Воронцов. Перезагрузка. Книга 6

Глава 1

В конце сентября стало холодать. Ночью уже, возможно, были даже заморозки, потому что утром было непонятно — роса это на траве или изморозь.

А так, в общем-то, было красиво — жёлтая с красным листва на деревьях завораживала взгляд. Берёзы стояли, словно девушки в золотых сарафанах, осины пламенели багрянцем, клёны раскинули свои ветви, усыпанные разноцветными звёздами-листьями — от бледно-жёлтых до тёмно-бордовых. Всё переливалось осенними цветами, создавая картину, достойную кисти самого искусного художника.

В утреннем воздухе ощущалась особая прозрачность, которая бывает только осенью. Каждый звук разносился далеко — крик петуха в деревне, стук топора в лесу. Небо становилось выше и глубже, приобретая тот особый, пронзительно-синий оттенок, который не спутаешь ни с чем. По этому синему полотну неспешно плыли редкие облака — белоснежные, пушистые, с золотистой каймой от солнечных лучей.

А какие закаты стояли в эти дни! Солнце, опускаясь за горизонт, окрашивало небо в такие невероятные оттенки розового, алого, оранжевого и фиолетового, что дух захватывало.

По утрам у леса клубился туман — молочно-белый, густой, как кисель. Он стелился, заползал в низины, окутывал кусты, создавая впечатление, будто ты находишься не в обычной деревне, а в каком-то зачарованном месте. А когда туман рассеивался, можно было увидеть лес — яркий, разноцветный, словно расшитый мастерицей ковёр.

Благо дожди ещё не зарядили. Пока осень входила в свои права неторопливо, давая нам возможность подготовиться к зиме, заготовить дрова, утеплить дома. Воздух пах дымом от костров — в огородах жгли опавшую листву, и этот горьковатый аромат смешивался с запахом спелых яблок, грибов и влажной земли, создавая неповторимый букет осени.

Игорь Савельевич приехал в очередной раз за партией досок. Его обоз показался на дороге, ведущей к нашей деревне, ещё издали — телеги, гружённых разным товаром, и сам купец верхом на гнедом мерине. Но главное, что привлекло внимание всей деревни, — он привёз целый зверинец свиней, как и обещал в прошлый раз.

Свиньи были отборные — крупные, упитанные. Они недовольно хрюкали и повизгивали. Деревенские ребятишки, завидев такое диво, высыпали на улицу и бежали за телегами с громкими криками и смехом.

— Ну как, Егор Андреевич, доволен? — спросил Игорь Савельевич, спешиваясь и отряхивая полы своего дорожного кафтана. — Выбирал самых лучших, упитанных. Тут и на солонину хватит, и на окорока, и на колбасы.

— Доволен, Игорь Савельевич, очень доволен, — ответил я, пожимая его крепкую руку. — Как раз вовремя привёз. Зима не за горами, а запасов много не бывает.

Мы, предварительно зная, что тот привезёт свиней, заранее сделали небольшой загон — просторный, с крепким частоколом, чтобы свиньи не разбежались. А то были случаи. Утеплять его не стали, потому что понимали, что всё пойдёт на заготовку, а не на разведение. Свиньям предстояло прожить здесь совсем недолго.

— Доски готовы? — поинтересовался купец.

— Готовы, как договаривались, — кивнул я. — Хорошие доски, сухие, без сучков. Можешь сам посмотреть, проверить.

Игорь Савельевич довольно кивнул, и загрузившись обоз отправился в обратный путь.

На следующий день мы приступили к заготовкам. Захар, принялся демонстрировать своё мастерство в разделке мяса. Он орудовал так быстро и ловко, что казалось, будто в руках у него не тяжёлый тесак, а лёгкое перо.

— Это ещё что, — хвастался Захар, ловко разделывая тушу, — я, бывало, за день по десятку голов обрабатывал. Руку набил так, что мог с закрытыми глазами работать.

Вокруг него собрались мужики, внимательно наблюдая и стараясь помогать чем только могли. Всё-таки не каждый день у нас такая масштабная заготовка.

Я же тем временем собрал баб и рассказал, как нужно правильно делать тушёнку:

— Нарезать мясо нужно кубиками, не слишком крупными, но и не мелкими, — объяснял я, показывая примерный размер. — Потом добавить лук, соль, перец, лавровый лист и чуток чеснока.

Шефство в этом процессе взяла на себя Настасья — та громким голосом командовала своими помощницами не хуже армейского капрала. Рядом с ней суетились Прасковья и Пелагея.

— Вот так, милая, — наставляла Настасья Пелагею, когда та неловко орудовала ножом, — держи руку ровнее, чтоб куски одинаковые были. А то не проварятся как следует.

— А соли сколько класть? — спрашивала Прасковья, готовя специи.

— Не жалей, — отвечал я, — мясо много соли берёт. Лучше чуть пересолить, чем недосолить. В первом случае всегда можно водой разбавить при употреблении, а вот если недосолишь, то может и испортиться.

И всё-таки русская печь творит чудеса. Никакой автоклав не сравнится с ней — мясо получалось нежное и очень вкусное, буквально таяло во рту. Томилось оно там медленно, на ровном жару, пропитываясь ароматами специй и дыма.

Когда первая партия была готова, мы устроили настоящую дегустацию. Мужики, прервавшись от работы, столпились вокруг стола, на который Настасья выставила глиняный горшок с дымящейся тушёнкой. Запах стоял такой, что слюнки текли у всех без исключения.

— Ну-ка, отведайте, — пригласил я, и мне не пришлось повторять дважды. Мужики вмиг расхватали куски хлеба, макали их в подливу и отправляли в рот, причмокивая от удовольствия.

— Вот это да! — восхищался Семён, облизывая пальцы. — Такой вкусности я отродясь не едал. Даже у моей тёщи, а она мастерица, так не получается.

— Это всё печь, — объяснял я, хотя и понимал, что дело не только в печи, но и в специях.

Мы аккуратно выкладывали всё это в банки, которые впрок изготовил Митяй. Банки получились хоть и не такие красивые, как фабричные, но крепкие и надёжные.

Сверху заливали всё слоем жира — толстым, почти в палец, чтобы никакой воздух не проник, а потом ещё плотно заматывали кожей. Так, чтобы воздух не проходил, почти как закатки получились.

— Сколько же такая банка храниться может? — спросил Прохор, с интересом разглядывая готовый продукт.

— Месяцами, — ответил я уверенно. — Если правильно сделать, то хоть до весны простоит, и ничего ей не сделается.

После все эти сокровища бережно спускали в подполы да ледник, где они могли храниться всю зиму и весну, не портясь.

Кроме тушёнки, мы сделали и другие заготовки: засолили сало, закоптили окорока, начинили колбасы. Ничто не пропало — даже потроха шли в дело: печень на паштет, из крови делали кровяную колбасу, из ушей и хвостов варили студень. Много чего пришлось объяснять, но я хорошо помнил, как в детстве все это делали в деревне у дедушки.

За этими хлопотами незаметно пролетели две недели. Работа шла с рассвета до заката, и к концу дня все валились с ног от усталости. Но на душе было легко и радостно — запасы росли на глазах, а значит, зима не страшна, даже если она будет долгой и суровой.

За это время мы несколько раз навещали в соседней деревне Петьку, который уже начал поправляться. Ричард настаивал, чтобы тот берёгся и ни в коем случае не делал резких движений:

— Мистер Пётр, — говорил англичанин, забавно коверкая русские слова, — вы должны быть очень осторожный. Если ребро плохо срастаться, может повредить лёгкое, и это будет very bad.

Когда мы приходили, Петька всякий раз оживлялся, глаза его загорались, и он начинал расспрашивать нас о деревенских новостях. Видно было, что парню до смерти надоело лежать без дела, когда вокруг кипит жизнь.

— Вот ведь как обернулось, Егор Андреевич, — вздыхал он, поглядывая в окно на осенний лес, который манил своими красками. — Самое время сейчас в лес по грибы ходить, на охоту, а я тут как колода валяюсь.

— Ничего, Петька, — подбадривал я его, — скоро на ноги встанешь. Главное — не торопись, а то ведь как бывает: поспешишь — людей насмешишь.

Бандаж снимать Ричард не стал, опасаясь, что рёбра ещё не зажили как следует, но шёлковые нити, которые их удерживали, уже вытащили. Петька только поморщился, когда Ричард осторожно вынимал их, но не издал ни звука. Парень он был крепкий, терпеливый.

В последний наш приезд Петька уже встретил нас на ногах. Он стоял у окна, опираясь на палку, и смотрел на улицу. Увидев нас, просиял, словно солнышко:

— Глядите-ка, Егор Андреевич, уже стою!

— Только недолго, — строго сказал англичанин, входя за мной в избу. — Пять минут — и снова в постель.

— Да ладно тебе, Ричард, — отмахнулся Петька. — Мне уже гораздо лучше. Да и не болит почти.

— Это хорошо, что не болит, — кивнул Ричард, — но внутри ещё всё заживать должно. Спешить нельзя.

Мы принесли Петьке гостинцев — свежей тушёнки, хлеба, моченых яблок, которые Машенька специально для него приготовила. Он обрадовался, как ребёнок:

— Спасибо вам Егор Андреевич, за заботу! От всей души спасибо!

* * *

Как-то вечером, после всей этой суеты, я тихонько зашёл домой. На дворе уже стемнело, звёзды высыпали на тёмно-синем небосводе, а месяц, словно подкова на счастье, висел над крышами. В доме было тихо, лишь потрескивали поленья в печи да изредка поскрипывали половицы от лёгкого ветра.

Я старался двигаться бесшумно, думал, чтобы Машеньку не разбудить — она в последнее время быстро утомлялась и рано ложилась спать. Скинул сапоги в сенях, повесил кафтан на крючок у двери и на цыпочках прошёл в горницу.

И вдруг услышал тихие всхлипы, доносящиеся из-за приоткрытой двери, а потом какой-то хруст — отчётливый и ритмичный.

«Что это?» — подумал я, замерев на месте. — «Что случилось? Неужто беда какая?»

Сердце заколотилось быстрее, в голову полезли всякие дурные мысли. Я быстрее зашёл в комнату и застал картину, которая сперва озадачила меня, а потом заставила сдерживать улыбку.

Машка сидела за столом в ночной рубашке, освещённая лишь светом лучины, и, горько рыдая, ела квашеную капусту прямо из деревянной миски. А рядом стояла глиняная плошка с мёдом, в которую она периодически макала пальцы, после чего облизывала их, продолжая всхлипывать. На её щеках блестели слёзы, а глаза были красными от плача.

— Машенька, солнышко моё, ты чего плачешь? — спросил я, подходя ближе и присаживаясь рядом на лавку.

Увидев меня, она ещё больше залилась слезами, пытаясь что-то сказать, но от этого лишь громче всхлипывая. Я взял её за руку, заметив, что пальцы у неё были липкие от мёда и пахли капустным рассолом.

— Егорушка, да где ж такое видано, чтобы капусту… да мёдом заедать? — наконец выговорила она между всхлипами, размазывая слёзы по щекам. — А мне так хочется-а-а-аааа!

И ещё больше в голос завыла она, как будто произнесённое вслух желание стало последней каплей в чаше её отчаяния:

— Именно тако-о-о-ого хочется! И ничего не могу с собой поделать! Что ж это со мной творится-то, а?

Я не выдержал и рассмеялся, обнимая её за плечи. Машка сперва насупилась, решив, что я смеюсь над ней, но потом, видя моё доброе лицо, немного успокоилась.

— Ой, дурёха ж ты моя, Машенька, — ласково сказал я, вытирая слезинку с её щеки. — Ты же ребёночка вынашиваешь. Сейчас у тебя всё в организме перестраивается. Ты сейчас и рыбу можешь мёдом заедать, и соленья с вареньем мешать — это всё нормально.

— Правда? — всхлипнула она, глядя на меня с надеждой, как ребёнок, которому пообещали сладость.

— Правда, правда, радость моя, не переживай, — заверил я её, гладя по голове. — Хочется — кушай. Только не переусердствуй, а то живот разболится.

В глазах у Машки вспыхнуло облегчение, смешанное с радостью от того, что она не сходит с ума, как ей, видимо, казалось. Она шмыгнула носом и потянулась за очередным куском капусты, но теперь уже без слёз, а с явным удовольствием.

— А то я думала… Что это со мной что-то не так, — призналась она, макая капусту в мёд. — Тётка Федосья говорила, что если странное есть хочется, то, значит, ребёночек может родиться с отметиной какой-нибудь. Вот я и испугалась, что у нас дитя с капустным листом на лбу будет!

Я снова рассмеялся, представив себе младенца с капустным листом вместо родимого пятна, и Машка тоже захихикала, осознав нелепость своего страха.

— Глупости всё это, — успокоил я её. — Бабкины сказки. У тебя животик растёт, организм меняется, вот и хочется разного. Моя матушка, помнится, рассказывала, что когда меня ждала, так и вовсе мел грызла!

— Мел⁈ — изумилась Машка, широко раскрыв глаза.

— Ага, — кивнул я, — Обычный мел. Говорила, что её прямо тянуло к нему, не могла удержаться. Батюшка даже у аптекаря специальный мел покупал, чтоб хоть чистый был.

Машенька зачарованно слушала, понемногу успокаиваясь. Её дыхание выравнивалось, слёзы высыхали, а в глазах появился блеск, но теперь уже не от слёз, а от интереса.

Она наконец улыбнулась, и эта улыбка, словно луч солнца, осветила всё её лицо. Она вдруг стала похожа на маленькую девочку — с этими заплаканными глазами и с прилипшей ко лбу прядкой волос.

Я нежно поцеловал её в носик.

— Ты у меня самая красивая, — сказал я, обнимая её. — И с капустой, и с мёдом, и со слезами — всё равно самая-самая.

Машенька прижалась ко мне, уткнувшись носом в плечо, и я почувствовал, как её тело, только что напряжённое от волнения, начало расслабляться.

— Ох, Егорушка, — прошептала она, — что бы я без тебя делала? Сидела бы тут, ревела… над капустой…

— А я бы без тебя что делал? — ответил я, гладя её по спине. — Кто бы меня ждал вечерами? Кто бы улыбался так, что сердце замирает?

Мы сидели так некоторое время, просто обнимая друг друга, слушая тишину дома и потрескивание поленьев в печи. Потом Машенька зевнула — сначала тихонько, а потом широко, не сдержавшись.

— Ложись-ка ты спать, солнышко, — сказал я, помогая ей подняться. — Поздно уже, а тебе отдыхать нужно.

— А ты? — спросила она, глядя на меня сонными глазами.

— И я лягу.

Я уложил Машеньку, укрыл одеялом и поцеловал в лоб. Она почти сразу заснула, утомлённая переживаниями и слезами. А я ещё немного посидел у стола, глядя на миску с недоеденной капустой и плошку с мёдом, и улыбался, думая о том, что скоро в нашем доме появится ещё один человечек — маленький, крикливый, но бесконечно любимый.

* * *

Несколько раз я был на лесопилке, проверял, как идут дела. Мужики за это время уже укрепили опоры моста так, как я говорил. Три опоры уже были защищены наклонными стенками из брёвен, обращёнными против течения — дело сдвинулось с места.

Колесо ещё не снимали, до последнего пилили брёвна, стараясь запастись досками впрок. Вокруг лесопилки громоздились штабеля свежераспиленных досок, которые теперь нужно было правильно сложить под навесами, чтобы просохли.

— Ну как, успеем всё запланированное напилить? — спросил я Прохора.

Тот почесал в затылке, что-то прикидывая в уме:

— Сказать по чести, Егор Андреевич, вряд ли. Вода сильно упала, колесо еле крутится. Ещё день-два, и встанет совсем.

Я кивнул, глядя на реку. Действительно, уровень воды заметно снизился. Там, где ещё месяц назад были глубокие места, теперь виднелись камни и коряги.

— Значит так. Даже если не успеем забить все ангары досками, ничего страшного, — сказал я. — Главное, что самое необходимое уже напилили: и на избы, что чинить надо и для Игоря Савельевича партия готова.

А всё к тому шло, что действительно не успеем. Вода сильно упала, где-то ещё полметра, и уже колесо не будет доставать до воды, и оно остановится. Лопасти, которые ещё недавно с шумом врезались в быстрое течение, теперь едва касались поверхности, и колесо вращалось всё медленнее и медленнее.

Илья, только кивал, глядя на реку:

— Это, барин, осенью всегда так. Вода падает в Быстрянке, ничего удивительного. Каждый год одно и то же. Вот по весне, как снег таять начнёт, тогда полноводье будет, тогда и поработаем на полную силу.

Он был прав, конечно. Природу не обманешь и не заставишь реку разлиться осенью, когда ей положено мелеть. Да и дожди, которые могли бы поднять уровень воды, всё не начинались — небо стояло ясное, словно промытое невидимой рукой, и лишь изредка по нему проплывали лёгкие облачка.

В итоге мы решили не пускать это дело на самотёк и, как только вода достигнет критического минимума, будем снимать колесо.

— Нужно будет его хорошенько осмотреть, — сказал я, — все повреждённые части заменить, просмолить заново, чтоб до весны сохранилось в целости.

— А где хранить будем? — спросил Митяй, до этого молчавший.

Я задумался. Колесо было большим, и просто так его не спрячешь. Нужно было место сухое, защищённое от снега и ветра.

— В ангаре, пожалуй, — решил я. — Там места хватит, и крыша не течёт.

Мы ещё немного постояли у реки, глядя, как медленно крутится колесо, словно прощаясь с тёплыми днями и готовясь к зимнему сну. Было в этом что-то печальное и в то же время умиротворяющее — словно сама природа показывала нам пример, как нужно готовиться к смене сезонов, к новому ритму жизни.

— Ну что ж, — сказал я, хлопнув в ладоши, — за работу, мужики. Скоро зима, надо успеть всё подготовить.

Глава 2

За неделю вода упала так, что колесо остановилось. Быстрянка, обычно бурная и полноводная, сейчас едва перекатывалась через камни, обнажив серые валуны и песчаные отмели, которые раньше скрывались под водой.

Мы приехали на лесопилку с лошадьми и закрепили верёвки через толстые ветки деревьев — точно так же, как и устанавливали колесо, только теперь в обратном порядке. Семён, руководил всем процессом, его зычный голос разносился по округе:

— Крепче вяжите, не спешите! Ванька, держи натяжение! Прохор, заводи верёвку через тот сук, видишь, потолще который!

Сперва нам нужно было отсоединить валы, что шли к каретке с пилами и на другой берег к вентилятору. Приходилось снимать крепления, аккуратно, чтобы не повредить. Несколько раз пальцы соскальзывали с инструментов, и воздух оглашался крепкими русскими словечками, но в целом дело двигалось споро.

— Егор Андреевич, посмотрите, как эту штуковину лучше снять? — спросил Митяй, показывая на одно из креплений, которое никак не поддавалось. — Прикипело всё, не разъединить.

Я подошёл, осмотрел проблемное место и предложил:

— Давайте смажем дёгтем и оставим на полчасика. Может, отпустит. А если нет, придётся пилить.

Так и сделали. Пока всё откисало, я послал Митяя на само колесо, чтоб тот снял лопасти, дабы не повредить их.

Действительно, через некоторое время крепление поддалось, и когда Митяй снял последнюю лопасть, мы смогли продолжить работу.

Когда оба вала были отсоединены, пришло время снимать само колесо. Это был самый сложный и опасный этап — водяное колесо было массивным, тяжёлым, и любая ошибка могла привести к травмам или поломке самого механизма.

— По моей команде тянем! — скомандовал я, и мужики напряглись, натягивая верёвки, а Митяй стал за узды править лошадьми.

Колесо медленно, со скрипом, начало приподниматься со своих опор. Лошади, почувствовав тяжесть, фыркали и переступали с ноги на ногу, но тянули исправно.

— Держим! Держим! — кричал Семён, следя за тем, чтобы колесо поднималось ровно, без перекосов.

Постепенно оно оторвалось от опор и повисло в воздухе, удерживаемое только верёвками, перекинутыми через ветви. Мы начали медленно опускать его на заранее подготовленные брёвна, которые должны были послужить салазками для транспортировки.

— Осторожно! Чуть левее подайте! — командовал я, внимательно следя за процессом. — Ещё немного… Вот так, хорошо!

Колесо опустилось на брёвна с глухим стуком. Теперь предстояло перетащить его через помост к ангару. Для этого мы сделали хорошие направляющие, чтобы колесо ровно прошло по помосту, без риска свалиться в реку или повредить мост.

— Ну что, мужики, взялись! — скомандовал Семён, и все, кто был свободен, ухватились за верёвки и канаты, привязанные к самодельным салазкам.

Колесо двинулось — медленно, но верно. Лошади тянули спереди, мужики подталкивали сзади и направляли по бокам. Оно скользило по направляющим, издавая скрипучие, протяжные звуки, словно жалуясь на своё перемещение.

Когда мы достигли помоста, всем пришлось удвоить внимание. Он, хоть и был крепким, но под тяжестью колеса и людей прогибался и поскрипывал, вызывая тревожные взгляды у некоторых мужиков.

— Не бойтесь, выдержит! — подбадривал я их. — Мы же его специально укрепляли!

И действительно, помост выдержал. Колесо благополучно переправилось на берег, и мы продолжили путь к ангару, где решили его разместить на зиму.

Когда колесо было доставлено на место, Прохор, вытирая пот со лба, слегка скептично спросил:

— Ну что, Егор Андреевич, а как вы его, сказали, консервировать будете?

Я улыбнулся, видя его недоверчивый взгляд:

— А вот ты возьмёшь дёготь и полностью покроешь по всему периметру. А после этого, когда просохнет, нужно будет накрыть холстиной. Дёготь защитит от гниения, а холстина — от пыли, грязи и влаги.

Прохор почесал затылок, но спорить не стал.

Пока мы занимались размещением колеса в ангаре, к нам подошёл Семён с озабоченным видом:

— Егор Андреевич, беда! — начал он без предисловий. — Нужно срочно что-то делать с мехами, потому что процесс выплавки стекла, и готовки фарфора остановился. Даже песок с глиной не сможем светильным газом обработать, потому что без хорошего поддува нужной температуры не получить.

Я задумался. Действительно, без водяного колеса, которое приводило в движение вентилятор, обеспечивавший поддув в печи, производственные процессы оказывались под угрозой. Нужно было срочно что-то придумать.

— Так, — сказал я решительно, — есть идея. Позовите Петьку с Ильей, и пусть загрузят в вагонетку доски потолще, перевезём их к кузне.

Пока мужики выполняли распоряжение, я нарисовал что-то похожее на раму велосипеда, а дальше более детально изобразил вал, через который бы проходили ремни, идущие к готовому механизму вентилятора. Из дубовых досок показал, как сделать педали.

Мужики собрались вокруг меня и с удивлением разглядывали рисунок:

— Егор Андреевич, а что это будет? — спросил Прохор, недоумённо разглядывая чертёж.

Я, улыбаясь, ответил:

— Это будет велосипед. Точнее, нечто похожее на него. Да, придётся поработать, но это всё же легче, чем мехами будет.

В глазах мужиков читалось сомнение, но спорить они не стали и без лишних вопросов принялись за работу.

До вечера, следуя моей схеме и постоянным подсказкам, у нас получился практически велотренажёр. Рама была сделана из толстых дубовых досок, скреплённых металлическими скобами. Педали вырезали тоже из дуба, а для оси использовали металлический стержень, который Митяй принес с флигеля. Сиденье соорудили из простой доски, немного обтесав её для удобства.

— Егор Андреевич, — сказал Илья, оглядывая нашу конструкцию, — жестковато будет сидеть-то.

— А ты возьми да на сидушку овчинку подстели, так пятой точке удобнее будет, — предложил я.

Мужики посмеялись, но кивнули:

— Да, сделаем. Это дело нехитрое.

Когда всё было собрано и ремни натянуты от педального механизма к вентилятору, настало время испытаний. Я заметил, что тут же крутился Гришка, наблюдавший как мы что-то мастерим в кузнице.

— Гришка, — позвал я его, — садись и потихоньку пробуй крутить педали.

Тот, как будто только этого и ждал, с радостью согласился, сел на наш самодельный велотренажёр и начал осторожно крутить педали. Сначала механизм скрипел и двигался с трудом, но потом, когда Гришка приноровился, дело пошло веселее.

Раз, два — и процесс пошёл! Вентилятор через систему ремней закрутился не хуже, чем от водяного колеса. Воздух мощным потоком устремился в печь, и Семён, который стоял возле неё, радостно закричал:

— Работает! Чтоб меня черти взяли, работает!

Мужики с удивлением и восхищением смотрели на крутящийся вентилятор и на Гришку, который с нарастающим энтузиазмом крутил педали.

— Так что, — сказал я, обращаясь к собравшимся, — пока крутите — будет вам поддув. Будете меняться, когда кто-то будет уставать. Пока так, а потом что-то придумаем другое.

— А что ещё можно придумать? — поинтересовался Семён.

— Может, ветряную мельницу сделать, — ответил я задумчиво, — но ветра тут не сильные, поэтому нужно будет думать, как улучшить механизм.

Гришка тем временем уже начал уставать — лицо его покраснело, а на лбу выступили капельки пота.

— Ну-ка, давай я тебя сменю, — сказал Прохор, подходя к велосипеду.

Гришка с облегчением уступил место, а Прохор, сел на сиденье и начал крутить педали с такой силой, что вентилятор завертелся ещё быстрее.

— Эй, ты полегче, — засмеялся Семён, — а то ещё сдует всё из печи!

Прохор сбавил обороты, и вентилятор начал крутиться с нужной скоростью.

Пока мы работали, как-то незаметно наступил вечер. Мы решили на сегодня закончить с работой и продолжить завтра.

— Ну что, домой пойдем? — предложил Семён.

Я ещё раз проверил, как работает механизм, убедился, что всё в порядке, и мы отправились домой. По дороге я размышлял о том, как можно усовершенствовать нашу конструкцию или придумать что-то более эффективное.

«Может, действительно стоит попробовать с ветряной мельницей, — думал я, прикидывая о величине лопастей и редукторе, чтоб компенсировать слабые ветра».

С такими мыслями я дошёл до дома, где меня ждала Машенька с ужином. Когда я рассказал ей о нашем изобретении, она сначала рассмеялась, представив, как мужики по очереди крутят педали, но потом серьёзно заметила:

— А ведь это хорошая идея, Егорушка. И не только для вентилятора. Механизм же небольшой, как ты говоришь⁈ Его можно и для других дел тут в деревне приспособить.

— Вот и я о том же думаю, — кивнул я, отламывая кусок хлеба. — Главное — начать, а там уж мысль сама дальше пойдёт.

Как-то вечером после бани сидел я у себя под яблоней, листья которой уже опадали, устилая землю золотистым ковром. Воздух был свежим, с лёгкой прохладой, как обычно бывает в начале осени. Я любовался закатом, и вдыхал аромат свежескошенной травы, смешанный с запахом яблок, которые ещё оставались на ветвях. Баня хорошо разморила тело, мысли текли неспешно и свободно.

Увидел, что Ричард тоже идёт из крестьянской бани — степенно, не торопясь, с полотенцем, перекинутым через плечо. Волосы его были ещё влажными, а лицо раскраснелось от пара. Он шёл, задумавшись о чём-то своём, но, заметив меня, приветливо кивнул.

Я подозвал его к себе:

— Ричард, присядь-ка на минутку. Как банька, хороша?

Англичанин улыбнулся и присел рядом на лавку.

— О, это удивительно, Егор Андреевич! — с искренним восхищением ответил он. — В Англии ничего подобного нет. Это… как вы говорите… это просто чудо! Сначала я думал, что не выдержу такой жар, но теперь понимаю, почему русские так любят баню. Каждый раз чувствую себя, как заново рождённым!

Я усмехнулся, довольный его реакцией. Не каждый иностранец мог оценить прелесть русской бани, но Ричард, видимо, проникся.

Мы разговорились о перспективах медицины, и тут мне в голову пришла идея. Я вспомнил, что часто бывает так, что человек по тем или иным причинам теряет много крови. Будь то ранение на войне, тяжёлые роды или несчастный случай на охоте — кровопотеря часто становится причиной смерти, даже если саму рану удалось обработать и зашить.

— Слушай, Ричард, — начал я, немного понизив голос, хотя вокруг никого не было, — мне тут пришла в голову одна мысль. Ну, переливание крови пока, думаю, рано затевать…

— Переливание крови? — удивлённо переспросил Ричард, приподняв брови. — Вы имеете в виду… перемещение крови от одного человека к другому?

— Именно, — кивнул я. — Хотя в принципе, смешивая кровь, можно грубо определить совместимость по резус-фактору и группам крови, но это сложно и опасно без специального оборудования и знаний.

Ричард смотрел на меня так, будто я предлагал полететь на Луну. Я поспешил перейти к более реалистичной части своей идеи.

— Но вот физраствор прокапать человеку можно было бы, — продолжил я. — Это гораздо проще и безопаснее.

— Физраствор? — переспросил Ричард, нахмурившись. — Что это такое?

Я понял, что снова использовал термин из будущего, который Ричарду был незнаком. Но отступать было поздно, и я решил объяснить.

— Это солевой раствор, похожий по составу на кровяную плазму, — начал я, стараясь подбирать простые слова. — Если человек потерял много крови, то часто проблема не столько в потере самих кровяных телец, сколько в уменьшении объёма жидкости. Организму не хватает жидкости, чтобы поддерживать нормальное кровяное давление, и сердце не может эффективно качать кровь.

Ричард удивлённо посмотрел на меня, явно не ожидав такого поворота разговора:

— Как это? В кровообращение добавлять соляной раствор? — в его голосе слышалось недоверие, смешанное с любопытством. — Это же не кровь, а просто солёная вода. Как это может помочь?

Я же объяснил, что таким образом можно слегка восстановить человека, поддержать объём циркулирующей жидкости, пока организм сам не восстановит потерянную кровь.

— Более того, — добавил я, воодушевляясь, — с помощью такого метода можно снять отравление, разбавив токсины в крови и ускорив их выведение. А если придумаем, как абсорбировать салициловую кислоту, то и обезболивающее внутривенно ставить сможем.

Ричард слушал меня с всё возрастающим интересом. Его первоначальный скептицизм постепенно сменялся задумчивостью. Было видно, что он пытается осмыслить услышанное, соотнести с теми медицинскими знаниями, которыми обладал.

— Это… весьма необычная идея, Егор Андреевич, — медленно произнёс он. — Я никогда не слышал ни о чём подобном. Но как именно вы предлагаете вводить этот… физраствор в кровь? Через разрез вены?

Я понял, что пора показать ещё одну идею из будущего. Шутки ради, я громко крикнул:

— Степан!

Прошло секунд двадцать, и у ворот показался Степан собственной персоной.

— Звали, Егор Андреевич? — спросил он, подходя ближе.

— Точно, работает, — улыбнулся я, подмигнув Ричарду. — Не знаешь, где Митяй пропадает?

— Так в бане парится, — ответил Степан, вытирая пот со лба.

— Как увидишь его, пришли-ка мне, пожалуйста, — попросил я.

Степан кивнул и убежал по своим делам. Я же попросил Машеньку, которая как раз вышла на крыльцо развешивать выстиранное бельё, вынести лист бумаги и уголёк.

— Что это вы задумали, Егорушка? — с любопытством спросила она, подавая мне требуемое. — Опять какую-то хитрость изобретаете?

— Не хитрость, а полезное дело, Машенька, — ответил я, улыбнувшись. — Для лечения людей.

Машенька покачала головой, но улыбнулась в ответ и пошла заниматься хозяйством дальше.

Я же принялся зарисовывать продолговатую колбу и поршень для неё, чтобы это всё походило на стеклянный шприц. Рисовал тщательно, стараясь передать все детали, которые помнил. Ричард наблюдал за моей работой с нескрываемым интересом, склонив голову набок.

— Вот здесь, — я указал на верхнюю часть колбы, — должно быть сужение, к которому мы прикрепим иглу. А этот поршень должен плотно прилегать к стенкам колбы, чтобы жидкость не протекала назад, когда мы будем на него давить.

На другом листе нарисовал, как должна выглядеть игла с местом крепления под шприц. Игла должна была быть тонкой, полой внутри, с острым скошенным концом для лёгкого прокола кожи и вены.

— А это что будет? — спросил Ричард, указывая на рисунок иглы.

— А эту деталь мы закажем в городе у ювелиров, — объяснил я. — Кузнец не справится, слишком тонкая работа, а ювелиры, думаю, смогут. Причём нужно будет заказать несколько штук, на случай поломки или затупления.

Ричард всё это время слегка с недоверием смотрел на то, что я рисую, но прям в штыки не воспринимал. Помнил, наверное, что фокус с эфиром очень даже удался, и это сильно пошатнуло его скептицизм относительно моих «странных» идей.

— А как мы будем физраствор делать, Егор Андреевич? — спросил он, всё ещё обдумывая увиденное.

Я же говорю:

— Так никакого секрета здесь нет. Берём чайную ложку чистой соли, растворяем в литре тёплой прокипячённой воды. Важно, чтобы вода была чистой, без примесей, и соль — хорошего качества, без грязи.

— И что, прямо вот это вот можно будет в вену человеку вводить? — в голосе Ричарда слышалось сомнение, смешанное с восхищением.

— Да, Ричард, можно, и поверь, это очень действенный способ, — уверенно ответил я. — Главное — соблюдать чистоту при приготовлении раствора и во время процедуры. Руки мыть с мылом, инструменты кипятить перед использованием, кожу в месте укола протирать спиртом или крепкой настойкой.

Ричард задумался, почёсывая подбородок.

— Знаете, Егор Андреевич, — произнёс он после минутного молчания, — это звучит почти невероятно. Но… после того, как я увидел действие эфира, я готов поверить, что и это может сработать.

Глава 3

Несколько дней я ходил задумчивый, погружённый в свои мысли настолько, что даже Машенька начала беспокоиться. Однажды вечером, после ужина, она осторожно коснулась моего плеча:

— Егорушка, что-то случилось? Ты всё ходишь, будто туча грозовая, и даже к супу сегодня почти не притронулся.

Я улыбнулся, взяв её руку в свою:

— Ничего дурного, Машенька. Просто обдумываю одну задачу… весьма непростую.

И действительно, мысли мои были заняты важным делом. Я несколько дней обдумывал, как же получить энергию, чтоб можно было и зимой заниматься заготовкой досок, и станок токарный сделать, и вентилятор чтоб в кузне работал, и можно было даже пресс соорудить для ковки металла.

Проблема состояла в том, что на зиму колесо водяное нужно снимать — лёд мог поломать всю конструкцию. А без него вся наша работа останавливалась до весны.

Вопрос был один — где взять энергию в холодное время года?

Я перебирал в уме различные варианты: ветряк построить? Но зимой часто бывает безветренно, да и механизм сложный, требует умелых рук и точных расчётов. Может, использовать лошадей? Но это значит, что им целый день ходить кругами.

И вот однажды, когда я прогуливался вдоль реки, наблюдая, как по воде плывут золотистые осенние листья, меня осенило. Я остановился так резко, что сопровождавший меня Митяй чуть не налетел на меня сзади.

— Чего встали-то, Егор Андреевич? — удивился он.

А я смотрел на быстрое течение реки и думал о том, что она продолжает нести свои воды даже когда сверху покроется льдом. Вода не останавливается! Она течёт и подо льдом, с той же силой, что и летом.

— Митяй, — сказал я, повернувшись к нему, — а что, если мы поставим колесо не на поверхности, а под водой? Под самым льдом?

Митяй почесал затылок, недоумевая:

— Как же его под лёд-то поставить? Да и не колесо нужно, а…

— А что-то вроде пропеллера, — закончил я за него, рисуя в воздухе воображаемую конструкцию. — С лопастями, как у мельницы, только поменьше и покрепче. И поставить их не вертикально, а под углом, чтобы вода, ударяясь о них, заставляла вращаться ось. Турбина! — я хлопнул его по плечу. — Идём скорее в деревню, нужно обсудить это с мужиками и начать готовиться.

Весь октябрь мы работали над нашим новым изобретением. Я собрал всех умельцев деревни — Семёна, Петьку, Захара, Илью, Митяя, Прохора, Ивана.

Мы расположились в большом амбаре, где я расстелил на столе лист бумаги и начертил примерную схему того, что задумал.

— Смотрите, — говорил я, водя углём по бумаге, — вот река, сверху лёд. А вот здесь, под льдом, мы устанавливаем турбину — это ось с лопастями, которые под действием движущейся воды будут вращаться.

— А из чего лопасти делать будем? — спросил Семён. — Железа у нас не столько, чтоб целую турбину ковать.

— Из дерева, — ответил я. — Из крепкого дуба или лиственницы. А вот ось непременно железная должна быть, тут уж придётся постараться, — я многозначительно посмотрел на Петьку.

Он кивнул, прикидывая в уме объём работы:

— Осилим. Только придумать как ось смазывать, иначе деревянные гнёзда быстро сотрутся.

Мы обсуждали детали конструкции до глубокой ночи. Илья предложил сделать лопасти не плоскими, а изогнутыми, как крыло птицы, чтобы они лучше улавливали силу потока. Семён подсказал, как можно усилить конструкцию, используя железные обручи, которые стягивали бы деревянные части.

На следующий день мы приступили к работе. Выбрали на реке место, где течение было самым быстрым, но при этом не слишком бурным — в стремнине могло сорвать всю конструкцию, а в тихой заводи не хватит силы для вращения. Помимо этого, я уточнил у Ильи в каком месте остается всегда глубоко, чтоб наша турбина оставалась под водой, даже когда река осенью мелеет.

Илья с помощниками занялся изготовлением лопастей. Он взял для этого крепкую лиственницу — дерево прочное, не гниёт в воде и хорошо поддаётся обработке. Каждую лопасть тщательно вырезали, придавая ей форму, напоминающую крыло птицы — слегка изогнутую, с одной стороны выпуклую, с другой вогнутую.

— Вот так она будет лучше ловить силу воды, — объяснял я, рассматривая готовую лопасть. — Вода будет обтекать её и создавать давление, которое заставит вращаться всю конструкцию.

Петька тем временем трудился в кузнице над осью. Это была самая ответственная часть работы — ось должна была быть прочной, идеально прямой и достаточно длинной, чтобы к ней присоединить кривошип.

— Такое дело с одного раза не сделаешь, — пыхтел Петька, вытирая пот со лба, пока его помощник крутил велосипед. — Нужно несколько прутьев сковать вместе, чтоб прочно было.

Я не отходил от кузницы, наблюдая за работой и давая советы. Раскалённое железо шипело, когда его опускали в воду, пар клубами поднимался к потолку, а мощные удары молота слышались аж в деревне.

Через три дня основные части были готовы, и мы приступили к сборке. Недалеко от берега реки соорудили специальный помост, как раз там, где будет размещена турбина. На нем устанавливали и налаживали конструкцию перед тем, как опустить под воду. При чем сделали его на высоте нашего моста, чтоб когда по весне вода поднимется — конструкция была над водой.

Восемь лопастей крепились к ступице — деревянному диску, укреплённому железными обручами. Каждая лопасть устанавливалась под тщательно выставленным углом к потоку воды, чтобы максимально использовать его силу.

— Всё как у мельничного колеса, только наоборот, — объяснял я мужикам, которые с интересом наблюдали за сборкой. — Там вода падает сверху и вращает колесо силой своей тяжести, а здесь она течёт горизонтально и вращает турбину силой своего движения.

— В любом случае нужен кривошип, — воскликнул Петька.

— Верно, — кивнул я. — Кривошипно-шатунный механизм. Он преобразует вращение в движение вверх-вниз или взад-вперёд.

С этим механизмом мы уже сталкивались с Петькой, когда делали кривошип для водяного колеса. Он сразу взялся за дело, взяв себе помощников из мужиков.

— Здесь разместим компрессор, — объяснял я, показывая на площадку. — Вал от турбины через кривошип будет подниматься и опускаться из воды и передавать движение.

Петька задумчиво почесал затылок:

— А как же лёд зимой? Не повредит механизм?

— Об этом я уже подумал, — ответил я. — Вокруг вала и всех подводных частей соорудим защитный короб из бревен — так, как вы укрепляли опоры на мосту, чтоб лед не снес по весне. Внутри оставим немного пространства. Зимой будем поддерживать там незамерзающую полынью, подавая тёплый воздух по отдельной трубке прямо из кузницы. Можно даже поставить небольшую печурку на площадке, чтобы греть вокруг механизма. Но это если будут совсем лютые морозы.

Мужики одобрительно загудели.

— А из чего трубы делать будем? — спросил один из помощников. — Чтобы воздух подавать на берега?

Я задумался на минуту:

— У нас два варианта. Первый — обожжённая глина. Сделаем трубы как керамические сосуды, только длинные, и соединим их между собой. Обмажем стыки глиной с известью для герметичности.

— Глина может треснуть от мороза, — заметил кто-то из мужиков.

— Верно. Поэтому второй вариант — кожаные трубы. Возьмём шкуры, выделаем их особым образом, чтобы были эластичными, но прочными. Сошьём в трубы, а швы пропитаем смолой или воском. Кожа выдержит и холод, и перепады давления.

— А может, и так и этак? — предложил Петька. — На ровных участках — глиняные, они прочнее, а где поворот какой — кожаные, они гибкие и мороза не будут бояться.

— Отличная мысль! — похвалил я. — Так и сделаем.

Работа закипела. Кривошип присоединили к валу турбины таким образом, чтобы он выходил над поверхностью воды и соединялся с системой рычагов на площадке. Петька разработал остроумную систему защиты подводной части от льда: мы обложили её срубом из толстых брёвен, оставив внутри просторную камеру. В эту камеру можно было подавать тёплый воздух через специально оставленное окошко, чтобы предотвратить образование льда вокруг движущихся частей.

На самой площадке я решил создать традиционную, но усовершенствованную систему мехов. Ведь именно мехи тысячелетиями служили кузнецам верой и правдой, позволяя раздувать пламя до невероятных температур.

Первым делом мы подготовили основу для мехов — прочные деревянные рамы из дуба, скреплённые металлическими заклёпками и хорошо просмоленные. Для каждого меха требовалось две створки, между которыми натягивалась кожа. Её пришлось сшивать особым способом — двойным швом с промежуточной прокладкой из пропитанного воском льняного шнура. Такое решение гарантировало полную герметичность соединения. Края кожи крепились к деревянным створкам с помощью тонких металлических планок и множества маленьких гвоздей, между которыми расстояние не превышало полусантиметра. Для дополнительной герметизации стык между кожей и деревом промазали смесью из пчелиного воска, животного жира и тонко измельчённого древесного угля.

Мы создали систему из шести больших мехов, установленных попарно. Каждая пара работала в противофазе: когда один мех наполнялся воздухом, другой выдавливал его в общий коллектор. Это обеспечивало непрерывный поток воздуха без резких пульсаций, что было важно для стабильной подачи воздуха и дальнейшего его сжатия.

Механизм приведения мехов в движение представлял собой сложную систему рычагов, шарниров и эксцентриков. Основной привод осуществлялся от кривошипа установленного на валу турбины, а далее через систему шестерён, позволявшую регулировать скорость и амплитуду движения. Для случаев, когда водяной поток ослабевал или требовалось техническое обслуживание турбины, мы предусмотрели возможность остановки и даже ручного привода — длинные рычаги с противовесами, которые мог приводить в движение человек.

Каждый мех имел клапанную систему, которая определяла направление движения воздуха. Впускные клапаны располагались в верхней створке и открывались при расширении меха, позволяя воздуху заполнить внутреннее пространство. Клапаны представляли собой кожаные лепестки, закреплённые только с одной стороны. При сжатии меха давление воздуха плотно прижимало эти лепестки к отверстиям, закрывая путь для выхода воздуха обратно. Вместо этого воздух устремлялся через выпускные отверстия в нижней створке, снабжённые аналогичными, но противоположно направленными клапанами, которые открывались только для выхода воздуха, но не позволяли ему вернуться обратно.

От каждого меха воздух поступал в промежуточный коллектор, выполненный из гладко отполированного дерева большого диаметра. Внутри коллектора мы установили систему перегородок, которые гасили пульсации потока и выравнивали давление. Из коллектора уже шла основная труба.

Особое внимание мы уделили герметичности всех соединений. Каждый стык, каждая точка крепления проверялись многократно. Для проверки герметичности мы использовали простой, но эффективный способ — намыливали поверхность вокруг соединений и наблюдали, не появляются ли пузыри при работе системы. Малейшее подозрение на утечку — и соединение перебиралось заново.

Система управления мехами позволяла точно регулировать интенсивность подачи воздуха. Мы установили заслонки с рычагами управления, которые могли изменять проходное сечение магистральной трубы от полностью открытого до практически закрытого положения. Кроме того, регулировка могла осуществляться изменением скорости движения мехов через систему передач от механизма звездочек.

Для предотвращения возгорания деревянных частей мехов вблизи горна мы применили несколько защитных мер. Последний участок воздуховода был выполнен исключительно из металла, с двойными стенками и воздушной прослойкой между ними для теплоизоляции. Кроме того, мы установили несколько водяных резервуаров, из которых постоянно капала вода на наиболее подверженные нагреву участки конструкции.

От коллектора трубы меньшего диаметра расходились на разные берега реки. Одна шла к кузнице, вторая к лесопилке. Эти трубы были изготовлены из обожжённой глины, тщательно высушенной и максимально отполированной для уменьшения сопротивления потоку воздуха. Соединения между трубами выполнялись с использованием манжет из мягкой кожи, пропитанной смолой. Такое решение позволяло компенсировать температурные расширения.

В кузнице на конце трубы установили индивидуальный регулятор потока — конические заслонки, которыми кузнец мог управлять ногой через систему педалей и тросов. Это позволяло контролировать интенсивность горения, не отрываясь от работы и не выпуская из рук инструмент или заготовку.

Для защиты от непогоды над всей системой мехов и труб мы возвели навесы из тщательно подогнанных друг к другу досок, покрытых сверху несколькими слоями просмолённой ткани. Такое укрытие надёжно защищало механизмы и кожаные детали от дождя и снега, продлевая срок их службы.

Когда система была полностью собрана, мы провели испытания, постепенно увеличивая скорость работы мехов. Зрелище было впечатляющим — огромные кожаные полотнища ритмично вздымались и опадали, словно дышало какое-то гигантское существо. Воздух с шумом устремлялся по трубам, а пламя в горне отзывалось, разгораясь до ослепительно белого цвета.

Наша система мехов стала сердцем всей кузницы — мощным, надёжным, способным работать непрерывно на протяжении многих часов. Её ритмичный гул и характерные вздохи стали неотъемлемой частью звукового ландшафта нашей мастерской.

— Позже, на каждом берегу поставим приёмные станции, — объяснял я план дальнейших действий. — Там будем сжимать воздух, который будет поступать в накопители, а оттуда уже на механизмы, которые преобразуют давление обратно в механическую энергию.

Следующие дни мы занимались наладкой системы, перепроверяли все крепления и соединения. Вроде всё было сделано хорошо. В итоге, часть того, что было запланировано — сделали. Но это действительно была лишь часть.

Если для поддува достаточно было передавать просто поток воздуха, то для лесопилки требовалась более сложная система. Поэтому мы перекрыли заслонками подачу воздуха в сторону берега где была лесопилка. Дальнейшей переработкой механизма каретки решили заняться позже.

В начале ноября ударили первые серьёзные морозы, и река начала покрываться льдом. Мы с тревогой наблюдали за тем, как ледяная корка постепенно затягивает поверхность воды, приближаясь к месту, где была установлена турбина.

— Не остановится ли она? — беспокоился Петька, глядя на замерзающую реку.

— Не должна, — ответил я, хотя и сам немного волновался. — Течение подо льдом остаётся сильным. Лишь бы где от кривошипа идет вверх не прихватило.

И действительно, даже когда река полностью покрылась льдом, маховик продолжал размеренно вращаться, передавая движение на все подключённые механизмы.

— Вот теперь мы и зимой будем с работой, — довольно говорил Семён, наблюдая, как воздух ровно раздувает горн. — Не придётся постоянно крутить велосипед или сидеть сложа руки, в ожидании весны.

А я же думал о том, что сколько же теперь можно создать различных инструментов, которые могли бы работать от сжатого воздуха.

Каждый вечер, когда я возвращался с Быстрянки домой, Машкенька уже ждала меня у калитки. Она как-то особенно чувствовала время моего прихода — будто внутренние часы её подсказывали точный момент появления моей усталой фигуры на дороге. В её глазах я всегда видел то, что помогало пережить самые тяжёлые дни — понимание, которое не требовало слов.

— Ты опять заработался, наверное и не обедал даже, — говорила она, качая головой, но в этой простой фразе не было упрёка, только забота.

— Нужно съездить в город, — сказал я как-то, разглядывая почти готовый механизм. В нём не хватало всего двух деталей, но без них вся конструкция оставалась лишь красивой, но бесполезной игрушкой. — И ещё нужно заглянуть к ювелиру. Митяй говорил что шприц у него получился — нужно объяснить как иглы делать.

Машенька кивнула, даже не спрашивая, когда я вернусь. Знала, что город заберёт меня минимум на неделю. Если бы она только знала, как окажется права.

Глава 4

Долго думал каким составом ехать в город. С одной стороны можно было съездить верхом — день туда, день там и день обратно. С другой… Если подумать о том, чтоб закупиться, то можно было бы привезти мяса — неплохая мысль. Да и вообще, много чего полезного привезти можно было бы.

Ходил я по двору, размышляя и прикидывая все возможные варианты. У калитки стоял Захар, подтягивая подпругу у своего коня, и время от времени бросал на меня вопросительные взгляды. Видно было, что ему не терпится узнать, как мы поедем и кто отправится в город.

Пока размышлял, вспомнил, что Игорь Савельевич последний раз был ещё почти месяц назад — как раз перед тем, как зарядили затяжные дожди в начале октября. С этой переделкой на лесопилке все так завертелось, что его визит прошел практически незаметно. Тот, как обычно, забрал партию досок, стекло, а нам привез муки, мёда да металла листового. Ах да, ещё же привез три корпуса для буржуек! Но ими заниматься было абсолютно некогда, оставили на потом, хотя Петька и крутился вокруг них, расспрашивая, что да как и для чего. Но я отмахнулся, мол, потом, когда время свободное появится.

— Ну что, Егор Андреевич, — отвлекая меня от мыслей, окликнул Захар, — определились уже? А то день короткий сейчас, осенний. Если выезжать, так пораньше надо бы.

Я остановился, посмотрел на небо, затянутое низкими серыми тучами, и решительно кивнул:

— Вот что, Захар. Так и быть — поедем вдвоем верхом, налегке. Так быстрее доберемся, к вечеру уже в городе будем. А Фома с Семёном да Григорием пусть на двух телегах едут следом. Они же повезут стекло, бутылки и фарфор на продажу.

— Хорошая мысль, — одобрительно кивнул Захар. — Когда отправляемся?

— Завтра на рассвете, — ответил я. — Передай мужикам, чтоб готовились. Да пусть возьмут с собой провизии на три дня минимум. Мало ли как дорога сложится.

Захар козырнул по-военному и отправился выполнять поручение, а я пошел в дом, где Машенька уже собирала мне котомку в дорогу.

— Долго тебя не будет? — спросила она, складывая в холщовый мешок чистое бельё и рубахи.

— Дня три, — ответил я, присаживаясь к столу. — Мы с Захаром верхом поедем, а Фома с ребятами на телегах следом. Им-то точно дольше придется в пути быть.

Машенька кивнула, продолжая собирать вещи:

— Я тебе хлеба свежего напеку, сала отрежу. Мёду в бутылку налью. Да яблок моченых в тряпицу заверну. Чтоб не голодный был.

На следующее утро, когда ещё только-только начало светать, мы были уже на ногах. Воздух был морозный, свежий, от дыхания поднимался пар. Наши кони переминались с ноги на ногу, пофыркивая и выпуская из ноздрей облака пара.

В город с собой я взял шприцы, которые Митяй таки сделал — выдул из стекла. Я несколько раз возвращал его поделки, подправляя то одно, то другое, пока в итоге не получилось именно то, что мне нужно было. Ну и настроил его на то, чтоб у того получались в дальнейшем одинаковые — это было самое сложное, но стандартизация должна была быть — по-другому тут никак.

Аккуратно завернув стеклянные изделия в мягкую ткань и уложив их в кожаную сумку, я перекинул её через плечо. Шприцы нужно было доставить целыми, чтобы показать ювелиру, как делать иглы.

К нам подъехали Фома с остальными мужиками — две телеги уже были загружены товаром, тщательно укрытым от дождя и снега промасленной холстиной. Семён восседал на своем гнедом, держа поводья крепкой рукой.

— Ну что, с Богом? — сказал Фома, поправляя шапку. — Едем, что ли?

— С Богом, — кивнул я.

Мы выехали из Уваровки ещё затемно. Небо постепенно светлело, и когда мы добрались до окраины, уже можно было различить дорогу. Дорога была замерзшей и твердой, как камень — недавние дожди сменились морозами, и грязь превратилась в неровные колдобины, которые теперь были твёрдыми, как гранит.

Кони осторожно ступали по этим застывшим колеям, время от времени оскальзываясь на обледенелых участках. Мы ехали не спеша, давая возможность телегам не отставать слишком сильно.

Когда мы доехали до леса, за которым скрылась наша Уваровка, я повернулся к Захару:

— Ну что, теперь можно и побыстрее. Нам бы засветло в город попасть.

Захар кивнул и подмигнул мне с лихим видом:

— Устроим скачки, Егор Андреевич?

— Не скачки, а умеренную рысь, — уточнил я строго. — Нечего лошадей зря гонять, им ещё обратный путь предстоит.

Мы пришпорили коней, оставив Фому с мужиками на двух телегах и верхового Семёна, сами же вырвались вперед, чтоб засветло оказаться в городе. Мужики приедут только завтра — телеги двигались гораздо медленнее, особенно по такой дороге.

Солнце поднималось всё выше, но его свет едва пробивался сквозь плотные облака, затянувшие всё небо от горизонта до горизонта. Воздух был прозрачным и холодным, обжигал лицо, словно невидимыми иголочками. Я поднял воротник кафтана повыше, защищая шею от пронизывающего ветра.

Дорога петляла между холмами, то уходя в лес, то выныривая на открытые поля, уже укрытые первым робким снежком. Вдали виднелись деревеньки — маленькие островки жилья среди бескрайних просторов. Из труб поднимался дым — прямыми столбами, что свидетельствовало о морозной погоде.

По мере приближения к городу дорога становилась оживлённее. Навстречу попадались торговцы, возвращающиеся с ярмарки, крестьяне с телегами, груженными овощами и зерном, дворяне верхом. Все спешили завершить свои дела до наступления темноты.

