников.

— Нам, кстати, нужно наладить производство пароходов и буксиров. Без них вывозить все это богатство трудновато. — добавил Лев Николаевич.

— Так… Дмитрий Егорович со всем рвением этим занимается. — заметил Путилов.

— Бенардаки, конечно, молодец. Но их мало. Слишком мало… да… Спрос уж больно велик и нужда. Да и занимается он сейчас в первую очередь нефтеналивными судами, без которых у нас все встанет.

— Локомотивы бы еще купить. — осторожно заметил Путилов.

— Их же на Александровском заводе Санкт-Петербурга наладились выпускать.

— Мельников пока не продает. Говорит, что для Николаевской дороги не хватает. Их ведь мало производится.

Лев сдавленно выругался и попросил гостей следовать за ним. В кабинет. Где продемонстрировал проект паровоза. Эскизы, в которых он пытался подогнать уже отработанные двигатели к этой новой задачи. Из-за чего не получалось у него ничего каноничного.

Котел пришлось поднимать достаточно высоко, чтобы разместить под ним V-образный блок цилиндров. От которого приводить в движение через карданы и шестеренки все оси. То есть, у него получилось что-то в духе локомотива Шея.

Оригинал да, был медленным.

Впрочем, это было следствием не технических ограничений, а технического задания. Так-то никаких проблем увеличить диаметр ведущих колес, чтобы снимать с того же количества оборотов большую скорость[3] не имелось в принципе.

Сложнее? Да. Несколько сложнее. Но и польза великая. Его конструкция подразумевала возможность дать привод вот буквально на все колесные пары как самого локомотива, так и тендера. Через что радикально улучшить сцепление с рельсами и тягу.

— Это что-то очень необычное… — произнес Путилов.

— Да. Так и есть. Но это то, что мы сможем относительно быстро начать делать. Видите этот двигатель? Узнаете?

— Вполне, да.

— А котел? Он, правда, удлиненный, но на базе старого. Иначе двести лошадей не выжать.

— Он же нефтяной. А у нас пока нефти не хватает даже на предприятия в Казани.

— Если использовать дрова или уголь, то без здоровенной топки не обойтись. И в этом случае придется его сильно менять, увеличивая в размере. Либо уменьшать мощность, что тоже плохо.

— На Александровском заводе послабее локомотивы будут[4]. Может и нам не прыгать пока выше головы?

— А почему нет, если мы можем? Другое дело, что я не хочу этим всем заниматься. Не до того. Но если надо… — пожал он плечами. — В конце концов, длинный типовой котел огнетрубный нам все равно нужно осваивать в производстве. Нефтяной.

— Не везде есть нефть.

— Да. Но нам здесь, на Волге, лучше на нее завязываться.

— Нефть… нефть… что-то слишком много на нее завязывается.

— Так и есть. Нефть — это черное золото. Пока до этого мало кто догадался, но это так. Без нефти нет будущего.

— А уголь?

— Если наладить нормальное производство нефти, массовое, и логистику, то она будет как бы не в разы дешевле… если не на порядки. Хотя, конечно, до этого еще далеко.

— А ведь уголек у нас тут есть, — заметил Путилов. — За Пермью.

— Слышал, да.

— Я смотрел отчет Казанского университета. По предварительным оценкам там огромный угольный бассейн с неплохим углем. И он будет поближе, чем Баку.

— Но это уголь, а не нефть.

— Зато он ближе, сильно ближе.

— Если вы найдете мне человека, который бы им занялся на моих условиях, то я не только вложусь, но и хорошо финансово его поддержку.

— На ваших условиях? На каких?

— Прежде всего забота о рабочих и движение на острие научно-технического прогресса. Я представлю, что можно сделать, чтобы увеличить добычу суточную на одного работника в десять-двадцать раз. Но это требует изменение подхода.

— И сколько денег вы готовы вложить?

— Миллион спокойно. А дальше, как пойдет. Но, я думаю, столько и не потребуется. Отбойные молотки, электрическое освещение, бестопочный паровоз, чтобы тягать вагонетки, паровые машины для откачки воды и нагнетания воздуха… С лампочками могут быть проблемы. Да. Но в целом… первую шахту полноценно тысяч за сто, максимум сто пятьдесят запустим по новой.

— А это всё… все неизвестные технологии, которые вы перечислили. Они откуда? Я, признаться, не знаком ни с отбойными молотками, ни с электрическим освещением, ни с бестопочными паровозами[5].

— Будем считать, что это будет моей поддержкой проекта. — улыбнулся Лев Николаевич. — Ну что вы так меня смотрите? У меня много козырей в рукаве.

[1] Первый театр Казани открыли только в 1849 году в оригинальной истории, но тут не успели из-за большой стройки.

[2] Речь идет о т. н. Дубовско-Качалинская дороге, которая существовала в 1846–1852 годах и была в 1852 году закрыта из-за убыточности.

[3] Колесо диаметром 1 м имеет длину окружности 3,14 м (С = πd). Если паровая машина делает 200–250 оборотов в минуту (обычные обороты для паровых машин XIX века) оно проходит путь 628–785 м. Что дает нам скорость 37,7–47,1 км/час. Чтобы увеличить скорость, нужно или обороты поднять, или диаметр колес увеличить. При колесе 1,5 м на 200–250 оборотах будет уже скорость 56,5–70 км/ч, что уже вполне приемлемо. Оригинальные паровозы Шея имели колеса диаметром около 0,5 м, из-за чего и скорости скромные получались.

[4] Паровозы серии Д и В, которые выпускались в период с 1845 по 1848 год (потом до 1858 года их только ремонтировали) имели мощность 100 кВт (135,9 лс) и 95 кВт (129 лс), при формулах 0−3-0/1−3–0 и 2−2–0.

[5] Путилов о нем не знал, потому что первый бестопочный паровоз построили в 1873 году. Хотя открытие, на котором он работал, появилось в 1823 году. Суть его сводилось к тому, что при понижении давления в котле, содержащем почти кипящую воду, приводит к дополнительному парообразованию.

Часть 2

Глава 8

1849, октябрь, 13. Казань

Лев отхлебнул из кружки чая и аккуратно поставил ее на блюдце. После чего посмотрел на своего собеседника.

Слегка суховатое лицо с тонкими чертами и плотно поджатыми губами. Не из-за мимики, а, судя по всему, от природы. Что производило несколько неприятное впечатление. Особенно в сочетании с очень умным и жестким взглядом.

Перед ним сидел Корнелиус Вандербильт. Человек, который к моменту недавнего вступления Великобритании в войну выступал как король логистики Северо-Востока США. Родившейся в бедной семье, он сумел захватить и пароходные, и паровозные маршруты всего промышленно развитого региона этой страны.

Настоящий волк американского капитализма.

Не тот биржевой игрок, который морочил людям головы в XX веке. Нет. Тот, кто шел не по головам своих конкурентов, а прогрызая себе путь сквозь них. На живую. Без наркоза.

И вот англичане, захватившие регион его доминирования, лишили этого мужчину всего. Вообще всего. Отняв все железные дороги и пароходы, которыми он владел. Вынудив спасаться бегством.

Но это полбеды.

На той земле США, которая им отошла, оказались по итогу уничтожены все промышленные предприятия. Иначе регион получался слишком «борзым» и самостоятельным, да еще к тому же и не хотел покупать английские товары.

Из-за чего утратилась львиная доля всякого смысла бороться. То есть, даже найдя способ вернуть контроль над всеми этими торговыми путями, он уже не станет прежним Вандербильтом.

Одно хорошо, отступая, Корнелиус сумел увести часть своих людей и вывезти немало золота. Как? Это осталось за кадром. Спасал как мог и своё, и чужое. Впрочем, спросить с него все равно ни у кого не получилось…

— Признаться, я не ожидал, что вы приедете.

— Из-за той каши, что вы заварили вокруг Калифорнии, я потерял много денег. — проскрипел он.

— Каждый варит свою кашу. Я поставил на огонь кукурузную в Мексике. Вы же деньги потеряли из-за английской овсянки. Их к столу не приглашали. Сами залезли со своим свиным рылом.

— Это верно, — слегка улыбнулся он. — Поэтому к вам у меня никаких претензий.

— Поэтому вы и приехали?

— Да. Как вы узнали про золото?

— Какое?

— В Калифорнии?

— Я люблю собирать слухи.

— Планы, как я понимаю, сильно менялись.

— Разумеется. Я вообще не рассчитывал на то, что Соединенные штаты начнут войну с Мексикой. Мы хотели тихо сесть в удаленной провинции и также тихо мыть золото земснарядами. Людей мало, выработка большая. А всех, кто совался бы, скармливать местным индейцам, вооружить их до зубов.

— А само золото?

— Машинка по чеканке золотых монет — невеликая сложность. Любой ювелир средней руки сделает нормальные штампы. Если монеты после этого немного покрутить в бочке с песком и камешками, они примут вид ходивших. И мелкие неточности вопросов вызывать не станут.

— Но началась война…

— Так бывает, — пожал плечами Лев Николаевич. — Человек предполагает, а Бог располагает. Тогда мне пришлось идти на сделку с императором России, чтобы обеспечить свои интересы. Армия Соединенных штатов не представлялась чем-то серьезным. Она просто не имела боевого опыта столкновения с другими армиями. А гоняя индейцев воевать не научишься. И тут снова что-то пошло не так…

— Почему не так? — холодно усмехнулся Корнелиус. — Я вообще удивлен, что Соединенные штаты сохранили. Думал, что растерзают.

— А их и растерзают, но потом. Сейчас просто Европа готовится к войне. Серьезной войне и этот променад начал становиться не таким томным.

— Вы умеете обнадежить.

— История — это череда личностей и случайностей, — произнес Лев Николаевич. — У Соединенных штатов был невероятный шанс. Восходила их звезда. Просто… один маленький камешек, попавший в сапог, все перевернул и сломал. Так бывает.

— В письме вы написали, что готовы предложить мне способ отомстить англичанами. Это звучало достаточно невероятно, чтобы я заинтересовался.

— Невероятно? Пожалуй. Но я реалист.

— Тогда зачем вы предлагаете мне несбыточное?

— Великобритания выглядит непреодолимо сильной. Не так ли?

— Именно так.

— История с Калифорнией заставила меня задуматься над этой ситуацией. Представьте, что локомотив разогнался до пятидесяти миль в час, таща за собой здоровенный состав. Представили?

— Ясно.

— А теперь представьте маленький камешек, который попал в цилиндр паровой машины, намертво его заклинив. Что произойдет?

— С камешком? — усмехнулся Корнелиус. — Впрочем, я вас понял. Да, возможно, вы правы. Что конкретно вам нужно от меня?

— Партнерство.

— А еще конкретнее?

— Вы мастер захвата торговых маршрутов. Даже у, казалось бы, непреодолимого противника. Англичане контролируют львиную долю мировой морской торговли. Мне кажется, что им следует поделиться.

— А вы амбициозный молодой человек.

— Наполеон Бонапарт говорит, что в ранце каждого солдата лежит жезл маршала.

— У Великобритании самый сильный военный флот и самый крупный торговый флот. В мире. Причем со значительным отрывом от остальных. Как вы собрались с ними бороться.

— Ближайшая война. Я придумал, как обесценить англичанам весь их военный флот и дать шанс той же Франции. Вообще, чем больше французы дерутся с англичанами на море, тем остальным легче. Сцилла и Харибда в идеале должны жрать друг друга, а не честных людей.

— Что за шанс?

— Новый тип корабля, который отправляет в утиль все их армады боевых парусников. Но пока это совершенный секрет. Я опасаюсь утечки, поэтому никаких лишних сведений.

— Вы уверены в успехе?

— Уверен. Я провел испытания. Такой корабль может выйти против лучшей английской эскадры и избить его словно малышей. При этом стоит недорого. Просто новое поколение военно-морской мысли.

— Хм… интересно.

— Этот шаг обнулит все военные флоты мира и даст всем новый шанс. Англичанам же на время станет не до чего иного. Лет на пять-десять.

— А потом?

— Я выкачу новый корабль. Сразу, как они потратят кучу денег на строительство заведомо устаревших флотов. — улыбнулся Лев Николаевич. — Нет ничего приятнее, чем когда твой враг разоряется. Не так ли?

— О, да. — многозначительно покивал Вандербильт, которого именно такой способ разгрома оппонентов грел больше всего. — Но их торговый флот невероятный по своему размеру.

— Здесь-то мне и нужен ваш талант. Ваш соотечественник Дональд Маккей сейчас строит мне новый корабль. Вроде того, военного. Новая веха, которая во многом обесценивает все старые торговые флоты, делая их малополезными. Хотя это и не так очевидно.

— Вот как? — оживился Корнелиус. — Что это за корабль?

— Что вы знаете о клиперах?

— Быстрые парусники, которые используются для торговли опиумом.

— И чаем.

— Ну это уже так, баловство. — усмехнулся он. — Они и чай-то везут, чтобы не идти порожняком. Основной доход на них делают с опиума. Продали его в Китае, получив за него серебро и на сдачу полные трюмы чая. Ради только лишь торговли чаем их никто бы не стал строить. Они и быстрые-то такие, чтобы пираты не догнали в случае чего.

— Дональд сейчас пытается построить здоровенный парусник, водоизмещение около десяти тысяч тонн, который должен разгоняться как клипер, но иметь большую грузовую вместимость.

— А это возможно?

— Почему нет? — улыбнулся Лев Николаевич. — Если корпус будет достаточно длинный, то острота носовых обводов не так значимо влияет на грузоподъемность. Центральная же часть может вообще приближаться к барже. Главное тут — длина корпуса и высота мачт.

— Сложные задачи.

— Очень сложная. Мы изначально хотели изготавливать все из дерева, но опыты показали высокие риски растрескивания силового набора и чрезвычайный вес мачт с рангоутом. Поэтому Дональд сейчас возится с железным набором, собирая его на заклепках.

— А обшивка?

— Увы… тоже. Из-за этого все затягивается. Хотя Дональд и привлек пару тысяч клепальщиков из Соединенных штатов. В конце концов, корабли из железа начали строить еще в 20-е[1].

— Маленькие.

— А металл есть?

— Есть.

— Хм… Парусник в десять тысяч тонн, идущий со скоростью свыше десяти узлов… хм… А экипаж? Он же будет огромным.

— Нет, если применить механизацию. В первую очередь разные лебедки, включая гидравлические и паровые. Если же дать ему парусное вооружение шхуны, то и того меньше.

— Вы еще не решили — какое оно будет?

— Мы думаем и ставим опыты. Поставили в степи несколько мачт разной высоты и замеряем тягу при разной высоте и разном вооружении.

— В степи?

— Большое открытое пространство. Удобнее просто работать.

— Ясно… хм… такой большой корабль. Он ведь будет неповоротливым. Это риски.

— Поэтому мы на него ставим маневровую паровую машину с подруливающими устройствами.

— Винтовыми? Они не будут мешать ходу под парусами?

— Водометы. Выходы — прикрыты крышками обтекателей. Паровой насос забирает воду из-за борта и нагнетает его в магистраль, дальше задвижками она направляется куда надо. Да, эффективность ниже, чем у винтов. Но это не страшно — это же ходовой движитель, а маневренность он дает невероятную. Даже позволяет при необходимости развернуться на месте и двигаться боком.

— Такой корабль будет стоить много денег.

— А вот внезапно оказалось, что и нет. — улыбнулся Лев Николаевич. — Хороший корабельный лес отнюдь не дешевый. И в пересчете на тонну водоизмещения большой железный корабль даже выгоднее, чем типовые East Indiaman.

— Даже так? Железо ведь дорого.

— Если оно будет дешевле, то из дерева вообще не будет никакого резона строить. Оно ведь гниет. Только отбился и в утиль. Ну или на перестройку, что, по сути, означает новый построить. А тут расчетный срок активной эксплуатации лет тридцать-сорок. И удельная стоимость перевозки одной тонны грузы очень скромная. И скорости приличные. И автономность немалая.

— За счет чего? Маленький экипаж?

— Что именно?

— Автономность. Она за счет чего?

— Основная проблема автономности упирается в воду. Она тухнет, но ее нужно тащить с собой. Много. Если применить опреснитель, то мы упираемся в автономность по топливу и еде.

— Опреснитель… хм… я слышал про них. Но почему-то на кораблях их не применяют.

— Мы придумали хорошую модель. На соленом озере уже месяц проверяем. В среднем около трех пудов угля на тонну пресной воды уходит.

— Остается придумать, как защитить еду от червей, а человеческие животы от солонины и сухарей, — усмехнулся Вандербильт. — И можно хоть в кругосветное путешествие отправляться автономное.

— Консервы. Слышали про них?

— Они дороги.

— При массовом производстве оно становится не так дорого. Я переманил всех ваших дельцов. Сейчас мы строим два больших завода. На обоих пытаемся применить максимальную механизацию и оптимизацию труда, чтобы снизить себестоимость. Кроме того, мы придумали двойной шов, из-за чего паять больше не нужно.

— И что это значит? Двойной шов — это как?

— Два слоя луженой жести просто правильным образом загибается на оснастке. Такие нехитрые закатывающие машинки. Сам корпус приходится все еще память твердым припоем, но донца крепятся уже так. По времени теперь крепить донца меньше минуты, в то время как раньше их тщательно припаивали, что требовало порой и по полчаса.

— Хм… такое решение многое меняет. Это действительно очень выдающаяся производительность.

— Да. Сверху идет логистика. Оба завода сейчас строят там, где есть и дешевое топливо, и подходящее сырье в изобилии. Что позволит еще сильнее снизить издержки и уменьшить себестоимость. Жесть на заводах тоже делать будут сами, прокатывая сырой металл сразу полосами нужной ширины и толщины.

— Где вы на всё это нашли денег? Я не про консервы. Вообще. Это ведь многие миллионы.

— Император последнее время очень заинтересован в развитие российской промышленности.

— Я слышал, что он очень много денег должен HoopCo.

— Все течет, все меняется. В этом году у него бюджет с профицитом закрывается. И нужды занимать больше нет.

— Пока. Он, говорят, не сильно разбирается в деньгах.

— Он сменил команду.

— Если, я подчеркиваю, если я соглашусь, на какую поддержку я смогу рассчитывать?

— Вплоть до применения армии и флота. Думаю, история с Калифорнией показательна. Я не могу дать никаких гарантий. Но их никто не даст. Но Россия учится защищать свои инвестиции.

— И каковы эти инвестиции?

— На строительство нового торгового флота запланировано потратить около пятнадцати миллионов рублей за десять лет. — произнес Лев, оставляя за кадром, что они почти полностью будут теми самыми железными векселями. — Да. Немного. Но это для начала. И мы пока только учимся строить новые корабли. Кроме того — фактор войны. Им не стоит пренебрегать.

— В долларах это…

— Чуть больше десяти миллионов.

— Малова-то.

— Это стартовая цена. Дальше, как покажем себя. Да и никто не мешает нам за это время заработать поболее. Один удачный рейс такого нового корабля куда-нибудь в Боливию может принести от пятисот тысяч прибыли до миллиона. На простых товарах. Да, не наркотики. Но тоже очень хорошо.

— А почему не наркотики?

— Мне моя религия запрещает.

— Что за религия?

— Личная. Ни работорговлю, ни наркоторговлю я не приемлю. В моем мире эта черта, переступив через которую ты больше не человек и твоя жизнь, равно как и душа больше ничего не стоит. Но вы ведь тоже никогда не занимались ни тем ни другим.

— Не только у вас есть принципы, — холодно и жестко ответил Корнелиус…

[1] Речь идет о том, что корабли целиком из железа начали строить в 1820-е. В рамках экспериментов и опытов. Долгое время считая, что в океане они не сдюжат и будут тонуть.

Часть 2

Глава 9

1849, ноябрь, 11. Москва

— Это тебе, это опять тебе, — бубнил Лев Николаевич, занимаясь предварительными подсчетами бухгалтерии.

За год.

Понятно, что еще оставалось какое-то время, но едва ли что-то могло значимо поменяться. Особенно сейчас — в отсутствии железной дороги. Как навигация закончилось, так и все. Дальше все сидят по углам и живут на заготовленном заранее. Поэтому прикинуть остатки и оценить предварительные результаты уже было можно.

Зачем?

Так, в столицу же ехать придется и перед царем отчитываться. А его едва ли устроят отмазки в духе «финансовый год еще не закончился» и все такое. Николай Павлович, может, и не шибко умный, но предельно конкретный. И ужасно любит все раскладывать по полочкам.

Вот Лев и считал.

Вот и раскладывал.

А посчитать было что так как казна выделила Льву Николаевичу только железными векселями десять миллионов. Графу их просто привезли в саквояжах под расписку. А ведь были и другие источники финансирования. В том числе живыми деньгами.

И требовалось отчитаться за все.

Не до копейки, конечно.

Нет.

Просто на «белую нитку» наметать куда что ушло и что из этого получилось. Материального.

Лев нервно усмехнулся.

Ситуация была странной и смешной… в первую очередь из-за того, что он не понимал своего статуса. В какой-то мере, как ему казалось, он заменил Клейнмихеля, которому поручали строить всякие важные вещи. И денег не жалели.

Впрочем, промышленностью тот не занимался.

И многим другим…

— Лев Николаевич, — произнес, заходя Ефим. — К вам Николай Иванович прибыл. Просют принять.

— Пускай поднимается. И распорядись, чтобы чая подали с чем-нибудь.

— Сей момент. — произнес он, буквально испаряясь.

А несколько минут спустя зашел Путилов.

— Что у вас приключилось, Николай Иванович?

— Я не могу больше с этими ирландцами. Уж простите меня великодушно, но это совершенное безумие.

— Поясните.

— Они старательно избегают работ. Вот поставил двух землекопов ирландцев, так к ним третьего или даже еще двух нужно ставить, чтобы они уже копали землю. Иначе по очереди стану отвлекать и бездельничать.

— Любите вы их, я гляжу, — улыбнулся граф.

— Очень… глаза бы моих их не видели. Еще и пьют. Нет, не в стельку. Просто найти трезвого ирландца сложно. Постоянно хоть чуть-чуть, но приняли. Отчего навеселе, рассеяны и безалаберны.

— Вы же утрируете.

— Утрирую. Но не сильно. Больше половины происшествий по журналу так или иначе связана с ирландцами. И теперь я отлично понимаю, почему их не любят англичане.

— Враг моего врага не всегда мой друг?

— Да… если не сказать хуже.

— Хорошо. И что вы предлагаете?

— Из германских земель тоже можно брать переселенцев. И вывозить их ближе. А ирландцев в поля справлять. Пускай картошку выращивают.

— Всех?

— Большую часть.

— Может быть, вам супругу подобрать какую-нибудь яркую? Рыжую, кудрявую, страстную.

— НЕТ! — взвился Путилов.

— Так тяжко?

— Лев Николаевич, это просто совершенно хаотичные люди. Они… они просто не могут выполнять никаких требований дисциплины и порядка.

— Давайте так. Вы рассматриваете возможность взятия супруги из числа ирландских переселенцев, а я прикладываю все усилия к тому, чтобы германцы поехали к нам.

— Вы серьезно? — нахмурился Путилов.

— Более чем. У вас прям болит. Это плохо. Такое предубеждение может чем-то дурным выйти. Не забывайте: ирландцы — люди диковатые и буйные. Они и с ножом могут броситься. Поэтому для вашего же покоя будет разумно взять себе ирландскую супругу. Хотя бы на время. Специально покрасивее выберем.

— Они же все католички!

— Так, два обряда проведем. Один по православному обычаю, второй по католическому. В 39-ом Мария Николаевна именно так и венчалась. Чем не прецедент?

— Я… я не знаю.

— Соглашайтесь! Опять же, это позволит вам изрядно спустить пары. Это серьезно. Очень серьезно. Когда какой-то народ настолько раздражать — жди беды.

— Вы думаете?

— Убежден. Кто уезжает из Ирландии? Две категории. Первые связаны с бунтом и неподчинением королевской власти. Это бунтари по природе своей. Разумеется, им будет сложно подчиняться правилам. И с ними нужно просто иначе. Не по правилам, а через личную мотивацию. А вторые — это люди, которые разорились. У них ни кола, ни двора. Им либо не повезло, либо рачительными и здравомыслящими хозяевами их не назовешь.

— И зачем они нам?

— Думаете, что они хуже наших крестьян? Такие же дремучие.

— Лев Николаевич… я не понимаю вас.

— Германцы, которые к нам поедут на переселение, примерно такими же будут. Разве что еще представители всяких религиозных сект. Поэтому я бы очень советовал «научиться их готовить».

— Вы думаете?

— А вы полагаете, что толковые люди, у которых и дома все хорошо, решатся на переезд? Я сейчас очень активно занимаюсь перекупкой и вывозом работников из Соединенных штатов.

— И я про них слова дурного не скажу.

— Вот! А знаете почему? Там же совершенный разгром и развал производств. И толковые работники на улице. Многие из них при этом совершенно перепуганы тем, что творили англичане. Поэтому мой стряпчий и его помощники только корабли успевают фрахтовать.

— Так может, ими ограничиться?

— Есть два момента. Первый — это все долго не продлится. Второй — эти люди в массе своей бывшие ирландцы и германцы, ну и в какой-то мере, но уже сильно меньшей, англичане, переехавшие давно. Поэтому… — развел руками граф.

— Понимаю. — мрачно кивнул Путилов.

— Ирландцы и германцы — это огромный ресурс. Это миллионы и миллионы людей. Главное, научиться их готовить.

— Я понимаю, — повторил Николай Иванович.

— Ну так что, будем подыскивать вам рыжеволосую красавицу?

— Может быть, не надо? — с жалостью в голосе поинтересовался Путилов.

— Мы же с вами надолго, я надеюсь. И мне хотелось бы, чтобы наш коллектив украшала такая женщина. Композиционно. Да и вам тесное общение с такой особой будет на пользу. Хотя бы тем, что вы сможете начать ирландцев понимать. Ну или через нее на них влиять. Кроме того, сейчас вы для них чужак и отношение соответствующее. А если возьмете в жены ирландку, то будьте уверены — их подход к выполнению ваших распоряжений изменится.

— А почему они слушаются вас?

— Боятся. Вы же сами знаете, какая у меня репутация. Колдун и головорез. — расплылся в улыбке Толстой.

— Я… я… ну хорошо. Возможно, вы правы.

С этими словами он и удалился.

Мрачный и какой-то погруженный в свои мысли. Лев Николаевич же вернулся к бумагам.

Что было сделано значимого за 1849 год?

Самым большим и красивым проектом, который удалось довести до ума, оказалась плотина на Кидерке. Николай Павлович не дал про нее забыть, хотя очень хотелось. Изначальные ошибки в оценке делали не очень осмысленным ее возведение.

Но…

Но…

Но…

Отказаться, означало расписаться в провале. То есть, создать очень неприятный инцидент. Вот Лев Николаевич и решил все ж таки завершить проект.

Проложили специальные сливные трубы с винтовым клапаном в нижней точке акватории для спуска ила и, если потребуется, всего водоема. Проложили забетонированные отводы для воды на случай перелива. Соорудили канал водоотбора для движителя генератора с отдельной башней водозабора и регулируемыми задвижками.

Ну а потом «забабахали» только саму плотину.

Даже больше, чем изначально хотели. Аж в двадцать метров. Специально отрабатывая технологию сооружения плотин смешанной конструкции. А именно комбинации силового каркаса, стоящего на глубоких заливных сваях с основным земляным телом плотины. Разумеется, облицованным, для пущей защиты.