— Вот и добрались, — сказал Захар, указывая рукой вперёд.

Я кивнул, подгоняя коня. До ворот оставалось совсем немного, и мы устремились вперёд.

Въехав в город, мы направились к постоялому двору, где уже останавливались до этого. Хозяин, завидев нас издалека, приветливо махнул рукой — узнал старых постояльцев. Я же, не теряя ни минуты, соскочил с коня прямо у крыльца, даже не дождавшись полной остановки. Бросил поводья Захару и торопливо произнёс:

— Заселяй нас, а я, пока не поздно, побегу к ювелиру. Встретимся позже.

Захар лишь кивнул. В его глазах мелькнула тень любопытства, но он не стал задавать вопросов — знал, что всему своё время.

Я же, не теряя ни секунды, быстрым шагом направился вглубь города. Улицы были полны народу — торговцы громко зазывали покупателей, дети носились между прохожими, а телеги, гружённые товаром, медленно двигались от торговой площади. Пробежав несколько улиц, я наконец увидел ту самую лавку, которую приметил в прошлое посещение города. Маленькая, неприметная с виду, но я знал, что за этой скромной вывеской таится именно то, что мне нужно.

Дверь скрипнула, возвещая о новом посетителе, и я вошёл внутрь. Прилавок был завален различными инструментами и заготовками. За ним сидел мужчина лет сорока пяти — худощавый, с глубокими морщинами на лбу. Он что-то усиленно делал под лучиной, склонившись так низко, что казалось, будто его нос вот-вот коснётся работы. На моё появление он никак не отреагировал, продолжая своё занятие.

— Добрый день! — громко поздоровался я, стараясь перекрыть звуки его работы.

— И вам не хворать, — ответил мужик, не поднимая головы, полностью поглощённый своим делом. — Одну минутку, — сказал он, продолжая что-то ковырять.

Я слышал небольшой скрежет металла — тонкий, почти мелодичный звук, словно ювелир извлекал из своего инструмента не просто работу, а музыку мастерства. Но это всё быстро закончилось. Мужчина, отложив все инструменты в сторону, наконец поднял голову и посмотрел на меня. Его глаза, немного уставшие, но внимательные, окинули меня оценивающим взглядом.

— Чем могу быть полезен? — спросил он, вытирая руки о передник, испещрённый мелкими пятнами и царапинами — свидетельствами многолетнего труда.

— Мне нужна игла, — сразу перешёл я к делу.

Ювелир слегка нахмурился и махнул рукой в сторону.

— Дак это вам не ко мне, это вон к кузнецу или к торговцам на площади, — сказал он с легким раздражением человека, чьё время потратили зря.

— Нет, — поспешил я его остановить, — мне нужна игла полая внутри, вот такой формы.

Я достал лист бумаги, свёрнутый вчетверо, и развернул его на прилавке, показывая ему зарисованную иглу. Чертёж я сделал еще дома, пытаясь воспроизвести по памяти то, что когда-то видел в другой жизни.

Ювелир взял лист, поднёс ближе к глазам, изучая каждую линию с профессиональной тщательностью. Его взгляд заметно изменился — теперь в нём появился интерес, искра любопытства мастера, столкнувшегося с необычной задачей.

— Понятно, — медленно произнёс он, поглаживая подбородок.

— Это в масштабе увеличенное раз в пять… Мне нужна именно такая, — я достал из сумки один из шприцов, который сделал Митяй и положил рядом с рисунком, — чтобы она плотно вошла на вот этот выступ.

Ювелир взял в руку шприц, повертел его, изучая конструкцию. Его брови поднимались всё выше и выше, а в глазах читалось смесь удивления и профессионального интереса.

— А из чего нужно сделать? — спросил он, всё ещё не отрывая взгляда от шприца.

— Из хорошей стали, — ответил я, — кончик должен быть острым, как шило, чтобы легко входил.

Ювелир положил шприц на прилавок и пристально посмотрел на меня. В его взгляде читалось уже не просто любопытство, а настоящее недоумение.

— А позвольте полюбопытствовать, зачем вам такая диковинка? Иглы для шитья, признаться честно, я делал, а вот такую, чтобы сквозная… — он покачал головой, — сложно, дорого вам получится.

Я на мгновение задумался, стоит ли открывать ему истинное предназначение этого инструмента. Решил сказать часть правды.

— Она должна не нитку проводить, а жидкость, — объяснил я, понизив голос, словно делясь секретом. — Эта игла может спасти не одну жизнь.

Ювелир приподнял бровь, не совсем понимая, что я задумал. Его взгляд стал ещё более внимательным, словно он пытался прочитать в моих глазах то, что я не договаривал.

— Я потом покрою её серебром, чтобы не ржавела, — тихонько добавил я, словно это должно было всё объяснить.

— Серебром? — удивился ювелир, его брови взлетели ещё выше. — Простую сталь покроете серебром? Даже не спрашиваю как вы это сделаете, но скажу, что проще сразу из серебра сделать.

Я покачал головой.

— Понимаете, серебро — металл мягкий, кончик погнётся и быстро затупится. Сталь же крепкая. А серебром покрыть сверху, только очень тонким слоем… — я помолчал немного, — есть у меня один способ, — тихо добавил я.

Эта часть была правдой — серебро обладало свойствами, которые были необходимы для моего замысла, но прочность стали была не менее важна. Ювелир же ещё раз внимательно посмотрел схему, затем снова взял шприц, покрутил его в руках, словно взвешивая сложность задачи.

— Сделаю, — наконец сказал он, и я почувствовал, как камень упал с моей души. — Завтра до обеда будет готово.

— Мне штуки три нужно, — тут же добавил я, пока он не передумал.

Мастер задумался, мысленно пересчитывая время и материалы.

— Тогда до вечера, — поправил он себя, — не раньше.

— По рукам! — я протянул ему руку, которую он после секундного колебания пожал.

Его рукопожатие было крепким — как у человека, привыкшего держать слово.

— И что, даже не спросите, сколько это будет стоить? — удивился ювелир, когда я уже собирался уходить.

Я обернулся:

— Думаю, не обманете, — подмигнул я ему, развернулся и вышел из лавки.

Выйдя на улицу, я глубоко вдохнул. Первый шаг сделан. Если всё пойдёт по плану, то скоро у меня будет то, что может изменить многое. Я не был уверен, поймёт ли ювелир истинное предназначение этих игл, но это не имело значения. Главное, что он согласился их сделать.

* * *

В уютном и теплом кабинете Ивана Дмитриевича разгорались нешуточные события. Высокий долговязый мужчина в тёмном сюртуке стоял напротив хозяина кабинета и буравил того взглядом, так, что любой другой бы стушевался и искал в какой бы угол забиться. Иван Дмитриевич же открыто смотрел в глаза собеседника, но при этом было видно, что его визави имеет гораздо больший вес, чем сам Иван Дмитриевич.

Свет от лучин, золотил пылинки в воздухе и подчёркивал напряжение, висевшее между мужчинами. На столе в беспорядке лежали бумаги, чернильница с пером и фарфоровая кружка с недопитым чаем, который уже остыл и покрылся тонкой плёнкой.

— Рассказывай, — спустя недолгие гляделки сказал мужчина, нарушив тишину, словно разбивая хрупкое стекло.

— Так что рассказывать-то? — Иван Дмитриевич вздохнул, как человек, вынужденный повторять давно известную историю.

— Всё сначала, — процедил долговязый, бросив на стол тонкую папку с бумагами, — и ничего не упускай.

Иван Дмитриевич прошёлся по кабинету, словно собираясь с мыслями, пальцы его нервно крутили пуговицу.

— Староста соседней деревни от Уваровки, послал племянника в город что-то там прикупить.

— Что прикупить?

— Это неважно, — он махнул рукой, отметая незначительные детали. — На обратном пути на них напала шайка бандитов. Двоих человек убили, а племянника тоже думали, что убили, да только выжил тот и непонятно как добрался до деревни.

Долговязый скривил тонкие губы, будто услышал что-то неприятное.

— Там уже все думали, что помрёт, — продолжал Иван Дмитриевич, присаживаясь на край стола, — а староста возьми да приди к Егору Андреевичу. А тот, недолго думая, со своим англичанином — он, кстати, неплохой лекарь, я навёл справки — военный, полевой. Вот они приехали к нему, а потом Егор Андреевич сделал какую-то жидкость, которая ввела раненого, замечу, смертельно раненного, в глубокий сон, да так, что его этот англичанин смог разрезать, вытащить все осколки рёбер изнутри. Насколько я знаю, зашил лёгкое, вправил выбитый из плеча сустав, потом все зашил. И только после этого парень проснулся. Его отпаивали какими-то отварами, что он смог перенести… Вы можете себе представить, какую боль?

Долговязый посмотрел на Ивана Дмитриевича так, словно тот был насекомым под стеклом.

— Вань, ты понимаешь, что нам просто нужна эта жидкость? — в его голосе прозвучали нотки стали.

— Понимаю, — тихо ответил Иван Дмитриевич, отводя взгляд к окну.

— Тогда почему она до сих пор не у нас? — долговязый постучал пальцами по столу, и этот звук отдавался в тишине кабинета, как удары молотка.

Иван Дмитриевич сжал руки в кулаки, так что побелели костяшки пальцев.

— Информацию об этой операции мне доложили буквально позавчера. И, насколько я знаю, только сегодня вы прибыли в Тулу.

Долговязый подошёл вплотную к Ивану Дмитриевичу, нависая над ним, как грозовая туча.

— Так почему ты ещё здесь? Почему тут стою я, а не этот Егор Воронцов? — его голос упал до шёпота, но от этого стал ещё страшнее. — Тащи его сюда! В допросную, в пыточную, и чтоб мы знали этот рецепт!

Иван Дмитриевич покачал головой, медленно, словно размышляя, сколько ему осталось жить после таких слов.

— Вы знаете, он сюда не приедет, — произнёс он с неожиданным спокойствием. — Уже пробовал. Нужно ехать к нему. Слишком горд. Да и опаслив.

Долговязый расхохотался, но смех его был подобен скрежету металла по стеклу.

— Опаслив? Да что он может против воли государевой? Против Тайной канцелярии? — он понизил голос до свистящего шёпота. — Я сказал — делайте, что хотите, но нужна эта жидкость.

Последние слова прозвучали как приговор. Иван Дмитриевич побледнел, понимая, что если Егор Воронцов не захочет делиться рецептом, то он его не получит.

Пока долговязый раздражённо расхаживал по кабинету, Иван Дмитриевич подошёл к окну и выглянул из него. Солнечный свет, пробившийся в этот самый миг сквозь серые облака, на мгновение ослепил его, и он прищурился, вглядываясь в фигуры прохожих на улице. И вдруг замер, не веря своим глазам. По мощёной дороге, словно материализовавшись из его мыслей, шёл не кто иной, как сам Егор Андреевич Воронцов.

— На ловца и зверь бежит, — пробормотал Иван Дмитриевич.

Глава 5

Он обернулся к долговязому, который теперь листал какие-то бумаги на столе, и неуверенно произнёс:

— Кажется, судьба сама идёт нам навстречу. Егор Андреевич только что прошёл мимо окон.

Долговязый застыл, словно громом поражённый, затем медленно повернулся к Ивану Дмитриевичу и на его лице расплылась улыбка, от которой у Ивана Дмитриевича похолодела кровь.

— Вот и славно, — проговорил собеседник, потирая руки. — Значит, провидение на нашей стороне. Немедленно пошли за ним людей.

Иван Дмитриевич замялся, теребя манжет рукава.

— Возможно… возможно, стоит попробовать договориться с ним по-хорошему?

Мужчина презрительно фыркнул.

— По-хорошему, говоришь? — он подошёл к окну и тоже выглянул на улицу. — Хорошо, попробуй свой подход. Даю тебе пару часов. Если не выйдет — мои люди заберут его.

Иван Дмитриевич поклонился и поспешил к двери, но остановился, услышав холодный голос за спиной:

— И помни, Ваня, эта жидкость нужна не мне. Она нужна России. А значит, я получу её любой ценой.

— Понимаю, Ваше превосходительство, — ответил Иван Дмитриевич, не оборачиваясь.

На улице было свежо после недавнего дождя. Иван Дмитриевич быстро шёл по мокрой брусчатке, стараясь не потерять из виду высокую фигуру Егора Андреевича. Тот шагал неспешно, изредка останавливаясь у витрин лавок, словно что-то высматривая.

Догнав его у дверей книжной лавки, чуть запыхавшись, окликнул его:

— Егор Андреевич! Какая неожиданная встреча!

Воронцов обернулся, и в его глазах мелькнуло то ли удивление, то ли настороженность, но тут же скрылось за маской вежливого интереса.

— Иван Дмитриевич, — кивнул Воронцов. — Действительно, неожиданная.

— Позвольте пригласить вас на чашку чая, — предложил Иван Дмитриевич, указывая на трактир через дорогу. — Нам есть о чём поговорить.

* * *

В приподнятом настроении я шёл от ювелира и думал о том, что еще неплохо было бы попасть к кузнецу. А еще о том, что Захар уже должен был снять комнаты. Я очень надеялся, что он уже заказал еды, много еды — со всей этой скачкой мы лишь на ходу перекусили, и сейчас желудок напоминал о себе настойчивым урчанием. Хотелось чего-нибудь сытного, горячего, чтобы после долгого дня усталость как рукой сняло. Может, наваристых щей с мясом… От этих мыслей во рту собиралась слюна, и я невольно ускорил шаг.

По дороге прокручивал в голове план действий. Если ювелир сделает всё так, как и обещал, к завтрашнему вечеру, то послезавтра утром можно уже будет выезжать обратно. Дела складывались неплохо, даже очень неплохо. Иглы для шприцов заказаны, и ювелир, кажется, понял, чего я от него хочу. Пусть он и не знает, для чего на самом деле нужны эти иглы, но я чувствовал — сделает их как надо.

Завтра, как раз ближе к обеду, нужно будет встретить Фому с ребятами. Они приедут на телегах с товаром. Надо будет проследить, чтобы всё разгрузили аккуратно, особенно стекло — оно и так в дороге могло потрескаться. Да и фарфор требует бережного обращения. Как раз всё успею, если правильно распланировать время.

На миг я представил, как вернусь в Уваровку с иглами для шприцев. Как Ричард сперва недоверчиво покрутит их в руках, а потом восхищённо присвистнет.

Так, проходя неспешно по узкой улочке, я вдруг почувствовал прожигающий затылок взгляд. Аж остановился.

Я медленно обернулся, уже догадываясь, кто это будет.

И точно — Иван Дмитриевич. Он был в нескольких шагах позади, чуть запыхавшийся, как будто ему пришлось или догонять меня, или быстро откуда-то выбегать. Камзол его был расстёгнут у горла, а на лбу блестели капельки пота, несмотря на вечернюю прохладу. И взгляд, его взгляд выражал какое-то нетерпение, смешанное с плохо скрываемым любопытством. Он смотрел на меня так, словно я был редкой птицей, которую ему наконец-то удалось выследить и рассмотреть вблизи.

Увидев, что я остановился и смотрю на него, он притормозил и аж руками взмахнул, словно отгоняя от себя мысль, что преследовал меня.

— Егор Андреевич! Какая неожиданная встреча! — воскликнул он с нарочитым удивлением, которое даже слепому показалось бы фальшивым.

«Быстро же он узнал, что я в городе, — подумал я, разглядывая его. — Видать, глаза и уши везде расставлены».

Я ведь ему обещал, что загляну к нему, вспомнилось вдруг. Видимо, решил не дожидаться, когда я сам соберусь, и выследил меня.

Он кивнул мне, и я ответил ему таким же кивком в приветствии.

— Да, действительно неожиданная, — сказал я, чуть растягивая слова, давая понять, что в эту «неожиданность» верю примерно так же, как в то, что коровы летают.

К моему удивлению, Иван Дмитриевич протянул руку для рукопожатия. Крепко пожав её, я взглянул на него, ожидая, что он скажет.

Помимо того, что у меня было такое стойкое чувство… его взгляд, то, как он стоял, как теребил пуговицу на камзоле, как переминался с ноги на ногу — всё говорило о том, что ему определённо от меня что-то нужно. И даже мне казалось, что срочно, неотложно.

Иван Дмитриевич неожиданно посмотрел мне за спину, словно проверяя, нет ли там кого ещё, кто мог бы нас подслушать. Затем, улыбнувшись той особой улыбкой, которую приберегают для важных просьб, сказал:

— А позвольте вас пригласить на чашечку чая, — и указал на трактир через дорогу, небольшое двухэтажное здание с вывеской, на которой был нарисован пузатый самовар. — Нам есть о чём поговорить.

Его голос звучал почти умоляюще, хотя он и пытался придать ему непринуждённость. Видно было, что разговор этот крайне важен для него.

Я улыбнулся и решил не мучить человека:

— Позволю, — кивнул я, — только ответьте, насколько это срочно?

— Срочно, — выпалил Иван Дмитриевич, и его пальцы снова начали теребить пуговицу на камзоле.

— Прям горит? Кто-то умирает? — спросил я, слегка приподняв бровь.

— Нет, что вы, Егор Андреевич, — он слегка отступил, словно мои слова его толкнули. — Но…

— Тогда, быть может, давайте через кузнеца? — предложил я, глядя на небо, где солнце уже почти скрылось за крышами домов. — У меня к нему есть заказ, а уже вечер скоро, чтоб тот домой не ушёл. Хотелось бы заказ успеть сделать, а то у меня сроки поджимают немного.

На лице Ивана Дмитриевича отразилась целая гамма чувств — от разочарования до нетерпения, и на миг мне даже показалось, что он сейчас топнет ногой, как капризный ребёнок, которому не купили леденец.

— Так у меня тоже дело не терпит долгих отлагательств, — сказал он с нажимом, почти обиженно.

Но потом, видимо, взвесив все за и против, склонил голову набок и, словно решившись на что-то, всё же добавил, махнув рукой:

— Ладно, пойдёмте к кузнецу. Надеюсь, вы не против, что я составлю вам компанию?

Вопрос был задан таким тоном, что отказать было невозможно. Да я и не собирался отказывать. Что бы ни задумал Иван Дмитриевич, мне было любопытно узнать, что это за дело такое срочное.

— Да нет, что вы, Иван Дмитриевич. Держать какие-то от вас секреты себе дороже, — прищурился я, чувствуя, как напряжение между нами слегка ослабевает.

Мы молча двинулись в сторону кузницы. Я всё это время пытался угадать, зачем я ему так срочно понадобился, перебирая в голове разные варианты. Впрочем, пока никаких убедительных выводов так и не сделал.

Иван Дмитриевич шагал рядом, время от времени поглядывая на меня с каким-то странным выражением лица, словно хотел что-то сказать, но в последний момент передумывал. Я же старался не подавать виду, что вижу его состояние.

Дойдя до кузницы, я увидел кузнеца, который уже выходил из здания. Узнав меня, он широко улыбнулся и протянул руку, здороваясь. Ивану Дмитриевичу же просто кивнул — тоже знакомы, понял я.

— Добрый день, Савелий Кузьмич, — я крепко пожал его мозолистую ладонь, чувствуя, как моя рука почти теряется в его огромной пятерне.

— И вам не хворать, — прогудел кузнец, окидывая нас обоих внимательным взглядом.

— Есть у меня к вам дело, Савелий Кузьмич, — сказал я, сразу переходя к сути, не желая тратить время на пустые разговоры.

Тот на меня посмотрел, сначала с удивлением, потом понимающе улыбнулся, обнажив несколько щербин в зубах.

— Ну, давайте. Удивляйте очередной выдумкой, — хохотнул он. — Только скажу по правде, сегодня уже ничего делать не буду, домой собираюсь.

— Да вы лишь бы заказ приняли, — отмахнулся я, чувствуя, как нетерпение нарастает внутри. — А там уже как получится. Я послезавтра с утра домой планирую возвращаться. По крайней мере, планировал.

Я многозначительно бросил взгляд на Ивана Дмитриевича и продолжил:

— А сейчас вот даже не знаю, как получится…

Тот сделал вид, что это его не касается, с преувеличенным интересом разглядывая кирпичную кладку на кузнице, будто впервые видел эти закопчённые стены. Однако я заметил, как он слегка повел бровью.

Савелий Кузьмич всё это время на меня смотрел вопросительно, склонив голову немного набок. Его густые брови сошлись на переносице, образуя сплошную линию.

— Ну? — подтолкнул он меня к продолжению. — Что за диковину на этот раз придумали?

И я выпалил:

— Мне нужен… — на секунду запнулся, подбирая слова, — один механизм.

— Что за механизм? — кузнец почесал бороду.

— Нужно, чтобы вы сделали пневмодвигатель, — произнёс я, наблюдая за реакцией.

В этот момент у кузнеца глаза полезли на лоб, а брови взметнулись вверх, как будто пытались улететь с его лица.

— Как вы сказали? Пнев… что? — он растерянно посмотрел на Ивана Дмитриевича, ища поддержки или объяснения, но тот лишь пожал плечами, всем своим видом показывая, что тоже слышит об этом впервые.

Я достал пять листов бумаги, где еще дома всё детально зарисовал и сделал подписи. Я разгладил листы ладонью и сложил в стопку, готовясь представить свою идею.

— Давайте для начала я покажу и заодно расскажу принцип действия. Чтобы вам было понятнее, что нужно сделать.

Мы зашли в кузницу, и я разложил все листы бумаги в порядке сборки на большом столе, заваленном инструментами и металлическими обрезками. Пришлось немного потеснить молоток и несколько зубил, чтобы освободить место.

— Смотрите, — я указал на деталь, где должен был крепиться шланг, чувствуя, как волнение от предстоящего объяснения смешивается с энтузиазмом. — Вот здесь я прикреплю шланг, через который будет подаваться сжатый воздух.

Кузнец наклонился над чертежами, щуря глаза и пытаясь разобраться в моих набросках. Иван Дмитриевич старался держаться чуть в стороне, как будто боялся быть втянутым в этот разговор, но его лицо выражало нескрываемый интерес.

— Дальше, — я продолжил, водя пальцем по бумаге, — воздух будет подаваться в разные стороны поршня, заставляя его двигаться вперёд-назад.

Я на секунду прервался, чтобы убедиться, что кузнец следит за моей мыслью. Его напряжённый взгляд говорил о том, что он пытается понять, но многое пока ускользает от его понимания.

Показывая всё это на рисунке, я продолжил с возрастающим воодушевлением:

— Это возвратно-поступательное движение через кривошипно-шатунный механизм преобразуется во вращение вала. Видите, вот здесь, — я постучал пальцем по листу, где был изображён шатун, соединённый с коленвалом, — движение поршня передаётся на вал, заставляя его вращаться.

Савелий Кузьмич багровел и хмурился с каждым моим словом. Его лицо, теперь выражало смесь недоумения, недоверия и какого-то странного беспокойства. Капли пота стекали по его вискам, но он, казалось, не замечал их, полностью поглощённый моими объяснениями.

— Погодите-ка, Егор Андреевич, — прервал он меня, выпрямляясь и вытирая руки о фартук. — Вы хотите сказать, что этот… как его… пневмодрыгатель…

— Пневмодвигатель, — поправил я его, стараясь не выказывать нетерпения.

— Да-да, он самый. Так вот, он будет работать на воздухе? Без угля, без дров, без… — он замялся, подыскивая слова, — без всего привычного?

— Именно так, — кивнул я с некоторой гордостью. — Только представьте: никакого дыма, никакой копоти, никакого пепла. Только чистый воздух, сжатый до определённого давления.

Иван Дмитриевич, до этого молчавший, вдруг подал голос:

— А где ж его брать, этот сжатый воздух? — спросил он с нескрываемым скептицизмом. — С неба, что ли, ловить?

Я повернулся к нему, готовый объяснить и этот аспект моего изобретения.

— Для этого нужен компрессор, — начал я, но, заметив их растерянные взгляды, поспешил уточнить: — Это такое устройство, которое сжимает воздух. Его можно привести в действие разными способами: от ручного привода до использования силы воды, если поблизости есть река.

Кузнец почесал затылок. Его взгляд постепенно прояснялся, как будто он начинал понимать общую концепцию.

— И что же это ваше устройство сможет делать? Какой от него прок? — медленно произнёс он.

— О, самый разнообразный, — оживился я, чувствуя, что лёд недоверия начинает таять. — Представьте себе механизм, который может приводить в движение другие механизмы. Без лошадей, без воды, без пара. Только сжатый воздух и простой принцип действия.

Я снова указал на чертежи, где подробно изобразил все детали.

— Вот здесь, смотрите, поршень движется в цилиндре. А здесь… — я перевернул лист, показывая следующую схему, — мы можем присоединить к валу что угодно: от простого колеса до сложного станка.

Савелий Кузьмич медленно кивнул, его взгляд стал задумчивым.

— Занятная штуковина, — пробормотал он, наклоняясь ближе к чертежам. — Но сдаётся мне, что работать она не будет. Воздух — он же не твёрдый, как может он что-то толкать?

— А вы когда-нибудь надували мех? — спросил я, улыбаясь. — Помните, какой он становится упругий? Или вспомните, как ветер может сорвать крышу с дома. Воздух, когда он под давлением, обладает огромной силой.

Кузнец хмыкнул, видимо, признавая правоту моих слов. Он ещё раз внимательно изучил чертежи, водя по ним своим пальцем.

— Ладно, — наконец произнёс он с тяжёлым вздохом. — Допустим, я возьмусь за этот ваш… двигатель. Но учтите, такую диковинку я никогда не делал. Могу и напортачить.

— Я уверен, что с вашим мастерством всё получится отлично, — подбодрил я его, чувствуя, как внутри разливается тепло от предвкушения успеха. — К тому же, я помогу советом, если возникнут вопросы.

Иван Дмитриевич, всё это время молчавший, вдруг шагнул вперёд и положил руку мне на плечо.

— А не боитесь, что ваша затея может привести к… непредвиденным последствиям? — спросил он тихо, но в его голосе явственно слышалась тревога.

Я посмотрел ему прямо в глаза, понимая, что он имеет в виду.

— Любое изобретение несёт в себе риск, Иван Дмитриевич, — ответил я спокойно. — Но прогресс невозможен без смелости и готовности к переменам.

Кузнец переводил взгляд с меня на Ивана Дмитриевича и обратно, чувствуя, что между нами происходит какой-то невысказанный диалог.

— Так, — прервал он затянувшееся молчание, — когда начинаем? И, главное, сколько времени у нас на это всё?

— Чем раньше, тем лучше, — ответил я, собирая чертежи и складывая их аккуратной стопкой. — А времени… — я бросил быстрый взгляд на Ивана Дмитриевича, — ну как сделаете — так и будет, но конечно, хочется, чтоб побыстрее.

— Мне бы чуть подробнее получить объяснения, Егор Андреевич, — сказал кузнец, посмотрев на меня.

Я кивнул и продолжил:

— Сначала вам нужно сделать цилиндр, — стал показывать на рисунке, водя пальцем по аккуратно прорисованным линиям.

Кузнец наклонился, щуря глаза и вглядываясь в чертёж.

— Из чего? — спросил он, почёсывая затылок.

— Из железа его нужно выковать или отлить, не знаю, — я на секунду задумался, прикидывая варианты. — Из бронзы, конечно, если есть возможность, это было бы идеально…

Иван Дмитриевич, стоявший чуть в стороне, подал голос:

— Бронза-то нынче дорога, Егор Андреевич. Да и где её взять в таком количестве?

Я отмахнулся:

— Это всего лишь пожелание. Железо тоже подойдёт, если хорошо обработать.

Савелий Кузьмич задумчиво потёр бороду.

— Железо у меня есть. А вот с бронзой сложнее будет, — он всё ещё разглядывал чертежи с явным интересом, но и с некоторым недоверием. — Это если отливать, то форма нужна. Её же в точности продумать нужно.

— Да, нужна форма, я не подготовился в этом плане, — признался я, немного досадуя на себя за такую оплошность. Торопился, как всегда. — Но очень важно, чтобы внутренняя поверхность была максимально гладкой. Её нужно будет отшлифовать камнем. Либо же кожей с абразивом.

Кузнец кивнул, это было ему понятно. Потом он несколько минут всматривался в схему, словно пытаясь проникнуть в самую суть изобретения, понять его душу, если у механизмов может быть душа.

В кузнице стало заметно темнее. Савелий Кузьмич зажёг масляный светильник, подвешенный над рабочим столом, и желтоватый свет заиграл на металлических поверхностях инструментов.

Кузнец очень часто переспрашивал, показывая пальцем то там, то тут:

— А это что за трубка? А здесь какой зазор должен быть? А эта штуковина к чему крепится?

Я терпеливо повторял одно и то же, заходя с разных сторон, подбирая разные слова и сравнения, чтобы объяснить принцип работы устройства человеку, никогда не видевшему ничего подобного. Время от времени я бросал взгляд на Ивана Дмитриевича, который переминался с ноги на ногу, явно желая поскорее перейти к тому делу, ради которого он меня искал, но не решаясь прервать наш с кузнецом разговор.

В итоге, спустя минут десять объяснений, наполненных терпеливыми повторениями и уточнениями, он понимающе кивнул, и в его глазах промелькнул огонёк признания:

— Так что ж не сделать-то? Сделаю, конечно, Егор Андреевич, — он даже слегка прихлопнул ладонью по столу, словно скрепляя наш договор.

— Это ещё не всё, это только начало, — улыбнулся я, переворачивая страницу с чертежами.

— Дальше же нужно будет сделать поршень, — я провёл пальцем по следующему рисунку, где был изображён цилиндрический предмет с характерными выступами.

— А из чего его сделать, Егор Андреевич? — спросил кузнец, наморщив лоб.

— Можно из металла, но и из твёрдого дерева, дуба, например, тоже пойдет, — ответил я, мысленно перебирая доступные материалы.

Я вспомнил, что некоторые механики даже в двигателе внутреннего сгорания на мотоциклы делали поршни из дуба. Правда, его надолго не хватало, он перегорал, но как материал дуб подходил для моего случая идеально — прочный, но при этом достаточно лёгкий и поддающийся точной обработке.

— Нужно сделать деревянную болванку. Она должна быть идеально подогнанная по диаметру цилиндра, — я снова показал на предыдущий рисунок, соединяя детали воедино в воображении собеседников. — А для уплотнения на поршень нужно набить кожаные манжеты. Ну, колечки такие из кожи сделать, которые под давлением раздадутся и не дадут воздуху просачиваться дальше.

Кузнец задумчиво покивал головой.

— Хорошо, — я показал на следующий рисунок, где была изображена сложная система трубок и клапанов. — Дальше идёт система распределения воздуха. — Так, называемый золотник — это, можно сказать, мозг двигателя, — я поднял указательный палец, делая акцент на важности этой детали. — Это самый сложный узел. Нужно механически согласовать подачу воздуха с положением поршня.

Я стал показывать пальцем по схеме, где так и было подписано «простой золотниковый механизм». Капля пота скатилась по моему виску — в кузнице было жарко, несмотря на то, что горн давно потух. Или это было волнение от предвкушения того, как мой замысел будет воплощён в металле и дереве?

Дождавшись, пока кузнец оторвёт взгляд от схемы и посмотрит на меня, я продолжил:

— Он представляет собой полый ящик, золотниковую коробку с некой заслонкой, которая будет открываться и закрываться. Это и есть золотник. Он же соединяется с валом двигателя через эксцентрик…

— Через что? — переспросил кузнец, явно озадаченный незнакомым термином.

При этом Иван Дмитриевич, который всё это время стоял сбоку, напряжённо вслушиваясь в наш разговор, тоже вытаращил глаза, словно услышал какое-то заклинание или магическое слово.

— Эксцентрик, — повторил я, стараясь говорить как можно более понятно. — Смещённый такой колпачок.

Я заметил, что оба моих собеседника всё ещё смотрят на меня с непониманием, и решил зайти с другой стороны:

— Смотрите, — я взял кусочек угля и нарисовал на свободном участке стола круг. — Вот это вал, который вращается. А теперь представьте, что на этом валу есть выступ, — я пририсовал небольшой бугорок на окружности. — Когда вал крутится, этот выступ то поднимается, то опускается. И если к нему что-то прикрепить, то это что-то будет двигаться вверх-вниз.

Кузнец медленно кивнул, начиная понимать:

— А, вроде как в водяной мельнице жернова крутятся?

— Похоже, только наоборот, — подтвердил я, радуясь проблеску понимания. — Там вода вращает колесо, а здесь вращение вала двигает другие детали.

Я продолжал указывать на рисунок:

— При вращении вала эксцентрик двигает золотник, который поочерёдно подводит сжатый воздух то к одной, то к другой стороне поршня и открывает отверстие для выхлопа.

Тут у Савелия Кузьмича глаза вообще, казалось, выше лба поднялись. Его лицо выражало смесь удивления, недоверия и зарождающегося понимания. Он даже рот приоткрыл, но не произнёс ни слова, только хлопал глазами, пытаясь уложить в голове всю эту новую информацию.

Я пошёл по кругу объяснять ещё раз, а потом ещё и ещё, и, что было удивительно, — буквально с третьего раза он всё понял, причём досконально.

— А знаете, Егор Андреевич, — произнёс он, почёсывая бороду, — ведь это может сработать. Правда может!

— Конечно, сработает, — уверенно кивнул я. — В этом даже сомневаться не стоит.

— Ну, раз тут немного понятно, пойдём дальше, — я выдохнул с облегчением, радуясь, что хотя бы первая часть моих объяснений дошла до кузнеца.

Показывал пальцем на следующую схему, где был изображён механизм со множеством деталей. Чертёж я выполнил тщательно, стараясь передать все пропорции и соединения. Несколько ночей провёл при свечах, вычерчивая каждую линию, каждый изгиб металла, который предстояло создать Савелию Кузьмичу.

— Кривошипно-шатунный механизм, — произнёс я с особым вниманием, словно это были священные слова. — Нужны прочные кованые железные детали.

Я указал пальцем на центральный элемент схемы:

— Вал, — затем палец переместился к длинной детали, соединяющей вал с поршнем, — шатун, — и наконец, к изогнутой части вала, — кривошип, колено.

Савелий Кузьмич наклонился так низко над столом, что его борода почти касалась чертежей.

— Все соединения нужно сделать на прочных металлических втулках, которые потом будем смазывать салом, — продолжал я. — Это критически важно для долговечности всей конструкции.

Иван Дмитриевич, который до этого момента пытался держаться немного в стороне, придвинулся ближе, не скрывая своего интереса.

— И это всё должно крутиться без остановки? — спросил он с лёгким недоверием в голосе.

— Именно так, — кивнул я. — Пока подаётся сжатый воздух, механизм будет работать безостановочно.

Каждый элемент был зарисован мною в разрезе и в целом, да ещё и с разных сторон.

Савелий Кузьмич несколько раз просмотрел схемы, пытался переложить листики, как ему удобно, но я покачал головой:

— Нет, именно в таком порядке стоит всё и делать, — сказал я твёрдо, но без нажима. — Иначе потом могут возникнуть сложности при сборке.

Кузнец, привыкший доверять своему опыту и интуиции, поначалу нахмурился, но потом уступил, признавая мою логику. Его мозолистые пальцы аккуратно вернули листы в первоначальный порядок.

И только после обсуждения каждой детали кузнец кивнул, что сделает. А сам, посмотрев на меня внимательным взглядом, спросил:

— А только вот скажите мне, Егор Андреевич, а как всё это будет работать и для чего?

Я выпрямился, чувствуя лёгкую усталость от долгого стояния в наклоне над столом, и объяснил ему, как смог:

— Вот сюда, — я указал на входное отверстие в золотниковой коробке, — будет подаваться сжатый воздух по трубке в золотниковую коробку.

Кузнец внимательно слушал, а Иван Дмитриевич даже стал заглядывать через плечо, прислушиваясь к моим объяснениям.

— Золотник, управляемый эксцентриком по валу, направляет воздух, например, в переднюю часть цилиндра, — я рисовал в воздухе руками, показывая движение потока. — Давление воздуха будет толкать поршень, а через шатун и кривошип это движение превратится во вращение вала.

Я снова указал на схему:

— Вот здесь, когда поршень доходит почти до конца, эксцентрик сдвигает золотник. Он прикрывает доступ воздуха спереди и открывает его сзади поршня, одновременно открывая выпускное отверстие спереди. До этого момента понятно?

Савелий Кузьмич снова пальцами провёл по рисункам, где были нарисованы соответствующие детали, призадумался, явно что-то представив у себя в голове, и кивнул:

— Да, всё сходится. Хитро придумано, — в его голосе прозвучало уважение.

Я продолжил объяснение, чувствуя воодушевление от того, что меня понимают:

— Дальше вот здесь воздух будет давить на поршень сзади, толкая его вперёд, а отработанный воздух спереди выходит в атмосферу с характерным звуком.

Я изобразил руками движение поршня вперёд-назад, а потом добавил звуковой эффект:

— Пшш-пшш, примерно так это будет звучать.

Иван Дмитриевич невольно улыбнулся моему энтузиазму, хотя тут же попытался вернуть себе серьёзное выражение лица.

— И так цикл будет повторяться раз за разом. Соответственно, сжатый воздух преобразуется в механическое вращение с помощью вот этих всех деталей, — я обвёл рукой весь чертёж. — Когда мы их соберём, сжатый воздух будет толкать поршень туда-сюда, туда-сюда, — мои руки изобразили возвратно-поступательное движение, — и он будет вращать вал. Уже дальше движение вала можно использовать для своих нужд.

Кузнец немножко завис, осмысливая всю информацию. В кузнице воцарилась тишина.

Я выдержал паузу и добавил:

— И таких мне нужно сделать три или четыре изделия.

— Ох, ё-ё, — выдавил из себя Савелий Кузьмич, почесав затылок. Его лицо вытянулось.

Он помолчал, словно взвешивая все за и против, а потом добавил:

— Сделаю, Егор Андреевич, но при одном условии, — он поднял указательный палец, — вы покажете, как всё это будет работать, — выдохнул он, явно представляя себе это удивительное зрелище.

Я кивнул и сказал:

— Да, без проблем. Приезжайте в гости, в Уваровку, обязательно покажу.

Савелий Кузьмич призадумался. А Иван Дмитриевич, который даже дышал через раз, боясь что-то пропустить, когда я объяснял Савелию Кузьмичу, лишь хмыкнул и произнёс с притворной строгостью:

— А вот знаете, Егор Андреевич, переманивать наших лучших мастеров — это нехорошо.

В этот момент мы все дружно рассмеялись, и напряжение, которое незаметно накопилось за время нашего разговора, растворилось в этом смехе.

Глава 6

— Ну что ж, — сказал кузнец, когда мы отсмеялись, — задали вы мне задачку, Егор Андреевич. Еще никогда таких интересных заказов не получал.

Он протянул мне свою огромную руку:

— По рукам? Я сделаю ваш… как его…

— Пневмодвигатель, — подсказал я.

— Да, его самого. А вы мне потом покажете, как эта диковина работает.

Мы скрепили наш договор рукопожатием.

— Когда вам нужны будут готовые детали? — спросил Савелий Кузьмич, переходя к практическим вопросам.

Я задумался.

— Я так то планировал уехать послезавтра… а сейчас же… — Я бросил быстрый взгляд на Ивана Дмитриевича, который стоял с непроницаемым выражением лица. — В общем, чем быстрее, тем лучше, — ответил я. — Но я понимаю, что такая работа требует времени. Не исключаю, что могу задержаться в городе ещё на несколько дней.

Кузнец кивнул:

— Завтра же приступлю. Самому интересно что из всего этого получится.

На этом мы с ним распрощались. Савелий Кузьмич с задумчивым видом ещё раз окинул взглядом чертежи, словно пытаясь запомнить каждую деталь моего необычного механизма.

Выйдя из кузницы, я с легким облегчением вдохнул полной грудью свежий вечерний воздух. Так как чаем я точно не наемся, я предложил Ивану Дмитриевичу вернуться в таверну, где Захар должен был снять комнаты на постоялом дворе. Я всё-таки только с дороги, да ещё и у кузнеца изрядно задержались.

Иван Дмитриевич слегка помялся. Было видно, что он торопится и что-то не договаривает, но тем не менее согласился. Он шёл чуть впереди, постоянно поглядывая на часы, висевшие на цепочке в его жилетном кармане, и на окна соседних зданий. Его беспокойство передавалось и мне, заставляя внутренне напрягаться и быть настороже.

На улице, в том самом месте, где мы несколько часов назад встретились, Иван Дмитриевич остановился, так резко и неожиданно, что я споткнувшись чуть не впечатался ему в спину, чудом удержав равновесие. Мой попутчик обратился ко мне абсолютно серьёзно, без тени той любезности, которую демонстрировал до этого:

— Егор Андреевич, я хочу быть с вами честным, предельно честным.

Что-то в его голосе заставило меня насторожиться. Тон, каким были произнесены эти слова, не предвещал ничего хорошего. Я внимательно смотрел на него и молчал, ожидая продолжения диалога. Вечерний ветер трепал полы его сюртука, а на лице играли тени от колеблющегося пламени уличного фонаря.

— Понимаете, — продолжил он, понизив голос до полушёпота и оглядываясь по сторонам, — мне дали всего два часа на то, чтобы получить от вас ответ. И, к сожалению, эти два часа уже прошли.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ситуация принимала весьма неприятный оборот. Кто дал ему эти два часа? Что это за ответ, который он должен был получить от меня? И что произойдёт теперь, когда время истекло?

— Если я положительно, — он подчеркнул это слово интонацией, — не отвечу моему… — он запнулся, подбирая слова, — В общем, если вы не согласитесь, то боюсь, что наша дальнейшая беседа может не состояться, по крайней мере…

Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями, а потом добавил, ещё больше понизив голос:

— Беседовать вам придётся не со мной. — Он слегка потупил взгляд, разглядывая мостовую под ногами. — Да и не в таверне, — добавил он через мгновение.

Потом я заметил, что его глаза часто поглядывали на соседнее здание, на второй этаж. Я быстро стрельнул туда глазами, стараясь не поворачивать голову слишком явно.

Одно из окон второго этажа было открыто, и я увидел, что за ним, слегка в тени, стоял человек. Мне его не было видно достаточно хорошо, чтобы различить черты лица или детали одежды, но там определённо кто-то был. Фигура оставалась неподвижной, что придавало ей зловещий вид молчаливого наблюдателя.

«Ну, понятно, начальство», — подумал я, мысленно анализируя ситуацию. Похоже, Иван Дмитриевич был лишь посредником, выполняющим чьё-то поручение. А теперь его наниматель лично следил за ходом нашей беседы.

Я снова посмотрел на Ивана Дмитриевича и сказал спокойным тоном:

— А вы просто кивните, — и перевёл глазами на открытое окно, давая понять, что заметил наблюдателя.

Иван Дмитриевич слегка вздрогнул, явно не ожидая такой проницательности с моей стороны. На его лбу выступили капельки пота, несмотря на прохладный вечерний воздух.

— И что, вы даже не хотите узнать, о чём должна быть беседа? — спросил Иван Дмитриевич, немного оправившись от замешательства.

— Хочу, — ответил я, — но, как я понял, ответ вам нужен именно сейчас?

Я снова перевёл глаза на окно соседнего здания, где тёмная фигура продолжала наблюдать за нами.

— Судя по… — я нарочно притворно закашлялся, — нетерпению вашего… — я снова сделал паузу, давая понять, что знаю о присутствии третьего лица в нашем разговоре. — Так дайте ему этот ответ, — продолжил я, решив проявить гибкость в этой странной ситуации.

Иван Дмитриевич облегчённо выдохнул, словно с его плеч свалился тяжёлый груз. Его лицо немного расслабилось, морщины на лбу разгладились.

— А что там от меня нужно будет, я думаю, мы с вами выясним в ходе ужина, — ответил я, уже более уверенным тоном, — хотя, скорее всего, что после него… уж очень я голодный.

Это было сказано с попыткой пошутить, разрядить напряжённую атмосферу, но беспокойство в его взгляде всё равно осталось.

— В любом случае, мы найдём с вами компромисс, — добавил я.

Иван Дмитриевич на секунду задумался, взвешивая мои слова. Потом он уже по-настоящему улыбнулся — непритворно, с облегчением — и, повернувшись всем телом к окну в сторону наблюдателя демонстративно кивнул. Это было очень выразительно, словно снятие тяжести с души. Тень в окне дрогнула и исчезла, словно растворившись в полумраке комнаты.

— Интересный вы все-таки человек, Егор Андреевич.

— Вы даже себе не представляете, насколько, — улыбнулся я, ощущая приятную усталость после всех этих разговоров. Мысли о еде настойчиво стучались в голову, заглушая все остальные, и я был рад, что наконец-то мы направляемся туда, где можно будет утолить этот зверский голод.

Мы зашли в общий зал таверны, где собралось немало народа. Гул голосов, звон посуды, смех и обрывки разговоров — всё это слилось в единую какофонию звуков, которая казалась почти оглушительной после относительной тишины улицы. Пахло жареным мясом, свежим хлебом, пивом и человеческим потом — запахи смешивались, создавая ту особую атмосферу, которая бывает только в подобных заведениях.

Я сразу же заприметил Захара, который сидел за отдельным столом чуть в сторонке. Оглядев зал, я с некоторым разочарованием отметил, что не было ни одного стола в углу или с краю, чтобы нам спокойно можно было побеседовать с Иваном Дмитриевичем. Все столы были заняты — купцы, ремесленники, заезжие торговцы, несколько человек, похожих на чиновников, — обычная публика для подобного заведения. Многие уже изрядно выпили и громко обсуждали свои дела, не особо заботясь о том, что их могут подслушать.

Я заметил, что Иван Дмитриевич кивнул хозяину таверны, и тот кивнув ему в ответ, глазами показал куда-то в сторону. Я проследил взглядом и увидел дверь в какое-то подсобное помещение — небольшую, неприметную, которую легко было пропустить, если не знать о её существовании. Иван Дмитриевич сразу же туда направился, не говоря ни слова, словно для него это было обычным делом.

Я последовал за ним, но тут навстречу поднялся Захар, ожидавший меня. Он нарочно громко сказал, так, чтобы перекрыть шум голосов:

— Егор Андреевич, как вы велели, комнаты я снял, ужин тоже заказал. Вот-вот должны принести.

По всей видимости, он узнал Ивана Дмитриевича — в его глазах мелькнуло что-то похожее на настороженность и недоверие.

Я слегка приподнял руку, давая понять, что всё в порядке, и ответил:

— Дела у меня важные, Захар. Ты ужинай, а то, что мне заказал, скажи, чтоб удвоили заказ и принесли к нам.

Я кивнул в сторону Ивана Дмитриевича, который как раз остановился и слегка повернулся в нашу сторону, ожидая, пока я закончу разговор.

Захар кивнул, хотя по его лицу было видно, что ему не слишком нравится эта идея:

— Хорошо, — сказал он сухо, но добавил почти шёпотом: — Буду неподалёку, если понадоблюсь.

Я благодарно кивнул и направился к двери, у которой всё ещё ждал Иван Дмитриевич.

Мы открыли дверь и оказались в узких коридорах, по которым, слегка попетляв, открыли следующую дверь и очутились в отдельном кабинете. Это было небольшое помещение, примерно три на четыре метра, что-то по типу вип-зоны, что ли. Судя по обстановке, тут можно было спокойно покушать и провести приватную беседу без лишних ушей.

Стены комнаты были обиты тёмным деревом, а на полу лежал потёртый, но всё ещё красивый ковёр, приглушавший звуки шагов. В центре стоял массивный стол из дубовых досок, окружённый четырьмя стульями с высокими спинками. На столе уже была расставлена посуда, в углу на небольшом столике стоял графин с водой и несколько стаканов. Масляная лампа, подвешенная к потолку, давала достаточно света, чтобы осветить всё помещение, но не настолько яркого, чтобы слепить глаза.

Как только мы расположились за столом, хозяин таверны материализовался тут же, словно из воздуха:

— Сейчас принесут ужин, ваши превосходительства, — сказал он, кланяясь Ивану Дмитриевичу и мне.

— Отлично, — сказал я, потирая руки в предвкушении. — А то так кушать хочется, что переночевать негде, — хмыкнул я, — а уж говорить так вообще сил нет. — Последнее я сказал больше для Ивана Дмитриевича, надеясь намекнуть, что сначала нужно утолить голод, а потом уже вести серьёзные разговоры. Тот лишь тяжело вздохнул — не знаю, притворно или на самом деле.

Ужин тем не менее принесли быстро, причём сам хозяин таверны, что говорило о важности гостя, с которым я имел честь ужинать. На столе появились блюда с жареным мясом, какой-то птицей, тушёные овощи, свежий хлеб, миски с похлёбкой и графин с вином. Запах еды был настолько соблазнительным, что у меня чуть не закружилась голова.

Я бросился на еду с таким остервенением, что Иван Дмитриевич только улыбался, наблюдая за скоростью поедания всех вкусностей, которые были принесены. Он сам ел мало и неторопливо, словно пища была для него лишь необходимостью, а не удовольствием. Время от времени он отпивал вино из своего кубка, но больше для вида, чем из желания выпить.

Я же, напротив, ел с аппетитом, мясо было приготовлено отлично — сочное, приправленное какими-то травами, которые придавали ему особый вкус. Хлеб — свежий, ещё тёплый, с хрустящей корочкой и мягким мякишем. Даже простая похлёбка казалась настоящим деликатесом после дня, проведённого в разъездах и разговорах.

Пока я ел, Иван Дмитриевич терпеливо ждал, не начиная разговора. Он понимал, что сейчас я не в том состоянии, чтобы вести серьёзную беседу. Вместо этого он разглядывал комнату, словно искал в ней что-то интересное, иногда бросал взгляд на дверь, будто ожидая, что кто-то может войти, но большую часть времени наблюдал за мной с каким-то странным выражением, которое я не мог понять.

Наконец, когда голод был утолён, я откинулся на спинку стула и вытер губы. Чувство сытости и тепла разлилось по телу, принося с собой удовлетворение и некоторую сонливость, которую, впрочем, я старался побороть.

— Благодарю за угощение, — сказал я, поднимая кубок с вином. — Давно не ел так вкусно.

Иван Дмитриевич кивнул, принимая благодарность, хотя это была и не его заслуга:

— Здесь неплохо готовят, — сказал он.

Я сделал глоток вина — терпкого, с лёгкой кислинкой, но приятного на вкус, — и поставил кубок на стол.

— Так о чём вы хотели поговорить, Иван Дмитриевич? — спросил я, переходя к делу.

Иван Дмитриевич посмотрел на меня, слегка приподняв бровь, словно оценивая, готов ли я к серьёзному разговору. Я кивнул, давая понять, что сыт и вполне способен воспринимать информацию. Он глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и начал разговор:

— Егор Андреевич. Слухи до нас дошли, что у вас в соседней деревне беда случилась. И говорят, что если бы не вы, то человек бы умер, а сейчас живёт, и даже на поправку пошёл. Поговаривают, что вы с того света его вытащили. Правда, сначала разрезали, как свинью на разделке. Внутри тела ковырялись, что-то там поправили, потом зашили обратно.

Я лишь удивился, во-первых, тому, как так, в общем-то, относительно быстро он узнал об этом, и, во-вторых, кто же все-таки слил информацию, ну, пусть и не слил, но в красках поведал ему об операции.

Утаивать правду не было смысла — слишком много свидетелей видело, как мы с Ричардом спасали того крестьянина.

Подняв на него взгляд, спросил:

— Иван Дмитриевич, вас интересуют тонкости проведённой операции? Так это вам больше нужно у Ричарда спрашивать, он её проводил, он ведь лекарь, а я так, лишь помогал — там поддержи, сям подсвети.

Иван Дмитриевич подался вперёд, и свет лампы выхватил его лицо из темноты. Глаза его блестели холодным, расчётливым блеском. Мне показалось, что я вижу в них отражение чего-то опасного, скрытого за маской вежливого интереса.

— Нет, Егор Андреевич, то, что Ричард хороший военный лекарь, я это знаю, навёл справки. Кстати, на родине его сейчас считают предателем. Они как прознали, что он, когда бежал из плена, не в ту сторону пошёл, так и осерчали на него. Ну, это так, к слову.

Удивительно, как много он знал о Ричарде — подумал я, — английском докторе, оказавшемся в нашей глуши после плена у французов. Неужели специально собирал сведения? И зачем?

Я же запомнил эту информацию.

— А интересует меня совсем другое. А именно то, как вам удалось разрезать человека, поковыряться внутри и снова его зашить — это ж какую боль он должен был испытать⁈ Такое далеко не каждый выдержит, а этот, казалось бы, и так при смерти человек был, да ещё, насколько я знаю, и не кричал, никто его не держал…

«Вот оно что», — подумал я, — «к эфиру он подводит».

Теперь всё становилось ясно. Не чудо исцеления его интересовало, а способ, которым мы усыпили больного.

— Иван Дмитриевич, а вы вот просто без прелюдий, без предисловий не могли сказать, что вас заинтересовал наркоз?

— Наркоз? — переспросил Иван Дмитриевич, словно пробуя слово на вкус.

— Да, это такой способ контролируемого сна.

Лицо гостя на мгновение застыло, а затем медленно расплылось в улыбке, которая не коснулась глаз.

— Да, Егор Андреевич, именно это меня, да и не только меня, — тише добавил он, — интересует.

Комната вдруг показалась холоднее. Я поёжился.

Гость поднял голову и с абсолютно серьёзным выражением лица добавил:

— Причём настолько интересует, что вас готовы… пытать, чтоб получить рецепт этого зелья.

Слова повисли в воздухе тяжёлым, осязаемым грузом. Я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Неужели он угрожает мне?

«Вот даже как», — подумал я.

Ну а что я, собственно, ожидал? Это же на уровне Уваровки, да пусть даже Тулы, наркоз — сказка или колдовство.

Я слегка погрузился в свои мысли. Прикидывая, насколько это может помочь моей стране.

«А почему бы и нет», — думал я.

Россию, сколько я знаю историю, каждая тварь пыталась сожрать, ну или, по крайней мере, откусить кусок побольше. Так почему бы мне своими знаниями не помочь сейчас? Будет спасено множество народа, потому что война, которая обрушится на Россию буквально через пять лет — это травмы, это смерти. Медицина сделает огромный скачок и, может быть, там, в будущем, бабушки не будут толкаться в поликлинике, и благодаря мне медицина двадцать первого века будет абсолютно на другом уровне.