При этом все это делали без спешки. Вывезя население и подготовив будущее дно акватории.

Генерация тут получалась смешная. Из-за очень небольшого среднего расхода воды она укладывалась в какие-то жалкие 2–3 кВт мощности. Не разбежишься. Но и брезговать этим не стали. И решили разместить рядом с генераторным залом небольшую станцию электролитической очистки меди. За год она должна была давать где-то от пятидесяти до семидесяти тонн переработки, чего было вполне подходяще для производства электрогенераторов.

Но это шло приятным бонусом.

Официально же ее строили для получения опыта. Просто опыта. Как в строительстве такого рода плотин, так и в организации хозяйства на водохранилищах. Ради чего из Северной Америки завезли радужную форель, вперед всей Европы, кстати. Из бассейна Амура: толстолобиков с амурами и серебряным карасем. Ну и местных рыбок тоже подселили. Сазана того же, линя, гольца.

Цель проста — научится разводить рыбу на промысел и держать водоем чистым. Чтобы не закисал, не зарастал и не заплывал илом.

И тут было хорошо.

Оставалось подождать наполнения акватории. Ну и так — по мелочи. Считай доводка и отладка.

Вторую плотину строить пока не начали, но готовились. На реке Казанка в районе горы Высокой. Завершили испытания и с нового года должны были приступить. И там выглядело все намного вкуснее. Порядка 25–27 МВт мощности позволяли туда перенести к этой плотине электродуговую генерацию диоксида азота. Ну, то есть, выпуск азотной кислоты и калийной селитры. Причем с существенным увеличением объема[1] и радикальным снижением себестоимости.

В будущем.

Так-то здесь работ на пару лет минимум, даже если поспешать. А так — на три-четыре, может, даже пять. Хотя начать должны были уже в конце ноября — копать, как колодцы и заливать опорные сваи. Ставя легкие передвижные конструкты для обогрева зимой — шатровые каркасы с войлочной обтяжкой и условной «буржуйкой» внутри.

Проект же ГЭС на реке Вятка пока отложили. Интересно. Вкусно. Очень вкусно и перспективно. Но решили для начала тут потренировать «на кошках».

Что еще?

Мост начали строить через Волгу, который стали прокладывать совсем не там, где в оригинальной истории.

Дело в том, что прямо напротив устья Казанки находилась большая отмель, которая при снижении уровня воды в реки выступала островом[2]. Куйбышевского водохранилища-то еще не построили.

Дождались, значит, обнажения отмели летом и активно зашевелились. В двух протоках ставили деревянные щиты в два слоя, забивая пространством между ними глиной. Подгоняли баржу с паровым насосом. Откачивали воду и начинали работать. Благо, что пока ждали падения уровня воды, все готовили на берегу.

Требовалось до весеннего половодья вбить сваи, залить поверх них фундамент и вывести кирпичную кладку опоры выше уровня полной воды. С подогревом, само собой. Иначе зимой не развернешься.

Тем временем на заводах Строгановых всю осень и зиму должны были отливать элементы для чугунных перекрытий арочного типа[3]. И по весне, свозя сюда — к мосту, начать монтаж. Пролет за пролетом. По большой воде. Опираясь на специальные баржи с монтажными лесами…

Да, было бы очень неплохо сделать мост из конверторной стали. Но в текущей ситуации это замедляло работу на несколько лет. Просто потому, что не получилось бы вынести львиную долю смежникам.

Вот.

И готовность этого проекта уже составляла около процентов пятнадцать. Но если удастся поставить опоры, то все остальное пойдет быстро. Из-за чего до конца года удастся его завершить, обеспечив проход и гужевого транспорта, и железнодорожных составов через Волгу. Ну… край — в 1851 году, если возникнут трудности при монтаже арочных конструкций из чугуна.

И чтобы два раза не вставать, Лев сразу планировал строить второй мост — уже через Каму, южнее Казани. Ближе к старому Булгару. Рассчитывая по весне артели, возводящие опоры, перебросить туда. Готовиться и ждать снижения уровня воды. А пока там вели изыскания.

Заводы.

С ними все ровно. Никаких значимых изменений, так как топлива едва-едва хватало. Просто немного оптимизировали, в первую очередь за счет вливания рабочих рук. Большого их количества. Из Ирландии и США. Что позволило сильно снизить накал нагрузки и серьезно благоустроить все вокруг заводов. Общежития построить, хранилища со складами и прочее. Ничего прям принципиально значимого, но все равно — работу можно было показать, как и использование инвестиций с умом. В формате подготовки к новому рывку.

Что еще?

Большое земельное под Саратовом наконец-то ожило. Туда Лев смог «направить» несколько опытных сельскохозяйственных дельцов из США и около десяти тысяч человек. Частью крепостных, остальные переселенцы разные.

Ничего значимого так пока не сделали. Только готовились все распахать и засеять на будущий год по схемам многополья. Но… в принципе уже можно было докладывать об освоении. Оно ведь по факту было произведено — людей-то и управляющих Лев Николаевич нашел. И семена, и инвентарь, включая всякие приблуды конной механизации…

Остро требовался какой-нибудь трактор.

Хоть какой-нибудь.

Пусть даже слабосильных и убогий лошадей в десять-пятнадцать. И желательно на нефти, так как там — под Саратовом с лесами было негусто. И, вероятно, не только туда. И на стройки тоже. И не только трактора… По предварительным оценкам Льва Николаевича уже сейчас имелась нужда в паре сотен единиц колесной техники, минимум.

Предприятие по изготовлению фальшивок и искусственных корундов работало. Вполне себе. Выйдя на проектную мощность.

Здесь граф действовал предельно аккуратно и выверено.

На всякий случай.

Получая часть оплаты иностранной валютой. Нормальной уже. Потому что решили не рисковать и обменивать все эти фунты-стерлингов на марки, франки и прочие виды ходовых валют. Качество подделок было на уровне, поэтому, используя несколько агентов, которые тупо ездили с саквояжами наличности, этот вопрос удавалось довольно легко решить. Все ж таки десять миллионов это не такая большое количество купюр.

Кое-что меняли на золотые монеты.

Аккуратно.

В английских банках.

И вывозили. Опять же, аккуратно.

Льву, кстати, перепадало немного бумажной валюты. Нормальной уже. Которую он использовал для своих закупок. Ну и… чуть-чуть «левой». Аккуратность аккуратностью, но те же турки охотно брали плату именно фунтами стерлингов. А он у них выкупал большие партии буры и кое-каких иных товаров…

Ивановский канал был реконструирован и готов процентов на семьдесят. Сами паровые волоки уже могли вполне полноценно работать. Оставалось только привести в порядок русла рек. Углубить. Спрямить. И все такое. В принципе он уже работал. Просто пропускал довольно небольшие корабли.

Вот.

Железная дорога у Царицына… там еще конь не валялся. Но на нее денег никто и не давал.

Перестройка Казани шла своим чередом. И за минувший год была выполнена еще на двадцать процентов. Что прилично. Если так пойдет и дальше, то к 1851 году получится забыть про деревянную Казань. Да еще и сильно расширив жилой фонд. В разы. Население-то росло очень быстро и строить жилье требовалось с опережением.

В Нижнем Новгороде такая же история началась.

В Ярославле и Костроме.

В Перми.

В Симбирске и Саратове, в Самаре и Царицыне.

Готовилась Москва и Тула, Владимир, Муром, Рязань, Орел.

Но за это отвечал не граф, поэтому ему и не отчитываться. Хотя вся эта массовая жилищная стройка реально стала прокачивать экономику. Без шуток и оговорок. Тем более что пока удавалось удерживать цены на строительные материалы и само жилье.

Это было очень важно.

Фундаментально просто. Ибо в противном случае можно было получить вместо жилого фонда инвестиционный кирпич. При котором людям жить негде, социальная напряженность растет, а ничего толком не продаж, ибо дорого и ни у кого нет на это денег.

Ну, почти.

Главной проблемой являлось избыточная жадность домовладельцев, а в том же Санкт-Петербурге около восьмидесяти процентов домов являлось доходными. Поэтому там, где шла перестройка городов, старались применять другой подход. А именно возведение доходных домов за счет казны. Что, в сущности, порождало вариант советского социального найма.

То есть, оплачивать все это можно было железными векселями. В основном. И сдавать тем, кто в этом жилье нуждался за разумные деньги. Включая обеспечения жильем служилых контингентов, офицеров там, чиновников, преподавателей и так далее.

Что, в свою очередь, формировало целью статью дохода для казны.

Растущую буквально на глазах.

Хотя, конечно, все еще оставаясь ручейком.

Из-за чего Николай Павлович уже стал косо посматривать на доходные дома столицы, построенные, без всякого сомнения, «с нарушениями». Ну а как иначе? Начав заодно замечать жалобы на всякую антисанитарию, притоны и прочее…

Завершающим проектом этого года был морской комплекс.

В Анапе и Новороссийске…

— Милый! — раздался голос жены, которая поднималась по ступенькам.

Уже разрешившаяся от бремени, хотя и не кормящая. Мамок наняли, потому что она не желала портить фигуру и возится со всем этим. Не спать по ночам и все такое. Лев мог бы надавить, но эта юная особа и так находилась под его неслабым прессингом. Тем более что такая практика имела место повсеместно среди состоятельных людей.

— Милый! — вновь раздался ее голос, теперь уже совсем близко.

— Да, дорогая. Заходи.

Впрочем, когда он это говорил, она и так уже входила.

— Опять с бумагами сидишь?

— Ради тебя стараюсь?

— Ради меня? — фыркнула она смешливо. — Опять твои шуточки.

— Почему же? Нет. Вот — стараюсь сделать Государю отчет покрасивее, чтобы потом землю под особняк попросить в столице.

— О… да… — расплылась она в улыбке. — На Английской набережной?

— Ну это банально, — отмахнулся граф. — Мы же должны потрясать общественное мнение, не так ли? Поэтому нужно сделать что-то, что совершенно неожиданно.

— И что же?

— Мне пока в голову приходит остров. Забрать себе целиком какой-нибудь небольшой остров. Или даже получить разрешение и намыть его. К нему перекинуть красивый мостик. А на нем соорудить что-нибудь из ряда вон.

— На маленьком острове? Что же там можно сделать?

— Например, небоскреб. Это очень высокое здание — этакая жилая башня, только очень большая. С перемещением по ней на лифте.

— Фи… — сморщила она носик. — К тому же Государь издал указ 1844 года. Я про него от подружек слышал.

— Одиннадцать сажень[4], да, я знаю. Но это касается только обычных зданий. Однако если Государь разрешит лично, то можно.

— А если, нет?

— А если, да?

— Вы так уверены в себе?

— Думаю, что Николай Павлович охотно уступит в такой малости. В конце концов, это статус.

— Статус?

— Да. Если в столице нет небоскребов, то это деревня, а не столица.

— Вы не боитесь такое говорить императору?

— Все будет сильно зависеть от его настроения и моего отчета. — криво усмехнулся граф. — Чем красивее я все доложу, тем больше смогу для себя попросить. Кстати, милая, вы сможете мне в этом очень помочь.

— Как же?

— Вы ведь совсем не разбираетесь в моих делах, не так ли?

— Почему сразу не разбираюсь? — надула она губки, но больше для вида.

— Тем более. — расплылся в улыбке Лев Николаевич. — Давайте я буду вам читать свой доклад. Фрагментами. А вы задавать вопросы. Мне очень важно, чтобы вы понимали все, что я говорю.

— Вы думаете, это поможет?

— Николай Павлович сейчас очень сильно загружен делами и едва ли захочет серьезно во что-то вникать. Да и вообще — люди не любят, когда их загружаются слишком сложными вещами или полными ненужных им деталей. Поэтому если вы, как человек, не погруженный в эти вопросы, все поймете, то и ему будет нормально…

[1] Такие генераторные мощности позволят выпускать от 11 до 22 тысяч тонн азотной кислоты или сопоставимое количество калийной селитры. Не бесплатно, конечно, но очень дешево.

[2] До постройки Куйбышевского водохранилища (плотина у Ставрополя-на-Волге (сейчас Тольятти)) колебания уровня воды в районе Казани было 10–11 м. После — 5–6 м.

[3] Чугунные мосты старались делать арочными, чтобы материал работал на сжатие.

[4] 11 саженей это 23,43 м.

Часть 2

Глава 10

1849, декабрь, 22. Санкт-Петербург

Лев вышел к докладному планшету.

Так пришлось назвать флипчарт, просто чтобы оно нормально воспринялось. А то от него — от англофоба слышать неологизмы на базе английского было явным перебором.

Огляделся.

В этом небольшом зале собралось прилично уважаемых и очень влиятельных людей во главе с императором. Вот и военный министр, с явным неудовольствием на лице. А рядом с ним Милютин Дмитрий Алексеевич, уже, кстати, генерал-майор, сидит и благожелательно улыбается. Контрастненько.

В целом же…

В целом настрой у публики выглядел либо нейтральным, либо позитивным…

— Начинайте Лев Николаевич, — произнес император, когда все уже собрались.

— Итак, господа, перед вами карта Западного Туркестана. Здесь Хивинское и Кокандское ханства, откуда идут основные набеги. Бухарское ханство участвует постольку-поскольку. Все продвижение отрядов идут вдоль источников воды. Во всяком случае, все выявленные нами. Они обозначены коричневыми стрелками.

— А почему коричневыми? — поинтересовался военный министр.

— Мне показалось, что набеги — это вещь дурная, и я обозначил их цветом подходящей субстанции. — невозмутимо ответил граф.

Зал хохотнул.

Даже сам Чернышев.

Как это ни ужасно, но он такого рода карту видел впервые, чтобы разом отображался весь тот театр военных действий с обобщающей информацией. Обычно все как-то кусками или даже словами. Да. И выглядело это все довольно занятно. Тут. Особенно ему понравилась сведение маршрутов набегов, которые сходились в три своеобразные реки, две из которых явно и сильно доминировали.

Лев же продолжал:

— Как вы видите — перекрытие этих трех шляхов, назовем их так, позволяет в целом купировать набеги. Основные удары идут здесь, здесь и здесь. Самым удобным для нашего наступления является вот это направление.

— Наступления? — вновь спросил Чернышев. — Вы имеете в виду полноценный поход?

— Никак нет. — возразил Толстой. — Наступление в смысле системной экспансии. Для начала нужно от Самары до Оренбурга проложить железную дорогу. Это прямо базовая вещь, иначе снабжение этого фланга представляется чрезвычайно сложным. Здесь же я предлагаю сосредоточить пару драгунских полков, переведя их с лошадей на верблюдов.

— Но зачем⁈ — удивился уже Николай Павлович.

— Верблюд под всадником и с поклажей, совокупной массой около дюжины пудов идет порядка четырех-пяти дней, не требуя воды и еды. Преодолевая до сорока — пятидесяти верст за день. Что дает нам оперативный радиус легких отрядов верст в восемьдесят — сто. Это на голову больше, чем у обычной кавалерии, и расширяет оперативные возможности. Если же эти пару полков перевооружить нарезными карабинами и револьверами, то мы кардинально поднимем их боевую эффективность. В разы. Из-за чего эскадрон уверенно сможет наносить огневое поражение вражескому полку или сопоставимой массе конницы.

— Но хивинцы или кокандцы могут выставить сильно больше! — возразил Чернышев.

— Для оперативной разведки, исключающей такие неприятности, я предлагаю использовать специальные команды с воздушными шарами.

— Это шутка? — с насмешкой переспросил Чернышев.

— Никак нет. Я изучил французский опыт и провел опыты в Казани[1]. Воздушный шар из шелковой ткани со спиртовой горелкой и плетеной корзиной спокойно помещается в два фургона вместе с расчетом. В ситуации с Западным Туркестаном, речь будет идти о трех-четырех арбах, запряженных верблюдами. Подготовка к запуску и подъем около часа. При подъеме на высоту ста саженей дальность обзора составляет сорок шесть верст[2]. Подъем на такую высоту уже давно отработан и не является трудностью.

— Вы серьезно? — переспросил уже император.

— Вот отчет, заверенный генералом Шиповым. — ротмистр взял со стола верхнюю папочку и протянул ее император. — Он присутствовал и поднимался сам в корзине. Лично. Этот прием наблюдения генерал рекомендовал ввести штатным в каждой армейской дивизии. Я же от себя добавлю, что можно и на флоте применять, введя в состав эскадры специальный быстрый корабль с достаточно просторной кормой. Остановился. Поднял шар. Огляделся. Доложился флагману. При этом сто саженей — это не предельная высота. Еще в конце XVIII века вполне успешно совершались подлеты на восемьсот и более сажень. Но я ориентировался на максимально простое и дешевое решение.

Николай Павлович переглянулся с Чернышевым и Лазаревым, которые сидели по левую и правую сторону от него. И если первый был немало обескуражен и даже как-то потрясен, то второй светился как начищенный золотой.

— Я же говорил, — шепнул он императору. — Приемник растет. Кавалерист бы о флоте не подумал.

Чернышев же скисал на глазах.

А вот Милютин, как и Лазарев — светился. И даже кое-какие пометки у себя в блокноте делал. Граф же продолжил.

— Так вот. Это первый этап — доведение железной дороги от Самары до Оренбурга и перевооружение двух полков драгун с пересадкой их на верблюдов. Второй — продвижение сюда — до Орска. На этом этапе нужно отработать взаимодействие крепостей, отрядов и наблюдателей. Полагаю, что очень важно ввести световой телеграф, чтобы морзянкой с фонаря передавать депеши. А также сигнальных ракет, которые либо взрываются ярким цветом, зеленым там, синим, красным или еще каким, либо медленно спускаясь, горят им.

— Вы знаете, как это сделать? — спросил Лазарев.

— Да, Михаил Петрович. Опыты с ракетами уже проводит Казанский университет, подбирая составы. Кристиан Шарпс же работает над сигнальным ружьем или пистолетом, чтобы можно было запускать такие заряды без лишней мороки. В том числе и для нужд флота. В условиях боя, если реи перебиты и нельзя передавать сигналы флажками или световым телеграфом, можно будет использовать заранее условленные группы световых ракет.

— Отменно! — произнес он, с видом сытой лягушки.

Император же усмехнулся.

Как немного было нужно человеку для счастья.

— Каков третий этап? — тихо поинтересовался Чернышев.

— Продвижение вот сюда, — указал граф на точку между Орском и Аральским морем. По реке Орь, но отворачивая не на Эмбу, а к реке Иргиз.

После чего перевернул лист флипчарт, открывая схему этого участка.

— Продвижение я предлагаю делать так. Выдвигать дозоры на верблюдах, которые бы прикрывали прокладку железной дороги. Кусками по двадцать верст. В одну колею. По завершении каждого участка ставить вот такого вида блокгауз, — произнес он и перелистнул страницу.

— Это башня?

— Да. Внизу — колодец. В тех краях грунтовые воды где-то на глубинах пяти — десяти сажень[3]. Мои работники, изготавливая шахты под заливные сваи, уже наловчились их быстро копать и укреплять им стенки. Сами блокгаузы строить из лиственницы. Их изготавливать заранее, потом нумеровать, разбирать и перевозить. Чтобы на местах лишнего времени не тратить. Внутри хранить огневые припасы и продовольствие, используя также как источник воды. Вот тут, видите,располагается бак, защищенный от жары и пуль. Здесь — воздушный насос, который постоянно качает воду из колодца[4].

— Получается водонапорная башня? — уточнил Милютин.

— Да. При необходимости воду из нее можно подавать паровозам и верблюдам.

— А поджоги? Блокгауз же из дерева.

— Внутри человек пять с нарезными карабинами, револьверами и гранатами. Закрываемые бойницы для прострела даже под стенами. Световой телеграф для передачи сведений на соседние участки. Кроме того, по программе максимум я бы предложил рядом с железной дорогой укладывать керамическую трубку, внутри которой тянуть телеграфный кабель. От такого блокгауза до блокгауза.

— Не слишком жирно? — нахмурился Чернышев.

— В самый раз, — совершенно невозмутимо ответил граф. — Связь — это основа управления. Это нерв, без которого каждый член воинства действует сам по себе и на свое усмотрение. Если бы это зависело от меня, то я бы вообще укладывал параллельно два кабеля, на случай разрыва или умышленного повреждения.

— А это насос… — спросил Лазарев.

Лев перевернул лист.

Там был как раз он.

Пояснил.

И пошел дальше.

Перевернул лист и показал план перестройки форта Иргиз.

— Здесь есть вода, что очень важно. Поэтому я бы в этом месте организовал первый важный оборонительный узел. Не блокгауз караульного типа, а полноценный большой форт. В котором разместить казармы, склады, ремонтные мастерские и госпиталь.

— А почему не поставить простой редут? — поинтересовался император.

— Чтобы можно было оборонять его минимальными силами. Видите? Тут все строится на четырех фортах. Кирпичных. Крепких. Высоких. Между ними двойная нитка куртины из самана. Перед ними широкий и глубокий ров, который предваряет гласис, затрудняющий обстрел стен настильным огнем. На каждом форте я предлагаю ставить по четыре 24-фунтовые пушки, чтобы они могли и перед куртиной работать, продольным огнем, и между ними. Сразу пробивая средней картечью весь пролет до противоположного форта. Ворота в этих местах. Из-за чего всем входящим и выходящим нужно пройти между куртинами весь пролет. Таким образом, большое укрепление можно удерживать в шестнадцать пушек и полторы сотни человек.

— Если только у противника нет осадной артиллерии, — возразил Чернышев.

— В теории англичане ее могут, конечно, им поставить, но пока ее нет. Но даже если она появится, — граф постучал пальцем по схеме среза профиля укрепления, — нам поможет гласис. Кроме того, я очень сомневаюсь, что вместе с осадными пушками они передадут и подходящую обслугу.

— Но это возможно.

— Возможно. — кивнул граф. — Неприступных укреплений не бывает. Я же попытался выбрать тот вариант, который бы позволял противостоять текущему уровню противника минимальными затратами.

— А нападения на железную дорогу? — спросил Чернышев. — Ведь совершенно очевидно — туземцы будут пытаться делать вылазки с целью повредить ее полотно.

— Воздушные шары, телеграф и оперативный маневр драгунами будет давать фундаментальное преимущество в противодействии этому. С самих же блокгаузов, — граф перевернул несколько страниц назад, — будет наблюдаться округа в радиусе двадцати пяти верст. Видите эти скелетные башенки сверху для наблюдателя.

Чернышев хотел еще, но император его остановил и произнес:

— А дальше?

— Выход к форту Раим в устье Сырдарье по тому же сценарию.

— И все?

— Прокладка железной дороги до форта Раим и его перестройка позволит купировать почти все набеги неприятеля. И перенести боевые действия на его территорию. Останется третий шляхт, но он маленький и второстепенный.

— Я другое хотел спросить. Как вы видите дальнейшее развитие событий?

— Выход железной дорогой к устью Сырдарьи позволяет создать там речной флот и оперировать уже им. Действуя как по Сырдарье, так и по Амударье и Аралу. По сути, это, — постучал Лев на карте по форту Раим, — ключ к замирению региона или его покорению. Тут как Вашему императорскому величеству будет угодно.

— И каковы сроки?

— Два-три года на прокладку одной железнодорожной колеи от Самары до Орска и переобучение с перевооружением драгунских полков. Найти верблюдов в таком количестве и научить людей на них ездить будет не так-то и просто. Год — рывок к Иргизу. Год обустройства там. Еще столько же на рывок к Раим и обустройство там. Итого на круг шесть-семь лет. Может, восемь, если будут накладки.

— Не слишком ли быстрыми получаются рывки?

— Никак нет. Можно даже ускорить, если железную дорогу укладывать по схеме времянки. Нагрузка-то слабенькая. А потом в спокойном режиме уже переделывать, формируя нормальный параллельный путь, например, в две колеи. В принципе, если от Самары тянуть именно что времянку, которая будет пропускать один-два состава в неделю, то можно и за пять лет управиться.

Все переглянулись.

— Дельно, — констатировал Перовский Василий Алексеевич.

Это был тот самый генерал, который с 1833 по 1842 был Оренбургским военным губернатором и командиром Отдельного оренбургского корпуса. Он отличился в свое время тем, что успешно подавил башкирское восстание 1834–1835 годов и провел неудачный поход в Хиву в 1839–1840 годах.

Неудачный, да.

Но такой… Поражение это не являлось разгромом, и хан Хивы по итогам даже издал фирман, запрещавший брать русских в плен или покупать их. Чтобы смягчить набеги. Но помогло это мало и в оригинальной истории, и тут… особенно тут…

— Вы думаете? — с явным неудовольствием спросил военный министр, покосившись на Перовского.

— Да. Я готов взяться за реализацию этого плана. Лев Николаевич, у вас мысли изложены только так? В виде эскизов?

— Никак нет. Вот, — он указал на толстую папку на столе. — Там расписано подробно…

И тут прогремел взрыв.

Где-то вдали.

— Что это? — напрягся император.

Толстой же подошел к окну и скривился. Столб дыма поднимался оттуда, где он снял квартиру себе в доходном доме…

[1] Первое применение воздушного шара для разведки имело место в 1794 году во Франции.

[2] 100 саженей это 213 м, 46 верст это 50 км.

[3] 5–10 сажень это примерно 10–20 м.

[4] Здесь Лев Николаевич решил применить типичный для США XIX и XX века воздушный насос. Многолопастная крыльчатка относительно небольшого диаметра, которая разворачивается, как флюгер против ветра. Вращаясь, она через шестеренчатый редуктор, сильно понижающий обороты, приводила в движение кривошипный механизм, качавший вверх-вниз длинную тягу, уходившую вниз и приводивший простейшую помпу.

Часть 3

Глава 1 // Tres

Я чувствую, что в тебе еще осталось добро!

Йода

Глава 1

1850, января, 21. Санкт-Петербург

Николай Павлович стоял в домовой церкви и молился.

Честно.

Искренне.

Испытывая ужасные душевные терзания.

Тогда, во время взрыва, Лев Николаевич не выказал никаких эмоций, совершенно равнодушно отреагировав. Казалось, это его вообще не тронуло. Просто потом, чуть позже, во время приватного разговора, снова попросил дать ему отпуск. И император не смог найти в себе силы отказать. Четвертое покушение — это за пределами добра и зла, особенно после подрыва Фридриха-Вильгельма с семьей.

Отпустил.

С обетом небольшим, но отпустил.

И сейчас испытывал самое что ни на есть жуткое и неловкое чувство. Как тогда на Сенатской площади. Видит Бог, он не хотел всего этого… не хотел… но…

Сзади послышались осторожные шаги.

— Что там?

— Посольство английское горит. — доложился Дубельт.

— Какая неосторожность… — тихо произнес Николай Павлович.

— Все сотрудники успели покинуть помещение. Им оказана помощь. Разместили в доходном доме с видом из окон на взорванный ими.

— Славно, — кивнул Николай Павлович. — А документы?

— Взяли…

Леонтий Васильевич удалился, а император поймал себя на ужасной мысли о том, что ему начинает нравиться вот так действовать.

Он входил во вкус.

И это пугало… отчего Николай Павлович молился усерднее…

А вообще, ситуация с графом выходила призанятная.

По всем документам он прямо сейчас находился в Санкт-Петербурге, участвуя в очередных испытаниях 8-дюймовой пушки. Больших.

Там и лафет уже был сделан весьма любопытный. И снарядов в достатке. Так что — стрелять не перестрелять. Поэтому, если сумеет сделать все чисто, ему будет готово чистое и грамотное прикрытие. Мало ли что кому показалось? Человек работал.