Возможно, мои знания действительно способны изменить ход истории к лучшему. Внедрение передовых методов лечения на столетие раньше срока может спасти не только солдат в грядущей войне, но и миллионы обычных людей в последующие десятилетия. Эпидемии, уносившие тысячи жизней, могут быть остановлены. Детская смертность снизится. Средняя продолжительность жизни вырастет. Россия получит преимущество не только на поле боя, но и в науке, экономике, демографии. С другой стороны, я понимаю ответственность за вмешательство в естественный ход истории. Не создам ли я своими действиями новые, непредвиденные проблемы? Но разве можно отказать в помощи, когда ты способен её оказать?

Прокручивая эти мысли в голове, я посмотрел на своего собеседника и сказал:

— Знаете, Иван Дмитриевич, я смогу поделиться с вами рецептом. Более того, я могу научить, как правильно приготовить эфир. Как его хранить. В конце концов, даже могу организовать производство, и на первых порах поставлять его вам с возможностью длительного хранения.

— Эфир? — удивлённо переспросил мой собеседник.

— Да, именно он, — ответил я. — Он давно уже известен, вопрос в другом — его усыпляющие свойства станут известны только через полстолетия.

— Ну а вы их, конечно же, знаете в силу того, кто вы и откуда, — продолжил за меня Иван Дмитриевич.

— Ну, конечно, — улыбнулся я, — но. Сказать вам по правде, тут не все так просто, не зная подробностей этих самых свойств, можно человека не усыпить на время. А просто убить. Там есть некая грань, которая практически неразличима. А этому нужно учить и на коленке это не объяснить.

Глава 7

Иван Дмитриевич задумчиво потер подбородок, вглядываясь в мое лицо, будто пытаясь найти там ответы на незаданные вопросы.

— Вы понимаете, на какую ответственность себя обрекаете? — наконец произнес он.

Я усмехнулся. Конечно, я думал об этом. Эффект бабочки, парадоксы времени — все эти концепции были мне хорошо знакомы, хотя бы из научной фантастики моего времени. Но сейчас я находился в реальности, где мои действия имели вес. Настоящий вес.

— Знаете, Иван Дмитриевич, я уже нарушил ход истории самим фактом своего появления здесь. И, как я понимаю, не только я. Теперь вопрос лишь в том, насколько полезным будет мое вмешательство.

Я встал и прошелся по комнате, разминая затекшие ноги. Мысли продолжали роиться в голове. История моей страны — история боли, страданий, но и невероятной стойкости. Наполеон, Крымская война, японцы, немцы… сколько крови пролито на этой земле? И вот теперь я, человек из будущего, имею шанс что-то изменить. Не в глобальном масштабе, конечно — я не настолько самонадеян. Но даже спасенные тысячи жизней — разве это мало?

— Вы представляете, что значит проводить ампутации без анестезии? — спросил я, резко обернувшись к собеседнику. — Солдату дают глоток водки и кусок кожи, чтобы он не прокусил язык от боли. А потом начинается… — я невольно передернул плечами. — Представьте крики, запах, кровь. Хирурги работают по нескольку часов без перерыва, руки по локоть в крови. И так день за днем, неделя за неделей. Многие умирают просто от болевого шока.

Иван Дмитриевич побледнел, но взгляда не отвел.

— А теперь представьте, что благодаря эфирному наркозу человек будет спать во время операций. Никакой боли, никакого шока. Хирурги смогут работать более тщательно, не торопясь. Выживаемость возрастет в разы. А ведь эфир — только начало. Антисептики, стерилизация инструментов, правильная обработка ран… все эти знания я могу передать. Они изменят не только военную медицину, но и гражданскую.

Я снова сел и посмотрел ему прямо в глаза.

— Вы спрашиваете об ответственности? Да, я понимаю ее масштаб. Но я также понимаю масштаб страданий, которые можно предотвратить. И, поверьте, баланс здесь очевиден.

— Допустим, — медленно проговорил Иван Дмитриевич. — Но как вы докажете эффективность этого… эфира? Кто поверит в его безопасность?

— Поймите, Иван Дмитриевич, я не хочу славы или богатства. Я просто не могу стоять в стороне, когда у меня есть знания, способные спасти множество жизней. Представьте, если бы ваш сын или брат оказался на той войне, раненый, страдающий… Разве вы не хотели бы, чтобы ему помогли всеми доступными средствами?

Этот аргумент, кажется, достиг цели. Что-то дрогнуло в глазах моего собеседника — возможно, воспоминание о ком-то близком или просто человеческое сострадание, пробившееся сквозь скорлупу официальности.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я доложу о вашем предложении. Но учтите — вас будут проверять. И не раз.

— Я готов к этому, — кивнул я. Шаг был сделан. И этот шаг мог изменить историю медицины в России на столетие вперед.

Пока Иван Дмитриевич переваривал то, что я сказал, я решил расставить окончательно точки над «ё». И обсудить ещё одну вещь. Слегка закашлявшись, я привлёк его внимание.

— А теперь, Иван Дмитриевич, давайте обсудим ещё одну немаловажную деталь, — произнёс я, наблюдая за его реакцией.

— Что же? — вскинулся он, нервно поправляя манжету рубашки.

— Нужно оформить патент.

Я смотрел на реакцию собеседника — да, нужно было, конечно, видеть всю гамму чувств, которая отразилась на его лице и в итоге перекосилась в кислую мину. Он словно пытался переварить услышанное, но что-то мешало ему принять это как должное. Его пальцы нервно забарабанили по столу.

— Так вот, — продолжил я, делая небольшую паузу для усиления эффекта. — Я настаиваю, чтобы он был… государственным.

Глаза Ивана Дмитриевича поползли вверх. Он даже открыл рот от удивления. Казалось, что его внутренний мир рушится прямо на моих глазах. Секунда, другая — и он наконец обрёл дар речи.

— Вот так, просто отдать в руки непонятно кого невероятную прибыль, которая могла бы обеспечить вас, ваших внуков и правнуков на безбедную жизнь? — его голос дрожал от удивления, а руки сжимались в кулаки, будто он пытался удержать ускользающее богатство.

Я же улыбнулся спокойно, словно мы обсуждали погоду, а не миллионы рублей:

— Не, ну раз вы так настаиваете, то в нём же и пропишем, что один процент от прибыли будет отчисляться роду Воронцовых. По моей линии.

Иван Дмитриевич замер. Его глаза сузились, оценивая мои слова, взвешивая их, прикидывая выгоду. Наконец, что-то решив для себя, он кивнул и тут же встал, резко отодвинув стул, протянул мне руку, требуя, чтобы я её пожал. В его взгляде читалось плохо скрываемое удивление — он явно не ожидал такого поворота.

Я не спеша ответил ему рукопожатием, чувствуя, как его влажная от волнения ладонь сжимает мою руку чуть сильнее необходимого. Мы стояли так несколько секунд, глядя друг другу в глаза, как два дуэлянта, только что договорившиеся об условиях поединка.

Он кивнул, слегка улыбаясь:

— Маловато вы попросили, Егор Андреевич, что такое один процент? — в его голосе сквозило нечто среднее между недоверием и восхищением. — Это… это капля в море!

Я же улыбнулся в ответ ещё шире, чувствуя, как уголки моих губ почти касаются ушей:

— Ооо, поверьте. Если всё же государство на это пойдёт, то этот один процент… — я сделал выразительную паузу, наслаждаясь моментом, — на безбедное существование… его хватит за глаза и мне, и моим внукам, и правнукам, и тому мне, который сейчас живёт в двадцать первом веке.

Иван Дмитриевич на мгновение застыл, переваривая мои слова. Его взгляд блуждал по моему лицу, словно пытаясь прочитать скрытый смысл. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене.

— Егор… — Иван Дмитриевич скептически посмотрел на меня, его брови сошлись на переносице, образуя глубокую морщину. — Вы в своём уме? Или… — он не закончил фразу, но его глаза сверлили меня с новым интересом.

Но тем не менее свои намерения он подтвердил:

— Я буду ходатайствовать об этом, — сказал он твёрдо, присаживаясь обратно на стул и жестом приглашая меня сесть. — Хотя, признаться, ваша щедрость меня настораживает.

— Это, кстати, не единственное, что я могу предложить государству, — заметил я как бы между прочим, наблюдая, как на его лице проступает жадное любопытство.

Иван Дмитриевич удивлённо приподнял брови, в его глазах мелькнул огонёк интереса, смешанный с недоверием. Он подался вперёд, опираясь локтями о стол, и пристально всмотрелся в моё лицо.

— Слушайте, я всё хотел спросить, — сказал я, понизив голос до полушёпота, словно опасаясь, что нас могут подслушать, — почему эти знания не передал вашей, как бы это сказать, организации эндокринолог, который ведёт здоровье Екатерины Великой?

В комнате повисло напряжённое молчание. Где-то за стеной скрипнула половица, и я невольно прислушался. Прежде чем ответить, Иван Дмитриевич пристально смотрел на меня, склонив голову набок, как будто решая, говорить мне правду или нет. Его пальцы нервно постукивали по краю стола, выдавая внутреннее беспокойство.

Я выдержал его взгляд, не моргая. В голове пронеслись десятки возможных ответов, но я решил выждать, позволив ему самому сделать первый шаг. Наконец, Иван Дмитриевич, словно придя к какому-то решению, кивнул чему-то своему, глубоко вздохнул и просто сказал:

— Он фанатик.

Эти два слова повисли в воздухе, наполненные скрытым смыслом. Я почувствовал, что за ними скрывается целая история, возможно, даже трагедия, но не стал торопить события. Вместо этого я лишь слегка наклонил голову, показывая своё внимание и готовность слушать дальше, если он захочет продолжить.

— Только не своей профессии, а императрицы. Он для себя сделал целый культ Екатерины Великой. С ним, если честно, даже поговорить не то что сложно, а иногда невозможно. Он, бывает, мычит, бывает, на людей бросается, но на самом деле за здоровьем императрицы следит хорошо, он стал её тенью. Фанатик. Больше абсолютно ни на кого не реагирует.

Я внимательно слушал, отмечая про себя странность ситуации. Иван Дмитриевич тем временем продолжал свой рассказ, сопровождая слова порывистыми движениями рук.

— Мы когда общались с другими, — он слегка замялся, подбирая слова — такими, как вы. Так вот, некоторые из вас считают и пытаются убедить нас в том, что он, как они говорили, сбежал из дурки, другие сказали, что из психушки.

Иван Дмитриевич приостановился, словно ожидая моей реакции, а затем добавил с легкой усмешкой:

— Я так понял, что это заведение для душевно больных.

Он сделал театральную паузу, наблюдая за моим лицом. Я же чуть было не рассмеялся, еле сдержался от смеха.

Он прошелся по комнате, поскрипывая половицами.

— Ладно, — подвёл итог Иван Дмитриевич, резко меняя тон на деловой. — Это другая тема. Я передам наш разговор. И поверьте, от государства вам будет абсолютная и стопроцентная поддержка, пусть не во всем, но во многом.

Он делал паузы между словами, словно забивая гвозди в невидимую доску, подчеркивая значимость сказанного. Я посмотрел на него, слегка склонив голову.

— Интересно, конечно, — протянул я, не спеша соглашаться с его обещаниями. Опыт научил меня осторожности, особенно когда речь заходила о государственной поддержке. — А какой именно поддержки мне следует ожидать? Финансовой? Административной? Или, может быть, речь идет о чем-то более… специфическом?

Иван Дмитриевич не уточнил, но то, что если возникнет нужда, то эта поддержка будет, — это он дал понять явно.

На этом мы нашу беседу закончили. Я отставил в сторону кружку с квасом, который мне подали в начале разговора. Напиток успел нагреться и потерял свою освежающую прохладу, как и наш разговор, начавшийся с живого интереса и постепенно перешедший в область формальных обещаний и неясных перспектив.

Иван Дмитриевич, как итог, слегка задумавшись, сказал:

— Да, Егор Андреевич, вы, кстати, своими намёками были правы.

Я посмотрел на него вопросительно.

— В чем же? — спросил я его, непроизвольно выпрямляясь.

— Ну, в том, что послезавтра вы вряд ли уедете домой. Уж простите, но я прошу вас задержаться, мне нужно все детально обсудить с… — Он оборвал мысль, и я почувствовал, как напряглись мышцы спины. Кто этот невидимый третий, с которым предстоит обсуждение моего дела? Имени названо не было, но по тону Ивана Дмитриевича я понял, что речь идет о ком-то значительном, возможно, занимающем высокое положение. — А потом ещё решить все технические и юридические дела. А это, как вы понимаете, быстро не решается.

Я откинулся на спинку стула. День выдался долгим, насыщенным встречами и разговорами, каждый из которых, казалось, только добавлял вопросов, не давая ответов.

— Вы учтите, — пошутил я, стараясь разрядить обстановку, — у меня жене в начале мая рожать. Дольше никак не смогу.

Иван Дмитриевич сначала округлил глаза и аж задохнулся, а потом, поняв, что я шучу, громко рассмеялся. Смех его был искренним, заразительным, он словно сбрасывал с себя груз официальности, на мгновение становясь просто человеком, а не представителем загадочных государственных структур.

— Шутник вы, Егор Андреевич, — протянул он, вытирая выступившие от смеха слезы. — А я-то уж было поверил!

Он снова рассмеялся, но уже тише, будто вспомнив о необходимости сохранять определенную дистанцию.

— Впрочем, если у вас действительно есть какие-то неотложные дела, требующие вашего личного присутствия, мы могли бы найти компромиссное решение. Я не хотел бы, чтобы наше сотрудничество стало для вас источником… неудобств.

Последнее слово он произнес с легкой заминкой, подбирая наиболее нейтральный термин для ситуации, которая, по сути, уже вышла далеко за рамки простого «неудобства».

На этом мы распрощались, и он вышел из помещения, аккуратно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Звук его шагов еще некоторое время отдавался в коридоре, постепенно затихая, пока не исчез совсем.

Я же еще на некоторое время остался. Сел, допил свой квас, думая, правильно ли я поступил. Комната, еще недавно заполненная напряженным диалогом, теперь казалась пустой и гулкой. Только часы на стене методично отсчитывали секунды, напоминая о неумолимом течении времени.

Для меня этот день стал поворотным. Я еще не знал, к чему приведет моя договоренность с Иваном Дмитриевичем, какие двери откроются передо мной и какие, напротив, захлопнутся навсегда. Но внутреннее чутье, редко меня обманывавшее, подсказывало, что я на пороге чего-то значительного.

А потом махнул рукой, что да, правильно и пошёл спать.

Поднимаясь по скрипучей лестнице на второй этаж, где располагалась отведенная мне комната, я мысленно возвращался к разговору, анализируя каждое слово, каждый жест Ивана Дмитриевича. Что скрывалось за его обещаниями государственной поддержки? Кто тот неназванный человек, с которым предстоит обсуждение моего дела?

С этими мыслями я лег в постель, но сон долго не шел. За окном шумел ночной город, где-то вдалеке играла музыка, а я все думал и думал, пока наконец усталость не взяла свое, и я погрузился в беспокойный сон, полный странных видений о Екатерине Великой и ее загадочном враче-фанатике.

Ночью я проснулся от какого-то отдалённого шума, который доносился с улицы — какая-то нездоровая суета там происходила. Открыв глаза, я долго не мог понять, что же случилось, отчего я проснулся. Но какой-то отдалённый шорох, за закрытым окном, снова привлёк моё внимание.

Я встал, открыл ставни и выглянул в окошко — темно, да кое-где в окнах горел свет, но, в общем-то, город спал. Я, сколько мог, выглянул, посмотрел в одну сторону, в другую. Ничего. Хотел было уже ложиться, как краем глаза заметил, что где-то в центре города, достаточно далеко, между прочим, народ маленькими точками передвигался, и явно с факелами. Видать, по улице бежали, но было особо не разобрать.

Понаблюдав несколько минут за этим движением, я снова лёг спать. И только стал проваливаться в сон, как отчётливо услышал выстрелы — да, это определённо были мушкетные выстрелы. Один, два, три. Потом всё затихло. Не знаю, может, прошло секунд пять, может, десять, и снова раздались выстрелы — два или три, точно не скажу. Они слились залпом в один.

— Да что ж там случилось-то? — подумал я, вновь подходя к окну и вглядываясь в темноту. Пытаясь разглядеть хоть что-то, я снова высунулся из окна, но на том месте, где до этого видел людей с факелами, никого уже не было — там было темно. Ни души, ни огонька, словно мне всё привиделось в полудрёме. Лишь лёгкий дымок, едва заметный в ночном воздухе, указывал на то, что недавно там происходило нечто значительное.

С этим тревожным ощущением я снова лёг спать, однако сон долго не шёл. Я ворочался с боку на бок, представляя самые разные сценарии ночного происшествия: от банального разбойного нападения до полномасштабного восстания. Впрочем, последнее казалось маловероятным.

Когда я наконец заснул, мне снились странные сны: факелы, превращающиеся в огненных птиц, выстрелы, звучащие как удары колокола, и лица — множество незнакомых лиц, смотрящих на меня с немым вопросом.

Утром, проснувшись, я поспешно умылся холодной водой, пытаясь привести мысли в порядок. Ночное происшествие не давало покоя, и я решил пойти вниз, чтобы разузнать, что же всё-таки случилось.

Спустившись, я увидел, что в одиночестве за столом сидел Захар. Периодически к нему подходил хозяин таверны, и они перебрасывались словами. Тот, увидев меня через плечо Захара, кивнул мне и предложил было вип-зону для завтрака, но я отказался.

— Лучше тут давай, тем более что и людей-то никого нет. Сообрази позавтракать.

— Захар, ты уже перекусил? — спросил я, присаживаясь за стол.

Тот кивнул.

— Да, любезнейший, — обратился я к хозяину, — а лучше скажи, что ночью-то было. Вы не в курсе?

Тот посмотрел на меня так, будто бы я не знаю очевидного.

— Ах да, вы же только спустились, Егор Андреевич, — и начал быстрый сбивчивый пересказ.

Оказалось, что градоначальника отравили, причём лазутчики, оказывается, давно уже были в городе и даже официально устроились к градоначальнику работать на кухню. И у них там чуть ли не целая сеть оказалась развёрнута.

— Вы представляете, Егор Андреевич, — хозяин таверны понизил голос до шёпота, — говорят, эти лазутчики уже полгода здесь обосновались. Всё высматривали, выжидали. А третьего дня какой-то новый человек к ним присоединился, сразу после этого и решились на отравление!

Я слушал внимательно, стараясь не пропустить ни слова. История становилась всё запутаннее.

— И как же их раскрыли? — спросил я, отпивая горячий чай, который успел принести расторопный слуга.

Да когда те уходили, что-то у них не заладилось — то ли быстро обнаружили, что градоначальнику плохо стало, то ли те себя выдали как-то. Ну, в общем, они были обнаружены, и завязался нешуточный бой.

— Говорят, очень успешные они в бою оказались, — с каким-то даже восхищением произнёс хозяин. — Но перебили всех. К сожалению. Теперь вот нет возможности узнать, что именно подсыпали в вино.

— И каково состояние градоначальника сейчас? — спросил я, уже догадываясь об ответе.

— Сейчас градоначальник при смерти! — хозяин всплеснул руками. — Местные лекари не знают, что делать, говорят, и кровь пускали — ничего не помогает, только хуже становится. Весь опух, бедняга, и в жару бьётся. Кричит, что внутри всё горит.

— Вот дела в городе-то творятся, — сказал я, мысленно перебирая возможные яды, которые могли дать такие симптомы. — Нее, домой хочу…

Но тут, как чёрт из табакерки, прямо на пороге таверны появился Иван Дмитриевич и прям с порога:

— Егор Андреевич, вы нужны мне!

— Я, кажется, догадываюсь, зачем, — хмыкнул я, отодвигая недоеденный завтрак.

Тот, не слушая меня, продолжил:

— Вы же там у себя операцию делали, нужно градоначальника спасать, — и уже тише: — Сможете помочь? — И совсем тихо, — С учётом ваших знаний (последнее он сказал тихо, но с нажимом).

— Пошли, — ответил я, поднимаясь из-за стола. — Первым делом нужно дать ему уголь.

— Какой уголь? — недоуменно переспросил Иван Дмитриевич, едва поспевая за мной.

— Березовый. Просто чтобы съел перетертый уголь. А дальше…

— А дальше? — нетерпеливо перебил он меня.

— А дальше будем ставить капельницу, — твёрдо сказал я, ускоряя шаг.

Глава 8

Не доев свой завтрак, мы с Иваном Дмитриевичем быстро вышли из таверны на утреннюю улицу — город только просыпался, прохожих было мало, по дороге видели, как открываются первые лавки. И другие, так сказать, заведения — в основном это были те, которые требовали предварительной подготовки, у нас бы их называли кафе. А тут — таверна, может быть.

Дойдя до центральной улицы, я заметил следы ночного боя — на брусчатке в разных местах виднелись тёмные пятна. Явно кровь.

— Быстрее, Егор Андреевич, — заметив то, что я слегка приостановился, торопил меня Иван Дмитриевич. — Ему совсем плохо, говорят, до полудня не доживёт.

Я ускорил шаг, пытаясь собраться с мыслями. Ночная стрельба, лазутчики, отравление градоначальника — всё это складывалось в тревожную картину. Город, казавшийся таким спокойным, на поверку оказался местом интриг и тайных операций. Интересно, кому понадобилась смерть градоначальника? Все эти мысли роились в моей голове, пока мы быстрым шагом приближались к резиденции.

— Что известно о симптомах? — спросил я Ивана Дмитриевича, стараясь идти с ним в ногу.

— Сначала были боли, потом жар, бред, — отрывисто бросил он, не сбавляя темпа. — Местные лекари говорят, что зрачки расширены, а пульс то частит, то почти исчезает.

Мы подошли к большому особняку и, начиная со входа на территорию и до самой светлицы, прошли через все посты охраны — их было штук семь. Но никто нас даже не подумал остановить, все только кивали Ивану Дмитриевичу. Видно, его здесь хорошо знали и уважали.

Поднимаясь на второй этаж, я прокручивал в голове возможные сценарии, что нужно было дать в первую очередь, и склонялся к тому, что уголь — это правильный первый шаг. Он должен был абсорбировать остатки яда в желудке, если таковые ещё оставались.

Только вот вся беда в том, что уголь должен быть активированным, а его нужно было бы сделать. Он должен быть с огромной площадью поверхности внутри с массой микроскопических пор — такого у меня под руками не имелось. То, что я помнил — это бы заняло достаточно много времени для его приготовления, а я так понял, что этого времени нет.

Широкая лестница, устланная ковром с затейливым узором, вела на второй этаж особняка. Стены были увешаны портретами — видимо, предыдущих градоначальников или иных важных персон. Они смотрели на нас строго и с некоторым недоумением, словно спрашивая: «Что вы здесь делаете? И как допустили такое в нашем городе?»

Воздух в доме был тяжёлым, наполненным запахами лекарственных трав, уксуса и ещё чего-то неопределённо-медицинского. Судя по всему, местные лекари уже перепробовали всё, что знали, но безрезультатно.

— Кто его обычно лечит? — спросил я на ходу.

— Магистр Фабиан, — ответил Иван Дмитриевич. — Обучался в столице, считается лучшим в городе. Но сейчас даже он разводит руками.

— А кто подавал еду градоначальнику вчера?

— Обычная прислуга, — Иван Дмитриевич на мгновение задумался. — Хотя нет, вчера был особый ужин. Подавал новый повар, которого наняли месяц назад. Его-то и схватили первым, когда начался переполох.

«Месяц назад», — отметил я про себя. Достаточно времени, чтобы втереться в доверие и подготовить отравление. Но слишком мало, чтобы по-настоящему изучить привычки градоначальника. Возможно, именно поэтому план сорвался — отравители были вынуждены действовать прежде, чем полностью подготовились.

В итоге, поднявшись в светлицу градоначальника, и бросив взгляд на мужчину, вывод был один — он был совсем плох: бледный, еле дышит, видать, хорошую отраву ему подсыпали.

Лицо градоначальника приобрело землисто-серый оттенок, лоб покрывала испарина. Губы потрескались и посинели, а руки безвольно лежали поверх одеяла, изредка подрагивая, словно от электрических разрядов. Дыхание было поверхностным и прерывистым, с едва уловимым хрипом на выдохе. Веки полузакрыты, но в щелочках виднелись закатившиеся глаза с расширенными зрачками. По всем признакам — сильнейшая интоксикация, поражающая нервную систему.

Вокруг постели суетились несколько человек в тёмных одеждах — видимо, местные медики. Они что-то шептали друг другу, прикладывали компрессы ко лбу больного, пытались влить ему в рот какие-то отвары. Но судя по их растерянным лицам, все усилия были тщетны.

Я, нагло распихав местных врачевателей, подошёл к мужчине, лежавшему на кровати — он был в сознании, это хорошо.

— Рвало? — спросил я этих врачей.

— Нет, — наперебой стали говорить они.

— Плохо, — сам же рявкнул. — Быстро мне кипячёную воду и мыло! Чего стоим⁈ — Я сказал — быстро!

Иван Дмитриевич, подхватил инициативу:

— А ну, исполнять — рявкнул он.

И только после этого началась суета.

Пока бегали за водой с мылом, я сказал служке, чтобы приоткрыл окна проветрить комнату. Среди врачевателей пошли шушуканья, мол, зачем ему вода и мыло, он что, его омывать будет? Он же ещё жив. Но благо, что буквально через пару минут у меня уже был кусок мыла, причём самого обыкновенного — мне точно такое же Фома привозил в Уваровку. И вода в кувшине.

Отлив почти полную кружку воды, я стал растворять в ней мыло. Бультыхал его, вода пенилась и становилась мыльной, а дальше я поднёс кружку градоначальнику, чтобы тот выпил. Все стали возмущаться, мол, что это я делаю. Я же, игнорируя их, сказал, чтобы таз принесли или ведро. Срочно.

Градоначальник кое-как через силу, под моими уговорами, что так надо, допил, а через минуту скрутился, и его вывернуло, а потом ещё раз и ещё.

— Очень хорошо, — сказал я, наблюдая за процессом.

Он же побледнел ещё больше, а лекари, что крутились возле него до этого, все загомонили и взвыли в один голос:

— Что вы хотите? Убить его? Вы что, заодно с лазутчиками?

Я же гаркнул на них:

— Пошли вон отсюда! Тоже мне, нашли, как лечить — кровь пускать!

Дальше повернулся к служке и сказал:

— Сейчас нужно очень сильно обжечь хлеб на огне, прям до черноты. Потом принести сюда, замотать в тряпицу и побить чем-то сверху. Нужно его раскрошить на мелкие-мелкие крошки, а после этого дать съесть, запивая водой.

Служки застыли, переглядываясь между собой, явно не понимая смысла моих указаний. Для них это выглядело как странное колдовство, а не лечение.

— Ну чего встали? Быстрее! Прям в печь, чтоб быстрее получилось! — Иван Дмитриевич прикрикнул на них сверху, и те сорвались с места, словно ужаленные.

Градоначальник лежал на постели, обессиленный, но, как мне показалось, уже не такой бледный, как прежде. Первая часть лечения — очищение желудка — прошла успешно. Теперь предстояла вторая — абсорбция оставшегося яда.

Я склонился над больным, внимательно вглядываясь в его лицо. Зрачки были расширены, но реагировали на свет — это внушало надежду. Пульс — слабый, но ровный. Дыхание поверхностное, с легким хрипом. Всё говорило о том, что яд был сильным, но не смертельным, по крайней мере, не в той дозе, которую успел принять градоначальник.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я, слегка потрепав его по плечу.

— Как будто тысяча чертей плясала на моём животе, — едва слышно ответил он, пытаясь улыбнуться. — Это… лечение?

— Да, — кивнул я. — Необходимо было очистить желудок от остатков яда. Мыльный раствор — не самое приятное средство, но действенное.

— Вы… знаете, что делаете? — в его голосе слышалось одновременно и сомнение, и надежда.

— Поверьте, знаю, — твёрдо ответил я. — Мне доводилось видеть подобные отравления. Если всё сделать правильно и вовремя, опасность минует.

Оставшимся слугам я сказал, что когда им принесут сгоревший хлеб, нужно сделать всё так, как я велел:

— Нужно дать ему четыре или пять ложек этих обугленных крошек и чтоб водой запил. Много, сколько сможет выпить.

Те посмотрели на меня, потом перевели взгляд на Ивана Дмитриевича. Тот же утвердительно кивнул, подтверждая мои слова своим авторитетом. Слуги кивнули в ответ, потом повернулись ко мне и тихо сказали:

— Сделаем, боярин.

— Пошли, — сказал я Ивану Дмитриевичу.

Тот же, не спрашивая куда, последовал за мной из светлицы.

В коридоре было прохладно и темно по сравнению с жарко натопленной комнатой больного. Я остановился у окна, выходящего во внутренний двор, и глубоко вдохнул свежий воздух. Нервное напряжение, которое я старательно скрывал при градоначальнике и слугах, наконец дало о себе знать — руки слегка подрагивали.

Пока мы шли ещё по поместью, я уже начал его инструктировать. Как бы отчасти размышляя вслух.

— В общем, Иван Дмитриевич, уголь активированный мы сейчас сделать не успеем, это время, — сейчас ему дадут обожжённый хлеб, а потом кого-то пошли к кузнецу. Пусть возьмёт берёзовый уголь, только обязательно, пусть уточнит, чтобы тот был пережжённый в яме закрытый, это важно, уголь должен быть обожжённый, без доступа кислорода. Вот такой вот нужен.

Я показал ему кулак.

— Чтобы размером был с половину кулака. Его точно так же, как обгорелый хлеб нужно будет раскрошить и через полчаса также скормить мэру.

— Кому? — переспросил он с недоумением.

— Я отмахнулся. — Градоначальнику.

Тот кивнул, махнул рукой, и к нам тут же подбежал какой-то мужик. Я даже не понял, откуда он взялся. Быстро и кратко пересказав ему, то, что я только что говорил, мужик кивнул и убежал.

«Вот как, оказывается, за нами тут сотни глаз наблюдают», — подумал я, невольно оглядываясь по сторонам. Неприятное ощущение, если честно.

А тут Иван Дмитриевич спросил, слегка замедлив шаг:

— Егор Андреевич, не поймите меня неправильно, но я просто обязан вас спросить. Вы уверены в своих действиях?

— Уверен, — твёрдо ответил я. — Только не уверен, успеем ли помочь. Много времени утеряно. Вам нужно было ещё ночью меня тащить к нему, а не утром.

Иван Дмитриевич слегка потупил взгляд, а потом поднял голову. На его лице читалось беспокойство и чувство вины. Он явно понимал, что промедление могло стоить градоначальнику жизни. Мы продолжили путь в молчании, и только через несколько десятков шагов он снова заговорил:

— Что ещё нужно делать? — спросил он тихо, будто боясь услышать ответ.

Я пытался сформулировать мысль. Задача была не из простых — объяснить человеку, далёкому от медицины, все тонкости предстоящих процедур.

— Даже не знаю, как объяснить… Ну, для начала, к ювелиру пошлите кого-то. Тот обещал к обеду сделать для меня иглу, хотя бы одну. Вот пусть её и заберут. Если тот не успевает, посодействуйте, чтобы успел. Мне нужна она максимально быстро.

Иван Дмитриевич снова махнул рукой, и уже другой мужик буквально появился возле него. Быстро, в двух словах описав, что нужно сделать, и тот умчался, видать, к ювелиру. Я лишь провёл его взглядом, отмечая про себя странную эффективность этой невидимой сети помощников.

— Дальше, — сказал я, собираясь с мыслями, — мне нужны несколько серебряных монет или обрезки серебра. Тоже, кстати, у ювелира можно узнать и взять.

По взмаху руки Ивана Дмитриевича к нам подбежал какой-то щуплый парнишка. Иван Дмитриевич ему что-то шепнул, и тот убежал.

«Да сколько же их тут вокруг нас крутится?» — подумал я, сам оглянулся — никого нету. Странное ощущение, будто находишься в центре невидимой паутины, каждая нить которой готова передать сигнал в нужном направлении.

— Ладно, — махнул я на все это рукой и продолжил. — Ещё нам нужно полбутылки азотной кислоты.

Иван Дмитриевич слегка нахмурился, явно не понимая, о чём речь.

— Её здесь могут ещё называть крепкой водкой, — пояснил я, наблюдая, как на его лице отражается понимание.

— А где же её взять? — спросил Иван Дмитриевич, уже готовя руку для очередного таинственного жеста.

— Скорее всего, у ювелиров или у аптекарей.

Тот снова взмахнул рукой, и новое действующее лицо появилось как по волшебству. Пара слов, и парень исчез, буквально растворившись.

— Да где же они тут все прячутся? — хмыкнул я, озираясь по сторонам, будто ожидая увидеть толпу людей, выглядывающих из-за угла. А сам продолжил: — Дальше найдите открытое место, ну или, по крайней мере, хорошо проветриваемое. Туда нужно организовать огонь, какие-то зажимы, триноги. Инструмент, чтобы было сподручно работать, горшки, воду.

Иван Дмитриевич внимательно слушал, морща лоб от напряжения, словно боялся упустить хоть слово. В его глазах читалась надежда, смешанная с недоверием — видно было, что он не до конца понимал, как мои странные указания помогут градоначальнику, но готов был выполнить любое распоряжение.

— Да, найдите Фому, — продолжил я. — Он где-то к обеду или, быть может, вот-вот уже должен приехать. Возьмите у него одну или две банки. Скажите, я попросил, они мне нужны.

Я остановился на мгновение, пытаясь упорядочить мысли, перебирая в голове всё необходимое, чтобы ничего не упустить.

— Ещё пару горшков возьмите небольших и воду дистиллированную.

— Это какую? — переспросил Иван Дмитриевич, явно не знакомый с термином.

— У аптекаря спросите, — отмахнулся я. — А если не будет, так в чан налейте воды два-три пальца и поставьте на сильный огонь. Та, когда начнёт кипеть…

Я замолчал, подбирая наиболее простые слова для объяснения процесса дистилляции людям, никогда не изучавшим науки.

— Опять же, у Фомы или, если ещё не приехал, у Игоря Савельевича, у него тоже, может быть, возьмите лист стекла, который мы в Уваровке делаем. И пусть кто-то, даже лучше двое, его держат над этим паром. Пар будет подниматься и, охлаждаясь, стекать по стеклу. Вот, собственно, эти капельки и нужно собирать. Обязательно нужно собирать в чистую посуду, — подчеркнул я, зная, насколько важна стерильность в таких делах. — Пускай вымоют её перед этим. В кувшин, в ведро, но главное, чтоб было чисто.

Пока я всё это рассказывал, я не обращал внимания, а когда оглянулся, то увидел, что сзади шёл мужик и время от времени что-то кивал сам себе, словно мысленно повторяя мои инструкции. Его взгляд был сосредоточен, а пальцы то и дело сжимались, будто он пытался удержать в руках нечто невидимое.

Иван Дмитриевич переспросил его:

— Всё запомнил?

Тот кивнул.

— Иди, — коротко бросил Иван Дмитриевич.

Мужик испарился, как будто его и не было, а я же продолжил дальше:

— Мне нужно несколько металлических пластин двух типов: медь…

Я задумался на мгновение, соображая, где в городе можно достать необходимые материалы для создания примитивной гальванической батареи.

— Кстати, можно использовать просто медные монеты, проволоку, может быть, куски старой посуды. Неважно. Главное, чтобы это была медь. И цинк. Его можно у кузнеца спросить. Либо же в виде пластин у лудильщика взять.

Я представил, как эти люди, никогда не слышавшие об электричестве, будут собирать то, что в их понимании было лишь странным набором металлолома.

— И нужно будет сделать крепкий раствор из чистой соли, но важно, чтобы соль была чистая. Также нужно будет ткань, лён или сукно, можно кожу либо же толстую бумагу, которая потом будет пропитана соляным раствором.

Иван Дмитриевич снова кивнул мне за спину. Я повернул голову и заметил, что от нас куда-то побежал парнишка с такой скоростью, словно от этого зависела его собственная жизнь.

Я посмотрел ему вслед и спросил:

— Иван Дмитриевич, а где вы всех их собирать-то будете? С тем, что я заказал?

А он уверенно ответил:

— У кузнеца во дворе.

— Ну отлично, тогда идём, — согласился я, прикидывая в уме, насколько подходящим будет это место для моих целей.

И мы направились к нему. По дороге я же продолжил, добавив, что мне нужны трубки метра полтора.

— Их можно взять у кожевников, — продолжал я свои пояснения. — Из кишок, может быть, козы, может, овцы, чтобы не слишком толстые были. Только нужны абсолютно чистые. Проследите, чтобы были выделанные и выстиранные.

Иван Дмитриевич шёл рядом, иногда оборачиваясь к сопровождавшим в тени нас людям и отдавая короткие распоряжения. Казалось, весь город был теперь мобилизован на спасение своего градоначальника.

— Кстати, может быть, спросите у аптекаря, есть ли готовые? — добавил я, думая, что городской аптекарь мог иметь в своих запасах что-то подходящее.

Тот кивнул и передал слова подбежавшему мужику, который тут же сорвался с места, словно гончая, учуявшая след. Я невольно улыбнулся такой расторопности — когда нужно, люди могли действовать с удивительной эффективностью.

Улицы петляли, заставляя нас то и дело сворачивать то вправо, то влево. Город был построен без всякого плана, как это часто бывает в старых поселениях, где каждый новый дом возводился там, где было удобно его хозяину, а не согласно какой-либо общей схеме.

Наконец, мы вышли туда, где располагалась кузница. Дым из трубы поднимался высоко в небо, а звук ударов молота по наковальне разносился далеко вокруг.

Пока мы дошли до кузницы, на столе во дворе уже лежали металлические пластины, несколько серебряных монет, соль, ведро с водой, а помощник кузнеца уже разжёг огонь, ставя нечто похожее на треногу возле него.

«Быстро же они тут все могут делать, когда хотят», — подумал я, с удивлением глядя на эту картину готовности.

Глава 9

Осмотрев все, что было на столе, я не стал дожидаться момента, пока все мои заказы принесут, и приступил к работе. Кузнец тут же подошёл ко мне и со всей серьёзностью спросил, какая от него требуется помощь и чем он может быть полезным в моём деле. Я сказал, что пока никакой, но пусть выделит мне пару человек из своих помощников, чтоб были рукастые и понимали, что я от них хочу — нужно, чтобы они были на подхвате, а у тебя, мол, и так есть заказ интересный.

Кузнец кивнул:

— Да, есть заказ, но если вы, Егор Андреевич, не против, я бы все-таки и посмотрел, и поприсутствовал, и помог.

— Не возражаю, — ответил я, мысленно прокручивая последовательность действий.

Я разложил на верстаке принесенные материалы. Ещё раз прокрутив в голове то, что мне нужно сделать, я принялся за работу.

Из медных пластин и таких же пластин цинка я сложил одинаковое количество штук. Помнил, что чем больше их будет, тем выше будет напряжение. Сложил их столбиком: медная пластина, прокладка (её нужно будет потом пропитать электролитом), потом цинковая пластина, потом снова медная, потом снова прокладка, потом снова цинковая и так далее.

В итоге у меня получилось как раз десять таких блоков. Сверху и снизу столба сделал, чтоб были разные металлы — медь и цинк. После этого к верхней и к нижней пластине при помощи проволоки прикрепил медные выводы — тут мне помог кузнец.

— Эти выводы как раз и будут плюс — медь, и минус — цинк, — пояснил я, заметив любопытные взгляды. Но после моего объяснения, понимания стало еще меньше.

По моим прикидкам, собранная батарея должна дать достаточное напряжение. Помню из физики, что это где-то от 0,7 до вольта на такую пару элементов. У меня их десять, то есть, в принципе, десяти вольт должно получиться. Для запуска процесса вполне достаточно.

Тут, пока я все это собрал, прибежал какой-то парень и громко сказал Ивану Дмитриевичу:

— Приехали!

Тот развернувшись на пятках, ушёл, а буквально через несколько минут пришёл с Фомой, который нёс две банки и бутылку. Его появление было как нельзя кстати — для завершения сборки мне как раз требовалось то, что он привез.

— Егор Андреевич, добрый день! — громко поздоровался Фома. — Что случилось?

— Все хорошо, Фома, — ответил я, принимая у него банки и бутылку из рук. — Занимайся пока своими делами, а у меня тут, — кивнул головой, — своё нарисовалось.

Я осторожно поставил принесенное на стол.

— Как добрались-то? — уточнил я.

— Да все хорошо, Егор Андреевич. Вот только в город въехали, а на воротах сказали, чтоб сразу мы к кузне правили. Представляете, даже телегу не досматривали!

Я посмотрел на Ивана Дмитриевича, а тот лишь плечами пожал и слегка улыбнулся. В его улыбке читалась гордость за собственную значимость.

Я же занялся электролитом. Взял старые серебряные монеты — нужно было приготовить некий ляпис, нитрат серебра, AgNO₃. Налил в банку азотной кислоты и перед тем, как опустить туда серебряные монеты, громко объявил, чтобы все были аккуратны, а ещё лучше, чтоб отошли чуть подальше.

— Процесс будет активный, с выделением ядовитого рыжего пара. Не дай Бог, чтобы кто-то его вдохнул. Придётся уже не только с градоначальником заниматься, а ещё и с тем, кто вдохнёт. Он очень ядовит.

Помощники кузнеца отшатнулись, словно от огня. Даже Иван Дмитриевич, сделал осторожный шаг назад. В его глазах читалось любопытство, смешанное с опаской.

— Именно поэтому вы настаивали работать на улице, Егор Андреевич? — спросил Иван Дмитриевич.

— Именно поэтому, — ответил я.

Вокруг нас расстилался просторный двор кузницы. Я выбрал место подальше от построек и дорожек, чтобы ядовитые испарения не причинили никому вреда.

Ещё раз посмотрев, чтобы все отошли, я прикинул — ну, вроде бы всё просто. Я помнил ещё с уроков химии школьной программы: серебро плюс азотная кислота по формуле получается AgNO₃ плюс вода, и выделяется газ NO2, который собственно и был ядовит.

Я бросил серебряную монету в кислоту, и все увидели процесс. Та с пузырьками стала растворяться в кислоте, и, да, действительно, стал выделяться над поверхностью рыжеватый дымок.

— Господи, сохрани и помилуй, — прошептал кто-то из подмастерьев, крестясь.

— Не бойтесь, — успокоил я, не отрывая глаз от реакции. — Всё под контролем. Просто не подходите близко.

Монета медленно растворялась, отдавая кислоте своё серебро. Временами я осторожно помешивал раствор, ускоряя процесс.

Тут пришёл очередной парнишка и принёс что-то в шкатулке. Юный гонец, едва ли старше пятнадцати лет, с любопытством смотрел на мои манипуляции, но держался на почтительном расстоянии. Его глаза широко раскрылись при виде рыжего дыма.

— От ювелира, — сказал он, протягивая шкатулку Ивану Дмитриевичу, который принял её и передал мне.

В ней оказалась иголка, которую сделал ювелир. Я осторожно взял её в руки и, да, не зря говорили, что мастера могут и блоху подковать. Работа была действительно ювелирной, это было просто поразительно. Не имея технологий двадцать первого века, так тонко сделать! Я даже на свет посмотрел отверстие — пусть и с трудом, но оно просматривалось, и это было просто невероятно. Оно было гладким даже изнутри.

— Чудеса, — выдохнул я, вертя иголку в руках.

Тонкая металлическая трубочка, едва различимая невооружённым глазом, была словно насмешкой над моими представлениями о технологических возможностях этого времени. В моём мире подобные вещи делали на станках с числовым программным управлением, а здесь — руками мастера.

Я положил её обратно в шкатулку, а сам же стал собирать осадок AgNO₃ путём выпаривания на слабом огне, пока не получил белые кристаллы нитрата серебра.

Тут же сказал, чтоб не вздумали трогать руками эти кристаллики — они ядовиты и оставляют чёрные пятна на коже, как ожоги.

Ну, благо что никто не стал хватать их руками. Подмастерья с уважением и страхом смотрели на образовавшиеся белые кристаллы. Для них это было настоящее волшебство — превращение серебряной монеты в белое кристаллическое вещество.

Я все думал над тем, что электролит должен быть качественным, но понимал, что время поджимает, и так уже несколько часов здесь возимся. Придётся ограничиться минимумом.

Сделал просто: раствор ляписа растворил в воде. Я понимал, что электролиз такого раствора будет идти хотя и не очень эффективно, но тем не менее на катоде будет осаждаться серебро. На аноде должен выделяться кислород — этого должно хватить.

Я взял стеклянную банку и перелил туда получившийся раствор. Жидкость была прозрачной, с едва заметным голубоватым оттенком — характерный признак присутствия ионов серебра. Бережно, стараясь не расплескать ни капли, я установил банку на деревянную подставку, которую один из помощников кузнеца предусмотрительно подложил.

— А теперь самое интересное, — пробормотал я, больше для себя, чем для окружающих.

Я поместил анод — тот самый кусок серебра — и катод, на который закрепил иглу, в раствор так, чтобы они были близко друг от друга, но не прикасались. Расстояние между ними было критически важным: слишком далеко — и процесс будет идти медленно, слишком близко — и возникнет риск короткого замыкания.

— Подай мне те щипцы, — обратился я к одному из помощников, указывая на инструмент, лежащий на верстаке.

Молодой парень с веснушчатым лицом быстро подал мне требуемое. Его руки, слегка дрожали от волнения. Было видно, что происходящее вызывает у него искренний интерес.

Подсоединил куски тонкой меди к аноду, который был соединён с серебром, к медному выводу батареи — это был мой плюс. Иглу же присоединил к катоду, к цинковым выводам батареи — это минус.

Я, как сейчас помню, как учитель химии говорил главное правило: «То, что хотим покрыть, должно быть на минусе». Старик Семён Петрович, с его вечно растрёпанными седыми волосами и запахом табака, был, пожалуй, единственным учителем, уроки которого я вспоминал с теплотой. «Запомните, господа хорошие,» — говорил он, постукивая указкой по столу, — «электрохимия — это не фокусы, а строгая наука. Минус притягивает положительно заряженные ионы металлов. Запомнили? То, что хотим покрыть — всегда на минусе!»

Вокруг стало так тихо, словно весь мир замер в ожидании результата эксперимента. Я оглянулся и увидел, что все присутствующие смотрят на меня с таким напряжением, будто от успеха опыта зависит что-то большее, чем просто покрытие иглы серебром.

Когда все было готово, я, не сдержавшись, таинственно произнес:

— А теперь будет главное волшебство!

Все аж замерли в предвкушении. Я включил все это в цепь и опустил выводы в раствор. Далее подозвал одного из помощников, и мы надёжно их закрепили.

Буквально сразу же на поверхности иглы стал появляться тёмно-серый налёт.

— Ха, работает! — аж воскликнул я.

Честно говоря, я сам до конца не мог поверить, что у меня получится. Как сейчас помню, что в школе на лабораторной по аналогичной теме, только там мы с медным купоросом проводили электролиз, получил тройбан. А вот теперь, оказывается, пригодились все те знания.

— Вот и осаждается серебро, — сказал я, показывая пальцем, как буквально на глазах темнеет иголка.

Иван Дмитриевич и все остальные неверяще смотрели.

— Это на самом деле серебро? — спросил один из помощников, наклоняясь поближе, чтобы лучше рассмотреть процесс.

— Оно самое, — уверенно сказал я, тут же добавив: — Но оно будет немного рыхлым и непрочным.

Он покачал головой, словно не веря своим глазам:

— Удивительно, Егор Андреевич. Я, признаться, думал, что вы что-то эдакое задумали, но чтобы так… Прямо на глазах металл на металл наносить…

— Наука, Иван Дмитриевич, — ответил я, довольный произведенным впечатлением. — Многие считают её чуть ли не чародейством, а на самом деле всё подчиняется строгим законам. Нужно только их знать и уметь применять.

Время шло, а мы продолжали наблюдать за процессом. Слой серебра на игле становился все толще. Пару раз я проверял контакты — не ослабли ли, не сместились ли в процессе работы. Всё было в порядке.

— А долго ещё? — нетерпеливо спросил самый молодой из помощников Ивана Дмитриевича с живыми, любопытными глазами.

— Терпение, — ответил я. — Хорошее дело быстро не делается. Лучше расскажи, как тебя зовут и давно ли ты у Ивана Дмитриевича работаешь?

Парень смутился от неожиданного внимания:

— Алексеем крещён, а у Ивана Дмитриевича третий год уже. Он меня из сирот взял.

Тот положил руку на плечо парня:

— Толковый малый, схватывает всё на лету.

Так, за разговорами, незаметно пролетело время. Примерно через минут сорок, а может быть, час, я извлёк иглу, промыл в воде и, аккуратно положив в ту же самую шкатулку, отдал Ивану Дмитриевичу.

Игла преобразилась — теперь она была покрыта ровным слоем серебра, который, впрочем, выглядел пока матовым и немного шероховатым. Но даже в таком виде было очевидно, что все прошло как надо.

— Передайте ювелиру, — обратился я к нему. — Нужно произвести механическую обработку. Налёт нужно уплотнить. Эту иглу можно прокатать между двумя гладкими пластинами, например, из твёрдого дерева. Или отполировать замшей или мягкой тканью. Ну, думаю, ювелир сам разберётся. В общем, нужно придать плотности, заодно отполировать — серебро должно аж блестеть.

Иван Дмитриевич посмотрел на парня, тот кивнул, что все запомнил, и убежал со шкатулкой.

Мне же оставалось сделать только трубки. Да, собственно, и сам физраствор.

— Воду дистиллированную подготовили?

Иван Дмитриевич повернулся, кивнул, и к нему подошёл мужик, который сказал, что уже две крынки из пара насобирали.

— Ну, пусть несут, — сказал я.

Тот кивнул и убежал, а через несколько минут вернулся с бутылкой, между прочим, сделанной в Уваровке, в которой была вода. Я взял её в руки, покрутил, разглядывая на просвет — ни единой примеси, ни малейшей мути. Чистейшая дистиллированная вода, собранная из пара — именно то, что нужно.

— Хорошо, — пробормотал я, ставя бутылку на стол.

Помощники кузнеца, наблюдавшие за мной всё это время, переглядывались с нескрываемым любопытством. Для них происходящее казалось настоящим волшебством — непонятные манипуляции с медью и цинком, странные приспособления, и вот теперь какая-то особенная вода. Иван Дмитриевич сохранял внешнее спокойствие, но и в его глазах я замечал живой интерес.

Высчитав чёткую пропорцию, чтоб получился именно девятипроцентный раствор, я отмерил соли. Засыпав отмеренное количество соли в бутылку, я стал её трясти, чтобы та растворилась. Кристаллы медленно исчезали в воде, превращая её в прозрачный раствор, который должен был спасти человеческую жизнь. Я поднял бутылку к свету — ни одной крупинки не осталось. Отложил её в сторону и принялся осматривать кишки, которые принесли — те оказались плотными и очень хорошо выделанными. Ещё раз присмотрелся к ним — те аж просвечивались, настолько качественными были. В моих руках они казались живыми, гибкими, готовыми служить той цели, для которой я их предназначил.

— Да, хороши, — пробормотал я. — С такими можно работать.

Я объяснил, показывая на бутылку, какую пробку мне нужно сделать из кожи.

— Кожу тоже предварительно хорошо нужно вымыть и обработать спиртом… ну водкой крепкой. Саму пробку сделайте так, чтобы одна трубка плотно в неё вставлялась, а вторая трубка чтоб доставала до самого дна. Когда я переверну бутылку, через нее мог поступать воздух.

Иван Дмитриевич внимательно выслушал меня и кивнул одному из своих помощников:

— Степан, займись.

Тот тут же принялся за работу. Вырезал из кожи идеальную пробку, промыл её в чистой воде, затем высушил над огнём и стал делать в ней отверстия для трубок.

Тем временем я взял самые длинные кишки и прикинул, что длины мне не хватает. Мысленно рассчитал требуемое расстояние — бутылка должна висеть высоко над больным, чтобы давление было достаточным. Нужно не менее полутора метров, а то и больше.

Подозвал одного из помощников и объяснил:

— Нужно вставить одну кишку в другую так, чтобы они плотно крепились, чтобы не пропускали ни в коем разе воздух.

Помощник, поняв, что я хочу, занялся этим делом. Буквально через несколько минут все было готово. Он пропихнул одну трубку в другую достаточно далеко — соединение получилось надёжным и плотным.

Я проверил соединение, слегка потянув в разные стороны — держалось крепко. И в итоге длины должно было хватить, чтобы установить бутылку на высоте в полтора метра над больным.

Степан закончил с пробкой и передал мне. Она была выполнена безупречно — два отверстия точно по размеру трубок, сама пробка идеально подходила к горлышку бутылки.

— Отличная работа, — похвалил я, вставляя трубки в пробку. — Теперь нужно проверить, как всё работает.

Я вставил одну трубку так, чтобы она доставала до дна бутылки, вторую — лишь немного вглубь пробки. Заткнул пробкой бутылку, перевернул её, держа на весу. Через короткую трубку в бутылку начал поступать воздух, о чём свидетельствовали пузырьки, поднимающиеся в растворе, а через длинную — раствор начал медленно вытекать.

— Работает! — не смог сдержать я восклицания.

— Что это такое будет, Егор Андреевич? — спросил Иван Дмитриевич, разглядывая моё изобретение.

— Это, — я указал на бутылку с трубками, — позволит ввести физраствор прямо в кровь больному. Поверьте, это единственное, что может спасти жизнь градоначальнику.

Он задумчиво покачал головой:

— Чудны дела твои, Господи… Прямо в кровь, говорите?

— Именно так, — кивнул я. — Но для этого нужна ещё игла. Её ювелир уже должен доделать. Так что пойдёмте к градоначальнику, только через ювелира заберём иголку.

Я уже сделал шаг к выходу, но вдруг остановился, вспомнив ещё одну важную деталь.

— Ах да, — я снова повернулся к кузнецу. — Нужно какое-то крепление придумать, чтобы закрепить бутылку на вот такой высоте. — Я поднял руку, показывая примерно полтора метра от земли. — Можно на рейках. Придумайте что-то.

Кузнец задумался на мгновение:

— Сделаю, — кивнул он. — Из реек стойку, а наверху крепление для бутылки. Прочно будет, не сомневайтесь.

— Отлично, — я был доволен. — Прям к градоначальнику несите, а мы пока пошли к ювелиру.

Глава 10

Мы вышли из двора кузницы на яркий солнечный свет. День был в разгаре, на улицах города кипела обычная жизнь — торговцы зазывали покупателей, ремесленники стучали молотками, скрипели колёса телег. Мальчишки, словно воробьи, сновали между прохожими, играя в какую-то замысловатую игру.

Никто из горожан даже не подозревал, что буквально в нескольких метрах от них только что создавалось нечто такое, о чём здесь в ближайшие полвека даже и мыслить не могли. Для них это был обычный осенний день, ничем не примечательный, в то время как я отчётливо понимал, что сегодня, возможно, изменю ход истории медицины.

— Егор Андреевич, сказать по правде, я не совсем понимаю, — заговорил Иван Дмитриевич, пока мы шли к ювелиру. Его лицо выражало смесь уважения и недоумения. — Как всё то, что вы сейчас делали, может помочь? Мы здесь полдня провозились, а в итоге у нас какие-то трубки, вода смешанная с солью, да игла, пусть даже покрытая серебром, которую мы сейчас заберём у ювелира. А градоначальнику, между прочим, не легчает.

Он вздохнул, поправляя сюртук, и добавил с нескрываемым беспокойством:

— Если он умрёт… это будет… — Иван Дмитриевич не закончил фразу, но в его голосе отчётливо слышалась тревога.

Солнечный луч, пробившийся между облаками, на мгновение ослепил меня. Я прикрыл глаза рукой, выигрывая время для ответа. Моя уверенность в успехе не была стопроцентной — слишком много факторов могло повлиять на исход. Но говорить об этом Ивану Дмитриевичу не стоило.

Я догадывался, что ему докладывают о состоянии больного, и тут же, пользуясь моментом, спросил:

— А как у него состояние сейчас? Хуже, лучше?

Мы повернули за угол, где было тише. Торговые ряды остались позади, и теперь мы шли по узкой улочке, вымощенной неровным булыжником. Здесь располагались мастерские и небольшие лавки ремесленников.

Иван Дмитриевич посмотрел на меня и ответил, слегка понизив голос:

— Ну, то, что мне сказали… такое же, может быть, слегка стало лучше спустя некоторое время, когда второй раз уголь заставили съесть.

Его глаза внимательно изучали моё лицо, словно ища в нём ответы на невысказанные вопросы. Я заметил, как его рука непроизвольно сжалась в кулак — нервничает.

— Это же хорошо, Иван Дмитриевич, это очень хорошо, — сказал я с нарочитой уверенностью, хотя внутри меня грызло беспокойство.

Я остановился, повернувшись к нему, и заговорил тише, но с убеждением в каждом слове:

— Послушайте, то, что мы делаем, может показаться вам странным, даже нелепым. Но это настоящая медицина. Уголь абсорбирует яд, не даёт ему всасываться дальше. А физраствор, который мы ввёдем через иглу прямо в кровь, поможет разбавить оставшийся яд и поддержать работу сердца.

Я невольно провёл рукой по волосам, собираясь с мыслями.

— Видите ли, когда человек отравлен, его организм теряет жидкость. Кровь становится густой, сердцу трудно качать её. А с ней ещё и яд циркулирует. Солевой раствор, попадая прямо в кровь, разбавляет её, облегчает работу сердца и помогает почкам быстрее вывести яд.

Прохожий, случайно задевший меня плечом, пробормотал извинения и поспешил дальше. Иван Дмитриевич проводил его взглядом и задумчиво произнёс:

— Звучит… необычно. Но если это поможет…

Вскоре показалась лавка ювелира.

Мы зашли внутрь. Звякнул колокольчик над дверью, оповещая хозяина о посетителях. Ювелир, увидев меня, аж просиял. Создавалось такое впечатление, что он смотрит на меня как на какого-то мессию. Он отложил в сторону лупу и инструменты и поспешил к нам.

— Егор Андреевич! — начал он вместо приветствия, в его голосе звучало неприкрытое восхищение. — Как вы это сделали? Это именно та же самая игла, которую я вам передавал, но теперь она тончайшим слоем покрыта серебром. Как вам это удалось? Поделитесь секретом⁈ Это же невероятно!

Его глаза лихорадочно блестели.

— Вы представляете? Это же можно делать украшения из обычного металла, а потом покрывать их серебром. Разницы никто не увидит!

Ювелир потёр руки, явно представляя открывающиеся перспективы. На его лице отражались быстро сменяющие друг друга эмоции — от восторга до жадного предвкушения.

Я молча посмотрел на него, потом кивнул в сторону Ивана Дмитриевича:

— За технологией — вон к нему обращайтесь, — сказал я, слегка склонив голову набок.

Иван Дмитриевич чуть вздрогнул от неожиданности, но быстро овладел собой и понимающе кивнул. Возможно, это был первый раз, когда я увидел на его лице что-то похожее на благодарность. На мгновение в воздухе между нами возникло негласное понимание — я делюсь знаниями с государством, а не с отдельными людьми.

Ювелир хмыкнул, но протянул мне ту же самую коробочку. Открыв её, я аккуратно взял в руки иглу. Она была холодной и удивительно тяжёлой для своего размера.

Да, он действительно её отполировал. Работа была выполнена мастерски — серебряное покрытие выглядело безупречно, ни единой шероховатости, ни одного изъяна. Я даже не ожидал такого качества, учитывая спешку.

Ювелир, видя, что я тщательно её разглядываю, уточнил:

— Сукном полировал, а внутри сукновую нитку протягивал, пока всё не стало гладким.

— Спасибо, — сказал я, — хорошая работа.

Я бережно положил иглу обратно в шкатулку и защёлкнул крышку. Эта маленькая металлическая трубочка, возможно, станет первой в истории России примененной для внутривенных инъекций. От мысли о том, что я делаю то, что будет открыто лишь спустя много десятилетий, по спине пробежал холодок.

Потом снова посмотрел на ювелира и искренне сказал:

— Вы знаете, я бы честно с вами ещё пообщался, но дела не терпят, — развёл я руками.

— Да, нам пора идти, — подтвердил Иван Дмитриевич, нервно поглядывая на дверь.

Ювелир лишь кивнул, пальцами поглаживая свою аккуратно подстриженную бороду.

— А потом добавил: — Как и обещал, к вечеру ещё две иглы сделаю.

— Отлично, — сказал я. — Или сам зайду, или кого-то пришлю. — Да, и скажите, сколько я вам должен? — спросил я, доставая кошель.

Иван Дмитриевич тут же выступил вперёд, встав между мной и ювелиром:

— Уже всё уплачено.

— Ну хорошо, — не стал я переспрашивать, кем и сколько.

Мы вышли из мастерской на улицу, где нас уже ждали двое молодцов — широкоплечих, с внимательными глазами. Охрана, не иначе. Как только мы появились в дверях, они подобрались и без слов двинулись впереди нас, расчищая дорогу в потоке горожан.

— Так быстрее будет, — сказал Иван Дмитриевич, заметив мой взгляд.

Когда мы снова попали в светлицу градоначальника, обстановка была, конечно, лучше, чем утром. Комната проветрена, не было той духоты, прелости и затхлости. В открытые окна проникал свежий воздух, а по углам уже зажгли свечи, создававшие тёплый, успокаивающий свет.

Сам больной выглядел… не лучше, но и не хуже. Такой же бледный, тяжело дышал, на лбу была испарина. «Ну хоть не хуже», — подумал я. Это радовало. В его состоянии даже отсутствие ухудшения можно было считать добрым знаком.

А у кровати стоял практически штатив для капельницы — конечно, он был слегка массивнее, чем те, к которым я привык в своём времени, но, судя по конструкции, свою функцию должен был выполнить на ура. Кузнец не подвёл — деревянная конструкция выглядела прочной и надёжной, с удобным креплением для бутылки наверху.

В комнате находились несколько человек — двое слуг, стоявших у стены с настороженными лицами, и пожилой человек в тёмном одеянии, вероятно, местный лекарь. Он посмотрел на меня с нескрываемым скептицизмом, но отступил, когда Иван Дмитриевич кивнул ему.

Я попросил, чтобы мне дали чистые тряпки, ремень, спирт, несколько чистых тарелок. Не медля ни секунды, попросил слугу полить мне на руки и тщательно вымыл их с мылом. Потом плеснул на них спирт, тщательно растёр его по коже до ощущения жжения — максимальная стерильность была критически важна.

— Отойдите все, кроме вас, — кивнул я Ивану Дмитриевичу. — Вы мне понадобитесь как помощник.

Лекарь начал было возражать, но Иван Дмитриевич одним взглядом заставил его умолкнуть. Слуги без слов отступили к дверям, а местный эскулап, недовольно бормоча что-то под нос, встал у окна, скрестив руки на груди.

Я вылил немного спирта в тарелку и хорошо промыл иглу, поворачивая её в жидкости. Затем осторожно извлёк и дал спирту испариться на воздухе. Присоединил к игле трубку из кишки — она плотно вошла, создавая герметичное соединение.

— Подержите, только не касайтесь кончика иглы, — передал я трубку с иглой Ивану Дмитриевичу, который принял её с видимым напряжением, словно держал в руках змею.

Бутылку с физраствором я перевернул и установил в приготовленное крепление. Высота была примерно два метра — самое то. Градоначальник лежал на кровати, которая была сантиметров пятьдесят от пола, то есть получалось, что до него как раз будет полтора метра — необходимая высота для правильного давления жидкости в системе.

На курсах по выживанию и оказанию первой помощи нас лишь учили, как ставить уколы. Я умел их ставить и не раз ставил, но вот капельницу… Нет, капельницу я только видел, как ставят, да и то — как мне самому ставили. Не самое приятное воспоминание, надо сказать.

«Ну что ж, все бывает в первый раз», — подумал я, собираясь с духом.

Подошёл к постели больного. Лицо градоначальника в мерцающем свете свечей казалось восковым, с глубокими тенями под глазами и заострившимися чертами. Но глаза его были открыты и следили за моими движениями с мучительным вниманием.

Я взял кусок сукна, смочил его в спирте и тщательно протёр градоначальнику руку с внутренней стороны у локтя, где отчётливо виднелась голубоватая вена.

— Иван Дмитриевич, пододвиньте штатив поближе, — попросил я, не отрывая взгляда от вены.

Он молча выполнил просьбу, и теперь бутылка с физраствором нависала прямо над постелью больного. Я взял трубку, присоединённую к бутылке, и дождался, пока жидкость сверху дотечёт до иглы, выдавив тем самым воздух, и не начнёт капать с кончика.

«Воздух в вене — это смерть», — вспомнил я предостережение из курса медицины.

Тут вспомнил я ещё одну немаловажную деталь и попросил, чтобы кто-то из слуг приготовил щепку, расколотую с краю, так, чтоб можно было слегка пережимать трубку.

— Вот так, — показал я пальцами, изображая ножницы, — чтобы можно было регулировать поток жидкости.

Молодой слуга кивнул и сорвался с места. Не прошло и минуты, как он вернулся с несколькими щепками разного размера. Я выбрал самую подходящую и указал на нее пальцем — тонкую, но прочную, с аккуратно расщеплённым концом.

Ну что ж. Я смотрел на градоначальника и понимал, что тяни не тяни, а капельницу ставить придётся. На его бледном лице выступали капельки пота, губы потрескались от жара, а дыхание было частым и поверхностным. Время работало против нас.

Проверив ещё раз систему — бутылку с физраствором, трубки, иглу — я глубоко вздохнул и повернулся к больному:

— Ваше превосходительство, мне нужно будет ввести эту иглу вам в вену на руке. Это поможет восстановить силы, которые отравление забрало.

Градоначальник слабо кивнул, его взгляд был мутным, но в нём всё ещё читалось понимание.

Взяв ремень, я перетянул руку градоначальника выше локтя, затягивая достаточно сильно, чтобы вены проступили, но не слишком, чтобы не перекрыть кровоток полностью.

— Пожалуйста, несколько раз сожмите и разожмите кулак, — попросил я.

Градоначальник с недоверием смотрел на подвешенную над ним бутылку и на иголку в моих руках, но просьбу выполнил. Вена на его руке проступила ещё отчётливее.

— Что ты… что вы собираетесь делать? — спросил он хриплым от слабости голосом.

— Спасать вас, — просто ответил я. — Постарайтесь не дёргаться. Будет немного неприятно.

Тот лишь кивнул, прикрывая глаза, словно готовился к худшему.

Вокруг собрались несколько человек, затаив дыхание. Я почувствовал, как по спине побежал холодок — ответственность давила на плечи, словно тяжёлый груз. Ведь от моих действий зависела человеческая жизнь.

Аккуратно прицелившись в вену, благо её хорошо было видно, я медленно, но уверенно ввёл иглу чётко в середину выступа. Градоначальник слегка вздрогнул и сжал зубы, но не издал ни звука.

Вроде бы вошла ровно посередине. Вена не «сыграла», не сместилась под давлением иглы. Показалась маленькая капелька крови — хороший знак, значит, я попал точно в вену.

Куском чистого сукна я легонько перетянул место прокола, а чуть ниже закрепил иглу, чтобы она не двигалась. Кожаной тесёмкой привязал трубку к руке больного, обеспечивая дополнительную фиксацию. Каждое движение я делал медленно и осторожно, боясь повредить вену или сместить иглу.

— Ну, вроде получилось, — пробормотал я себе под нос, ослабляя ремень на руке градоначальника.

Бутылка с физраствором висела над кроватью, а прозрачная жидкость начала медленно спускаться по трубке, направляясь прямо в вену больного. Зрелище было одновременно завораживающим и пугающим — ведь я впервые в жизни ставил настоящую капельницу, руководствуясь лишь теоретическими знаниями и тем, что когда-то видел в больнице.

— Получилось? — шёпотом спросил Иван Дмитриевич, который наблюдал за моими действиями из-за моего плеча. В его голосе слышалось напряжение, смешанное с надеждой.

— Скорее всего, да, — ответил я, не отрывая взгляда от иглы. — Нужно выждать несколько минут. Если я вдруг не попал в вену или пробил её насквозь, то физраствор, попадая в ткани, будет растекаться, и рука начнёт отекать. Это будет видно сразу. Но, вроде, попал.

Я повернулся к Ивану Дмитриевичу и тихо прошептал:

— Я, по правде говоря, первый раз это делаю.

Его глаза расширились от удивления, но он сдержал возглас, лишь сильнее сжав губы. Мы оба повернулись к градоначальнику, внимательно наблюдая за его рукой.

Время тянулось мучительно медленно. Каждая секунда казалась вечностью. В комнате стояла такая тишина, что можно было услышать, как потрескивают свечи. Все взгляды были прикованы к руке градоначальника и к медленно пустеющей бутылке.

Понаблюдав несколько минут, я облегчённо выдохнул — рука не опухала, физраствор в бутылке стал немного уменьшаться. Значит, жидкость действительно попадала в кровь, а не растекалась под кожей.

Я взял приготовленную щепку и прикрепил её на трубке так, чтобы она слегка пережала её, уменьшив поток жидкости. Нужно было, чтобы раствор поступал медленно, постепенно восстанавливая объём циркулирующей крови.

— Вот так, — пробормотал я, регулируя поток. — Теперь должно идти с правильной скоростью.

Посмотрев ещё раз на всю конструкцию и убедившись, что всё работает как надо, я сказал градоначальнику:

— Ваше превосходительство, ни в коем случае не двигайте рукой. Даже малейшее резкое движение может повредить иглу или сместить её, и нам придётся всё начинать сначала. Эта жидкость, — я указал на бутылку, — должна вся перетечь вам в вену. Это поможет вашему организму бороться с ядом.

Градоначальник слабо кивнул, его глаза были полузакрыты от усталости, но в них уже не было того мутного взгляда, который я видел раньше. Казалось, что физраствор уже начал действовать, хотя это могло быть и игрой воображения.

Повернув голову к Ивану Дмитриевичу, я неожиданно для самого себя спросил:

— Может, мы перекусим чего-нибудь? Я с утра толком ничего не ел.

Тот аж глаза выпучил от удивления:

— А наблюдать за всем этим, — он кивнул в сторону капельницы градоначальника, — разве не нужно?

— Так мы здесь будем, рядом, — успокоил я его. — Капельница будет идти не меньше часа, может, двух. Всё это время сидеть и смотреть на неё нет никакого смысла. Главное — периодически проверять, всё ли в порядке.

Иван Дмитриевич слегка задумался, поглядывая то на меня, то на градоначальника, а потом произнёс:

— Ну, раз так, то давайте.

Он подозвал слугу и распорядился принести нам еды прямо сюда, в комнату градоначальника. Слуга кивнул и исчез за дверью.

Глава 11

— Егор Андреевич, — тихо обратился ко мне Иван Дмитриевич, когда мы отошли к окну, в стороне от снующих слуг и озабоченных лекарей. — Вы простите мою назойливость, но я не могу не спросить… Вы настолько уверены, что это поможет?

Его голос звучал приглушённо, словно он боялся, что кто-то может подслушать наш разговор.

Я оглянулся на кровать, где под балдахином из тяжёлого бархата лежал градоначальник. Его бледное лицо казалось почти восковым в мерцающем свете свечей. На лбу блестели капельки пота, а грудь вздымалась в тяжёлом, неровном дыхании. Жидкость физраствора медленно, но верно шла по трубке, продвигаясь к телу градоначальника.

— Обязательно поможет, Иван Дмитриевич, — твёрдо ответил я, не отрывая взгляда от капельницы. — Обязательно.

— А как вы узнали, что нужно делать? — продолжал Иван Дмитриевич, придвигаясь ближе и понижая голос до шёпота. — Это ваша, как вы назвали, капельница? Если верить тому, что вы говорите, это какое-то просто чудо.

В его словах звучало неприкрытое восхищение, смешанное с недоверием — реакция, к которой я уже начал привыкать в этом времени, когда демонстрировал свои знания из будущего.

Я посмотрел на Ивана Дмитриевича, затем перевёл взгляд на градоначальника, который, казалось, задремал и тихо ответил:

— Нет, Иван Дмитриевич, это не чудо, это наука. Просто наука, которая ещё неизвестна здесь.

— То есть? — Иван Дмитриевич подался вперёд, его глаза блестели от любопытства. — Это всё… то из вашего будущего?

— Конечно же, — я развёл руками, — не сам же я это придумал.

Половица скрипнула под ногой, когда я сделал шаг к постели больного, чтобы проверить, как идёт процесс вливания. Трубка функционировала исправно, физраствор поступал в вену градоначальника медленно, но стабильно. Я проверил место, где игла входила в кожу — никакого покраснения или отёка. Хороший знак.

— Понимаете, — начал я, вернувшись к окну, — когда у человека сильное отравление или он теряет много жидкости, организм оказывается в состоянии, которое врачи называют дегидратацией. Представьте реку, внезапно обмелевшую из-за засухи — корабли не могут плыть, рыба гибнет, всё живое страдает.

Иван Дмитриевич кивнул, внимательно следя за моими объяснениями.

— Так вот, кровь в нашем теле — это та же река, несущая жизнь ко всем органам и тканям. При отравлении или потере жидкости эта река мелеет, сердцу становится трудно проталкивать кровь по сосудам, а токсины концентрируются, нанося ещё больший вред. Организму необходимо восполнить объём циркулирующей жидкости.

Я указал на бутылку с прозрачным раствором.

— Физраствор, который мы приготовили, по своему составу близок к кровяной плазме — жидкой части крови. В нём содержится точно такая же концентрация соли, как и в нашей крови — 0,9 процента. Это критически важно: если концентрация будет меньше или больше, клетки крови начнут либо набухать и лопаться, либо сморщиваться и гибнуть.

Снаружи послышался звон колоколов — шесть ударов, отмеряющих время вечерней службы. Иван Дмитриевич невольно перекрестился, а я продолжил:

— Вводя этот раствор непосредственно в кровоток, мы достигаем двух целей одновременно: восполняем объём жидкости, позволяя сердцу эффективнее качать кровь, и разбавляем концентрацию токсинов, облегчая их выведение почками. Кроме того, — я понизил голос, заметив, что градоначальник слегка пошевелился, — это избавляет нас от необходимости поить больного, который может быть без сознания или его мучает рвота.

В этот момент дверь отворилась, и в комнату вошли слуги с подносами, от которых исходил такой аппетитный аромат, что у меня аж слюнки потекли. После напряжённых часов работы над спасением градоначальника я вдруг осознал, насколько проголодался.

На серебряных блюдах дымилось жареное мясо с золотистой корочкой, политое каким-то тёмным соусом. В глубокой миске исходил паром наваристый суп с плавающими кусочками зелени. Свежий хлеб, только из печи, потрескивал румяной корочкой. Мой желудок тут же отозвался громким урчанием, напоминая, что я действительно ничего не ел с самого утра.

— Прошу вас, Егор Андреевич, — Иван Дмитриевич жестом пригласил меня к столу, накрытому у камина.

Я благодарно кивнул и присел за стол.

Пока мы ели, я несколько раз подходил к градоначальнику и проверял, как течет физраствор. За счёт того, что я пережал трубку шланга тонкой щепкой, жидкость поступала в кровь достаточно медленно. «Наверное, это к лучшему», — подумал я, вспоминая, как подолгу приходилось лежать под капельницей в больницах двадцать первого века. При быстром введении могла возникнуть перегрузка сердечно-сосудистой системы, что было бы опасно для ослабленного организма.

Градоначальник действительно задремал. Его дыхание стало более ровным, а лицо уже не казалось таким бледным, как прежде. В месте прокола нигде не было никакого воспаления или отёчности, значит, я действительно всё сделал правильно.

Вечерние тени сгущались в углах комнаты, постепенно поглощая её, оставляя лишь островки света от свечей и камина. За окном начиналась ночь — тихая, с мерцающими звёздами, проглядывающими сквозь разрывы облаков.

— А знаете, Иван Дмитриевич, — сказал я, отодвигая опустевшую тарелку, — самое удивительное в науке то, что она способна творить настоящие чудеса, оставаясь при этом абсолютно рациональной и объяснимой. Как тот физраствор, — я кивнул в сторону капельницы, — простая смесь воды и соли в правильной пропорции, а скольким людям может спасти жизнь…

Иван Дмитриевич задумчиво покивал, не отрывая взгляда от капельницы, которая медленно, но верно возвращала человека с того света.

Когда мы уже доедали, до нас донеслись странные звуки с улицы. Этот шум, проникая через толстые стены, постепенно нарастал, превращаясь в отчётливые крики и возгласы, словно волна народного возмущения катилась к покоям градоначальника.

Я замер, прислушиваясь. Звуки, доносившиеся из коридоров, становились всё громче — отрывистые команды стражников, чей-то пронзительный женский плач, тяжёлый топот сапог по паркету. Весь этот тревожный хаос, подобно снежному кому, стремительно приближался к нам.

Я отложил в сторону кусок недоеденного хлеба и уже было собрался выскочить из светлицы, чтобы посмотреть что там происходит, и прекратить этот невыносимый гам, но тут заметил, что градоначальник открыл глаза. Бледное, измождённое лицо его слегка оживилось; веки, ещё недавно свинцово-тяжёлые, теперь дрогнули, и в мутных от болезни глазах появился проблеск осмысленности.

Я подошёл к постели, наклонившись над больным:

— Как вы себя чувствуете? — спросил я тихо, хотя ответ уже был очевиден. Та мертвенная бледность, которая ещё несколько часов назад делала его похожим на восковую фигуру, постепенно отступала. Щёки слегка порозовели, а дыхание стало ровнее и глубже.

Взгляд мой невольно скользнул к бутылке с физраствором. Жидкости оставалось примерно четверть от первоначального объёма — она стекала по трубке, неся спасение истерзанному ядом организму.

— Лучше… — прошептал градоначальник, его потрескавшиеся губы слегка дрогнули в подобии улыбки. — Вы знаете… лучше.

Он с усилием покосился на руку — ту самую, в которую была вставлена серебряная игла, потом с недоверием на странное приспособление.

— Может быть, уже убрать? — в его голосе слышалась смесь страха и надежды.

Я покачал головой, положив руку на его плечо — осторожно, чтобы не причинить дискомфорт:

— Нет, нужно, чтобы докапало до конца. А вечером поставим ещё раз.

Градоначальник сглотнул, его кадык дёрнулся под кожей, покрытой мелкими бисеринками пота.

— Вы уверены в этом? — спросил он, и в его глазах мелькнуло сомнение человека, доверившего свою жизнь неизвестному методу лечения.

Иван Дмитриевич, всё это время молча стоявший за моей спиной, вдруг выступил вперёд.

— Глеб Иванович, — сказал он, и в его голосе звучала непривычная теплота, — ну вы же сами видите и чувствуете, что вам лучше.

Градоначальник не ответил словами — лишь слегка прикрыл глаза в знак согласия.

— Вот и хорошо, — кивнул я, собираясь добавить что-то ещё о положительной динамике его состояния. Но именно в этот момент дверь светлицы с оглушительным треском распахнулась, будто её вышибли тараном. В проёме показалась женщина — дородная, лет сорока, с растрёпанными тёмными волосами, выбившимися из-под чепца. Её лицо, покрасневшее и опухшее от слёз, исказилось гримасой такого отчаяния, что даже видавшие виды стражники за её спиной отвели глаза.

— Убили! Убили Глебушку моего! — закричала она с такой пронзительной силой, что ставни в окнах задребезжали, а у меня зазвенело в ушах.

Вихрем она ворвалась в комнату, расталкивая всех, кто пытался её остановить. Всё её существо было сосредоточено только на одном — на неподвижной фигуре под одеялом.

— Господи, помилуй! На кого ж ты меня покинул, соколик мой ясный! — причитала она, продвигаясь к постели с неудержимостью разбушевавшейся стихии.

Я почувствовал, как внутри меня закипает гнев. Столько усилий было потрачено на поддержание чистоты, на борьбу за чистоту! А теперь эта женщина, при всём моём понимании её горя, грозила разрушить всё в одночасье.

— Женщина! — не выдержал я, вставая между ней и постелью больного. — Вы куда? Что вы творите? Тут у нас почти стерильно, а вы в грязной обуви!

Она замерла на мгновение, словно налетев на невидимую стену. Её глаза, полные слёз, расширились от изумления, а потом в них вспыхнула такая ярость, что я невольно отступил на шаг.

— Что ты себе позволяешь⁈ — выкрикнула она, выпрямляясь во весь свой немалый рост. В её голосе прозвучали нотки привычной власти и достоинства, но тут же сорвались в надрывное рыдание. — Я — Любава Матвеевна, супруга градоначальника! Как смеешь ты…

Градоначальник видя, что надвигается скандал набрал в легкие воздуха и тихо произнес:

— Любава, а ну тише!

Женщина вздрогнула и остановилась, словно натолкнувшись на преграду. Её взгляд метнулся к постели, и она наконец увидела то, чего не заметила в первые минуты своего безумного врывания в комнату — её муж был жив. Его глаза были открыты, и он смотрел на неё с выражением бесконечного терпения и нежности, какое бывает только у людей, только что заглянувших в лицо смерти и вернувшихся.

— Жив… — прошептала она, и в этом коротком слове было столько потрясения, столько неверия и одновременно облегчения, что у меня защемило сердце. — Жив, мой соколик ясный!

Словно подкошенная, она рухнула на колени прямо посреди комнаты, и новая волна рыданий сотрясла её плечи. Но теперь это были слёзы радости — бурной, неудержимой, как весенний паводок.

Иван Дмитриевич переглянулся с градоначальником, потом едва заметно кивнул в сторону дверей. По этому безмолвному сигналу из полумрака выступили двое служек, которые до этого стояли настолько неподвижно, что я даже не заметил их присутствия.

Они подхватили под руки рыдающую женщину и, несмотря на её протесты, мягко, но настойчиво повели к выходу. Она всё ещё продолжала причитать, но уже тише, словно выпустив первый, самый страшный пар своего отчаяния:

— Глебушка мой… родненький… дай хоть взглянуть на тебя… хоть прикоснуться…

Когда дверь за ними закрылась, я повернулся к градоначальнику, чувствуя необходимость объясниться:

— Вы уж извините, я так понимаю, супруга ваша, но на самом деле я стараюсь здесь поддерживать чистоту. А она вот так, с улицы, руки не вымыв, не переодевшись, зашла туда, где ставим капельницу, — я кивнул на бутылку и на иголку в руке градоначальника.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалась странная смесь чувств — благодарность, понимание и что-то ещё, похожее на уважение. Потом его губы тронула лёгкая улыбка:

— Ай, не обращайте внимания. Делайте, что нужно, — сказал он с тихим вздохом. — Делайте своё дело, Егор Андреевич. Я в ваших руках.

Я кивнул, проверяя, сколько ещё физраствора осталось в бутылке. Иван Дмитриевич бесшумно подошёл ко мне и тихо шепнул:

— Вы были правы, Егор Андреевич. Ваш метод действует. Градоначальник идёт на поправку.

Уже ближе к полуночи я ещё раз намешал физраствор и снова подготовил капельницу для градоначальника. Было заметно, что Глеб Иванович выглядит лучше. Кожа его больше не имела того пугающего землистого цвета, глаза прояснились, а дыхание стало ровнее.

Физраствор тонкой струйкой потёк по трубке, неся жизнь и исцеление в истощённый ядом организм.

Глеб Иванович смотрел на меня с какой-то новой ясностью во взгляде. Его сухие потрескавшиеся губы чуть заметно шевельнулись:

— Благодарствую, лекарь. Чувствую… что возвращаюсь…

Я ободряюще улыбнулся ему и поправил подушку:

— Отдыхайте, Глеб Иванович. Ваш организм сейчас борется с ядом, ему нужны силы. К утру вам станет гораздо лучше.

Градоначальник к моменту, когда уже нужно было вынимать иглу уснул. Я осторожно, стараясь его не разбудить, вынул её и перетянул сукном место прокола. Тот даже не проснулся. Сняв иглу и сполоснув ее в спирте, я убрал её обратно в шкатулку.

Мы с Иваном Дмитриевичем стали спускаться вниз по широкой лестнице. Дом погрузился в ночную тишину, лишь где-то на кухне слышался приглушённый разговор слуг и позвякивание посуды. Резные перила под моей ладонью были отполированы до гладкости шёлка — свидетельство многих поколений, спускавшихся по этим ступеням.

На полпути я остановился и повернулся к Ивану Дмитриевичу.

— Вот смотрите, Иван Дмитриевич, — сказал я, понизив голос, — вы спрашивали меня, готов ли я принять ту ответственность, которая будет необходима в случае внедрения мною знаний и технологий из двадцать первого века.

Он молча кивнул, не сводя с меня внимательного взгляда.

— Сегодня утром, когда вы ворвались в таверну, вы сказали, что нужно помочь, что этого человека нужно спасти, а то будет плохо. И вот согласитесь, — я указал наверх, в сторону спальни градоначальника, — если бы не мои знания из моего будущего, то Глеба Ивановича сейчас бы не было в живых.

Иван Дмитриевич замялся. Только спустя долгое мгновение молчания он заговорил:

— Егор Андреевич, не поймите меня неправильно…

Я слегка хмыкнул:

— Слишком часто вы сегодня это говорите, Иван Дмитриевич.

Он улыбнулся, но эта улыбка была какой-то натянутой, словно маска, под которой скрывалось что-то иное. Глаза его оставались серьёзными, изучающими.

— Тем не менее, — продолжил он, тщательно подбирая слова, — мне нужно было убедиться. Убедиться, что получив добро от меня, и соответственно, в какой-то части от государства, на возможность применять и распространять свои знания здесь и сейчас, вы… — он запнулся, ища подходящую формулировку, — вы не попытаетесь дотянуться до звёзд.

Я лишь хмыкнул такому сравнению, но прекрасно понял, о чём он говорит. За поэтическим образом скрывался вполне конкретный вопрос: не возомню ли я себя богом, не стану ли опасен для государства, получив доступ к влиянию и ресурсам?

— Иван Дмитриевич, — я остановился на нижней ступеньке лестницы, глядя ему прямо в глаза, — человек, дотянувшийся до звёзд, неизбежно обжигает руки. И я это прекрасно понимаю.

Я обвёл рукой пространство вокруг:

— Сейчас моя цель — не власть и не богатство. Я видел, к чему это приводит. Всего лишь хочу сделать жизнь в этом времени чуть лучше, чуть милосерднее. Чтобы меньше людей умирало от болезней, которые можно вылечить. Чтобы было меньше страданий там, где их можно избежать. Разве это плохо?

— Нет, не плохо, — тихо ответил Иван Дмитриевич. — Но благими намерениями, как известно…

— Вымощена дорога в ад, — закончил я за него. — Это верно. Но разве любое знание не палка о двух концах? Порох можно использовать для фейерверков и для убийства. Огонь — для очага и для пожара. Дело не в знании, а в людях, которые им пользуются.

Я сделал паузу, давая ему время обдумать мои слова.

— Ответственность, о которой вы говорите, я принимаю полностью. И готов нести её перед людьми и перед Богом, если угодно. Но знания не должны оставаться скрытыми, особенно те, что могут спасать жизни.

Иван Дмитриевич долго смотрел на меня, словно взвешивая каждое моё слово. Наконец, он медленно кивнул:

— Я верю вам, Егор Андреевич.

Глава 12

На утро я увидел, что градоначальнику действительно стало легче. Сидя у его постели, я отмечал каждое изменение: цвет лица, частоту дыхания, температуру тела. Пульс, ещё вчера такой слабый и прерывистый, теперь бился под моими пальцами ровнее, увереннее.

— Ну как, ваше превосходительство? — спросил я, отнимая руку от его запястья. — Чувствуете себя лучше?

Градоначальник слабо кивнул, его потрескавшиеся губы дрогнули в подобии улыбки.

— Благодарствую, — едва слышно прошептал он. — Что вы сделали со мной? Вчера я был одной ногой в могиле, а сегодня…

— Сегодня обе ноги твёрдо стоят на земле, — закончил я за него с улыбкой. — Но не обольщайтесь, до полного выздоровления ещё далеко.

Я отошёл к окну, отдёрнул тяжёлые шторы, впуская в комнату утренний свет.

— Сейчас я дам вам ещё угля, — сказал я, возвращаясь к постели больного. — И не морщитесь. Знаю, гадость редкостная, но именно она вытягивает из вас отраву.

Служка тут же подскочил с заранее приготовленной чашкой, в которой чернели крошки берёзового угля. Я взял её, помог градоначальнику приподняться на подушках и поднёс к его губам.

— В рот и запивайте. Всё до последней крошки.

Он покорно глотал, мужественно сдерживая отвращение.

Ближе к вечеру я снова поставил капельницу. Он вздрогнул, но не издал ни звука.

Вечером, убедившись, что состояние Глеба Ивановича стабильно, я отправился собираться в дорогу. Усталость последних дней навалилась на плечи, как свинцовый плащ. Хотелось домой, в Уваровку, к Машеньке, к привычному укладу жизни, который, несмотря на все трудности, казался теперь таким уютным и знакомым.

Перед отъездом я заглянул к кузнецу. Савелий Кузьмич встретил меня, вытирая руки о фартук. Его мастерская гудела и звенела, словно улей: помощники сновали туда-сюда, раздувались меха, шипело в воде раскалённое железо.

— А, Егор Андреевич! — просиял кузнец. — Как раз хотел к вам послать мальца. Смотрите, что вышло!

Он отвёл меня в угол кузницы, где на верстаке лежало нечто, укрытое куском дерюги.

— Только вот закончу не раньше чем через два дня. Золотник пока капризничает, не хочет как надо ходить. Да и поршень ещё подгонять нужно.

Я задумался, прикидывая варианты. Завтра с утра мы с Захаром планировали выехать в Уваровку. Ждать ещё два дня в городе не хотелось, но и оставлять незавершённым столь важное дело было нельзя.

— Ладно, — решил я наконец. — Закончите работу и передадите через Фому. Он ещё здесь задержится тогда. А мы с Захаром завтра планируем поехать в Уваровку.

Кузнец кивнул, соглашаясь:

— Будет исполнено, Егор Андреевич.

Вечером я направился к Ивану Дмитриевичу. Накануне один из его людей, передал мне записку. Почерк был мелкий, буквы жались друг к другу, словно им было тесно на клочке бумаги: «Жду вечером у себя». И всё. Хочу я этого или нет.

Кабинет Ивана Дмитриевича полностью соответствовал моим представлениям о логове государственного служащего тайного ведомства. Тяжёлые шторы на окнах, массивный стол, заваленный бумагами, книжные шкафы с рядами кожаных фолиантов, многие из которых, уверен, никто никогда не открывал. В углу тикали напольные часы, отсчитывая время с механической беспристрастностью. Воздух был пропитан запахами сургуча и какой-то неуловимой, но безошибочно определяемой «спецуры» — так в моё время называли особую атмосферу кабинетов силовых ведомств.

Я улыбнулся этому наблюдению и уже открыл рот, чтобы начать разговор, но тут в кабинете появился — словно из воздуха материализовался — долговязый мужик в тёмном сюртуке. Я сразу понял, что это тот самый наблюдатель, который следил за нами из окна в тот вечер, когда Иван Дмитриевич остановил меня посреди улицы и требовал немедленного ответа.

— Егор Андреевич, добрый вечер, — поздоровался незнакомец, но сам не представился.

Он протянул руку, я пожал её и спросил прямо:

— А вы?

Незнакомец слегка скривил лицо, как будто у него внезапно заболел зуб.

— Вы уж простите, но имя моё вам знать не нужно, — отрезал он, садясь в кресло у стола и жестом предлагая мне сделать то же самое.

Я сел напротив, чувствуя себя как на допросе. Свет от канделябра падал так, что лицо незнакомца оставалось в тени, лишь изредка, когда он наклонялся вперёд, я мог различить острые черты его лица и холодный блеск глаз.

— Иван Дмитриевич сказал, что вы готовы к сотрудничеству, — начал он без предисловий. — Что в вашей ответственности за знания не по эпохе вы несёте полное понимание. Скажите, пожалуйста, с учётом всего этого, какими вы можете с нами поделиться знаниями и технологиями?

Я слегка задумался, откинувшись на спинку кресла. Вопрос был прямым, но ответ требовал некоторой подготовки. Я решил зайти с другой стороны.

— Позвольте спросить, — начал я, наблюдая за реакцией собеседника, — сколько «попаданцев» сейчас находится в поле зрения вашей… структуры? И какую информацию они вам предоставили?

Долговязый застыл, словно кто-то нажал кнопку «пауза» в фильме. Даже дышать, кажется, перестал на мгновение. Затем медленно, очень медленно, он наклонился вперёд, и свет свечи выхватил из тени его лицо — худое, с запавшими щеками и глазами, которые, казалось, смотрели прямо в душу.

— Интересный ход, Егор Андреевич, — произнёс он с нотками уважения в голосе. — Вместо ответа — вопрос. Причём какой! Сразу видно человека с… особым мышлением.

Он какое-то время помолчал, но потом всё же продолжил:

— Порядка четырёх человек были в этом временном периоде, — произнёс он неожиданно мягким голосом, который совершенно не вязался с его обликом. — Под нашим наблюдением.

Он переглянулся с Иваном Дмитриевичем, и между ними словно пробежала невидимая нить понимания. Что-то они обсудили без слов, в этом молчаливом взгляде.

— Были, — акцентировал долговязый, делая ударение на этом слове. — Видите ли, один из них не способен к сотрудничеству.

Он встал из кресла и приблизился к столу. Его шаги были неслышными, будто он не касался пола.

— Я так понимаю, Иван Дмитриевич вам о нём рассказал, — продолжил он, бросив косой взгляд на своего коллегу. — Это тот самый эндокринолог, который следит за здоровьем императрицы.

На мгновение в комнате повисло тяжёлое молчание. Я слышал, как где-то за стеной проскрипели половицы, как тикали часы на полу, отсчитывая секунды этого странного разговора.

— Да, дело он делает большое, — долговязый опустился в кресло напротив меня, сложив руки домиком перед лицом, — но на диалог не идёт никак. А императрица его поддерживает и не даёт возможности что-то из него выспросить… другими методами.

В последних словах прозвучала неприкрытая угроза, и я невольно сглотнул. В памяти всплыли рассказы о застенках Тайной канцелярии, о допросах с пристрастием.

— Одного же пришлось устранить, — продолжил он так буднично, словно говорил о забое скота или вырубке леса. — Он был угрозой.

Я пристально смотрел на долговязого мужика, изучая его лицо, пытаясь уловить хоть тень сожаления или смущения. Но тот, как ни в чём не бывало, продолжил дальше, словно речь шла о самых обыденных вещах:

— Один сошёл с ума. Видать, не смог смириться с тем, что попал в прошлое.

Он взял со стола серебряную табакерку, открыл её и принюхался к содержимому, но лишь провёл пальцем по краю, будто проверяя, нет ли пыли.

— А последний слишком много затребовал. В итоге он сидит сейчас под стражей, изолированный от всех.

Табакерка с тихим щелчком закрылась и вернулась на стол. Долговязый снова сел в кресло, внимательно наблюдая за моей реакцией.

Я задумался, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. В голове роились мысли, как пчёлы в потревоженном улье.

— Интересная картина получается, — наконец произнёс я, подбирая слова с осторожностью. — А откуда же у вас знания о других попаданцах? Что, они были?

— Так нашей организации не один десяток лет. — Долговязый усмехнулся, и эта усмешка преобразила его лицо, сделав его почти человечным. Он провёл рукой по волосам, зачёсывая их назад, и в этом жесте было что-то театральное.

— И отсюда вы знаете о хронологии правителей России? — продолжил я, не дожидаясь ответа на первый вопрос.

— Да, конечно, — он наклонился вперёд, и его голос стал тише, словно он делился тайной. — Были и сговорчивые, были те, кто делился технологиями. Разные были…

Он замолчал, и в этой паузе мне почудилось что-то недосказанное, какая-то тёмная история, которую он предпочёл оставить за кадром.

Я же стал размышлять вслух, намеренно делая это так, чтобы они приобщились к моим размышлениям:

— Вы же понимаете, что подобные случаи — я имею в виду попаданцев — проходят и в других странах.

Иван Дмитриевич, до этого молчавший, подался вперёд, его глаза внезапно загорелись интересом.

— Возьмите, допустим, ту же Великобританию, — продолжил я, наблюдая за реакцией обоих собеседников. — Там англосаксы колебаться не будут. В двадцать первом веке, возможно, стали бы, а вот в девятнадцатом точно нет. Не та психоматрица.

Долговязый при слове «психоматрица» слегка наклонил голову, как делают птицы, когда встречаются с чем-то необычным. Его тонкие пальцы снова начали выбивать ритм.

— А проверить это очень даже можно, — сказал я, чувствуя, как затягиваю их в свою логику. — Есть там попаданец, а возможно, и не один, или нету — это же очень просто.

Я встал и прошёлся по комнате, половицы тихонько поскрипывали под моими шагами.

— Нужно провести анализ всех реактивных взлётов в области машиностроения, точнее, станкостроения, химии, огнестрелов, — я загибал пальцы, перечисляя области. — Пусть ваши спецслужбы это проверят.

Долговязый следил за мной взглядом, не поворачивая головы, только глаза его двигались, как у хищника, который не упускает из виду потенциальную добычу.

— Да, я уже уверен, что проверили, — продолжил я, останавливаясь у окна и глядя на улицу, где сновали прохожие, занятые своими делами, не подозревающие, какие разговоры ведутся за этими стенами. — И есть неутешительные предположения, откуда ноги растут.

Я обернулся к своим собеседникам. Они сидели неподвижно, как две статуи.

— А вы представьте, если в Великобритании окажется физик-ядерщик, да ещё и джингоист, — произнёс я, наблюдая, как меняются их лица при неизвестном слове.

— Кто это? — прервал меня Иван Дмитриевич, впервые за долгое время подав голос.

Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Как объяснить этим людям восемнадцатого века, что такое джингоизм? Как донести до них опасность человека из будущего, одержимого идеями национального превосходства и обладающего знаниями о ядерном оружии?

— Джингоист — это человек, одержимый идеей величия своей страны, готовый на всё ради её возвышения, — начал я. — Такой, который считает свою нацию лучше других и верит, что она имеет право господствовать над остальными. В двадцать первом веке в Европе таких отморозков пруд пруди.

Долговязый медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание и тревогу одновременно.

— И если такой человек, обладающий знаниями о смертоносном оружии, которое может уничтожить целые города, попадёт в руки британской короны… — я оставил фразу незаконченной, позволяя им самим дорисовать картину.

В комнате повисла тишина, тяжёлая и плотная, как предгрозовое небо.

— На самом деле это очень даже серьёзно, — произнёс я. — Вы представляете, если такой человек со знаниями будущего попадёт в страну, которая будет его поддерживать в его начинаниях…

Моя фраза повисла в воздухе недосказанной. Комнату наполнила тяжёлая тишина — даже скрип половиц затих, словно сам дом задержал дыхание. Долговязый и Иван Дмитриевич переменились в лице. Первый крепче сжал в руке серебряный набалдашник своей трости, так что побелели костяшки пальцев, а второй медленно положил перо на стол, оставив на пергаменте небольшую кляксу.

За окном пронзительно крикнула какая-то птица, вспорхнула с подоконника, и этот звук словно освободил меня от оцепенения.

А я продолжу:

— И после этого, — сказал я, продолжая расхаживать по комнате. — Вы говорите, что нельзя применять знания, исходя из принципа «как бы чего не вышло». Да это же инфантильность!

Я остановился и резко развернулся к Ивану Дмитриевичу. Тот сидел, опустив голову, задумчиво теребя пуговицу на своём сюртуке.

— Вдруг Ричард не просто так не стал прорываться к своим? Может, он увидел то, что ему показалось неправильным, что-то его насторожило. Или понял, что грядёт что-то опасное.

Моё предположение упало в тишину комнаты, как камень в тёмную воду, вызвав круги размышлений на лицах собеседников. Долговязый встал, молча прошелся к окну, потом вернулся и снова сел в кресло, сложив руки на коленях.

— И кстати, — я понизил голос до едва слышного шёпота, — обо мне тоже держите информацию в строгом секрете. Я уверен, их спецслужбы и за меньшее могут убить.

Эти слова подействовали как удар кнута — долговязый тут же воспрянул, выпрямился, и его глаза вспыхнули тем холодным, стальным огнём, который обычно различим лишь у людей, привыкших отдавать приказы, не задумываясь о последствиях.

— То есть вы хотите, чтобы у вас была постоянная охрана? — спросил он, и в его тоне звучала скрытая надежда — похоже, моя просьба вписывалась в какие-то его планы.

Я подошёл к окну и приоткрыл ставень шире.

— Нет, что вы, зачем? — ответил я, разглядывая проезжающую мимо повозку с сеном. — Ну, если вам будет спокойнее, то можно, но только ненавязчиво, чтобы перед глазами не маячили, и я их не видел.

Я повернулся к ним лицом, и мой голос обрёл твёрдость:

— Но это не то, чего я хочу. Я хочу, чтобы моя страна в будущем процветала.

Иван Дмитриевич и долговязый переглянулись. В их взглядах читалось нечто среднее между уважением и недоверием. Взрослые люди, смотрящие на ребёнка, высказавшего вдруг по-взрослому мудрую мысль.

— Я сколько знаю историю России, — продолжил я, — её вечно кто-то да хотел сожрать.

Мои пальцы скользнули по корешку одной из книг — судя по золотому тиснению, это был какой-то старинный исторический трактат.

— А я хоть как-то, но могу усложнить это агрессорам.

Я обернулся и заметил, как долговязый подался вперёд, словно хищник, учуявший добычу.

— Понятное дело, что нет смысла вам рассказывать про IT-технологии и компьютеры, — продолжил я, невольно улыбнувшись при виде их озадаченных лиц, — но вот, допустим, об эффективном управлении… Это, кстати, в моём веке называют «менеджмент»…

Каждое незнакомое слово я произносил с особым ударением, видя, как они с жадностью ловят каждый звук.

Иван Дмитриевич кивнул, явно заинтересованный этой идеей. По его взгляду было видно, что он уже прикидывает, как это можно использовать.

— Или вот возьмём уголь, — я подошёл к столу и сел напротив них. — Тот, который Глебу Ивановичу я скармливал, чтобы ему стало легче. У меня просто не было времени сделать его активированным. Так-то он лучше действует в случаях отравления.

Я поднял руки и показал пальцами двойные кавычки, хотя понимал, что этот жест вряд ли они ещё знают.

— «Изобретение» активированного угля. Его технология активации, кстати, достаточно проста, и если её обкатать, можно сделать некий противогаз, а из стекла, которое я уже делаю в Уваровке — очки.

— Что такое противогаз? — осторожно спросил Иван Дмитриевич, наклонив голову.

Снаружи закружились снежинки — они медленно кружились, создавая умиротворяющий фон нашему разговору, столь контрастирующий с его содержанием.

— А это такая маска на лицо, — объяснил я, очерчивая в воздухе контуры, — которая будет фильтровать практически любое задымление, и человек сможет дышать спокойно. Это вот может пригодиться для военных.

Долговязый, до этого сидевший неподвижно, вдруг оживился, его глаза заблестели.

— Ну, например, — продолжил я, — используя следующую тактику: по линии фронта зажечь во многих местах смолу так, чтобы было крайне много едкого дыма, чтобы всё поле было затянуто.

Я подошёл к пыльному глобусу, стоявшему в углу комнаты, и начал водить пальцем по его поверхности, словно показывая линию фронта.

— Не думаю, что враг сможет пойти в атаку, если несколько сотен квадратных метров будет всё в едком дыму, а у наших будут противогазы и очки. Это явное тактическое преимущество будет, — я оторвал взгляд от глобуса и посмотрел им прямо в глаза. — Прям очень очевидно.

В комнате снова воцарилось молчание.

— Ну а тактику уже сами обыграете, — добавил я почти небрежно. — Это, кстати, и для закрытых помещений тоже подойдёт.

Я сделал паузу и чуть тише закончил:

— Но это так, мелочи.

Долговязый вдруг тихо рассмеялся — впервые за весь разговор. Его смех был похож на скрип несмазанной двери — резкий, неожиданный и какой-то механический.

— Мелочи, говорите? — переспросил он, обменявшись взглядом с Иваном Дмитриевичем. — Нет, Егор Андреевич, это далеко не мелочи… — долговязый встал с кресла и пройдя несколько шагов, присел на край массивного дубового стола, — вы утверждаете, что ваши знания могут значительно изменить… скажем так, текущее положение дел в Империи?

— Поймите, я не учёный, не медик, не физик, — начал я. — Большая часть моих знаний в основном берётся из средней школы.

Взгляды обоих собеседников стали ещё внимательнее, и я заметил, как Иван Дмитриевич незаметно придвинул к себе перо и бумагу.

— Да, у нас дети, начиная с шести-семи лет, одиннадцать лет учатся в школе, где дают достаточно качественное образование, по крайней мере, в моё время давали.

Я подошел к креслу и провёл пальцем по резному узору на подлокотнике, собираясь с мыслями. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом пера по бумаге — Иван Дмитриевич что-то торопливо записывал.

— Ну и по жизни потом много с чем сталкивался, но поверьте, что и те знания, которые есть у меня здесь, — я постучал указательным пальцем по виску, — будут казаться просто чем-то фантастическим.

Долговязый поднял бровь, в его глазах мелькнуло что-то похожее на скепсис, смешанный с любопытством.

— Ну вот, например, представьте, таблица Менделеева, — я развёл руками, словно показывая невидимое полотно. — Она может появиться куда раньше, чем должна появиться. Кстати, это должно произойти только через шестьдесят лет.

Я отошел от кресла к небольшому столику у окна. На нём стоял графин с водой. Налив себе чашку, я сделал глоток и продолжил:

— Что такое таблица Менделеева? Был такой… вернее, у вас будет учёный, который придумал периодическую систему, где по полочкам разложил все известные на данный момент химические элементы.

Я вдруг вспомнил школьный кабинет химии, где на стене висела огромная красочная таблица. Странно, как такие мелочи остаются в памяти, несмотря на все потрясения.

— Прописал их атомную массу. Валентности разложил от активных до пассивных.

Долговязый вытащил из внутреннего кармана сюртука платок и промокнул лоб, хотя в комнате не было жарко.

— В общем, очень умно придумана таблица. Это был практически прорыв в химии, — я повернулся к своим собеседникам. — То есть, вы понимаете, её можно «придумать» уже сейчас.

— Да, я всех элементов не помню, но концепция будет ясна, а это уже не просто научный престиж, это уже мировая политика.

— Егор Андреевич, вы понимаете, что после того, что вы сейчас рассказали, — он слегка запнулся, подбирая слова, — мы просто обязаны вас закрыть и никому не показывать.

Его голос звучал напряжённо, почти угрожающе, но в нём слышалось и что-то ещё — может быть, надежда или страх?

— Понимаю, — ответил я, с улыбкой глядя на долговязого. — Но я уверен, вы этого не сделаете.

Я слегка сделал паузу.

— Ну а если пойдёте на принцип и сделаете, то вы просто ничего от меня не получите, вы же это знаете. И Иван Дмитриевич подтвердит, что я гораздо сговорчивее, когда у нас именно диалог, а не принуждение.

Иван Дмитриевич кивнул, подтверждая мои слова. Огонёк свечи отразился в его глазах, делая взгляд глубже и мудрее.

— Да, я в курсе, — сказал долговязый, барабаня пальцами по столешнице.

— Вот и подумайте.

Он прошёлся по комнате, поскрипывая начищенными до блеска сапогами, и остановился прямо передо мной:

— Обязательно подумаем, Егор Андреевич. Вы когда планируете уезжать к себе?

— Да, вот на днях, — ответил я, добавив с нажимом: — Желательно поскорее.

Долговязый обменялся взглядами с Иваном Дмитриевичем, и я уловил в этом безмолвном диалоге какое-то решение.

— Задержитесь ещё завтра, — попросил долговязый, и в его голосе прозвучали нотки, которых я ранее не слышал — почти просительные. — Нужно попасть к нотариусу и оформить кое-какие бумаги.

Я медленно кивнул, понимая, что выбора у меня особо нет.

— Хорошо, — согласился я. — Завтра так завтра.

Глава 13

Утром я проснулся от непривычной тишины. Никаких криков торговцев за окном, никакого стука колёс по брусчатке, никто не барабанил в дверь с очередной срочной новостью. Я позволил себе ещё несколько минут неги, растянувшись на соломенном тюфяке, застеленном льняной простынёй. Впервые за много дней я действительно выспался.

Потянувшись до хруста в суставах, я свесил ноги с кровати. Прохладный утренний воздух заставил меня поёжиться. Умывшись водой из кувшина, стоявшего на грубо сколоченном столике у окна — вода, к слову, была ледяной и мгновенно прогнала остатки сна — я оделся и вышел. Пока одевался, в голове проскочила мысль — а не «придумать» ли центральное отопление. Пусть и отдельно в каждом здании, но почему бы и нет⁈

Спустившись по скрипучей лестнице в общий зал таверны, я остановился на последней ступени, заметив, что за одним из столов уже сидел Иван Дмитриевич, одетый в строгий тёмно-синий сюртук. Судя по его безупречному виду и бодрому взгляду, он проснулся задолго до меня и уже успел привести себя в порядок.