Более того, была даже запланирована его аудиенция, в ходе которой он, Николай Павлович, подпишет его прошение на выделение земли под особняк. И чин по чину секретарь проведет «бумажку» по всем инстанциям с нужной датой.

И место-то такое…

Новую Голландию Лев себе просил. Там стояла морская тюрьма и располагался склад, но Николай Павлович охотно эти два острова[1] уступал. При условии, что граф не наломает дров. И главное — не подставится и его, государя, не подставит. Справится? Его остров. С разрешением строить на нем все, что душе угодно… в пределах разумного, конечно. Но высотное здание — вполне.

Оставалось дождаться новостей.

И Николай Павлович молился… и за спасение своей души, ибо считал, что все эти грехи на него лягут, и за Льва… за его успех…

* * *

Был уже поздней вечер.

Лорд Палмерстон сидел у камина и, потягивая горячий глинтвейн, изучал документы.

Очередное покушение и снова провал.

Этот граф казался заговоренным. Заказ убийства вождю дикарей. Провокация перестрелки с людьми Дубельта. Подводка фанатика с пистолетом. И, наконец, взрыв.

И такой глупый, случайный провал.

Граф остановился на первом этаже довольно дорогого доходного дома. А люди Палмерстона сумели перекупить коморку на четвертом. В соседнем подъезде. Со входом с черного входа, чтобы уважаемых людей не смущать.

Натаскали туда пороха в бочонках, забив им большую часть коморки. И ждали удобного момента. Причем там, у заряда, постоянно дежурил один из исполнителей. Какой-то шляхтич, ненавидевший и Россию с русскими, и конкретно этого графа.

И вот случился взрыв…

Совсем невпопад. Причем исполнитель не сбежал. Даже останков не нашли. Дом же доходный буквально развалило. Не готовила судьба эту постройку к таким испытаниям, не готовила…

Глупо.

Смешно.

Обидно.

Такая удачная возможность, и такой бестолковый провал…

Он взял из папки карандашный рисунок Льва и невольно поморщился. Крупные, жесткие черты лица. Даже в чем-то грубые и волевые. В эстетике викторианской эпохи — сущий варвар, дикарь. Еще и художник сумел ухватить очень эффектно давящий, жесткий взгляд.

Мундир на нем сидел хорошо.

Это да.

Ну и в целом он выглядел ухоженным. Что говорило о высокой самоорганизации и дисциплине личности. Отчего пугал он еще больше…

— Что же мне с тобой делать, — задумчиво произнес лорд, бросив с некоторым раздражением портрет на столик.

Агентура в России стремительно таяла.

Не вся еще ушла, конечно, но потрепало ее знатно. Русские ее начали вскрывать и давить удивительно ловко. Физически. И лорд даже стал подозревать, будто бы кто-то из сотрудников посольства завербован Дубельтом. Или кем-то еще из окружения Николая.

Слишком уж все быстро сыпалось.

Этот провал тоже дорого обошелся.

Доклад вообще чудом до него дошел. Один из вовлеченных агентов сумел ускользнуть, сбежав на территорию царства Польского. Где его укрыли и помогли переправиться в Пруссию.

С этим царством, к слову, тоже все складывалось неладно.

Суды шли за судами.

Пока Палмерстон не мог понять — случайность это, ставшее следствием попытки Николая найти денег для дырявого бюджета, или целенаправленная атака. Однако дела там складывались скверно.

Поляков вымывали из армии, флота и гражданской службы. В первую очередь тех, которые позволяли себе кричать всякое про царя и Россию. Причем делали это по вполне объективным причинам.

Кого-то, конечно, оставляли.

И не рубили поляков огульно, от плеча.

Более того, отдельные персоны даже повышали. Чем немало компенсировали вой. Но чиновники работали как никогда активно. По долгам, поместьям и прочему. Суды шли за судами. В ходе которых начинали поднимать документы на владения землей. А они имелись далеко не у всех и далеко не на всё. Что порождало различные прецеденты. Включая первые случаи лишения дворянства.

Выглядело все так, словно польскую шляхту методично лишали средств к существованию. Но осторожно и юридически грамотно. А он очень на нее рассчитывал…

Глинтвейн кончился.

— Джон! Эй! Джон! Еще подлей! — крикнул лорд Палмерстон.

И вернулся к размышлениям.

Агентура сыпалась, и Россия становилась на глазах все менее и менее прозрачной. Про управляемость и речи не шло. Даже те уважаемые люди, что могли бы отработать должок, прямо заявляли, что готовы императору покаяться в нем, нежели подставляться в чем-то новом.

И тут лорд напрягся.

Шаги.

Это были не шаги Джона. Он… он ведь просто так не ходил. И обувь другая. И вес. И манера ставить ногу. Опытный слуга предпочитал передвигаться очень тихо. Настолько, что порой казался призраком. А тут приближалось что-то гулкое, тяжелое, основательное.

— Плохой рисунок, — произнес незнакомый голос средней тональности с ужасным английским. Каким-то американским акцентом, что ли. Во всяком случае ему, носителю posh british accent слышать это было почти физически больно.

Лорд повернулся и икнул, обнаружив перед собой Льва Толстого.

Живого.

Да еще в русском мундире чин по чину. Ну, почти. Потому что, кроме сабли на поясе у него располагался револьвер с другой стороны. И явно неуставная шляпа — кожаная, с широкими полями, словно у американских пастухов.

— Хороший вечер, не правда ли? — спросил граф.

После чего последовал удар кулаком в челюсть.

Сильный.

Просто нокаутирующий.

Бам.

И лорд поплыл, утратив на какое-то время связь с реальностью. Когда же он пришел в себя, то его гость сидел и задумчиво поправлял кол. Довольно крепкий. Судя по всему, он пустил на него черенок от чего-то.

— Нравится? — максимально добродушно поинтересовался граф.

— Нет.

— А я так старался. Впрочем, когда вас на него насадят, я уверен, многое окажется неважно. Вас, кстати, сажали когда-нибудь на кол?

Палмерстон молча помотал головой.

Энергично.

Не отводя взгляд от острия.

— А вот полковник Петренко говорит, что только выправка лучше становится. У тех, кто выживают.

— Где мои люди? — нервно и хрипло произнес тот.

— Ну что вы как маленький? — жутковато улыбнулся Толстой. — Да и вообще, не глупите. Не об этом вы сейчас должны думать.

— А… а о чем?

— Например, о том, как именно я буду вас убивать. И какую гамму новых ощущений вы получите. Ведь долг платежом красен. Не так ли? — произнес Лев и кивнул на столик чуть в стороне, где прямо-таки с любовью располагались инструменты для пыток. Самые разные.

— Погодите! Постойте! — попытался засуетиться лорд, ужаснувшись и начав вставать.

— Сидеть! — рявкнул граф и поднял револьвер, который лежал у него на бедре. — Я вам не разрешал вставать.

Палмерстон упал в кресло и заткнулся, уставившись на дуло револьвера, нацеленного ему прямо в лоб.

— Вы здесь на своем острове совсем страх потеряли. Думаете, что вас никто не достанет? Да? Скажу вам по секрету, я вообще решил с вами поговорить только милостью Николая Павловича. За которого вы, если переживете эту ночь, обязаны до конца дней своих молиться.

— Что вы такое говорите?

— Как что? Правду. Между нами и вами стоит только он. Именно император не дозволил просто прийти и вырезать зарвавшихся варваров.

— Кого⁈ Вы о ком?

— О вас. Об охреневших на всю голову варварах.

— Но простите… какие варвары?

— А вы что, возомнили себя цивилизованными людьми? — хохотнул граф. — Вы самые что ни на есть варвары и есть. Дикари… туземцы, которые испытывали наше терпение. Но оно не безгранично. Не забывайте, мы — прямые наследники одной очень неприятной страны, которая могла и в интриги многое, и в политические убийства, включая самые мерзкие их формы. Но мы хотели стать лучше. Мы надеялись, что вы образумитесь. Но… — развел руками Лев Николаевич.

Министр промолчал, пытаясь лихорадочно соображать.

— Как вы уже поняли, для меня не составило труда достать вас тут — в самом для вас безопасном месте. И я в состоянии достать кого угодно, где угодно. Вы все тут живете по формуле: «Если джентльмен не может выиграть по правилам, он меняет правила[2]». Так вот, я доношу вам важное сведение: нет, джентльмен не может менять правила по своему усмотрению. А если попытается, то ему за это надлежит просто отрезать голову. Вы меня хорошо поняли?

— Да, — прошептал лорд.

— Я не слышу.

— Да, я вас хорошо и ясно понял.

И тут он осекся.

Только сейчас он осознал, что в ночной полутьме его окружает еще несколько мужчин в темной одежде, на голове которых были надеты вязаные маски.

— Не стоит злить нас, сэр. — со своей фирменной жутковатой улыбкой произнес Толстой и достал из кармана флакон со светящейся жидкостью.

— Эстус, — выдохнул Палмерстон, с каким-то животным ужасом глянув на пузырек.

— Оу… вы уже наслышаны? Тогда, полагаю, знаете, что после задуманного мною укола в Египет вам лучше не ездить? В идеале же находится где-нибудь за океаном. Псы Анубиса очень не любят воду. Хотя порой идут на уловки и переправляются, прикидываясь обычными собаками.

— А-а-а-а-а! Нет! Нет! — завещал лорд, натурально обоссавшись от страха. — Я отдам все! Все! Что угодно сделаю! Молю! Только не это!

— Все отдадите?

— Все! Все! Все! — выпалил лорд.

— Хорошо, — улыбнулся граф и кивнул одному из этих мужчин.

Тот подал планшет с листом бумаги… точнее, каким-то документом.

— Что это?

— Это дарственная. Подписывайте. Пишите, я такой-то в трезвом уме и ясной памяти… ну и далее, что там обычно изображают. Только не нужно хитрить. Нам несложно снова прийти к вам в гости. Где бы вы ни спрятались.

Тот несколько секунд поколебался, после чего максимально аккуратно написал все, что нужно.

— Готово.

— Благодарю. А теперь осталась сущая формальность, — произнес несколько рассеянно Лев Николаевич. — Печать Хозяйки пепла, чтобы не мучатся с вашим поиском, если вы подадитесь в бега.

Лорд хотел было что-то спросить, но стоящий сзади мужчина зажал ему рот. А боец, что стоял возле графа, достал из горящего камина приспособление для постановки тавро.

Палмерстон хотел заорать.

Но его удержали.

Быстро развернули. И приспустив штанину, поставили тавро прямо на ягодицу. Впрочем, он обмяк еще до контакта кожи с раскаленным металлом.

Спустя полчаса же обоссанного лорда Палмерстона выбросили в районе лондонских трущоб с мешком на голове. Граф же со своими бойцами покинул особняк лорда Палмерстона без особых проволочек.

Персонал же спал.

Лев Николаевич накануне нашел способ опоить их сильным снотворным, купленным здесь же — в Лондоне. Благо, что в особняке оставалось всего три человека, остальных лорд отпускал на ночь к семьям.

Вот.

Усыпление, кстати, оказалось довольно простым делом. Не пуганные. Поэтому хватило буквально нескольких дней наблюдения, чтобы разобраться в автоматических действиях этих людей и подобрать вариант для каждого. Толстой изначально рассчитывал на более жесткий сценарий с ночным штурмом. Но нет, не потребовалось. Отчего он даже как-то растерялся поначалу…

Он.

Но не его бойцы.

Которые просто не имели никаких ожиданий.

Бывшие сослуживцы, отобранные из того самого эскадрона, с которым Лев брал Шамиля. Прошедшие через хорошую тренировку. И сопровождающие его почти везде. Вот и сюда отправились, просто доверяя своему лидеру, который их ни разу не подводил…

[1] Новая Голландия — это не один, а два острова. Просто они представляют собой единый комплекс.

[2] Здесь идет отсылка к английской поговорке, будто бы, если джентльмен не может выиграть по правилам, он их меняет. Она приписывается Гарольду Джозефу Ласки (1893–1950), который высмеивал высшее английское общество. Так что поговорка эта вполне была уместна в Англии и XIX, и XVII веков.

Часть 3

Глава 2

1850, январь, 22. Лондон

— И как это понимать? — строго спросила королева Виктория, глядя на лорда Палмерстона, стоявшего перед ней с совершенно уничтоженным видом.

— Что случилось? — более настороженно поинтересовался принц Альберт.

— Этот колдун… он в Лондоне.

— Какой колдун?

— Лев…

— Что вы мелете? Какой Лев? Может быть, вам нужна помощь врачей?

— Всё… всё, что нажито непосильным трудом, — снова запричитал лорд.

Королевская чета тяжело вздохнула. С явными нотками растущего раздражения.

Этот ирландец начинал их раздражать.

Да-да, именно ирландец, так как Генри Джон Темпл 3-ий виконт Палмерстон происходил из ирландской аристократической семьи.

В двадцать лет он начал делать политическую карьеру в Англии, пробиравшись в парламент через «гнилые» местечки[1] и прославившись тем, что постоянно выступал, оправдывая любые мерзости, творимые правительством Англии.

Верный пес.

Преданный пес.

И совершенно шелудивый, так как старался быть большим англичанином, чем сами англичане. Ну, чтобы ему не вспомнили ирландское происхождение.

Потом двадцать лет очень странной службы на посту военного министра без права голоса. То есть, в сущности, простого секретаря, который самым рачительным образом исполнял распоряжения старших товарищей.

Формально — консерватор. Но когда герцог Веллингтон возглавил правительство, то сразу же вышвырнул его на улицу. Просто потому, что на дух не переносил таких подхалимов и услужливых слизняков. Да и вообще… для него этот «ирландский лорд» и человеком-то был весьма условно.

Пару лет в оппозиции… и снова служба. Теперь уже полновесным министром иностранных дел. Ему, наконец, что-то доверили. И тут он развернулся во всю ширину своей мерзкой душонки. И все, что ранее поддерживал на словах, стал претворять в жизнь. Через что репутация Великобритании покатилась в тартар.

Нет, конечно, она и раньше не имела образа честного игрока, но хотя бы старалась блюсти внешние приличия. И того же Павла Петрович фактически убивали люди, формально не связанные с Лондоном. Свои. Все знающие люди понимали большую глубину ситуации, остальные же… да и доказать почти ничего было невозможно.

На тоненького.

Но сохраняя приличия.

Даже несмотря на то, что в годы Наполеоновских войн Великобритания была готова на любые шаги, ради выживания и уничтожения выпущенного ей же джина… Но все же. Поддерживалась игра в приличия.

До 1830-ого года тоже.

А вот с «воцарения» в министерстве этого ирландца все пошло наперекосяк. И королеве Виктории приходилось постоянно краснеть за его действия. Впрочем, людей, которые его поставили, лоббируя назначение, это устраивало. Они уверовали в свою силу и неуязвимость, начав чудить… в том числе и руками этого ирландца…

— Прекратите причитать! — рявкнул принц Альберт, которого это бормотания Палмерстона немало разозлило.

Тот заткнулся.

— Повторяю свой вопрос. Что случилось?

— Он заставил меня написать дарственную на все движимое и недвижимое имущество. Теперь я совершенно нищий человек. Даже одежда на меня больше не моя.

— Он это кто? Кто вас заставил?

— Граф Лев Толстой.

— КТО⁈ — хором переспросила королевская чета.

— Он в Лондоне. Явился со своими головорезами ко мне домой. Угрожал превратить в живой труп этим колдовским зельем… А перед этим избавился от моих людей.

— У вас жар? Вы бредите?

— Нет-нет. Он тут. Это точно! И это ужасно!

— Я буквально вчера получил письмо от Луи-Наполеона, — произнес принц Альберт. — И тот немало тревожился тем, что в Санкт-Петербурге идут большие, но совершенно непонятные опыты с новой бомбовой пушкой. Вот прямо сейчас. Стреляют и стреляют. Сотни выстрелы. И руководит этими опытами лично граф Лев Толстой. Вы полагаете, что он может находиться сразу и здесь, и там?

— Но я его видел!

— Серьезно? И когда он прибыл?

— Да, но…

— Как он попал на остров?

— Прилетел на метле? — фыркнула раздраженно королева Виктория.

— Я не знаю… честно. Но он пришел со своими людьми ко мне домой. Причем набрался наглости надеть русский мундир и даже ордена. Избавился от всех, кто мне служил. И заставил уже меня подписать дарственную. А потом выбросил посреди ночи в трущобах…

— Полицейские, что отбили вас у бедняков, сэр, они сказали, что вы были изрядно пьяны.

— Перед сном я выпил чуть глинтвейна.

— Серьезно? А почему полицейские все как один заявили, будто от вас несло виски? Не пахло, а именно несло. Словно от мертвецки пьяного портового грузчика.

— Перед тем как выбросить с мешком на голове, эти мерзавцы меня облили дешевым шотландским виски. Судя по запаху, с островов[2].

— Вы разобрали запах? — с иронией поинтересовался принц Альберт.

— Конечно! Оно же воняло торфом! Просто смердело им.

— И вы скажите, что сами его не пили?

— Я могу на Евангелии поклясться в том.

— Даже так? Интересно… А почему вы решили, что люди в вашем особняке мертвы? — спросила королева Виктория.

— Как же иначе они могли проникнуть ко мне? — растерялся лорд.

— Их сегодня опрашивали. И они сказали, что, когда легли спать, все было тихо и спокойно. Вы заканчивали работать с документами у камина. Утром же они вас не нашли дома. В потухшем камине были видны следы сожжения множества бумаг. Каких именно уже не разобрать. А рядом валялось три пустые бутылки с остатками того самого дешевого островного виски[3].

— Нет… нет… — покачал головой лорд Палмерстон. — Этого не может быть!

— Вы этого не помните?

— Я не пил виски!

— Но ваши же слуги сказали, что пили.

— Соврали!

— Серьезно? — улыбнулся принц Альберт.

— Джон… он никогда не ложится спать раньше меня. Он подавал мне тем вечером глинтвейн. Он тоже говорит эту жуть?

— Они все утверждают, что спали и ничего ночью не слышали.

— Снотворное, значит… вот мерзавец.

— Вы совершенно заврались, — покачала головой королева Виктория.

— Я клянусь! Всем чем угодно! — взвился лорд Палмерстон.

— После того, что вы устроили, веры вашим словам немного, — усмехнулся принц Альберт. — Тем более что о делах графа буквально на днях сообщили в Санкт-Петербурге представители французской миссии.

— Но я не вру!

— Конечно, конечно, — покивала королева Виктория. — Нам сказали, что вы можете вполне искренне верить во все эти выдумки.

— Этот мерзавец поставил на меня тавро! Вот сюда, — указал лорд на свою ягодицу. — Я могу показать.

— Не стоит, — скривился принц Альберт.

— Но это правда!

— Вот только вы были довольно долго в руках бедняков. И они обходились с вами… кхм… очень скверно. — немного потупился принц Альберт. — И это ваше тавро ничего не доказывает, кроме того, что его поставили совсем недавно.

— Но… боже… — покачал головой лорд, не в силах подобрать слова. — Не мог же я все это придумать? А дарственная? Я ведь ее подписывал вот этими руками… — произнес он, поглядев на пальцы. — Вон и капелька чернил… хотя, что это доказывает?

— Ничего.

— Да… да…

Он отвернулся и поглядел в окно. Почти сразу нахмурившись.

— Вы хотя бы раскаиваетесь? — устало спросил принц Альберт.

— А там… — указал рукой лорд Палмерстон. — Это не пожар?

— Похоже, что он. — чуть помедлив, ответила королев Виктория.

— Столб дыма поднимается с Даунинг-стрит? Да?

— Отсюда не видно. Может быть, что-то и дальше горит. — хмуро произнес принц Альберт.

— Колдун еще в городе!

— Да какой колдун⁈ — рявкнул принц Альберт. — Прекратите!

— Но…

— Погодите, — остановила их королева. — Этот граф в Санкт-Петербурге. Он руководит там испытаниями пушки, которую второй год пытается убедить императора принять на вооружение. Чтобы производить и продавать ему.

— Но это невозможно! Я же видел его! — снова попытался возразить лорд Палмерстон.

— Это не только возможно, но и достоверно известно. — излишне жестким тоном перебила его королева. — Вверенное вам министерство утром отчиталось, подтвердило факт испытания пушки. Ее расстреливают на поле возле Санкт-Петербурга. И граф Лев Толстой руководит там всем. Он какие-то замеры делает после каждого выстрела. По орудию и снаряду. Какие — разобрать пока не удалось. Но ни пороха, ни снарядов они не жалеют — бьют боевыми. В городе хорошо слышно.

— Но я не вру! Мне просто фантазии не хватит все это придумать!

— Предположим. Но в этом случае вы видели не графа, а того, кто выдавал себя за него.

— Да? Чертовщина какая-то… — покачал лорд головой.

— Именно!

— Но я же подписывал дарственную.

— Какая дарственная? О чем вы говорите? Возвращайтесь в свой особняк и живите спокойно. — хмыкнула королева Виктория.

— Мне страшно… честно. Очень страшно.

— Из-за того, что эти неизвестные ворвались к вам домой и угрожали? — деловито поинтересовался принц Альберт.

— Да, конечно! Я был полностью в их власти. Это просто ужасно. Они хотели меня пытать… посадить на кол, а потом… о боже… потом граф достал флакон с эстусом — этой жуткой отравой, превращающей человека в живой труп. Никогда в моей жизни мне не было так страшно. Я ведь читал очень подробные отчеты о том несчастном юристе…

— Как он выглядит? Этот флакон.

— Небольшой такой, со светящейся жидкостью, приковывающей все внимание. Ужасно потусторонней. Словно какой-то огонек внутри у нее блуждает.

— Вы точно ничего не напутали? — поинтересовался принц Альберт. — Существуют вещества, которые в темноте светятся.

— О нет! А запах⁈ Я как его увидел, прямо пахнуло пылью и сыростью могильной. Да и ощущение… меня проняло ужасом до самого нутра. Словно это не смерть, а нечто много хуже.

— А этот ваш выдуманный гость, — произнес принц Альберт. — Он вам что-то говорил?

— Он назвал нас всех варварами, которые разозлили кого-то там. Я, признаться, не запомнил.

— Варвары? — удивился принц Альберт. — Вы уверены?

— Полностью. Он неоднократно называл нас всех варварами, туземцами и дикарями, которые возомнили о себе слишком многое.

— И почему же он вас не уколол той дрянью? — поинтересовалась королева.

— Эстусом?

— Да.

— С его слов — только из-за просьбы императора. Иначе бы он всех нас убил. Дескать, в состоянии достать любого, где бы он ни прятался.

— Звучит ужасно, — покачала головой королева Виктория.

— В том случае, если он не врет. — возразил принц Альберт.

— А если это правда?

— А если это вообще нашему бедному министру приснилось?

— А пожар? — робко спросил лорд Палмерстон.

— Не всегда у двух событий один корень. Случаются и дрянные совпадения. В любом случае, сэр. Вы едва ли в состоянии выполнять свои обязанности. Если вам это все причудилось, то вы ослабели умом и стали опасным для окружающих. Если же нет, то тем более. Не думаю, что нам нужно привлекать к себе лишнее внимание этих потусторонних сущностей.

— Но…

— Возвращайтесь к себе в особняк и отдыхайте. Судя по всему, вам нужно много отдыха, — произнесла королева Виктория тоном, не допускающим возражения…

Лев Николаевич же со своими ребятами тем временем удалялся, стремясь как можно скорее покинуть город. Напоследок даже немного пошалив. Не потехи ради, а имея в виду возможное уничтожение опасных архивов.

Подъехали они, значит, на нескольких закрытых каретах самого неприметного вида к домику на Даунинг-стрит. Туда, где располагалось министерство иностранных дел.

Вышли.

Надев рыжие парики и шерстяные килты.

Покидали в окна бутылки с горючей жидкостью.

И уехали.

Спокойно.

Технично.

Без лишней суеты.

Да и кто бы ее навел? Полиция здесь обычно не дежурила. В этом тихом правительственном квартале мало что случалось дурного. Да, там, чуть в стороне их можно было встретить, но не тут. Тем более в это время.

Сотрудники уже покинули здание.

Вечер же.

Темень.

Только масляные фонари округу освещали тусклым, желтым цветом. В котором эти «шотландцы» казались удивительно органичны. Особенно своей статью. Случайным прохожим, которые их видели, даже показалось, будто это хайленделы[4], которых кто-то пустил в приличное место. Только килты все вразнобой… но это могло по сумеркам и показаться.

Вот.

Все прошло настолько буднично, что жуть. А Лев Николаевич в очередной раз растерялся от этой идиллии «непуганых идиотов». Заодно ужаснувшись тому, как английская разведка резвилась в таких же полях Европы…

Дальше все шло совсем буднично.

Выехали из Лондона и отправились в сторону Уэльса. Где спокойно сели на небольшую шхуну до Ирландии…

* * *

Спустя месяц.

Рим.

— Ваше Превосходительство, — произнес секретарь, входя к Папе Пию IX. — Вам пришло очень странное письмо.

— Чем же оно странно?

— Тем, что отправителя попросту не может существовать.

— Что там?

— Понимаете… оно подписано «Parva portio adexpianda peccata[5]» и подпись Magister Templariorum L. C.[6].

— Безумие какое-то!

— Да.

— Что там еще?

— Ничего. Только это письмо, составленное из газетных буков, наклеенных на лист бумаги. Видимо, чтобы почерк не разобрать. А также дарственная на имя Святого престола всего движимого и недвижимого имущества от имени некоего Генри Джона Темпла 3-его виконта Палмерстон…

[1] «Гнилые» местечки — это обезлюдившие в конце XVIII — начале XIX века места в Великобритании, сохранившие при этом представительство в парламенте. Зачастую место в палате общин просто покупалось. «Рекордсменом» было местечко Гаттон в Суррее, которое до реформы 1832 года посылало в парламент 2 депутатов, имея при этом всего 7 жителей с правом голоса.

[2] Несмотря на то, что в наши дни торфяной виски островов считается чуть ли не элитарным, в XIX веке он все еще являлся дешевым пойлом для бедняков. Эстетика его употребления формировалась с точки зрения маркетинга весьма небыстро.

[3] В 1850-е годы еще не было практики разливать виски, тем более самые его дешевые (торфяные) сорта по бутылкам. Из-за дороговизны стекла. Так что здесь ситуация во многом курьезная и каламбурная: влиятельный лорд пьет бормотуху, потребовав разлить его себе по бутылкам для соблюдения хоть какого-то приличия.

[4] Highlands или хайлендс — это другое название Шотландского высокогорья. В 1850 году там все еще жили клановыми устоями и отличались очень традиционными и в чем-то радикальными взглядами.

[5] «Parvaportio ad expianda peccata» (лат.) — «Малая доля для искупления грехов».

[6] «Magister Templariorum L. C.» (лат.) — «Военный магистр Тамлиеров Л. К.». Тамплиеры были уничтожены в 1314 году. В 1705 году тамплиеры возрождались, но в 1792 году снова распущены. Даже в опубликованной в 1830 году фальшивке «Хартии Лармениуса» (которая описывала выдуманных магистров в изгнании с 1314 года) они заканчивались в 1804 году. А в масонских играх Англии с 1839 года Magister Templariorum сменен регентом. То есть, это все в целом при некотором приближении выглядело шарадой, особенно учитывая подпись инициалами — поди их угадай.

Часть 3

Глава 3

1850, февраль, 25. Санкт-Петербург

В Зимнем дворце вальсировали.

Красиво так.

Лев же стоял в сторонке у фуршетного стола и не знал, куда себя деть. У него отчаянно «хрустела французская булка» в голове.