— А, Егор Андреевич! — он приподнялся, приветствуя меня. — Доброго утра вам. Как почивали?

— Отменно, благодарю, — ответил я, присаживаясь напротив. — Даже не помню, когда последний раз так хорошо высыпался.

Заметив, что в таверне начали хлопотать служки, я предложил:

— Может, перекусим? Я бы не отказался от чего-нибудь горячего.

Иван Дмитриевич слегка поморщился и решительно отмахнулся:

— Нет-нет, Егор Андреевич, пойдёмте прямиком к Глебу Ивановичу. Он нас уже ждёт, да и накормят нас там знатно. Поверьте, его повара готовят куда лучше, чем здешние. — Он понизил голос и добавил: — К тому же, мне докладывали, что ночью ему стало лучше.

Я согласился, хотя желудок мой предательски заурчал, требуя завтрака. Но интерес пересилил голод — нужно было проверить его состояние после капельницы.

Мы быстро дошли до дома градоначальника. Несмотря на ранний час, вокруг сновали чиновники с бумагами и просители, надеющиеся попасть на приём. При виде Ивана Дмитриевича охрана немедленно расступилась, пропуская нас внутрь.

Поднявшись по широкой лестнице на второй этаж, мы прошли по длинному коридору. Возле дверей в светлицу градоначальника дежурили двое стражников, которые лишь коротко кивнули, увидев нас, и распахнули тяжёлые резные двери.

Глеб Иванович полусидел на кровати, опираясь на пышные подушки. Его лицо сегодня заметно порозовело. Глаза, ещё вчера затуманенные, сейчас смотрели ясно и даже с некоторым озорством.

Я внимательно осмотрел больного. Да, улучшение было очевидным. Капельница с физраствором сделала своё дело — отёк спал, кожа приобрела нормальный цвет, дыхание выровнялось. Даже губы, вчера синюшные и потрескавшиеся, сегодня выглядели здоровыми.

— Ну как, эскулап, жить буду? — весело спросил Глеб Иванович, протягивая мне руку для пожатия. Вчера он едва мог шевелить пальцами, а сегодня его рукопожатие было крепким, почти как у здорового человека.

— Похоже на то, — улыбнулся я, проверяя его пульс. Ровный, сильный, без перебоев. — Как самочувствие? Головокружение есть? Тошнота? Боли?

Глеб Иванович, заметив моё довольное выражение лица, воодушевился ещё больше и начал чуть ли не причитать:

— Да мне уже хорошо, батюшка! Уже и встать готов, и делами заняться, — он бросил недовольный взгляд на Любаву, сидевшую в углу комнаты с вышиванием в руках. — Да только вот жена запрещает, ссылаясь на то, что вы запретили вставать и велели лежать. Как это… «постельный режим»! — воскликнул он, взмахнув руками. — Мне лежать уже надоело! Государственные дела ждать не могут!

Я переглянулся с его супругой, которая лишь тяжело вздохнула, словно этот разговор повторялся уже не в первый раз.

— Правильно ваша жена говорит, — твёрдо ответил я, усаживаясь на стул у кровати. — И пусть я не врач в полном смысле этого слова, но в общих чертах симптоматику понимаю. Вы лучше детально расскажите, как себя чувствуете.

Пока Глеб Иванович заверял меня, что он здоров как бык и готов хоть сейчас идти в бой, я достал из сумки всё необходимое для приготовления нового раствора. Отмерил соль, разбавил её дистиллированной водой. Затем установил бутылку в специальное крепление. Деревянная конструкция надёжно удерживала ёмкость на нужной высоте.

Глеб Иванович проследил за моими действиями и скривился, как ребёнок, которому предстоит горькое лекарство:

— Что, опять будете колоть? — спросил он с явной неохотой.

Я лишь кивнул в ответ, продолжая подготовку:

— Надо, Глеб Иванович, надо. Последний раз, я полагаю. Для закрепления результата.

Удивительно, но он, несмотря на своё высокое положение, не стал спорить. Молча, с выражением стоического смирения на лице, протянул руку. Я протёр кожу в сгибе локтя куском ткани, смоченной в спирте, пережал ремнем руку и аккуратно ввёл иглу в вену. Кровь медленно заполнила трубку — значит, игла вошла правильно. Я закрепил её полоской чистой ткани, чтоб та лучше держалась.

— Пока капельница делает своё дело, вы, Глеб Иванович, лучше бы накормили нас чем-нибудь, — вмешался Иван Дмитриевич. — А то мы с утра маковой росинки во рту не имели.

Глеб Иванович заметно оживился, получив возможность проявить гостеприимство даже в своём положении. Он кивнул слуге, стоявшему у двери, и тот немедленно исчез, отправившись исполнять приказание.

Пока мы завтракали — а кормили нас действительно по-царски: свежайшие пироги с разными начинками, мясные закуски, каша, сваренная на молоке, мёд и крепкий чай — я периодически поглядывал на капельницу, проверяя, что всё идёт как надо.

Через два часа, когда бутылка опустела, я аккуратно извлёк иглу из вены градоначальника и перевязал его руку чистой тканью.

— На этом, пожалуй, лечение можно считать законченным, — объявил я, собирая свои инструменты. — Но обязательно нужно соблюдать диету и режим. Никакого вина и крепких напитков в течение недели. Только чистая вода, морсы, травяные отвары. Из еды — лёгкие супы, каши, варёная рыба, никакого жирного мяса, никаких солений и копчёностей. И очень важно — никаких сильных физических нагрузок! Организму нужно восстановиться. Через неделю, если всё будет хорошо, вернётесь к обычной жизни.

Глеб Иванович слушал мои рекомендации с заметным нетерпением, но всё же кивал, соглашаясь. Его супруга, напротив, внимательно ловила каждое слово, явно намереваясь строго следить за соблюдением всех предписаний.

— Благодарю вас, Егор Андреевич, — произнёс градоначальник, когда я закончил. — Вы буквально вырвали меня из когтей смерти. Как мне отблагодарить вас, Егор Андреевич? — в его голосе звучала искренняя признательность. — Вы же понимаете, что спасли мне жизнь? Лекари мои уже отходную готовили читать.

Я отмахнулся:

— Да ладно вам, Глеб Иванович. Земля круглая.

Он сначала нахмурился, явно не понимая сути поговорки, но потом его лицо разгладилось, и он широко улыбнулся.

— Да-да, круглая, Егор Андреевич, — произнёс он, отпуская мою руку. — И ещё раз вам спасибо за моё спасение.

Мы с Иваном Дмитриевичем вышли на улицу.

— Сейчас нам нужно в канцелярию, к нотариусу, — сказал Иван Дмитриевич, поправляя свой камзол и отряхивая невидимые пылинки с рукавов. В его движениях чувствовалась некоторая нервозность, но голос звучал уверенно.

— Что, патент будем оформлять? — спросил я.

— Ну а как же, Егор Андреевич, без этого никак, — ответил он с лёгкой улыбкой.

— Ну что ж, надо так надо, — согласился я. — Пошли.

Канцелярия располагалась в двухэтажном каменном здании с колоннами у входа. Внутри пахло сургучом, бумагой и чернилами — запах, который, казалось, не менялся столетиями. Полированные деревянные панели на стенах, массивные шкафы с документами и тяжёлые бронзовые подсвечники создавали атмосферу солидности и основательности, присущую государственным учреждениям во все времена.

В канцелярии нас встретил полноватый мужик с круглым лицом и маленькими, но очень внимательными глазками, один из которых был спрятан за круглым пенсне. От него на версту тянуло мелким офисным чиновником — таких же я встречал и в своём двадцать первом веке. Меня аж передёрнуло. Они меня и в моём времени достали так, что смотреть на них не мог без содрогания.

Но, к моему удивлению, мужик оказался вполне нормальным. Возможно, дело было в присутствии Ивана Дмитриевича, чей авторитет явно распространялся и на эти стены. Чиновник не стал тратить время на пустые разговоры и сразу же приступил к делу. Он достал бумагу, перо, чернильницу и начал оформлять грамоту с такой сосредоточенностью, словно от этого зависела судьба государства.

Не исключено, конечно, что в нашем случае сыграло роль именно положение Ивана Дмитриевича. И скорее всего, чиновник уже знал, о чём пойдёт речь, потому что уточнений практически никаких от него не следовало. Перо скрипело по бумаге, выводя замысловатые завитушки официального стиля, а я наблюдал за процессом, размышляя о странности происходящего. Кто бы мог подумать, что я, человек из будущего, буду оформлять патент на эфирный наркоз в канцелярии уездного города девятнадцатого века?

В итоге оформили патент на эфир, где, помимо тонкостей, которые были необходимы в местной юриспруденции, было прописано, что я передаю рецепт и технологию изготовления государству в лице Ивана Дмитриевича. При этом от дальнейшего использования и продаж роду Воронцовых по моей линии причитается одна сотая от всей прибыли. С сего момента до скончания веков.

Чиновник с особой тщательностью вывел все формулировки, время от времени макая перо в чернильницу и стряхивая лишние капли на край. Он явно гордился своим каллиграфическим почерком — каждая буква была выведена чётко, без помарок и исправлений.

Подписали в трёх экземплярах. Я наблюдал, как свет от свечи играет на свежих чернилах, делая их блестящими, словно маленькие чёрные бриллианты на бумаге. Один экземпляр остался в канцелярии, второй — у Ивана Дмитриевича, а третий он торжественно вручил мне.

Я тут же спросил Ивана Дмитриевича про активированный уголь. Он слегка задумался, словно взвешивая что-то в уме, а потом решительно кивнул чиновнику, и тот, поняв без слов, принялся составлять новую бумагу. Там тоже отписали моему роду один процент.

«Ничего, пусть будет», — подумал я, наблюдая, как перо снова заскользило по бумаге, выводя юридические формулировки.

Пока чиновник оформлял документы, слегка высунув от усердия кончик языка, я тихонько спросил Ивана Дмитриевича про иные знания, о которых мы говорили и упоминали у него в кабинете. Но он едва заметно покачал головой и многозначительно посмотрел на меня, давая понять, что пока и этого достаточно. Я не стал настаивать — времени впереди было много, а спешка в таких делах могла только навредить.

Подписав новый патент опять-таки в трёх экземплярах, мы с Иваном Дмитриевичем вышли на улицу.

Он, озираясь по сторонам, словно опасаясь, что нас могут подслушать, объяснил, что всё нужно держать в секрете до поры до времени, а вот когда прибудет именно их нотариус из столицы, вот тогда всё и оформим окончательно.

Я же пожурил его за то, что мне придётся снова в город ехать.

— Ну а как без этого, Егор Андреевич? — развёл руками Иван Дмитриевич. — Такие дела требуют личного присутствия. Так что желательно, чтоб к Рождеству вы приехали.

Я кивнул, соглашаясь — куда деваться? Зимняя дорога, конечно, не самая приятная перспектива, но ради такого дела можно и потерпеть.

— А какие у вас сейчас планы? — спросил он.

— Схожу к Савелию Кузьмичу, посмотрю, что там и как с моим заказом, — ответил я. — Пневмодвигатель — штука сложная, хочу убедиться, что все чертежи понятны.

— Моя помощь или содействие нужны? — спросил Иван Дмитриевич, явно готовый продолжить сопровождать меня.

— Нет, спасибо, — отказался я, чувствуя потребность немного побыть одному и собраться с мыслями. — Помню дорогу.

Иван Дмитриевич протянул мне руку и, пожимая её крепким, уверенным хватом, сказал:

— Благодарю вас за помощь, за спасение градоначальника, ну и за то, что… я в вас не ошибся, — слегка замявшись в конце, добавил он.

Иван Дмитриевич повернулся и сделал уже несколько шагов по мощёной улице. Неожиданно он остановился, и, оглянувшись, с лёгкой улыбкой, чуть прищурив глаза, бросил:

— Будете в городе, не забудьте, что первым делом ко мне, — сказал он, поднимая указательный палец, акцентируя внимание на данной просьбе.

— А то вы сами меня не найдёте. Поймайте ещё на воротах, — хмыкнул я.

Тот тоже улыбнулся, но как-то по-особенному — одними губами, в то время как глаза оставались серьёзными, изучающими. Он кивнул, словно соглашаясь с какой-то своей мыслью, развернулся, продолжив свой путь.

Я же, глубоко вздохнув, направился к кузнецу.

Кузница встретила меня жаром и характерным запахом — смесью раскалённого металла, угля и пота. Внутри было светло от огня в горне, который отбрасывал тени на закопчённые стены. Савелий Кузьмич был весь в работе. С обнажённым по пояс торсом, он склонился над верстаком, полностью сосредоточенный на своём занятии. Было видно, что тот подгонял поршень, полируя его изнутри. Мускулы на его руках напрягались от каждого движения, а лицо было таким сосредоточенным, словно он разминировал бомбу, а не изготавливал деталь механизма.

Заметив меня, он не прервал работы, лишь взглядом кивнул на угол кузницы, где на станке под грубым холщовым сукном что-то лежало.

Подойдя к станку, я осторожно приподнял ткань и увидел золотник. В тусклом свете масляной лампы металл блестел, отражая язычки пламени. Работа была выполнена мастерски — каждый изгиб, каждая деталь точно соответствовали моему чертежу. Я провёл пальцем по гладкой поверхности, чувствуя микроскопические неровности, оставленные инструментами мастера.

— Готов? — спросил я, не скрывая восхищения в голосе.

— Да, Егор Андреевич, — ответил кузнец, не отвлекаясь от своего занятия. — Буквально вот только что закончил, а теперь вот за поршень взялся.

— И когда всё будет готово? — спросил я, разглядывая детали будущего механизма, разложенные на верстаке в строгом порядке.

— Да, как и говорил, завтра к утру, — ответил он, выпрямляясь и вытирая руки о кожаный фартук. На мгновение он замер, разминая затёкшую спину, а затем снова наклонился к работе.

— Ну и хорошо, Савелий Кузьмич, тогда завтра утром к вам Фома зайдёт, отдадите ему всё, — сказал я, наблюдая, как ловко кузнец управляется с инструментами. — А сами, как мы договаривались, ещё две таких же штуки сделаете?

Савелий Кузьмич поднял голову. Он окинул меня внимательным взглядом, словно оценивая мою серьёзность.

— А как же показать, как работает? — спросил он с неподдельным интересом в голосе.

Я подошёл ближе к верстаку, чувствуя волну жара от горна. Поршень, над которым работал кузнец, был почти готов — оставались лишь финальные штрихи. Я представил, как всё это будет работать, когда механизм соберут воедино, и улыбнулся своим мыслям.

— Савелий Кузьмич, я и так подзадержался в городе, — вздохнул я.

Он кивнул:

— Да, видел, что вы тут делали, да и наслышан, что градоначальника спасли, — произнёс он с уважением. Его взгляд стал задумчивым, словно он представлял себе всю эту историю.

— Я же, кстати, от своих слов не отказываюсь, — продолжил я, подбирая с верстака маленькую шестерёнку и разглядывая её на свету. — Приезжайте ко мне в Уваровку, всё покажу, как будет работать.

Кузнец задумался, почесал затылок мозолистой ладонью, и, приняв какое-то решение, со всей серьёзностью сказал:

— А вы знаете, Егор Андреевич. Я же ведь возьму и приеду. Да, вот возьму и приеду!

В его глазах загорелся огонёк любопытства, какой бывает у детей, когда им обещают показать что-то удивительное. Несмотря на свой внушительный вид и суровое ремесло, в этот момент он напоминал мальчишку, предвкушающего приключение.

— Вот и приезжайте, — ответил я ему, улыбаясь этому неожиданному энтузиазму.

— Завтра, как сделаете всё до конца, вот вместе с Фомой и приезжайте, — продолжил я, представляя, как покажу ему действующий механизм, и какое впечатление это произведёт на мастера. — Возьмёте заводного, а потом, когда назад будете возвращаться, кому-то из своих скажу, он проведёт вас на обратном пути.

Савелий Кузьмич улыбнулся, кивнул и сказал:

— Хорошо, Егор Андреевич, так и сделаю.

— Ну, на этом и договорились, — сказал я, протягивая ему руку, а потом на полушаге остановился и добавил: — Савелий Кузьмич, вы цену-то не назвали. Скажите, Фома с вами рассчитается.

— Нет, Егор Андреевич, — ответил кузнец, вытирая руки о фартук, прежде чем пожать мою. — Во-первых, мне самому интересно, что будет из всего этого, а во-вторых, Иван Дмитриевич за всё уплатил.

Его рукопожатие было крепким, как и подобает человеку его профессии — мозолистая ладонь, сильные пальцы, привыкшие держать тяжёлый молот.

— Я лишь покачал головой. Ну, вам виднее, Савелий Кузьмич, — сказал я ему, мысленно отмечая, как далеко распространяется влияние Ивана Дмитриевича в этом городе.

Я вернулся в таверну, где Фома и Захар уже обедали. Трактирный зал был полон народу — купцы, заезжие торговцы, местные ремесленники, все ели, пили, громко разговаривали.

Протиснувшись между столами, я плюхнулся на скамью рядом с Захаром. Тот уже доедал свою похлёбку, вытирая край миски куском хлеба. Фома же неспешно разрезал ножом большой кусок запеченного мяса.

— Спасли градоначальника-то, Егор Андреевич? — спросил Захар, с интересом оглядывая меня.

— Вроде того, — кивнул я, подзывая трактирщика. — Полностью поправится.

Мне тут же принесли миску наваристой похлёбки, от которой шёл пар, и кусок свежеиспеченного хлеба с золотистой корочкой. Я с жадностью набросился на еду, чувствуя, как с каждой ложкой ко мне возвращаются силы.

Жуя хлеб, я посмотрел на Фому, который с видимым удовольствием потягивал квас из деревянной кружки:

— Фома, у меня к тебе будет поручение. Завтра нужно забрать готовую деталь у Савелия Кузьмича.

Тот кивнул, утирая усы:

— Сделаю, Егор Андреевич. А когда обратно в Уваровку?

— Завтра и поедете. Кузнец, кстати, тоже в Уваровку поедет, вместе с тобой, — добавил я, отламывая ещё кусок хлеба. — Так что к утру прикупи пару туш свиней. Как раз промёрзнут по дороге, пока доедете.

Фома одобрительно прищурился, видно было, что идея ему понравилась:

— Сделаю, Егор Андреевич. Тут на базаре свиньи хорошие, упитанные. Как раз к вечеру сторгуюсь. А к утру их разделают.

Захар оторвался от своей тарелки и, вытирая губы рукавом, спросил, глядя на меня с нетерпением:

— А когда мы-то выезжаем, Егор Андреевич?

Я указал ложкой на еду, улыбнувшись:

— Вот доедим и поедем.

Захар тут же выпрямился, словно по стойке «смирно»:

— Вот и отлично, Егор Андреевич! Тогда я пойду коней проверю, подготовлю всё.

Он быстро поднялся и вышел, грохнув дверью так, что пламя свечей на столе затрепетало. Я посмотрел ему вслед, отметив про себя такую расторопность. Видно, и ему не терпелось вернуться домой.

Я продолжал есть, когда вдруг меня посетила мысль. Я аж по лбу себя хлопнул с досады, чуть не расплескав похлёбку:

— Фома, а ты чего мне не напомнил⁈ Ладно, я закрутился со своими делами, ну, а ты-то чего?

Фома смотрел на меня с недоумением, в его глазах читалась тревога — чем тот провинился:

— Что, Егор Андреевич? Что случилось?

Он тут же полез за пазуху, доставая кожаный кошель, туго набитый:

— Я всё продал, всё, как вы велели. И стекло, и фарфор. Вот деньги, до копейки…

Кошель звякнул о стол, когда Фома положил его передо мной. Звук этот привлёк внимание соседей по столу, и я заметил, как один из купцов покосился в нашу сторону с нескрываемым интересом.

— Да не про деньги, Фома, — отмахнулся я, понизив голос и придвигая кошель обратно к нему. — Хотя, — я поднял указательный палец, — они всегда нужны. Себе оставь часть на покупки для Уваровки. Да, может, и тебе что нужно, а то скажешь, что барин купца своего не ценит.

Я подмигнул, и Фома аж чуть не задохнулся от таких слов:

— Да как же, Егор Андреевич⁈ Да вы же… Да…

— Ой, всё, хватит, — махнул я на него рукой, перебивая его излияния. В таверне и так было шумно, незачем привлекать ещё больше внимания. — Я о чём начал-то: гостинцев Машке нужно взять. А то в городе был, приеду с пустыми руками…

Фома аж просиял, в его глазах загорелся огонёк:

— Это… Егор Андреевич, так мы быстро! Давайте пойдём, сейчас всё организуем!

Он уже вскочил, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Я же не спеша допил остатки кваса, вытер губы тыльной стороной ладони и поднялся из-за стола.

Фома уже чуть ли не тянул меня за рукав, наговаривая:

— Пойдёмте, есть тут у меня в одной лавке знакомый купец, там всё у него есть! И пряники медовые, и ленты цветастые, и шали тонкие, что пальцами не ощутишь! Машеньке самое то будет!

— Сюда, Егор Андреевич, — говорил он, указывая на небольшую лавку с цветастым навесом. — У Прохора Ильича такие товары, что и в столице не всегда сыщешь!

Я улыбнулся его энтузиазму. Машенька обрадуется любому подарку, даже самому скромному. Но раз уж я в городе, почему бы не порадовать её чем-то особенным? С такими мыслями я шагнул за Фомой в лавку, звякнув колокольчиком над дверью.

Глава 14

В лавке нас встретил сам хозяин — Прохор Ильич, коренастый мужчина с хитрыми, как у кота, глазами и бородой, в которой уже проглядывала седина. Увидев Фому, он расплылся в широкой улыбке, от которой в уголках глаз собрались морщинки.

— Фома Степаныч! Какие люди! — воскликнул он. — А я-то думал, ты уже в Уваровку укатил. Что привело?

Фома степенно кивнул в мою сторону:

— Вот, Прохор Ильич, боярин мой — Егор Андреевич Воронцов. Гостинец для супруги хотим подобрать.

Прохор Ильич изменился в лице. Взгляд его стал серьёзным, даже почтительным. Он отвесил мне низкий поклон:

— Наслышан, ваша милость, наслышан. Весь город только и говорит о том, как вы Глеба Ивановича с того света вытащили. Чудо, истинное чудо!

— Никакого чуда, любезный, — ответил я, осматривая товары, разложенные на полках. — Повезло.

Лавка Прохора Ильича поражала разнообразием товаров. Чего тут только не было! На полках теснились ткани всех цветов и фактур. С потолка свисали связки лент, кружев, тесьмы. В шкафчиках поблескивали украшения — от простых медных колечек до изящных серебряных колье с самоцветами. На прилавке лежали стопками платки и шали, рядом — коробки с пуговицами, пряжками, булавками.

— Так что же вы хотели бы для супруги? — спросил Прохор Ильич, потирая руки.

Я немного растерялся от такого обилия товаров.

— Да что-нибудь красивое, но не слишком вычурное, — ответил я неопределённо. — Она у меня простая, ей бы что-то практичное, но…

— Но чтобы радовало глаз и душу, — закончил за меня купец с понимающей улыбкой. — Знаю, знаю. Все мужья хотят одного и того же. И я вас не разочарую!

С этими словами он нырнул куда-то за прилавок и через мгновение вынырнул с большой шалью в руках. Ткань струилась между его пальцами, как вода, переливаясь всеми оттенками голубого — от бледно-небесного до глубокого, почти синего.

— Вот, извольте, — с гордостью произнёс Прохор Ильич, расстилая шаль на прилавке. — Тончайшая шерсть, привезена из самой Персии. Такая шаль не только греет, но и украшает. А узор, взгляните на узор!

Я наклонился ближе, разглядывая затейливые завитки по краю шали. Действительно, работа была тонкой, изящной. Машеньке наверняка понравиться.

— Беру, — кивнул я, доставая кошель.

Но Прохор Ильич уже выкладывал на прилавок новые сокровища.

— А вот ещё, смотрите, — он развернул отрез ткани нежно-розового цвета. — Шёлк, настоящий китайский шёлк! Из него можно сшить платье, которое будет как вторая кожа — лёгкое, не сковывает движений, а как смотрится! Особенно на молодых дамах, — он хитро подмигнул.

Я прикоснулся к ткани. Она была гладкой, прохладной под пальцами, с едва заметным мерцанием, когда свет падал под определённым углом.

— И это возьмём, — решил я, представляя, как обрадуется Машенька. — А что ещё у вас есть?

Прохор Ильич словно только этого вопроса и ждал — начал доставать из-под прилавка, с полок, из шкафчиков всё новые и новые товары. Шёлковые ленты для волос — «Все боярыни Тулы берут, не изволите ли?», янтарные бусы — «Прямо из Балтики, посмотрите, как солнце в них играет!», колье с малахитом — «Под этот платок будет смотреться так, что ваша ненаглядная станет самой счастливой на свете!».

На все мои отговорки, мол, дайте что больше всего берут себе местные леди да на что самый большой спрос, на меня чуть ли не с обвинениями набросились!

— Как же так, Егор Андреевич! — всплеснул руками Прохор Ильич. — Да разве можно так? Вы же не просто подарок везёте, вы же радость везёте! А радость должна быть особенной, неповторимой!

Фома стоял рядом, кивая в такт словам купца, и было видно, что он полностью согласен с этой философией.

Так прошёл почти час. Прохор Ильич доставал всё новые сокровища, расхваливая каждую вещицу с таким жаром, что отказать было почти невозможно. Он говорил без остановки, жестикулировал, прикладывал ткани к моему кафтану, чтобы я мог «представить, как это будет смотреться».

Наконец, когда прилавок уже ломился от отобранных вещей — шали, отрезы тканей, ленты, кружева, пара украшений — я решительно поднял руку:

— Довольно, Прохор Ильич. Более мой конь не увезёт.

Купец тяжело вздохнул, но смирился. Он начал аккуратно заворачивать покупки в вощёную бумагу, перевязывая каждый свёрток цветной бечёвкой.

— Ещё бы пряников взяли, — не унимался он, даже заворачивая последний свёрток. — Тульские пряники, знаете ли, славятся на всю Россию.

— Хорошо, — сдался я. — Давайте ещё пряников, но это уже точно всё.

Кое-как вырвавшись от Прохора Ильича, я заспешил на подворье таверны, где меня уже ждал Захар. Он стоял, поглядывая на солнце и нетерпеливо постукивал сапогом по земле. Завидев нас с Фомой, он вскинул брови:

— А я уж думал, вас разбойники по дороге пленили, — проворчал он, но в глазах плясали смешинки.

— Я и снеди взял уже в дорогу, Егор Андреевич, — добавил Захар, сурово поглядывая на Фому.

Я же подыграл:

— Вот из-за кого задержка — завёл меня к своему приятелю, и обули даже не знаю на сколько.

Фома аж покраснел:

— Егор Андреевич, да что вы такое говорите!

А я продолжил:

— Вон — целый баул насобирали, — показал я на немаленький свёрток гостинцев, перевязанный бечёвкой крест-накрест. — Да шучу я, Фома, всё хорошо.

Тот выдохнул и тоже улыбнулся, поняв наконец, что я не сержусь. Вид у него был такой довольный, словно это он сам купил все эти подарки для Машеньки.

Мы с Захаром прикрепили баул да снедь к седлам, а сами, запрыгнув на лошадей, тронулись в путь.

Выехав за городские ворота, мы пустили коней рысью. Дорога была хорошо накатана, твёрдая после недавних заморозков. Копыта лошадей гулко стучали по промерзлой земле, выбивая ритмичную дробь.

Дорога шла то через редкий лесок, то выбегала на открытые поля. Изредка нам встречались крестьянские телеги. Все кланялись, завидев нас, а мы отвечали кивками.

По мере того, как солнце опускалось всё ниже, воздух становился прохладнее. Когда оно скрылось за горизонтом, стало заметно холоднее, и я плотнее запахнул кафтан, чувствуя, как от лошади поднимается тёплый пар.

Дорога прошла спокойно. И главное — быстро. Поздно вечером мы уже подъезжали к Уваровке. Правда, последние несколько часов пришлось двигаться, больше доверяя памяти лошадей, чем рассматривая дорогу — темнело-то рано. Но по полной и абсолютной темноте всё же добрались.

Когда мы выходили из-за поворота леса, вдалеке замерцали слабые огоньки Уваровки — тёплые, манящие, как маяки для путников. Я невольно выпрямился в седле, ощущая, как тело, утомлённое долгой дорогой, наполняется новыми силами при виде родных мест.

Захар ехал чуть впереди, его широкая спина покачивалась в такт движению коня. Мы оба молчали, утомлённые долгим путём.

Вдруг из темноты, словно призраки, материализовались два всадника. Они возникли так неожиданно и бесшумно, что я вздрогнул от неожиданности. Даже в сумерках было отчётливо видно, что мушкеты в их руках направлены прямо на нас. Лошади тревожно всхрапнули, почуяв напряжение.

— А ну назовитесь, кто такие! — громко крикнул один из всадников, голос его разнёсся по лесу, спугнув какую-то птицу с ближайшего дерева.

Второй тут же добавил, лязгнув металлом:

— И только попробуйте лишнее движение сделать — в миг пальнём!

Я не успел ещё осмыслить происходящее, как Захар разразился отборной бранью — громко, с расстановкой, вкладывая в каждое слово всю досаду от такой встречи. Конь подо мной нервно переступил с ноги на ногу, я натянул поводья, успокаивая его.

— Ты, Иван, конечно, хорошо службу несёшь, прям молодец, душа радуется, — прорычал Захар, когда иссяк запас ругательств, — только вот барина, скажу я тебе, нужно и в темноте узнавать!

Наступила короткая пауза, в которой слышалось лишь сопение лошадей и шелест листвы. Потом один из всадников подался вперёд, вглядываясь в наши лица.

— Захар, ты, что ли? — В его голосе звучало недоверие, смешанное с облегчением.

— А кто же ещё? Думал, разбойники к деревне подбираются? — фыркнул Захар.

Всадник снял шапку и неловко помял её в руках.

— Егор Андреевич, простите Христа ради, — обратился он уже ко мне. — Темно ведь… Смотрим, кто-то к деревне медленно подкрадывается. Вот мы и решили на подходе спроситься, кто такие, да зачем.

Я не мог не оценить их бдительность. Пусть не узнали сразу, но ведь действительно стояли на страже, охраняя деревню.

— Ну, молодцы, орлы, похвально, — сказал я, чувствуя, как напряжение отпускает. — Только вот давайте всё равно домой пойдём, а то с обеда в седле. Спина уже колом.

Мы все вчетвером тронулись в сторону Уваровки.

Подъехав к своему дому, я спешился возле ворот. Ноги, отвыкшие от твёрдой земли после долгого пути верхом, слегка дрожали. Калитка скрипнула знакомо и приветливо, словно и она была рада моему возвращению. Я не успел сделать и шага, как на пороге появилась Машенька с крынкой кваса в руках.

— Егорушка, вернулся! — воскликнула она, и в её голосе было столько радости, что усталость как рукой сняло.

— Здравствуй, Машенька, — я сделал несколько жадных глотков кваса прямо из крынки. Холодный, с кислинкой напиток освежил пересохшее горло и придал сил.

Поставив её на лавку у крыльца, я обнял жену, прижал к себе так крепко, что она аж пискнула:

— Раздавишь, Егорушка!

— Как же я соскучился, солнышко моё, — прошептал я, утыкаясь носом в её волосы. — Целую вечность не видел тебя.

Мы зашли в дом, и Машка тут же начала суетиться вокруг меня, как наседка вокруг цыплёнка. Сняла с меня дорожный плащ, помогла стянуть сапоги, всё приговаривая:

— Ой, ты же голодный, да с дороги… Садись скорее, я щей наварила да пирогов напекла.

Я как-то рассеянно буркнул, что да, пообедали мы в таверне ещё днём, а она аж руками всплеснула:

— Это за всю-то дорогу и не остановились покушать⁈

— Так поздно выехали, задержался я в городе, — пояснил я, с наслаждением вытягивая ноги к печи, от которой шло приятное тепло. — Почти не останавливались, только чтоб лошади передохнули, да ещё на шаг переводили всё, чтоб домой до ночи добраться.

Машка смотрела на меня с беспокойством, в её глазах читался упрёк:

— Темно же уже давно было. Как вы ехали-то? Это ж и на дерево можно было налететь, или в канаву какую упасть.

— А мы, когда совсем темно стало, вожжи отпустили, да кони сами вывезли, — ответил я, улыбаясь. — Они дорогу домой лучше нас знают.

Печь потрескивала сухими поленьями, наполняя комнату уютным теплом. На столе стояла миска с дымящимися щами. Рядом — блюдо с пирогами, румяными, только из печи.

Машка улыбнулась, подошла и снова обняла меня, прижалась всем телом. Я приобнял её, чувствуя под ладонями тонкую ткань сарафана и тепло её кожи. Так мы немного постояли, не говоря ни слова, просто наслаждаясь близостью друг друга.

А потом она потянула меня за руку к столу:

— Садись, Егорушка. Всё остынет.

Я сел за стол, и она тут же подала мне полную миску щей. Запах был такой, что слюнки потекли. Я взял ложку, добавил сметаны и с жадностью принялся за еду. После трактирной еды домашние щи казались настоящим лакомством.

Поужинав, мы легли спать. Уснули, правда, далеко не сразу — уж очень друг по другу соскучились. Машенька прижималась ко мне, словно боялась, что я снова исчезну, а я гладил её волосы, вдыхая их запах, и думал о том, как хорошо вернуться домой.

В полумраке комнаты, освещаемой лишь тусклым светом догорающей свечи, я различал нежные черты её лица. Тени играли на её коже, делая её похожей на фарфоровую статуэтку — тонкую, хрупкую, драгоценную. Её глаза блестели в темноте, как две звезды, и смотрели на меня с той особой нежностью, которую невозможно подделать.

— Егорушка, — прошептала она, проводя пальцами по моей щеке, — как же я без тебя истосковалась. Словно часть души отняли.

Я поймал её ладонь и поцеловал каждый пальчик — такой теплый, такой родной.

— И я скучал, Машенька, — ответил я, притягивая её ближе. — Каждый день думал о тебе.

Она прильнула ко мне, и я почувствовал тепло её тела. Её волосы рассыпались по подушке, и я не мог удержаться — зарылся в них лицом, вдыхая их аромат.

Наши губы встретились — сначала осторожно, словно заново узнавая друг друга, потом всё настойчивее, всё требовательнее. Её дыхание становилось прерывистым, а руки, скользящие по моей спине, оставляли за собой огненные следы.

Позже, когда мы лежали, обнявшись, и слушали, как за окном начинается дождь, постукивая по крыше, я поцеловал её в висок и прошептал:

— Знаешь, все эти открытия, все эти поездки и дела… Они ничего не стоят без тебя. Ты — мой настоящий дом, Машенька.

Она улыбнулась в темноте и крепче прижалась ко мне, положив голову мне на грудь. Её дыхание постепенно становилось ровнее, глубже, и скоро она уснула, а я ещё долго лежал, думая о том, как мне повезло найти в этом времени не просто пристанище, а настоящую любовь и покой.

Проснулся я от странного звука, который не сразу смог распознать. Выспался отменно — не зря говорят, что лучше дома может быть только дом.

Где-то за окном снова раздался тот самый звук — хрустящий, отчётливый в утренней тишине. Я прислушался, не понимая его природы. Потянулся всем телом так, что суставы заскрипели после долгой неподвижности.

— Да что ж такое-то, — пробормотал я, свешивая ноги с кровати.

Снова этот хруст. Я огляделся — Машки рядом уже не было, лишь смятая подушка и еле заметная вмятина на перине говорили о том, что она недавно встала. От печи тянуло теплом, в доме стоял уютный полумрак раннего утра. Сквозь заиндевевшее окно едва пробивался робкий зимний свет.

Накинув на плечи рубаху, я прошлёпал босыми ногами по холодным половицам и выглянул в светлицу. Машка с Анфисой хлопотали у стола — одна раскатывала тесто, вторая чистила картошку.

— Доброе утро! — громко сказал я, приглаживая взъерошенные после сна волосы.

— Доброе утро, Егор Андреевич, — хором ответили обе, не прерывая своих занятий.

Машкины руки были по локоть в муке, а у Анфисы фартук уже успел испачкаться от картофельной кожуры.

— А что случилось, вы не в курсе? — спросил я, зевая и потирая глаза.

— А что не так? — удивилась Маша, отвлекаясь от теста. — Разбудили тебя, Егорушка, своей стряпнёй?

— Да нет… Что за хруст под окном?

Анфиса рассмеялась, вытирая руки о фартук:

— Так это Степан ходит туда-сюда, мы его не пускаем, чтоб вы выспались, Егор Андреевич. С рассвета топчется, дожидается, когда вы проснётесь.

— А хруст тут причём?

Машка улыбнулась и лицо её стало ещё милее.

— Так снег же выпал, — сказала она, кивнув на окно. — Вот он у него под ногами и хрустит.

Я повернулся к окну и только теперь заметил, что стёкла покрыты морозными узорами, а сквозь них видно белое марево, укрывшее двор. Действительно, снег! Первый в этом году, неожиданно выпавший за ночь.

Я рассмеялся, представив, как бедный Степан топчется под окнами, боясь потревожить мой сон, но одновременно сгорая от нетерпения что-то сообщить.

— Ну что ж, — сказал я, отсмеявшись, — зовите этого ходока сюда. Будем завтракать.

Анфиса тут же метнулась в сени — только подол юбки мелькнул. Скрипнула входная дверь, впустив в дом морозный воздух, и буквально через мгновение она вернулась вместе с клубом пара и Степаном, который, переступив порог, старательно отряхивал шапку от снега.

— Доброе утро, Егор Андреевич! — поприветствовал он меня, румяный от мороза. — Как съездили? Как справились? Я что хотел сказать…

— Да подожди ты, — перебил я его, поднимая руку. — Я только проснулся. Давай садись, завтракать будем.

Степан почесал затылок, смущённо переминаясь с ноги на ногу:

— Так я… это… уже позавтракал…

Он слегка замялся, оглядываясь на стол, где Машка с Анфисой уже расставляли миски с дымящейся кашей, блюдо с румяными пирожками и крынку со сметаной. Его ноздри заметно расширились, втягивая аппетитные запахи.

— Спасибо, не откажусь, — наконец выдохнул он, не в силах противиться искушению.

Степан присел за стол, а Машка с Анфисой наставили столько разных снедей, что я даже не дал ему и слова сказать — ели молча, наслаждаясь каждым куском.

После завтрака я оделся потеплее — натянул портки, сапоги, тёплый зипун — и вышел со Степаном во двор. Морозный воздух обжёг лёгкие, заставив на мгновение задержать дыхание.

Мир преобразился за ночь. Всё вокруг было белым-бело, словно кто-то набросил на деревню огромное пуховое одеяло. Крыши изб, заборы, колодец — всё покрылось толстым слоем пушистого снега. Деревья стояли в белых шубах, ветви их прогибались под тяжестью снежных шапок. Солнце заставляло снег искриться и переливаться, словно усыпанный алмазной пылью.

Воздух был чистым и звонким, каждый звук в нём разносился далеко — слышно было, как на другом конце деревни лает собака, как скрипит колодезный ворот, как переговариваются женщины, развешивающие бельё. Дым из труб поднимался прямыми столбами к небу, такому высокому и пронзительно-синему, какое бывает только зимой.

— Так что прибежал-то так, с самого утра, Степан? — спросил я, глубоко вдыхая морозный воздух.

— Доложиться, Егор Андреевич!

Я посмотрел на него выжидающе:

— Ну, докладывай.

Степан поправил шапку, откашлялся, принимая важный вид, и выпалил:

— Всё хорошо!

Я молча смотрел на него, ожидая продолжения, но его не последовало. Степан стоял, гордо выпятив грудь, словно только что сообщил невероятно важные сведения.

— Замечательный доклад, Степан. Спасибо, прям тебе, обрадовал, — я от души рассмеялся.

А он смотрел на меня удивлённо и понять не мог, чего же я смеюсь. Его брови сошлись на переносице, а в глазах читалось искреннее недоумение — что не так с его докладом?

Я всё не мог успокоиться, представляя, как Степан с рассветом топтался под моими окнами, бдительно охраняя мой сон, чтобы в итоге сообщить столь содержательную новость. Снег хрустел под ногами, мороз пощипывал щёки, а мой смех облачками пара растворялся в чистом зимнем воздухе.

Отсмеявшись, я всё-таки подумал: хорошо, когда всё хорошо.

Глава 15

— Найди мне Петьку, — сказал я Степану, поправляя ворот рубахи, который немного натирал шею.

Степан кивнул и, нахлобучив шапку, вышел со двора. А я вспомнил про подарки и вернулся в дом. Целый же баул в лавке накупил у купца. Вчера как домой зашел, так и положил его в светёлке.

Машка у печи хлопотала, в белом переднике, волосы под платком убраны, только непослушная прядка выбилась и падала на лоб. Заметив меня, она улыбнулась, так ласково, что сердце моё дрогнуло, как всегда при виде её улыбки.

— Вот, — говорю, — распаковывай. — А сам присел на лавку, оперся локтями о стол и подпер подбородок кулаками, наблюдая за ней.

— А что там, Егорушка? — спросила она, вытирая руки о передник и подходя к баулу.

— Вот и посмотришь, — ответил я, предвкушая её радость.

Машка стала развязывать узелки, распаковывать, бережно, словно опасаясь повредить содержимое. Её тонкие пальцы ловко справлялись с тугими узлами, а я любовался, как менялось её лицо с каждым новым предметом, который она доставала.

Она ахнула, прижав ладони к щекам. Глаза её расширились, засияли, как две ясные звёздочки на вечернем небе.

— Ой, Егорушка, — выдохнула она, разворачивая тонкую шаль, расшитую мелкими цветочками. — Тут шаль!

Она накинула её на плечи, покружилась, а шаль заструилась за ней, словно крылья бабочки. Машенька смотрела на меня, и в глазах её читалось такое счастье, что я готов был весь город скупить, лишь бы видеть этот взгляд.

— И ленточки! — Машка доставала одну за другой разноцветные ленты: алые, как заря, синие, как васильки в поле, зелёные, как молодая трава. Перебирала их, прикладывала к волосам, щебетала без умолку. — Какие яркие, Егорушка! Я в косы вплету, на праздник!

Дальше из баула появились бусы — круглые, янтарные, они сверкали в её руках, словно кусочки солнца.

— Ой, а это что? — Машка осторожно достала маленькое серебряное зеркальце в резной оправе. Она повертела его, поймала солнечный луч, пробивавшийся через окно, и комната на миг наполнилась танцующими бликами. — Серебряное! Настоящее! — Она смотрелась в него, поворачивая голову то вправо, то влево, и щеки её разрумянились от волнения.

Но самый громкий восторг вызвал отрез ткани — тёмно-синей, с мелкими звёздочками, будто ночное небо.

— Ой, какая ткань! — Машка расстелила её на столе, пробежалась пальцами по поверхности. — Мягкая какая, Егорушка! Я сарафан сделаю — самый красивый будет! На Троицу надену, все девки от зависти зачахнут!

Она кружилась по горнице с тканью, прижимая её к себе, представляя, как будет выглядеть в новом сарафане. Её глаза сияли, на щеках играл румянец, а губы всё шептали и шептали слова благодарности.

— И ещё тут… — она снова нырнула в баул и достала пакетик с пряниками, расписными, медовыми. — Пряники! Мои любимые! — Она поднесла один к носу, вдохнула аромат и зажмурилась от удовольствия.

И ещё долго Машка перебирала подарки, раскладывая их на столе, любуясь, то и дело подбегая ко мне, целуя в щёку, снова возвращаясь к своим сокровищам. И всё приговаривала: «Какой же ты у меня, Егорушка! Как же я счастлива!» А я сидел, наблюдал за ней, и сердце моё наполнялось теплом.

Наконец, расставив всё по местам, она подошла ко мне:

— Спасибо тебе, Егорушка, — Машка прижалась ко мне, обняла крепко-крепко, словно боялась, что я снова уеду надолго. Ты самый лучший на свете!

Я обнял её за талию, прижал к себе, вдыхая родной запах. Как же хорошо возвращаться домой, где тебя любят и ждут.

Тут в дверь постучали — негромко, но настойчиво. Три коротких удара — так стучал только Петька, словно по-военному докладывал о своём прибытии.

— Входите! — громко крикнул я, выпуская Машку из объятий.

Дверь отворилась, и на пороге появился Петька.

— Звали, Егор Андреич, — спросил он, переступив порог и сняв шапку. — Добрый день! С приездом. — Он слегка поклонился, кивнул мне, потом Машке, которая собирала остатки упаковки со стола.

— Добрый, — ответил я, указывая ему на лавку. — Да, звал. Проходи.

Петька присел, положил шапку рядом, расправил плечи. Машка поставила перед ним кружку с квасом и тарелку с пирогами, а сама, извинившись, вышла во двор — у неё там бельё сохло.

— Как дела у нас тут, рассказывай, — я пристально посмотрел на Петьку.

— Дак, а как дела? Хорошо всё, Егор Андреич, — Петька отхлебнул кваса, вытер рот тыльной стороной ладони. — Работаем помаленьку, как вы и наказывали перед отъездом.

«И этот туда же», — подумал я, улыбнувшись.

— Значит, точно хорошо, — произнёс я вслух, прищурившись. — Что с кузницей? Работает компрессор?

Петька оживился, словно только этого вопроса и ждал.

— Работает, Егор Андреич! — В его голосе появилась гордость. — Морозы-то ещё не сильные — даже воздух тёплый не подавали к площадке. — Снег вот только-только лёг, земля ещё не промёрзла как следует. Но мы готовы! Всё по вашим чертежам сделали, трубы проложили, изолировали. Как морозы ударят, да наледь будет появляться — так и пустим теплый воздух.

— Ну, хорошо, — я кивнул, довольный ответом. — Завтра кузнец с города вместе с Фомой приедет — будем пневмодвигатель устанавливать.

Петька нахмурился, в глазах его мелькнула обида. Он слегка выпрямился, расправил плечи.

— Так неужто сами бы не справились, Егор Андреич? — в его голосе звучала задетая гордость.

Я улыбнулся, видя его реакцию.

— Да не переживай ты так, — я примирительно поднял руку. — Он не столько помогать приехал, сколько самому посмотреть на диво сие. Слухи-то о нашей работе уже по всей губернии идут. А пневмодвигатель он сам лично делал по моим чертежам. Вот ему и интересно стало, как это все работать будет.

Петька немного расслабился, но всё ещё выглядел настороженным.

— Но ты, если что нужно — пользуйся моментом, — продолжил я, подливая ему кваса. — Он кузнец знатный, на всю Тулу мастер, так что и подсказать может, и научить, если сам чего не знаешь. Тут гордость высказывать не нужно.

Петька задумался на мгновение, потом кивнул, принимая мой совет. Его лицо просветлело, и я понял, что он уже мысленно составляет список вопросов для тульского мастера.

— Понял вас, Егор Андреич, — сказал он, допивая квас. — Не подведу!

Вышли на улицу, морозный воздух тут же обжёг лицо, заставив меня втянуть голову в плечи и запахнуть поплотнее полушубок. Небо было чистым, синим, а солнце, хоть и зимнее, но яркое, отражалось в свежевыпавшем снегу, заставляя щуриться. Я шутки ради громко крикнул:

— Степан!

И он тут как тут — словно из-под земли вырос. Стоит передо мной, руки по швам, глаза внимательные, ясные.

«Хм, работает», — снова улыбнулся я.

— Слушай, истопи после обеда баньку, а то с дороги хочется попариться, — сказал я, разминая затёкшую от долгого сидения спину. — Да погорячее!

— Сделаю, Егор Андреич, — кивнул Степан, и в глазах его промелькнуло понимание. Знал он, как я люблю баньку — чтоб жар с потолка на плечи давил, чтоб веник берёзовый был свежий, чтоб после — в студёную воду, а потом чай с мёдом у самовара.

Тут Петька, до этого топтавшийся рядом, оживился. Глаза его загорелись каким-то мальчишеским азартом, и он, не выдержав, выпалил:

— Пойдёмте, я вам покажу, как сани доделал! — В его голосе звучала гордость мастера, завершившего важное дело.

Я окинул взглядом заснеженный двор. Снег лежал ровным, нетронутым покрывалом, искрился под солнцем, словно кто-то рассыпал по нему мелкие алмазы. Хрустел под ногами, выдавая каждый шаг чистым, звонким звуком.

— А пойдём, — согласился я, кивнув Петьке. — Снег выпал, ещё немного и можно будет опробовать.

Мы направились к ангару. Петька шёл впереди, проминая в снегу тропинку, иногда оглядываясь на меня, словно боялся, что я передумаю. Я же шёл размеренно, вдыхая полной грудью морозный воздух, ощущая, как он прочищает лёгкие.

Когда мы подошли к ангару, до нас донеслись приглушённые голоса. Петька потянул тяжёлую дверь, которая отозвалась протяжным скрипом, и мы вошли внутрь. В ангаре было теплее, чем на улице, но всё равно изо рта вырывались клубы пара.

Там уже Захар был с мужиками своими, что-то обсуждали. Увидев меня, они выпрямились, и все хором поздоровались:

— Здравия желаем, Егор Андреич! С приездом!

Их голоса эхом отразились от высоких стен ангара. Захар поклонился, я же протянул ему руку.

— Как служба? — спросил я, окидывая взглядом всю компанию.

Иван с Пахомом слегка замялись, переглянулись. Иван потупил взгляд, а Пахом кашлянул в кулак.

Я тут же понял, в чём дело, и сказал с усмешкой:

— Да про то, как барина чуть на мушкет не взяли, то знаю, — и, видя их растерянные лица, добавил: — А в целом?

Захар рассмеялся, громко и раскатисто, и его смех, как лавина, подхватил остальных. Иван виновато опустил глаза, но видно было, что тоже смешно ему. История вышла надо признать, занятная.

— Ой, ладно вам, будет, — махнул я рукой, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Молодцы, что бдительны.

— А вдруг действительно не вы бы были? — вставил Пахом, оправдываясь. — Ночь тёмная, луны нет, а тут крадётся кто-то из-за леса…

— Вот и я о том же! — оживился Иван, обрадованный поддержкой. — Мы как Захар велел всё делали, Егор Андреич!

Я кивнул, довольный их рассуждением. Лучше перестраховаться, чем потом кусать локти.

Петька тем временем уже несколько раз обошёл сани, стоявшие в центре ангара. Он то и дело бросал на меня нетерпеливые взгляды, явно желая показать своё творение. Видя, что я закончил разговор с мужиками, он решительно подошёл к саням, указывая на них рукой.

— Вот! — гордо произнёс он, отступая на шаг и давая мне полюбоваться.

И было чем! Передо мной стояло настоящее чудо. А что — как карета, только на лыжах. Но какая карета! Корпус отполирован до блеска, так что дерево, казалось, светилось изнутри тёплым, медовым светом. Изогнутые полозья, окованные блестящим металлом, плавно поднимались спереди, образуя изящный завиток. Сиденья же были обиты овчиной.

Петька стал рассказывать и показывать, как получились сани, его голос звенел от гордости:

— Видите, Егор Андреич, как я полозья изогнул? По вашим чертежам сделал, но добавил кое-что от себя. Теперь они по снегу пойдут как по маслу, не застрянут даже в глубоких сугробах!

Он провёл рукой по гладкому боку саней.

— А внутри, — продолжал он, распахивая дверцу и приглашая меня заглянуть, — смотрите, как сделал! А еще под сиденьем — ящик для всякой мелочи, и — вот!

Петька наклонился и вытащил из-под сиденья небольшой медный сосуд с крышкой.

— Грелка! — объяснил он. — Угли закладываешь, и тепло держится часов пять, не меньше. В мороз самое то! Это Захар подсказал — видел в городе, что так делают.

Я обошёл сани, внимательно осматривая каждую деталь. Мужики тоже подтянулись, с уважением разглядывая работу Петьки.

— А это что? — спросил я, указывая на странные металлические выступы по бокам полозьев.

— А это, Егор Андреич, самое интересное! — Петька аж подпрыгнул от нетерпения. — Это особый механизм для торможения. Видите, вот рычаг внутри? Дёргаешь его, и эти штуки вонзаются в снег или лёд, сани тормозят почти мгновенно!

Он продемонстрировал, дёрнув за рычаг, и металлические зубья действительно выскочили из своих пазов, готовые впиться в поверхность.

Я стоял, поражённый его изобретательностью. Всё, что я начертил на бумаге, было лишь схемой, наброском идеи. А Петька превратил это в настоящее произведение искусства, добавив множество своих придумок.

— Молодец, Петька! — сказал я, не скрывая восхищения. — На славу сделал!

Петька расцвёл, услышав похвалу. Глаза его сияли, а на щеках выступил румянец от гордости.

— Когда опробуем? — спросил он с нетерпением ребёнка, ждущего подарка.

— Скоро, — ответил я. — Вот снег ещё немного уляжется, и выедем. Запряжём тройку, да и прокатимся до города.

Ещё раз похвалив Петьку, я отправился домой. По дороге, я заметил знакомый силуэт — Ричард стоял, опираясь на забор, у моего дома. Заметив меня, он моментально оживился — его плечи расправились, а глаза загорелись.

— Егор Андреевич! — воскликнул он. — Как у вас дела? Как в город съездили?

Он улыбался так искренне, что морщинки собрались у его глаз, словно лучи солнца на детском рисунке.

— Ой, Ричард, — вздохнул я, чувствуя, как усталость и напряжение последних дней навалились на меня всей тяжестью. — Знал бы ты, что мне там пришлось делать — удушился бы от зависти.

Эффект был мгновенным — Ричард подался вперёд, его брови взлетели вверх, а в глазах появился тот самый огонёк, который я так хорошо знал. Любопытство буквально искрилось в воздухе между нами. Он принялся засыпать меня вопросами, слова сыпались, как горох из дырявого мешка — что да как?

Я поднял руку, останавливая этот словесный поток. Мышцы ныли от усталости, в висках пульсировало, а мысли о горячем паре бани уже заполнили всё моё существо.

Приходи вечером, — сказал я, медленно выговаривая каждое слово. — А сейчас я в баню хочу.

Ричард мгновенно отступил на шаг, кивнув с тем особым английским чувством такта. Его лицо приняло понимающее выражение, хотя в глазах всё ещё плескалось непреодолимое любопытство.

— Тогда до вечера, — сказал он, слегка склонив голову, словно мы находились не у покосившегося забора, а в каком-нибудь лондонском клубе.