Да, граф. Да, вхож к императору. Да, богат.

А все равно — прошлое давало о себе знать. И ему тяжело было воспринимать такого рода праздники. Излишне пышные и яркие. Этакие парады тщеславия.

Умом он понимал — это витрина страны.

Через нее идет демонстрация успеха и благополучия. Дурным образом, конечно. Но как умели и как было принято в Европе, которая задавала моду на такие вещи. Однако терзало все равно… давило, видимо, аукаясь старое воспитание с еще советскими паттернами и стереотипа.

Хотя…

Если подумать, то Прибалтика в позднем Союзе была той же самой «французской булкой», только на свой лад. Когда сущая горстка людей совершенно немотивированным образом жила за счет остальной страны на значительно более высоком уровне.

Не партийная номенклатура, конечно, но разрыв был достаточно силен и вполне сопоставим с тем, в котором находилось мелкое служилое дворянство и крестьяне в эти дни. А это все? Ну… перебор. Или нет… черт его знает. Статусное потребление элит всегда оставалось таковым, менялось лишь их форма…

— Граф, а почему вы не танцуете? — подошла к нему с вопросом дочка Николая I. Та самая, с которой он когда-то заочно конфликтовал.

— Связки потянул на ноге, Мария Николаевна.

— Серьезно?

— Хожу через боль. — невозмутимо ответил он.

— А что говорят врачи?

— Тоже, что всем. Рекомендуют съездить на минеральные воды и поставить клизму.

— Я пришлю вам своего самого лучшего врача.

— Массажиста бы хорошего.

— Кого?

— Специалиста по разминанию мяса. Он, конечно, связки не вылечит, но сильно облегчит последствия. Я слышал, что в Сиаме есть целая культура такого лечения.

— А что еще они лечат?

— Самому интересно. Хоть отправляйся в путешествие. Слухи слишком уж разнообразны. Злые языки массажистам приписывают могущество излечения буквально всего — от ячменя до мужского бессилия. Но где врут, а где приукрашивают отсюда не разглядеть.

— Так может, и со связками массажисты не помогут?

— Может быть. Но мне знакомый моряк рассказывал, который там у мастериц местных лечился. На мой взгляд, он хромает, как и прежде, но настрой куда как боевой. И боли ушли.

Легкая перчинка в их беседе явно понравилась Марии Николаевне.

Они и раньше пересекались, но в большом кругу и почти что не могли поговорить. А тут — вот, наконец-то пересеклись в условно нейтральной обстановке.

— Я слышала, что в Лондоне сущий переполох, — осторожно произнесла она, наблюдая за реакцией мужчины.

— Опять ведьм своих ловят?

— Почему ведьм?

— А вы англичанок видели? Что лошади. Всех красивых дам поистребили в своих пуританских припадках.

— Истребили? — несколько напряглась она.

— А вы не слышали эту историю?

— Пожалуй, что нет.

— Скверная она. С первых Тюдоров до самого XVIII века в Англии истребляли красивых женщин. Почему? Так, все эти инквизиции в протестантском исполнении получились совершенно вывернутыми искаженной мерзостью. С их помощью грабили неугодных под благовидным предлогом, либо вот так стремились удовлетворить животную природу. Отказала красавица? Ведьма. А уступила — тем более сжечь ее, пока болтать не начала, рассказывая о грехопадении этих апологетов высокой морали.

— Жуть, — покачала она головой с явным скепсисом в глазах.

— С тех пор и повелось, что большая часть английских дам стараются сойти на кобыл, чтобы не дай бог не привлечь к себе ненужное внимание.

— А я слышала, что там хватает красавиц.

— А что, если они все не англичанки? Или приехали, или прятались по дальним углам Шотландии, Уэльса, Корнуолла или даже Ирландии?

— А это не Англия?

— Ну что вы? Какая же это Англия? Это покоренные ею королевства, которые они до сих пор боятся включить полноценно в английскую корону.

— Надо будет рассказать новому английскому посланнику. Он как раз шотландец. — улыбнулась Мария Николаевна.

— О да… Шотландия. — улыбнулся граф. — До меня дошли слухи, что какой-то шутник прислал королеве Виктории килт в цветах дома Брюса.

— Серьезно⁈ Я ничего не слышала об этом.

— Порой слухи очень избирательны. — развел руками Лев Николаевич. — Вроде гуляют по одному и тому же залу, только не все их могу услышать.

— Пожалуй. И что же королева?

— Самому интересно. Династия Брюсов ведь утратила престол Шотландии очень давно, а тут такая… хм… шутка. Полагаю, что Виктория Эдуардовна очень зла.

— Как-как вы ее назвали?

— По-нашему, по-русски. А то все по туземному как-то ее кличут, словно болонку какую. Вот я и решил уважить.

— Неужели в вас нет ни капли уважения к короне Великобритании?

— А вы бы уважали тех, кто поднялся и укрепился на работорговле и наркоторговле? Да еще пиратством перед тем промышлял. А потом удерживал свое положение за счет интриг, политических убийств, организации революций и прочих пакостей? Как по мне — это бешеные собаки, которых надо давно уже пристрелить. Из жалости.

— Грубо, слишком грубо.

— Зато честно. А в нашей стране, чтобы не болтали интеллигенты, а главной народной ценностью является справедливость. Хотя бы мнимая.

— Вы опасные вещи говорите, не находите?

— Так ваш отец и является воплощение высшей справедливости для своих подданных. Простые крестьяне верят в то, что он бы и рад им помочь, да либо окружающие его «бояре» лгут, либо искажают его приказы. И это совсем не шутка. В России держава суть государство. Какой бы у нас режим не установи, пусть даже самую горькую демократию со всеобщим избирательным правом, правителю все равно надлежит быть государем. Как бы его ни обзывали. В отличие от западной традиции.

— Хм… занятно. — задумчиво произнесла она.

— Мы другие. Мы очень близкие к западу, но другие. Прежде всего вот тут, — постучал граф себя по голове. — И запад никогда не примет нас как равных. В его картине мира нам есть место только на его задворках.

— Отчего же? Мне кажется, что вы сгущаете тучи.

— Тогда, быть может, вы объясните, почему наша элита так рвется хапнуть денег тут и потратить их там? Словно мы колония запада? Почему не наоборот? Наш Кавказ прекрасен, да и Урал ничего. А уж Алтай просто великолепен. Да много у нас всяких мест хороших. Однако от них воротят и едут бог знает куда. Бегут просто. Словно чужедомные воришки.

Мария Николаевна нахмурилась.

— Мрачный вы человек. — наконец, после долгой паузы, произнесла она.

Лев уже хотел что-то ответить, но в этот самый момент танец завершился. И в помещение вошел Николай Павлович. Да и супруга освободилась после вальса.

Она блистала.

Ее вызывающий наряд эпатировал и привлекал внимание. Как и украшения.

— Господа, я прошу минутку внимания! — громко произнес герольд. Но это было явно лишним, все и так замолчали, тем более что и музыка прекратила играть.

— Лев Николаевич, подойдите, — громко произнес император.

Граф подчинился.

Стараясь максимально сохранять самообладание. Все-таки эта сценка не была задумана заранее, отчего несколько напрягала.

— Господа, — продолжил Государь, когда Толстой подошел к нему, — совсем недавно были завершены испытания нового орудия, разработанного Львом Николаевичем. Без малого две тысячи выстрелов на отказ! На гарантированный отказ! Так-то его разорвало на три тысячи двухсот седьмом усиленном выстреле.

Все поаплодировали.

Дамы из вежливости.

Офицеры с явным восхищением, ибо показатель изрядный.

Остальные за компанию.

— Посему я решил поздравить графа досрочным присвоением чина майора.

Все снова поаплодировали.

Вяло.

Для столичного общества было совершенно неясно, зачем из-за такое мелочи отвлекали их внимание. Император же продолжил:

— Кроме того, Лев Николаевич по свидетельству нашего морского министра представил массу всяких усовершенствований для флота, и укрепления нашего морского могущества. Включая производство самых современных корабельных паровых машин и пушек. Много лучше английских. В связи с чем, удовлетворяя ходатайство Михаила Петровича, я перевожу графа в морское ведомство и поздравляю чином капитан-лейтенанта[1].

В этот раз аплодировали сильнее, но как-то рассеяно и невпопад. Видимо, людей потряс этот перевод ничуть не меньше самого Льва Николаевича.

— Кроме того, господа. — продолжил император. — Лев Николаевич сумел наладить производство отличных отечественных рельсов и принял самое деятельное участие в подготовке множества реформ. Где оказался крайне полезен. В связи с чем я награждаю его земельным участком в столице, передавая под строительство его особняка Новую Голландию. С разрешением строить там все, что его душе будет угодно, без ограничений по высоте, стилю и желанию. Главное, чтобы граф уже обзавелся приличным жилищем в столице, прекратив слоняться по доходным домам как бедный родственник. Все ж один из самых богатых людей империи…

Теперь аплодисменты ревели.

Значимая награда.

Император ОЧЕНЬ редко такими жаловал.

Ну и, заодно, фактически вводил в местный бомонд, представляя, как одного из своих ближайших сподвижников. Любимчика, по сути. Хотя, конечно, такое говорить было сложно. Успехов-то за Львом Николаевичем действительно числилось изрядно.

На этом и Государь и завершил.

Император пожал руку графу. Обнял по-дружески. И того утащили моряки во главе с Лазаревым. Пить. Точнее, обмывать. Михаил Петрович не один месяц готовил почву для того, чтобы того тепло приняли.

Не все.

Ну хотя бы кто-то. Во всяком случае те, что радели за флот и вдохновился идеей превосходства в артиллерии и машинах над царицей морей. А уж как от этих слов императора загорелось у английского и французского послов…

— Видите, мама? — усмехнувшись, произнесла Наталья Александровна.

— Возможно, возможно… — тихо пробурчала Наталья Викторовна.

— Вы все еще в нем сомневаетесь?

— Вы знаете, что я ужасно сожалею о вашем проживании в Казани.

— Теперь у нас появится возможность построить особняк и в столице. И какой!

— Новая Голландия — ужасное местечко. — фыркнула она. — Да еще на второй линии от набережной. Если бы это не был целый остров, я бы подумал, что император бросил ему подачку.

— Мама, — покачала головой Наталья Александровна.

— Что мама? Я надеюсь, до самого лета вы погостите у нас?

— Едва ли… меня одну он не оставит. Сам же почти наверняка поспешит вернуться к делам.

— Вернутся? А эта безумная канонада⁈

— Карьера сама себя не построит.

— В эти года у него уже восьмой класс!

— Всего лишь восьмой класс. Поправьте меня, мама, но капитан-лейтенант даже фрегатом командовать не может. Офицер на побегушках.

— Ему надобно скорее из моряков уходить. Хотя бы артиллеристы. Это совсем никуда не годится.

— Мама… — покачала головой Наталья Александровна.

— А что мама? Наш флот ничтожен и едва ли позволит снискать славу с богатством.

— Отчего вы так решили?

— Ой, милая. Неужто вы не слышали? О том в Европе все судачат, высмеивая убогость и ничтожность наших моряков. В газетах пишут, в салонах говорят.

— А как же Лазарев? Как же наша победа при Веракрусе?

— Ах, оставьте, милая моя! Это избиение туземцев! В Лондоне над ним снисходительно улыбались. Они бы даже постеснялись о том заявлять.

— Вы мама, что отрава. Все вам не так, все вам не то.

— Я о вашем же благополучии пекусь, милая моя. Ну какой флот? Что он там сможет достичь? Еще и сгинет дурным образом. В России моряки — так, для вида. Недаром в них идут самые бедные, не способные позволить себе даже служу в артиллерии.

— А вас не смущает то, что Государь моего Льва назвал одним из богатейших людей империи?

— Он великодушен, — мягко улыбнувшись, ответила мама.

— Пожалуй, в отличие от вас.

— Я себе такой роскоши позволить не могу. И вы, моя хорошая.

— Так и не болтайте пустого. Приезжайте в Казань и поглядите, как мы живем. А то, сами себе каких-то ужасов навыдумывали и теперь мне голову морочите.

— Наталья!

— Что, Наталья⁈ Вы, мама, потеряли связь с реальностью. Повторюсь, приезжайте в Казань да поглядите все сами. С отцом и иными. В новом нашем особняке местами всем хватит.

— Понимаю. По лавкам да сундукам положите? Меня старую на печь бы. Чтобы кости не ломило.

— Или в печь! — в сердцах хватила Наталья Александровна и развернувшись, быстро удалилась от матери. Благо, что знакомых хватало и было с кем поговорить.

— Зря ты с ней так, — буркнул граф Строганов.

— Она только так понимает.

— Лев может обидеться.

— Ой, и ты туда же?

— Поверь, милая, по слухам, от его гнева пострадал даже всесильный лорд Палмерстон.

— Этот старый дурак просто выжил из ума! Пить меньше надо!

— Я тебе скажу по секрету, милая, — улыбнулся с видом заговорщика граф Строганов, — но я навещал тот полигон, когда стреляли.

— Славная пушка?

— Само собой. Но куда любопытнее то, что каждый мой визит наш любимый зять находился где-то не на виду. Я его так ни разу и не смог там встретить. И даже найти. Его видели, но вот-вот. А куда он ушел не видел никто.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что в этой истории с лордом Палмерстоном нет дыма без огня. И Государь ой не зря его так одарил.

— Вздор!

— Как вам будет угодно, милая, — усмехнулся Александр Григорьевич.

— Он просто не мог тайно съездил в Лондон и устроить там весь этот шум!

— Я же не спорю, — хохотнул граф. — Не мог, значит, не мог. Вам лучше знать.

Она молча уставилась на мужа.

И ей вдруг стало не по себе. Очень уж он от души потешался, чуть ли не за дурочку ее держал своей манерой. Он обычно себе такое не позволял.

[1] Капитан-лейтенант — это военно-морское звание 8 класса, равное сухопутному майору или коллежскому асессору из гражданских чинов.

Часть 3

Глава 4

1850, апрель, 29. Казань

— Дом, милый дом. — буркнул граф, выходя из дилижанса.

— А вы считаете Казань, своим домом? — поинтересовалась Наталья Александровна, уставшим голосом. Все-таки путешествие ее слишком изматывало, и капризы по поводу железной дороги были не только лишь капризами.

— А почему, нет?

— А почему, да?

— Потому что я живу здесь и строю в этом месте свое родовое гнездо. Разве этого мало?

— А как же земля предков?

— Сложный вопрос. Серьезно.

— Разве? Мне всегда казалось, что ответить на него очень просто. Просто смотришь, где жили твои родители и деды.

— Но это же профанация. — улыбнулся граф. — Вот отправили твоего деда служить под, допустим, Иркутск. Или он сам переехал по какой-то причине. И что? А если наоборот? А если у вас много владений? Выбирать самое древнее? А если древнее было утрачено?

— А какой у Толстых самое древнее?

— Если бы я знал, — развел руками граф. — По маме я вроде как Рюрикович, выводящий родство от Ярослава Мудрого. Причем вполне достоверно. А вот по папе… ранее XVII века никакой ясности. Есть легенда, но она не выдерживает никакой критики.

— О том, что некий Индрис приехал с сыновьями Литвонисом и Зигмонтеном в Чернигов из земель цесарских, то есть, Священной Римской империи в середине XIV века?

— Да. Она. Вы ее знаете?

— Вообще-то, она записана в Бархатной книге, и я ее прочитала в тот же день, как вы сделали мне предложение.

— Оу… ну да. Крайне странная легенда, — буркнул Лев.

— Почему же?

— Имена сыновей на жемантийский манер, а у отца не то славянское прозвище какое, не то арабское что-то… Хотя выехал он из земель цесарский.

— Там же не только германцы жили.

— Едва ли для реалий середины XIV века в Священной Римской империи типичны подобного рода благородные.

— Я проконсультировалась со знатоками филологии, и они углядели в Зигмонтене искаженного Сигизмунда, а в Литвонисе — Луитвина[1].

— Что еще за Луитвин? — удивился Лев Николаевич.

— Это старое германское имя.

— Оу… занятно. А Индрис?

— Искажение Андреса, типичное для верхних германских земель.

— Занятно. Интересно. Жаль только этого не проверить.

— Почему же? Вы же дружны с архиепископом. Обратитесь к нему за помощью. Если вы оплатите услуги поиска, то, я думаю, монахи сами перевернут все старые бумаги окрестных монастырей. Может, что и найдут.

— Может… может… — покивал Лев, которому это все было малоинтересно. — Вам это так интересно?

— Да. Очень. — с максимально вежливой улыбкой произнесла она.

— Серьезно?

— По моей просьбе отец списался со своими знакомыми в Вене и заказал генеалогическое исследование. Судя по справке, имел место вполне обычный отъезд некоего благородного со своими людьми. Уверена, что такое едва ли случалось часто и каждый акт описывался. А так как он уехал так далеко, причины явно были вескими.

— Зачем вам все это?

— Мне бы очень хотелось обретись какой-нибудь древний титул, — с вызовом произнесла она. — Вы же сами мне говорили, что нужно собирать вокруг себя внимание. Чтобы нам подражали, а не мы им.

— А если его там не будет?

— Я слышала, что это решаемо, — подмигнула она.

На этом и прервались, так как появились тетя с дядей, при которых подобный разговор вести выглядело неуместно. Хотя Лев Николаевич, конечно, немало напрягся. Его супруга слишком уж ответственно подошла к вопросу эпатажа. И прямо сказала, что ей одной шубки из леопарда не хватит.

Что они там с отцом найдут?

Бог весть.

Как бы не подложили свинью с каким-нибудь угасшим императорским или еще каким крайне токсичным родом. А то еще потом намучаешься от проблем отмахиваться. Это пока ты обычный граф, причем явно из выслужившихся, к тебе особых вопросов нет. Если же внезапно окажется, что ты на что-то реально имеешь права… вот тут-то все самое интересное и начнется. Особенно если эти права на какой-то вполне себе реальный престол, где и так все давно занято…

Отмахнувшись от этих страхов, Лев Николаевич направился в Казанский университет, где они занимались вопросами разработки будущих броненосцев. Вдумчиво. По уму. Пытаясь, что можно просчитывать, а остальное моделировать. С активным вовлечением лично Лобачевского, который на удивление этим делом весьма заинтересовался.

Да-с.

Корпуса должны уже совсем скоро доставить в Воронеж. И следовало поторапливаться, утрясая оставшиеся нюансы…

Изначальную задумку графа изрядно изуродовали.

Он зачем хотел взять линейные корабли? Чтобы, имея запас водоизмещения, действовать свободно. Людей там разместить с комфортом, запас хода хороший «нарисовать» ну и так далее.

Лазарев же, столкнувшись со свойствами кебрачо[2] резко переиграл проект. Его люди попросту не успевали изготовить задуманные корпуса из этого материала. Слишком уж оно твердое и прочное. Вот и «выдали» этакий корвет с ограничением по водоизмещению в тысячу тонн.

Даже так по бумагам и провели как пароходо-корвет.

Адмиралу хорошо.

Выкрутился.

А вот Льву пришлось все переделывать и перекомпоновывать под новые серьезные ограничения. Задуманная и почти готовая более-менее каноничная паровая машина тройного расширения на трех цилиндрах в тысячу лошадиных сил туда попросту не влезала. По габаритам. Точнее, влезть бы влезла да заняла бы слишком много места.

Оставалось выкручиваться с теми самыми V-образными «двухсотками». Спешно придумывая им единую монтажную раму и зубчатые механизмы, позволяющие консолидировать мощность четырех машин на два гребных вала.

Котлы поставили тоже стандартные, хорошо отработанные на предприятиях. Габариты позволили смонтировать их, развернув поперек корпуса попарно. Причем довольно компактно, заняв мало места, ибо нефтяные и не требующие места для работы кочегаров. Сразу десять штук, чтобы с небольшим запасом. Ведь от этих же котлов работала и гидравлика, и две помпы, и топливный насос. А также пара крыльчаток вентиляторов. Чтобы не угорели у орудий на дымном порохе-то.

Освещение было керосиновое.

Пока.

Времени на электрическое просто не оставалось. Успеется — внедрять его. А на нет и суда нет.

От большого центрального каземата пришлось отказаться. Просто по водоизмещению не вывозили. Из-за количества брони и пушек.

Каждая 8-дюймовка весила без малого пять тонн. Еще лафет и подлафетный механизм. Совокупно каждый «ствол» без обслуги и боеприпасов сжирал порядка шестнадцати тонн. В изначальном проекте было запланировано по два орудия на оконечности, и по четыре на борт. Считай двести тонн. А в полной «утряске» и все триста пятьдесят.

Увы… такое с новым корпусом позволить себе не могли.

Пришлось выкручиваться.

На оконечностях поставили два граненые «шайбы» восьмиугольных казематов. Внутри — центральное подкрепление и круговой рельс. На ней — подлафетный механизм сразу для двух орудий. Для стрельбы было предусмотрено по семь парных бойниц в каждой грани каземата. Закрываемых. По одной на борт да к оконечности, ну и четыре, что лежали под сорок пять градусов к этим трем. Считай казематная имитация башни, позволившая ограничится четверкой 8-дюймовок.

Чтобы еще снизить паразитный вес, применял подлафетный механизм с восходящим профилем. Из-за чего пушка при выстреле откатывалась назад и вверх на лафете с маленьким колесиками, гася отдачу и нагрузку на корпус. Вставая при этом в заднем положении на стопор — для заряжания.

По потолку каземата шел круговой рельс с держателями, на роликах. На них от шахты подкатывали снаряды и заряды. Буквально легким движением руки и не корячась. Дополнялось это все гидравлическим подавателем, встроенным в подлафетный механизм. Ей же ворочали и пушками, очень уж они тяжелые были для ручного привода. Да, он имелся, но лишь как аварийный или как способ доводки наведения.

Между этими боевыми казематами располагалась бронированная «перемычка» центральной рубки. Именно здесь находился пост управления с «командирской башенкой» — бронеколпаком, имеющим узкие смотровые щели. Имелся и люк, ведущий на огороженное пространство на крышу казематов, где в маршевом положении должен был находиться и наблюдатель, и рулевой.

Через этот центральный каземат, кстати, проходила и дымовая труба. Одна. Толстая. Обложенная асбестом в кожухе, чтобы никто не сварился от такого соседства.

Бронирование тоже пришлось урезать.

И крепко.

Кроме того, Лев пока не мог освоить выпуск гомогенных толстых плит. Вот и пришлось переоснащать прокатный стан, на котором делали рельсы Р60, чтобы выпускать на них плиты дюймовой толщины.

Узкие.

Ужасно узкие плиты…

Но других пока не было. Из-за чего Лев с ними и игрался. В частности, собирал пакеты нужной толщины на массивных заклепках. И не в четыре, а в три слоя, смещая центральный немного вбок, чтобы получался эффект «ласточкина хвоста».

Тонковато.

Всего три дюйма. Но больше уже не удавалось впихнуть в водоизмещение при сохранении концепции полного пояса и защищенных казематов. 68-фунтовые бомбовые пушки и такую броню, конечно, не пробивали. А вот 36-фунтовые, бьющие чугунным ядром — бабка надвое сказала. Особенно в упор. Вот лев и пропускал верхний слой через цементацию и закалку на тех же линиях, что и рельсы выпускались.

Как итог — броня-компаунд.

Не бог весть что, но куда лучше железной в достаточной степени, чтобы сильно не нервничать. Вертикальное бронирование шло в три дюйма, а палуба и крыши казематов — в один…

Маловат кораблик.

Маловат.

Все это втискивалось вот буквально в упор.

Однако при тысяче тонн он должен был иметь хорошее бронирование, четыре нарезные 8-дюймовки с неплохой скоростью перезарядки и дюжину узлов хода. Платой за это все становился запас хода в пятьсот миль и совершенно ужасные условия для экипажа.

Надводный борт при полной загрузке получался в районе аршина[3]. Мало. Прям сильно мало. Небольшое волнение — и уже начинает захлестывать. Чтобы не совсем уж страдать, палубу делали покатой, герметичной и без фальшбортов, ограничившись поручнями ограждений. А бойницы имели резиновые уплотнения заглушек. И на марше эффективная высота борта уже поднималась до сажени и даже чуть выше.

В шторм на таком не походишь, но терпимо…

В самой же Казани, в университете, имелся макет.

Крупные.

На котором уточняли размеры деталей и проводили балансировку. В конце концов, все плиты брони изготавливали и нарезали тут — в Казани. Планируя к отправке в Воронеж их уже для монтажа пронумерованными. И очень не хотелось бы ошибиться.

Да и дифферент или крен получить тоже не стремились. Из-за чего много игрались с механическим перемещением погребов, запасов топливо, котлов и прочего довольно долго. Вручную.

И корабль вырастал.

Вызревая и рождаясь буквально на глазах.

Далекий от желаемого идеала, но вполне подходящий для тех целей, которые на него возлагали…

* * *

— Что-то важное? — устало спросил император, глядя на вошедшего графа Орлова.

— Да, государь. В Лондоне новый скандал.

— Что в этот раз?

— Эхо от проказ Льва Николаевича.

— Серьезно? Ну-ка, удивите меня. — грустно улыбнулся Николай Павлович.

— Дело в том, что граф заставил лорда Палмерстона подписать дарственную всего движимого и недвижимого имущества в пользу… Святого престола.

— ЧТО⁈ — ахнул Николай Павлович.

— И у Папы, как известно, самые опытные юристы во всем мире. Куда там английским! Эти крючкотворцы веками копаются в европейских дрязгах.

— Великобритания может себе позволить проигнорировать требование Святого престола.

— Это сложный вопрос. — уклончиво ответил граф. — В Великобритании прецедентное право и, если будет создан прецедент… — он покачал головой. — Плохая история. Тем более, Святой престол — это очень серьезный игрок на правовом поле. Он их с дерьмом сожрет и не подавится.

— И зачем ему это? — задумчиво спросил император. — Лорд Палмерстон не так уж и богат, чтобы из-за его имущества портить отношения с королевой.

— О… сейчас по всей Европе задают этот вопрос. Тем более в свете особого и странного возбуждения Рима.

— Никто не знает?

— Один человек точно знает, — подмигнул граф Орлов. — К нему я и обратился за разъяснением по телеграфу. И это я скажу вам феерия. Этот проказник к дарственной приложил письмо от имени великого магистра ордена Тамплиеров. Дескать, это малая толика во искуплении грехов.

— О боже! — воскликнул император. — Вы переписывались открытым текстом?

— Нет, конечно. Мы применили шифрование согласно утвержденным на этот год новым правилам. Чин по чину.

— Слава богу! Надеюсь, утечки не случится.

— Я лично шифровал и расшифровывал, не доверяя никому. И ставил пометку особого послания, так что граф поступал так же.

— Хорошо-хорошо, — закивал Николай Павлович. — Это радует. Ох… ну он и учудил, конечно.

— Это еще не все. — широко улыбнулся Орлов.

— Не все?

— Наш молодой шалун отправил из Рима королеве Виктории килт в цветах дома Брюса. Вы же помните, я говорил, что, когда загорелось министерство иностранных дел Великобритании, рядом видели шотландцев в килтах.

— А Брюсы… королевский дом же их пресекся.

— Так и есть. Но разве это могло остановить хорошую шутку? — хохотнул граф Орлов. — Я почти уверен, что в Букингемском дворце свяжут нападение на Палмерстона и поджог министерства со Святым престолом, который ведет себя крайне странно. Наш посол докладывает, что королева в бешенстве.