Я кивнул ему в ответ и пошел в дом.

— Машунь, — позвал я, прислонившись к дверному косяку. — Пойдёшь со мной в баньку?

Она обернулась, и её лицо осветилось улыбкой.

— Конечно, Егорушка, — её голос был мягким, глаза смотрели с такой теплотой, что внутри что-то сжималось от нежности.

— Только тебе сильно париться нельзя, — строго сказал я.

Она отмахнулась, словно от назойливой мухи:

— Помню, помню. Но в баньку всё равно хочу, — её глаза лукаво блеснули. — На нижней полке побуду.

В бане, Маша разложила чистые полотенца, расставила ковшики и тазы — всё как полагается, всё с той тщательностью, которая была присуща всему, что она делала.

Мы попарились от души, хоть и по большей степени в основном парился только я. Жар обволакивал тело, проникая глубоко в мышцы, растворяя напряжение городской поездки. Пот струился по коже, унося с собой не только грязь, но и все тревоги и заботы.

Несколько раз я выскакивал из парной и обтирал себя снегом, который специально попросил Степана собрать в кучу. Холод обжигал кожу, заставляя сердце биться чаще, а лёгкие работать на полную мощность. Кровь приливала к лицу, и казалось, что каждая клеточка тела оживает, наполняясь новой силой.

— Что же ты делаешь! — восклицала Маша, глядя на меня из дверей бани, закутавшись в простыню. Её лицо раскраснелось от пара, волосы прилипли ко лбу, а в глазах читалось беспокойство, смешанное с восхищением.

А я только смеялся, ощущая, как хорошо мне было. Контраст горячего пара и ледяного снега создавал ни с чем не сравнимое чувство — словно заново родился, словно смыл с себя не только усталость последних дней, но и годы жизни.

После бани, когда мы уже сидели дома, потягивая травяной чай, который Маша заварила в самоваре, пришёл, как и обещал, Ричард. Он деликатно постучал в дверь, прежде чем войти, принеся с собой запах морозного воздуха и какую-то неуловимую атмосферу ожидания.

— Так что такого случилось в городе, Егор Андреевич? — спросил он, усаживаясь на скамью напротив нас. Видно было, что он сгорает от нетерпения и любопытства — его пальцы нервно постукивали по колену, а взгляд не отрывался от моего лица.

Я не стал его томить — может, в другой бы раз и подшутил, заставил бы его помучиться в неведении, но сейчас, после бани, не было на это сил. Тело было расслабленным, мысли текли медленно и лениво, как мёд с ложки в холодный день.

— Спас от отравления градоначальника, — сказал я просто, наблюдая, как его глаза расширяются от удивления.

— А как вам удалось? — он подался вперёд, его голос стал тише, словно мы обсуждали государственную тайну. — Рвоту вызывали и воды побольше давали пить?

Я даже удивился его познаниям. Но тут же решил его ошарашить:

— Помимо этого сделал капельницу.

— А это что такое и зачем? — его брови сошлись на переносице, образуя глубокую морщину непонимания.

В нескольких словах я объяснил суть процедуры — как вводил иглу в вену, как следил за состоянием пациента. Говорил коротко, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, а веки становятся тяжёлыми, будто свинцовыми.

— Ты уже извини, но я всё — пошёл отдыхать, — сказал я наконец, поднимаясь со скамьи.

А Ричард так и остался сидеть, переваривая полученную информацию. В его глазах читалось удивление, смешанное с восхищением и, возможно, даже с каплей той самой зависти, о которой я говорил при встрече. Маша накинула на плечи шаль и пошла проводить гостя, а я лег в кровать, чувствуя, как сон наваливается на меня.

Утро выдалось ясным — солнце, едва поднявшись над кромкой леса, заливало деревню мягким светом. Размеренность утра нарушил стук в дверь — уверенный, но не настойчивый. Я отставил недопитую чашку чая и пошел открывать.

На пороге стояли Петька с Ильей.

— Егор Андреевич, — начал Петька, теребя в руках шапку. Его лицо выражало нетерпеливое любопытство. — Хотели спросить — что там прошлый раз привез Игорь Савельевич?

Я посмотрел на них, не сразу поняв, о чем речь. Последнее время столько всего происходило, что детали выветривались из памяти быстрее, чем я успевал их там закрепить.

— А, вы про буржуйки? — наконец догадался я, вспомнив о металлических каркасах, которые недавно доставили в деревню.

— Да, — кивнул Илья, его темно-русые волосы, качнулись в такт движению. — Вы так и сказали, что они так называются.

— Ну, пойдемте посмотрим, — я прикрыл дверь и зашагал в сторону ангара.

Я поймал себя на мысли: «Вчера тут были, а про буржуйки и не вспомнили». Действительно, странно, что разговор о них не всплыл во время вчерашнего визита. Но, как часто бывает, одно дело вытесняет другое, и важные вопросы отступают перед насущными проблемами.

Ангар встретил нас прохладой и полумраком.

Буржуйки оказались в другой его части, скрытые за сложенными рядами досок. Их не было видно с того места, где мы вчера разговаривали с мужиками. Это неудивительно — каждый квадратный метр ангара использовался с умом. Доски, инструменты — всё было аккуратно сложено, создавая своего рода лабиринт из строительных материалов.

Глядя на это организованное нагромождение, в голове мелькнула мысль, что нужно было делать ангар побольше. Планировали с запасом, а вышло впритык. Впрочем, я тут же себя успокоил: «Ну да ничего, на следующий год исправим ситуацию». Всегда есть что улучшить, всегда есть над чем работать.

Мы обошли штабеля досок и наконец добрались до буржуек. Три металлических каркаса стояли у дальней стены. Я подошел ближе, проводя рукой по холодному металлу. Кузнец все правильно сделал — строго по чертежу, ни миллиметра отклонения. Каждый шов был идеально прокован.

— Прям как с конвейера выпустил, — пробормотал я, обходя буржуйки кругом.

Петька присвистнул, выражая свое восхищение. Его глаза блестели, как у мальчишки, увидевшего новую игрушку. Илья же был более сдержан — он внимательно осматривал конструкцию, время от времени кивая своим мыслям.

Я повернулся к Илье, который продолжал изучать буржуйки с видом знатока.

— Илюх, — спросил его я, — ты же Уваровский. Скажи — дом мой зимой нормально протапливается или холодно в нем?

Вопрос был не праздным. Дом, доставшийся мне от бабки, вызывал много вопросов, особенно когда речь заходила о зиме. Одно дело — проводить там летние дни, и совсем другое — жить в суровые морозы.

Илья задумался, почесывая затылок. Его лицо приняло сосредоточенное выражение, как будто он мысленно перебирал воспоминания, связанные с домом.

— Да кто ж его знает, — наконец выдавил он. — Еще когда бабка ваша жила в нем, вроде тепло было, по крайней мере не помню, чтоб родители говорили, что боярыня жаловалась.

Он помолчал, будто взвешивая следующие слова.

— А так — кто его знает. В этом году так первый раз за сколько лет он зимой топиться будет.

Я кивнул, понимая, что конкретного ответа не получу. Дом стоял пустым большую часть времени, и оценить его теплоизоляционные свойства было сложно.

— Так то мы же его утеплили, — добавил он, вспоминая недавние работы по обновлению дома.

— Значит, одну оставьте, — решительно сказал я, указывая на буржуйки. — А две подумайте, кому поставить, если точно знаете, что холодно зимой и печи не хватает.

Илья задумался, словно перебирая потенциальных кандидатов на получение дополнительного источника тепла.

— Хорошо, подумаю, — кивнул Илья, а его взгляд уже блуждал по ангару, словно оценивая, куда лучше установить эти металлические печи.

Я же всё это время хотел съездить к лесопилке — посмотреть, как идут дела, поговорить с мужиками. Но каждый раз одергивал себя — Фома с кузнецом должны вернуться сегодня, и мне следовало быть на месте. Да и дел в деревне накопилось немало.

Мысли путались одна за другую, и вдруг я вспомнил о еще одном неотложном деле.

— Степан! — громко крикнул я и направился из ангара, шагая между штабелями строительных материалов к выходу.

Свет, ворвавшийся через открытую дверь, на мгновение ослепил меня. Я прикрыл глаза рукой, привыкая к яркости дня после полумрака ангара.

Только вышел, а Степан уже тут, словно материализовался из воздуха.

Я лишь улыбнулся этому стабильному феномену.

— Я тут что вспомнил, — сказал ему, — сходи к бабке Марфе. Она ж одна живет. Скажи, что сегодня мастер с города приедет, нужно на пару дней на постой к себе взять.

Степан кивнул, и его лицо на мгновение осветилось пониманием задачи. Он развернулся и быстро пошел по дороге, в сторону дома Марфы.

Я проводил его взглядом, думая о том, как легко что-то упустить в этом водовороте дел. «Ну вот, чуть не забыл этот момент», — пробормотал я себе под нос, глядя вслед удаляющейся фигуре Степана.

Глава 16

Глубоко после обеда, где-то за поворотом леса, мы услышали выстрел. Затем буквально сразу же еще один. Звуки разорвали тишину деревенской околицы, прокатились над крышами и заставили вороньё взметнуться с ближайших деревьев.

— Что там⁈ — все мы встрепенулись, как один человек.

А Захар уже отдавал команды — быстрые, чёткие, без лишних слов. В голосе появились стальные нотки, которые я слышал только в минуты опасности. Мужики бросились к конюшне, на ходу хватая висевшие под навесом мушкеты.

Понимая, что к чему, я крикнул, перекрывая внезапно возникшую суматоху:

— Мне тоже коня!

Пётр, только кивнул, не тратя времени на ответ, и скрылся в конюшне.

Через пару минут, показавшихся вечностью, раздался ещё один выстрел. Этот звук заставил сердце биться чаще, а в голове вспыхнули десятки возможных объяснений, одно хуже другого.

— Да что ж там такое творится-то? — вырвалось у меня, когда я быстро забежал в дом.

Начал спешно одеваться, в голове проносились мысли о разбойниках, о диких зверях, о наших людях, которые должны были вернуться именно по той дороге. Пальцы слегка дрожали, когда я застёгивал пуговицы — не от страха, а от предчувствия неминуемой схватки.

Когда я выходил, возле двора уже стояли запряжённые лошади — всхрапывающие, чувствующие тревогу людей. Их бока тяжело вздымались, ноздри раздувались, выдыхая клубы пара в холодеющий воздух. Пётр держал мою лошадь.

Я, Захар, Иван и Пахом запрыгнули на лошадей и сорвались в галоп. Копыта загрохотали по мёрзлой земле. Деревня осталась позади в считанные мгновения.

У мужиков было по мушкету. Они держали их наготове, а порох и пули были уже разложены по карманам для быстрой перезарядки. Мне же Захар на полном скаку протянул пистоль — небольшой, но увесистый.

На ходу я крикнул ему, перекрывая свист ветра и грохот копыт:

— Как думаешь, что там?

Он пожал плечами, не отрывая взгляда от дороги впереди.

— Беда какая-то, — ответил он после паузы. — Потому что если б кто лихой, то зачем издали заявлять о себе стрельбой?

В его словах была своя логика — разбойники обычно нападали без предупреждения, стараясь застать жертву врасплох. Выстрелы же означали, что кто-то отбивался от опасности.

Я же сказал:

— Да, и время как раз… Наши должны вот-вот приехать.

Фома с кузнецом должны были вернуться с города именно сегодня, и маршрут их лежал через тот самый лесной поворот, откуда донеслись выстрелы. Холодок пробежал по спине при мысли, что они могли попасть в беду.

— Ага, — снова кивнул Захар, и в этом коротком слове слышалось всё его беспокойство.

А мы неслись на полном скаку к повороту леса. Лошади храпели, чувствуя наше напряжение. Встречный воздух обжигал лицо, заставляя глаза слезиться, но никто не думал сбавлять темп.

Как только мы проскочили поворот, резко огибая выступающий мыс леса, буквально за ним увидели следующую картину, которая заставила нас на мгновение осадить коней.

Стояли телеги. На них были Фома с кузнецом. И Савелий Кузьмич как раз передавал заряженный мушкет Семёну.

Семён же с Григорием на лошадях верхом были прижаты к телеге. Их кони нервно перебирали ногами, готовые сорваться с места при малейшей возможности, но всадники удерживали их на месте, понимая, что бегство только разожжёт охотничий инстинкт преследователей.

А вокруг них кружила стая волков.

С полтора десятка, наверное. Серые тени с горящими янтарными глазами, в которых читался голод и безжалостная решимость. Их поджарые тела двигались с устрашающей грацией, а оскаленные пасти демонстрировали длинные желтоватые клыки. От их горячего дыхания в морозном воздухе поднимались клубы пара.

И в этот самый момент Семён снова стрельнул из мушкета. Грянул выстрел, на мгновение заглушивший рычание зверей. Дым от выстрела на миг скрыл от нас происходящее, но когда он рассеялся, мы увидели, что один из волков лежит неподвижно, а снег вокруг него окрашивается алым.

Остальные же звери, нисколько не испугавшись, только ожесточились. Они скалились и бросались на лошадей, пытаясь достать их мощными челюстями за ноги. Кони испуганно ржали, вставали на дыбы, и всадникам стоило немалых усилий, чтобы удержаться в сёдлах. Фома же с кузнецом перезаряжали очередной мушкет.

Иван, Пахом и Захар, слегка сбавив скорость, чтобы прицелиться, тоже разрядились по серым злодеям. Три выстрела прозвучали почти одновременно, слившись в один громоподобный раскат. Два волка упали замертво, ещё один, раненый, отскочил в сторону, оставляя за собой кровавый след на снегу.

Я поднял пистоль, прищурил один глаз, выцеливая крупного волка, который, казалось, вёл всю стаю. Его шерсть была темнее, чем у остальных, а в глазах читался пугающий разум. Спустил курок — грянул выстрел, отдавшийся в руке болезненной отдачей. Зверь взвизгнул и отпрыгнул, но было неясно, задела ли его пуля или он просто испугался.

Волки, скалясь и продолжая рычать, начали медленно отступать, сначала неохотно, затем всё быстрее. Они переглядывались между собой, словно совещаясь, стоит ли продолжать атаку. Потерять несколько соплеменников за короткое время — слишком высокая цена даже для голодной стаи. В их глазах читалось разочарование и злоба, но также и растущее понимание, что жертва превратилась в охотника.

Наконец, самый тёмный волк, видимо вожак, издал короткий отрывистый вой, и вся стая, как по команде, скрылась среди деревьев. Только жёлтые глаза ещё некоторое время поблёскивали в зарослях, да доносилось приглушённое рычание, словно обещание вернуться при более благоприятных обстоятельствах.

Наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием людей и лошадей, да потрескиванием остывающих стволов мушкетов. Снег вокруг был истоптан, запятнан кровью и порохом — немой свидетель недавней схватки.

Мы спешились, подошли к телегам.

— Успели, — сказал Захар, оглядывая павших волков. — Давненько такой стаи не видали в наших краях. Голод, видно, погнал их к людям.

Я кивнул, ощущая, как адреналин схватки медленно покидает тело, уступая место усталости. Пистоль в руке казался теперь непомерно тяжёлым, а недавний страх сменился облегчением.

— Все целы? — громко спросил я, осматривая путников и прислушиваясь к затихающему вдали волчьему вою.

— Да, Егор Андреевич, — нервно выдыхая, сказал Фома. Его широкое лицо раскраснелось то ли от мороза, то ли от пережитого страха, а руки, сжимавшие вожжи, всё ещё подрагивали. — Вовремя вы, а то эти уже кидаться начали.

Он утёр пот со лба тыльной стороной ладони, несмотря на холод, и бросил взгляд на тела серых хищников, распластавшихся на снегу. Кровь, яркими пятнами расплывающаяся по белизне, парила в морозном воздухе.

— Давно за нами шли, — продолжил Фома, немного успокоившись и поправляя съехавшую набок шапку. — Вот, видать, поняли, что мы в деревню пойдём, и решились-таки напасть, а так чуть ли не с самого утра за нами по пятам шли.

Мы осмотрели поле боя. Прикинули, что стая немаленькая была — больше полутора десятков тварей. Десяток ушел, но пятеро лежало на земле.

Захар тут же сказал Пахому, чтобы волков обязательно забрал:

— Шкуру потом снимем, выделаем. Хорошая вещь будет.

Пахом кивнул и побежал к телеге, чтобы освободить место для трофеев.

В итоге в деревню въехали уже все вместе — растянувшись вереницей по заснеженной дороге. Впереди ехали мы с Захаром на лошадях, за нами телеги, гружённые доверху и покрытые рогожей, а сзади — остальные, прикрывая тыл на случай, если уцелевшие волки решат вернуться.

По дороге Фома, Семён и кузнец наперебой докладывали о своём путешествии, перебивая друг друга и добавляя подробности, словно соревнуясь, кто лучше расскажет историю.

— В общем-то, доехали хорошо, — говорил Фома, поглаживая свою бороду. — И ночью, когда на стоянке были, тоже всё было хорошо. Правда, холодно.

— Костёр-то жгли всю ночь, — вставил Семён, — иначе бы замёрзли насмерть. Морозец-то кусачий!

— Но вот с утра прям эти серые злодеи привязались, — продолжил Фома, качая головой, — и так и шли по пятам. Боязно было. Подгоняли лошадь, как могли…

Он указал на телеги, которые скрипели и покачивались на ухабах:

— А телеги-то битком набиты. Еле тащили.

Фома начал объяснять, разводя руками и рисуя в воздухе размеры привезённого:

— Помимо этого вашего… пневмо…

— Пневмодвигателя, — помог я.

— Да, его, пневмодвигателя, — он медленно произнёс незнакомое слово с особой гордостью, словно демонстрируя своё знание сложных терминов, — там под рогожей четыре разделанных туши свиных, да ещё мешок муки взял, да бочонок мёда…

А Захар, улыбаясь хитрой улыбкой, которая преобразила его обычно суровое лицо, добавил:

— Ну и пару бочонков пива…

Он подмигнул, и морщинки в уголках его глаз собрались лучиками.

Я хмыкнул, качая головой:

— Ну ты, Фома, хоть бы лошадей пожалел! Еле тащили, наверное?

Фома тут же выпрямился в седле, словно его обвинили в чём-то непростительном:

— Тащили же, Егор Андреевич, нормально, — буркнул он.

Снег поскрипывал под копытами лошадей и полозьями саней, а воздух был настолько чистым и прозрачным, что, казалось, можно было разглядеть каждую ветку на деревьях вдалеке.

Когда мы уже спрыгнули с коней у моего дома, я сказал Степану:

— Разгружайте. С устройством аккуратнее, его сразу в ангар, — сказал я, указывая на укрытый рогожей предмет в телеге.

Степан кивнул:

— Сделаем, Егор Андреевич. Я сам пригляжу.

Затем я обратился к остальным:

— А ты, Фома, с Савелием Кузьмичом шуруйте, перекусите с дороги да в баню.

Я махнул рукой в сторону деревенской бани, откуда уже поднимался дымок:

— Илюха уже топит. Чтоб отдохнули с дороги нормально.

Лицо Фомы просветлело при упоминании бани и еды:

— Благодарствуем, Егор Андреевич!

— Да, пивка возьмите, — добавил я, вспоминая о привезённых бочонках. — Стресс после волков снять.

— Волки? — переспросил Степан, который, видимо, только сейчас заметил туши, привязанные к задней части телеги. Его глаза расширились от удивления. — Так что там было? Расскажите!

Захар с Фомой уже начали наперебой рассказывать, размахивая руками и перебивая друг друга:

— Там полсотни волков было! — утверждал Фома, а глаза его становились всё шире с каждым словом. — Матёрые все, как один! Клыки — во! — он показал размер клыков, разведя большой и указательный пальцы на добрую ладонь.

— Да ладно тебе, Фома, — усмехнулся Захар, — чай не медведи! Но покрупнее обычного были, это верно.

Я, не слушая их разгорающийся спор о размерах и количестве волков, который, я знал, к вечеру превратится в настоящую эпическую сагу о героической битве с целой армией хищников, направился в сторону дома.

Савелий Кузьмич окликнул меня, когда я был уже в нескольких шагах от своего крыльца:

— Егор Андреевич, а механизм-то когда смотреть будем?

В его голосе слышалось плохо скрываемое нетерпение. Я знал, что для него этот пневмодвигатель был не просто механизмом, а настоящим сокровищем, возможностью прикоснуться к чему-то новому, неизведанному.

Я улыбнулся, глядя на его горящие любопытством глаза:

— Да вы с дороги отдохните, а завтра с утра уже и начнём.

Он кивнул, хотя видно было, что ему не терпелось опробовать изделие, которое он сделал. Но усталость от долгого пути и стычки с волками всё же давала о себе знать.

— Как скажете, Егор Андреевич, — согласился он. — Тогда до завтра!

Утром проснулся, когда ещё было темно. Всё-таки зима приближается, и дни становятся короче — ночь словно не желает отпускать землю из своих объятий, цепляется за каждый час, крадёт минуты света. Сквозь окошко не пробивалось ни единого лучика — только густая, непроглядная тьма, нарушаемая лишь слабым мерцанием угасающих углей в печи.

Мы с Машенькой позавтракали при свете масляной лампы. Она постоянно отвлекалась, хлопотала рядом у печи.

Только начало светать, как заметил в окне, покрытом морозным рисунком, что мужики уже ждут меня на улице. Они нетерпеливо переминались с ноги на ногу у ворот, выдыхая клубы пара, которые серебрились в первых робких лучах восходящего солнца. Кто-то похлопывал рукавицами, кто-то притоптывал новыми валенками, которые привез вчера Фома, прогоняя утренний холод, пробирающий до костей.

Я принялся одеваться, не торопясь, но и не медля. Сначала тёплое исподнее, потом шерстяные штаны и рубаху, затем кафтан, подбитый заячьим мехом. Машенька тем временем суетилась рядом, собирая котомку с едой.

— Пойдёте сейчас на лесопилку и до вечера пробудете, — приговаривала она, укладывая хлеб, завёрнутый в чистую тряпицу, копчёное мясо, луковицу и пару солёных огурцов из погреба. — Хоть покушаешь.

Обняв её, я поблагодарил за заботу и вышел на улицу. Холодный воздух мгновенно ударил в лицо, заставив на секунду задержать дыхание. Мороз щипал щёки, забирался под воротник, словно проверяя, достаточно ли тепло я оделся.

Смотрю, тут собрались почти все, кто на лесопилке работал. Мужики стояли группами по двое-трое, переговариваясь вполголоса. Дыхание вырывалось изо ртов белыми облачками, которые тут же таяли в морозном воздухе.

Ричард тоже был тут, в этой компании. Он стоял чуть в стороне, но с интересом прислушивался к разговорам, изредка кивая, словно понимал каждое слово.

Я подошёл, поздоровался со всеми, те хором ответили.

Посмотрел на Ричарда, в его глазах читался тот же живой интерес, что и вчера, когда он расспрашивал о городе.

— А ты чего тут? — спросил я, немного удивлённый его присутствием. — Там же в основном техническая работа. А ты у нас лекарь, — хмыкнул я, улыбаясь.

— Егор Андреевич, так мне же тоже интересно, — невозмутимо ответил он.

Я заметил, что слов русских тот уже неплохо нахватался. Старается при всех говорить на русском языке, хотя некоторые звуки даются ему с трудом. Но со мной по большей степени он говорит на английском — наверное, так ему удобнее выражать сложные мысли, да и мне приятно иногда вспомнить язык, который изучал когда-то в университете.

— Ну что ж, раз так, то пошли, — сказал я.

Захар кивнул куда-то в сторону, при этом улыбался он так, что было видно — что-то затеял. В его глазах плясали озорные искорки, а в уголках губ затаилась хитрая усмешка. Я проследил за его взглядом и тут, смотрю, от хлева вывели весь наш практически табун лошадей — все под сёдлами, с начищенной до блеска сбруей, которая поблёскивала в первых лучах солнца.

Пересчитал. Двенадцать штук выходило. Потом пересчитал собравшихся — тоже двенадцать вместе со мной. Не знаю, специально так получилось или случайно, но выходило, что лошадей хватало каждому. В душе даже закралась некая радость за такое большое хозяйство.

Мужики уже подходили к лошадям, кто-то похлопывал коня по шее, кто-то проверял подпругу, подтягивая ремни. Ричард стоял в некотором замешательстве перед высоким вороным жеребцом, явно не зная, с какой стороны к нему подойти. Я подошёл, показал, как правильно взяться за поводья, как поставить ногу в стремя.

— Не бойся, он тебя не скинет, — сказал я по-английски, и Ричард благодарно кивнул, немного неуклюже, но всё же взбираясь в седло.

Когда все уселись на лошадей и выехали из деревни, мысль была такая в голове, что, конечно, не каждый раз в таком составе выезжать будем, но сейчас со стороны это, наверное, смотрелось впечатляюще. Представил, как мы выглядим — двенадцать всадников, движущихся по заснеженной дороге на фоне рассветного неба. Впереди Захар с Иваном, с мушкетами за плечами.

Увидя такую процессию, путники точно будут с дороги съезжать, уступая путь. Может даже шапки снимать в знак уважения. Эта мысль грела душу — не из гордыни какой-то, а из чувства общности, причастности к чему-то большому и важному. Словно мы не просто работники, едущие на лесопилку, а отряд, выполняющий важную миссию.

С этими положительными мыслями мы подъехали к Быстрянке, к моей лесопилке.

Глава 17

Мы ещё не успели спешиться, а я уже стал замечать неподдельное удивление в глазах кузнеца. Савелий Кузьмич стоял, словно вкопанный, его взгляд медленно скользил по всей территории лесопилки, впитывая каждую деталь. Он смотрел на мост — крепкий, добротный, на толстых брёвнах. Потом его взгляд нашёл вагонетку, стоящую на направляющих. Дальше он перевёл взгляд на другой берег, где у нас стояла кузница.

На всё это Савелий Кузьмич смотрел с таким удивлением, будто перед ним предстало не простое рабочее место, а какое-то невиданное чудо. Его брови поднялись, морщины на лбу обозначились чётче, а рот приоткрылся от изумления.

— Ну, пойдём, — сказал я, спрыгивая с коня. — Буду показывать, что тут да как.

Конь фыркнул, выпустив облако пара из ноздрей, и нетерпеливо переступил копытами, разбивая тонкую корочку льда на лужице. Пахом, подоспевший вовремя, принял у меня поводья и повёл лошадь к коновязи, где уже стояло несколько наших коней.

Нетерпение в глазах Савелия Кузьмича прям кричало, что ему всё очень интересно. Он даже не замечал, как потирает руки от холода или, скорее, от волнения. Его взгляд метался от одной постройки к другой, словно он не мог решить, что хочет осмотреть в первую очередь.

Остальные мужики тоже спешились и, переговариваясь вполголоса, стали разбредаться по территории — кто к кузнице, кто к ангару, кто к ямам с углем да опилками. Каждый знал своё дело и не нуждался в указаниях. Только Ричард держался поближе к нам, явно желая поучаствовать в экскурсии.

Проходя мимо места, где у нас была каретка с пилами — сейчас снятая для зимнего хранения — я указал на жёлоб, по которому спускались брёвна. Жёлоб был широким, с гладкими краями, отполированными до блеска от постоянного трения.

— Вот здесь вот каретка была, — объяснял я, показывая рукой, где именно она располагалась, — с пилами, которые ты нам выковывал.

Кузнец кивнул, вспоминая заказы, которые мы ему делали не раз.

— Вот тут подавались брёвна, и здесь они распиливались на доски, — продолжил я, проводя рукой по воздуху, чтобы показать траекторию движения.

— А как оно всё работало? — спросил Савелий Кузьмич, присаживаясь на корточки, чтобы лучше рассмотреть нижнюю часть конструкции.

Его глаза горели любопытством, как у ребёнка перед новой игрушкой.

— Вот видишь, — я указал на толстый деревянный вал, окованный металлическими обручами для прочности, — вал идёт. К нему через кривошип крепилась каретка, которая ездила туда-сюда и пилила брёвна.

Я продемонстрировал движение руками, имитируя работу механизма. Савелий Кузьмич внимательно следил за моими движениями, соотнося их с тем, что видел перед собой.

— Вот этот вал, видишь, идёт к площадке, которая возле моста, — продолжил я, указывая на продолжение конструкции, уходящей к реке. — Сейчас она пустая, потому что на зиму мы сняли водяное колесо. Оно крутилось за счёт течения, придавая движение всему механизму.

Ричард, стоявший рядом с нами, слушал с не меньшим интересом, чем кузнец, хотя и видел саму конструкцию в действии ранее. Несмотря на холод, он расстегнул верхнюю пуговицу своего кафтана, чтобы было удобнее наклоняться и рассматривать механизмы.

— А как брёвна пилились? — не унимался кузнец, разглядывая жёлоб. — Их же как-то толкать нужно было?

— Так ты посмотри, — я указал на конструкцию жёлоба, — жёлоба-то под уклоном идут. Вот брёвна своим весом на пилы и давили, а сверху подавались новые брёвна, которые давили на предыдущие. Так и распиливалось.

Я взял небольшой обрезок дерева и положил его на жёлоб, чтобы продемонстрировать, как он скользит вниз под собственным весом. Деревяшка проехала по гладкой поверхности и упала на конце с тихим стуком.

Кузнец почесал затылок, представляя всю эту конструкцию в действии. В его воображении, должно быть, вставала картина: как огромное колесо крутится под напором воды, как вал передаёт это движение каретке, как пилы со свистом врезаются в дерево, превращая цельное бревно в ровные доски.

Он только хмыкнул, оценив простоту и гениальность этой задумки.

— А ну-ка, пойдём дальше, — сказал я, направляясь к выходу. — Ещё есть что показать.

Мы зашли в сам ангар.

— Вот, — сказал я, указывая на ровные штабеля досок, сложенные так, чтобы воздух мог циркулировать между ними, — поставили. Здесь доски, складируем.

Савелий Кузьмич провёл рукой по верхней доске, ощупывая её так, как только мастер может — проверяя и качество распила, и влажность, и наличие сучков.

Тут же, чуть дальше стояло само колесо. Правда, без лопастей — они рядышком были сложены в аккуратную стопочку у стены. Каждая лопасть — широкая доска из лиственницы, обработанная смолой и маслом для защиты от гниения.

— Вот, — показал я ему на колесо, на лопасти. — Это и есть сердце всей лесопилки.

Даже в неполном виде колесо впечатляло своими размерами.

Савелий Кузьмич обошёл его, словно совершая некий ритуал, несколько раз. Его шаги эхом потерялись между рядов досок. Он осмотрел колесо со всех сторон, потрогал обод, проверяя его на прочность, погладил. Такое впечатление, что ещё только понюхать осталось, но разглядывал он молча, полностью погружённый в изучение механизма. Он словно мысленно разбирал колесо на части, анализировал каждую деталь и собирал обратно.

Ричард стоял чуть поодаль, боясь нарушить эту почти священную церемонию изучения. Его глаза тоже блестели от интереса, но он сдерживал свои вопросы, уважая момент.

Наконец кузнец выпрямился, аж хекнул от переполнявших его эмоций и сказал:

— Ну, в общем-то, понятно, — в его голосе звучало уважение и даже некоторая зависть мастера к хорошо сделанной работе. — Только вот странно, почему раньше никто до такого не додумался?

Потом он снова перевёл взгляд на аккуратно сложенные доски. Их было множество — свежераспиленные, с янтарными капельками смолы. Доски были разложены по толщине и длине: массивные, подходящие для стропил и балок, тонкие — для обшивки и внутренней отделки, и отдельно горбыль — для настилов и полов.

— Это ещё до ледостава сделали? — спросил Савелий Кузьмич, проводя рукой по гладкой поверхности одной из досок.

— Да, так и есть, — кивнул я. — Сейчас же колесо сняли, вот работа прекратилась.

Я указал рукой в сторону реки, где под толщей прозрачного льда угадывалось течение.

— Но с помощью пневмодвигателя, который ты помог сделать, сможем хоть сейчас снова запустить процесс распилки, — продолжил я. — Но пока, думаю, и этих хватит досок, а там дальше видно будет.

Кузнец при упоминании о пневмодвигателе аж встрепенулся, словно его кольнули шилом. Его глаза, до того внимательно изучавшие доски, теперь горели нетерпением и любопытством.

— Егор Андреевич, так давайте уже! — в его голосе слышалось плохо скрываемое возбуждение. — Покажете, что из этого пневма… пневмодвигателя получится у вас?

Он немного запнулся на непривычном слове, но это не умаляло его энтузиазма.

Я улыбнулся, глядя на его нетерпение.

— Успеется, — сказал я, похлопав его по плечу. — Пойдём дальше, покажу, что тут у нас ещё есть.

Савелий Кузьмич на секунду призадумался, шагая рядом со мной по утоптанной снежной тропинке, а потом тут же сказал, словно что-то вспомнив:

— Егор Андреевич, а вы же рассказывали, чтобы пневмодвигатель начал работать, ему нужен воздух… сжатый. Где и как вы его берёте?

— Ну, пойдём, покажу, — кивнул я, направляясь к мосту, перекинутому через Быстрянку.

Мы вышли на середину моста и остановились. Отсюда открывался вид на всю лесопилку.

Савелий Кузьмич внимательно смотрел на направляющие, проложенные вдоль настила моста — две параллельные доски, тянущиеся от одного берега к другому. Они были чуть присыпаны снегом, но всё равно заметны.

— Вот по ним, чтобы лучше катилась? — спросил Савелий Кузьмич, указывая на вагонетку и присаживаясь на корточки, проводя пальцем по направляющей.

— Да, всё так, — подтвердил я и слегка толкнул вагонетку.

Она легко пошла по направляющим, почти без усилий пересекая мост. Колёса тихо постукивали на стыках досок, и этот звук эхом разносился над замёрзшей рекой.

— Видишь, так груз довольно проще переправлять на другой берег, — пояснил я, наблюдая за движением вагонетки. — Уголь, доски, инструмент… Всё, что тяжело нести на себе.

Савелий Кузьмич кивнул, наблюдая за тем, как вагонетка достигла противоположного берега и остановилась. В его глазах читалось одобрение — мол, да, хорошо придумано.

Мы пошли дальше. Буквально через десяток шагов, где подо льдом работала турбина, в месте, где была площадка, кузнец оживился, услышав звук работы — ритмичное, размеренное сдавливание воздуха. Этот звук был похож на дыхание какого-то огромного существа, спрятанного в недрах постройки.

Но самих мехов за стенами не было видно. Над площадкой поднимался лёгкий пар — признак того, что механизм работал, несмотря на зимний холод.

Савелий Кузьмич указал на закрытую площадку, обшитую досками и укрытую от непогоды.

— А там что? — в его голосе звучало искреннее любопытство.

— Савелий Кузьмич, — я улыбнулся, видя его нетерпение, — там обновленное… как бы вам объяснить — не колесо, а турбина. Она от течения под водой работает и передает крутящий момент вверх. А дальше уже сам компрессор, о котором я вам рассказывал. Вот он как раз и сжимает воздух.

— Покажете? — с энтузиазмом и с горящими глазами спросил он, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения.

— Конечно, покажу, — кивнул я. — Только давай перейдём сначала на ту сторону. Кузницу свою покажем тебе.

При упоминании кузницы он заметно оживился. Для кузнеца его мастерская — это храм, место силы, и возможность увидеть, как устроена кузница в другом месте, была для него не менее интересной, чем все эти новомодные механизмы.

— Да, идёмте! — он энергично кивнул. — Интересно, что вы тут и как затеяли.

Он всё ещё смотрел на площадку, закрытую досками.

По дороге к кузнице, которая стояла на другом берегу быстрянки, он наконец нарушил молчание:

— А куда вы этот воздух потом подаёте? Ну, который сжимаете?

Вопрос был задан с таким искренним любопытством, что я невольно улыбнулся.

— Пойдём, вот как раз сейчас и покажу, — ответил я.

Когда мы приблизились к кузнице, из трубы уже вился дымок, говорящий о том, что внутри затоплена печь. Из приоткрытой двери доносился характерный запах раскалённого металла и угля.

— Семён уже как раз растопил печь, — заметил я, потирая озябшие руки.

Мы зашли в кузницу, и сразу же нас охватило благодатное тепло. После морозного воздуха казалось, что попали в настоящую баню. Лицо моментально обдало жаром.

Савелий Кузьмич оглянулся, внимательно осматривая помещение. Его опытный глаз моментально выхватывал каждую деталь — наковальню, молоты различных размеров, щипцы, развешанные по стенам, бадью с водой для закалки. Всё было на своих местах, как и положено в хорошей кузнице.

— Неплохая, — ответил он после осмотра, но в его голосе слышалось недоумение. — Только вот не пойму, что это за кузница, что без мехов?

Действительно, в помещении отсутствовали привычные кожаные мехи, которые обычно используются для раздувания огня в горне. Вместо них у печи был установлен странный агрегат с лопастями.

Я усмехнулся, видя его замешательство, и указал на вентилятор — круглое устройство с деревянными лопастями, установленное сбоку от горна.

— Вот смотри, Савелий Кузьмич, когда было водяное колесо установлено, сюда шёл второй вал, — я провёл рукой, показывая траекторию. — Который через вот эту вот систему…

Я указал на переходники — сложную систему шестерён и ремней, соединяющих основной вал с вентилятором.

— И крутили вот этот вентилятор, — показал я на него. — Мы им и как раз воздух нагнетали в горн.

Савелий Кузьмич подошёл ближе, разглядывая устройство с профессиональным интересом.

— Но сейчас вот пока кузница, чтоб не простаивала, и пока не сделали компрессор, вот сделали как временное явление, — продолжил я и показал ему на странное устройство в углу кузницы.

Это был велосипед, но не совсем обычный. Его рама была закреплена на деревянной платформе. От педалей шёл привод к вентилятору через систему ремней и шкивов.

— А ну, Митяй, покажи гостю, как работает.

Тот подбежал к велосипеду, уселся на седло и стал крутить ногами педали. Постепенно набирая скорость, он заставил вентилятор вращаться всё быстрее и быстрее.

Вентилятор заработал, и поток воздуха через воронку стал дуть в горн. Угли, до этого тлевшие, моментально разгорелись ярким пламенем, осветив кузницу оранжевым светом и отбросив тени на стены.

— Хитро придумано, — снова почесал затылок кузнец, обходя весь механизм.

Он осматривал устройство со всех сторон, приседал, чтобы взглянуть снизу, вставал на цыпочки, чтобы увидеть сверху.

Так посмотрел, сяк посмотрел, а потом как вывод сказал:

— Неплохо, но оно же тоже требует, чтоб отдельно человек сидел, крутил…

Я кивнул, признавая его правоту:

— Да, человеческий ресурс тут немаловажен.

Митяй, продолжавший крутить педали, уже начал тяжело дышать. По его лбу струился пот, а ноги двигались всё медленнее. Видно было, что долго так работать невозможно — слишком тяжёлая нагрузка даже для молодого крепкого парня.

— Но сейчас всё стало проще, — сказал я с улыбкой, предвкушая реакцию кузнеца.

Я подошёл к глиняной трубе, которая тянулась от стены кузницы к печи.

— Отдохни, Митяй, — бросил я ему, который с облегчением прекратил крутить педали и вытер лоб рукавом.

На трубе я открыл створку — небольшой металлический клапан, закреплённый на рычаге. Раздался свист выходящего воздуха.

И тут поток этого воздуха вырвался и пошёл прямо в печь. Там загудело, пламя усилилось, заполнив все пространство в горне, а у кузнеца глаза полезли на лоб от удивления. Жар от печи стал настолько сильным, что всем пришлось отступить на шаг назад.

— Это как, Егор Андреевич? — выдавил он из себя, не отрывая взгляда от горна.

— А вот оттуда, — я махнул рукой за спину, в сторону реки. — Вот с компрессора и гонит сюда воздух.

У кузнеца просто дар речи потерялся. Он стоял, открыв рот, и переводил взгляд с трубы на печь и обратно, не в силах поверить своим глазам.

— То есть там качаете воздух, подаёте сюда, а он здесь дует прямо в печь? — наконец произнёс он, словно пытаясь уложить это в голове.

— Ну, как-то так, — кивнул я. — Изначально задумывалось сделать это через пневмодвигатель и подключить к вот этому механизму, — я указал на всё тот же механизм, который должен был приводить вентилятор в действие, — но так тоже сойдёт. Вот когда сделаете остальные такие же устройства, переделаем конструкцию, тогда расход воздуха будет гораздо меньше.

Савелий Кузьмич ходил вокруг трубы, рассматривая её соединения, касаясь руками, словно не верил, что это настоящее. Его лицо выражало такое изумление, какое бывает у людей, впервые увидевших паровоз или телеграф.

— Егор Андреевич, — наконец произнёс он с таким волнением в голосе, будто просил о величайшем одолжении в своей жизни, — Богом молю, покажите мне этот компресс, как вы сказали…

— Компрессор, — подсказал я.

— Да, его! — кузнец даже руки сложил в мольбе.

— Ну, пойдём смотреть, — махнул я ему, и мы вышли из кузницы.

Морозный воздух после жаркой кузницы обжёг лицо, заставив на мгновение задержать дыхание. Мы направились обратно через мост к закрытой площадке, на которой был размещен механизм компрессора. Она была похожа на сарай над водой.

По пути я объяснял:

— Видишь ли, Савелий Кузьмич, компрессор — это устройство, которое сжимает воздух и подаёт его по трубам куда нужно. Мы его будем использовать не только для кузницы, но и для других нужд. Вопрос только в тех механизмах, которые ты обещал сделать.

Глава 18

Когда мы подходили к площадке, на которой был установлен компрессор, Савелий Кузьмич заметно ускорил шаг. Его глаза блестели любопытством.

— Неужто правда такая хитрая штуковина? — пробормотал он себе под нос, словно не решаясь поверить до конца.

— Осторожнее тут, — предупредил я, пропуская кузнеца вперед. — Доски местами влажные.

Аккуратно приоткрыв дверку, мы зашли на площадку, где было достаточно тесно. Тем не менее, вдвоём мы с ним поместились, хоть и стояли плечом к плечу.

А здесь работали меха. Огромные кожаные мешки то раздувались, то опадали. Воздух с шипением проходил через клапаны, создавая непрерывный фоновый гул.

Пришлось говорить чуть громче, перекрикивая шум от их работы, сдавливания и нагнетания воздуха. Я поймал взгляд кузнеца — в нем читалось изумление и жадный интерес.

— Вот смотрите, Савелий Кузьмич, — я стал объяснять ему принцип работы, чувствуя, как собственный голос тонет в окружающем шуме. — Вся эта система работает от силы воды.

Я ткнул пальцем вниз, туда, где сквозь щель в полу виднелся лёд.

— Под льдом находится колесо, почти такое, как мы только что смотрели в ангаре, только оно слегка изменённое. Его постоянно крутит течение, оно не краешком цепляется за воду, а всегда находится под водой.

Савелий Кузьмич аж вскинул бровь и приложил ладонь к уху, чтобы лучше слышать. Затем отступил на полшага назад, внимательно оглядывая конструкцию снизу вверх, будто пытаясь охватить всю систему единым взглядом.

— Так это получается, что неважно, зима это или лето, — высказался он, и в голосе его слышалось уважение. — Течение-то есть, всегда! Правда, зимой оно подо льдом…

— Именно, — подтвердил я, довольный его сообразительностью. — Река никогда не останавливается, даже в самые суровые морозы. Вода подо льдом продолжает свой бег.

И продолжил объяснение, указывая на отдельные элементы системы. Каждое движение моей руки сопровождалось внимательным взглядом кузнеца.

— Так вот, течение толкает лопасти, которые, в свою очередь, крутят, ну или вращают вал. Там же у нас немного другое колесо, и лопасти сделаны по другому. Так, чтоб вода омывала их своим течением, приводя в движение. А на конце вала установлен кривошип.

Я провел рукой вдоль системы переходников, передающих движение, и остановил палец на валу, который выходил из воды. Дерево поблескивало от влаги, образуя крошечные радуги в лучах света, проникающих сквозь щели.

— А другой вал поднимается и опускается уже здесь, — я ему пальцем показал на механизм. — И через другой кривошип и систему передач распределён между мехами.

Савелий Кузьмич потер подбородок, размышляя. Его глаза метались от одной части механизма к другой, выстраивая в уме полную картину. Руки кузнеца, словно хотели прикоснуться к каждой детали, понять ее назначение через прикосновение.

— Так вот, — продолжил я, чувствуя, как собственное воодушевление нарастает. — Через вот эту всю систему мы приводим в действие вот эти меха. — Я показал на нагнетающий воздух. — Две пары мехов, — добавил я.

— А зачем их столько, Егор Андреевич? — спросил кузнец, и глаза его сузились. — И почему они как-то так странно работают… в перебой?

Я улыбнулся.

— А в этом-то, Савелий Кузьмич, и вся суть! — воскликнул я, чувствуя прилив гордости за свое детище. — Они работают, как вы видите, попарно.

Я все это дело сопровождал жестами, указывая то на одну пару, то на другую.

— В первом такте вот эти два работают, — показал я на первую пару мехов, чья кожа выглядела чуть темнее. — Они работают на сжим и, соответственно, подают воздух в трубу.

Кузнец кивнул, его взгляд неотрывно следил за движением мехов. Он даже слегка наклонился вперед, чтобы лучше рассмотреть соединение между системой шестерен и рабочей частью мехов.

— Потом, когда они разжимаются и нагнетают воздух в себя, вот эти два других, — я перевел палец на вторую пару, — они работают на подачу воздуха, в то время, пока эти набирают.

Скрип кожи, шорох шестерен, плеск воды внизу — все эти звуки сливались в единую мелодию, которой я невольно начал дирижировать рукой, показывая смену тактов работы.

— Потом, когда эти выдувают, другие набирают, и так раз за разом. Получается, они меняются, а поток воздуха… — я сделал паузу для эффекта, — он постоянный! И именно это позволяет сжимать воздух и держать его под стабильным давлением.

— Интересно, — почесал затылок Савелий Кузьмич, и его глаза сверкнули пониманием.

Он задумался на несколько мгновений, погрузившись в свои размышления, а потом посмотрел на трубу, по которой подавался этот самый воздух. Кузнец провел пальцем по изгибу трубы, ощущая легкую вибрацию и продолжил, будто соглашаясь с какими-то своими выводами:

— И получается, вот по ним вы воздух этот гоните к кузнице, чтоб там не работать мехами? — спросил он, и в глазах его читалось уважение пополам с сомнением.

— Ну, в общем-то да, — ответил я, глядя, как кузнец смотрит на всю конструкцию. — Но кузница — это только одно из многочисленно возможных применений.

Глаза Савелия Кузьмича загорелись еще ярче. Он оторвал взгляд от трубы и посмотрел на меня с нескрываемым любопытством.

— А что ещё можно сделать, Егор Андреевич? — спросил он, и в голосе его звучало нетерпение человека, которому показали только половину чуда. — Вы так и не сказали.

— Ну что ж, — сказал я, положив руку на плечо кузнеца, тем самым направляя его в сторону выхода с площадки. — Пойдём, будем пробовать да смотреть, что ещё можно.

Мы вернулись к ангару. По моему кивку Семён с Федей убежали, поняв меня без слов.

Через минуту они вернулись, бережно неся тот самый механизм, который Савелий Кузьмич с такой тщательностью собирал по моим чертежам и объяснениям. Было заметно, как его глаза следят за каждым движением мужиков, словно это не просто механизм, а его дитя, в которое он вложил частицу собственной души.

Перед тем, как все соединять, я мысленно еще раз прокрутил в голове заранее придуманный план: как именно я продемонстрирую работу пневмодвигателя. Цеплять каретку с пилами — это, конечно, заняло бы слишком много времени. Да и не было сейчас желания запускать пилораму — такая демонстрация потребовала бы много разных приготовлений, а нетерпеливые взгляды собравшихся мужиков говорили о том, что они ожидают чего-то немедленного, впечатляющего.

К тому же, я давно обещал им сделать одно устройство, о котором подумал еще несколько месяцев назад. И вот теперь настал момент воплотить ее в жизнь.

— Петька, Илья, — окликнул я, — а ну давайте быстренько!

Парни тут же подскочили, готовые выполнять распоряжения.

— Сделайте следующее, — продолжил я, тут же взяв небольшое полено из липы сантиметров двадцать толщиной. Оно было почти идеально ровным, без сучков.

— Вот это крепление, — я указал на специально сделанное крепление на конце вала пневмодвигателя, где металл был отполирован до блеска и имел крестообразную форму в виде лапок для надежной фиксации, — присоедините скобами к этому полену, только так, чтобы было ровно посередине, понятно?

Петька с Ильей кивнули синхронно и тут же взяв в руки инструменты, принялись за дело. Взяли небольшие зазубренные скобы, которые Петька сам выковывал. Потом, со знанием дела вымеряли ровно середину полена. Они с Ильей споро прикрепили полено к валу пневмодвигателя. Все присутствующие смотрели на это с неким недоумением, переглядываясь и пожимая плечами. В их взглядах читался немой вопрос: «Что это будет?»

— Митяй! — кликнул я парня. — Пойди на ту сторону, сбегай в кузницу к Семену, принеси стамески и гуся.

При слове «гусь» многие удивленно подняли брови, а кто-то даже тихонько хохотнул. Я слегка хмыкнул, заметив их реакцию.

— Да, да, те самые, что Петька по моему чертежу делал, — пояснил я, вспомнив, как Петьке объяснял, как сделать крепеж, который действительно был изогнут буквой «Г». Тогда Петька, рассматривая готовую деталь, задумчиво произнес: «Вылитая шея гуся». Вот с тех пор и повелось называть этот инструмент «гусем». Правда, еще ни разу не пришлось его использовать — все ждали подходящего случая, который, наконец, представился.

Петька, услышав упоминание своего творения, расправил плечи от гордости и наклонился к Митяю, быстро объяснив, где лежат те самые стамески и «гусь».

— Так, — сказал я, хлопнув в ладоши, привлекая внимание собравшихся. — А теперь, мужики, принесите-ка бревно потолще да побольше.

Мужики переглянулись, кивнули друг другу и быстро разбежались, сорвавшись с места одновременно, они направились под навес, где хранились запасы древесины. Через несколько минут, кряхтя и подбадривая друг друга короткими возгласами, они вшестером еле притащили толстое бревно.

— Крепите его здесь, чтобы не шаталось, — скомандовал я.

Мужики быстро оббили бревно досками, поставили на распорки и закрепили в указанном мной месте.

— Вот тут, — я ткнул пальцем в конкретную точку, — так, чтоб было недалеко и дотягивалась труба.

— Крепите пневмодвигатель, — продолжил я, указывая на специальные места под скобы, предусмотрительно сделанные на корпусе устройства. — Давайте пока временно его здесь закрепим.

Я подбадривал мужиков, которые с сосредоточенными лицами прикрепляли изделие к бревну.

В этот момент в ангар влетел запыхавшийся Митяй. Его растрепанные волосы говорили о том, что он бежал со всех ног, боясь пропустить что-то важное. В руках он держал стамески разных размеров и так называемого «гуся» — ту самую Г-образную металлическую деталь, которую он прижимал к груди, как величайшее сокровище.

Я взял «гуся» из его рук. Подпер им полено, которое, было прикреплено к валу пневмодвигателя. Расположил так, чтобы оно плотно упиралось в полено с другой стороны, тоже идеально ровно посередине.

— Тут крепите, чтобы не соскочило, — сказал я, отступая на шаг, чтобы оценить конструкцию в целом.

Мужики, понимая что я от них хочу, быстро загнали скобы поверх площадки «гуся» к бревну. Савелий Кузьмич внимательно наблюдал за процессом, его опытный глаз подмечал каждую деталь, и он одобрительно кивал, видя, как ловко управляются мужики с креплением.

Когда работа была закончена, все с выжиданием смотрели на меня. В ангаре повисла тишина — такая полная, что можно было услышать, как снаружи шумят вдалеке меха компрессора. Все ждали развязки — что же это будет.

Я обвел взглядом собравшихся, намеренно выдерживая паузу для пущего эффекта.

— А теперь будет самое интересное, — произнес я с легкой улыбкой, наблюдая, как глаза мужиков загораются предвкушением.

— Конечно, все это дело сейчас нужно будет регулировать заслонкой в трубе, чтобы выдерживать нужную скорость вращения, — проговорил я, осматривая собранную конструкцию. — Но как временное явление пойдёт.

«Потом, конечно, переделаем на ременную систему подачи вращения, но для эксперимента и так сойдёт», — подумал я

Дальше мы с мужиками продолжили работу. Я взял несколько досточек и сказал, чтобы быстренько прибили к большому бревну, которое принесли. Я очертил в воздухе линию будущей конструкции.

— Вот здесь и здесь, — показал я на бревно, — так, чтобы у меня получилась вдоль липового полена некая полочка.

Семён и Федя, переглянувшись, взялись за дело.

Остальные работники столпились вокруг, наблюдая за процессом с молчаливым интересом. Даже Митяй, стоял тихо, боясь пропустить что-то важное. Его лицо выражало такое напряжение, словно от исхода этого эксперимента зависела судьба всего мира.

— Ну что, пробуем? — спросил я, когда последняя доска была прибита и площадка готова.

Все закивали, не сговариваясь, как один человек. В воздухе повисло ощутимое напряжение, смешанное с нетерпением. Каждый из присутствующих хотел увидеть, что же произойдет дальше, что за чудо я собираюсь им показать.

Мы подсоединили трубу, где было узкое горлышко, в пневмодвигателе.

Петька, аккуратно обмотал проволокой место крепления. Он работал сосредоточенно, закусив от усердия кончик языка.

— Потуже затягивай, — посоветовал я, — чтобы не стравливался воздух.

Петька кивнул и сделал еще несколько оборотов проволокой, после чего закрепил конец, ловко закрутив его клещами. Соединение выглядело надежным — именно таким, как требовалось для нашего эксперимента.

Я сказал Илюхе, чтобы потихоньку открывал заслонку. Он немножко открыл заслонку, всего на палец, и застыл в ожидании. Воздух с тихим шипением устремился по трубе, наполняя собой цилиндры пневмодвигателя. Буквально через секунду мы услышали первые щелчки — глухие, неуверенные, как будто механизм раздумывал, стоит ли ему просыпаться.

И вдруг — вал пришёл в движение! Сначала медленно, неохотно, словно преодолевая невидимое сопротивление, а затем всё увереннее. Закрепленное на нем полено начало вращаться, превращаясь в размытый темный круг.

— Медленно ещё открывай, — скомандовал я, не отрывая взгляда от вращающегося полена.

Илья, затаив дыхание, приоткрыл заслонку где-то на четверть. Эффект не заставил себя ждать — вал закрутился быстрее, щелчки ускорились, сливаясь в равномерное гудение. Воздух теперь поступал с большим напором, создавая характерный свистящий звук.

— Давай теперь до половины, — сказал я, прикидывая оптимальную скорость для обработки древесины.

Илья, с сосредоточенным выражением лица, открыл заслонку до половины. Пневмодвигатель отозвался мгновенно — вал набрал обороты, а полено превратилось в сплошной темный диск. Шум усилился — механизм пел свою механическую песню, наполняя ангар гулом и вибрацией.

По моим прикидкам, скорость вращения составила где-то порядка двухсот оборотов в минуту.

Дальше я взял стамески у Митяя, который так их и держал всё это время, словно боясь, что если отпустит, то волшебство рассеется. На его лице читалось такое изумление, что я не смог сдержать улыбки.

И только после этого я обратил внимание на остальных мужиков, которые с удивлением смотрели, как липовое полено превратилось в размытый круг. Их лица выражали целую гамму чувств: от недоверия до восторга.

— Петь, возьми немножко жира и вот тут, где гусь упирается в дерево — капни, — распорядился я, заметив первые признаки нагрева в месте контакта.

Петька метнулся в сторонку, к небольшой кадушке, стоявшей у стены. И палочкой аккуратно смазал место, где гусь соприкасался с вращающимся деревом.

— А то гореть будет, — пояснил я, зная, как опасно может быть трение в нашем деревянном ангаре, где пожар мог уничтожить месяцы труда за считанные минуты.

Сам же я взял самую узкую стамеску и начал обрабатывать крутящееся дерево, точно так, как это делал в школе на уроках труда.

Липа была мягким деревом, я специально его выбрал для первого эксперимента. Стружка — тонкая, кудрявая, полетела во все стороны, устилая площадку и пол вокруг янтарным ковром. Лезвие стамески входило в древесину, как нож в масло, снимая слой за слоем, обнажая структуру дерева, его природный рисунок.

Я работал, полностью погрузившись в процесс, забыв обо всем на свете. Стамеска то углублялась в дерево, формируя выемки и углубления, то едва касалась поверхности, сглаживая переходы и создавая плавные линии.

И буквально за двадцать минут — я даже не заметил как время пролетело, так увлекся — под удивлённые взгляды мужиков я выточил что-то похожее на кубок.

Форма возникала постепенно, словно высвобождаясь из деревянного плена: сначала обозначилась ножка — тонкая, изящная, затем появилось расширение к чаше, и наконец, сама чаша.

Потом я взял большую щепку из дуба. Прижав её к вращающемуся кубку, я начал полировать поверхность. Дерево нагревалось от трения, и в воздухе появился характерный запах — словно смесь дыма и карамели.

Поверхность будущего кубка постепенно становилась гладкой, блестящей, приобретая теплый медовый оттенок. В нескольких местах, особенно поддержав тонкой стороной щепки так, чтоб аж дымок пошёл, я создал декоративные круги — тёмные линии на светлой поверхности липы.

— Гляди-ка, что творит, — услышал я шепот Семёна, обращенный к Феде.

Эти круги, выжженные самой природой, появлялись там, где я хотел — где ручка, да у горлышка несколько. Они придавали изделию особый характер, делая его не просто предметом, а произведением искусства.

— Красота-то какая, — вздохнул кто-то из мужиков, и остальные согласно закивали.

Дальше я взял небольшую пилу, которую Петька когда-то выковал в кузнице для мелких работ.

Аккуратненько, стараясь не повредить уже готовое изделие, я начал срезать кубок, оставив с обеих сторон толщину лишь в несколько сантиметров, чтоб потом отпилить вручную.

— Закрывай! — скомандовал я, и Илья мгновенно перекрыл подачу воздуха.

Пневмодвигатель издал последний вздох, и вращение постепенно замедлилось, пока не остановилось совсем. Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием мужиков, все еще завороженно смотревших на результат нашей работы.

— Отцепляй гуся, — сказал я, и мужики быстренько отцепили г-образную опору, освободив полено.

Я взял пилу и аккуратно отпилил остатки полена, окончательно отделяя кубок.

— Вот, — показываю всем готовое изделие. И уже повернулся к Петьке. — Середину выберешь, эта липа быстро поддаётся, и будет практически идеально ровный кубок.

У всех мужиков глаза полезли на лоб. Они смотрели то на кубок, то на меня, то на пневмодвигатель, не в силах поверить, что все это произошло у них на глазах. Савелий Кузьмич подошел ближе, протянул руку и бережно, словно величайшую драгоценность, принял кубок из моих рук.

— Да-а, — протянул он, ощупывая каждый изгиб, каждую выемку кончиками пальцев, — это ж надо такое придумать. И ведь работает!

— Работает, — согласился я, не скрывая гордости. — И это только начало. Представляешь, что можно делать с таким приводом? Не только кубки вытачивать, а любые детали — точно, ровно, быстро.

— А ведь никто из нас и не видел такого, — добавил Илья, почесывая затылок. — Чтоб воздухом дерево точить.

Мужики согласно загудели, переглядываясь и перешептываясь. Каждый хотел подержать кубок, рассмотреть его поближе, почувствовать гладкость обработанного дерева.

Митяй, не выдержав, выпалил:

— А научите меня так делать? Я б тоже хотел… ну, кубки эти, чашки разные…

Я усмехнулся, глядя на горящие глаза парня.

— Научу, конечно. Всех научу. Это ж не для меня одного придумано.

Глава 19

Мужики ещё какое-то время разглядывали сделанный мною кубок, как какую-то диковинку.

Они обступили меня тесным кружком. Глаза у всех были широко раскрыты, а руки так и тянулись к получившемуся изделию. Каждый хотел взять его в руки, подержать, рассмотреть со всех сторон.

— Ишь ты! — протянул Прохор, принимая кубок из рук Семёна. — Гладкий-то какой!

Он осторожно провёл ладонью по боковой поверхности, словно боялся повредить хрупкую вещь. Лицо его выражало почти детский восторг.

— А лёгкий какой, — продолжал он, взвешивая кубок на ладони. — И тонкий. Как же вы его, Егор Андреевич, не сломали при обточке?

— Липа — дерево податливое, — ответил я, наблюдая за их реакцией. — Для первого раза самое то.

Кубок переходил из рук в руки, вызывая всё новые восклицания.

И в итоге, когда очередь дошла до Петьки, произошло то, чего я, признаться, ожидал. Петька буквально сгрёб кубок к себе.

— Егор Андреевич мне велел довести сделанную им работу до конца, — гордо заявил он.

Он чуть ли не за пазуху спрятал кубок, прижимая его к груди так, будто кто-то мог оспорить его право на владение этим сокровищем. Мужики переглянулись, кто-то хмыкнул, но никто не стал спорить. Все знали Петькин характер — упрямый, как бык, если что втемяшится в голову.

— Смотри не сломай, — бросил ему вслед Федя, когда Петька, развернувшись на пятках, с важным видом пошёл на другую сторону ангара за инструментом.

Петька даже не обернулся, только плечи расправил ещё шире.

На этом я решил, что демонстрации работы пневмодвигателя достаточно.

— Ну что, мужики, — сказал я, отряхивая руки от древесной пыли, — предлагаю вернуться в Уваровку. Чтоб вы попарились, да и на ужин к себе приглашаю. Заслужили.

Мою идею все восприняли на ура. Кто-то даже причмокнул губами, предвкушая банный жар и сытный ужин после.

— Это дело! — воскликнул Митяй. Мужики засмеялись, начав привычную перепалку о том, кто первым в баню пойдёт. Эти шутливые пререкания были уже привычны.

Часть мужиков отправились обратно вместе с нами.

Семён с Фёдором и Прохором остались на лесопилке. У них ещё оставались дела, которые нельзя было отложить до завтра.

Семён побежал в кузницу посмотреть, чтобы в печи не осталось углей. Фёдор с Прохором в это время проверяли заслонки на трубах от компрессора. Потом они собирались компрессор на ночь отключить, чтобы не случилось какой беды в их отсутствие.

По дороге, Савелий Кузьмич, ехавший рядом со мной, всё расспрашивал, куда ещё можно применить такие пневмодвигатели.

— Вот скажите, Егор Андреевич, — начал он, поправляя сползающую на бок шапку, — а нельзя ли такую штуку и в других делах применить? Не только для дерева, значит?

— Можно, Савелий, и даже нужно, — ответил я, улыбнувшись. — Я планирую, помимо того, что заменить прямую подачу воздуха, переделать всё под вентилятор в кузнице.

Глаза кузнеца загорелись. Он тут же представил, как улучшится тяга в горне, как быстрее будет разогреваться металл, сколько времени и сил удастся сэкономить.

— Это дело хорошее, — кивнул он. — С таким вентилятором можно будет и температуру повыше поднять, а значит, и сталь лучше проковать.

— А ещё, — продолжил я, — есть у меня задумка сделать пневмопресс для выковки металла, чтобы не молотом бить. Устройство само будет плющить раскалённый металл.

При этих словах Савелий Кузьмич аж привстал на стременах. Для человека, который десятилетиями ковал железо молотом, такая перспектива казалась почти невероятной.

— Это ж какое дело будет! — воскликнул он. — А ведь можно будет и фигурные детали делать, если штамп под пресс подставить. И всё одинаковое, ровное!

Он явно уже представлял, какие возможности откроются с таким устройством. Сколько изделий можно будет создать.

Я заметил его воодушевление и кивнул:

— Как буду у себя делать, оставлю чертежи и позже передам тебе.

Кузнец поблагодарил меня коротким, но ёмким кивком. В его благодарности не было ничего лишнего — только искреннее уважение одного мастера к другому.

Лошади шли мерным шагом. Копыта глухо стучали по мёрзлой земле. Вдали уже показались первые избы Уваровки, из труб которых поднимался дымок.

Савелий Кузьмич помолчал некоторое время, обдумывая что-то, а потом снова заговорил:

— А станок токарный для дерева, — вернулся он к нашей теме, — что ещё на нём можно делать, кроме кубков этих?

— Ну, вот представь, допустим, — начал я, жестикулируя свободной рукой, — сделать стол или стулья с резными ножками, которые будут все одинаковые и идеально ровные. То есть сделаны не на глаз, а на станке. Такое не получится вручную, как ни старайся.

Савелий Кузьмич задумался. Было видно, как в его голове рождается образ, как он мысленно представляет себе эти столы и стулья, как примеряет новую технологию к знакомым ему вещам.

— Да, должно быть красиво, — произнёс он наконец. — А ведь и правда, — продолжил он свою мысль, — в избах-то красота будет какая! И времени сколько сэкономится. Раньше-то мастер неделями мог резьбу делать, а тут… — он щёлкнул пальцами, показывая, как быстро это можно сделать.

— Именно, — подтвердил я. — И главное — точность. Человеческая рука, как ни старайся, всё равно даст погрешность. А с помощью станка можно добиться такой точности, которую раньше и представить было сложно.

Спешившись возле своего дома, я заметил, как Степан уже спешит ко мне навстречу, словно всё это время высматривал наше возвращение.

— Баню-то протопили? — спросил я, разминая затёкшие от долгой езды ноги.

— Начал уже, Егор Андреевич, — отозвался Степан, поглаживая морду лошади, которая благодарно фыркнула в ответ.

Я кивнул и, оглянувшись на подъезжающих мужиков, добавил:

— Хорошенько протопи баню, Степан. Мужики бы попарились сегодня. День выдался что надо, да и заслужили они.

Лицо Степана просветлело — он и сам любил попариться.

— Сделаем, барин, всё в лучшем виде, — ответил он, принимая поводья.

— Да квасу с водичкой намешаю на камне, чтобы дух хлебный был. Как вы любите. И веников приготовь, запарь, — добавил я, вспоминая ощущение свежих берёзовых листьев на разгорячённой коже.

— Всё сделаю, Егор Андреевич, не переживайте, — улыбнулся Степан, предвкушая хорошую парилку.

Он увёл лошадь к конюшне, что-то ласково приговаривая ей, а я остановился на мгновение, вдыхая вечерний воздух Уваровки.

Возле дома заметил Анфису — она несла большую корзину с овощами из погреба. Увидев меня, она остановилась, поправила выбившийся из-под платка локон.

— Анфиса! — позвал я её, подходя ближе.

— С возвращением, Егор Андреевич, — поклонилась она слегка, не выпуская из рук корзины. — Как там на лесопилке?

— Хорошо всё, — ответил я. — Слушай, Анфиса, нужно с бабами приготовить ужин. Чтоб у меня в светлице накрыли, человек на пятнадцать, не меньше.

— Всё сделаем, Егор Андреевич, — заверила она. — Как раз пироги ставили, да щи томятся. А каши гречневой с салом наварим, знаю, что ваши мужики любят. И грибочков маринованных выставлю.

С этими словами, занесла корзину домой, а потом вышла и быстрым шагом направилась к дому Прасковьи — видать, решила, что там будет сподручней готовить на большую толпу.

Тут я увидел Ричарда, который выходил из хлева, куда коней поставили.

— Ричард! — позвал я его, подходя ближе.

Он обернулся.

— Как там Петька? — спросил я.

Лицо Ричарда стало серьёзнее.

— С ним всё хорошо, — заверил он. — Позавчера был там, осматривал его. Парень скоро вернётся к нормальной жизни.

Я с облегчением выдохнул.

— Швы заживают хорошо, — продолжал Ричард, поглаживая свою аккуратно подстриженную бородку. — Рёбра тоже вроде бы срастаются правильно. И плечом он уже тоже не мается, рука шевелится нормально. Но я сказал ему, чтобы с недельку ещё походил с рукой в повязке. Чтоб сильно не напрягал.

— Это правильно, — согласился я. — Парень молодой, может раньше времени за тяжёлое взяться.

Мы направились в сторону дома. Ричард вдруг остановился:

— Егор Андреевич, — начал он, слегка понизив голос, — расскажите мне, пожалуйста, более детально, что же всё-таки случилось с градоначальником? Ну, то, что его отравили, я понял, — продолжал Ричард. — Меня больше интересует, как именно вы его лечили. Как вы догадались в кровь вливать жидкость?

Я улыбнулся его стремлению узнать что-то новое.

— Ричард, обязательно тебе всё расскажу и покажу, — ответил я, положив руку ему на плечо. — И научу делать физраствор. Тут, понимаешь, такое дело, — продолжил я, — что, насколько я знаю… И в городе узнавал перед тем, как тебя встретил, слишком уж большая смертность тут при родах.

Лицо Ричарда посерьёзнело. Как врач, он прекрасно понимал, о чём я говорю. Смертность рожениц была бичом этого времени.

— Поэтому, не дай Бог, когда придёт время Машке рожать, что-то пойдёт не так, — продолжил я. — И, может быть, будет большая кровопотеря, то тебе придётся тоже капельницу ей ставить. Так что научу.

На лице Ричарда отразилась целая гамма чувств — от тревоги при мысли о возможных осложнениях до благодарности за новые знания.

— Спасибо, Егор Андреевич, — произнёс он наконец, и его голос чуть дрогнул. — Наперёд благодарю за науку и за доверие.

Он выпрямился и добавил с решимостью:

— И ни в коем разе вас не подведу.

Закончив разговор с Ричардом, я перевел взгляд в сторону бани, откуда из трубы поднимался густой сизый дым, закручиваясь спиралями в вечернем воздухе и растворяясь в сгущающихся сумерках. Клубы его казались живыми существами, танцующими свой таинственный танец перед тем, как исчезнуть в темнеющем небе.

«Степан топит — это хорошо,» — мелькнуло в голове.

Тут мой взгляд зацепился за фигуру Савелия Кузьмича, который сидел на лавке у бани. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, словно он пытался разглядеть там ответы на мучившие его вопросы.

Я подошёл к нему неторопливо, стараясь не нарушить резким движением то состояние внутреннего диалога, в котором он пребывал. Доски помоста скрипнули под моими ногами, но Савелий Кузьмич даже не повернул головы. Некоторое время мы сидели молча.

— Ну, как вам, Савелий Кузьмич, мои выдумки? — наконец нарушил я молчание, глядя не на собеседника, а куда-то вперед, туда же, куда был устремлен и его взгляд.

Тот как-то задумчиво покачал головой, словно взвешивая каждое слово перед тем, как произнести его.

— Это все очень необычно, Егор Андреевич, — очень серьёзно ответил кузнец, и в его голосе чувствовалась не просто задумчивость, а какая-то внутренняя борьба, словно он пытался примирить в себе два противоречивых начала. Я повернулся и посмотрел на него — не мельком, а внимательно. Решил не ходить вокруг да около.

— Что, Савелий Кузьмич, не знаете, как обо всем этом, что увидели, Ивану Дмитриевичу доложить? — спросил я напрямик, без обиняков.

Эти слова подействовали как удар кнута. Кузнец аж встрепенулся и удивлённо посмотрел на меня, словно я прочитал его самые сокровенные мысли. В его глазах промелькнул испуг, сменившийся смущением, а потом и каким-то странным облегчением — будто тяжелая ноша, которую он нес в себе, стала вдруг легче от того, что ее существование перестало быть тайной.

— Егор Андреевич, да я… — начал он и тут же запнулся, словно язык отказывался складывать слова в предложения. — Я же не… То есть…

Савелий Кузьмич даже покраснел слегка. А потом его плечи как-то сразу осунулись, словно невидимая рука сняла с них напряжение, державшее их прямо, и он, посмотрев мне прямо в глаза — открыто, без увёрток, — сокрушённо сказал:

— Да не знаю уж. Больно у вас все правильно. Да, и вижу, что крестьяне работают не из-под палки, а за правду.

В этих словах была не просто констатация увиденного, но и целый мир внутренних противоречий человека, который всю жизнь служил одному господину и вдруг увидел, что возможен иной порядок вещей — и этот порядок не приводит к хаосу и разрухе, а наоборот, создает что-то новое, жизнеспособное и правильное.

— Я тут перекинулся словами с мужиками, — продолжил он, и слова теперь лились свободно, будто прорвалась плотина, сдерживавшая их, — они чуть ли не молятся на вас, Егор Андреевич. Вы, говорят, как пришли, так все стало по-другому. Они за долгие годы не боятся зиму встречать, потому что знают, что переживут, и никто не околеет, и весной лебеду не придётся жрать.

Он выпалил все это на одном дыхании, и в его словах слышалось не просто удивление, но и какая-то затаенная зависть — не злобная, а светлая.

А потом, немного помолчав, он продолжил, и голос его стал тише, словно он боялся, что кто-то может подслушать:

— А как вы догадались, что Иван Дмитриевич наказывал разнюхать все у вас тут?

В этом вопросе было столько искреннего удивления, что я не смог сдержать легкой улыбки. Не злорадной, а понимающей — я видел перед собой человека честного, который просто оказался между двух огней и теперь не знал, как поступить, чтобы не предать ни Ивана Дмитриевича, ни правду, которая открылась его глазам.

— Да очевидно все, Савелий Кузьмич, — махнул я рукой, словно отгоняя невидимую муху.

— И что мне ему ответить? Я же ничего плохого-то и сказать не могу.

Я пристально посмотрел на него, и в моем взгляде не было осуждения — лишь понимание и какая-то тихая грусть от того, что мир устроен так, что честным людям часто приходится выбирать между долгом и правдой.

— А ты разве пришёл что-то плохое узнавать? Ты скажи ему как есть. Я же его понимаю и знаю, зачем он тебя послал, но и тебя тоже понимаю, что выхода у тебя другого нету, так что, Савелий Кузьмич, смело говори как есть. Я не осерчаю.

В моем голосе не было ни капли упрека или насмешки — лишь спокойная уверенность человека, который не боится правды, какой бы она ни была.

— Тем более тайны хранить от Ивана Дмитриевича у меня нет такой цели, у нас с ним свои договорённости. А ты помни, что всегда будешь желанным гостем у меня.

Эти слова как будто сняли последний груз с души кузнеца. Он смотрел на меня, не отводя взгляд, и в его глазах читалась благодарность — не словесная, а та признательность, которая не нуждается в пышных выражениях.

А потом он лишь кивнул и произнес просто:

— Спасибо, Егор Андреевич.

В этих двух словах было больше смысла, чем во многих длинных речах. Это было не просто выражение благодарности за понимание — это было признание того, что в мире, полном хитросплетений и недомолвок, иногда простая человеческая честность может быть важнее всего.

Тут подошёл Петька. Видя, что мы закончили разговор, он тут же стал засыпать кузнеца вопросами по кузнечной теме, словно плотина прорвалась и все накопленные за день вопросы хлынули наружу.

— А как-то проковать? А сколько металл держать? А как большие листы между собой соединить? — сыпались вопросы из его уст и в глазах горел огонь.

Савелий Кузьмич, только что такой задумчивый и серьезный, как-то незаметно преобразился — плечи распрямились, взгляд стал острее, а в голосе появилась уверенность мастера, готового делиться секретами своего ремесла. Он словно сбросил с себя тяжелую шубу сомнений и облачился в привычные одежды знатока своего дела.

Я понял, что здесь теперь я лишний. Разговор двух мастеров — особый ритуал, не требующий свидетелей. Развернувшись, я неспешно пошел к дому, где меня ждали свои заботы.

После бани, мужики, пропаренные и отдохнувшие собрались в моей светёлке на ужин. Комната, освещённая тёплым светом, наполнилась ароматами свежеиспечённого хлеба, тушёного мяса с картошкой и домашнего кваса. За большим деревянным столом, расселись все участники сегодняшнего дела: Савелий Кузьмич, Петька, Илья, Митяй, Семён, Прохор и другие.

— Егор Андреич, — начал Семён, набирая полную ложку наваристых щей, — а что дальше-то с пневмодвигателем делать будем? Неужто и вправду пилораму им крутить станем?

Я отхлебнул кваса:

— Конечно. Но не только её. Думаю, ещё один такой двигатель поставить в кузнице.

Бусинка, тем временем уютно устроилась у меня на коленях и мурлыкала, время от времени поглядывая на стол в надежде перехватить кусочек. Её тёплое тельце успокаивало, и я рассеянно поглаживал её за ушами, пока рассказывал мужикам о своих планах.

— А ещё хочу полноценный токарный станок сделать, чтобы не только кубки, но и разные детали для мебели точить. Представьте, какие столы да стулья можно будет делать!

Все закивали, представляя красоту такой мебели. Митяй даже присвистнул от восхищения, за что получил лёгкий подзатыльник от Петьки.

— В городе за такое большие деньги платят, — заметил Фома.

Машенька, которая сидела недалеко у печи, тихо занимаясь рукоделием, изредка поглядывала в мою сторону. Когда наши взгляды встретились, она слегка покраснела и опустила глаза, но улыбка не сошла с её лица.

— А ещё, — продолжил я, чувствуя, как от внимания Машеньки теплеет на сердце, — думаю о том, чтобы сделать приспособление для ткацкого станка. Чтобы работа пошла быстрее и легче.

При этих словах Савелий Кузьмич снова значительно кивнул мне, словно между нами был какой-то тайный уговор.

Разговор тёк неспешно, как река в летний день, переходя от одной темы к другой. Но снова и снова мужики возвращались к сегодняшнему чуду — станку, который на их глазах превратил обычное полено в изящный кубок.

Глава 20

Утром, умывшись и позавтракав, я вышел во двор и увидел, что возле флигеля, в котором, кстати, так и продолжал жить Митяй, меня уже поджидал Савелий Кузьмич. Судя по тому, как он переминался с ноги на ногу и то и дело поглядывал на дорогу, ведущую из Уваровки, он не первую минуту стоял там. Кузнец был одет по-дорожному: поверх рубахи накинут потёртый, но добротный тулуп, шапка, сапоги начищены, а у ног стоял небольшой походный мешок с пожитками. Видать, хотел с самого утра выехать, но не мог себе этого позволить, не попрощавшись со мной.

Заметив меня, кузнец выпрямился и одёрнул тулуп, словно собирался на важную встречу, а не в дорогу.

Я подошел к нему и протянул руку, здороваясь.

— Доброе утро, Савелий Кузьмич, — сказал я, с удовольствием вдыхая морозный, утренний воздух.

— Доброе утро, Егор Андреевич. Вот, пора мне уже в Тулу. Заказов у меня много осталось недоделанных, да и ваши тоже нужно сделать.

— Ну да, ну да, — кивнул я, и не удержавшись от лёгкой подковырки, добавил: — Да и Иван Дмитрич, наверное, ждёт с докладом.

Савелий Кузьмич сначала стушевался, его брови сошлись на переносице, а глаза беспокойно забегали. Но увидев, что я улыбаюсь, он понял, что это шутка, и тоже позволил себе лёгкую улыбку, прячущуюся в бороде. И аккуратненько подтвердил:

— Да, вы знаете, и это тоже, — ответил он, покачивая головой.

— Пока ты не уехал, вот что тебе скажу, — я понизил голос, хотя вокруг не было никого, кто мог бы подслушать. — Я тут думаю кое о чём перетереть с Иваном Дмитриевичем. И если там всё срастётся, то, думаю, с тобой можно будет наладить производство подшипников.

При слове «подшипники» брови кузнеца поползли вверх.

— А это как, Егор Андреевич? — спросил он, и было видно, что, он заинтересовался.

— Ну, это такие переходники, — начал я объяснять, машинально рисуя в воздухе руками очертания детали, — которые можно поставить на вал и закрепить в недвижимой поверхности. И вал сможет крутиться так, что не нужно будет каждый раз смазывать. И трение не будет.

Савелий Кузьмич кивал, впитывая каждое слово. И видно было, что мысленно уже прикидывал, как такая вещь может быть сделана, из какого металла, какой прочности должна быть.

— Их можно много где использовать, — продолжил я, видя его заинтересованность, — от сложных механизмов по типу турбины или колеса водяного до обычных колёс в телеге.

Кузнец смотрел на меня с нарастающим любопытством.

— А ещё… — я сделал театральную паузу, наслаждаясь эффектом, произведённым на мастера. — Ладно, это потом, — сказал я, отмахнувшись, как будто речь шла о чём-то обыденном.

Но было заметно, что Савелий Кузьмич всё-таки ждал продолжения. Его поза, наклон головы, напряжённый взгляд — всё говорило о том, что он не прочь услышать подробности прямо сейчас, дорога в Тулу могла и подождать. Однако я решил не растрачивать все идеи сразу — пусть кузнец вернётся домой с желанием сотрудничать дальше. Иногда недосказанность работает лучше подробных объяснений.

Вместо этого я перевёл разговор на другую тему:

— Так, ты лучше скажи, ты Петьке на все вопросы ответил? А то ведь он у нас тут за кузнеца.

Савелий Кузьмич, оторвавшись от мыслей о подшипниках, энергично закивал:

— Да, конечно, всё, что спрашивал, всё ответил! И даже больше — кое-какие тонкости рассказал по ковке, по спайке металла.

— Ну и хорошо, — ответил я, довольный тем, что Петька получил урок от опытного кузнеца.

Мы вышли на середину двора.

Набрав полные лёгкие воздуха, я, улыбнувшись, громко крикнул:

— Степан!

Мой голос эхом прокатился по двору, спугнув пару воробьёв, копошившихся под лавкой.

— Да тут я, — почти сразу отозвался он.

Оказывается, Степан всё это время крутился у колодца, наполняя бочку водой для хозяйственных нужд. Увидев меня, он отставил очередное ведро и выпрямился, готовый выслушать поручение.

— Смотри, Степан, — сказал я, указывая в сторону кузнеца, — беги сейчас к ангару. Найди Захара, пускай он организует пару человек, чтоб Савелия Кузьмича в город проводили. И перед отъездом пусть обязательно кто-то из них ко мне зайдёт.

Степан, кивнул, показывая, что всё понял, и тут же сорвался с места, направляясь к ангару.

Савелий Кузьмич, наблюдавший эту сцену, с уважением покачал головой:

— Хорошо у вас тут всё налажено, Егор Андреевич. Слушаются вас люди. Уважают.

— Что есть, то есть, — ответил я, пожимая плечами.

Мы медленно пошли в сторону дома.

— А насчёт этих… подшипников, — вдруг снова заговорил Савелий Кузьмич, которому, видимо, не давала покоя новая идея. — Вы мне потом чертежик сделаете? Или описание хотя бы?

— Обязательно, — заверил я его. — Как только с Иваном Дмитриевичем договорюсь, сразу же отпишу тебе. И чертёж пришлю, и описание подробное — как делать, из чего лучше… Всё как полагается.

Кузнец удовлетворённо кивнул.

— Буду ждать, Егор Андреевич, — сказал он, поглаживая бороду. — Такое дело, я чувствую, важное может выйти.

Я же зашел в дом, взял лист бумаги и на секунду задумался: что бы такого написать, чтобы и не обидеть, и дать понять, что не надо свой нос совать, куда не просят?

Подумав немножко, я в итоге написал короткую записку: «Кузнеца не вздумай обижать, он мужик правильный. А будут вопросы — приезжайте сами.»

Я перечитал текст ещё раз, водя пальцем по строчкам, и подумал, что больше добавлять ничего не нужно. Краткость — сестра таланта, особенно когда имеешь дело с такими людьми, как Иван Дмитриевич. Лишние слова только размоют смысл, а тут всё ясно и недвусмысленно.

Сложив записку, я отдал её Никифору:

— Наказываю тебе, чтобы ты Ивану Дмитриевичу лично в руки передал, — сказал я, глядя ему прямо в глаза и слегка сжимая его плечо для убедительности. — Причём первым делом, как только приедешь в город. Понял?

— Всё сделаю в лучшем виде, Егор Андреевич, — кивнул Никифор, бережно пряча записку за пазуху. — Не сомневайтесь.

Они запрыгнули на лошадей, те тронулись с места гулко застучав копытами по мёрзлой дороге, и вскоре всадники скрылись за поворотом.

Только проводили гостей, как ко мне подошёл Ричард.

— Доброе утро, Егор Андреевич, — произнёс он с лёгким акцентом, который, несмотря на все его старания, выдавал в нём иностранца.

— Доброе, Ричард, — ответил я, кивая на свой дом. — Пойдём.

Мы зашли в дом, где уже было прибрано после вчерашнего вечера. Я достал небольшую шкатулку. Открыв её, я показал Ричарду иглу. Игла поблескивала в утреннем свете, попадающем через окно, — тонкая, изящная, с идеально заточенным острием.

Ричард аккуратно взял её, как самое дорогое сокровище.

Он очень долго рассматривал иглу на свет, на просвет, крутил её между пальцами, изучая, как она выглядит. Затем осторожно потрогал кончик, проверяя, насколько она острая.

В итоге Ричард сделал вывод, и в его голосе звучало неприкрытое удивление:

— Да она же из серебра, Егор Андреевич! Но твёрдая…

— Именно, — ответил я, наблюдая за его реакцией с лёгкой улыбкой.

— Но это совсем другая история, как она делалась, — продолжил я, присаживаясь на скамью и скрещивая руки на груди. — А касательно самой иглы скажу такое, что именно этой иглой я и ставил капельницу.

Ричард посмотрел на иглу уже совершенно другим взглядом.

— Вы же научите меня, Егор Андреевич? — в его голосе звучала мольба.

— Ну, я же тебе обещал, — сказал я, кивая в знак подтверждения.

Ричард немножко постоял, задумавшись, и вдруг выдал:

— Знаете, Егор Андреевич, вот когда весной ваша жена родит… Я вернусь к себе на родину. Вы представляете, сколько всего полезного я могу принести в свою страну!

Его голос звучал возбуждённо, слова вылетали быстро, словно он не мог сдержать переполнявшие его эмоции. Глаза блестели энтузиазмом, а руки жестикулировали, будто уже демонстрировали новые методы лечения соотечественникам.

Я очень пристально посмотрел на него. Наверное, даже чересчур. Мой взгляд был тяжёлым и серьёзным, как никогда ранее. Ричард замер, его энтузиазм внезапно угас, словно пламя свечи на сквозняке. Он не мог понять, в чём была такая перемена во мне.

В комнате повисла тишина.

— Знаешь, Ричард, — начал я медленно, взвешивая каждое слово, — то, что я тебе сейчас скажу, очень важно.

Мой голос звучал негромко, но каждое слово, казалось, заполняло всё пространство комнаты. Я смотрел прямо ему в глаза, не отводя взгляда ни на секунду.

— И прошу тебя выслушать, обдумать, понять и сделать единственный правильный выбор.

Ричард стоял передо мной, замерев, как статуя. Его руки, всё ещё сжимающие серебряную иглу, опустились, а лицо приобрело серьёзное выражение человека, готовящегося услышать нечто жизненно важное.

— Я слушаю вас, Егор Андреевич, — произнёс он тихо, и в его голосе появились нотки настороженности.

— Во-первых, Ричард, тебе никто не даст вывести эти знания из России — сказал я, глядя прямо в глаза англичанину. — Я даже думаю, что без меня или моих людей ты даже далеко от Уваровки не уедешь.

Ричард было вскинулся, его лицо покраснело от возмущения, а руки сжались в кулаки так, что побелели костяшки. В его глазах мелькнула смесь гнева и страха — реакция человека, который внезапно осознал, что он не так свободен, как думал всё это время.

Но я поднял руку, не давая ему сказать. Этот жест — спокойный, но решительный — остановил поток слов, готовых сорваться с его губ.

— Ты не в плену, — продолжил я, смягчив тон. — Просто ты иностранец, а времена сейчас предвоенные.

Я сделал паузу, давая ему возможность осознать сказанное.

— У вас там вообще война идёт, поэтому за тобой наблюдают. И прекрасно знают, какие знания ты получил здесь, в России.

— Во-вторых, — продолжил я, подавшись вперёд и понизив голос до почти шёпота, — в своей стране ты числишься перебежчиком, тебя считают предателем. Поверь мне, информация достоверная.

Глаза Ричарда расширились. Эта новость явно стала для него ударом. Его пальцы, только что сжатые в кулаки, теперь бессильно разжались и легли на колени. Тень пробежала по его лицу, словно облако, закрывшее солнце.

— И даже, я предполагаю, даже если ты доберёшься до своей страны целым и невредимым и захочешь что-то рассказать о медицине или о каких-то технологиях, то тебя сначала укоротят на голову, а только потом изъявят желание слушать.

Последние слова я произнёс с горькой усмешкой.

Ричард замер. Он настолько погрузился в свои мысли, что даже не шевелился, и показалось, что даже дышать перестал. Его лицо приобрело восковую бледность, а взгляд остановился на одной точке — он смотрел сквозь меня, сквозь стену, возможно, видя перед собой картины своего возвращения домой и последствий этого шага.

Только спустя несколько минут, которые я его не трогал, давая обдумать все возможные варианты, он наконец шевельнулся. Его взгляд снова сфокусировался на мне, но теперь в нём не было ни гнева, ни страха — только глубокая задумчивость и, возможно, принятие.

— Спасибо, Егор Андреевич, — сказал он тихо.

Его акцент, сейчас проявился сильнее — признак волнения, которое он не мог полностью скрыть.

— После того, как жена ваша родит, — спросил он уже слегка подавленным голосом, — вы меня прогоните? Или сдадите… к… в мою страну?

В его вопросе сквозила нескрываемая тревога.

— Нет, Ричард, — ответил я ему, улыбнувшись. — У меня слишком много на тебя планов, чтобы отдавать такого ценного кадра.

На его лице отразилось удивление, смешанное с облегчением. Брови поднялись, а в глазах появилась искра надежды, которой не было ещё минуту назад.

— Да? — удивился он, выпрямляясь на стуле. — И каких же?

Теперь он смотрел на меня с интересом человека, перед которым внезапно открылась новая перспектива, новая дорога в будущее, о которой он даже не думал.

— Будем с тобой делать больницу, — сказал я просто, как будто речь шла о самой обыденной вещи в мире.

— Какую больницу? — переспросил он, не веря своим ушам.

— Самую настоящую, — ответил я, наслаждаясь эффектом, который произвели мои слова. — Только где — я ещё не решил — здесь, в Уваровке, или же в Тулу тебя определить?

— Егор Андреевич, — сказал он с неожиданной твёрдостью в голосе, — если моё мнение важно, то я бы лучше остался здесь, вместе с вами.

— Посмотрим, Ричард, как оно получится, — ответил я. И мы вышли из дома. Я хотел поехать на лесопилку, показать как и что сделать для токарного станка по дереву, чтоб он был стационарным и уже собирался кликнуть Степана, чтоб тот седлал коня…

Как вдруг услышал истошный крик из своего же дома. Сердце моментально ухнуло куда-то вниз, а потом забилось с утроенной силой. В голове промелькнула только одна мысль — Машенька!

Резко развернувшись, я бросился в сторону крыльца. Не успел я добежать, как на порог выскочила Анфиса — растрёпанная, с выбившейся из-под платка прядью седых волос, с глазами, полными паники.

— Егор Андреевич! Егор Андреевич! — закричала она, размахивая руками. — Маше плохо!

Её голос сорвался на последнем слове, а лицо было таким бледным, что казалось прозрачным.

— Да отойди ты! — сказал я, не злобно, а больше переживая.

Анфиса метнулась в сторону, пропуская меня в дом. Я влетел в сени, сбивая какую-то утварь, стоявшую на пути, и, не задерживаясь ни на мгновение, ворвался в светёлку.

То, что я увидел, заставило моё сердце сжаться. Машка лежала возле кровати. Её длинные волосы разметались по дощатому полу, одна рука была вытянута вперёд, как будто она пыталась за что-то ухватиться перед падением. Видать, упала, пытаясь встать с постели.

Тут же за мной вбежал Ричард.

— Воды! — рявкнул он на Анфису, которая замерла в дверях, прижав руки ко рту.

Она тут же встрепенулась, словно очнувшись от оцепенения, засуетилась и через мгновение подала кувшин с водой. Вода плескалась через край, орошая пол мелкими каплями.

Ричард подбежал к Машке, опустился рядом с ней на колени, и потрогал пульс на запястье.

Я на эмоциях слегка растерялся, стоя как вкопанный возле Машки. В голове пульсировала только одна мысль: «Только бы жива… только бы жива…» Но тут же я тоже включился, опустился рядом с Ричардом, вглядываясь в лицо жены.

— Пульс есть, — коротко бросил Ричард, и эти слова словно вдохнули в меня жизнь.

Он зачерпнул воды из кувшина и побрызгал прохладной водой на щеки Машеньки. Капельки скатились по её бледной коже, как слёзы, но она не шевелилась. Тогда Ричард слегка похлопал её по щекам, при этом покосившись на меня, как бы спрашивая разрешения на такие меры.

Я кивнул, мол, всё правильно, делай что нужно.

И тут глаза Машки под веками зашевелились. Она чуть глубже вдохнула, и от этого движения я почувствовал такое облегчение, словно гора с плеч свалилась. Ещё мгновение — и она приоткрыла глаза, сначала непонимающе глядя в потолок, а потом сфокусировав взгляд на моём лице.

Я бережно поднял её на руки и осторожно положил на кровать. Её волосы рассыпались по подушке, а глаза, такие родные и любимые, смотрели на меня с испугом и растерянностью.

— Машенька, солнышко, что случилось? — спросил я, взяв её холодную ладонь в свои руки, словно пытаясь передать ей своё тепло.

— Ой, Егорушка, не знаю, — её голос был слабым. — Что-то голова закружилась… А дальше уже вы возле меня…

Ричард наблюдал за ней очень внимательно, его глаза быстро оценивали состояние пациентки.

— Попей водички, — сказал я, подавая ей кружку, которую уже держала в руках Анфиса.

Машенька приподнялась на локте, сделала несколько глотков и хотела было встать с постели.

— Лежи, лежи, — я мягко придержал её за плечи, возвращая в лежачее положение. В её глазах мелькнуло что-то похожее на протест, но сил спорить у неё явно не было.

— Мне уже хорошо, Егорушка, — пробормотала она, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла слабой и неуверенной.

— Ты мне скажи такое, — начал я, присаживаясь на край кровати и внимательно вглядываясь в её лицо, всё ещё бледное, но уже с проступившим лёгким румянцем. — Что ты сегодня кушала?

Машенька задумалась, её тонкие брови сошлись на переносице, словно она решала сложную задачу. А потом на её лице появилось виноватое выражение, и она захлопала глазками.

— Ой, Егорушка, — произнесла она почти шёпотом, — а ничего… С утра не хотелось…

Я почувствовал, как внутри поднимается волна тревоги, смешанной с лёгким раздражением. Как можно было так относиться к себе, особенно в её положении?

— Ну вот тебе и плохо стало, — сказал я, стараясь говорить строго, но не сердито. — Ты же сейчас не одна, а вас двое, и в первую очередь должна думать за двоих.

Ричард, стоявший рядом с кроватью, решительно кивнул, поддерживая мои слова.

— Да, Мария Фоминична, — произнёс он своим глубоким, уверенным голосом. — Нельзя вам не кушать, нужно беречь себя. В вашем положении питание должно быть регулярным и полноценным.

— Слышишь, что лекарь говорит? — напустив важности, сказал я, хотя сам испугался не на шутку.

Ещё бы! При мысли о том, что могло случиться с Машенькой и с нашим будущим ребёнком, мне становилось холодно. Сердце до сих пор колотилось как бешеное, а в голове проносились страшные картины.

Анфиса, стоявшая в стороне, всхлипнула и покачала головой:

— А я ведь, Егор Андреевич, говорила ей. Кашку сварила утром, да только она и ложки не взяла. Всё говорила, что не хочется ей.

Машенька виновато улыбнулась:

— Ну правда, Егорушка. Я думала, что ничего страшного, если раз пропущу…

— Раз пропустишь, другой пропустишь, — проворчал я, но уже без строгости в голосе. Злиться на неё долго я не умел. — И что тогда? Так и будешь падать посреди комнаты?

Ричард деликатно кашлянул, привлекая наше внимание.

— Думаю, сейчас самое важное — накормить Марию Фоминичну, — сказал он практичным тоном. — Что-нибудь лёгкое, но питательное. И чай с мёдом не повредит.

Анфиса тут же встрепенулась:

— Сейчас, сейчас, голубчики! У меня и бульончик есть, и каша гречневая с маслом осталась. Мигом подогрею!

Она выскочила из комнаты, и через минуту из кухни донеслось звяканье посуды и суету у печи. Машенька слабо улыбнулась, глядя на меня:

— Не сердись, Егорушка. Я больше не буду так делать. Обещаю.

Я взял её руку в свои ладони, чувствуя, как постепенно к ней возвращается тепло.

Глава 21

Весь оставшийся день я провёл с Машенькой. По правде говоря, очень боялся, чтобы она снова не упала в обморок, да и просто радовался, что пусть и не совсем хороший повод, но именно из-за него появилась возможность провести время вместе. А то вечно в делах — наскоком то в город, то дела, то ещё что-то.

Машенька лежала на кровати и слегка приподнявшись на подушках, вышивала какую-то рубашечку для будущего младенца. Время от времени она поднимала глаза и ловила мой взгляд, отчего румянец проступал на её щеках.

— Егорушка, — тихо сказала она, не отрываясь от работы, — а как думаешь, мальчик у нас будет или девочка?

Я посмотрел на неё и улыбнулся:

— А какая разница? Лишь бы здоровый родился. И чтобы на тебя похож был — умный и красивый.

Машенька засмеялась.

— На меня похожий мальчик — это что-то новенькое, — поддразнила она. — А вот если девочка, то пусть лучше на папу похожа будет — рассудительная да хозяйственная.

Бусинка, которая всё это время дремала у печи, вдруг встрепенулась, подошла к кровати и запрыгнула прямо Машеньке на живот. Та осторожно погладила кошку, приговаривая:

— И ты хочешь с малышом познакомиться? Ну ничего, потерпи ещё немножко.

Вечером, когда стемнело, я затопил печь пожарче. Анфиса приготовила ужин — наваристый борщ, пироги с мясом и травяной чай с мёдом. Машенька ела с аппетитом, и я радовался, что обморок не отбил у неё желания нормально питаться.

— Машунь, — сказал я, наблюдая, как она уплетает второй пирожок, — завтра я поеду на лесопилку. Я пересел к ней на кровать и взял её руку:

— Ненадолго. И Ричарда попрошу, чтобы почаще к тебе заглядывал, проверял, как ты себя чувствуешь.

— Не нужно, Егорушка, — запротестовала она. — И так столько народу вокруг меня хлопочет. Анфиса из дому не выходит, Прасковья забегает, да маменька заглядывает часто…

— Нужно, — твёрдо сказал я. — После сегодняшнего я за тебя волнуюсь. А Ричард — врач, он лучше знает, на что обращать внимание.

Машенька вздохнула, но спорить не стала. Мы ещё немного поговорили и легли спать.

На следующее утро, после завтрака, я позвал Ричарда.

— Ричард, попрошу тебя об одном одолжении, — начал я серьёзно. — Несколько раз до обеда и несколько раз после обеда обязательно наведывайся ко мне домой и следи за состоянием Машеньки. Понимаешь, после вчерашнего я спокойно работать не смогу, если не буду знать, что за ней кто-то присматривает.

Ричард кивнул с пониманием:

— Конечно, Егор Андреевич. Буду заходить каждые два-три часа. И если что-то будет не так, сразу же пришлю за вами человека.

Анфиса, которая присутствовала при этом разговоре, тоже кивнула:

— Егор Андреевич, не переживайте, всё будет сделано. Буду следить за ней, как за родной дочкой. И кушать заставлю, и отдыхать уложу, если что.

— Спасибо вам, — сказал я искренне.

После этого я отправился на лесопилку, где меня уже ждали мужики. За несколько дней мы с ними сделали полноценный стационарный токарный станок по дереву.

Семён и Фёдор закрепили массивное основание из дуба, которое должно было гасить вибрацию. Прохор с Митяем установили направляющие, по которым должен был двигаться резец. Сложнее всего оказалось подвести пневматический привод — трубу нужно было протянуть так, чтобы нигде не было перегибов или перекосов, которые могли бы нарушить равномерную подачу сжатого воздуха.

— Митяй, смотри, вот здесь загиб слишком крутой, — показал я на место соединения. — Воздух будет с завихрениями идти.

— А как же тогда, Егор Андреевич? — почесал затылок Митяй. — Тут же стенка, не обогнуть.

— Дуги сделаем, — предложил Семён. — Из тонкого железа согну, плавные переходы получатся.

Когда станок был готов, я с волнением дал сигнал Фёдору запускать двигатель. Послышался знакомый свист сжатого воздуха, и патрон токарного станка медленно, но верно начал вращаться.

— Работает! — воскликнул Петька, хлопая в ладоши.

Я взял заготовку — обычное липовое полешко — и зажал его в патроне. Подвёл резец, включил подачу, и стружка тонкой лентой потекла на пол. Мужики обступили меня плотным кольцом, наблюдая за процессом с неподдельным интересом.

— Ишь ты, как ровно идёт! — удивился Прохор, когда из грубого полена начал проступать правильный цилиндр.

— А теперь посмотрите, что можно сделать, — сказал я и, переставив резец, начал вытачивать что-то похожее на бокал.

За полчаса работы в моих руках оказался изящный бокал с тонкими стенками и ровной поверхностью, какую никогда не получишь при ручной работе.

— Батюшки светы! — ахнул Илья. — Да это же чистое волшебство!

— Не волшебство, а наука, — улыбнулся я. — И теперь вас всех этой науке обучу.

Следующие дни я посвятил обучению мужиков работе на станке. Вспоминая уроки труда в школе, я показал им все тонкости, которые сам знал — как правильно держать резец, под каким углом подводить, как регулировать скорость подачи.

— Главное правило, — объяснял я Петьке, который оказался самым способным учеником, — резец должен быть острым. Тупой инструмент дерево рвёт, а не режет.

— А если заготовка неровная? — спросил Семён.

— Сначала обдираем на малых оборотах, — показал я, регулируя подачу воздуха. — А уж потом, когда круглая стала, можно и на полную мощность.

Даже показал им, как можно крепко закрепить заготовку со стороны привода так, что если делать какой-то кубок или даже деревянную вазу, то можно прямо на станке выбрать изнутри полость. Для этого использовался специальный изогнутый резец, который я выковал вместе с Петькой в кузнице.

— Смотрите, — продемонстрировал я, — вот так, постепенно, слой за слоем, и получается внутренняя полость. Главное — не торопиться и следить, чтобы стенки одинаковой толщины были.

Мужики были очень довольны возможностью что-то сделать своими руками, да ещё и на таком удивительном аппарате. Каждый норовил попробовать, и вскоре под станком образовалась целая гора стружки и опилок.

— Егор Андреевич, — подошёл ко мне Семён, когда мы делали перерыв, — а что, если нам на продажу такие кубки делать? В городе за такие деньги хорошие дают.

— Правильная мысль, — одобрил я. — Только сначала научиться нужно как следует. А потом — почему бы и нет.

Когда основные работы по установке станка были закончены, я сказал мужикам:

— На будущее, ближе к весне, не забудьте подвести такую же трубу или сделать разветвление к месту, где была раньше каретка. Там потом установим ещё один пневмодвигатель, только, наверное, помощнее закажу у Савелия Кузьмича.

— Обязательно сделаем, Егор Андреевич, — заверил меня Фёдор. — А что там ставить будем?

— Так под каретку с пилами, — ответил я. — Может, и ещё один станок, а может, что-то другое полезное.

Когда мы закончили со станком, Митяй подошёл ко мне с гордым видом:

— Егор Андреевич, гляньте, что я тут наделал! — он показал на стол, заставленный различными стеклянными изделиями.

Я присмотрелся и удивился — за это время парень сделал очень много разных банок. Были там и маленькие баночки для лекарств, и большие — для солений, и средние — непонятно для чего, но очень красивые. Кроме того, он изготовил несколько колбочек разной формы и даже соорудил ещё один дистиллятор — более совершенный, чем первый.

— Митяй, да ты просто мастер! — похвалил я его. — Такое разнообразие!

Семён тоже не отставал. Он показал мне два десятка фарфоровых чашек с блюдцами — аккуратных, белоснежных, с тонкими стенками. И стекла немало отлил уже — были там и оконные стёкла, и бутылки разного размера.

— Семён, да у тебя настоящая мануфактура получается! — восхитился я.

Очередной день близился к концу, и мне хотелось домой, к Машеньке. За это время я успел соскучиться по ней, хотя Ричард исправно докладывал, что всё в порядке, самочувствие хорошее, аппетит нормальный.

— Ну что, мужики, — сказал я, оглядывая мастерскую, — на сегодня хватит. Завтра продолжим.

— Егор Андреевич, — остановил меня Илья, — а можно я ещё немного поработаю на станке? Хочется попробовать ещё раз.

— Конечно, — разрешил я. — Только осторожно. И не забудь станок выключить и компрессор остановить, когда закончишь.

— Не забуду, — заверил он.

Дома меня встретил аромат свежеиспечённого хлеба и довольная Анфиса:

— Егор Андреевич, Машенька сегодня весь день была бодрая. И покушала хорошо, и даже во дворе немного прогулялась.

— Это прекрасно, — обрадовался я. — А где она сейчас?

— В светлице сидит, рубашки перебирает.

Я прошёл в светлицу и увидел Машеньку, сидящую за столом с грудой белого полотна. Она что-то кроила, время от времени прикладывая выкройки к себе.

— Машенька, солнышко, — сказал я, подходя к ней, — как дела? Как самочувствие?

Она подняла голову и улыбнулась:

— Егорушка! Как хорошо, что ты вернулся! Дела отличные, самочувствие тоже. Смотри, что я делаю, — она показала на разложенные перед ней ткани. — Пелёнки шью и рубашечки для малыша.

Я сел рядом с ней и взял одну из готовых рубашек. Крохотная, белоснежная, с тонкой вышивкой по воротнику — настоящее произведение искусства.

— Красота какая, — восхитился я. — И маленькая же какая… Неужели наш ребёнок будет такой крошечный?

Машенька засмеялась:

— Все дети такими рождаются. Но быстро растут, не беспокойся.

Мы ещё немного поговорили о делах, о планах, о будущем. Машенька рассказала, как провела день, а я — о новых достижениях в мастерской. Когда стемнело, мы поужинали и легли спать.

На следующий день после возвращения с лесопилки я решил заняться распределением всего накопившегося стекла и фарфора. Зашёл в мастерскую, где Митяй как раз выкладывал на полки очередную партию готовых изделий.

— Митяй, покажи-ка, что у нас тут накопилось, — попросил я, оглядывая стеллажи.

Парень с гордостью начал демонстрировать свою работу. Банок разного размера было действительно много — и маленькие для лекарств, и средние для солений, и большие. Плюс несколько десятков бутылок различной формы, колбочки какие-то.

— А вот это, — Митяй показал на отдельную полку, — стекло. Семён делал.

Я взял один лист и поднёс к свету. Стекло было прозрачным, почти без пузырей — качество заметно улучшилось за последнее время.

Осмотрев всё готовое стекло, я решил: часть оставим себе — в Уваровке окна делать будем. Почему бы и нет? А банки, остальное стекло и комплекты чашек с Фомой отправим в Тулу на продажу. Как раз кстати — Никифор с Пахомом из города вернулись, после того как проводили кузнеца. Вот пускай снова едут, теперь уже вместе с Фомой.

— Фома, — сказал я, подозвав купца, — обязательно зайди к градоначальнику. Если вдруг не будут пускать, сошлись на меня.

Фома внимательно кивнул, запоминая наказ.

— И непременно спроси у его превосходительства, как здоровье? — продолжил я. — И записку, которую Иван Дмитриевич тебе для меня передаст, обязательно привези.

Фома вопросительно поднял брови:

— А почему вы думаете, Егор Андреевич, что он будет записку вам передавать?

— Да я в этом уверен, — ответил я, улыбнувшись. В голосе не было ни тени сомнения.

— Хорошо, Егор Андреевич, всё исполню как велено, — заверил Фома, поклонившись.

— Ну и не забудь там прикупить что в деревне нужно. Степана спроси — он список составит.

— Сделаю всё, Егор Андреевич.

Я посмотрел на готовые изделия и спросил:

— Фарфор, как обычно, будешь через аукцион продавать?

— Да, Егор Андреевич, так и выручить больше можно, да и потеха та ещё будет — все уже её ждут! — оживился Фома, предвкушая торги.

После их отъезда, я нашёл Степана возле конюшни.

— Степан, пока морозы сильные не ударили, мужиков, кто на лесопилке да в кузнице не задействован, отправь лес валить. Чтоб брёвна заготавливали — зимой это делать правильнее.

Сам я думал: «Не виноват же я в том, что попал сюда в начале лета. Так хоть новые бревна на будущий год будут правильно заготовлены.»

Степан энергично кивнул:

— Займусь, Егор Андреевич. Лично всё проконтролирую.