— Да уж… Как Лев Николаевич смог отправить его из Рима?

— У него есть корабли, которые ходят из Новороссийска в Латинскую Америку. И они периодически делают остановки в Италии. Вот один из его агентов и сошел там на берег…

[1] Луитвин Lutwin, Ludwin, Leodewin, лат. Lutwinus.

[2] Древесина кебрачо (исп. quebracho от исп. quiebra-hacha — «ломать топор») обладает плотность (850–1200 кг на куб, против 700–750 у дуба) и твердостью (9–10 НВ, против 3–4 у дуба). О кебрачо очень быстро затупляются металлические инструменты при обработке. Из-за чего распустить куб кебрачо на той же технологической базе раз в пять сложнее, труднее и дольше, чем дуб.

[3] Аршин — около 0,7 м.

Часть 3

Глава 5

1850, май 28. Анапа

— Давай! — скомандовал Дональд Маккей.

Услышав эти слова, рабочие стали выбивать подкрепления.

Несколько секунд.

И корпус большого корабля, чуть вздрогнув, медленно направился к воде.

Р-р-раз.

И подняв волну, он влетел в небольшую акваторию у Анапы, образованную двумя намывными косами. Вон — уже где-то на метр из воды торчали. Внутри же огороженного ими участка почти везде глубины в четыре сажени, ну или восемь с половиной метров, если на французский манер…

— Поздравляю! — произнес Николай Николаевич Толстой, пожимая руку Маккея. — От души поздравляю!

— Десять тысяч тонн! Как Лев Николаевич и желал.

— Отлично! Просто отлично! Сколько времени у вас уйдет на достройку? Мне не терпится выйти на нем в море и поглядеть, на что он способен.

— Месяца три.

— А меньше никак?

— Это первый такой корабль. Давайте не будем спешить. Ничего обещать тут просто невозможно. Если честно, я до конца не уверен, что мы за три месяца уложимся. Даже несмотря на то, что мы тщательно готовились и все мачты с реями и прочим уже изготовлены.

— Ну… пониманию. Хорошо. Подожду. А закладка следующего на какое число запланирована?

— Только через месяц, не меньше. Ближе к делу я вас извещу.

— Почему так долго?

— В процессе строительства было внесено много небольших правок в изначальный проект. Нужно навести порядок в чертежах.

— Не любите вы поспешать… не любите…

— Десять тысяч тонн, Николай Николаевич! Перед вами, пожалуй, самый большой корабль в мире![1] Мы вот прямо сейчас плюнули в лицо Владычице морей!

— Не простит?

— Не простит… ну да и черт с ней! Но и вы меня поймите. Представьте, какой скандал будет, если мой корабль развалится? Это же полное уничтожение моей репутации как кораблестроителя.

Николай Николаевич покивал.

Его нетерпение было понятным, но едва ли оправданным чем-то кроме собственных желаний. Сам брат относился к этой задаче намного спокойнее и в чем-то даже философски. Главное, чтобы до конца года этот клипер[2] вышел в рейс, пополнив его торговый флот.

Уже флот.

Из эскадры в трех парусников класса East Indiaman он увеличился до шести такого рода кораблей. Что уже можно было вполне назвать флотом, пусть и маленьким. Все они ходили одним конвоем в Латинскую Америку из Новороссийска.

Кроме того, завершился первый этап сделки по покупке железного парохода Great Britain, построенного в 1845 году Изамбардом Брюнелем. С 1848 года его лихорадило, мотая по рукам, переходя из одной компании в другую. И вот снова. Напрямую русским его продавать, конечно, никто бы не стал. Но Лев нашел испанскую «прокладку» и выкупил через нее. Теперь оставалось «посадить его на мель», где-нибудь в мутном местечке и выкупить у этой «прокладки» на металлолом самовывозом.

Как отреагирует правительство Великобритании?

Черт ее знает… но и неважно. Если бы корона была заинтересована в этом статусном корабле, то принимала участие в его судьбе, не позволяя болтаться на волнах судьбы без цели и смысла. Так что, если переименовать и сделать косметику могут и вообще проигнорировать.

Порт Новороссийска — место приписки этих кораблей тоже развивался.

Пять каменных башен артиллерийских прикрывали сам город. Две со стороны дороги на Анапу, одна перекрывала дорогу на Кабардинское село и еще две — защищали с юга, располагаясь у самой воды. Плюс три стояли на намытом и укрепленном отвале пятачке Суджукской косы. И такая же группа стояла на мысу со стороны Кабардинского села. Ну и последняя защищала само село со стороны дороги вдоль подножия хребта.

Вон сколько их настроили!

Аж целую дюжину!

Сейчас на них ставили 24-фунтовые крепостные пушки чугунные. Но Лев закладывался на монтаж своих нарезных 8-дюймовок. Для которых уже разрабатывался и шрапнельная граната, и картечная, в дополнение к ударной и бронебойной болванке.

Порт оформился.

С большим таким каменным пирсом, уходящим на приличную глубину. Пока одним, но уже взрослым. До такой степени, что в будущем по нему можно будет проложить сверхтяжелые рельсы для паровых кранов, и рядом — для вагонов.

Удалось соорудить три волноломных островков — искусственных рифов на подходах к бухте. В планах же в полный рост стояли волноломы из плавучих бетонных дебаркадеров. Ну, чтобы выводить их на большие глубины, не сильно затратным образом и мешая слишком уж подводным течениям.

Жилой фонд строился.

Каменный.

Склады.

Судоремонтный заводик с сухим доком и цементный проступали, угрожая с месяца на месяц войти в эксплуатацию…

Впрочем, главной проблемой Новороссийского порта были зимние ветра. Холодный воздух переваливал через Малиновый хребет[3] и прижимаемый к земле гравитацией и теплым морским ветром, начинал разгоняясь, спускаться к воде. И если на вершине хребта скорость ветра достигала обычно не более 5–10 м/с, то у воды в районе бухты могла «взлетать» до 60–80 м/с, достигая уровня полноценного урагана[4]. Даром что ограниченного по масштабу.

Да, не каждый год и даже не каждое десятилетие такой кошмар случался. Однако сильные ледяные ветра штормового уровня дули здесь каждую зиму месяц, а то и два совокупно. Из-за чего в эти дни порт Новороссийска превращается в опасную ловушку для кораблей. Да и людям легче не становилось.

Что с этим делать?

Лев Николаевич собрал консилиум в Казанском университете. Где резюмировали, что раз холодный воздух разгоняется постепенно и прижимается к самому склону, то там его и «ломать». То есть, замедлять, затрудняя его движение, и не давать разгоняться[5].

Сказано — сделано.

Будучи по духу тем еще волюнтаристом и большевиком, Лев не стал рассусоливать. По самой кромке встал первый барьер — обычная каменная стена по кромке хребта, закрывающий явные «промоины», дабы ветер распределялся более равномерно. А дальше уже шли каскады насыпей с профилем горнолыжных трамплинов. То есть, пологие со стороны набегающего ветра, а потом вильнув вверх резко обрывающие. Специально для того, чтобы ломать ламинарные потоки, формируя завихрения.

Никакой особенной прочности от этих валов не требовалось. Просто отвалы. Между которых старались сформировать густой массив хвойного леса в несколько ярусов. От вечнозеленых кустарников до здоровенных кедров… в будущем. Сильно в будущем. Вот перпендикулярно ветру и высаживали рядами деревья разных пород, чередуя ярусы. С зазорами между ними, чтобы обслуживать было можно и больше вихревых потоков, вызываемых переходами.

Вот.

И работы шли.

Быстро шли.

Благо, что рабочих рук хватало.

Из Османской империи уже переехало около десяти тысяч христиан, да из Соединенных штатов порядка восьми тысяч. И число переселенцев увеличивалось… активно прокручиваясь через «мясорубку» ускоренной ассимиляции.

В этом вопросе Лев, как раз большевиком не был. Поэтому не собирался оставлять своим наемным работникам право на самоопределение и прочие благости блаженные.

Кто там на каком языке говорит и во что верит графу было решительно неважно. В принципе. Просто потому, что им всем предоставлялись только и исключительно православные священники, а всякие переговоры и делопроизводство велось строго на русском языке. Причем это оговаривалось сразу, чтобы ни у кого никаких вопросов потом не было.

Ясное дело — знал этот язык мало кто из переселенцев.

Но не беда. Главное — желание изучать.

Религия же…

Лев Николаевич придерживался вестфальской логики: чья власть, того и вера. Просто для того, чтобы избежать совершенно ненужных ему религиозных конфликтов в таком интенсивном «плавильном котле».

Кто-то хочет молиться как-то иначе?

Пожалуйста.

Но дома, тихо и не привлекая внимания. Из-за чего, кстати, его люди даже не пытались вербовать мормонов, амишей и прочих представителей радикальных религиозных групп…

Он давал людям возможность построить жизнь в новой для них стране. Но на своих условиях. Которые, несмотря на определенную суровость выглядели намного лучше тех, в которых люди оказались в Соединенных штатах после поражения, и в Османской империи после начала массового притеснения христиан.

И дело шло.

Не только на словах, но и под присмотром казаков Бакланова, которые спуска никому не давали.

В плане питания этот бурный рост населения компенсировался целой флотилией из дюжины «шаланд», которые занимались ловлей рыбы. А также перекупкой зерна, которое бы ушло в этом случае на экспорт.

А вот топливо…

С ним имелась проблема. Обеспечить поставки нефти в нужном объеме граф пока не мог, поэтому вкладывался в уголь. Относительно местный — с Донбасса, который потихоньку-полегоньку развивался. Став самым крупным покупателем этого ископаемого топлива. Из-за чего ему пришлось примиряться с Михаилом Семеновичем Воронцовым — бывшим наместником на Кавказе. Для чего даже под ручку с императором навести его в Санкт-Петербурге, минувшей зимой.

Так-то он жил в Одессе, бывая в столице наездами. А тут вот — совпало…

— Николай Павлович, я не хочу с этим человеком иметь никаких дел.

— Даже если я вас попрошу?

— Прошу вас так не поступать. Я уже не так здоров и просто не вынесу такого.

— И вам не стыдно, Михаил Семенович?

Воронцов промолчал, не удостоив своим ответом графа — человека, из-за которого, как он считал, его сняли с кавказского наместничества. Что ударило и по его репутации, и по деньгам. Сильно.

— Шантажируете императора, угрожая увольнением. Со мной не хотите поговорить. Может мне вас на дуэль вызвать? — фыркнул Толстой.

— Лев Николаевич! — воскликнул Николай Павлович.

— А что я? Я ничего. Толковый же администратор, а строит из себя… прости господи, позорище.

— Не вам мне об этом говорить, молодой человек! — процедил Воронцов.

— А кому? Вы мне прямо скажите, что я вам такого сделал, что вы меня еще с Кавказа невзлюбили? Мне дядюшка говорил, что вы хлопотали чтобы бы более меня на Кавказ не назначать.

— Вы смутьян и нарушитель субординации!

— В чем и где?

— Лев Николаевич, — примирительно произнес император, — Михаил Семенович в обиде на вас за то, что вы лично привезли в столицу Шамиля, а потом советовали поставить наместником Ермолова.

— Серьезно⁈

— Прошу вас оставить этот вздорный тон в общении со мной, — процедил Воронцов.

— Михаил Семенович, нашли на что обижать. — хохотнул граф. — Шамиля я вез самым скорым образом так, как нас гнали. Я опасался, что его сторонники отобьют его. Кроме того, требовалось обогнать депеши, чтобы не дать английскому посланнику ничего предпринять.

Князь промолчал.

— Я в том свидетельствую, — кивнул император. — Леонтий Васильевич вполне надежно доказал, добыв важные документы, что англичане стояли за беспорядками на Кавказе. Где-то прямо, где-то посредством османских посредников.

— Мне в это с трудом верится.

— Но это факт. Да и сам Шамиль в том сознался, — широко улыбнулся граф. — Вы просто слишком верите в благость этих островных мерзавцев. А они, к слову, только меня трижды[6] пытались убить. И все чужими руками. Благородные люди? Отбросы Семен Михайлович. Обычные человеческие отбросы, просто многое о себе возомнившие. А вы попались на удочку их самопрезентации.

— Ну… не знаю… допустим. — нехотя произнес Воронцов.

— А мое предложение назначить Ермолова связано с вашей репутацией. Вы же хороший человек. А он одним своим именем ужас наводить. Как вы заметили — Кавказ с его приездом притих.

— Кровожадное чудовище он…

— Чтобы победить дракона, нужно завести своего собственного, — пожал плечами Лев Николаевич. — Вы слишком добрый и хороший человек, чтобы люди, привыкшие жить разбоем, вас слушались. Крови на ваших руках мало для уважения в их глазах.

— Видите, Михаил Семенович, — произнес император, — Лев Николаевич никогда не интриговал против вас лично.

— Меня, признаться, это совершенно не греет.

— А уголь вас будет греть? — поинтересовался граф.

— Какой уголь?

— Из бассейна в нижнем течении Дона и его правых притоков. Я с вами и хотел поговорить о том, что желаю провести модернизацию шахт. Тех, что в вашем владении и управлении. А Николай Павлович готов выделить денег из казны на эти нужды.

— Железные векселя. — поправил графа император.

— Чем вам так глянулись именно мои шахты? — нахмурился Воронцов.

— Я хочу компенсировать вам те неприятности, которые по моей вине с вами приключились. Я вам не враг и не желаю, чтобы между нами лежала тухлая черная кошка.

Михаил Семенович фыркнул.

Нервно, но уже не раздраженно. А потом спросил:

— И что конкретно вы предлагаете по шахтам?

Ну дело на лад и пошло.

Граф ему предложил точно такой же комплекс мер, который в Казанском университете разрабатывался для развития добычи угля к северу от Перми. Включая ручной электрический отбойный молоток, созданный Якоби по заказу графа.

Какая-то четверть часа беседы и из чуть ли не врага Лев превратился в партнера Воронцова. Ну а что? В пять раз увеличить добычу просто за счет организации труда — это не шутки. Граф же хорошо помнил идеи, на которых базировалось «чудо Стаханова», пошедшее потом в массы.

Принцип сбалансированной команды был не нов, но на добыче угля применялся в России впервые. Оказалось, что при разделении труда и правильном сочетании разных специалистов можно добиться в разы большей производительности, чем если каждый шахтер будет сам и рубить, и подкреплять, и грузить и так далее.

Так — слово за слово — сговорились.

Но при условии, что граф также подключится к программе Воронцова по развитию Черноморского судоходства. Император отмалчивался и наблюдал. Видимо, боялся спугнуть.

Лев же «на гора» и выдал идею разработки типового пароходика, чтобы и грузы возить, и людей. А в случае войны выступать как военно-транспортное судно широкого профиля, обеспечивая армию и флот.

Но потом.

Что вполне устроило Воронцова. Главное, Лев дал слово в присутствии императора. Таким не манкируют…

— Желаете подняться на борт? — поинтересовался Дональд, вырывая Николая Николаевича из собственных мыслей. Залюбовался он клипером. Залюбовался.

— А? Да, пожалуй, — согласился Николай Николаевич и проследовал за судостроителем на ялик.

Сел в него.

И довольно быстро оказался на борту «Ласточки». Именно так его брат решил называть корабли этого типа — в честь не хищных птиц.

Прошелся по палубе.

— Скорее бы в море… — тяжело вздохнув, произнес он.

— Война на носу. — заметил Дональд.

— Поэтому и тороплю.

— Это и гнетет. Я его строил-строил, а англичане захватят… обидно. Понимаете?

— Понимаю. Обидно будет, — согласился Николай Николаевич. — Поэтому очень важно, чтобы они его догнать не могли. Вы уж постарайтесь.

— Османы будут воевать тоже против нас. Проливы перекроют.

— Ничего страшного. Год-другой походит на других маршрутах. Например, обеспечивая продовольствием наш Дальний восток, подвозя его из Центральной и Южной Америки. Там присутствие англичан и французов минимально. А если кто и появится — то надобно уметь убежать. Поэтому скорость очень важно.

— Надобно… легко сказать…

— Если бы это было легко сделать, мой брат бы не искал одного из лучших судостроителей, — улыбнулся Николай Николаевич.

— Лесть, конечно, приятна… но… хм… все равно приятна. — улыбнулся Маккей.

— Всегда пожалуйста. Вам льстить мне самому приятно. Есть за что. Кстати, второй большой эллинг вы когда завершите?

— К осени, может быть, к концу года.

— А сухой док? Я видел, что вы его уже активно копаете.

— Сложно сказать. Разнорабочие с лопатами освободились, я их туда и отправил. Там же все бетонировать еще надо. Шлюзовые ворота ставить. Насосы. Паровые машины для них ваш брат, кстати, пока не поставил.

— Я потороплю его.

— Вы уж поторопите. Хотя даже так, едва ли получится что-то завершить раньше поздней осени. Лучше ориентироваться на весну.

— А малые эллинги?

— Это все потом. Даже не начинали. — отмахнулся Дональд Маккей.

Николай Николаевич кивнул, принимая ответ.

Вдохнул полной грудью.

Огляделся.

И улыбнулся, заметив ветряные мельницы на горе. Радовали они его. Сами по себе. Безотносительно к чему бы то ни было. Красиво.

Где-то в семи верстах к югу от Анапы на приличной высоте строился их конгломерат. К которому тянулась железная дорога с третьим рельсом, таким — зубчиками, чтобы в гору паровозу было легче взбираться.

Мельницы туда взгромоздили из-за того, что перепад высот давал ветер. Всегда. Из-за чего те самые ветряные мельницы и выглядели интересным решением для организации массового помола зерна перед его экспортом.

Сначала он хотел поставить простые. Потом это все модернизировать, планируя довести помол зерна до семидесяти-восьмидесяти тысяч тонн в год с минимальными издержками. А если тут пойдет все, то вообще все возвышенности между Анапой и Новороссийском утыкать ветряками, и даже строящиеся валы Малинового хребта ими оснастить.

Муторно.

Но вполне оправдано. Главное не делать каких-то трудных для ремонта и обслуживания решений. Для чего? Так может все на помол зерна и пускать. Глупо ведь его просто так вывозить…

* * *

Тем временем сам Лев наблюдает за одним очень неожиданным и необычным делом. А именно за прогревом головки калоризаторного двигателя.

Сделал он его на чистой импровизации.

Что-то вспомнил.

Что-то придумал.

Один большой цилиндр из ковкого чугуна. Сверху щели для продувки воздухом, снизу — выпускные. Нижние открывались поршнем, когда он опускался на три четверти, верхние — золотником через штангу.

Впрыск топлива через форсунку и плунжерный насос. Небольшой такой цилиндр из стали с поршнем и парой клапанов, с приводом от кулачкового механизма.

Воспламенение топлива происходило от нагретого элемента в головке цилиндра: калоризатора. Собственно, там только он и форсунка и находились. Сжатие всего 4-кратное, поэтому плунжерный насос можно натурально «пальцем делать», как и весь двигатель. Здесь и допусков в одну точку[7] — за глаза. Да, мощность упадет, а расход вырастит, но работать будет. Лев Николаевич, впрочем, мог себе позволить роскошь изготавливать такие двигатели, «ловя сотки», то есть, до 1/20 точки[8]. Что открывало невероятные возможности…

Подача топлива, кстати, шла самотека к насосу.

Водяное охлаждение термосифонное… ну, то есть, горячая вода уходила вверх, замещаясь снизу более холодной из радиатора. Который он «слепил» по типу привычного ему щелевого, только погрубее…

И все.

Двигатель простой как мычание.

Ресурс, конечно, явно похуже, чем у паровика. Но он был реально ОЧЕНЬ прост в изготовлении и обслуживании. Крупные чугунные детали. Чуть-чуть стали и меди… Мощности, правда, сильно ограниченные. Ну да и ладно. Даже двадцать лошадей будет за счастье, если на его базе сделать простенький трактор… много простеньких тракторов… А уж пятьдесят-семьдесят и подавно…

— Ну что, вроде прогрелось всё, — произнес Черепанов, наблюдая за калоризатором. Его в этом двигателе можно было выкручивать для прогрева на костре.

— Ты когда роман уже напишешь[9]? — ляпнул непонятно почему граф.

— А-а-а? — ошалело переспросил Мирон Ефимович.

— Не обращай внимания, — отмахнулся Лев Николаевич. — Задумался я. Запускай. Давай поглядим, что у нас получилось…

[1] Это так и было. На 1850 год кораблей водоизмещением в 10000 тонн еще не было. Самыми крупными были линейные парусные корабли 1-ого ранга, достигавшие 5000–5500 тонн. Маккей сумел шагнуть дальше из-за применения металлического набора, то есть, поступив так, как в истории и случилось, просто лет на сколько-то пораньше.

[2] Лев не стал вводить ломающий язык термин «винджаммер», оставив «клипер», так как винджаммер по своей сути просто большой клипер. К тому же клипер уже бытовал, а винджаммер — англицизм, который ему вводить было не с руки.

[3] С подачи Льва Николаевича Маркотхиский хребет переименовали в Малиновый. Ему просто надоело язык ломать.

[4] Ураган начинается с 33 м/с.

[5] Здесь автор описывает реализуемую в настоящее время решение с некоторой корректировкой, так как столько железобетона у него попросту не имелось.

[6] На момент разговора доходный дом еще не был взорван.

[7] Точка — это 0,254 мм.

[8] 1/20 точки это 0,0127 мм.

[9] Не обращайте внимания, это мини-пасхалка для одного конкретного человека. ^_^

Часть 3

Глава 6

1850, июнь, 12–13. Астрахань

— Тут у нас экипаж, как я погляжу, — улыбнувшись, произнес Лев Николаевич, прохаживаясь по причалу.

Морячки, вытянувшись во фрунт, смотрели на него с недоверием и сомнением. О том, что граф бывший кавалерист, они уже все знали. И относились соответственно.

Да — капитан-лейтенант.

Но… конный.

В шутку даже называли командиром подводного эскадрона, намекая на способности к управлению кораблем. И это чувствовалось. Все же по утвердившейся практике требовалось лет пять-шесть провести в плаваниях для звания капитан-лейтенанта, минимум. А тут… нулевый морячок образовался. И смех и грех.

— Ну Михаил Петрович… ну жопа с ручкой… — пробурчал граф, наблюдая эту идиллическую картину.

— Что вы говорите? — спросил командир корабля, состоящий в чине лейтенанта. То есть, на ступень ниже.

— Я говорю, что морской министр удружил мне. На кой бес он меня во флот тянул — ума не приложу. Я же отказывался. Нет. Через Государя продавил перевод.

— Так уж и отказывались? — с трудом сдерживая улыбку, переспросил лейтенант.

— Да зачем мне это? Пушки делать с паровыми машинами да корабли строить мне нравится. Да. Дело хорошее. Самому же на них ходить… так-то недурно. А строить их когда? Я же не Фигаро, чтобы быть и там, и тут. Мда.

Лейтенант промолчал.

Граф же прогулялся еще по причалу, осматривая людей. Вздохнул. И повернувшись к пароходу, поинтересовался:

— Машины тут какие?

— Сотня лошадей! — горделиво доложился командир.

— Угу. Одинарного действия?

— Они.

— А котлы какие? Цилиндрические, с одной жаровой трубой?

— Так точно. Четыре таких котла.

— Дрова загружены? Вода заправлена?

— Так точно, господин капитан-лейтенант. — произнес он, вроде как нормально, но чувствовались нотки издевки, едва различимые, впрочем.

— Сколько времени прогрев до полного пара займет?

— Полчаса, не меньше.

— Мне нужна ваша помощь. Подскажите, где в дельте есть подходящий участок для организации мерной мили? Или лучше выйти в акваторию моря?

— Можно и в дельте, — чуть помедлив, ответил лейтенант. — Вот тут. Но для чего?

— Будем менять котлы и машины. На нефтяные. Чтобы лопатами не махать. Вот и понять требуется, насколько ход увеличится. По-хорошему бы и расход замерить. Какой запас хода у вас?

— Все зависит от загрузки. Порожняком — одна, в грузе — другая.

— До форта Ново-Петровское и обратно дойдем? Если без парусов вовсе.

— Нет. — покачал головой лейтенант.

— А если вместо грузов уголь возьмем?

— А какой в этом смысл?

— Дойдем?

— Должны.

— Тогда загружайтесь. Я хочу точно знать запасы топлива и воды, чтобы по итогам вояжа провести подсчеты.

— Лев Николаевич, а как же… — растерялся лейтенант.

— Приказом адмирала Лазарева Михаила Петровича я назначен командиром над военными пароходами Каспийской флотилии. Так что это мой приказ. Если желаете — письменно все оформлю.

— Будьте любезны. Мне ведь лишка не выдадут просто так.

— Бюрократы… — фыркнул Толстой.

А потом открыл планшет. И расположившись на тумбе, начал чин по чину оформлять приказ. Дескать, загрузить максимальное количество топлива, сверх обычной бункеровки, в мешках и навалом для проведения ходовых испытаний.

— Вот. Держите. Сколько вам потребуется времени?

— К вечеру должны управиться.

— Хорошо. Тогда грузитесь и отдыхайте. Завтра поутру и выйдем. Дадим копоти, — усмехнулся граф. — Посмотрим, что эта малышка выжмет.

На этом и распрощались.

И уже уходя, он краем уха услышал, как заворчали моряки. Заниматься лишней погрузкой не хотелось никому. Но не сильно разошлись в злословии, так как лейтенант их одернул. Моряк изо Льва был, конечно, аховый в их представлении. Но репутация отчаянного и успешного головореза у него по всей армии уже шла. Да и та дуэль на канделябрах пересказывалась…

До конца дня Лев Николаевич посетил еще два парохода, вверенные ему под командование. Мало чем отличавшиеся от «Кубы», назначенной для испытаний.

На самом деле — странное решение Лазарева.

Все эти служивые моряки, глядючи на графа, сходились во мнении, что его нельзя ставить командовать даже шлюпкой. Ибо совсем неопытный в их делах.

Может, и толковый.

Тут возражение обычно не имелось. Как и по храбрости. Святой Георгий, полученный не за выслугу[1], а за бой, вкупе с «клюквой» говорили о многом. Но совсем уже морского дела не знающий. Отчего и капитан-лейтенант выглядел карикатурно, да еще занимающий пост командира Каспийского отряда пароходов.

Лев Николаевич, впрочем, никак старался не реагировать.

Знал.

Понимал.

И даже в чем-то с ними соглашался.

Ему этот перевод на флот был, что козе баян, попу гармонь и икона папуасу. Но против воли императора решил не идти. Благо, что он не спешил принуждать графа к действительной морской службе по-настоящему…

— Доброе утро, — поздоровался граф, поднимаясь на борт парохода.

Матросы гаркнули приветствие.

Выспавшиеся.

Пароход сидел в воде глубоко. И зайдя на палубу, стало понятно почему — всюду находился уголь и дрова. Где-то вязанками, где-то в мешках, где-то в корзинах.

— Доброе утро, Лев Николаевич. — произнес лейтенант. — Эти люди пойдут с вами? — кивнул он бойцов сопровождения.

— Да, конечно. После четырех покушений я стал несколько мнительным.

— Четырех? — немало удивился командир корабля, да и матросики ушки навострили.

— Мою голову заказывали горцам, провоцировали мою перестрелку с Третьим отделением, подставляя меня подложным враньем, подсылали на всю голову ушибленного поляка и даже взрывали доходный дом, в котором я останавливался.

— Но… кто⁈ Кто все это делал⁈ — ахнул лейтенант.

— Англичане.

— Зачем? — удивился уже мичман, бывший на этом пароходе старпомом.

— Я организовал много всего, что может подорвать могущество Великобритании на морях. Одна новая пушка чего стоит. Ей можно буквально рвать современные линейные корабли. Отправляя на дно с нескольких попаданий.

— Но как же честь⁈ Как они могли⁈

— Какая честь? — усмехнулся Лев Николаевич. — Это же англичане. Самые горькие в истории работорговцы и наркоторговцы, скопившие свои первоначальные капиталы обычным пиратством. Что вы так на меня смотрите? Испанцы в XVI веке говорили, что английские пираты заходят по каналам прямо в спальню королевы Елизаветы. Она тогда правила.

— Какая пошлость… — покачал головой лейтенант.

— Вы думаете?

— Да. Конечно. Как можно так говорить о королеве?

— Ну… если она посылает десятки, а порой и сотни пиратских кораблей, чтобы грабить ваш торговый флот и разорять побережье… даже не знаю. Да простят меня небеса, но испанцы в таких словах еще высшую форму словесной дисциплины и такта проявляли. Так-то англичане в своей сущности были обычными висельниками, просто нацепившими красивую форму.

Моряки переглянулись.

Давненько они не встречали настолько негативно настроенного к англичанам моряка. Ну, хотя бы формально моряка. Впрочем, четыре покушения не шутки.

— Андрей, — крикнул граф одного из бойцов, — возьми Петра и осмотри корабль. Люди надежные, но мало ли.

— Так точно! — козырнул он, и парочка отправилась в трюм.

— Вы серьезно? — ахнул лейтенант.

— Жизнь быстро учит тех, кто не желает глупой смерти, — пожал плечами Лев Николаевич.

Моряки промолчали.

Граф же подошел к борту и стал насвистывать мелодию знаменитой песенки из кинофильма «17 мгновений весны». Спокойно. Равнодушно. Невозмутимо.

Его сопровождающие вели себя так же.

Ровно.

Нейтрально…

— Лев Николаевич, — наконец, донеслось от трюма.

— Все чисто?

— Нет. Прошу.

— Там ничего не может быть! — взвился лейтенант.

— Так пойдемте вместе взглянем.

Прошли.

Пробрались через завалы к самой машине. Чуть-чуть протиснулись. И оказались возле правого вала гребного колеса.

— И что вы тут нашли? — поинтересовался командир корабля.

— Вот. Видите? Эта нить идет вот так сюда. — показал Андрей пальцем. — Здесь катушка. Здесь детонатор. А тут три бочонка с порохом. Прямо в дровах уложены.

— На сколько бы хватило нити?

— Она тонкая и…

— Насколько?

— Часа на два-три.

— Мы бы ушли из дельты и оказались бы довольно далеко от берега. — пояснил лейтенант.

Бледный.

До ужаса просто. Казалось, что его удар хватил… или вот-вот хватит.

Аккуратно обрезали нитку.

Удалили химический детонатор.

И стали разводить пары.

— Ума не приложу, откуда все это. — прошептал лейтенант, стоя на корме рядом с графом.

— Где спали ваши молодцы?

— В казарме. Я, как завершил погрузку и проверку, увел их туда отдыхать. Да вы их видели. Это совсем недалеко.

— А корабль кто караулил?

— Часовой. Его выставляют по запросу. Обычно мы сами охраняем. По двое-трое остаемся на пароходе. А тут я всех отдыхать отправил перед напряженным испытанием. — виновато произнес лейтенант.

— Часовой один?

— В пост ставят одного, но со сменой караула.

— Мда… Выяснить, кто стоял ночью. И на гауптвахту. В разные камеры, чтобы не сговаривались. — произнес граф.

А потом спохватился.

Достал свой планшет и написал приказ. Авторитета на флоте у него пока не имелось, поэтому устные распоряжения работали никак. Ну, почти. Вот и приходилось все оформлять чин по чину.

Мичман принял от него бумагу и убежал в управление порта. А когда обернулся, так и тронулись, начав плавно выгребать по течению. Бойцы же сопровождения бдели. И, при общей расслабленности внимательно наблюдали за кустами и зарослями на берегу.

— Слава богу, прошли, — перекрестившись, произнес лейтенант, когда до окончания дельты Волги осталось совсем немного.

— Не говорите гоп, — буркнул Лев Николаевич и указал куда-то рукой.

Командир корабля повернулся.

Прищурился.

Поднял зрительную трубу и крепко пояснил за эротические приключения противоестественного толка этих приближающихся на лодках людей.

Длинных. Узких. С дюжиной банок, то есть, весельных пар. На коротких дистанциях да с опытными гребцами они очень хорошо разгонялись. Пароходу с его чих-пых скоростями не уйти.

А рядом, почти следом, из зарослей выскочила вторая такая… и третья… пятая. Это был явный перехват. Попытка.

— Огонь по готовности. — равнодушно произнес граф.

Пару секунд спустя его бойцы начали стрелять — ударив несколько вразнобой, но почти что залпом. Спустя секунд пятнадцать — снова.

Да, металлических унитарных патронов пока еще не применяли. Но и так получилось неплохо.

Опускали скобу, открывая патронник. Из подсумка брали льняной картридж с порохом и пулей, закидывая его заподлицо в казенную часть ствола. Поднимали скобу, запирая затвор. Ставили курок на полувзвод. Надевали капсюль на брандтрубку. Переводили курок на полный взвод. Прикладывались. Целились. И стреляли.

Пятнадцать секунд на все про все — еще медленно.

Расслабились.

На полигоне они выдавали по шесть выстрелов в минуту…

И новый залп.

И еще.

И опять.

А лихие ребята, что пытались навалиться на корабль, буквально осыпались в воду он попаданий. Почти каждый выстрел — в цель. Слишком уж они скучены. Да еще и стрельба продольная — один увернулся, стоящий за ним поймал.

Минута.

Человек двадцать повыбил, парализовав первые две лодки. Остальные, видя губительность огня, резко отвернули и попытались скрыться. Но люди графа продолжали стрелять. Как в тире… еще две минуты, стараясь «раздать подарки» на все лодки. Замедляя их и не давая уйти. Заодно сам пароход заложил крутой маневр, сменив курс, начав их догонять.

В ответ они тоже стреляли.

Ну… как могли.

Куда-то туда. С двухсот — трехсот метров из гладкоствольного оружия на мелких и легких лодках стрелять очень непросто. Только фальшборт слегка повредили.

Пять минут.

— Стоп машины. — скомандовал граф.

— Есть, — козырнул лейтенант.

Бледный.

Несмотря на долгую службу, он впервые попадал в такую перестрелку.

— Полный назад. Чтобы остановить инерцию.

— Так точно! — без всякой издевки ответил командир корабля

Еще несколько минут.

Тишина.

Ну, кроме стонов в лодках.

Граф же словно воздух нюхал и прислушивался, пытаясь понять — есть ли еще засада. Его же бойцы распаковывали цинку с патронами.

Гильзы изо льна и бумаги. Отсыревают. Вот, заранее заготовленные выстрелы и укладывали в оцинкованные жестяные ящики. Так-то у них имелась оснастка, чтобы сами их изготовлять, и расходники. Но и цинки с собой прихватили. Все ж пиратство на Каспии еще не изжили окончательно…

— Поверить не могу, — тихо бурчал лейтенант, разглядывая это побоище. — Как они осмелились тут!

— Я вообще удивлен, что они только тут решились, — хохотнул Лев Николаевич. — После того как император заявил, что я делаю паровые машины и пушки лучше английских в присутствии послов… демонстративно переведя на флот.

— Боже… боже…

— Да, бросьте. Это война.

— ЭТО?

— В тылу она самая сложная, друг мой, — мрачно произнес граф.

После чего его бойцы занялись зачисткой лодок. Требовалось обыскать убитых, допросить, кого еще можно, а потом добить и выбросив за борт. То есть, очистить лодки. Да и их сами притопить. Толковые, да, но тащить их с собой было совсем не с руки…

Морячкам же на все это пришлось смотреть.

Проникаясь.

Ужасом… они-то к такой войне были совершенно не привыкшие…

[1] В те годы Св. Георгий 4 степени вручали и за выслугу лет беспорочную.

Часть 3

Глава 7

1850, июнь, 18. Форт Петровский

Нежно накатывал прибой на песчаный пляж.

Деликатно какали чайки, стараясь не оставить ни одного человека без своего подарка.

Припекало.

Не сильно. Вполне подходяще для того, чтобы на берегу было свежо и приятно находиться, но не холодно и не жарко.

Лев отхлебнул чая, и поставив чашку на столик, поглядел на Шамиля. Да… испытание ходовых качеств парохода пришлось прервать. Точнее, изменить, направившись не в форт Ново-Петровский на восточном берегу Каспия, а в Петровский на западном. Который чем дальше, тем больше становился чем-то вроде главного порта бывшего имамата.

Шамиль, к счастью, был неподалеку — решал хозяйственные вопросы. Поэтому отозвался на приглашение охотно и быстро.

— Я смотрю у вас новая форма.

— В моряки записали, да… — кивнул граф.

— А отчего саблю забрали? Разве моряки не джигиты?

— Такой обычай, — развел руками Лев Николаевич. — Дескать, моряки и без оружия опасны. Видимо, император считает, что в случае абордажа мы должны зубами грызть своих врагов.

— Шутка. Понимаю. Смешно, — улыбнулся он чуть-чуть.

— Я хочу, чтобы вы просветили меня по поводу Накшбандийского тариката. Чем он живет? Кто им заправляет? Какие у вас с ним отношения?

— Для чего? Вы решили принять ислам?

— Смешно. — усмехнулся граф, вспоминая переносное значение этого выражения из прошлой жизни. — В каком-то смысле. Дело в том, что пять дней тому назад на меня было совершено двойное нападение. Сначала заминировали пароход, на котором я должен плыть. А потом, когда это вскрылось, совершили налет в дельте Волги. После боя под пытками пленные признались, что исполняли волю Аллах и то, что они связаны с этим тарикатом.

Шамиль резко помрачнел и даже как-то посерел.

— Вы молчите?

— Все это так просто не объяснить.

— Вы попробуйте. Я ведь специально приехал, чтобы с вами посоветоваться.

— Так получилось, что я являюсь одним из лидеров этого тариката. — медленно и как-то глухо произнес Шамиль. — Это духовный орден ислама, на который я опираюсь в правлении.

— Но единства в нем, нету?

— Да. После того, как я принял княжеский титул и стал с вами сотрудничать, тарикат раскололся. Он ведь не только тут расположен. Этот духовный орден охватывает многие земли.

— И Османскую империю?

— Да… к сожалению. — нехотя произнес Шамиль. — Раньше я думал, что вовлечение султана — это хорошо, но прошло время… На самом деле большая часть тариката склонна к осторожной, мягкой и здравой позиции. Она ставит духовное развитие во главу угла. Я же принадлежал к более радикальному крылу…

— Но из-за примирения с Россией оно повернулось против вас?

— Именно так.

— Угрожали уже?

— Дважды убить пытались.

— Да? Не думал, что они рискнут…

— Всевышний пока помогает защититься, но как оно дальше пойдет — не знаю.

— Смотрите… тут вот какое дело. — медленно произнес Лев. — Это нападение невозможно скрыть, даже если мы с вами станем молчать. А мне придется отчитаться императору о своих действиях. Да и сторонние люди видели ту перестрелку с сотней трупов. Но, даже если мы оба будем молчать, все равно о ней в скором времени станет широко известно.

— Полагаете?

— Те, кто ее задумали, очевидно хотели подставить вас и дискредитировать в глазах императора. А это значит, что?

— Ермолова спустят с цепи… — тихо произнес Шамиль.

— Как минимум…

— Вы считаете это минимумом? — удивился князь.

— В канун серьезной войны с османами, а также стоящими за ними англичанами и французами? Хм. Здесь даже я не смогу предугадать поведение императора. Одно могу сказать — он будет в бешенстве. И, весьма вероятно, посчитает вас изменником и обманщиком, который нарушил свои слова.

— Вы тоже так считаете?

— Если бы я считал, что вы не верны своему слову, то я бы к вам не приехал.

Князь промолчал.

Он думал.

Лев же не спешил и не мешал. Ждал, пока он разложит все в голове по полочкам. Все-таки ситуация сложная.

— Еще чая? — наконец спросил граф, когда это молчание стало чрезмерным.

— Что вы предлагаете сделать?

— Прямо сейчас? Выпить чая. Тот факт, что я приехал к вам и мы спокойно беседуем на виду у многих людей, уже будет аргументом в глазах Николая Павловича. Едва ли изменник стал бы так поступать, особенно после неудачной попытки убийства. Ведь ликвидация меня могла бы в какой-то степени реабилитировать вас перед англичанами.

Шамиль улыбнулся.

По-доброму.

— И я благодарен вам за это. Ум и смелость — редкое сочетание. Иной бы уже пытался мне отомстить. Но я спросил о том, что делать дальше?

— Отделять зерна от плевел.

— Как?

— Я предлагаю сделать с вашей стороны этим проказникам предложение.

— Какое же?

— Они собирают свои семьи, движимое имущество и уезжают. Куда угодно. Их дело. Главное — куда-нибудь подальше за пределы Российской империи. Но я бы не рекомендовать ехать в Туркестан, Иран и Османскую империю. Чем дальше, тем лучше. За Индию там или в глубины Африки. Чтобы никто никогда их больше не видел и не слышал.

— А если они откажутся?

— То мне придется их убить. Всех.

— Вам?

— Ну или Ермолову, если я окажусь занят или случайно погибну. Что вряд ли хороший выбор. Ведь я работаю деликатно и в процессе не сношу аулы, а он — нет. Он сносит. Пушками.

— О чем вы таком говорите? Вы же сейчас… хм… морской офицер.

— Вы что-то слышали о том, в какую передрягу попал лорд Палмерстон этой зимой? — многозначительно улыбнувшись, спросил Толстой.

— Даже так? — нахмурился Шамиль.

— Скажем так… среди прочего, я занимаюсь подготовкой сил специальных операций. Для того чтобы работать деликатно. Где угодно. С кем угодно. Когда угодно.

— Я не знал об этом. Даже не слышал.

— А вы и не запоминайте. Не надо. Считайте, что вам это показалось. — вежливо улыбнулся граф. — Как вы понимаете, шансов у нападающих было немного. Уже сейчас. Всю эту толпу перестреляло шестеро моих спутников. Как куропаток. Сказалась подготовка и вооружение, а также отработка тактики. При этом новый, более совершенный стрелковый комплекс уже на подходе, что еще сильнее увеличит разрыв.

— Понятно. — глухо и как-то подавленно произнес Шамиль. — Не думал, что Россия занимается таким.

— Мы и не хотели. Просто… ОЧЕНЬ устали от англичан. Вот и стали доставать с чердаков старое наследие Восточной Римской империи. Мы ведь их прямые наследники, если вы не знали. Не султан с османами, а мы. Видит Бог, мы не хотели, но нам просто не оставили выбора.

Чуть-чуть помолчали.

— Какой срок вы дадите? — поинтересовался Шамиль.

— Три месяца.

— Так мало?

— Ну я бегать и проверять жопку каждого не буду. Однако, если через три месяца на Кавказе останется хотя бы один представитель радикального ислама и умудрится проявить себя, мы посчитаем это основанием для самых суровых и жестоких действий. Повторюсь. Хотя бы один.

— Но вы не спрашиваете их имен. Отчего?

— Мне эти имена ничего не скажут. Если потребуется — мы их найдем. И довольно будет даже одного пленника, чтобы начать разматывать этот кровавый клубок. Никогда не видели, как выжигают сеть?

— Сеть?

— Да. Сеть. Любую. Например, иностранных шпионов. Берется конечный исполнитель. Желательно поздно вечером. Допрашивается. По его показаниям выезжают к тем, кого он знает. Их берут. Допрашивают… И так до самого утра. Обычно утром уже нет ни одного участника этой шпионской сети. Физически нет. Только бездыханное мясо, обезображенное пытками. Что вы так смотрите? Среднее время дознания без сохранения товарного вида человека — полчаса. Через полчаса любой рассказывать все, что от него требуется.

— Любой?

— Любой. — серьезно произнес Лев.

— Вы так уверены в своих словах?

— Человек предполагает, а бог располагает. Но у меня имелся некоторый опыт, — улыбнулся граф, стараясь выжать из себя свою самую жуткую улыбку. — Еще чаю?

Шамиль нервно хмыкнул.

Переход от благообразного собеседника к человеку с полубезумным взглядом был таким быстрым, что даже смог застать его врасплох. Как, впрочем, и возвращение к здравости.

— Пожалуй.

— С этим, я полагаю, мы договорились?

— Почему вы даете им возможность уйти? — после небольшой паузы спросил Шамиль.

— Потому что это самый простой способ решить проблему. И дешевый. В случае их отказа мне придется тратить много своего времени, чтобы бегать по горам и убивать. Много убивать. Как будто у меня других дел нету. Если же за работу возьмется Ермолов, то тут одно пепелище останется. С одной стороны, может это и хорошо. С исламом сложно сотрудничать. Но, мне кажется, у нас получается. Поэтому не хотелось бы до этого доводить.

— Сложно? Почему?

— Из-за такии[1] и Худайбийского договора[2].

Шамиль напрягся. Граф же продолжил:

— Если пророк позволил себе нарушить данное им слово, то как можно ожидать иного от его последователей? Особенно когда клятва именем Аллаха, нарушается ради продвижения ислама.

— Разве христиане так не поступают? — чуть скривившись, поинтересовался Шамиль.

— Человек слаб, — развел руками граф. — Но так или иначе, в основе христианства лежит самопожертвование ради других. Поэтому и не найти оправданий нарушенной клятве.

— Самопожертвование… — покачал головой Шамиль, усмехнулся. — Вы еще скажите про непротивление злу и любовь к врагу своему.

— Самопожертвование, но не самоубийство. Хотя дурные головы порой подменяют эти понятия. Отец и мать тяжело трудятся и жертвуют своим здоровьем ради того, чтобы их дети выжили и преуспели. Воины рискуют жизнь и здоровьем ради того, чтобы их народ и страна преуспели. Даже если правитель плох. Это не важно. У каждого свой грех, и он не оправдание для других.

— А как же смирение?

— Это путь для святых людей. Простые люди слабы и грешны. Поэтому именно для них и предлагается самопожертвование, как спасение. Трудом, здоровьем, жизнью, средствами… неважно. У кого что есть. Кто как может. Всевышний не станет спрашивать за быстрый бег с безногого.

Шамиль промолчал.

— Вам не нравится то, что я сказал?

— Отчего же. Но это необычные слова, я еще не слышал такой трактовки.

— Понял. Так мы договорились? Вы обеспечите выезд этих персон в течение трех месяцев?

— Договорились.

— Хорошо. Тогда, раз я приехал, давайте поговорим и о более приятных вещах…

Следующие пару часов они обсуждали строительство железной дороги от форта Петровский вглубь княжества. Чтобы облегчить вывоз продукции и общий торговый оборот. А потом и сооружение гидроэлектростанций на горных речушках.

Энергия.

Много дешевой энергии.

Оно должно было оживить регион.

Особенно если из него выдавить или как-то иначе вычистить религиозных фундаменталистов и радикалов. В представлении графа — они были обычными демонами… или чертями. Тут как кому какой термин удобнее. Ибо ничего доброго и светлого людям такие персонажи не несли. Только боль и страдания. А как известно по делам их узнаете их, ибо дурное дерево не приносит добрых плодов…

* * *

Тем временем в Казани случилось чудо. Теща приехала с тестем. В кои то веки. А зятя нет…

— Как нет⁈ — ахнула Наталья Викторовна.

— На Каспии он. — улыбнувшись, произнесла Наталья Александровна. — Государь его моряком назначил. Вот — выехал, чтобы принять командование над отрядом пароходов. И вообще — имитировать действительную службу.

— Имитировать? — хохотнул Александр Григорьевич.

— Ну не на самом же деле его годами по морям блуждать? Ему же годы плавания нужно набрать к своему званию.

— Да уж… наслышан, наслышан, — покивал он. — Учудил Государь.

— Учудил? Он зятя нашего просто уничтожил! — вскинулась Наталья Викторовна.

— Вы слишком резки, — возразила Пелагея Ильинична. — Лев, наш мальчик, конечно, попал в непростую ситуацию. Но ему те чины, что корове бусинки.

— А служба⁈ А карьера⁈

— Его Государь туда тянет. За уши. — улыбнулся Владимир Иванович. — Самому Льву оно даром не сдалось. Он не увольняется от службы только из уважения к императору.

— Не понимаю… — покачала головой Наталья Викторовна. — Зачем тогда все это? Он блистательный кавалерийский офицер, который отличился в рейде. И тут перевод в моряки… Ради чего?

— Увы, — развела руками Пелагея Ильинична. — Замысел Государя нам неизвестен.

— А Лев Николаевич его знает?

— Да. — ответила дочка. — Он знает, но не спешит рассказывать.

— Столичные адмиралы и капитаны его с говном мешают!

— Это они очень зря делают, — расплылась в недоброй улыбке Наталья Александровна. — Помяните мое слово, маменька, он их еще в стойло загонять пинками будет.

— Не говорите глупостей!

— У императора и Лазарева планы на Льва. Он дружен с Дубельтом. В хороших отношениях с Орловым. Не все сразу, маменька. Не все сразу. Но я бы на их месте поостереглась злословить. Леонтий Васильевич, конечно же, это все запишет к себе в блокнотик. А потом… впрочем, не будем об этом.

— Он им всем морды набьет? — хохотнул граф Строганов.

— Едва ли… Вот оказаться вне службы без права ношения мундира и пенсиона они могут. Причем легко. Флот ведь в упадке. Лазарев, конечно, старается, но Меншиков и его двое предшественников полвека с удивительным упорством старались этот самый флот уничтожить.

— Не говори вздора! — снова вскинулась мама.

— Я повторила слова Михаила Петровича Лазарева, морского министра, которые тот сказывал моему мужу. При мне. В присутствии императора.

— Вот как? — нахмурилась Наталья Викторовна, явно растерявшись.

— Да, маменька. И ваш зять включен в ближний круг морского министра самым тесным способом. Поверьте. Это совсем непросто так. Флот ждет очень большая встряска и, вероятно, чистка.

— И армию, — добавил уже граф Строганов.

— Я про нее не слышала.

— Говорят, что под Чернышевым шатается кресло. Причем уже стоит буквально на трех ножках, да и те трещат. Император им очень недоволен.

— Что вы такое говорите⁈ — ахнула Наталья Викторовна. — Александр Иванович — друг Государя!

— Друг, — кивнул Строганов. — Поэтому Александра Ивановича, скорее всего, с почестями отправят в отставку.

— Но почему⁈

— Потому что он не справляется. И в этом вопросе немалую роль сыграл ваш зять, милая.

— КАК⁈

— Я слышал, что Чернышев убеждал Государя в бесплотности наступления на Западный Туркестан. Что это закончится лишь пустой тратой денег и людей. Лев Николаевич же предложил план тягучего наступления, который привел в восторг генерала Петровского. Того самого. Да и Государя.

— И кто вместо Чернышева?

— Милая моя, если бы я знал…

— Но вы ведь знаете! Я уверена!

— Вы недослушали меня. Если бы я даже знал, то вам не сказал. Просто из опасений, что сам Чернышев узнает через третьи руки. Он человек эмоциональный и может дров наломать. О том, что его собираются снять, ему известно. Это не секрет. Николай Павлович ему УЖЕ приказал привести дела к передаче. Оттого он и пьет.

— Так вот в чем дело…

— Да, именно. А неразделенная любовь к одной прекрасной даме — всего лишь выдумка Дубельта, чтобы сохранить реноме Александра Ивановича…

Болтать они начали в холле нового особняка Толстых, что рядом с университетом. Постепенно смещаясь по нему и осматривая.

Наталья Викторовна глядела равнодушным, даже скучающим взглядом, так как отделка была далека от завершения. В основном все чистенько — не более. А размеры… ничего особенного.

Прошли в актовый зал, он же бальный.

— Большой, — наконец, удосужилась она хоть как-то прокомментировать увиденное.

— Перекрытие арочное в три четверти из чугуна. — прокомментировала дочка. — Видите, как высоко и ажурно?

— А не упадет?

— Оно собрано, как мостовая арка, — встрял Владимир Иванович. — И держится под собственным весом. Дополнительно они все соединены между собой массивными заклепками для защиты от смещения. Там, — указал он пальцем вверх, — слоны могут танцевать без всяких последствий.

— Ну…

— Согласись, получилось просторно и очень свежо. Вон сколько воздуха.

— Зимой прогреть сложно, — заметила мать, а потом нехотя добавила. — В остальном же — да, хорошее помещение для танцев. Если провести его в порядок, а то покамест, что хлев великих размеров.

Дочь промолчала.

Поджала со злостью губы, но промолчала.

После чего они вышли из актового зала на задний двор, который представлял собой зимний сад. Ажурные чугунные колонны и перекрытия, собранные на железных креплениях. И стекло… много стекла… ОЧЕНЬ много стекла.

Считай — вариант еще не построенного хрустального дворца в Лондоне, только остекление двойное с большим воздушным зазором между внешним и внутренним слоем. Достаточно приличным для того, чтобы там можно было пройти человеку для мытья и ремонта.

Пока, впрочем, эта вся грандиозная конструкция стояла лишь застекленной. Только-только завершили. В остальном — стройка, грязь и бардак.

Но Наталья Викторовна впечатлилась масштабом застекления.

По лицу было видно — вон аж по началу рот открыла. Впрочем, но промолчала и почти сразу натянула скептическое выражение лица. Кислое, даже и в чем-то брезгливое.

С таким она и вышла к летнему парку, который шел уже третьим ниспадающим уровнем. В этой композиции дворец находился на самом верху, зимний сад ниже, а эта локация совсем внизу. С явно выраженными переходами ярусов, подпорными стенками и ступеньками.

— Ох… — только и выдала, глядя на работы, что тут велись. — Что это?

— Статуи это, — улыбнулась дочка, радуясь тому, что мать, наконец, удалось пробить.

— ЭТО⁈

— Да.

Перед ними располагались асимметричные пьедесталы, отвесно обрывавшиеся в сторону от дворца. На них уже шло монтирование чугунных элементов каркаса. Примерно по двадцать пять метров высотой и то, и то.

— А статуи кому?

— Эта, — указала Наталья Александровна, — Афине, а эта — Сехмет.

— Про Афину слышала, а Сехмет — это кто?

— Одна из богинь древнего Египта. Войны, кажется. Мне мало интересно. Лев почему-то захотел поставить тут богиню с головой львицы.

— Но зачем они тут⁈

— Весь летний парк будет разбит на две зоны. Та часть будет связана с Античностью, а эта — с Древним Египтом. В таком же подходе и зимний сад с особняком украшаться станут. Статуи. Лепнина. Фрески. Мозаики. Живопись. Весьма вероятно — витражи. А ворота он мыслит оформить как масть огромного льва, полузасыпанного землей. Что там, внизу, что верхние.

— Безумие какое-то…

— А мне нравится, — хмыкнув, заявил Александр Григорьевич Строганов. — Чувствуется масштаб. Опять же вон мост. С него это сразу в глаза бросаться будет. И с реки. И с того берега. Весь ансамбль на виду. Пожалуй, он станет даже визитной карточкой города.

— Именно на это Лев и рассчитывает, — улыбнулась Наталья Александровна, найдя понимание в лице отца. — Еще он хочет поставить в городе большую кованую башню, ажурную такую и очень высокую, а также несколько обелисков в древнеегипетском стиле.

— И храм новый, — добавила Пелагея Ильинична.

— Храм? — удивилась жена.

— Да, новый кафедральный храм. Архиепископ наш уже стар и немощен, но он сумел убедить племянника построить новый большой городской храм. Чтобы никто не усомнился в том, что Лев христианин. Ведь все эти эстетические изыски подозрительны. Античные богини… я слышала, что архиепископ совсем не в восторге от них.

— Кстати, — повернувшись к матери, произнесла Наталья Александровна. — Вы обратили внимание, что в городе нет ни одного деревянного здания?

— Да, — нехотя ответила она.

— Деревня?

— Ну хорошо! Хорошо! — примирительно подняла она руки. — Предлагаю в знак примирения посетить вашу лучшую оперу. Или театр. Да, лучше театр. Какой у вас лучший? Очень хочу на него взглянуть.

Наталья Александровна поджала губы и, отвернувшись, ушла прочь.

Мать знала, что первый театр Казани только строится…

— И зачем? — спросил граф у жены.

— Девочка забывается.

— А мне кажется, что забываетесь вы. — хмуро он произнес. — Я был тут десять лет тому назад. Здесь выстроили новый город, который даст фору многим европейским. Вы же просто капризничаете.

— Но у них нет театра!

[1] Такия араб. تقية‎ — букв. благоразумие, осмотрительность, осторожность, в случае крайней необходимости внешнее отречение от веры, дружбу с неверными, нарушение ритуальных предписаний.

[2] Худайбийский договор между пророком Мухамедом и курайшитами Мекки. Мирный договор на 10 лет, который был нарушен под благовидным предлогом пророком уже через 2 года, через что он сумел завоевать Мекку.

Часть 3

Глава 8

1850, июль, 7. Тула

— Леонтий Васильевич, и вы здесь! — добродушно воскликнул Лев Николаевич.

— Торжественное открытие Ивановского канала, как я мог его пропустить? — улыбнулся Дубельт, протягивая руку для рукопожатия.

— Канала — да, но акватории еще не готовы… увы…

— Дюжина больших земснарядов! Я пока ехал сюда от Москвы, поразился масштабу.

— Обратили внимание на способ замедления течения воды?

— Только толком не понял, как оно работает.

— Поток разделяется на две части и малый боковой рукав, пройдя по дуге, врезается в основной под углом. Это снижает скорость протекания жидкости[1]. Слишком замедлять не нужно, но эпизодически ставить такие узлы полезно. Земснаряды углубили русло, а такие вихревые клапаны за счет снижения скорости течения воды подняли ее уровень на добрый метр.

— А заиливание?

— Мы работаем над этим. — улыбнулся граф. — По всему руслу реки Шат и Упа вдоль маршрута идет укладка береговых бетонных плит. Они сильно снижают степень смыва грунта в реку. Заодно облегчая будущую чистку русла.

— Не слишком дорого?

— Терпимо. Тем более что оплата идет железными векселями почти всего объема работ. Заодно сильно развивает местный цементный и бетонный заводы.

— Только вот сроки… — покачал головой Дубельт. — Я видел ваш отчет.

— Там полная реконструкция русла, включая формирование причальных и логистических карманов, а также озер-накопителей. Изготовление и установка по месту железобетонных дебаркадеров для причалов. Ну и прочие дела. Однако корабли нового речного стандарта смогут с горем пополам здесь проходить уже в будущем году.

— Это точно?

— Они уже могут. Просто местами нужно им помогать лебедкой разворачиваться и протискиваться.

— Значит, если в будущем году начнется война, то мы сможем по этому каналу вести снабжение наших армий на юге?

— Без всякого сомнения. Как там коломенский завод?

— К осени должен выдать первый речной пароход под канал.

— Они приняли мою идею?

— Приняли. Я ее, правда, подал как свою, чтобы носом не вертели. А так на это даже занятно было посмотреть. Московский университет оказался уязвлен успехами Казанского и посчитал делом чести все сделать как надо. Да и купцы московские вложились. Так что до льда обещают дать первый железный пароход с двумя кормовыми колесами[2], хотя поначалу много возмущались.

— Ну и славно. А то я думал, что мне еще и этим придется заниматься.

— Нет, — улыбнулся Дубельт. — Люди, видя ваш успех, начинают увлекаться. При дворе, о ужас, даже стали обсуждать дела промышленные.

— Демидовы?

— Увы… они только всякие дурные слухи о вас распространяют. Которым, впрочем, уже никто не верит.

— Отчего же?

— Опыты с пушкой. Все видели, что на полигон завезли ее одну, а потом только боеприпасы везли. А она стреляла и стреляла… Этот грохот было сложно заглушить.

— Я паровой молот с оснасткой, кстати, запустить должен под Новый год. — как бы невзначай добавил граф. — И отожженные отливки пушек смогу проковывать перед обточкой. Это еще больше поднимет их живучесть.

— А цену?

— Не сильно. Вообще, я думаю, что можно будет поиграться с увеличением порохового заряда.

— Потом. Это все потом. Сейчас их нужно хотя бы сотню. И снаряды. Много снарядов.

— Есть опасения, что война совсем скоро?

— Да. — серьезно произнес Дубельт. — Коалиция в целом оформилась. У Луи-Наполеона после дележа Соединенных штатов голова кружится. Он поверил в себя, а старые бонапартисты — в него.

— Австрия?

— Нейтралитет, думаю. Враждебный нам, как и Пруссия. Османская империя же словно с цепи сорвалась.

— Кто-то еще?

— Мы опасаемся, что в коалицию включится Персия.

— Они? — удивился граф. — У них же там идет восстание этого нового пророка… как его? Баби[3]?

— Али Мухаммад по прозвищу Баб. — кивнул Дубельт. — Но он арестован и, вероятно, будет казнен в ближайшее время.

— И шаху потребуется маленькая победоносная война, чтобы отвлечь население?

— Да. — кивнул Леонтий Васильевич. — Во всяком случае нам известно о том, что англичане несколько месяцев назад привезли в Бендер-Аббас оружие. Сколько точно неизвестно, но мы ожидаем около ста тысяч их ружей Brown Bess. Скорее всего, не армейского отбора, а Ост-Индийского. Но это сто тысяч.

— А пушки?

— Бронзовые двенадцатифунтовки. Несколько десятков. Это нельзя недооценивать, особенно учитывая наши контингенты на участке. Ермолова мы уже уведомили, и он занимается укреплениям Кутаисской, Эриванской и Шемаханской губерний.

— Понятно. — кивнул граф.

— Если вы сделаете ему хотя бы пару десятков тех четырехдюймовых пушек, о которых просил Михаил Павлович, это сильно облегчит дело. Сами понимаете, регулярных сил у нас там мало. Еще и эта история с княжеством.

— Вы о покушении?

— Да. — кивнул Дубельт. — О чем вы договорились с Шамилем?

— О том, что он в течение трех месяцев сам выдворит горячие головы.

— Вы верите ему?

— Ему — да. Ему деваться просто некуда. Англичане сами загнали его в отчаянное положение. Но он не всесилен. Многие из старых сподвижников обратили свое оружие против него.

— Англичане могут отменить свой приговор и признать княжеский титул. — заметил Леонтий Васильевич.

— Поэтому я ему и дал три месяца, чтобы ускорить события и не дать Лондону адекватно отреагировать. Заодно и поймем, насколько отчаянно его положение. Ситуация сейчас имеет три равновероятных варианта развития событий. В первом он гибнет, и княжество погружается в хаос. Во втором, переходит на сторону англичан, вынужденный начать восстание раньше времени. Через что подставляется под удар Ермолова. В третьем — он начнет маленькую Гражданскую войну с бывшими сподвижниками, отрезав себе пути к отступлению.

— А он справится?

— Кто знает? Он человек умный. Может, и справится.

— Сами примете участие в этом веселье?

— А как же? В экспедиции у меня чуть за семьсот человек. У каждого минимум год интенсивной подготовки. Неплохой навык стрельбы и тактической выучки. Сейчас мы гранаты ручные делаем. Много. Начали готовить егерей. Возимся с особыми для них винтовкам под оптический прицел. Изготавливаем специальное снаряжение для действий в горах. Теплое.

— Семьсот человек не слишком мало?

— Если нас поддержит Ермолов — в самый раз. Здесь скорее нужно отработать — что делать дальше. Вырезать население аулами — такое себе занятие. Как крайняя мера пойдет. Но нежелательна. Не из гуманизма, просто это толкнет колеблющихся в объятия наших врагов.

— И что с этими людьми вы хотите делать?

— Расселять. Выводить с имуществом к портам на берегу моря и увозить в глубь России. Разводя по одной семье в село, не гуще. Их не так много будет. А вместо них заселять казаков. На земли же казаков — крестьян-добровольцев по весне до посевной везти из северных губерний.

— Приживутся?

— А почему нет? И да. Сейчас главное — казаков в тылах не оставлять. Они все должны жить на фронтире, иначе среди них растут брожения. Или в Калифорнию ехать, или за Терек, или еще куда. Надо продавить закон, что права казаков сохраняются только при поселении не далее двухсот верст от беспокойной границы или в тревожных землях. И объявить их. Хотят — пускай переселяются. Нет — выходят из казачьего состояния.

— В канун войны? — усмехнулся Дубельт.

— Принять закон, но не жестить с применением.

— Ладно… я поговорю с Государем. Хотя едва ли он согласится. Слишком рискованное решение. Эта война… она кажется неизбежной и какой-то очень странной.

— Понятийной.

— Как это?

— Палмерстона уволить ведь не удалось, не так ли? А все потому, что за ним, судя по всему, стоят очень влиятельные люди. Я подозреваю английские и голландские банковские дома. Их цель — максимальная либерализация власти в Европе.

— Зачем?

— Ну… есть три основные модели построения экономики. Аллегорически их можно выразить через три иудейские секты: ессеев, фарисеев и саддукеев[4].

— Вы серьезно? — нахмурился Дубельт, явно поставленный в тупик этой фразой.

— Вполне. Смотрите. Саддукеи в свое время были менялами во Втором Храме. В связи с чем они и являются аллегорией первой модели или, если хотите, школы — менял. Они стремятся регулировать все через тарифы, обменные курсы и налоги. Нужно поддержать какое-то производство? Ему вводят налоговые льготы. А для давления на ту или иную страну используют торговые ограничения через тарифы.

— Разве эта школа?

— Вполне. Хотя лучше говорить о модели. Так вот. Менялы, они же саддукеи. Это тарифы, курсы, налоги.

— Ну, допустим.

— Вторая школа — это оценщики, они же ессеи. Они выстраивают экономику через контроль цен. Если вы заметили, я в Казани с их позиции и действовал. Договорился с производителями строительных материалов о ценах и их зафиксировал. Через что сумел сдержать рост цен на недвижимость и строительство. Они же получили дополнительные прибыли через оборот и оптимизацию технологических цепочек, то есть, снижение издержек.

— Хм… А если обстоятельства вынуждают менять цены?

— В этом главный их недостаток. Ессеи крайне ригидны и хорошо работают только в стабильной ситуации минимальной сложности. Чем крупнее область применения или сложнее ситуация, тем сильнее становится все колом. В масштабах страны — это если не паралич, то что-то близкое к этому. Собственно, это то, что мы наблюдали у Петра Федоровича, Павла Петровича и Николая Павловича, которые ставили своей целью зарегулировать всё на уровне государства.

— А у саддукеев какое слабое место?

— Грабеж. Они ставят во главу угла прибыль, в отличие от планирования и стабильности ессеев. Из-за чего идет перекос, и в случае зыбкой морали мы получаем самое горькое пиратство, работорговлю и наркоторговлю. Нет такого преступления, на которое они не могут пойти ради прибыли.

— Угу. А третьи?

— Фарисеи или процентщики. Они управляют через кредит и ссудный процент. Их сила — деньги. Они их могут найти много и хорошо ими манипулируют. Слабость — та же — деньги. Они легко скатываются в спекуляции. Хм, вы слышали из-за чего был разрушен Второй Храм?

— Нет. Признаться, никогда не интересовался такими вопросами.

— Из-за спекуляций. Фарисеи покупали в Леванте золото за серебро. Везли его в Рим, где меняли золото на серебро. И везли обратно в Левант. С каждым оборотом увеличивая сумму, потому что золото в Леванте стоило заметно дешевле, чем в Риме, а серебро — напротив. В какой-то момент руководство Рима про это узнало и… все закончилось разрушением Второго Храма и страшных бедствиях иудейских.

— Сколько веревочке не виться, а конец все равно будет?

— Да. Но в этой истории вся суть фарисеев. Ссудный процент и спекуляции.

— Хорошо. Допустим. И к чему вы это мне говорите?

— Сейчас в Великобритании примат саддукеев. Менял. Но их банковские элиты рвутся к власти. Для чего и стремятся установить либеральные правительства. Нет формы правления удобнее для них, чем либерализм.

— Разве эти школы нельзя сочетать?

— Можно и нужно. Но всегда будет доминировать какая-то одна, остальные же окажутся оттеснены на задворки. Например, сейчас в России примат саддукеев. В плохом смысле слова.

— Отчего же в плохом?

— Потому что экономику у нас, судя по всему, настраивали под сильным внешним влиянием. С целью максимально сдержать ее развитие. По модели менял. Через что налоговое бремя, что лежит на крестьянах, непомерно. В среднем они должны заплатить налогов и сборов больше, чем зарабатывают. Из-за чего недоимки. Из-за чего широкое укрывательство. Из-за чего полная парализация внутреннего рынка. Ведь ремесленные товары продавать некому — у крестьян нету денег их купить.

Дубельт пожевал губы.

Несколько нервно, но кивнул, соглашаясь или, во всяком случае, принимая тезис.

— Вот поэтому я и говорю: эта война понятийная. Британские фарисеи рвутся к власти как в самой Англии, так и в остальных государствах Европы. Мы, то есть, Россия, выступают одним из становых хребтов старой, Венской модели[5], которая суть развитие Вестфальской[6]. Надстройка над ней. Австрию они уже свалили. Пруссию — тоже. Франция жаждет реванша, и сама бежит впереди паровоза, готовая на всё. Остаемся мы.

— Борьба саддукеев и фарисеев… — покачал головой Дубельт. — Звучит как-то сон разума в наши дни.

— В базе всего всегда лежит экономика. Сейчас ситуация не исключение. — пожал плечами Толстой. — Это война за деньги. За ОЧЕНЬ большие деньги. Лондонские и голландские банкиры очень хотят пограбить через спекуляции весь мир. Если они победят, то дальше знаете, что будет? Лет через пятьдесят-семьдесят Мировой война. Когда все ключевые страны будут сжигать своих людей и ресурсы в бессмысленной драке. А кто получит прибыли? Вот. И я о том же.

— И что вы предлагаете?

— Глобально ничего менять не нужно. Тем более что мы и так кое-что уже сделали. Построенная в России модель вполне адекватна. Проблема только в ее настройке. Нужно снизить налоговую нагрузку на беднейшие слои населения, через что запустить бурный рост внутреннего рынка. И, как следствие, промышленности. А чтобы иностранная к нам не лезла, опять же — саддукеи в руку. Тарифы. Что, впрочем, Николай Павлович и использует, хотя на него давят либералы. Нам просто нужно дать вздохнуть крестьянам. На загнанной кляче далеко не уедешь.

— Это большая статья доходов.

— Сколько вышло по прошлому году?

— По прошлому еще не свелись. По позапрошлогоднему — сорок пять миллионов. Это двадцать три процента всех поступлений.

— Четыре миллиона фунтов-стерлингов — как раз половина доходов от крестьянства.

— Мы и так увлекаемся.

— Они враг. Пускай платят. — пожал плечами граф. — Как только у крестьян появятся деньги, они пойдут ткани покупать, инструменты и прочее. Наши. Или нет? Сколько сейчас с тарифов сборы?

— Восемь с половины миллионов.

— А торговый оборот какой?

— Лев Николаевич, я понимаю. Надо подумать. Сокращение армии высвободило много ресурсов. Но и вы поймите — снижение налоговой нагрузки на крестьян обострит крепостной вопрос. С ним и так все непросто.

— Так потрошите должников. Сейчас сколько крепостных?

— Двадцать — двадцать пять миллионов. Треть населения, примерно.

— Ежели наказать этих картежников, то добрую половину крепостных можно будет переписать в государственные.

— А остальных?

— Нужно установить единый тариф выкупа крепостных с внесением ими денег в госбанк, а не помещику лично. И предоставить крестьянам право выкупа в рассрочку беспроцентного. Например, если они едут в нужные короне земли и делают там, что должно.

— Вы представляете, сколько это денег?

— У нас сейчас двадцать пять миллионов крепостных крестьян. Если по десять рублей, то двести пятьдесят миллионов.

— Годовой бюджет!

— Выплаты можно осуществить государственными облигациями двадцатипятилетними по два годовых процента.

— Это бунт. Дворяне такого не потерпят!

— Если сначала тряхнуть должников, а потом начать плановый выкуп — ничего не случится. К началу выкупа тех держателей крепостных будет немного. А покрытие облигаций возложить на крестьян. В рассрочку и без процентов.

— А земля?

— Должников-дворян лишать земли. С остальными проще — у нас большие неосвоенные угодья. Туда крестьян и переселять, ежели хотят из крепости выйти.

— Десять рублей за душу — это сильно заниженная цена.

— В отдельных губерниях — да. Но в целом — десять-пятнадцать рублей выкупа за крестьянина и берут. Ну… двадцать положите. В чем беда? Если крестьянину разбить эту сумму на 25 лет рассрочки, сколько в месяц получится? Десять копеек? Двенадцать? Терпимо. Зато мы сразу получим много крестьян, которые заняты делом на новых неосвоенных территориях. А это прибыли в казну. Больше еды. И опять же — новые рабочие руки на шахтах и заводах. Кстати, чтобы в этой модели менялы не сходили с ума, нужны профсоюзы. Сильные профсоюзы с подчинением лично императору.

— Хватит! — излишне резко рявкнул Дубельт.

— Я сказал что-то не то?

— Все то, но не время. Серьезно. На носу война. Победим — займемся этим делом.

— Это годы… — покачал головой граф. — Хотя бы должников потрясите[7].

— Уже трясем. Уже. Мы предложенную вами практику распространили далеко за пределы царства Польского.

— И дворянства за утрату связи начали лишать?

— Пока нет.

— Зря-зря… Нужно оздоравливать дворянство.

— Время, всему свое время. Уже хорошо, что государь согласился лишать имущества дворян за долги. У него почти каждую неделю какой-то родовитый проситель слезно молит спасти его. А мне приходится добывать на него папочку со всякой мерзостью. И зачитывать ее в присутствии императора.

— Вас, наверное, уже проклинают совсем открыто.

— В глаза.

— Ну и славно. Если враги вас ненавидят, значит, вы все правильно делаете.

— Но они не враги!

— Это философский вопрос, Леонтий Васильевич, стоит ли считать человека, ненадлежащим образом исполняющим свои должностные обязанности изменником Родины? Или того, кто проиграл в карты все свое имущество душевнобольным?

[1] Здесь Лев Николаевич решился применить т. н. клапан Теслы, затрудняющий прохождение потока жидкости в одном направлении.

[2] Каждое из кормовых колес имеет наклон гребных плоскостей. Из-за чего раздельная регулировка оборотов колес позволяет ими довольно сильно подруливать. Бортовые колеса позволяют развернуться буквально на месте. Здесь радиус поворота побольше, но не сильно. Зато по ширине за габариты не выступают.

[3] Речь идет о восстание баби (1848–1852) годов.

[4] Здесь и далее идет пересказ концепции Хазина на уровне понимании автора.

[5] Венская модель — это система международных отношений, утвердившаяся после завершения Наполеоновских войн на Венском конгрессе 1813–1814 годов. Она добавила к Вестфальской модели принципы правления, основанные на легальности и легитимности. То есть, законности и признании.

[6] Вестфальская модель сформировалась по итогам Тридцатилетней войны в 1648 году. Она сформулировала модель суверенности, через формулу «чья власть того и вера». В широком смысле это распространялось на все аспекты внутренней политики для суверенного государства.

[7] На 1859 год совокупный долг дворян оценивался в 425 млн. рублей, при этом в залоге находилось 7 миллионов крепостных и 64% всех поместий. Ситуация в 1850 году вряд ли отличалась значимо.

Часть 3

Глава 9

1850, сентябрь, 13. Казань

Борис Семенович Якоби отпустил стопор катушки. И сразу же в небо стал подниматься странный сигарообразный объект. В пару сажень длиной[1].

Чуть завертелся, но почти сразу встал по ветру, сориентировавшись, как флюгер.

Подъем продолжился, а на бечевке «побежали» отметки выбираемой длины.

Десять сажень.

Пятьдесят.

Сто[2]…

Глухой удар. Несильный. Это бечевка, полностью размоталась и выбрав провисание, дернула тяжелую катушку, стоящую на массивном фургоне.

А в воздухе над Казанью поднялась модель аэростата очень необычной для этих лет формы, которую Лев Николаевич с Борисом Семеновичем Якоби проектировали с начала года…

Легкий каркас из бальзы, обтянутый лакированным полотном. А внутри баллоны из нескольких слоев хлопчатобумажной ткани, пропитанной желатином. Обложенных снаружи слоем рыхлого войлока в качестве теплоизоляции.

На первый взгляд — ничего такого… для 10−20-х лет XX века. Да и попозже вполне себе актуальное решение. Хотя, конечно, в те годы уже старались применять алюминиевые сплавы. Но и на бальзе можно было остановиться.

Правда, подъемную силу ему обеспечивал не легкий газ вроде водорода, а горячий воздух. Сейчас пока получаемый керосиновой горелкой, а в будущем — внутренним электронагревательным элементом.

Впрочем, всю обычность, пусть и модерновую, портило нахождение в его корме двухлопастного пропеллера. Которые «слетел» с блокировки только после того, как аэростат поднялся на максимальную.

Зачем он там?

Так, в центре масс, между баллонами располагался электрогенератор, от которого легкий, полый вал и шел к пропеллеру.

Да, это был ветряной электрогенератор.

Дикий, странный, но он вроде как получился.

И Лев Николаевич прямо-таки вдохновился этой идеей Якоби, высказанной им во время очередной посиделки. Когда они думали — где взять еще энергии, пока добыча и доставка ископаемого топлива не наладится. Это ведь годы, возможно, многие годы.

Да и потом…

Такое решение, если его отработать, выглядело очень полезным и в ближайшем будущем, и даже, пожалуй, в XXI веке. Ну а что? Передвижной электрогенератор для удаленных уголков и всяких временных объектов. В особенности ценный тем, что ему не требовалось топливо. Ну, разве что в самом начале немного керосина для первичного заполнения горячим воздухом…

— Стабилизировался, — произнес граф, рассматривая чуть колеблющийся аэростат.

— Высоту держит плохо, — заметил Якоби.

— Вижу.

— Порывом ветра может прижать к земле.

— А если вот так? — спросил Толстой и нарисовал тростью на земле профиль крыла.

— Что это?

— Поток воздуха идет отсюда — сюда. Здесь короткое расстояние. Здесь длинное. Но объем воздуха одинаковый. Из-за чего вот тут получается зона меньшего давления, и, как следствие, появляется вектор силы. Подъемной силы.

— О! Это поэтому птицы долго парят, просто расправив крылья?

— Да.

— Получается, что нам нужно корпус еще утяжелить… — покачал он головой.

— Не сильно, — покачал головой Лев. — Можно и маленькие крылышки. Основная подъемная сила-то идет за счет горячего воздуха. А это будет лишь коррекцией, чтобы порыв ветра не слишком прижимал к земле.

— Ну…

— Надо пробовать.

— Эта модель может их не выдержать. Слишком легкая. — заметил Якоби.

— Согласен. Возможно, ее порывами ветра к земле и прижимает из-за этого. Слишком маленькие нужны усилия для компенсации подъемной силы. Хм… А знаете, Борис Семенович… Чего мы играемся? Принципиальную возможность мы уже установили. Давайте строить полноценный аэростат с генератором.

— Вы, думаете? Не рано?

— А почему нет? Деньги есть. Возможности тоже. Бальзы той у нас тонн сто уже припасено на складах. Бамбук недавно завезли. Сильно по размеру не развернемся на деревянном каркасе, но всё же.

— Эллинг нужен.

— Так давайте строить. Заодно надо подумать, как его «парковать» на местности во время простоя и при обслуживании.

— От ветра же надо защитить? Так… Значит, щиты делать. Легкие. — рассуждал вслух Якоби. — Простые деревянные рамы с какой-нибудь решеточкой, чтобы поток разбивался на тонкие струи, с погашением завихрениями. Или мелкую сеть ставить из толстых веревок, или плетеную изгородь на каркасе.

— Так просто?

— А чего мудрить? Я бы с сетью попробовал для начала.

— Тогда за дело, — улыбнулся граф.

И Якоби ответил ему тем же, только с каким-то безумным блеском в глазах. Все ж таки здесь, в Казани он развернулся во всю ширь. Ибо Лев Николаевич находил ресурсы буквально на все его опыты и эксперименты. Да и сам ставил задачи одна интереснее другой.

Вот Борис Семенович и старался.

А вместе с ним и кафедра электрофизики Казанского университета, созданная под него. Куда перевели все связанные опыты. И по гальванике, и по электромеханическим устройствам, и аккумуляторам, и по различным приборам…

Вообще, граф вкладывался в развитие университета, видя в нем очень важный и нужный для него инструмент научно-технического прогресса. Локального. То есть, на месте… в регионе.

Так, например, он перестроил, а точнее, надстроил почти все ему имеющиеся корпуса, а также построил приличное количество новых. Включая довольно уникальные. Взять ту же обсерваторию. Новую. Он разместил ее на крыше нового здания кафедры астрофизики. Сам же телескоп, который он туда взгромоздил, оказался самым крупным в мире — с зеркалами по шестьдесят дюймов в диаметре[3].

Или электростанция.

Так находилось и несколько паровых машин на генерации, и какие-то педальные решения, и даже ветряк. Нормальный, обычный. Скелетная рама и пропеллер. Он, кстати, Якоби и навел на идею об аэростате-генераторе. Да и вообще — на той электростанции при университете куча была всякого-разного и опытного. Как для экспериментов по генерации, так и для обеспечения других исследований.

А общежития?

Образцово-показательные!

Прямо элитный кампус из трехэтажных зданий, верхний ярус которых занимали не жилые комнаты, а общественные помещения для совместных занятий. Стояли столы для игры в настольный теннис и бильярд. Чайные уголки. «Качалки» для занятий атлетикой. И многое иное.

Да и библиотека университетская расцвела как никогда.

Кроме поиска редких книг Лев оплачивал широкую практику переизданий. Находил где-то по коллекциям в России или еще где старую книгу и один в один ее переиздавал. Во всяком случае по тексту и иллюстрациям, если имелись. На латыни, на греческом, на арабском, на персидском, на китайском… да на любом, на котором находили.

И сразу тиражом экземпляров в сто или больше. Что создавало в публичной библиотеке Казанского университета не просто уникальную коллекцию книг, а еще и доступную для изучения студентами.

Ну и переводы с оригиналов.

Для чего собирали консилиумы разнопрофильных специалистов, не доверяя это дело одним лишь филологам. Чтобы смысл утрачивался минимально. Порождая каскад билингв. Да-да. Именно так. С одной стороны разворота: оригинал текст, с другой: перевод этой страницы. Специально для того, чтобы можно было уточнять смысл и в будущем корректировать ошибки переводов.

Количество книг росло просто в геометрической прогрессии, из-за чего уже шло проектирование нового большого здания библиотеки. Которое Лев Николаевич хотел видеть в несколько сказочном, возможно в готическом стиле, многоярусным, с большим количеством воздуха и света…

Кроме того, он нанимал и содержал за свой счет определенное количество экстраординарных лаборантов. Без которых интенсивность исследований не получалась бы подходящей. Преподаватели все ж таки преподавали, а студенты учились.

И да — ученых тоже переманивал, как и преподавателей. В том числе из исламского мира. В каноничном смысле, конечно, там ученых пока не имелось, но вот знатоков арабского или там персидского искусства — вполне. Филологов тоже.

Работал и с Китаем, с огромном трудом вытащив оттуда несколько ученых мужей, которые помогали с заказами литературы и описаниями всяких прочих материалов.

Оплачивал широкие эксперименты и многочисленные экспедиции. И многое, многое иное. Где-то за свой счет, где-то находя способы привлечь иные средства, как частные, так и государственные. Николай Павлович нехотя, но увеличил более чем вдвое содержание университета. А совокупный поток средств ежегодный к 1850-му году превысил государственное финансирование в семь раз. Не считая разовых вложений.

Как итог, осенью 1850-ого учебный год университет встретил с пятью сотнями студентов. Вдвое больше, чем в 1841-ом. При этом конкурс на место достигал пятнадцать к одному.

Появилась возможность отбирать лучших.

По способностям, невзирая на происхождение. При обучении только и исключительно за государственный кошт, да еще и выплачивая приличные такие стипендии за успеваемость из пожертвований. Заодно оттачивая способы фильтрации «головастиков». В широком смысле — для поиска толковых ребят среди бедняков…

С уровнями образования попроще тоже работали.

В частном порядке, так как не удавалось продавить новую программу через Николая Павловича. Казна ее пока потянуть не могла… пока.

Первая ступень выстраивалась через приходские школы.

Именно приходские.

Здесь Лев Николаевич находился в полной синергии с архиепископом, который и выступал главным драйвером этого процесса. Не имело значения какой ты веры, главное, что сеть начального образования, безусловно, была связана с православием. Не потому, что графу так уж нравилась религия, а для формирования некого идеологического единства.

Приход.

При нем школа, в которой священник и преподавал, по спущенным ему учебникам и методичкам. За дополнительную плату давая всем желающим курс чтения, письма и счета, а также краткий курс истории России — составленный Толстым и утвержденный лично императором. Такая небольшая брошюрка страниц на двадцать текста, нацеленная на формирование ощущение величия и масштаба…

Таких приходских школ удалось к осени 1850-ого развернуть шестьсот двадцать девять. В основном в Казанской губернии, но и в Нижегородской и иных. И потихоньку их сеть расширялась за счет роста финансирования из казны и от частных лиц. Но даже сейчас они одновременно обучали свыше десяти тысяч человек по двухлетнему курсу.

Вторая ступень была представлена начальными ремесленными училищами в числе шестьдесят восемь штук. Также по двухлетнему курсу им давали основы профессии и связанных дисциплин. Каких-то упрощенных или усеченных программ по механике или еще чего.

Только то, что им потребуется в деле.

Ну и расширенный курс истории России. Уже развернутый в полноценный учебник и подаваемый в контексте взаимодействия с другими державами. А также в пересечении с мировыми процессами, такими как Великие географические открытия и прочее, но с правильными акцентами.

Никакой лжи.

Нет.

Это было принципиально. Нельзя давать возможность противнику цепляться за такие «крючки» и бить в пропаганду. Просто где-то обходились минимальным упоминанием, а где-то развертывали от души, подавая с нужной стороны.

Основная цель была все той же — сформировать чувство величия и масштаба, добавив к этому ощущение «враг не дремлет» с тем, чтобы дать хоть какую-то прививку от подрывной пропаганды противника. То есть, воспользоваться правом «первого слова» и поставить всех, кто станет агитировать на стачки и прочие проказы в позицию оправдывающихся…

Третьей ступенью стали ремесленные училища. Еще один двухлетний уровень, который так же, как и предыдущие содержался преимущественно на привлеченные средства. Двадцать одно заведение, в котором расширяли и укрепляли ремесленные навыки, давая более глубокие знания по профильным дисциплинам и начальные по смежным…

Немного.

На первый взгляд.

Однако за глаза для имеющейся промышленности. С третьей ступени ежегодно выходило около трехсот человек класса рабочий высокой квалификации, мастер или что-то вроде этого. Даже их было непросто трудоустроить. Ведь образование — это часть экономики. Не идеологии, которая в лучшем случае должна идти сопутствующей нагрузкой. А именно экономики. Ибо нет смысла обучать инженеров, когда им не устроиться по специальности.

Можно.

Конечно, можно.

Но это получится симулякр. Имитация с профанацией. Для отчета и красивых разговоров. А торгово-промышленный конгломерат, который формировался вокруг Льва Николаевича, такого себе пока позволить не мог. Просто в силу ограниченности средств…

Особняком стояло классическое образование с его гимназиями. Но туда Льва особенно никто так и не пустил. Разве что курс истории удалось через императора продавить. Да и тот саботировали на местах.

Ну а что поделать? Пусть хотя бы так… пока так…

В общем, Борис Семенович после разрешения «поддать копоти» по полной программе расцвел и улетел творить. Лев же поглядел ему вслед и обнаружил, что чуть в стороне его дожидался Черепанов. И судя по всему, давно, просто не решаясь их отвлечь.

— Лев Николаевич! — крикнул Черепанов, заметив, что граф смотрит на него. — Есть!

— Что есть? — не понял граф.

— Вот! — потрясая тяжелой железкой, произнес он. — Я сделал! Как вы и просили.

Толстой сразу не сообразил.

Почти минута ступора.

И улыбка.

Широкая. Буквально от уха до уха.

Это был прототип планетарного редуктора, точнее даже не редуктора, а механизма для реверса. Не самый простой вариант, но эту технологию ОЧЕНЬ хотелось освоить, так как она открывала невероятные возможности и перспективы. Будучи при этом достаточно простой. Во всяком случае не принципиально сложнее иных шестеренчатых коробок передач или редукторов. Хотя, конечно, и не настолько интуитивной…

— Ставим? — оживленно спросил Черепанов.

— А то! — оживился граф.

И они быстрым шагом отправились к пролетке. Предстояло доехать до механического завода Игната Волкова, где шли работы над трактором.

Там же, кстати, и шестеренки резали.

Станок для этого специальный сделали.

Массивная такая чугунная станина. Стойка с неподвижным держателем дисковой фрезы, смена которой позволял получать нужный профиль и размер зубца.

Перед ним — салазки подавателя с держателем заготовки.

Держатель нужно было вручную проворачивать по шагам, задаваемым сменным диском делителя. А также наклонять, чтобы резать не только прямые, но и конусовидные шестеренки. Ну и механизм копира в салазках, который позволял либо накатывать заготовку линейно, либо с частичным поворотом, чтобы при необходимости закручивать зубья винтом.

Просто, кондово и довольно медленно, ибо всё в ручном режиме. Однако по местным меркам — крайне продуктивно. Ничего подобного все равно нигде не имелось. А тут даже один такой станок мог выдавать в день несколько десятков шестеренок, что с внешними зубьями, что с внутренними.

Это был еще один специальный станок…

Еще один…

На механическом заводе Волкова их уже несколько десятков разных изготавливалось, как для собственных нужд, так и для оснащения прочих предприятий. Нигде в Европе не удавалось закупить никакого современного оборудования. Не продавали. Вот и приходилось все самим изготавливать. Сразу хорошо, раз уж взялись. Закрывая свои потребности по мере их появления.

К счастью, механический завод уже разделили, вынеся изготовление паровых машин с котлами на новое предприятие.

Новое.

Свежее.

Муха не сидела. В смысле не зимовала.

Однако сам факт снятия массы текущих обязанностей ОЧЕНЬ сильно облегчила работу Волкова, который сосредоточился на производстве станков и расходников для них. Через что в России появился свое первое станкостроительное предприятие.

Очень мощное.

Самое мощное в плане технического и технологического вооружение в обойме Льва Николаевича. Через что на нем всякие экспериментальные поделки и изготавливались — в опытовом цехе.

Благо, что переток рабочих, в том числе квалифицированных, из Соединенных штатов в Россию продолжался. За ними прямо-таки натурально охотились представители графа, вывозя на его предприятия семьями. Тем более что там, за океаном, после войны шел упадок и развал — похлеще 1990-х в бывших странах Советского Союза. Так что работников хватало.

Хороших работников.

Имелась даже возможность нос воротить и выбирать лучших…

Толстой с Черепановым быстро добрались, буквально ворвавшись на территорию. И сразу в ангар, где возились с трактором.

Немного поколдовали там, монтируя этот редуктор. Заодно прогревая калильную головку.

И начали запускать двигатель.

Поворот.

Второй.

И чихнув, тот затарахтел.

Лев Николаевич немного подождал, пока он прогреется, и осторожно коснулся рычага сцепления. Прожал ручку блокировки и потянул его на себя, прижимая диски простейшего сухого сцепления.

Медленно.

Словно нащупывая реакцию.

Кулачковый эксцентрик и большой рычаг позволяли развить достаточно приличное усилие, чтобы работать осторожно и без рывков.

Вот пошло первое зацепление.

Мгновение.

И трактор вздрогнув, начал двигаться. Медленно.

Сам же граф не мог отделаться от наваждения. Ему казалось, что это все что-то нереальное… что оно ему сниться… Ведь на дворе был 1850-ый год, а он… ехал на колесной машине, приводимой в движение пусть примитивным, но двигателем внутреннего сгорания…

Медленно, но ехал. Да.

При этом довольно тяжелая конструкция, массой несколько тонн, отчетливо «козлила», но двигалась. А большие задние колеса, несмотря на столь малые обороты, позволяли разгоняться до пять-шести километров в час.

Сделал он кружок по двору.

Еще один.

Третий.

И подкатив, остановился возле прицепа — специально для опытов сделанного.

Включил реверс и сдал назад, подруливая к тележке, чтобы ее подцепить и посмотреть на работу трактора под нагрузкой. В принципе на таком двигателе можно запускать вращение в обратную сторону при должном опыте. Но Лев не стал с этим морочиться. Тем более что трансмиссия все равно была нужна для дорожного тягача…

— Лев Николаевич, — подбежав к нему, сообщил один из сотрудников мастерской. — Прислали гонца из особняка, к вам гости прибыли.

— Кто там? — несколько нервно спросил граф.

— От Шамиля кто-то. Я имя не запомнил…

[1] Пара сажень — это 4,26 м.

[2] Сто сажень — это 213 м.

[3] 60 дюймов — это примерно 1,52 м.

Часть 3

Глава 10

1850, декабрь, 1. Лондон

— Хватит уже, сэр, — выразительно, с нотками презрения произнес принц Альберт, глядя на вошедшего и рассыпавшегося многословными приветствиями лорда Палмерстона.

Королева Виктория просто кивнула и жестом указала тому на кресло.

— Что вы хотели нам сообщить? — холодно осведомилась она.

— Как вам известно, наша агентура в России практически уничтожена.

— Ради этого вы пришли?

— Нет-нет! Ваше Величество, я это начал говорить к тому, что нашел способ кое-что узнать.

— И какой же?

— Пруссия, Ваше Величество. Рудольф фон Ауэрсвальд ее нынешний канцлер оказался весьма сговорчив. Через что нам удалось приоткрыть эту пелену завесы, которую разворачивают русские. — голосом заговорщика произнес министр иностранных дел. — Да и австрийский канцлер Феликс цу Шварценберг, крайне раздраженный нежеланием русских им помогать, предоставил много полезных сведений.

— И там что-то значимое?

— О да! Полностью подтвердились слова императора об артиллерии. Представители Пруссии присутствовали при испытании и полны восторгов. Восьмидюймовая пушка с бомбами, которые взрываются при ударе о препятствие. Я проконсультировался с нашими моряками. Если русские такими перевооружат свои корабли, то они будут в состоянии играючи утопить весь наш флот.

— Вы серьезно? — нахмурился принц Альберт.

— Вот заключение адмиралтейства, — произнес лорд Палмерстон, доставая из папочки бумагу. — К счастью, у них была одна, и ту сожгли на опытах. Когда и сколько они их построят еще покамест неясно.

— Только по пушкам слухи подтвердились?

— Увы, не только… — развел руками министр иностранных дел. — Старый военный министр — князь Чернышев в запое. Всем распоряжается его заместитель Дмитрий Милютин, его совсем недавно произвели в генерал-майоры и поставили на эту должность.

— Что это за человек?

— Прогрессист. Можно сказать, что либерал, но сотрудничество с ним выстроить не удалось. Он связан с графом Толстым, адмиралом Лазаревым и остальной группой младо-русских, которые последние годы окружают императора.

Принц Альберт усмехнулся. Нервно.

Лорд Палмерстон впервые употребил это сочетание в отношение России… младо-русские. В 1830-е годы в Европе появились организации такого толка «Молодая Италия» там или «Молодая Германия».

Обычно революционные организации.

Обычно.

А тут получается, что нет. И что они умудрились прозевать в России тихую революцию, в ходе которой поменялось коренным образом большая часть окружения императора. Через что и его политика.

К чему обычно стремились такие организации?

Если отбросить разного рода популистские лозунги, которые менялись от страны к стране, общим у них всех являлось стремление модернизировать государство. То есть, провести реформы ради экономического развития и примата национальных интересов…

— Вы уверены? — с сомнением переспросил принц Альберт.

— Полностью. По полученным из Пруссии сведениям император хвастался, что Россия по выделке стали почти догнала нас.

— Серьезно? — удивилась королева Виктория.

— Проверить это заявление я пока не могу, но император ни разу не был уличен в пустом бахвальстве или вранье. Почти ни разу.

— Что вы имеете в виду?

— Австрийцы сообщили, что их люди пытались найти графа Толстого во время испытаний пушки. Но так и не смогли этого сделать. Прибывали на полигон. Но каждый раз его кто-то видел, но он уже ушел. Из Пруссии же пришли материалы обо всех русских, проезжавших через нее. И там явно выделяется группа, численно совпадающая с графом и его телохранителями. Причем проезжавшая в подходящие дни. Иными словами, можно с высокой вероятностью говорить о том, что это именно он проказничал в Лондоне. А император обеспечивал ему алиби.

— Как он мог! — наигранно ахнула королева.

— Из чего можно сделать предположение, что император этот выпад и приказал совершить.

— Каким образом он попал на остров? — мрачно поинтересовался принц Альберт.

— Неизвестно. Полиция пока проводит расследование. Я распорядился выдать ей портрет графа для опознания на местах. Но будет ли результат — даже не знаю.

— Иными словами, вы хотите сказать, что граф Толстой все еще может совершить вылазку на остров и убить кого пожелает? Даже нас? — чуть хрипло спросила королева Виктория.

— Да. Именно это я и хочу сказать. В том случае, если мы продолжим свои тайные операции против России, о чем он сказал прямо. Поэтому я… ОЧЕНЬ опасаюсь его нового визита, в связи с ситуацией на Кавказе. Надеюсь, что наш след там найти не удастся.

— А он там есть? — повел бровью принц Альберт.

— Имело места приватная беседа нашего посла и султана, которая и привела к попытке последнего устранить графа Толстого. На самом деле, это скорее случайность. Он стремился дискредитировать Шамиля, а посланные им эмиссары не придали никакого значения тому, на кого они нападают.

— Чем, кстати, все закончилось с Шамилем?

— Ничем хорошим. Граф Толстой вновь оказался на высоте и сумел поставить Шамиля в отчаянное положение, воспользовавшись ошибкой султана. Тому бы Шамиля просто устранить, запуская хаос… Да, так было бы проще и лучше. Но нет, он посчитал себя достойным большего. Так или иначе, Шамиль собрал большой сход лидеров своего тариката, где поднял несколько щекотливых вопросов. Скорее даже провокационных. И на него напали. Выстрелили. Но поддетая под одежду кованая пластина защитила от пистолетной пули. А вот его политических противников на том сходе попросту вырезали. Он был к этому готов.

— Так значит, восстания не будет?

— Нет. Отступать Шамилю теперь больше некуда. Он свой выбор сделал. Нападение на него перед уважаемыми людьми легитимизировало расправы с его стороны. На текущий момент каких-то значимых фигур, которые стоят за борьбу с Россией в имамате, просто нет.

— В княжестве.

— Да-да. В княжестве. — поправился лорд Палмерстон. — Таким образом, русские обезопасили свой фланг.

— Может быть, мы признаем его титул и снимем обвинение? — поинтересовался принц Альберт.

— Мы упустили момент, когда это могло бы качнуть чашу весов в нашу пользу. Я предлагал это сделать до попытки дискредитации.

— Получается… — задумчиво произнесла королев Виктория.

— Да. Граф Толстой обыграл султана в этой дипломатической партии. Играючи. А нам бы стоило держать в уме, что, по словам очевидцев, он вместе с шестеркой своих телохранителей сумел перебить сотню горцев, попытавшихся его убить. Мистическим образом избежав подрыва на заминированном параходе.

— Звучит сказочно.

— Сильный и опасный колдун во всей своей красе, — развел руками виконт Палмерстон.

— Вы опять за старое? — процедил принц Альберт.

— Так, всё указывает на то, что он колдун и есть.

— Никогда более в нашем присутствии не произносите более этих глупостей, — холодно, буквально по словам произнес муж королевы Виктории.

— Как вам будет угодно, — поклонился лорд Палмерстон. — Возвращаясь к России. По оценкам Феликс цу Шварценберг они готовятся к войне. Их армия и флот — все переживают сильное преображение и обновление.

— Строятся новые корабли?

— Точных сведений у нас нет. Только слухи. И австрийцы говорят, что верфи русских активизировались. Чинят ли они старые корабли или строят новые — неясно. Но работы ведутся. Впрочем, новых вымпелов пока нет. Скорее всего, ремонтируются.

— А армия? Что с ней? Сокращение численности продолжается?

— О! Они там затеяли много всего. Например, из-за снижения численности и производства большого количества селитры появилась возможность усилить стрелковую подготовку. По непроверенным данным в линейной пехоте в этом году отвели по пятьдесят действительных выстрелов на солдата[1]. Не считая жесткой муштры на ружейные приемы. Улучшилось снабжение, обмундирование и кормление. Сейчас идут какие-то согласования по военному министерству. Как считают в Вене, готовится переход на новое обмундирование, выработанное по итогам Кавказской войны.

— Звучит скверно.

— Мы ожидаем завершение приготовлений русских к 52-ому, может быть, к 53-ему году. Это и выведение выучки пехоты на прусский уровень. И новое обмундирование. И новая артиллерия. И приведение в порядок кораблей, во всяком случае Черноморского флота. Как вы понимаете, это говорит об их желании совершить нападение на Османскую империю в указанные годы.

— А что эта история с какими-то туземцами, которых русские вывозят у нас из Новой Зеландии? — поинтересовалась королева Виктория.

— Насколько я смог понять, граф Толстой договорился с несколькими племенами маори и переселяет их на Черноморскую линию. Поближе к беспокойным черкесам.

— Зачем?

— Мне сказали, что найти более безумных и кровожадных людей на планете, чем маори едва ли получится. Вот он и решил таким образом компенсировать неуправляемость черкесов. К тому же маори — людоеды и язычники. Что едва ли добавить им добрососедства с черкесами.

— Он с ума сошел⁈ — воскликнул принц Альберт.

— Он? Вы же запретили мне отвечать честно на этот вопрос. Но согласитесь — изящно. Какими бы ни были храбрецами черкесы, все одно — людоеды под боком — это аргумент. Даже если ты сильнее и отважнее, умереть в бою — одно дело, а быть съеденным — совсем другое.

— А они не боятся, что они повернутся против них самих?

— Там интересный договор, по которому все служащие императору считаются их родичами, и их есть нельзя.

— Какой затейник! — покачал головой принц Альберт. — Нам надо бы тоже маори завести в Ирландию и Шотландию.

И глянул на лорда Палмерстона в упор.

Тот, впрочем, не отреагировал никак. Ибо давно дистанцировался от своих ирландских корней. Ну сожрут маори ирландцев? И черт с ними. Его это едва ли беспокоило. Себя он воспринимал британским лордом, а не ирландским аристократом.

Прошла минута.

Министр иностранных дел Великобритании продолжал невозмутимо смотреть на мужа королевы. Подобострастно и услужливо, но в меру. Как и положено для матерого дворецкого или иного слуги высокого ранга.

— Что-то много этого графа… не находите?

— Он обладает удивительным влиянием.

— Почему?

— Вы же сами мне запретили.

— Ну хорошо. Изложите свое мнение. Один раз я вас выслушаю, если это будет, конечно, не причитания в духе «колдун-колдун».

— Святой престол получил дарственную, подписанную мною с сопроводительным письмом. Там стояло подпись: Великий магистр Тамплиеров' и инициалы LC.

— Серьезно?

— Это их и заинтересовало. Они бы иначе ей не придали значения.

— А LC это кто?

— Всю эту выходку прокручивал лично граф Толстой. Лев Толстой. На латыни это будет звучать как LeoCrassus.

— Оу… — покачал головой принц Альберт.

— Вы думаете это не шутка? — переспросила королева.

— А вы думаете, что уничтожение наших агентов и бурное развитие России случайно? Граф оговорился, прямо заявив, что мы разбудили какую-то древнюю силу, которая старалась стать лучше. Если предположить, что он действительно великий магистр того старого ордена, то это объясняет многое, включая его связь со сверхъестественными силами, колдовство, и удивительное влияние на императора.

— Да-а-а-а… — покачал головой принц Альберт. — Я, пожалуй, зря вам разрешил высказывать это мнение. Мне страшно за вас. Быть может, на вас так сильно повлияла события годовой давности? Вы давно были у врача?

— Я совершенно здоров душевно! У меня и справка есть…

[1] 50 выстрелов в год — это был уровень Пруссии. В России в эти годы в оригинальной истории отводили от 5 до 10 действительных выстрелов в год, да и те не всегда. В остальном отрабатывали перезарядку (через «дрессировку» по ружейным приемам).

Эпилог

1850, декабрь, 25. Казань

— Три магнитофона, три кинокамеры заграничных, три портсигара отечественных, куртка замшевая — три куртки… — тихо бормотал себе под нос Лев Николаевич, читая сводный отчет, составленный Путиловым.

— Что ты говоришь? — переспросила супруга, которая находилась в кабинете и изучала эскизы отделки помещений их особняка.

— Я говорю, что не нравится мне обстановка.

— Какая? — с видом профессиональной дурочки переспросила она.

— Война никак не начинается.

— Ну и хорошо, — улыбнулась она. — Далась она тебе?

— Мне она даром не нужна. Но почему они ее не начинают? Что они задумали? Я очень не люблю, когда не понимаю происходящего. Это значит, что я утратил связь с реальностью.

— Может, они еще не готовы, — пожала она плечами, не отвлекаясь от эскизов и что-то там чиркая карандашом, делая пометки.

Лев хмыкнул.

Простая и вполне разумная мысль. Но его паранойя не позволяла ее принять. Слишком легкомысленное отношение к жизни грозило смертью в таких играх, в которые он играл.

С императором они условились новое оружие в войска не направлять. Чтобы не провоцировать утечки сведений. Поэтому завод Шарпса, работая «на всю катушку», складировал свои винтовки, карабины и револьверы[1] в ящики. Предварительно обильно смазав оружейным салом, чтобы не заржавели. А потом отправлял на склад.

Губернский.

Особенно охраняемый.

Туда Шипов лично преданных и хорошо вооруженных людей ставил.

С пушками поступали аналогично.

Морская приемка прямо тут, в Казани, оценивала изделия, после чего увозила в Севастополь, где они и накапливалась на особо охраняемых складах. Вместе со снарядами. Ну, исключая «доли», которую графу выделили на броненосцы и артиллерийские башни с некоторым запасом. Из-за чего в Севастополь везлись «стволы» начиная с серийного номера «51».

При этом времени и сил на изготовление 4-дюймовой полевой пушки просто не оставалось. Хотя три образца уже изготовили и накапливали снаряды для полноценных испытаний. Лев Николаевич был уверен: еще год такого марафета с 8-дюймовками и дойдут руки до полевых пушек. Казна ведь их выкупала чин по чину, и у любой адмиральской жадности есть предел. Так что, если уж на то пошло, затягивание начала войны шло на руку России. Еще бы два-три годика…

И тут в дверь постучали, а потом сразу, не дожидаясь ответа, вошли.

— Сергей Павлович? — немного удивился граф, увидел казанского губернатора, который обычно вот так никогда не заходил, стараясь держаться определенных ритуалов. Сейчас же вид он имел тревожный. — Что-то случилось?

— Посла нашего в Стамбуле арестовали.

— Фух… — выдохнул Лев Николаевич с явным облегчением.

— Вы так странно на эту новость реагируете… — напрягся Шипов.

— Владимира Павловича[2], конечно, очень жалко. Но все же это хорошо. Очень хорошо.

— Чего же хорошего⁈ Мы не завершили перевооружение и приготовления к войне!

— Мы — да. Они же даже не начинали[3], — еще шире расплылся в улыбке граф…

[1] В качестве напоминания — карабины и винтовки в целом были вариантом ранних «шарпсов» под бумажный патрон с капсюльной брандтрубкой, только чуть доведенные (н. скоба лучше, как у Генри), а вот револьверы, тоже капсюльные, были импровизацией на тему Remington m1858, которую Лев и Игнатом Волковым спроектировали.

[2] В период с 24 апреля 1843 по 1853 год в оригинальной истории послом России в Османской империи был Владимир Павлович Титов (1807–1890), снятый в 1853 году Николаем I за излишнюю мягкость и неготовность отстаивать интересы России. Здесь, несмотря на сильное изменение ситуации, оставался послом он же за те же качества, так как провоцировать раньше времени начало войны Николай не хотел, планируя тщательно подготовиться к тому, чтобы решительным рывком забрать уже Черноморские проливы.

[3] Знаменитая винтовка Enfield Pattern 1853 Rifled Musket была принята на вооружение только в 1853 году. В 1850-ом году ее даже не начали разрабатывать. Хотя разработке компрессионных расширяющихся пуль (Толстого-Остроградского) «утекли» в Англию и Францию еще в 1847–1848 годах. То есть, несколько раньше разработок Минье (1848–1849), через что их несколько обесценили как варварское изобретение.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Железный лев. Том 3. Падаванство

Content

Железный лев. Том 3. Падаванство

Пролог

Часть 1 Глава 1 // Uno

Часть 1 Глава 2

Часть 1 Глава 3

Часть 1 Глава 4

Часть 1 Глава 5

Часть 1 Глава 6

Часть 1 Глава 7

Часть 1 Глава 8

Часть 1 Глава 9

Часть 1 Глава 10

Часть 2 Глава 1 // Dos

Часть 2 Глава 2

Часть 2 Глава 3

Часть 2 Глава 4

Часть 2 Глава 5

Часть 2 Глава 6

Часть 2 Глава 7

Часть 2 Глава 8

Часть 2 Глава 9

Часть 2 Глава 10

Часть 3 Глава 1 // Tres

Часть 3 Глава 2

Часть 3 Глава 3

Часть 3 Глава 4

Часть 3 Глава 5

Часть 3 Глава 6

Часть 3 Глава 7

Часть 3 Глава 8

Часть 3 Глава 9

Часть 3 Глава 10

Эпилог

Nota bene