А вечером, я позвал к себе Петьку и стал на листе бумаги зарисовывать паровой двигатель — только в миниатюре. Всё пытался вспомнить каждую деталь из тех, что видел в музее да в документальных фильмах. Прикинул, что если он будет небольшой, маленький, то его можно будет использовать прямо здесь, в деревне, для разных нужд. От лесопилки-то трубу не дотянуть сюда, а здесь бы тоже не помешала какая-то энергия.

Петька смотрел на чертёж, всё спрашивал да уточнял детали. Потом мы пришли к выводу, что некоторые части проще сделать у Савелия Кузьмича.

— Ну что, Петька, — сказал я, откладывая перо, — те детали, которые ты не сможешь сделать, закажем в Туле. А большую часть?

— Большую часть, Егор Андреевич, осилю сам! — уверенно ответил Петька, разглядывая чертёж горящими глазами мастера.

Как-то мы с Петькой работали в кузнице над деталями для парового двигателя, и мне пришла одна любопытная мысль. Я помнил кое-что о дамасской стали из документальных фильмов — как её делали в старину, какой удивительный узор получался на клинке.

— Петька, — сказал я, откладывая молот, — а хочешь попробовать сделать что-то особенное?

— А что такое, Егор Андреевич? — заинтересовался он, вытирая пот со лба.

Я взял две металлические пластины — одну из более мягкого железа, другую из твёрдой стали, которую мы получали из красной глины.

— Смотри, — сказал я, соединяя пластины тонкой проволокой, — а теперь вот этой смесью обсыпай.

Я смешал кварцевый песок с поташом — эта смесь должна была предохранить металл от окисления при ковке и помочь слоям лучше сцепиться друг с другом.

— А что это будет, Егор Андреевич? — спросил Петька, с любопытством разглядывая приготовленную заготовку.

— Увидишь, — таинственно ответил я. — Вот это тебе сейчас нужно сковать в одну пластину.

Петька принялся за работу с присущей ему сноровкой. Удары молота звенели в такт, искры сыпались во все стороны, а металл под его руками постепенно превращался в ровную пластину. Всего за десять минут работа была готова.

— А дальше? — спросил он, вытирая руки о фартук.

— Дальше сгибай её пополам, снова посыпай смесью и выковывай в одну пластину, — объяснил я. — И так чтобы раз десять.

— А зачем, Егор Андреевич? — не понял Петька.

— А затем, что когда в последний раз будешь выковывать — сделай толщину в полпальца. А потом покажу.

Петька пожал плечами, но взялся за дело. Работа предстояла кропотливая — каждый раз сгибать пластину, обсыпать смесью, снова проковывать. Но парень не роптал, хоть и не понимал смысла происходящего.

Я тем временем наблюдал за процессом, время от времени подсказывая:

— Температуру держи равномерную, не перегревай. И следи, чтобы удары были одинаковой силы.

К вечеру Петька завершил положенное количество складываний. Металл приобрёл особую плотность, а на срезе уже можно было различить тонкие слои разного цвета.

На следующий день Петька показал мне готовую пластину — ровную, плотную, с едва заметными переливами на поверхности.

— Хорошо, — одобрил я. — Теперь раздели её на три части и сделай три заготовки для ножей.

— Для ножей? — удивился Петька. — Да из этого железа топор можно сделать!

— Не топор, а ножи, — настоял я. — Только особенные. Увидишь сам.

Пока Петька занимался заготовками, я позвал Илью с Семёном и попросил их помочь мне собрать примитивную батарею — такую же, как делал в Туле. Солевой раствор на этот раз я приготовил более концентрированный.

— Что делать будем, Егор Андреевич? — спросил Илья, наблюдая за тем, как я подключал медные пластины.

— Увидите, — ответил я, проверяя силу тока простейшим способом — прикоснувшись языком к контактам. Язык слегка защипало — значит все собрали как надо — ток был.

Когда Петька закончил с ножами — выковал три клинка классической формы, — я взял первый из них.

— А теперь, ребята, увидите настоящее чудо, — сказал я, опуская клинок в солевой раствор.

Подключив к ножу положительный полюс батареи, а в раствор опустив кусок железа в качестве отрицательного электрода, я включил ток. Раствор тут же начал бурлить, а от клинка пошли мелкие пузырьки.

— Что происходит? — ошарашенно спросил Семён, наблюдая за процессом широко раскрытыми глазами.

— Подождите, — сказал я, внимательно следя за временем. — Нужно не переборщить.

Через несколько минут я выключил ток и вынул нож из раствора. На его поверхности проступил удивительный узор — волнистые линии, завитки, переплетения, словно морозные узоры на стекле.

— Батюшки светы! — воскликнул Петька, хватая нож. — Да что же это такое⁈

Рисунок был действительно впечатляющим — тёмные и светлые полосы создавали неповторимый узор, который, казалось, живёт своей жизнью, переливаясь при изменении угла зрения.

— Это, братцы, дамасская сталь, — объяснил я с гордостью. — Такие ножи в старину только мастера высшего разряда делать умели.

Илья с благоговением провёл пальцем по узору:

— А он же как живой! Смотрите, как переливается!

Я взял второй нож и повторил процедуру. Узор получился другой — кольца и спирали, словно годовые кольца дерева. Третий клинок дал ещё один рисунок — прямые полосы с мелкими завитками.

— Егор Андреевич, — сказал Петька дрожащим голосом, разглядывая все три ножа, — да такие клинки — царю дарить можно!

— Можно, — согласился я, наслаждаясь эффектом. — И не только царю. Такие ножи ценятся на вес золота.

Семён осторожно взял один из ножей и попробовал его остроту на куске дерева. Клинок резал как бритва, не цепляясь за волокна.

— А как же так получается, что узор такой красивый выходит? — спросил Илья, не в силах оторвать взгляд от переливающегося металла.

— Видишь, когда Петька десять раз складывал и проковывал металл, слои стали и железа уплотнялись и число таких слоев перевалило за две тысячи, — начал я объяснять. — А когда мы клинок в раствор опустили и ток пустили, разные слои по-разному растворились. Одни больше, другие меньше. Вот и получился узор.

— А почему именно десять раз складывать нужно было? — уточнил Петька.

— Потому что каждое складывание удваивает количество слоёв, — ответил я. — После десяти складываний получается больше двух тысяч тончайших прослоек. Именно они и дают такой узор.

Мужики переглянулись с восхищением. Даже Петька, который своими руками делал всю работу, смотрел на результат как на чудо.

— А можно ещё такие сделать? — осторожно спросил Семён.

— Конечно, — кивнул я. — Теперь, когда знаете технологию, можете делать сколько угодно. Правда, работа кропотливая.

— Для таких ножей любую работу сделаешь! — воскликнул Петька. — Даже если сто раз складывать придётся!

Я засмеялся:

— Сто раз не нужно. А то узор слишком мелкий получится, красоты не будет.

Илья вертел нож в руках, рассматривая его со всех сторон:

— А как вы догадались, Егор Андреевич, что так делать нужно?

Я пожал плечами:

— В книгах читал. Древние мастера такие секреты знали.

На самом деле, конечно, знания пришли из совершенно другого времени, но объяснять это было ни к чему.

— А ножны для таких ножей особенные нужны, — заметил Семён. — Не подойдут ведь простые деревянные. Из кожи, наверное.

— Правильно думаешь, — одобрил я. — Но это уже другая наука. Сначала научимся сами ножи делать как следует.

Петька бережно положил все три клинка на верстак:

— Егор Андреевич, а если такие ножи в город отвезти, сколько за них дать могут?

Я задумался. В XIX веке качественные клинки действительно ценились очень высоко, особенно с таким узором.

— Думаю, за один такой нож можно корову купить, — сказал я наконец. — А может, и две.

Глаза у всех троих загорелись. Корова была серьёзным богатством для крестьянской семьи.

— Тогда нужно побольше наделать! — возбуждённо сказал Илья.

— Не торопись, — остудил я его пыл. — Сначала технологию отточить нужно. И потом, такие ножи редкость должны быть. Если их много сделать, цена упадёт.

Семён кивнул с пониманием:

— Правда. Лучше мало, но дорого, чем много, но дёшево.

— А ещё, — добавил я, — такую работу афишировать не стоит. Это секрет должен быть. Мало кто должен знать, что мы умеем такое делать.

— А почему? — удивился Петька.

— Потому что если все узнают, нас заставят только ножи и делать. А у нас дел и без того много.

— Понятно, — согласился Петька. — Значит, никому ни слова.

— Вот именно. Это наш секрет, — подтвердил я. — А сейчас давайте эти ножи как следует отполируем. Чтобы узор ещё ярче проявился.

Мы провели в кузнице ещё пару часов, доводя клинки до совершенства. Петька показал класс в полировке — под его руками металл засиял зеркальным блеском, а дамасский узор стал ещё более выразительным.

Когда работа была закончена, я взял один из ножей и внимательно осмотрел его на свет. Узор переливался, как живой, создавая впечатление текущей воды или языков пламени.

— Красота, — тихо сказал Семён, и все согласно закивали.

Красота действительно была неземная. И главное — теперь мы знали, как её создавать.

Глава 22

Мужики еще долго любовались готовыми клинками, передавая их из рук в руки и рассматривая узоры на свету. Каждый норовил подержать, покрутить, полюбоваться переливами дамасской стали.

— А теперь что, Егор Андреевич, — спросил Петька, бережно откладывая один из ножей, — рукояти делать будем?

— Конечно, — кивнул я. — Без хорошей рукояти даже самый лучший клинок — это просто кусок железа.

Семён задумчиво почесал бороду:

— А из чего рукояти делать? Из дерева?

— Из дерева, — согласился я, — но не простые. Сейчас покажу.

Илья заинтересованно подался вперед:

— А какое дерево лучше? Дуб? Березу?

— И березу можно, и ольху, — ответил я, направляясь к куче заготовок, лежавших в углу кузницы. — Но делать будем не просто деревянные, а составные.

Мужики переглянулись с любопытством. Петька даже привстал, чтобы лучше видеть, что я буду делать.

Я выбрал кусок березы и кусок ольхи — оба примерно одинакового размера, достаточных для рукояти ножа.

— Смотрите, — сказал я, беря в руки небольшой топорик. — Вот так будем делать.

Начал нарезать тонкие пластинки, толщиной примерно в полпальца. Дерево поддавалось легко, стружка отлетала ровными завитками.

— А зачем так тонко? — не понял Семён.

— Увидишь, — ответил я, продолжая работу.

Когда у меня накопилась небольшая стопка деревянных пластинок, я отложил топорик и подошел к углу, где хранились разные материалы.

— А теперь нам понадобится береста, — сказал я, доставая рулон березовой коры, который мы заготовили еще летом.

— Береста? — удивился Илья. — А зачем она?

— Для красоты, — ответил я, разворачивая кору и выбирая самые ровные куски. — И не только.

Я начал нарезать бересту тонкими полосками, примерно той же толщины, что и деревянные пластинки. Береста была эластичной, приятного золотистого цвета с темными прожилками.

— Теперь вот что будем делать, — объяснил я, раскладывая материалы на верстаке. — Будем чередовать: пластинка березы, полоска бересты, пластинка ольхи, снова береста, и так далее.

Петька наклонился ближе, наблюдая за моими действиями:

— А как это все скрепить?

— Клеем, — ответил я. — Илья, у тебя есть хороший клей?

Илья кивнул:

— Есть, Егор Андреевич. Сам варил. Крепкий получился.

— Отлично. Съезди, привези, — попросил я.

Пока Илья поехал за клеем, я продолжал нарезать материал и объяснять мужикам свою задумку:

— Видите, когда все это склеится и обработается, получится очень красивая рукоять. Дерево разных пород даст разные оттенки, а береста — контрастные полоски. И главное — такая рукоять будет очень прочной.

— А почему прочной? — спросил Семён.

— Потому что волокна дерева будут идти в разных направлениях, — объяснил я. — Где одно дерево может треснуть, другое удержит. А береста вообще очень гибкая и прочная.

Илья вернулся с горшочком клея. Я понюхал — действительно хороший клей, хоть и не эпоксидный, конечно, но для наших целей подойдет.

— Хорошо сварил, — похвалил я. — Теперь начинаем склеивать.

Я взял первый клинок и примерил хвостовик — ту часть, которая будет внутри рукояти.

— Сначала нужно сделать отверстие, — сказал я, беря тонкий нож.

Аккуратно сделал отверстие в центре каждой деревянной пластинки и полоски бересты. Работа требовала точности — отверстия должны были идеально совпадать.

— Вот сейчас первым делом сделаем гарду, — сказал я.

Я взял железную пластину и указал Петру где сделать отверстие — чтоб это была небольшая гарда — перекрестие между клинком и рукоятью.

— А зачем гарда? — спросил Семён.

— Для безопасности, — объяснил я, устанавливая гарду на место. — Чтобы рука не соскользнула на лезвие. И для красоты тоже.

— А теперь самое интересное, — сказал я, открывая горшочек с клеем.

Начал промазывать каждую пластинку клеем и нанизывать на хвостовик клинка. Береза, береста, ольха, снова береста… Полосатая конструкция росла на глазах.

— Ишь ты, какая красота получается! — восхитился Петька, наблюдая за процессом.

Когда все детали были собраны и проклеены, я плотно обмотал рукоять вдоль будущей ручки веревкой, чтобы клей схватился равномерно.

— А теперь ждем, — сказал я, отставляя заготовку. — Пусть сутки постоит, клей как следует схватится.

— А что потом будем делать? — нетерпеливо спросил Петька.

— Потом, будет завтра, — ответил я с загадочной улыбкой.

Мужики переглянулись с любопытством, но я решил пока не раскрывать всех карт. Пусть удивятся завтра.

На следующий день, мы поехали на лесопилку, где меня уже ждали Фёдор с Прохором. Они как раз возились с токарным станком, что-то настраивая.

— Здорово, мужики! — поприветствовал я их. — Как дела? Станок работает?

— Работает, Егор Андреевич, — отозвался Фёдор, вытирая руки тряпкой. — Вот как раз пробовали новую деталь точить.

Я подошел к станку и внимательно его осмотрел. Все было в порядке — пневматический привод работал ровно, патрон крутился без биения.

— Отлично, — сказал я. — Как раз то, что нужно.

— А что делать будем? — спросил Прохор, с любопытством поглядывая на заготовку ножа. Я проверил рукоять — клей схватился крепко, конструкция стала монолитной.

— Рукоять обрабатывать, — ответил я, подходя к станку. — Только сначала нужно кое-что переделать.

Я снял заготовку из полена и начал искать среди камней подходящий. Нашел круглый булыжник — не очень большой, но достаточно твердый, пористый и главное — почти идеально круглый.

— Что это, Егор Андреевич? — удивился Петька, наблюдая за тем, как я устанавливаю камень в патрон.

— Точильный диск, — объяснил я, закрепляя его. — Сейчас увидите, как он работает.

Запустил станок, и камень начал вращаться. Сначала медленно, потом все быстрее. Вскоре он крутился с приличной скоростью, издавая тихий свистящий звук.

— А теперь, — сказал я, беря заготовку, — будем придавать форму.

Осторожно поднес рукоять к вращающемуся камню. Сразу посыпались искры и пыль — камень начал стачивать лишний материал.

— Осторожно, Егор Андреевич! — испугался Семён. — Как бы палец не стесать!

— Не бойся, — ответил я, уверенно направляя рукоять. — Главное — держать крепко и не торопиться.

Медленно, миллиметр за миллиметром, я начал придавать рукояти правильную форму. Сначала убрал лишний материал, сделав общие очертания, потом принялся за детали.

— Смотрите, — говорил я, не прекращая работу, — нужно, чтобы рукоять удобно лежала в руке. Вот здесь, где указательный палец, делаем углубление. А здесь, где большой палец, — небольшой выступ.

Мужики обступили меня плотным кольцом, наблюдая за процессом с неподдельным интересом. При каждом движении рукояти полосы березы, ольхи и бересты создавали красивые узоры.

— Батюшки светы! — воскликнул Илья, когда начал проявляться полосатый рисунок. — Да это же красотища какая!

Действительно, по мере обработки рукоять становилась все красивее. Светлая береза чередовалась с темной ольхой, а золотистые полоски бересты создавали контрастные линии.

— А теперь самое сложное, — сказал я, переходя к финальной стадии. — Нужно сделать так, чтобы рукоять точно повторяла форму руки.

Я примерил заготовку к своей ладони, отметил места, где нужно еще убрать материал, и снова принялся за работу. Точильный камень послушно стачивал лишнее, а рукоять приобретала эргономичную форму.

— Вот так, — приговаривал я, работая, — здесь чуть больше, здесь чуть меньше… Рукоять должна как влитая в руку ложиться.

Петька не выдержал и спросил:

— А откуда вы знаете, Егор Андреевич, какой формы делать?

— Опыт, — коротко ответил я, не отрываясь от работы. — Много разных ножей в руках держал.

Конечно, я не мог рассказать, что видел эргономичные рукояти современных ножей и примерно представлял, как они должны выглядеть.

Через час кропотливой работы рукоять была готова. Я выключил станок и внимательно осмотрел результат.

— Ну как? — спросил я, протягивая нож Петьке.

Тот взял его и несколько раз сжал в руке, проверяя, как лежит.

— Ей-богу, как будто специально под мою руку делали! — восхитился он. — Удобно же как!

— Дай попробовать, — попросил Семён.

И ему нож показался удобным, и Илье, и всем остальным. Рукоять действительно получилась эргономичной — она естественно ложилась в ладонь, не скользила, пальцы сами принимали правильное положение.

— А полоски-то какие красивые! — не уставал удивляться Фёдор. — Как живые!

Действительно, чередование светлого и темного дерева с прослойками бересты создавало очень эффектный рисунок. При изменении угла зрения полоски как будто двигались, создавая оптическую иллюзию.

— А теперь последний штрих, — сказал я, доставая из сумки небольшую банку. — Льняное масло.

— А зачем? — спросил Семён.

— Для защиты и красоты, — объяснил я, открывая банку. — Масло пропитает дерево, защитит от влаги и придаст блеск.

Я опустил рукоять в масло так, чтобы она полностью покрылась жидкостью.

— А долго держать нужно? — спросил Петька.

— Сутки, — ответил я. — Пусть хорошенько пропитается.

— А что потом? — не унимался он.

— Потом достанем, протрем, и будет у нас нож, какого ни у кого нет, — улыбнулся я.

Мужики остались очень довольными увиденным. Каждый хотел попробовать сделать такую же рукоять для своего ножа.

— А можно мне тоже попробовать? — робко спросил Илья.

— Конечно, — разрешил я. — Всех научу. Только сначала посмотрим, что из этого получится.

На следующий день я вернулся на лесопилку рано утром. Мужики уже были на месте — видимо, тоже не терпелось посмотреть на результат.

— Ну что, Егор Андреевич, — нетерпеливо спросил Петька, — время уже прошло?

— Прошло, — кивнул я, подходя к банке с маслом.

Осторожно достал нож за клинок. Рукоять была темной от пропитавшего масла, но уже можно было видеть, что с ней произошло волшебное превращение.

— Дайте тряпку, — попросил я.

Семён подал чистую льняную тряпицу. Я начал аккуратно протирать рукоять, удаляя излишки масла.

— Господи Иисусе! — воскликнул Илья, когда рукоять начала проявляться во всей красе.

Масло не только защитило дерево, но и проявило всю красоту материала. Полоски березы стали кремово-белыми, ольха приобрела благородный коричневый оттенок, а береста заиграла золотистыми переливами. Весь рисунок стал объемным, глубоким.

— Да это же чудеса какие-то! — сказал Фёдор, не в силах оторвать взгляд от рукояти.

— И правда, — согласился Семён. — Такой красоты я отродясь не видел.

Рукоять действительно выглядела потрясающе. Гладкая, словно шелк, с четким контрастным рисунком, она казалась драгоценностью. А в сочетании с дамасским клинком нож выглядел поистине царским.

— А теперь попробуем, как он работает, — сказал я, беря кусок дерева.

Нож резал как бритва. Тонкие стружки отлетали ровными завитками, поверхность среза была идеально гладкой. Рукоять удобно лежала в руке, не скользила, не натирала.

— Ей-богу, такой нож — сокровище! — восхитился Петька. — За такой и правда корову дадут.

— Или две, — добавил я, любуясь результатом.

— А теперь и остальные сделаем? — нетерпеливо спросил Семён.

— Обязательно, — кивнул я. — У нас же еще два клинка есть.

Мы принялись за изготовление рукоятей для остальных ножей. Каждый хотел попробовать свои силы в этом деле. Илья взялся нарезать пластинки, Семён — делать отверстия, Петька — делать гарды.

— Смотрите, Егор Андреевич, — сказал Петька, показывая свою работу, — у меня получается?

Я посмотрел — действительно, рукоять получалась ровная, правильной формы.

— Отлично получается, — похвалил я. — Видно, что руки растут откуда надо, — подколол его я и мужики дружно заржали.

К концу дня у нас были готовы еще две заготовки рукоятей уже с просохшим клеем. Мы опустили их в масло и договорились завтра посмотреть на результат.

— А что, Егор Андреевич, — спросил Семён, когда мы убирали инструменты, — такие ножи и вправду на столько дорогие будут?

Я задумался. С одной стороны, дамасские ножи с красивыми рукоятями действительно могли принести хорошие деньги. С другой — не хотелось, чтобы эта технология стала слишком широко известной.

— Будут, — ответил я наконец. — Но, как я уже говорил, продавать нужно очень осторожно. Такие вещи должны оставаться редкостью.

— А кому продавать? — спросил Илья.

— Богатым купцам, дворянам, — ответил я. — Тем, кто может оценить красоту и качество. И заплатить соответственно.

— А как найти таких покупателей? — не унимался Семён.

— Через Фому, — сказал я. — Он знает, кому что продавать. И умеет цену набить.

Мужики согласно закивали. Фома действительно был отличным торговцем — умел и товар подать, и покупателя найти.

Дома меня ждала Машенька. Она сидела у печи и штопала какую-то одежду при свете лучины.

— Машенька, солнышко, — сказал я, подходя к ней, обнимая и целуя в шейку, — как дела? Как самочувствие?

— Хорошо, Егорушка, — улыбнулась она. — Ричард заходил, проверял. Говорит, все в порядке.

Я присел рядом с ней на лавку:

— А что делаешь?

— Да вот, рубашку твою штопаю, — показала она. — Совсем уж износилась.

Я обнял ее за плечи:

— Не надо штопать. Новую купим. Да и тебе скоро новые платья понадобятся.

Машенька засмеялась:

— Это еще почему?

— Потому что животик расти будет, — ответил я, гладя ее по животу. — И в старые платья не влезешь.

— Ой, Егорушка, — засмущалась она. — До этого еще далеко.

— Не так уж и далеко, — возразил я. — Время быстро пройдет.

Мы еще немного поговорили о домашних делах, а потом Машенька начала расспрашивать меня о работе на лесопилке.

— А что это ты сегодня такой довольный? — спросила она, внимательно вглядываясь в мое лицо.

— Дело хорошее сделали, — ответил я. — Научились ножи красивые делать.

— Ножи? — удивилась она. — А зачем нам столько ножей?

— На продажу, — объяснил я. — Такие ножи дорого стоят. За один хороший нож можно корову купить.

Глаза Машеньки округлились:

— Корову? За один нож?

— Представь себе, — кивнул я. — Потому что это не простые ножи, а особенные. С красивым узором на клинке и рукоятью из разных пород дерева.

— А можно посмотреть? — попросила она.

— Завтра покажу, — пообещал я. — Сегодня они еще в масле лежат.

Машенька довольно кивнула и вернулась к своему рукоделию.

Вечер тихо угасал за окном, в печи потрескивали дрова, Бусинка мурлыкала у ног. Все было спокойно и хорошо в нашем маленьком мире.

Утром следующего дня я решил съездить вместе с Ричардом проведать Петьку — посмотреть, как идет его выздоровление после той операции. Машенька проводила меня до крыльца, укутавшись в теплый платок.

— Егорушка, — сказала она, обнимая меня на прощание, — не задерживайтесь долго. И осторожнее на дороге.

— Не беспокойся, солнышко, — ответил я, целуя ее в лоб. — Быстро съездим и вернемся. Тут же рядом.

Ричард уже сидел в седле, проверяя содержимое своей медицинской сумки.

Дорога до соседней деревни пролетела быстро. Снег под копытами лошадей хрустел и скрипел — морозец все-таки стоял приличный. Ричард ехал молча, время от времени поправляя сбившийся набок медицинский мешок.

На крыльце нас встретила жена Петьки в цветастом платке.

— Барин приехал! — всплеснула она руками, кланяясь в пояс. — Спаситель наш! Проходите, проходите, Петя вас ждет.

Внутри избы было тепло и чисто. Петька лежал на широкой лавке у печи, укрытый толстым одеялом. Увидев нас, он попытался приподняться, но я жестом остановил его.

— Лежи, лежи, — сказал я, подходя ближе. — Как дела? Как самочувствие?

— Много лучше, Егор Андреевич, — ответил парень, и действительно, цвет лица у него был здоровый, глаза ясные. — Уже и встать хочется, да матушка не пускает.

— И правильно делает, — вмешался Ричард, доставая из сумки какие-то инструменты. — Позволь я осмотрю тебя.

Он аккуратно отвернул одеяло и начал проверять швы на груди Петьки. Я наблюдал за его действиями, готовый в любой момент помочь.

— Превосходно, — сказал Ричард через несколько минут. — Швы заживают очень хорошо, воспаления нет. Еще неделя покоя — и можно будет вставать.

— А работать когда можно будет? — нетерпеливо спросил Петька.

— Через месяц, не раньше, — строго ответил Ричард. — И то сначала только легкую работу. Тяжести поднимать нельзя будет еще долго.

Петька расстроенно вздохнул, но спорить не стал. Жена его, стоявшая рядом, благодарно смотрела на нас.

— Спасибо вам, добрые люди, — говорила она, утирая слезы концом платка. — Если бы не вы, не видать бы мне Петеньку живым.

Мы еще немного поговорили с Петькой, Ричард оставил ему какие-то лекарства и дал наставления супруге по уходу. Парень явно шел на поправку — это было видно невооруженным глазом.

— Ну что, — сказал я, когда мы собрались уезжать, — поправляйся быстрее.

— Обязательно поправлюсь, Егор Андреевич! — пообещал Петька. — Спасибо вам!

Мы попрощались и вышли на улицу. Ричард выглядел довольным — видимо, успех операции радовал его не меньше моего.

— Отличная работа, — сказал я, когда мы сели на лошадей. — Парень поправится полностью.

— Да, — кивнул Ричард. — Ваш эфир и современные методы сделали свое дело. В обычных условиях с такими травмами, человека не спасти было бы.

Мы поехали обратно неспешным шагом. Я подумывал о том, что неплохо бы заехать на лесопилку — проверить, как там дела, посмотреть на готовые ножи.

— Ричард, — сказал я, когда мы проезжали развилку дорог, — не возражаешь, если заедем на лесопилку? Хочу посмотреть, как там мужики справляются.

— Конечно, не возражаю, — ответил он. — Мне тоже интересно посмотреть на ваши работы.

Мы свернули на дорогу, ведущую к Быстрянке. Лошади шли медленно — снег под копытами был рыхлый, глубиной почти по колено.

Но не успели мы проехать и половину пути, как вдали, со стороны лесопилки, увидели бегущую фигуру. Человек размахивал руками и явно кричал что-то, хотя слов мы пока не разбирали.

— Что это там? — спросил Ричард, прищуриваясь и всматриваясь вдаль.

У меня сердце ухнуло куда-то вниз. Неужели случилось что-то серьезное.

— Пошли быстрее! — крикнул я, пришпоривая коня.

Мы помчались напрямик через поле, не обращая внимания на глубокий снег. Лошади фыркали и тяжело дышали, но мы гнали их что есть мочи.

По мере приближения стало ясно, что бежит Фёдор. Он кричал что-то нечленораздельное, махал руками, явно в панике.

— Помогите! Помогите! — наконец донеслись до нас его слова. — Илья под лед провалился!

Сердце у меня екнуло. Если он провалился под лед…

— Где? — крикнул я, когда мы поравнялись с Фёдором.

— На мосту! — задыхаясь, ответил тот. — Хотел до кузни дойти, да на мосту поскользнулся! Я его из воды вытащил, в ангар затащил, а сам за вами побежал!

— Быстро к ангару! — приказал я, и мы помчались дальше.

У лесопилки царил переполох. Несколько мужиков сбились в кучу возле ангара, кто-то кричал, кто-то суетился. Я соскочил с лошади прямо на ходу.

— Где Илья? — рявкнул я, врываясь в ангар.

— Здесь, Егор Андреевич! — отозвался Семён, склонившийся над лежащим на соломе человеком.

Илья лежал неподвижно, завернутый в какие-то тряпки и одеяла, что нашлись в ангаре. Лицо у него было синюшное, губы посинели, зубы стучали так, что слышно было на весь ангар.

— Сколько он в воде был? — быстро спросил я у Фёдора.

— Минуты три, не больше, — ответил тот. — Я сразу его увидел, веревку кинул. Он держался за край льдины.

Хорошо. Три минуты в ледяной воде — это много, но не смертельно, если быстро принять меры.

— Кузница топится? — спросил я у Семёна.

— Нет, Егор Андреевич, сегодня еще не работали.

Черт. В кузнице было бы тепло, можно было бы быстро согреть человека. А в ангаре холодно, даже с одеялами толку мало.

— Ричард! — окликнул я. — Нужно срочно согревать пациента. В ангаре слишком холодно.

Ричард быстро осмотрел Илью и кивнул:

— Да, нужно тепло. И как можно быстрее.

Я лихорадочно думал. Баня! В деревне должна топиться баня.

— Семён! — крикнул я. — Топится сегодня баня?

— Топится, Егор Андреевич! — ответил тот. — Степан с утра затопил.

— Отлично! Помогайте, на лошадь его!

Я перекинул Илью, завернутого в одеяла, через круп своей лошади, придерживая одной рукой. Ричард вскочил на свою лошадь.

— За нами! — крикнул я мужикам и пустил коня галопом.

Дорога до деревни показалась бесконечной. Илья висел безвольным мешком, время от времени постанывая. Я чувствовал, как холод от его тела проникает сквозь одеяла. Нужно было спешить.

В деревне нас уже ждали — видимо, кто-то из мужиков прискакал раньше и поднял тревогу. Степан тоже уже стоял возле бани.

— В предбанник! — скомандовал я, соскакивая с лошади.

Мы внесли Илью в предбанник, где было значительно теплее. Подоспевшие мужики помогли уложить его на скамье.

— Давайте быстрее одежду снимать! — сказал Ричард.

— Правильно, — подтвердил я. — Всю мокрую одежду долой, и быстро!

Мужики принялись раздевать Илью. Одежда на нем была не просто мокрая — она была покрыта ледяной коркой.

Я взял большой кусок сухой грубой ткани и половину дал Ричарду:

— Растираем кожу! — приказал я. — Быстро и сильно!

Мы принялись энергично растирать Илью — я грудь и руки, Ричард ноги. Ткань была грубая, оставляла красные пятна на коже, но именно это и нужно было — стимулировать кровообращение.

— Зачем так грубо? — спросил Ричард, но не переставал выполнять мои указания.

— Нужно кровообращение восстановить, — объяснил я, не прекращая растирания. — И кожу высушить полностью. Каждая капля воды — это дополнительный холод.

Ричард кивнул и продолжил работу. Постепенно кожа Ильи начала розоветь — признак того, что кровь снова начинает нормально циркулировать.

Когда мы закончили растирание, я завернул Илью в сухие одеяла.

— Десять минут отдыха, — сказал я. — Пусть организм немного восстановится.

— Мужики! — крикнул я в сторону двери. — Водки принесите! Самой крепкой!

— Сейчас, Егор Андреевич! — отозвался кто-то, и через минуту Степан принес бутылку.

Пока Илья лежал в одеялах, я наблюдал за его состоянием. Дыхание было неровным, но становилось глубже. Лицо постепенно приобретало нормальный цвет.

— Как он? — тихо спросил Ричард.

— Лучше, — ответил я. — Но еще не все.

Когда прошло минут десять, я сказал мужикам:

— Несите его в парную, но на самую нижнюю полку. Нужно равномерное прогревание, а не перегрев.

Мы перенесли его в парную и уложили на полку. Здесь было значительно теплее, но не жарко — именно то, что нужно для постепенного согревания организма.

— Илья! — позвал я. — Илья, слышишь меня?

Он слабо застонал и приоткрыл глаза.

— Егор… Андреевич? — прошептал он.

— Да, это я, — ответил я с облегчением. — Как себя чувствуешь?

— Холодно… — прошептал он. — Очень холодно…

— Сейчас согреешься, — заверил я его. — Потерпи немного.

Я налил в кружку водки и поднес к его губам:

— Пей, — приказал я. — Для согрева.

Илья с трудом сделал несколько глотков. Водка была крепкая, обжигающая — именно то, что нужно для внутреннего согревания.

— Еще, — настаивал я. — Нужно изнутри согреться.

Когда он выпил половину кружки, я взял тряпку, смочил ее водкой и начал обтирать ему руки, ноги, грудь.

— Что вы делаете? — спросил Ричард.

— Спирт расширяет сосуды, — объяснил я. — Кровообращение улучшается. Плюс согревающий эффект.

Ричард внимательно наблюдал за процедурой, очевидно запоминая методику на будущее.

После обтирания спиртом мы перенесли Илью на среднюю полку — там было потеплее, но все еще не слишком жарко.

— Мужики! — крикнул я. — Чаю горячего заварите! Самого крепкого! И меду добавьте!

— Уже заваривают, Егор Андреевич! — отозвался Степан.

Постепенно Илья приходил в себя. Дрожь становилась меньше, дыхание ровнее. Он уже мог сидеть, опираясь на стену.

— Как дела? — спросил я. — Чувствуешь себя лучше?

— Да, — кивнул он, хотя голос еще был слабый. — Тепло уже. Спасибо, Егор Андреевич.

— Не благодари, — отмахнулся я. — Расскажи лучше, как это случилось?

Илья виновато опустил глаза:

— Хотел до кузницы дойти, там металл для гарды выбрать, да подскользнулся на мосту. На лед упал, а тот и проломился, и я в воду…

— Повезло, что Фёдор рядом был, — заметил Ричард.

— Да уж, — согласился Илья. — Если б не он, не видать бы мне белого света.

Тут в парную заглянул Степан с дымящейся кружкой:

— Чай готов, Егор Андреевич.

— Давай сюда, — сказал я, беря кружку. — Пей, Илья. Маленькими глотками, но много.

Горячий чай с медом делал свое дело. С каждым глотком Илья выглядел все лучше. Цвет лица становился нормальным, руки перестали дрожать.

— Ну что, думаю, кризис миновал, — сказал я Ричарду. — Парень выживет.

— Да, — согласился англичанин. — Вы очень грамотно действовали, Егор Андреевич.

Мы еще полчаса просидели в парной, пока Илья окончательно не согрелся. Потом проводили его в дом, укутали в теплые одеяла и напоили еще чаем.

— Сутки в постели, — строго сказал я. — И никаких походов на лесопилку. Понял?

— Понял, Егор Андреевич, — покорно кивнул Илья. — Как скажете.

Когда мы убедились, что с Ильей все в порядке, мы с Ричардом отправились по домам. День выдался напряженный, но все закончилось хорошо.

— Егор Андреевич, — сказал Ричард, когда мы ехали по деревне, — вы сегодня спасли человеку жизнь.

— Спасли мы вместе, — ответил я. — Один бы я не справился.

— Но знания-то ваши, — настаивал он. — Я бы растерялся, не знал бы, что делать.

— Теперь знаешь, — сказал я. — Запомни на будущее. Мало ли, еще пригодится.

Дома меня ждала встревоженная Машенька. Она уже слышала о происшествии и беспокоилась.

— Егорушка! — воскликнула она, обнимая меня. — Как там Илья? Жив?

— Жив и здоров, — успокоил я ее. — Испугался только. Завтра как новенький будет.

— Слава Богу, — перекрестилась она. — А то я уж думала, что случилось что-то страшное.

— Нет, солнышко, все хорошо, — сказал я, целуя ее в макушку. — Обошлось без потерь.

Глава 23

Утром, когда мы проснулись и позавтракали, я заметил, что Машенька сидит какая-то задумчивая. Она смотрела в окно, но взгляд её был рассеянным, словно мысли витали где-то далеко. Время от времени она легонько поглаживала живот и вздыхала.

— Машенька, солнышко, — сказал я, подсаживаясь к ней на лавку, — что случилось? О чём задумалась?

Она повернулась ко мне, и в её глазах была какая-то странная смесь стыда и желания.

— Да так, Егорушка, — ответила она неопределённо, отводя взгляд.

— Ну-ка, не хитри, — настаивал я, обнимая её за плечи. — Видно же, что что-то не так. Может, плохо себя чувствуешь? Или ребёночек беспокоит?

Машенька покачала головой, но молчала, словно стесняясь сказать что-то.

— Машуня, — сказал я ласково, — мы же с тобой муж и жена. Что бы ни случилось, мне можешь всё рассказать.

Она ещё немного помолчала, а потом, опустив глаза и покраснев, тихо произнесла:

— Мясо хочу.

— Мясо? — переспросил я, не сразу поняв, в чём проблема.

— Ну да, — кивнула она, всё ещё не поднимая глаз. — Очень хочу. Прямо терпеть не могу. Раньше такого не было.

Я не сдержался и улыбнулся.

— Машенька, солнце моё, — сказал я, целуя её в висок. — Ты ребёночка вынашиваешь, — объяснил я терпеливо. — И нужно есть то, что организм просит. Это для малыша необходимо. Сейчас же приготовлю тебе мясо. Какое хочешь?

Глаза у неё загорелись:

— А можно… свинины? Жареной?

— Конечно можно, — засмеялся я. — Всё, что душа пожелает. Шашлык сделаю.

Я вышел из комнаты и позвал Анфису, которая как раз возилась у печи.

— Анфиса! — окликнул я её.

— Слушаю, Егор Андреевич, — отозвалась она, обтирая руки о передник.

— Найди Степана и скажи, чтобы принёс треть пуда свиного мяса. Обязательно, чтобы это была шея — там мясо самое нежное и сочное.

Анфиса кивнула:

— Сейчас найду, Егор Андреевич.

— И ещё, — добавил я, — найди Петьку. Скажи, пусть сделает мне прочные, но тонкие и длинные пруты. С мизинец толщиной. Штук десять.

— А зачем они, Егор Андреевич? — поинтересовалась Анфиса.

— Увидишь, — загадочно ответил я. — Просто скажи, что чем быстрее, тем лучше.

Анфиса вышла во двор, и вскоре я услышал, как она переговаривается со Степаном. Минут через пятнадцать Степан постучался в дверь.

— Егор Андреевич, мясо принёс, — сказал он, войдя в сени.

— Хорошо, — кивнул я, принимая завёрнутый в холстину кусок. — А к Петьке послал?

— Послал, Егор Андреевич. Прохор поехал. Сказал, что к обеду было готово.

— Хорошо.

Мясо было отличное — свежее, с тонкими прожилками жира, которые при жарке дадут сочность. Я положил его в небольшой чан возле печи, чтобы оно быстрее растаяло. Замороженное мясо резать неудобно, а для того, что я задумал, нужны были аккуратные куски.

Через пару часов свинина уже достаточно оттаяла, и я принялся её разделывать. Нарезал на куски — не слишком большие, чтобы прожарились равномерно, но и не маленькие, чтобы сохранили сочность. Каждый кусок получался размером примерно с куриное яйцо.

— А теперь маринад, — пробормотал я, доставая необходимые ингредиенты.

Решил сделать самый простой маринад — соль, перец, немного воды и капнул туда уксуса. Лук порезал кольцами — он даст дополнительный аромат и сочность.

— Что это вы делаете, Егор Андреевич? — спросила Анфиса, наблюдая за моими действиями.

— Мясо мариную, — объяснил я, складывая куски в миску и заливая маринадом. — Чтобы мягче было и вкуснее.

— А долго мариновать нужно? — поинтересовался Петька.

— Часа полтора-два хватит, — ответил я, перемешивая мясо руками.

Петька с готовыми прутами приехал уже ближе к полудню. Вместе со Семёном они примчались на лошади, и Петька, соскочив с седла, гордо продемонстрировал свою работу.

— Вот, Егор Андреевич, — сказал он, показывая связку металлических прутов. — Как заказывали — тонкие, прочные, длинные.

Я взял один прут и внимательно осмотрел. Петька поработал на совесть — прут был ровный, без изгибов, с заострённым концом. Именно то, что нужно.

— Отличная работа, — похвалил я. — Настоящие шампуры получились.

— Шампуры? — удивился Петька. — А что это такое?

— Сейчас увидишь, — ответил я, откладывая прутья. — Мы же прошлый раз просто из веток сделали. А сейчас вот правильно будет — настоящие шампура. Степан, а ты из камней выложи очаг. Чтобы и поддувало было, и повыше. И дрова там разжигай, чтобы углей побольше получилось.

Степан заинтересованно кивнул:

— А что готовить будем, Егор Андреевич?

— Мясо, — ответил я. — Только особым способом. Шашлык. Только в этот раз из нормальной свинины.

Степан выложил очаг. Дрова разгорались хорошо, пламя уже поднималось высоко, и было видно, что скоро будет достаточно углей для жарки.

Пока мясо мариновалось, я проверил, как там дела у Машеньки. Она всё сидела в комнате, но уже выглядела более оживлённо — видимо, предвкушение вкусной еды подняло ей настроение.

— Как дела, солнышко? — спросил я, присаживаясь рядом.

— Хорошо, — улыбнулась она. — А что ты там готовишь?

— Это дрова горят, — объяснил я. — А мясо ещё не готовлю. Но скоро начну. Потерпи еще чуточку.

Машенька довольно вздохнула:

— Не могу дождаться.

Через пол часа, когда дрова прогорели и образовалась хорошая кучка красных углей, я решил, что пора начинать. Взял замаринованное мясо и один из прутьев.

— Смотрите и учитесь, — сказал я Петьке и собравшимся мужикам, которые подтянулись посмотреть на диковинку.

Начал нанизывать куски мяса на прут, чередуя их с колечками лука. Получился аккуратный шампур с равномерно распределённым мясом.

— Ишь ты, — удивился Семён, который тоже подошёл посмотреть. — Как на палку нанизал…

— Не на палку, а на шампур, — поправил я. — Это специальный способ жарки мяса. Делали же уже так. Только на прутиках…

Когда все шампуры были готовы, я установил их над углями, положив концы на края каменного очага. Мясо оказалось как раз на нужной высоте — достаточно близко к углям, чтобы жариться, но не так близко, чтобы гореть.

— А теперь нужно поворачивать, — объяснил я, начиная медленно вращать шампуры. — Чтобы со всех сторон равномерно прожарилось.

Первые минуты ничего особенного не происходило, но вскоре мясо начало издавать характерное шипение, а по двору поплыл такой аромат, что у меня самого слюнки потекли.

— Батюшки светы, — пробормотал Петька, принюхиваясь. — Какой запах!

— Это ещё не всё, — улыбнулся я, продолжая поворачивать шампуры. — Подождите, когда корочка образуется.

И действительно, через несколько минут мясо начало покрываться аппетитной золотистой корочкой. Жир, вытапливаясь, капал на угли и вспыхивал маленькими язычками пламени, добавляя дымного аромата.

— Ой, мамочки, — воскликнула подошедшая Анфиса. — Да что же это такое! Как вкусно пахнет!

Запах шашлыка действительно расходился по всей деревне. Я видел, как из соседних домов выглядывают любопытные лица, а несколько мужиков так и вовсе подошли поближе, принюхиваясь и переговариваясь между собой.

— Егор Андреевич, — спросил подошедший Захар, — а что это так вкусно пахнет?

— Шашлык, — объяснил я, не переставая поворачивать шампуры. — Особый способ жарки мяса на углях.

— А можно… попробовать? — робко спросил Илья, который, несмотря на вчерашнее приключение со льдом, всё-таки вышел из дома.

— Конечно можно, — разрешил я. — Всем хватит. Мясо-то много заготовил.

Через полчаса шашлык был готов. Мясо покрылось аппетитной корочкой, лук стал мягким и сладким, а аромат стоял такой, что весь народ уже собрался вокруг очага.

— Ну что, снимаем, — сказал я, осторожно снимая первый шампур с огня.

Мясо легко отделялось от прута, оставаясь сочным внутри при хрустящей корочке снаружи. Я попробовал кусочек — получилось великолепно.

— Машенька! — позвал я жену. — Твоё мясо готово!

Она вышла на крыльцо, и лицо её просто засияло от предвкушения:

— Ой, как пахнет! — воскликнула она. — Прямо слюнки текут!

Я снял мясо с нескольких шампуров и отнёс в дом. Анфиса тем временем, по моему указанию, отварила картошечки с маслицем и присыпала укропчиком. Правда, укроп был засушенный, но всё равно ароматный.

— Садись, солнышко, — сказал я Машеньке, накладывая ей на тарелку самые лучшие кусочки. — Ешь на здоровье.

Машенька взяла кусочек шашлыка, попробовала и закрыла глаза от удовольствия:

— Ой, Егорушка, как вкусно! — воскликнула она.

— Нравится? — спросил я, садясь рядом с ней.

— Очень! — кивнула она, с аппетитом принимаясь за еду. — И мягкое такое, и сочное, и пахнет как-то особенно…

Я наблюдал, как она ест, и радовался. Беременной женщине нужно хорошо питаться, а то, что она получает удовольствие от еды, ещё лучше.

Тем временем во дворе мужики всё ещё стояли вокруг очага, принюхиваясь к дыму от углей.

— Мужики! — позвал я собравшихся, когда вышел на улицу. — Подходите, угощайтесь!

Не нужно было повторять дважды. Все сразу же подошли поближе, и стали брать готовое мясо. Кто кусок, кто два — чтобы каждому хватило попробовать диковинное блюдо.

— Егор Андреевич, — сказал Прохор, жуя шашлык, — да это ж сказка какая-то! Откуда такой вкус берётся?

— От правильного приготовления, — ответил я. — И от маринада. Мясо нужно заранее подготовить.

— А научите нас так готовить? — попросил Семён. — Больно уж хорошо получается.

— Научу, — пообещал я.

Петька, который получил кусок побольше остальных — всё-таки шампуры делал, — задумчиво жевал мясо:

— А эти… шампуры… что на них еще можно готовить? — Поинтересовался он.

— Да много чего, — ответил я. — Баранину, говядину, птицу. Даже рыбу можно, если аккуратно.

Мужики переглядывались с интересом. Видно было, что способ приготовления пищи их заинтриговал.

Когда все угостились и разошлись по домам, я вернулся к Машеньке. Она доедала свою порцию и выглядела очень довольной.

— Наелась? — спросил я, садясь рядом.

— Да, — кивнула она, поглаживая живот. — И сытно, и вкусно. Спасибо, Егорушка.

— Не за что, солнце моё, — ответил я, целуя её в щёку. — Хочется ещё чего-нибудь особенного?

Машенька задумалась:

— А можно… молочка? С мёдом?

— Конечно можно, — засмеялся я. — Всё, что захочешь.

— Анфиса! — позвал я кухарку. — Молока с мёдом подогрей!

— Сейчас, Егор Андреевич! — отозвалась та.

— Егорушка, — сказала Машенька, прислоняясь ко мне головой, — а почему ты всё умеешь? Откуда у тебя столько знаний?

— Много читал, — ответил я осторожно. — И в путешествиях кое-что видел.

— А где ты путешествовал? — не унималась она.

— По разным землям, — сказал я уклончиво. — Далеко отсюда.

Машенька удовлетворилась этим ответом.

— Вот и хорошо, что путешествовал, — сказала она. — А то откуда бы я такого вкусного мяса поела?

Я засмеялся:

— Ради тебя, Машенька, хоть на край света съезжу.

— Не надо на край света, — засмеялась она в ответ. — Лучше дома сиди, со мной.

— Обязательно буду, — пообещал я. — Особенно когда малыш родится.

Анфиса принесла тёплое молоко с мёдом, и Машенька с удовольствием его выпила. После такого сытного обеда её стало клонить в сон, и я уложил её отдохнуть.

— Поспи, солнышко, — сказал я, укрывая её одеялом. — А я пока дела поделаю.

— Не уходи далеко, — попросила она, уже закрывая глаза.

— Никуда не уйду, — заверил я её. — Буду рядом.

Когда Машенька заснула, я вышел во двор. Степан как раз убирал остатки углей, а Петька рассматривал использованные шампуры.

— Что, понравился способ готовки? — спросил я его.

— Очень понравился, Егор Андреевич, — кивнул он. — А может ещё таких прутьев наделать? Для запаса?

— Можно, — разрешил я.

— А когда ещё готовить будем? — спросил Степан, заинтересованно поглядывая на шампуры.

— Скоро, — пообещал я. — Как жена ещё мяса захочет, сразу и приготовлю.

Позже, когда я сидел в светёлке с Машенькой, которая перебирала детские вещички, на улице послышался стук колёс и ржание лошадей. Голоса мужиков, окрики, звяканье упряжи — всё это говорило о том, что приехал кто-то с обозом.

— Кто это там? — спросила Машенька, поднимая голову от шитья.

— Сейчас посмотрю, — ответил я, поднимаясь с лавки.

Выйдя на крыльцо, я увидел знакомую телегу, гружённую до верха. Возле неё суетились Фома, Никифор и Прохор, а Степан уже подбегал помочь с разгрузкой.

— Фома! — позвал я, спускаясь с крыльца. — Наконец-то добрались! Как дорога? Как съездили?

Фома обернулся ко мне, снял шапку и поклонился:

— Да, слава Богу, Егор Андреевич, — ответил он, улыбаясь. — Доехали хорошо, хоть и морозец прихватывал. Дорога крепкая, санный путь отличный.

Я подошёл ближе и с удивлением оглядел гружённую телегу. Обычно Фома привозил что-то конкретное — либо материалы для производства, либо инструменты. А тут телега была набита под завязку самыми разными тюками и мешками.

— Фома, — сказал я, почесав затылок, — да что ж ты столько привёз? Половину города скупил?

Фома рассмеялся:

— Почти половину, Егор Андреевич! Но всё нужное, всё по списку от Степана, да ещё кое-что по своему разумению добавил.

Степан тем временем уже принялся разгружать воз, и я увидел, что там действительно была целая куча всякого добра. Мешки с мукой — и не один, а штуки четыре. Зерно в холщовых кулях. Большая свиная туша, завёрнутая в рогожу. Несколько бочонков — видимо, пиво. Маленький, но тяжёлый бочонок — по всей видимости, мёд. Кувшины с уксусом, мешочки с сахаром и солью.

— Степан! — крикнул я ему. — Разгружай всё в амбар, а мясо в погреб неси!

— Слушаюсь, Егор Андреевич! — отозвался тот, подхватывая очередной мешок.

Я повернулся к Фоме:

— Ну что, рассказывай, как дела? Как торговля прошла?

Фома заметно оживился:

— А, Егор Андреевич, дела-то отменные! Но сначала… — он понизил голос и посмотрел по сторонам, — у меня для вас кое-что есть.

С этими словами он полез во внутренний карман своего тулупа и достал оттуда сложенный листок.

— От Ивана Дмитриевича, — пояснил он, протягивая мне записку.

Я взял листок и развернул его. Почерк был аккуратный, чёткий — видно, что писал образованный человек. Записка была короткой, но ёмкой:

«Кузнеца никто обижать не собирался. Рад за вас, что всё хорошо. Жду в городе. И. Д.»

Я перечитал записку ещё раз, пытаясь понять, есть ли между строк какой-то скрытый смысл. Но нет — всё было предельно ясно и недвусмысленно. Иван Дмитриевич получил мою записку, понял её содержание и ответил в том же духе.

— Ну что ж, хорошо, — пробормотал я себе под нос, складывая записку.

— Это ещё не всё, Егор Андреевич, — сказал Фома с таинственным видом.

Он снова полез в карман и достал уже целую грамоту — большой лист бумаги, свёрнутый и перевязанный лентой.

— А это что? — удивился я, принимая грамоту.

Вместо ответа Фома начал с воодушевлением рассказывать:

— Вы представляете, Егор Андреевич, как всё прошло! Я всё сделал, как вы наказывали. Провёл аукцион, продал фарфор — такие деньги выручил, что сам не ожидал! Стекло сдал через Игоря Савельевича питерским купцам, бутылки тоже продал. Немец с аптекарем забрали все до единой, ещё и заказ на будущее оставили!

Глаза у Фомы горели от возбуждения — видно было, что торговля прошла на славу.

— Ну и пошёл я потом к градоначальнику, как вы велели, — продолжал он. — Сначала и на порог не хотели пускать — охрана какая-то новая стоит, не знают меня. Но заметил я служку, который боярыне служит. Сказал ему, что дело у меня к градоначальнику важное, что Воронцов Егор Андреевич велел переговорить с глазу на глаз.

Фома сделал паузу, явно наслаждаясь эффектом, который производил его рассказ.

— И что дальше? — поторопил я его.

— А дальше — ушёл служка, а через несколько минут вернулся и чуть ли не за руки меня потащил! — воскликнул Фома. — «Проходите, — говорит, — его сиятельство ждёт вас!»

Я кивнул — такая реакция была вполне ожидаемой после того, как я вылечил градоначальника.

— Я первым делом, как вы велели, спросил про здоровье, — продолжал Фома. — Он сказал, что всё хорошо, уже и забыл, что хворь у него была такая. Передавал вам отдельное спасибо.

— Ну и хорошо, — сказал я. — Значит, лечение помогло.

— А потом велел вручить сию грамоту! — торжественно заключил Фома, указывая на свёрток в моих руках.

Я развернул грамоту и начал читать.

«Боярину Воронцову Егору Андреевичу. Имею честь пригласить Вас вместе с супругой на празднование дня святого Николая в моём доме. Торжество состоится 6 декабря сего года. Надеюсь на Ваше присутствие. С глубоким почтением, Его Сиятельство князь Глеб Иванович Дубинин, градоначальник города Тулы.»

Я поднял голову и посмотрел на стоящих рядом Фому, Никифора и Прохора. Все трое смотрели на меня с любопытством, явно ожидая реакции.

— Машенька! — позвал я жену, не отрывая глаз от грамоты.

— Что случилось, Егорушка? — отозвалась она из дома.

— Похоже, мы поедем в город! — крикнул я в ответ.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Воронцов. Перезагрузка. Книга 6

Content

Воронцов. Перезагрузка. Книга 6

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene