Алексей Бархатов

Чужая весна

ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ

Ближе к верховьям

(Вместо предисловия)

Где-то он, наверное, есть, город, в котором родился. Теплый, тихий, уютный… Теплый — летним утром, когда прямо из окна с книжкой в руке выпрыгивал в душистую свежесть сада. В январские снегопады, когда, не дожидаясь завтрака, широкой фанерной лопатой с жестяной окантовкой высекал пушистые белые кирпичи, наперегонки с дедом ведя глубокую траншею от крыльца до ворот. В весеннем ливне, когда с резвым гиканьем помогал бабушке спасать белые простыни от стремительного набега Ильи-пророка. Тихий — предвечерним шепотом осины у веранды, захлебывающейся трелью скворца, протяжным скрипом калитки, по-разному отвечавшей на рукопожатье своего и чужого, возвещавшей о настроении и намерениях пришельца. Уютный — как, впрочем, все города детства.

Где-то он, наверное, есть… Не областной, не полумиллионный. Тот, в котором школа № 2 по-прежнему каменная, двухэтажная. Но где увидеть его? На экране широкоформатного кинотеатра, что расположился на месте того дома, сада, осины и калитки?

Пенза выросла, как выросли мы, получила профессию — крупный промышленный центр. Стала городом чьих-то иных детств. Я живу теперь в Москве. Рядом река. Под окнами яблоневый сад. Но уже не выпрыгнуть — этаж седьмой. Да и сад, как недавно пояснили в райисполкоме, не сад вовсе, а «списанный объект». Хотя и в этом качестве он еще как-то гарантирует суверенность моего жилища, отделяя его от жадного рыка вечно охотящейся за кем-то кольцевой автодороги. Хотя этот «списанный объект» еще изредка заманивает к себе соловьев, наивных романтиков, ищущих сад своего рождения.

И еще одно воспоминание детства. В пятницу отец вернулся раньше обычного и сообщил, что едем на рыбалку в верховья Суры. Слово это, «верховья», было произнесено отцом как-то особо уважительно. С шоссе свернули на указателе «Казачья Пелетьма». Остановились у пасечника. Соты слаще любой карамели, молоко из хрустальной струи родника, целительный дурман сеновала… Заброшенную с вечера удочку вытащил только с помощью отца и полчаса бился, выворачивая наизнанку сомика, дабы достать крючок. И уже без всякой помощи вынимал подлещиков, красноперок и даже стерлядь, никогда более на крючке не виданную. Пе-леть-ма!

Приятель, с которым каждый год мы ездим на рыбалку, смеется над тем, как я, не усиживая на одном месте, в поисках клева иду на другое. И всегда только вверх по течению. «Река одна», — смеется он. А я иду, пусть на несколько десятков шагов, но ближе к верховьям. Пе-леть-ма…

Мой дед, родившись в прошлом веке и прожив без малого сто лет, знал четыре языка, прекрасно разбирался в литературе, истории, философии… В общем был простым агрономом. Но где-то там, ближе к верховьям.

Надо ли теперь долго объяснять мою приверженность историческим сюжетам и судьбам минувших лет? Мне давно казалось, что человек, не научившийся мысленно сматывать и разматывать нить, предками приведшую его к современности, должен чувствовать себя козой на привязи — топчись, вволю ощущай окружность колышка, вбитого в дату твоего рождения, пробуй травку, рой копытцем в радиусе отпущенного тебе срока. Вез прошлого нет будущего. И где она, грань между ними? «Золотой» XIX век — в прошлом, а значащаяся по XVIII веку «эпоха русского просвещения», по всей видимости, еще грядет. Пушкин-поэт принадлежит истории, а как же быть с предсказанием Гоголя о Пушкине — «русском человеке в его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет»? Теперь уже скоро… Явится, ли?

Или ошибся в своем прогнозе Николай Васильевич, понадеялся на былую удаль воспетой им «птицы тройки»? Но тогда стоит отнестись к гоголевской фразе «И какой же русский не любит быстрой езды?» по-гоголевски, «в ее развитии», переведя из области риторики в ранг сурового вопроса, и уж назвать поименно «какой же русский»…

Наше поколение пришло к самостоятельности в то самое время, что получило ныне определение застойного. Ассоциации снова возвращают к картинкам детства.

К старой замшелой бочке, подставленной к водосточной трубе в саду. В ней водилась одна живностъ — маленькие, юркие головастики. И мы все гадали, в кого же они превратятся, когда вырастут. Еще чудней были трехголовые дракончики в тяжелой воде евпаторийского лимана…

Плотина прорвана, кадушка опрокинута. Куда теперь устремится бурный поток, накопленный застоем? Напитать иссохшиеся поля? Затопить еще одну Матеру? Но ведь сколько их было затоплено во времена восторженного помпадурства, когда целые поколения были уверены, что их дети будут жить при коммунизме. Подумаешь, леса вырублены, Арал сохнет, Байкал загрязняется… Зато дети будут жить… И чем больше нефти, газа, ГЭС, АЭС, тем скорее. Но оказалось, что чем больше наращивали материально-техническую базу, тем слабее становилась духовная. Не нефти, а совести больше надо. Экономисты ныне бурно обсуждают ошибки в планах, юристы — в законах, политики — в пактах. Но ведь все это делали люди.

Жизнь диалектична. И такое само по себе прекрасное явление, как читательский интерес к истории, оборачивается эффектом «Рижского рынка», с которого уже не некрасовский, а сегодняшний мужик несет и псевдо-Блюхера и псевдомилорда, изготовленных по последней моде и «верному рецепту» в кооперативной скороварке, несет еще не разобравшись, «что розь портрет портретику, что книга книге розь».

Писать хочется много, и нужно много писать, но писать, не забывая слова Шукшина: «Даже если и есть история на памяти и есть умение ее рассказать, надо еще почувствовать, что она нужна. Нужна ли? И это-то в «профессии» рассказчика едва ли не самое трудное — понять: нужен ли ты сейчас со своей историей?»

И вот здесь я вижу главное приложение писательского труда. Что же случилось с человеком в чертовом колесе цивилизации, если он, прогрессируя, утратил многие простейшие черты, вплоть до инстинкта самосохранения? Понять это невозможно, если не подняться ближе к верховьям, не проследить святую нить от Княжнина, Пушкина, Чехова, Платонова. Большинство считает, что ЧП произошло в промежутке Чехов — Платонов. А если еще раньше?

Да простится мне военное сравнение, но все, что может полк, лишенный связи, — это стоять до последнего, надеясь на успех посланных по линии связистов.

АЛЕКСЕЙ БАРХАТОВ

Постскриптум

Повесть об А. С. Пушкине

Деду моему Василию Алексеевичу посвящаю

Что век зоила? — день! Век гения? — потомство!

П. А. Вяземский

I

После столь дальней дороги полагалось бы отдохнуть, но, войдя в приготовленный для него номер, едва скинув шинель, Иван Петрович остановился у окна, выходившего на Мойку. Ноябрьский иней легкой сединой затуманил стекла, и оттого весь город выглядел будто постаревшим и потускневшим. Нет, не такой хотел увидеть «Северную Пальмиру» Иван Петрович в этот свой приезд.

А ведь и то сказать — тридцать лет… Ровнехонько тридцать лет прошло с тех пор, как юный и пылкий гвардеец, отмеченный шестью боевыми наградами за финляндскую кампанию, был назначен в свиту его императорского величества. «Искусным и храбрым офицером» аттестовался Липранди в реляции главнокомандующего, отчаянным и славным бретером, почти кумиром, наряду с Бурцевым и Толстым слыл в кругу молодых понес. В каких только салонах не пересказывалась история ого поединка с первейшим шведским дуэлянтом бароном Блюмом! На балах и раутах он слышал за собой ласкающий сердце шепоток столичных красавиц, искоса примечал брошенные поверх вееров любопытные и жгучие взгляды. Да что толку тратить время на подобные забавы! Горячая испанская кровь предков находила выход в молодежных застольях да у барьера. Красавиц он с радостью менял на книги, готовя себя к великому и славному пути. Первым среди первых! И только так. Двенадцатый год встретил поручиком. Был при Бородине, Смоленске, Малоярославце. Наконец, Париж — двадцати четырех лет Липранди уже подполковник Генерального штаба, доверенное лицо могучего Воронцова. И тут срыв… Конец всем честолюбивым надеждам. Армейский полк. Бессарабия. Окраина России. Окраина карьеры. Впрочем, ныне он — генерал-майор, превосходительство. Сколько городов брал не числом, а уменьем, сколько важнейших дел свершил. А сколько бы еще смог, не будь места мод сукном чиновничьих столов и в долгих ящиках департаментов. Недоверие? Кабы в едином этом было дело. Каждое предложение Липранди было тщательно продумано и взвешено, подкреплено четкими аргументами, точной и верной информацией агентов. В самых разных местах, самых разных кругах на Балканах были его люди. Почти в каждую пограничную турецкую крепость нашел он лазейку. Начальство дивилось, как только ему удается быть в курсе самых тайных приграничных дел, как умудряется расширить круг источников. Липранди лишь усмехался. Везде люди, везде человеки, и стало быть, везде можно найти своего агента — в славном и благородном воине, соблазнив его блеском золота, в женщине, возбудив в ней ревность, сильнейшую страсть после корыстолюбия, к слуге, пообещав ему место капитана какого-нибудь местечка, перевоза или базара. Уж на что трудно это было в той же турецкой крепости Силистрия. Птица незамеченной не пролетит. Ан узнал, что у турок недостаток соли в крепости. Скупил ее в Бухаресте, заманил турок на встречу с арнаутами, переодетыми под крымских татар. Разок продали им соль подешевле, еще раз турки на лодках при плыли, напоили их да и оставили на день на своем берегу. Тут уж либо голова турка с плеч, либо работай на нас. Все просто, если умеючи. Прислушайся начальство к Липранди, сейчас бы сидели на Балканах русские генерал-губернаторы да ямскую службу до Петербурга налаживали.

Правда, одна из записок Липранди «О средствах учреждения высшей тайной заграничной полиции» получила императорское одобрение, но будущее России в большей степени зависит от положения в самом государстве, во внутренних, а не внешних или приграничных делах. Это Иван Петрович понял давно. И с тех пор другой головокружительный проект не давал покоя. Нужна какая-то особая могущественная организация, которая вне местнических и ведомственных интересов будет неустанно печься о всеобщем благе России. Самым сложным оказалось найти название ей — это не масонская ложа, не рыцарский орден, не общество. Это часть, и причем главная часть, государственного аппарата, его нервная система. А если дать ей какое-то привычное, не вызывающее официальных нареканий имя? К примеру, «Высшая тайная полиция». Казалось бы, ничего нового… Но чтобы достигнуть своей цели, эта высшая тайная полиция должна содержать в себе две совершенно противоположные стороны: одну — важную, в собственном смысле государственную, подробно объемлющую весь современный гражданский и политический быт России с его недостатками и славою; другую — легкую, заключающую в себе происшествия частной жизни в столице и губерниях, с их тайнами и комизмом, которые иногда находятся в самой тесной связи с важнейшими государственными событиями и нередко служат лучшим ключом к их объяснению.

Полиция, да, да, полиция должна заниматься и отысканием людей, заслуживающих внимание правительства по каким бы то ни было отношениям. Должна узнавать и следить людей достойных и способных приносить пользу Отечеству, испытывать и развивать их способности, проводить их через горнило опытности и искушений и потом указывать их правительству. Таким же образом должно иметь постоянную заботливость о людях, уже проявивших свои способности, усердие и честность, но по каким-либо неблагоприятным обстоятельствам вынужденных оставить службу. Сколько таких знал Липранди! Эта полиция должна с великой тщательностью рассматривать все проекты и предложения, относящиеся до славы России, бороться с бюрократией, способствовать развитию нравственной силы государства, преобразованию его управления. Высшая тайная полиция должна иметь своих агентов в каждом ведомстве, губернии, уезде…

Но такой проект из Кишинева не подашь. На него ответят подорожной на другой конец империи.

Начальство дивится делам Липранди — только за последние десять лет более семисот с блеском выполненных поручений. Начальство ценит, но держит на коротком поводке. Так спокойнее. А там пиши себе Липранди рапорт за рапортом — ящиков для бумаги хватит. Зависть, зависть бюрократии, не признающей чужого таланта и умения. Уж на что могуч был Михайла Федорович Орлов, и того сломали. Вот о ком постоянно печалился Липранди, вот какого начальника желал бы. Ум живой, глубокий, воистину государственный… Да чего уж теперь…

Право, ключи к вражеским городам Липранди находил без особого труда, но вот главный, свой, русский, этот гордый и холодный город Петра не поддавался. Его берут еще и числом — денег, поместий, влиятельных родственников, поклонов и подношений. Что ж, не все потеряно. Позабыл Петербург прежнего лихого поручика Ивана Липранди, вспомнит о нынешнем генерале. Пятьдесят — еще не возраст.

Незаметно для себя Иван Петрович как-то вдруг приосанился, будто не только он разглядывал в это окно город, но и Санкт-Петербург, весь этот beau monde[1], смотрел на него. Пусть, пусть смотрит! Вот с таким же холодно презрительным прищуром, блуждающей улыбкой на устах он много раз подходил к барьеру. И побеждал. Должен победить и сейчас, любой ценой.

Размышления прервал вошедший слуга:

— Его высокородие статский советник Сергей Львович Пушкин. — Отец Александра? В первый же час пребывания в Петербурге? — Проси.

Иван Петрович отошел от окна и направился к двери, мимоходом глянув в зеркало.

Навстречу ему легкой, слегка дергающейся походкой уже шел небольшого роста толстенький господин, широко разведя руки и улыбаясь редкозубым ртом.

— Любезнейший Иван Петрович… Какая, право, радость… Я живу тут же у Демута… И вдруг слышу: «Его превосходительство Липранди»…

Речь его прерывалась тяжкой одышкой, светлые глава туманились старческой слезой, но несколько удлиненное красноватое лицо казалось очень энергичным, как, впрочем, и походка, и объятья, в которые он тут же заключил Липранди.

— Безмерно, безмерно счастлив видеть вас, cher ami[2]… — продолжал гость, откинув фалды фрака и присев на самый краешек громадного дивана. — Друга нашего Александра Сергеевича… Почитай, лет десять уж не виделись…

Пухлые губы его задрожали. Сквозь пудру явственнее проявлялась краснота, и на ослепительно белый, щегольски повязанный батистовый шейный платок упала слеза.

— Такое несчастье, государь мой… Уж слишком два года минуло… а я, право, так и не могу поверить, что… приютом нашего Александра, нашего славного Тибулла[3] стал Элизий[4].

Старик снова всхлипнул, вынул из кармана кружевной платок и поднес его к глазам.

Неожиданность встречи, нахлынувшие воспоминания, жалкий вид отца на какое-то время лишили Липранди возможности поддержать разговор. Познакомившись в Кишиневе у Михайлы Орлова, он быстро сдружился с Александром Пушкиным и полюбил искренне и глубоко, не как поэта, как младшего брата, находя много общего в их характерах и судьбе — умны, образованны, честолюбивы, горды. Оба ненавидели знать, были гонимы ею, и вновь стремились к ней. Не мотыльками летели они к свету, а орлами. Сближала их и отчаянная храбрость, презрение к опасности. Она создавала им ореол, она и губила.

Их пути разошлись. Но и затем многое совпадало. Он слышал, что Пушкин тоже, как и отчаявшийся Липранди, стремился уехать из России. И его также не выпускали. После декабрьских событий Пушкина призывал Николай, а Липранди больше месяца пробыл под арестом.

Последнее письмо от Александра он получил десять лет назад, в 1829-м. В то время Липранди вновь усердно служил. Участвовал в войне с Турцией, был с секретной миссией в Бухаресте. Бальзам кипучих дел, сознания собственной необходимости уже было зарубцевал раны больного самолюбия. Увы, ненадолго. Его успехи сводила на нет злобная зависть окружающих, порой даже тех, кто числил себя приятелем «забытого и обиженного» Липранди.

Дошедшая из Петербурга в Москву, куда в первых числах февраля 1837 года приехал Липранди, весть о несчастной дуэли Пушкина сильно потрясла его. Слухи были противоречивы и нелепы. Одни утверждали, что поэт, горя жаждой мести, был сам не свой, и это явилось причиной гибели. Другие говорили о спокойной решимости умереть. Ни то, ни другое как-то не вязалось с тем Александром, которого знал Липранди. Но что-то роковое все же сквозило в этом, холодком подбираясь в сердце самого Ивана Петровича. Что скрывать, Липранди с затаенной радостью следил за судьбой поэта. В Кишиневе говорили, что он остепенился, женился на первейшей красавице, принят государем и даже находится под высочайшим покровительством. О том же мечтал и сам Липранди. Значит, возможно такое?

И вот Пушкина нет. Что это, случайность или закономерность? Слухам о смятении Александра он не верил. Их могли распускать лишь люди, не знавшие его близко, не видевшие в самые решительные минуты.

Да, Липранди не раз наблюдал его вспыльчивым, иногда до исступления, но в минуту опасности, когда поэт становился лицом к лицу со смертью, когда человек обнаруживает себя вполне, Пушкин обладал в высшей степени невозмутимостью. К барьеру он являлся холодным, как лед. Это за карточным столом Пушкин не признавал мирандоль, а на поединках не горячился. Стрелял же он превосходно, уж кто-кто, а Иван Петрович мог это засвидетельствовать.

Дело тут в другом. И Липранди кропотливо пробовал разобраться, сопоставляя факты и свидетельства, как опытный дуэлянт шаг за шагом идя к барьеру вместе с Александром, ища смысл каждого его движения. И будто кое-что понял. Особенно ценной была беседа с Данзасом, знакомым еще по Кишиневу. Помнится, потрясла и явная перемена — вместо весельчака и балагура, поручика пионерного батальона, Липранди встретил нервного, издерганного человека, постоянно вспоминавшего и мучительно переживавшего дуэль друга.

Сейчас рассеянно слушая сетования Сергея Львовича и кивая ему, Иван Петрович думал о том, что Александр не должен был погибнуть, не мог хотеть этого, он и чем-то ошибся. В чем?

Многие из тех, с кем довелось встречаться, говорили о каких-то невыясненных обстоятельствах, о какой-то тайне, окутавшей последние месяцы Александра. Тайна? Это слово всегда манило Липранди. Его старое убеждение, не раз подкрепленное практикой, состояло в том, что непостижимых тайн в природе не существует. Тайны всегда чьи-то и от кого-то. Их создают люди, человеки. «Ничто человеческое, в том числе и тайны, мне не чужды», — любил говаривать сам себе Липранди. Сколько этих «тайн», больших и малых, повидал на своем веку. Для зоркого наблюдателя иногда одно слово, им уловленное, поведет к важным открытиям, одна неприметная деталь.

— …Участь безутешного отца тяжела, mon cher[5], а моя и паче, — продолжал тем временем Сергей Львович. — Я, знаете, был в Москве, но еще ранее мог предполагать несчастье… Сколько раз уж говаривал я Александру Сергеевичу — уймись, поди служить иль оставайся певцом Филлид[6] смиренным. С его храбростью и умом он мог бы и в службе статской, и на поприще Марса великие дела вершить.

— Да, да, здесь вы правы, Сергей Львович, — решился наконец вступить в беседу Липранди. — Александр Сергеевич всегда восхищался подвигом, в котором жизнь ставилась, как он выражался, на карту. Я помню, лицо его краснело и изображало радость узнать какой-либо особенный случай самоотвержения. Глаза его сверкали. А потом становился вдруг задумчив. На поприще военном он бы и впрямь блистал, да только вспомните слова покойной государыни Екатерины, что она в самом младшем чине пала бы в первом же сражении на поле славы. Такое похоже и на Александра. Но вот собственноручно обречь себя на гибель, на заклание, простите, — этому я не поверю никогда!

— Помилуйте, батюшка, Иван Петрович, чем же иначе объяснить этот безрассудный картель, тяжелую рану его? Многие говорят, будто он желал себе смерти. Потому и отходил так, как положено доброму христианину. Потому и спокоен был перед дуэлью. Ведь вот и Василий Андреевич Жуковский мне писал о его удивительном спокойствии. Занимался «Современником», а за час до выезда писал сочинительнице Ишимовой. И Данзас Константин Карлыч всем твердил о спокойствии его редкостном. Видно, разом решил уйти и от заимодавцев, и от изветов тяжких, и от милостей Адметовых[7]. Ах, не прощу себе, как суров я с ним был. Видел непокорного сына, а не пиита великого.

— Полноте, полноте, Сергей Львович, что уж теперь напрасную вину на себя возлагать. Как говорится, «несть спасенья во многом глаголении». Бывало, мне удавалось отговаривать Александра Сергеевича от некоторых отчаянных поступков. Но то была юная горячность — прилив и отлив. Мне говорили, что он с годами изменился.

— Право, генерал, он ничуть не изменился, уверяю вас, точнее plus ca change, plus c’est la même chose[8]. Отсюда и этот coup de tête[9]. Впрочем, вы правы, «несть спасенья во многом глаголении». Да что я, вы, верно, устали с дороги… Вас он любил. Это мне доподлинно известно… — И уже откланиваясь, добавил: — Очень прошу пожаловать завтра ввечеру часам к шести ко мне, доставьте удовольствие старику.

Липранди вспомнил, с каким радушием принимали его Пушкины при первом знакомстве, как за обедом Сергей Львович настоятельно рекомендовал ему «шотландское блюдо» — гуся с кислой капустой, и невольно улыбнулся.

Это было в 1822-м. Александр Сергеевич в Кишиневе вручил ему объемистый пакет с тем, чтобы передать оный не иначе как лично Льву Сергеевичу, а если его на это время не будет в Петербурге, то сестре, и просил, в случае если отец будет расспрашивать о его житье-бытье, то дал бы понять, что сын часто нуждается в средствах.

На другой день по приезде, исполнив обязанности службы, Липранди прямиком отправился к Пушкиным, жившим тогда на Фонтанке между Измайловским и Калинкиным мостами, в одноэтажном каменном особнячке с балконом. Но дома их не застал, оставив лишь свой адрес. А когда спустя несколько часов вернулся вот сюда же, в номер Демута, и собрался было обедать, вошел радостный арнаут с известием: «Брат нашего Пушкина пришел». Лев Сергеевич оказался похож на брата и лицом и темпераментом. Через несколько минут они общались будто старые знакомые. В этот же день Липранди посетил Пушкиных. Затем уже виделись почти ежедневно. На одном из обедов познакомился у них с Баратынским, Дельвигом, бароном Розеном… И не менее толстый пакет с письмами Александру Сергеевичу от родных и друзей, с пятьюстами рублями отправился с Липранди в обратный путь.

Через четыре года, вновь оказавшись в столице, Иван Петрович, конечно же, не преминул заехать к Сергею Львовичу. Теперь уже Липранди настал черед подробно расспрашивать о жизни Александра, жившего в псковском имении. Сергей Львович сообщил, что старшему сыну должны вот-вот разрешить приезд в Петербург, а младший решил перейти в военную службу и получил от графа Бенкендорфа предложение вступить юнкером в дивизион жандармов. Сергей Львович с миной старого аристократа говорил, что эта служба не для Пушкиных, но отказ может иметь последствия. Липранди посоветовал нее же принять предложение графа — жандармы не полиция, то же военные. И если они на общественных гуляниях и парадах употребляются для полицейского порядка, то равно как и другая конница. А затем дней через десять младший Пушкин навестил Липранди уже в поенной форме, поминутно оправляя ее и молодецки приосаниваясь. Кстати, он сообщил, что от Александра Сергеевича получили преуморительное письмо, в котором тот уведомлял, будто, выезжая из Михайловского, в порогах встретил попа, и, не предчувствуя от сего добра, возвратился.

Вспоминая сейчас обо всем этом, Липранди горько сожалел, что так и не смог дождаться друга в Петербурге. По поручению Воронцова необходимо было срочно ехать в Аккерман для приготовления к имевшему там быть конгрессу. Да, служба в судьбе Ивана Петровича часто, очень часто мешала дружбе. И ладно бы высокая служба царю и отечеству, а то воронцовым, дибичам. «Служить бы рад, прислуживать — вот тошно», — так, кажется, определял герой покойного Грибоедова. Липранди не раз писал на высочайшее имя, но ответ, с пустой благодарностью за усердие, получал только из вторых рук.

Так, от воспоминаний и мыслей о Пушкине Липранди вновь вернулся к собственной участи, к основной цели нынешнего приезда в Петербург. Только будучи в столице, можно чего-то добиться. Чего-то… Не того ли, что Пушкин?

II

— Так это тот самый Липранди, который Сильвио? — закатывая хорошенькие глазки и в восторге всплескивая руками, допытывалась юная Катиш Керн у Сергея Львовича. — Ой, как интересно! Правда, мы попросим его рассказать эту историю?

— Хорошо, хорошо, моя божественная Сильфида[10], — непрестанно улыбаясь и взбивая скудные остатки волос, отвечал ей Сергей Львович. — Только, говорят, он не признает такого за собой. Впрочем, не волнуйтесь, mon ange[11], у этого человека были приключения и похлестче. Я сам помню, как сразу после шведской кампании рассказывали о его стычке с каким-то их бароном.

Тут Сергей Львович остановился было и взглянул на вторую свою гостью — тридцатилетнюю баронессу Вревскую — и, лишь получив ее одобрительный кивок, продолжал:

— Так вот. В одном финском местечке несколько наших офицеров-гвардейцев шли по узкому тротуару. А надо сказать, грязища в этих городках похуже, чем в российских. Вдруг видят — навстречу по тому же тротуару идет компания шведов, причем и не думают сторониться. Наши, естественно, расценивают это как неуважение к победителям. Короче, один из шведов не без помощи любезного Ивана Петровича оказывается по колена в грязи. На следующий день этот барон жалуется русскому начальству. Просят объяснений Липранди. Тот их дает, причем в самой достойной форме. Барон же распускает слух, будто обидчик извинился. Иван Петрович негодует, однако, увы, дуэли между победителями и побежденными запрещены. Тогда противники договариваются, что Липранди при первой возможности даст объявление в газете о том, где и когда состоится поединок. Представьте себе, объявление каким-то образом действительно было напечатано. Через месяц дуэль, о которой знал весь город, состоялась. Липранди предпочитал пистолеты, но швед — шпагу. Липранди фехтовал хуже. Однако нашего героя это не смутило. Он получил рану, но все же ловким ударом поверг шведа.

Да-с, прежние дуэли были куда романтичнее, впрочем, — приподняв брови и слегка выпятив грудь на этих слонах, добавил бывший гвардейский майор, — как и сами люди. А место дуэли превратились, passez moi ce mot[12], просто в бойню. Особенно когда в них участвуют всякие comelots du roi[13].

— А мы их принимаем в наш круг на роль jeune premier[14], соревнуясь в партнерстве, — скривив полненькие губки, произнесла молчавшая досель и, казалось, занятая рукоделием Евпраксия Вревская. — А как же — menage a trois[15]! На том стоим!

— Баронесса… — укоризненно покачал головой хозяин. — Ну зачем же так при Катишь. — Он перевел взгляд на Керн и невольно улыбнулся ее блеснувшим глазкам.

Но Евпраксия, даже не снизив голоса, продолжала:

— Краткие перерывы между пополнением семейства надо максимально заполнить котильонами в Аничковом, заботами о новых туалетах и новых…

— Но ведь это все, mа cher, естественно, так сказать, pour passer le temps[16].

— Естественно?! Pour passer le temps!? — Евпраксия с негодованием бросила свою работу на овальный столик перед диваном. — Может, и потом все произошло естественно?

— Ма cher, — с некоторой досадой, но миролюбиво заговорил Сергей Львович. — Снова вы о том же. Право, не пойму, почему вы так не любите бедную Натали. Видели бы вы, в каком безутешном горе она пребывает.

— Утешится, — вполголоса, может быть, рассчитывая на глухоту собеседника, ехидно произнесла баронесса.

Однако, как ни глух был Сергей Львович, услышал:

— Что ж вы хотите, чтоб она выбрала участь Лукреции?[17]

— Ну уж нет, ни Артемизой[18], ни Лукрецией я ее не назову.

Этот диалог, видимо, мог продолжаться в таком стиле и далее. И даже довольно долго, судя по тому, что Екатерина Керн, постоянная подруга баронессы в поездках к старику Пушкину, отнеслась к произошедшим прениям как к чему-то привычному. Но появившийся в дверях слуга сообщил о приходе генерал-майора Липранди.

Коснувшись пальцами шейного банта, Сергей Львович, чуть пританцовывая, двинулся навстречу и, увидев Липранди, продекламировал давно приготовленный экспромт:

Наш круг от нетерпения сгорал,

Вас ожидая, милый генерал.

Увидя две пары прелестных женских глаз, направленных на него, тщательно напомаженный кок хозяина, Липранди пожалел было, что пришел запросто, как к соседу по гостинице. Дамскому обществу больше по нраву эполеты. Видимо, это замешательство отразилось на его лице, поскольку хозяин тут же представил ему дам, объяснил, что никакого суаре[19] не ожидается, разве что привезут детей Александра Сергеевича, и извинился за скромность своего, как он выразился, pied-a-terre[20].

Сергей Львович рекомендовал его другом сына, и потому от баронессы Липранди сразу же получил теплую улыбку:

— Друзья наших друзей — наши друзья, генерал.

Евпраксия вдруг поймала себя на мысли, что вот, будто ничего не случилось, сидят в гостиной Пушкин, Керн, Липранди, наконец, она сама, Зизи Вульф… И Пушкин, как прежде, ухаживает за Керн. Но, увы, это не тот Пушкин и не та Керн. Отец заменил сына, а дочь свою матушку. «Незамененные» лишь она сама, да еще вот Липранди. И баронесса как-то сразу прониклась и генералу добрым чувством.

— Надолго в Петербург?

— Пока, право, не знаю, баронесса.

— А правду ли говорят, — не выдержала Екатерина Керн, — что это вы рассказали Александру Сергеевичу историю про Сильвио?

— Я не в первый раз слышу подобное, но, увы, мадемуазель, вынужден вас разочаровать. Мне, как, впрочем, и вам, рассказал ее Пушкин. Действительно, за свой век немало перевидал я различных дуэльных ситуаций, бывал и участником и секундантом, но ни одна из них даже не напоминала сюжет «Выстрела». Могу вас уверить и в том, что во всех известных мне книгах, начиная с собрания Брантома, вы не найдете примера. Так что даже моя библиотека, которой Александр Сергеевич действительно часто пользовался в Кишиневе, здесь ни при чем. Я знаю, многие считают, что у Сильвио и у меня есть общее в характере, привычках, даже судьбе. Может быть, может быть… Но, поверьте, черты Сильвио были и у самого Александра Сергеевича. Один же свой реальный поступок в повести он передал противнику Сильвио — графу.

— Вот видите, я так и думала, что генерал расскажет нам что-нибудь интересное! — в восторге захлопала в ладоши Екатерина. — Какой, какой же поступок?

— Я имею в виду тот эпизод, когда молодой граф явился на дуэль с фуражкой, наполненной черешнями. И завтракал ими во время поединка. Так точно поступил сам Александр Сергеевич, стреляясь в Кишиневе с офицером Генерального штаба, одним из братьев Зубовых. Правда, я на этой дуэли не был, поскольку уезжал из Кишинева, но обстоятельства ее мне доподлинно известны. Они отправились на так называемую Малину — виноградник неподалеку от города. Противник стрелял первым. Александр Сергеевич же изволил в это самое время у барьера завтракать черешнями, отправляя косточки в ту сторону, откуда грозил прилететь свинец. Зубов промазал. «Довольны ли вы, милостивый государь?» — осведомился Пушкин, которому пришел черед стрелять. И представьте, его малодушный противник вместо того, чтобы потребовать выстрела, бросился к нему с объятиями. «Это лишнее», — заметил ему Пушкин и, не стреляя, удалился. Обратите внимание — не стреляя, то есть формально сохраняя право выстрела.

— Так вы, генерал, полагаете… — даже привстал со своего кресла Сергей Львович. — Да, но ведь Александр затем уже никогда не воспользовался своим правом.

— Конечно, не воспользовался. Он никогда уже и не примечал Зубова. Зубов перестал существовать для него больше, чем ежели был бы убит.

— Вряд ли кто-то с уверенностью мог бы сказать, сколько всего дуэлей было у Александра Сергеевича, — задумчиво продолжал Липранди. — При его пылкости и твердой решимости во всех случаях, вплоть до самых ничтожных, защищать свою честь, думаю, их было немало. Он дрался для себя — не для публики. Но, будучи отменным стрелком, ни разу не пролил кровь противника. Уж о таком-то исходе нам бы было известно. Я помню и его кишиневский поединок с Семеном Никитичем Старовым, храбрейшим воином, ветераном двенадцатого года, служившим тогда командиром 31-го егерского полка. После дуэли весь Кишинев облетел экспромт: «Я жив, Старов здоров…» А Семен Никитич уже в ресторации Николетти сказал Пушкину слова, приведшие нашего поэта в восторг: «Вы так же хорошо стоите под пулями, как хорошо пишете».

Замысел Сильвио, милая Екатерина Ермолаевна, мог в первые мелькнуть в его живом воображении уже при той юношеской дуэли со своим другом — лицеистом Кюхельбекером. Насколько мне известно, дело было зимой. Кюхельбекер стрелял первый и дал промах. Пушкин кинул пистолет и хотел обнять своего товарища, но тот, не чета Зубову, неистово требовал ответного выстрела. Пушкину насилу удалось убедить друга, что в пистолет забился снег и нет никакой возможности стрелять из него. Поединок был отложен, а вскоре они помирились.

Александр Сергеевич мерился с противником не в искусстве стрельбы, скорее в силе духа. Вспомните-ка портрет в доме противника Сильвио. Вспомните единственный выстрел героя. Кстати, на юге Пушкин показывал мне запись одного из наставлений светлейшего князя Потемкина генералу Раевскому. Оно звучит примерно так: «Старайся испытать, не трус ли ты: если нет, то укрепляй врожденную смелость частым обхождением с неприятелем». Александр следовал этому наказу.

Оцепенение, в котором слушали Липранди, продолжат лось еще несколько минут, и, чтобы как-то разрядить обстановку, Иван Петрович вновь, уже с улыбкой, обратился к Керн:

— Боюсь, что после моих слов любезная Екатерина Ермолаевна из славного Сильвио разжалует меня в бедного Белкина. Тут тоже есть нечто общее — оба Иваны Петровичи.

Блеснули прелестные зубки Катишь, рассмеялся Сергей Львович… Только баронесса по-прежнему не сводила с рассказчика серьезных и внимательных глаз. Казалось, что она очень хочет и все же не решается что-то спросить у Липранди.

— Честь и гордость для Александра были превыше всего, — вздохнул Сергей Львович. — Да и кровь здесь что-нибудь да значит. Наши предки и на плаху шли за правду, и в крепости томились. Хоть бы и мой батюшка Лев Александрович… В 1762 году вместе с Гудовичем до последнего за внука Великого Петра стоял. Я сам в 1802-м чуть не стрелялся с одним кавалергардом-соблазнителем. А вот другой кавалергард встал на пути Александра. Честь превыше всего! Как будто о себе писал он:

Се — ярый мученик, в ночи скитаясь, воет;

Стопами тяжкими вершину Эты роет;

Гнет, ломит древеса; исторженные пни

Высоко громоздит; его рукой они

В костер навалены; он их зажег; он всходит;

Недвижим на костре он в небо взор возводит;

Под мышцей палица; в ногах немейский лев

Разостлан. Дунул ветр; поднялся свист и рев;

Треща, горит костер; и вскоре пламя, воя,

Уносит к небесам бессмертный дух героя.

— Олимп — удел и нашего Алкида.

— Так вы согласны, наконец, что причина все ж в подарке Деяниры? — язвительно улыбнувшись, быстро произнесла Евпраксия. — Плащ, пропитанный ядом сплетен, пострашнее… Кстати, не помните ли вы имя злого кентавра?

— Кентавра? Кажется, Несс иль вроде того.

— Несс иль вроде… — задумчиво повторила Евпраксия.

В ото время в прихожей раздался какой-то шум, распахнулась дверь, и в гостиную вбежала девочка лет семи-восьми. Коротенькое открытое кисейное платьице, белые панталончики. На худенькой шейке — черная бархатная ленточка. Темно-каштановые кудри обрамляли точеное, ангельское личико. Девочка на миг остановилась, видимо, не ожидая такого серьезного общества, спохватившись, сделала реверанс и бросила быстрый взгляд на Сергея Львовича, как бы ища в его глазах оценку своему поведению.

Сергей Львович так уморительно насупил брови, что девчушки тут же прыснула в ладошку.

— Вот имею честь представить вам, генерал, Марию Александровну Пушкину, — нарочито церемонно произнес хозяин и, снова повернувшись к внучке, спросил: — А где же Ташенька?

— Она за мной бежала.

Взоры всех присутствовавших вновь обратились к входу. Дверь была приоткрыта, и из-за нее выглядывало озорное личико трехлетней малышки.

— А вот и наша Таша, — вновь громко провозгласил Сергей Львович. — Взгляните, quelle charmant enfant![21]

Нельзя было сказать, что дочери так уж похожи на Александра Сергеевича, но Липранди готов был биться об заклад, что узнал бы их не только в доме Сергея Львовича, — так по-разному, но очень удачно соединяли они в себе нежную красоту матери с экзотическими чертами отца.

Уже когда Липранди собирался прощаться, баронесса, выгадав минуту, негромко произнесла:

— Непременно нужно, чтобы вы приехали повидаться со мной, генерал.

III

Вот тебе и провинциалочки-простушки, думал Иван Петрович, вернувшись к себе. Что он знал о Вревской? Живет в глуши, рожает чуть ли не ежегодно, выезжает к Петербург на осенне-зимний сезон, как сотни других, чтобы получить легкий загар от высшего света… Ан нет! Пухленькие губки слова лишнего не выпустят. И все же — Деянира, Несс иль вроде…

Неожиданно вспомнил, как любил мифологию сам Александр Сергеевич, как в жарких спорах с Владимиром Раевским в Кишиневе утверждал, что за каждым образом мифологии — пропасть смысла и не пользоваться ими в литературе — глупо и грешно.

Деянира, Несс иль вроде… Sapienti sat[22]. Действительно, пропасть смысла. Бросаться в пропасть очертя голову Липранди давно отвык. Сплести лесенку, опуститься и осмотреться, тем более теперь, когда спешить, увы, уже некуда — заманчиво и важно.

Итак, на что намекала баронесса? Алкид, он же Геркулес, смазывал свои стрелы ядовитой кровью лернейской Гидры. Раненный такою стрелою умирал от малейшей царапины. Чем не эпиграммы Александра Сергеевича? Однажды Геркулесу вместе с женою его Деянирою нужно было переправиться через бурную реку. Помочь мог только кентавр Несс. Кентавр перевез сначала Деяниру, но, соблазнившись красотой, решил похитить ее.

Красавица — жена… Ныне Липранди подчеркнуто иронично относился к обладателям подобного сокровища. Сие может позволить себе либо герой, либо глупец. И если последний вовсе не вызывает жалости, то участь первого, обреченного пусть не на гибель, но на сознательное укорачивание жизни, на излишние муки и тревоги, никчемную, мелочную трату сил и времени, достойна сожаления. Самое дорогое к жизни — сама жизнь, самое прекрасное — достижение цели.

Либо герой, либо глупец… А почему, собственно, «либо»? Кем, героем или глупцом мнил себя Иван Петрович тогда, в покоренной Франции, предпочтя карьере женитьбу на местной красавице, блеску эполет блеск ее глаз? Всего шесть лет длилось счастье любви. Часы, проведенные в скорби и размышлениях в построенной на ее могиле часовенке, казались куда более долгими. Липранди с отчаянья сменил вероисповедание. Ренегат так ренегат, чай, в Синоде не председательствовать, высочайших наследников не пестовать…

Шесть лет длилась и супружеская жизнь Пушкина. Ах, Алкид, Алкид…

Испугавшись намерений Несса, Деянира закричала.

Геркулес с того берега пустил в кентавра отравленную стрелу. А тот, умирая, посоветовал Деянире собрать в сосуд его кровь и беречь до случая, если Геркулес ее разлюбит. Стоит ему надеть одежду, смоченную этой кровью, и Деянира снова станет желанной.

О наивность и доверчивость женщин! В чем только нельзя убедить их и чего только нельзя добиться с их помощью! С какой пламенностью и охотой уступают они ревности место рассудка! Да, Пушкин прав, за каждым образом мифологии пропасть смысла, пропасть сегодняшних примеров.

Через некоторое время Геркулес увлекся другой красавицей — юной Иолой. Деянира выткала роскошный плащ, смочила его кровью кентавра и послала в подарок мужу. Но как только Геркулес надел плащ и отравленная кровь кентавра согрелась, плащ прилип к телу и стал жечь Геркулеса как огнем. Геркулес пытался сорвать плащ, но тот отдирался только вместе с кожей. В страшных муках Геркулес сложил на горе Эте огромный костер, взошел на него и поджег. Вспыхнуло пламя, загремел гром, засверкали молнии, и Геркулес был вознесен в жилище богов, на светлый Олимп.

«Пушкин в плаще, и плащ его покроет всю Россию…» — всплыло в памяти давнее предсказание Александра Фомича Вельтмана. Безделка, обрывок случайного бреда, записанный однажды в Кишиневе Вельтманом, лежавшим с высокой температурой, и показанный навестившим его Пушкину и Раевскому. Посмеяться и забыть, однако натренированная память Липранди средь тысячи других мелочей сохранила и его.

Липранди глубже подвинулся в кресло и, взглянув на часы, кликнул себе трубку. Запах тонкого турецкого табака наполнил комнату.

Несс иль вроде… Милая оговорка. Министр иностранных дел, вице-канцлер Карл Васильевич Нессельроде, действительно немало крови попортил своему подопечному, титулярному советнику Пушкину. Хоть и любил говаривать Александр Сергеевич, что числится по России, состоял все же по ведомству Нессельроде. В армии Нессельроде крайне не любили, называли «австрийским министром русских иностранных дел». Поклонника Меттерниха действительно не очень заботила слава русского оружия. Самые блестящие ратные подвиги бесславно, как за карточным столом, обесценивались и проигрывались в тихих кулуарах министерства иностранных дел. Сидя в министерском кресле, Карл Васильевич не забывал и венский стул. Липранди знал, что и к печальной судьбе его собственных проектов, посылаемых из Кишинева, Аккермана, Одессы, приложил свою маленькую ручку Нессельроде. Усиление России на Балканах едва ли желательно Венскому кабинету.

Одной врожденной вкрадчивости, хитрости и ловкости, конечно, не хватило бы Нессельроде для такого возвышения. Более помогло другое — большие познания в области кулинарии, чем привлек он сердце первейшего гастронома российского, а заодно и бывшего министра уделов, финансов, коммерции и прочая графа Гурьева. Того самого, которого сменил Канкрин в 1823 году, того самого, которого проводили словами: «Христос воскрес, Гурьев исчез!» Гурьев исчез, предварительно усадив в кабинет министров другого гастронома, выдав за него свою перезрелую дочь. Так что и золотом, и положением Нессельроде обязан своей дражайшей супруге Марии Дмитриевне, женщине властной и энергичной. Если Карла Васильевича опасаются, то жену боятся и ненавидят, за глаза величая не иначе как Нессельродихой. Если муж — министр своего монарха, то жена — монарх своего мужа. Ее салон уже многие годы — первый в Петербурге, быть принятым и не принятым там означало достаточно много. Сия достойная ученица известной мадам Свечиной в безмолвном и покорном решпекте держит придворный люд, холопов для особых поручений у нее хватает.

Что такое Дантес? Капризный красавчик, удочеренный Луи Геккерном за невозможностью другого официального родства. Человечишка с двумя именами и тремя отечествами. Что такое Дантес без Геккерна? Что такое Геккерн без Нессельроде? Что такое Нессельроде без своей Нессельродихи? Ниточка верная, но это лишь нить. Главное, добраться до узелка. Дамское рукоделие лишь снаружи гладью вышивается, здесь они мастерицы, ну а он, Липранди, давно специализируется по изнанке, ее узор куда как интереснее. На поверхности — слухи, на изнанке — факты.

Фактов пока мало. Плохо представлял себе Липранди и Пушкина — камер-юнкера, Пушкина — мужа и отца семейства. Тот ли это Александр, которому нравились танцы у Варфоломея, ужин и карты у Крупянского, споры у Орлова, книги у Липранди. Валерий Флакк, Страбон, Мальтебрюн и, главное, их общая любовь — Овидий… С какой одержимостью Александр любил цитировать его, недаром Раевский прозвал его «Овидиевым племянником».

«Что ни поэт — то безумец», — твердит народ не напрасно.

Разве я сам не служу лучшим примером тому?

Всходам моим на корню столько раз погибать приходилось —

И, не жалея сил, сею в бесплодный песок.

Видно, охота сильна предаваться привычным занятьям,

Тем, в чем искусна рука, время свое заполнять.

Даст гладиатор зарок никогда не вступать в поединок —

Но устремляется в бой, старые раны забыв.

Спасшийся чудом гребец клянется, что с морем расстался, —

Глядь, его лодка плывет там, где он прежде тонул.

Так постоянен и я в пристрастии к делу пустому

И, не желая того, прежним богиням служу.

Как и сосланный Овидий, Пушкин не раз обращал свои «письма с Понта» влиятельным друзьям и могущественным царедворцам, того же Нессельроде просил хотя бы о кратком отпуске, но министр был глух. Без внимания оставались и похвальные аттестации милейшего Ивана Никитича Инзова. Не в тех ли еще годах таится первопричина неприязни министра и его мадам. Несс перевез Деяниру… А графиня Нессельроде однажды назло Пушкину, без его ведома, взяла жену его и увезла в Аничков. Затем была и посаженной матерью на бракосочетании Дантеса и Екатерины Гончаровой…

Впрочем, мысли Ивана Петровича уже не обретали привычной стройности. Он мог не спать несколько ночей кряду, но только в случае крайней необходимости, давно внушив себе уверенность, что все успехи завтрашнего дня закладываются в первую очередь крепким сном накануне.

Постель была приготовлена, и едва Липранди смежил веки, как тело его, охваченное облачной прохладой, куда-то невесомо понеслось. Вдруг он увидел широкую и могучую реку, развалины какого-то старого храма, едва ли не римского. Из-за этих развалин прямо на него шла фигура в чем-то длинном и белом… Да, точно, в тоге, концы ее развеял ветер. Странно только, что Липранди, как ни напрягал зрения, не мог ясно разглядеть лица путника. Черты его были размыты, но вот оно в одно мгновенье обрело резкость — Пушкин! Тяжелый, свинцовый взгляд из-под опущенных век. Еще ближе, еще… Не лицо — маска, посмертная маска, та, виденная у Данзаса. Глаз нет, но чур… губы двинулись… Его, его голос:

Грусть завладела ль тобой, когда ты впервые услышал,

Издалека возвратись, весть о несчастье моем?

Хоть ты об этом, Греция, молчишь и боишься открыться,

Ты не грустить не мог, если я знаю тебя.

Не было в нраве твоем никогда равнодушья и злости:

Всем занятьям твоим противоречат они.

От благородных искусств, о которых ты лишь и печешься,

Грубость бежит из души, мягкость вступает в права.

Нет никого, кто с тобой мог бы в страсти к искусствам сравниться,

Хоть и несешь ты свой долг, службы военной ярмо.

Знай: едва увидал я, очнувшись, что стало со мною

(У потрясенного ум долго в бездействии был),

Волю судьбы усмотрел и к том, что тебя не хватало, —

Ты бы на помощь пришел, ты защитил бы меня.

Не было рядом тебя, и я был лишен утешенья,

Большей части души, мужества был я лишен.

Ныне ты можешь помочь мне одним-единственным делом:

Слово участья послав, сердце мое оживить…

IV

Следующие дни для Липранди были полны встреч и визитов, деловых аудиенций и дружеских застолий у Дюме или Луи. С одними надо было обсудить будущий перевод на службу в Петербург, с другими обменяться новостями, кому-то быть представленным, с кем-то возобновить давнее знакомство, особенно со счастливчиками, бывшими сослуживцами по Генеральному штабу, по Кишиневу и Одессе. Петербург должен быть взят, а потому рекогносцировка должна быть самая обстоятельная. Улыбки, рукопожатья, сантиметры привставания с кресла, метры шагов, сделанных навстречу входящему в кабинет — все это и еще многое другое порой говорило больше, чем слова. Такова уж природа человека — научился властвовать языком лучше, чем телом. Вот правая рука хозяина кабинета, описав широкий полукруг, замерла в направлении кресла, а вот резко и небрежно распрямилась в недвижном локте и тут же вернулась в исходное положение, а тут лишь пальцы раскрылись в вытянутой над столом ладошке. В первых же жестах собеседника Липранди безошибочно видел партитуру и виртуозно, с листа исполнял свою партию. Изволите покровительствовать — ради бога! — вот он я. Любите откровенничать — так я буду откровеннее вас, ровно на одно слово буду откровеннее, но этого-то вы уже не заметите. Все очень просто, надо только, чтобы человек, который считает себя добрым, в разговоре с Липранди чувствовал себя еще добрее, умный — еще умнее и так далее. Особенно легко с людьми, уверенными в собственной проницательности.

В разговорах Иван Петрович как бы исподволь касался трагедии Пушкина. И ничтоже сумняшеся, судя по ситуации, принимался говорить то о «величайшем поэте», то о «камер-юнкере», то о «безумце-сочинителе», то о «несчастном муже», то о «глупом ревнивце», а бывало, и это с радостью, о «незабвенном друге». Так сложилась беседа с Михаилом Ивановичем Лексом, некогда скромным правителем канцелярии Инзова, а ныне занимавшим важный пост в министерстве внутренних дел. В свое время он рассказал Александру Сергеевичу историю Кирджали, а за ним самим так и закрепилось пушкинское: «Михал Иваныч Лекс — прекрасный человек-с». Тепло вспоминали Пушкина и с полковником Генерального штаба Алексеем Павловичем Полторацким, одним из тех кишиневцев, которому поэт посвятил стихотворение «Друзьям». За бокалом Полторацкий даже прочел его строки:

Я пил — и думою сердечной

Во дни минувшие летал

И горе жизни скоротечной,

И сны любви воспоминал…

Легкость и быстрота, с которой множились сведения, удивляли даже самого Липранди. Через три дня, кроме массы устных свидетельств — верных, ложных, вероятных и преувеличенных, Иван Петрович располагал уже и копией пасквильного диплома, и текстами писем Пушкина к графу Бенкендорфу, барону Луи Геккерну, виконту д’Аршиаку и последних двух к Пушкину, пояснениями д’Аршиака и Данзаса, данными суду и уже партикулярными для князя Вяземского. Даже послание графа Бенкендорфа барону Строганову без особого труда стало знакомо Липранди. Таков закон общества — то, что не печатается, то переписывается.

Мнения собеседников по поводу причин дуэли были самые разные, но началом люди осведомленные полагали все же те пресловутые письма с дипломом. 4 ноября поутру их по городской почте в двойных конвертах получили князь Вяземский, граф Виельгорский, госпожа Хитрово, граф Соллогуб, точнее, его тетка Васильчикова, Карамзины, поручик Генерального штаба Россет. Все это добрые знакомые Александра Сергеевича, люди одного круга. Пасквилянт хорошо знал его, как знал и точные места их жительства. Соллогуб жил у тетки на Большой Морской, Хитрово — в доме австрийского посланника графа Фикельмона, Виельгорский — в доме графа Кутузова на Михайловской площади, на конверте Россету и подавно стояло: «В доме Занфтелебена, на левую руку, в третий этаж». Он, кстати, был самой неприметной фигурой и, как выяснил Липранди, не столь часто бывал в свете. Адрес же был крайне подробным.

Подозрения многих, в том числе и самого поручика Россета, пали в первую очередь на двух людей — князей Петра Долгорукова и Ивана Гагарина, живших в то время на одной квартире. Они были в приятельских отношениях с Россетом, бывали у него, бывали и в салоне Карамзиных, на раутах у Фикельмона, водили компанию с Дантесом и Геккерном. Вот уже ниточка к противнику! Впрочем, Дантес и сам лично знал всех этих людей и сам частенько наведывался к Карамзиным. Но собственноручно изготовить диплом? Нет, это вряд ли. Совсем глупо. Тем более его почерк был известен некоторым адресатам. Так же как и почерк его свежеиспеченного папаши. Пушкин же, как уверяют, считал отправителями именно их. О том даже сообщил Бенкендорфу и царю. Какие аргументы были в его руках?

Липранди имел встречу и с секретарем Бенкендорфа Павлом Ивановичем Миллером, человеком куда как осведомленным, правда предельно осторожным и аккуратным в словах. Кое-что эта встреча дала. Третье отделение действительно интересовалось образцами почерка Дантеса и Гёккерна после обращения Пушкина к графу. Миллер нарочито случайно обмолвился, что почерки Долгорукова и Гагарина тоже сличались. Подозревался и некто Тибо, то ли мелкий чиновник, то ли учитель. Нашли двух Тибо почтовых служащих, одного преподавателя Ларинской гимназии, но их почерки тоже не совпали. В конце разговора Павел Иванович заметил, что если, как поговаривали, письма написаны разными руками, а многие тексты уже уничтожены, то дело было гиблое. Да и какая, мол, теперь-то разница? На том и сошлись — стоило ли настораживать и без того чуткого Миллера.

Липранди прекрасно понимал, что относительная разговорчивость Павла Ивановича объяснялась вовсе не стремлением поделиться информацией, скорее лишний раз поддержать честь канцелярии, опровергнуть ходившие слухи о пассивности Бенкендорфа в этом деле. Сами, мол, видите, какой объем работы проделан, но фактов, фактов мало. Так ли это? Ведь можно было провести не десяток, а тысячи бессмысленных экспертиз. Эта «кипучая деятельность» убеждает только полного профана. Скольких Тибо можно найти еще и в самой Франции! Видно, какому-нибудь из них в Ангулеме или Сен-Кантене как-то после сытного обеда встал поперек дороги Александр Сергеевич Пушкин.

Язвительная досада, с которой анализировал Иван Петрович свой разговор с Миллером, однако, не помешала ему взять на заметку «некоего Тибо».

Молва донесла до уха Липранди и еще два имени — графини Нессельроде и графа Сергея Семеновича Уварова, министра. Их неприязнь к Пушкину была известна, им было за что мстить. Но и здесь сличение почерков, конечно, ничего бы не дало. Третьему отделению в виновные дурака подавай!

Чем дольше размышлял Липранди, тем яснее ему становилось, что голова и руки здесь были разные и потому — вычислишь инициатора, не докажешь без исполнителя. Какими аргументами вообще можно доказать причастность организатора? Только показаниями писца, а того надо схватить за руку за почерк. Да вот схватишь эту руку, и она, как хвост у ящерицы, отпадает. А голова — на воле. Меж головой и хвостом могла быть еще и шея, и туловище. Нессельроде — Геккерн — Долгоруков — Гагарин — писец? Недурно… Связи, мотивы…

Геккерн мог задумать диплом с целью разлучить Дантеса и жену Пушкина, насильно с помощью самого Пушкина, исцелить свою кавалергардствующую девочку от чар посторонней любви. Князь Долгоруков и Гагарин были дружны с Геккерном и следовали его примеру, распускали его сплетни, идея диплома могла прийтись им по вкусу — отчего ж не пошалить?

Кстати, случайно обнаружился прелюбопытный Тибо — учитель детей Карамзиных. Человек, одновременно и другого круга и того же. Встречаться со своим соотечественником у Карамзиных он, безусловно, мог. Карамзины демократичны. Тибо живет в семье много лет, стал своим. Конечно, на него в салоне не обращают внимание. Он есть, и одновременно его как бы нет. Удобная позиция. Он знает все, но его никто не берет в расчет. И все-таки Тибо мог сгодиться только на роль писца.

Пожалуй, запасливый Липранди на этот свой приезд в Петербург ошибся запасом табака. А в столице такого не сыщешь. «Вот еще одно следствие не принятых вовремя моих предложений, — мысленно усмехнулся Иван Петрович. — Были бы наверху такие же гурманы по части курения, с Турцией все решилось бы проще. А теперь ищи-свищи по столичным лавчонкам».

Сколько раз уже Липранди раскладывал на столе этот пасьянс из копий писем и документов! Сколько пометок сделал на них! Пока пасьянс не сходился. Красная масть — друзья Пушкина, черная — враги. Вновь и вновь вглядывался Иван Петрович в текст злополучного диплома.

«Кавалеры первой степени, командоры и кавалеры светлейшего ордена рогоносцев, собравшись в Великом Капитуле под председательством достопочтенного великого магистра ордена, его превосходительства Д. Л. Нарышкина, единогласно избрали г-на Александра Пушкина коадъютором великого магистра ордена рогоносцев и историографом ордена.

Непременный секретарь: Граф И. Борх».

Гнуснейшая штука! Мало кому в России не были известны его сиятельство Дмитрий Львович Нарышкин с супругой Марией Антоновной. Потомок богатейшего и знатнейшего рода, имевшего прямую связь с Романовыми, женился на удивительной красавице княжне Четвертинской, род которой восходил и того далее — к святому Владимиру и его правнуку Святополку. Еще при Петре Великом князь Четвертинский был православным митрополитом в Киеве. Старшая сестра Марии — Жанетта оставалась долго безбрачною, многие связывали это с пламенной страстью к ней цесаревича Константина Павловича. И вот ее меньшую сестру Марию Антоновну, уже княгиню Нарышкину, настигла любовь государя Александра Павловича. Эта связь была долгой, бурной и взаимной, не имея ничего похожего с теми, кои обыкновенно бывают у венценосцев с подданными. Сам обер-егермейстер Нарышкин, сохранивший манеры, роскошь, расточительность и сластолюбие своих предков, был благороден сердцем, однако характером и умом не тверд. Он занимал невидное и довольно двусмысленное положение в салоне своей жены, в роскошном доме, получившем от императора имя «Капуи» за исполненную неги и наслаждений атмосферу. Красота Марии Антоновны, ее не раз, будучи свитским офицером, видел Липранди, была поистине сверхъестественной, общеизвестное высочайшее благоволение лишь поднимало ее в глазах гвардейской молодежи — ангел снизошел лишь до помазанника божьего. Теперь иные времена, иные нравы…

Диплом недвусмысленно утверждает: Пушкин — Нарышкин, Наталья Николаевна — Мария Антоновна… В этой аналогии есть место и для третьего. Рискованный намек! Или бравада? Кстати, почему для третьего? Для четвертого. Третий и так присутствует — граф И. Борх.

Титулярный советник граф Иосиф Борх служил по министерству иностранных дел. О его славе рогоносца Липранди прежде слышать не доводилось, но имя его не могло быть поставлено без явного намека.

V

«Милостивый государь,

граф Александр Григорьевич,

Обращаюсь к Вашему сиятельству с покорнейшей просьбою…»

Иван Петрович приостановился, с удовольствием отметив плавную уверенность почерка. Да, теперь можно не спешить — главное сделано. Вчера у князя Алексея Яковлевича Лобанова-Ростовского, старого и доброго приятеля по Франции и турецкой войне, состоялся долгожданный разговор с графом Строгановым, недавно назначенным министром внутренних дел. Липранди был знаком с ним еще по квартирмейстерству в наполеоновскую кампанию. Лихой боевой офицер, горячий ревнитель славы русского оружия, милейший человек. Впрочем, кому как не Липранди знать, как меняют людей годы, статская служба, Петербург. В седле у всех душа как сабля — наголо, кабинет для души — те же ножны, да и кресло иными приемами объезживают. Можно принимать ванны со льдом, а простудиться от легкого сквозняка. Кабинетного сквознячка многие боятся, вот и застегиваются на все пуговицы. Но, кажется, это не про Строганова. Александр Григорьевич в непринужденной беседе сам предложил Липранди вступить по особым поручениям к нему в министерство. Милейший, милейший человек… А послушать Вигеля, так все люди — дрянь. Эх, Вигель-бригель!

Приехав и остановившись у Демута, Липранди неожиданно узнал, что уже две недели как здесь же проживает еще один прежний знакомец, его превосходительство Филипп Филиппович Вигель. По меньшей мере странно: директор департамента иностранных исповеданий — и вдруг в нумерах. Решил зайти, но встретил его уже в коридоре, разделяющем два двора гостиницы. Вигель жил в отделении, выходящем на Конюшенную.

Расспросам и воспоминаниям, как и следовало, не было конца.

— Эх, Иван Петрович, Иван Петрович, знали бы вы, как осточертела мне эта столичная жизнь. Уж лучше в Одессе и Бессарабии, с молдаванами, греками, цыганами, наконец… чем в Петербурге с русскими немцами.

Липранди знал, что уж всегда не умел скрыть Вигель, так это свои чувства к немцам. Впрочем, из памяти не мог изгладиться и один характерный анекдотический случай.

Как-то в Кишиневе, проезжая верхом мимо дома Вигеля, Липранди увидел его у открытого окна. «Слезайте, слезайте и войдите ко мне!» — закричал Филипп Филиппович. По его веселому расположению Иван Петрович предположил, что получено какое-либо приятное известие из Петербурга или Одессы.

Вигель встретил его словами: «Асессор Барба вернулся с вод и, знаете ли, привез мне подарок — портрет Фридриха Второго. Он купил его потому, что находит в нем сходство со мной. Я не мог принять подарка от подчиненного, но очень хочу все же иметь портрет…» При этом в умоляющем взоре Вигеля проскользнуло обычное его высокомерие: «Но только не иначе как заплатив ему».

И, уговорив Липранди купить для него этот портрет, Вигель все твердил: «Но не иначе как за деньги».

Когда портрет был доставлен, радости Вигеля не было предела — ведь достался портрет не через подчиненного. Смотревшись в зеркало, он находил в верхней половине лица и во взгляде большое сходство и улыбался, как ребенок.

Слушан Филиппа Филипповича, Липранди с улыбкой подумал, что и по сей день Фридрих Второй — единственный немец, получивший амнистию Вигеля.

Разговаривать с Филиппом Филипповичем было крайне просто. Он сам задавал вопросы и сам же отвечал, сопровождая ответы пространными размышлениями и бесконечными сетованиями на судьбу. Сообщил, что новый министр Строганов имеет своих людей, и потому Вигель сдал департамент, продал всю мебель, а бывшую с ним часть библиотеки отправил в Пензу, город, который «куда лучше любого Петербурга». Потом снова начал перебирать всех сослуживцев по министерству, именуя одного «гернгутером», другого «кутейником», третьего «лавочником», четвертого «чухонским немцем» и так далее. «А министр, — сказал он, — скоро будет призывать к себе дежурного и директоров по барабану». Только об одном Михаиле Ивановиче Лексе отозвался по-прежнему хорошо.

Липранди давно научился выходить сухим из-под словесных ливней, автоматически отмечая крупицы ценной информации, заедало одно — нарастающее желание закурить. Но табаку Вигель панически не переносил. Если в Кишиневе в гостях у лиц, ему подведомственных, Вигель встречал курящих, он тотчас брался за шляпу. Причем уходил так, чтобы это непременно было замечено, а на спрос хозяина, отрывисто, со свойственной ему улыбкой, отвечал, что он не хочет потерять своих глаз. При этом бывали сцены преуморительные, в особенности со стороны дам, которых вслед за этим Филипп Филиппович причислял к заговорщицам, к передовым, выдвинутым революционерами, и приводил эпизоды Французской революции. Он вечно был в волнении, опасался и боялся всего, все казалось ему страшным.

Иван Петрович уже сбежал бы к блаженному чубуку, но в цель его визита входил и еще один важный вопрос, перейти к которому пока решительно не было никакой возможности.

— Устал, устал я от этой мелкой грызни, — меж тем продолжал Вигель. — Разве кому-то здесь нужны знания и таланты? Бред! Как прав был Пушкин, как понимаю я его:

Ищу стихий других, земли жилец усталый…

Поговорили о Пушкине, и, как бы между прочим, Липранди спросил о Борхе.

— Борх? Александр Михайлович? Свежий графчик? — всегда довольный поговорить о ком-то персонально, оживился Вигель. — Этот, будьте уверены, карьеру себе сделает. Второй Нессельроде. Тот женился на дочери Гурьева, этот на дочери графа Лаваля, своего начальника, и вот уже его замещает, к тому и — церемониймейстер. А Софья Лаваль с годами Нессельродихе не уступит, даром ее науку ныне проходит.

Верный своей привычке, Липранди не перебивал Вигеля, хотя интересовал его не старший, а младший брат, Иосиф Борх. Филипп Филиппович и сам не остановится, пока не исчерпает всю фамилию, вот уже в историю пошел…

— …Батюшка-то его, Михаил Борх, был генеральным обозным войск княжества литовского и люценским старостой. В восьмидесятых годах римским графом его с потомством Иосиф II пожаловал, а теперь вот дети его и в Российской империи графами признаны. Да и кто у нас ныне не князь, граф, на худой конец барон? Разве мы с вами.

Опасаясь пространных экскурсов в родословные нынешней знати, Липранди все-таки осторожно заметил:

— Говорят, старший Борх и брата за собой тянет…

— А… — отмахнулся Вигель, — тянет-потянет, а вытянуть не может, хоть жену, хоть жучку на помощь зови. Иосиф Борх туп, как скотина. Но у этой скотины — две тысячи душ. Да жена — прелестница. Впрочем, ему на жену — плевать. И в этом он прав…

Но тому, как осекся и слегка покраснел Вигель, хорошо известный своими наклонностями, нетрудно было догадаться, что младший Борх, как и сам Филипп Филиппович, в определенных случаях предпочитает исключительно мужскую компанию.

— Но как заносчив, груб, как воинствующе тупоумен! — не заметив ни малейшего изменения в лице слушателя и успокоившись, продолжал Вигель. — Знакомство водит исключительно с князьями и графами — Иван Гагарин, Петр Долгоруков, Лев Соллогуб… Интриганы и распутники… Как печалились они, когда их атамана Геккерна вышвырнули. Борх даже того понять не может, что держат его за шута, а в салоны зовут ради жены, урожденной Голынской, которая, кстати, очень не дурна и опять-таки по уму не чета мужу. Нет, Иосиф ни к службе, ни к дружбе негоден. Да и на что он вам? Его теперь легче встретить в Баден-Бадене, чем в Петербурге. Весь большой свет клином сходится на водах.

Вигель, кажется, с одного надоевшего конька готовился пересесть на целый цуг других. Липранди поспешил закончить и так затянувшуюся беседу. О Борхе ничего нового Филипп Филиппович уже не скажет.

Дописав прошение Строганову, Иван Петрович вновь вернулся к размышлениям по поводу злосчастного пасквиля. Все это действительно напоминало пасьянс. Только карт с каждым разом становилось все больше и больше — новые списки документов и писем, записи имен, фактов и мыслей. Порой казалось, что ряд уже выстраивается, не хватает какой-то одной карты, причем Иван Петрович интуитивно чувствовал, что карта эта ничтожна, тузы и короли давно в руке. Но только дилетанты недооценивают роли троек или семерок. Искусство игры именно в том, чтобы неприметная карта легла в нужный момент, в нужное место. Почему-то вспомнилось пушкинское: «Тройка, семерка, туз». Впрочем, и в этой пасквильной игре решающей могла быть дама. Но Липранди не обдернется в этой талье[23]. Главное, открыть тройку и семерку.

О Борхе Липранди теперь знал многое: от родословной и послужного списка до характера, связей и наклонностей. Странное дело — подозрение в авторстве пасквиля падало на людей не просто одного с Иосифом Борхом круга, но одного кружка. Зачем понадобилось Долгорукову или Гагарину, наконец, даже Геккерну вставлять в диплом «своего»? Жертва ради конспирации? До Иосифа Борха текст письма не дойдет? Борх глуп и не поймет оскорбления? Но ведь жена-то его, по всем сведениям, не глупа. Тем более если ей наскучил тупой увалень, она уж могла бы сподвигнуть его на отмщение.

Текст пасквиля ныне никакой тайны не представляет. Борхи не могут его не знать, вращаясь в дипломатических кругах, бывая у Лавалей, Нессельроде, а прежде и у Геккернов, кутя с теми же Долгоруким и Гагариным.

Баден-Баден, конечно, далеко. Но если язык в наше время доводит уже не до Киева, а до Сибири, то ушам и глазам пространства вообще не писаны. Граф Борх с женой летний сезон 1837 года веселились на водах вместе с графиней Паниной, Львом Соллогубом, Киселевыми, Свистуновыми, Радзивилл, Ольгой Долгорукой, фрейлиной Смирновой с непременным мужем Смирновым и непременным воздыхателем Платоновым. Наезжал в это общество и его императорское высочество Михаил Павлович. Не правда ли, сколько тайн можно сохранить в таком милом окружении? Но главное, там был и выдворенный посланник Геккерн, и деточка Дантес с женой. Приемы, балы, танцы, прогулки… Дантес и чета Борх неразлучны. А на одном из шумных балов в присутствии семьи герцога Баденского Дантес даже предводительствовал мазуркой в паре с графиней Борх. Любопытный альянс! Никакой оскорбленной чести, никакого намека на неловкость.

Нет, что-то здесь не то. Липранди трудно удивить нравами и моралью, но… А если?

Иван Петрович даже вскочил с кресла и начал стремительно мерить шагами комнату. Так поступал он всегда, давая какой-то физический выход бурному водовороту мыслей. Они будто подчинялись выправке старого военного, принимали стройность и чеканность шага.

Борх — сам составитель пасквильного письма! На кого ж ему обижаться? Сам назвал себя рогоносцем? Впрочем, назвал ли? Из подписи это еще не следует — «непременный секретарь: граф И. Борх».

Липранди вновь подошел к столу, выхватил из бумаг текст пасквиля. Ну да! Составитель письма педантично именует всех титулом ордена — «великий магистр ордена», «коадъютор великого магистра ордена», «историограф ордена»… А тут с новой строки — всего лишь «непременный секретарь». А где же «ордена»? Секретарь, секретарь… Он лишь лицо удостоверяющее, к ордену отношения не имеющее. И тогда многое становится понятным… Вот она семерочка!

Иван Петрович даже порозовел, не скрывая радости и потирая руки, вновь заходил по комнате.

Дурак, дурак, а везунчик этот Борх! И все-таки дурак! Сам себя в глазах других прославил рогоносцем. А куда ему было деваться? Открыть свою причастность? Тогда извольте к барьеру! А, судя по описаниям Борха, единственное оружие, которое он без дрожи может держать в руке, — обеденная вилка. Дурак и трус, но в первую очередь — сволочь! Такую кашу заварил, а потом тихой сапой на воды? «Я тебя на другую воду выведу! — Радость по поводу сделанного открытия в душе Ивана Петровича быстро уступила место негодованию. — Это в Витебской губернии у тебя две тысячи душ, а с собой одна, паршивенькая, которую щелчком вытрясти можно! «Непременный секретарь»…»

Дверь в комнату скрипнула, и в проеме показалось испуганное лицо арнаута. Вопреки обыкновению Липранди, сам не заметив того, произнес последние фразы вслух, да, наверное, еще так, что не только у Демута, в Баден-Бадене слышно было.

VI

— Очень рада вас видеть, генерал. А то я уж было подумала, что Петербург совсем закружил вас делами и забавами, — говорила Евпраксия Вревская, усаживая Липранди в мягкое кресло напротив себя. — На прошлой неделе у Сергея Львовича я поняла, что вы искренне и горячо любили Александра Сергеевича. Но, простите, мне показалось также, что говорили вы меньше, чем знаете. Или я ошиблась?

Снова в упор смотрели на Ивана Петровича эти глаза, чуткие, умные, но уже не столь спокойные, чего-то трепетно ждущие.

— Разве вы можете ошибаться, баронесса? Я часто поступаю так, но никогда не подозревал, что этим нарушаю традиции света, — попытался для начала отшутиться Липранди, еще не решивший, стоит ли посвящать кого бы то ни было, и тем более даму, в свои умозаключения.

— Ценю ваше остроумие, генерал. Но если серьезно, по-вашему, Александр Сергеевич не хотел стрелять в Дантеса, ведь Сильвио не стрелял? — прервала его колебания хозяйка.

«Однако при женской обворожительности у нее мужская хватка», — подумал Липранди и с уважением взглянул на свою собеседницу. Иван Петрович пришел сюда скорее слушать, чем говорить. Борх — семерка, переписчики — тройка. Оставалась третья, роковая карта. Может быть, удастся приоткрыть ее с помощью дамы? Ведь Пушкин постоянно виделся с баронессой в последние дни перед дуэлью. Оброненные им фразы могли быть крайне важными. Но чтобы что-то получить от женщины, надо сначала что-то доверить ей.

— Если серьезно, любезная Евпраксия Николаевна, дли ответа на ваш вопрос мне нужны не предположения, а факты. Ведь еще древние говорили: «Когда двое делают то же самое, это уже не то же самое». И если не возражаете, начнем с того, мой добрый друг, что в дуэлях побеждает, как правило, не просто блестящий стрелок, но и тонкий психолог, человек хладнокровный, храбрый и опытный. Берусь утверждать, что всеми этими качествами Александр Сергеевич обладал. В свое время он перечитал множество книг о поединках. Я, признаться, грешил собиранием подобной литературы. Не раз он досконально расспрашивал у меня, да и у других людей мельчайшие детали различных дуэлей. Интерес его не был праздным и чисто литературным. Вы, верно, знаете эту историю с графом Федором Толстым?

Вревская утвердительно кивнула, ни на мгновение не сводя глаз с Липранди.

— Толстого я знаю давно, еще в финскую кампанию мы вместе с ним, тогда поручиком Нейшлотского гарнизонного батальона, были при князе Долгоруком.

Так вот, готовясь к встрече с любым противником, а тем более столь искушенным, как граф — уж десяток-то жизней на совести его сиятельства есть, я хорошо помню его дуэли с несчастными Нарышкиным, капитаном Бруновым, — Пушкин, конечно же, продумывал массу различных вариантов. Причем, заметьте, кроме практической апробации найденных решений, у нашего Пушкина был и еще один путь — литературный. Да, да, баронесса, вот вам и пример Сильвио как один из вариантов дуэльной тактики.

Ну да оставим его пока в покое, как и Федора Толстого, дуэль с которым, к счастью, не состоялась. Поединок с Дантесом, и, кажется, вы тому свидетель, тоже долго маячил на горизонте его судьбы. То приближаясь, то удаляясь. Александр Сергеевич имел возможность серьезно изучить характер противника, проиграть и уме десятки вариантов, найти оптимальный и выработать свой план.

При этих словах Иван Петрович, чуть ссутулившись, глубже сел в кресло и замолчал.

— Продолжайте, генерал, прошу вас, — выждав минимально приличествующую паузу, нетерпеливо произнесла Евпраксия. — Каков же был этот план?

По ее взволнованному тону Липранди убедился, что момент для перелома разговора он рассчитал верно.

— Вот это, милая баронесса, я и сам хотел бы знать. И, быть может, с вашей помощью. Ведь не я, а вы были в то время в Петербурге. Не я, а вы встречались и беседовали с Пушкиным. Если бы вы соблаговолили рассказать мне об этом сколь возможно подробнее…

— Конечно, конечно. Только я, право, не знаю, с чего начать, что для вас может представить интерес. Это было ужасно.

— Любая подробность, любая мелочь. В том числе и о кентавре, и о Деянире.

— Ну, что касается кентавра, генерал, едва ли для вас является секретом, что Пушкин и Нессельроде были в самых плохих, даже враждебных отношениях между собой. Мария Дмитриевна Нессельроде, конечно, не могла простить Пушкину шумно известную эпиграмму на ее отца графа Гурьева. Вы, верно, помните? «Встарь Голицын мудрость весил, Гурьев грабил весь народ…» Она, привыкшая к раболепному почитанию, не могла смириться с независимостью какого-то титулярного советника и камер-юнкера, к тому же дерзкого сочинителя. Однажды назло Александру Сергеевичу она без его ведома повезла госпожу Пушкину на вечер в Аничков. Пушкин был взбешен и наговорил грубостей графине. Да и о самом министре он отзывался не лучшим образом. Как-то, еще в Михайловском, заметил, что сменил Кишинев на Псков не без помощи Нессельроде. Помню, еще шутил, что Нессельроде перепутал — это немца, как капусту, чтобы лучше росла, надо чаще пересаживать с места на место, а не русского поэта.

Мадам Нессельроде могла пойти и на пасквиль…

А что до Деяниры… Госпожа Пушкина в своей ревности доходила до нелепостей. Создавала трагедии из ничего. Ревновала и ко мне, и к моей сестре Аннет, даже к нашей матушке. Оттого и не отпускала его в Михайловское. Да и все ее кокетство было тоже отместкой Пушкину. Он же любил ее. Ее одну…

Липранди заметил, что взгляд собеседницы остановился на чем-то сзади него и осторожно обернулся. Это были изящные каминные часы. Циферблат поддерживали две золоченые фигурки — нимфы и пана. Юная красавица заслушалась сладкозвучною свирелью козлоногого бога. Пан играет, а время бежит. Лишь когда стрелки сомкнутся на двенадцати, удалится Пан в чащу леса, и несчастен тот, кто потревожит его полдневный сон. Но не обращает внимания на стрелки нимфа: не временем, а музыкой живет она. Судя по глазам Вревской, и она тоже не видит стрелки, лишь дальние звуки эхом отражаются на чертах ее лица. Пальцы неутомимо теребят кольца, браслеты. Как беспомощна женщина без веера, в котором легко утопить страсти, который складывается и раскладывается, порхая в такт мыслям. Недаром один из признанных языков большого света — язык веера, деликатный и красноречивый.

— Я приехала в Петербург 16 января. Остановилась по обычаю на Васильевском, у ныне покойного брата мужа, барона Степана Александровича. Думала с месяц пожить в столице, дождаться приезда своего брата Алексея Николаевича. Не скрою, после тишины Голубова — это наше имение — Петербург безумно кружит голову. Балы, приемы, обеды, театр… Зимний сезон был в разгаре. Друзей в столице у меня немного. Александр Сергеевич — друг особый. С ним первым хотелось встретиться. Не виделись почти год, с весны, когда он после смерти матери заезжал к нам в Голубово. Тогда его удрученное состояние мы объясняли постигшим его горем. Хотя нести к нам в провинцию доходили разные. Поговаривали о том, как блистает его супруга, какая уйма денег уходит на ее наряды, как посадила на шею ему еще и сестер, будто мало веселого Левушки, как ревнует, не отпускает в Михайловское. В общем, не знаю, генерал, где больше бывает разговоров — в столице или губерниях. Но разговоры разговорами. Дела его были и впрямь нехороши. Уж если Пушкин всерьез предлагал моей матушке, а затем и нам с мужем купить Михайловское, восемьдесят душ и семьсот десятин — это о чем-то говорило. Александр Сергеевич очень любил свою усадебку. Впрочем, дом и сад он хотел все же оставить за собой, потому и искал покупателей среди близких соседей.

Матушка предлагала Пушкину другой вариант — заложить имение и, выплатив положенные части Павлищевым и брату, остаться при этом единственным владельцем. Вызывалась помочь. Но он отчаянно настаивал на продаже. Матушка уже готова была купить, но тут приехал Павлищев, взялся хозяйничать, прогнал прежнего приказчика, обвинил матушку, что она хочет прибрать имение к рукам и обездолить его, Павлищева, семью. Александру Сергеевичу, мол, что? Для него Михайловское — игрушка. Он на мишуру от Дюрье и Зихлер[24] больше тратит…

Короче, матушка принуждена была отказаться. Тогда Пушкин предложил покупку моему мужу. Несмотря на то, что это грозило нам еще большим долгом в ломбарде, мы почти решились. Эту весть Александр Сергеевич принял с радостью. Окончательно все обсудить договорились в январе по моем приезде.

Простите, я, наверное, бесконечно утомляю вас, генерал, подробностями с имением. И никак не дойду до событий в Петербурге.

Иван Петрович, не меняя позы, вежливым жестом попросил продолжать.

— Узнав, что я остановилась в Восьмой линии, через день уж Пушкин был у нас. С первого взгляда особых перемен в нем я не нашла. Он горячо расспрашивал про матушку, вспоминал прежнюю жизнь, как он выразился, без жонки, но со жженкой, шутил, что я уж, верно, разучилась ее варить, а он и теперь не прочь помериться поясами. Был когда-то такой ребяческий эпизод… Наши талии оказались одинаковы…

Евпраксия покраснела, сбилась и, виновато улыбнувшись, взглянула на Липранди.

«А ведь она несчастлива, она любила и по-прежнему любит Пушкина, — ясно понял Иван Петрович. — Тихая, благообразная жизнь, достойный любящий муж, куча детей и такая трогательная беззащитность перед, казалось бы, мельчайшим эпизодом, связывающим ее с Пушкиным. Не меня, а его застеснялась она сейчас».

— Вот так непринужденно разговаривали мы поначалу, — продолжала Вревская. — Затем лицо его вдруг омрачилось и он резко и прямо спросил: «Ну что, берете Михайловское?» Я все-таки еще раз осторожно завела разговор о закладе. Больно было покупать Михайловское, больно, даже исполняя волю самого Александра Сергеевича. Но он, пресекая все доводы, отвечал: «Мне нужны деньги. А пока ни гроша верного дохода, зато масса верных расходов. Ни один из русских писателей не притеснен более моего. Ни шагу без Бенкендорфа, ни строчки без Уварова или князя Дундука, ни слова без Нессельроде или Булгарина. Устал, устал от их мышиной возни. Теперь вот еще милая свадебка…»

О свадьбе Екатерины Гончаровой мне было уже известно. Об этом говорили все. Находили явным мезальянсом и удивлялись, искали подоплеку. Моя сестра Аннет, которая уже с год жила в столице, рассказывала, что особенно задета этим браком женская половина снега. Красавцу кавалергарду прочили значительно более эффектную пару. А тут — ни красоты, ни положении, ни состояния, ни юности, наконец. Каких только слухов не ходило… Впрочем, я, кажется, опять отвлекаюсь.

Потом через несколько дней мы обедали вместе со сводным братом мужа бароном Сердобиным. Вновь обсуждали возможность покупки Михайловского. Михаил Николаевич Сердобин даже предлагал сам приобрести его, Пушкин очень волновался о доле Льва Сергеевича и сестры, которая тогда была беременна.

В те первые встречи ничего особенного я не заметила. Пушкин играл в шахматы, острил, ел свою излюбленную клюкву с сахаром. А я наслаждалась его обществом, Петербургом, прекрасным душевным приемом Степана Александровича. В таком состоянии я пребывала вплоть до понедельника 25 января, когда мы уговорились с Пушкиным идти в Эрмитаж…

VII

С утра я написала письмо мужу, а затем, поджидая Пушкина, села у окна. Накануне выпал снег, день же выдался на редкость солнечным. На улице все прямо-таки ослепляло белизной. Весело сновали сани. Прогуливались офицеры с дамами. Сидеть дома было просто невыносимо. Когда Александр Сергеевич, наконец, вошел, я готова была попенять ему за столь томительное ожидание, однако что-то в выражении лица его меня приостановило. Он был румян с мороза и, как всегда, энергичен. Но румянец в сочетании с темными мешками под глазами, с новой, не замоченной мной ранее резкой складкой у губ казался всего-навсего нелепым театральным гримом. В его глазах была искренняя досада от опоздания, и заготовленный мною упрек растаял на губах ответной улыбкой.

Мы вышли из дома, и я не удержалась, чтобы не вспомнить строку из «Онегина», его я знаю наизусть:

Все ярко, все бело кругом.

Признаюсь, я ожидала улыбки, но Пушкин вдруг наоборот посерьезнел и задумчиво продолжил:

Прости ж и ты, мой спутник странный,

И ты, мой верный идеал.

И ты, живой, и постоянный,

Хоть малый труд. Я с вами знал

Все, что завидно для поэта:

Забвенье жизни в бурях света,

Беседу сладкую друзей,

Промчалось много, много дней…

И затем, сжав губы, тихо, но твердо добавил:

Две пули — больше ничего —

Вдруг разрешат судьбу его.

При этом трость его резко и решительно, будто ставя точку, впилась в снег. Мне показалось даже, что он забыл о моем присутствии. Во всяком случае, на мою попытку вернуть его к игре, задав вопрос из того же «Онегина»:

Или мне чуждо наслажденье,

И все, что радует, живит,

Все, что ликует и блестит,

Наводит скуку и томленье

На душу мертвую давно,

И все ей кажется темно? —

он никак не ответил. Мало того, он незаметно для себя самого ускорил шаг, так, что я принуждена была несколько поотстать. Впрочем, это продолжалось не более минуты. Затем он так же поспешно обернулся, взглянул мне в глаза и с ожесточенной прямотой спросил:

— Ну, что слышно обо мне в свете? Не стесняйтесь, Зизи, пчелиное жужжанье этих шептунов и шаркунов давно стоит у меня в ушах. Я к нему привык больше, чем к тишине. Впрочем, какие они пчелы — трутни, воронье, лилипуты. Вы ведь, верно, читали Свифта? Чего стоило одному Гулливеру расправиться со всем этим муравейником? Пустяк! Однако, когда он очнулся — было поздно. Связать его им не под силу, и тогда они привязали его волосы. Каждая волосинка в отдельности — ничто. Все вместе — не дают поднять головы… Гулливер им нужен либо слугой, либо экспонатом кунсткамеры.

Принц де Линь говорил Екатерине, что в России удивительный климат, здесь лучше всего прививаются лавры. Но он не знал, как быстро обдирают эти лавры наши венценосцы. Та же просвещеннейшая Екатерина отправила Новикова в темницу, Радищева — в Сибирь. Княжнин умер под розгами. Со мной поступили иначе — натянули шутовской полосатый кафтан и заставили чуть ли не каждый день являться в Аничков. Прощен и милостью окован! Александру угодно было держать меня как можно дальше, Николаю угодно как можно ближе. Экая честь постоянно видеть эти тупые, чванливые рожи, жаждущие новых чинов, поместий и орденков! Вы замечали ли, по походке можно определить, куда пожалован. Крестик на шее — ходит как гусак, в петлице или на ленте — как боров. Толкни его в грязь — упадет, а все звездочкой кверху.

Сколько слетелось их, немчиков, французиков, сардинских графов, незваных радетелей чуждого им Отечества! И все лезут в потемкины, как осетры на нерест! Отсутствие общественного мнения, равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, циничное презрение к человеческой мысли и достоинству приводит в отчаянье.

Раньше мне хватало эпиграмм, но для лакея нет поэта. Они знают только язык розг!

И он, разгорячась, еще раз, уже наотмашь ударил сугроб тростью.

В таком ужасном состоянии я Пушкина никогда не видела. Сердце мое сжалось, я не находила слов, чтоб как-то успокоить его. А он меж тем продолжал:

— Не имея средств унизить меня, они пытались обесчестить мою невинную жену. Читали мои письма к ней, совали нос в мою спальню. Подослали этого «заморского зайца» в кавалергардском мундире. Дешевая игрушка! Он и его старая сводня — папаша буквально преследовали бедную Натали: измучили ее лживыми признаниями, мольбами, записочками, казарменными пошлостями и угрозами. Науськали ее бывшую подругу Полетику, чтобы подстроила на своей квартире свидание ничего не подозревающей Натали с этим мерзавцем. Актеришка-ловелас приставлял к своей груди пистолет, говорил, как пылает любовью. Мудрец Петрарка прав: «Кто может выразить, как он пылает, тот охвачен слабым огнем». Впрочем, откуда этому шуану[25] знать Петрарку.

Моя супруга отвергла все его гнусные предложения. Тогда явился пасквиль. Меня ославили рогоносцем. Рогоносец по милости клеветников! В этой подлой бумажонке был и явный намек на высочайшее имя. Жена, мол, танцует в Аничковом, а муж получает деньги от царя. Я тут же написал графу Канкрину о том, что желаю сполна и немедленно погасить свой долг государю. Но получил отказ. Чаша терпения переполнилась. Пора было бросить скотов в их собственный навоз, вызвать на них всеобщее презрение и отвращение. Я заставил этого кокетствующего труса и его так называемого папашу сыграть жалкий водевиль сватовства на Екатерине. Кстати, она единственный человек, который мнит себя счастливой среди этой грязи.

Я был уверен, что с этим покончено. В глазах Натали, в глазах света салонный фигляр — дипломатишка и его бардаш потерпели фиаско. Ан нет! Сразу же после женитьбы Дантеса, когда я прервал с ними всяческие отношения, они вновь нагло начали досаждать своим вниманием моей супруге. Теперь в ход пущен слух, что Дантес, видите ли, пожертвовал своей будущностью ради спасения чести Натальи Николаевны. Вчерашние развратники надели маски прюдов[26] и вот уже пошепту клевещут о моей связи с Александрой Николаевной. Эка куда, не мытьем, так катаньем! И я принужден ежедневно сносить их взоры, ухмылки, непонимание и сочувствие друзей, страданья жены, нравоученья государя… Не знаю, сколько соли осталось еще на промыслах Строгановых, но на мои раны им хватает… Ну да, полно!

Сегодня я написал письмо этой каналье. Теперь ему деваться некуда. Никакие Нессельроде не помогут. Извольте подать к барьеру сынка, извольте дрожать не в кабинетах, а прилюдно. Как-то в Кишиневе я поспорил, что выстрелом убью паука на стене. И убил. Но для этих пуля — слишком большая честь… да и слишком малая месть!

После этих слов он вдруг как бы стряхнул с себя мрачную ожесточенность и даже улыбнулся. Александр Сергеевич удивительно умел улыбаться. Порой и не хочешь, и дуешься, и губы прикусишь, а все не надолго. Но вот добиться его улыбки, — если он чем-то опечален, бывало не просто. Хотя вы, верно, и сами знали это, генерал. Тогда же он улыбнулся и с легкой печалью взял меня за руку:

— Прости, Зизи, вот так, как в Библии — сказал и спас свою душу. Хотя, видит Бог, не желая отяготить твою.

Пораженная его признаниями, я долго не могла прийти в себя, говоря что-то о его друзьях, о детях, о его великом таланте. Говорила, уже зная, что ни успокоить, ни смягчить его решимости мне не дано. Я, может быть, не буквально донесла до вас его слова, поймите мое состояние, всю внезапность его исповеди. Он взял с меня слово хранить все сказанное им в тайне и не предпринимать никаких шагов, добавляя, что он сам все обдумал. О его деле все известно государю, но рассчитывать он должен только на себя. Я точно запомнила его выражение: «Истина сильнее царя». Да и что я могла предпринять?!

Неспокойные во все время рассказа пальцы баронессы стиснули виски, на глазах появились едва сдерживаемые слезы. С мукой взглянула она на собеседника.

— Как виню я себя теперь, что не умела помешать. Надо было броситься к Вяземскому, Тургеневу… Еще не поздно было. Но я их едва знала, я дала слово… Если б на моем месте была матушка…

— Он потому и выбрал вас, — как можно мягче произнес Иван Петрович, — что вы могли выслушать, понять и не помешать задуманному. Письмо Геккерну ведь уже было написано. Жребий брошен.

— А на следующий день за обедом он был страшно весел. Именно страшно. Выкроил время наедине и сказал: «Милая, милая Евпраксия… — речь Вревской уже перемежалась рыданиями. — Как безумно тянется время! Как безжалостно оно не зависит от нас и как рабски подчинены ему мы. Тройкой к яру летит оно, когда не надобно — и не выпрыгнуть, оглоблей зашибет. А то тащится, как рукопись чрез цензуру. Извольте ждать! Ждать, когда все уже давным-давно решено и неизменно. Что за условность, это общее «завтра», когда твое уж наступило. Право, ни одного свиданья не ждал я, как завтрашнего… Жизнь — девица капризная. И если она не придет ко мне завтра… Впрочем, вместо себя она вполне может опять подсунуть мне сестру свою, судьбу… Что ж, встречу и ее. Посудачим».

Казалось, он весь был исполнен энергии, нетерпения, огня. Прощаясь, на мгновение замер и как-то глухо, будто из глубины своих мыслей, произнес: «Если Бог и оставит меня на земле, то царь не оставит в Петербурге! Ради этого стоит рискнуть…»

Это было последнее, что я слышала от Пушкина, это был последний миг, когда я видела его…

Лицо Евпраксии скрылось от Ивана Петровича в давно скомканных кружевах платка, не таясь, задрожали плечи. Извинившись, она вышла из комнаты.

VIII

Разговор с Вревской во многом оправдал надежды Липранди, подтвердил его догадки, дал и почву для новых размышлений. Пожалуй, Евпраксия Николаевна, несмотря на волнение, очень точно описала состояние Пушкина перед дуэлью. Даже детали — этот порывистый шаг, движения тростью…

Почему-то всплыл в памяти умильный рассказ Павла Ивановича Миллера о том, как он, тогда еще лицеист, встретил в 1831 году Пушкина. Это было в Царскосельском саду. Миллер, стремясь познакомиться, за несколько шагов снял фуражку и сказал: «Извините, что я вас останавливаю, Александр Сергеевич, но я внук вам по лицею и желаю вам представиться». «Очень рад, — ответил Пушкин и, узнав фамилию и курс собеседника, добавил: — Так я вам не дед, даже не прадед, а я вам пращур». Миллер вспомнил, что часовые, расставленные по саду, вытягивались перед Пушкиным, а он кивал им головой. На вопрос же Миллера, почему они вытягиваются, Пушкин отвечал: «Право, не знаю. Разве потому, что я с палкой».

Предал Миллер своего пращура, завилял хвостом перед Бенкендорфом и Нессельроде — у тех ведь палка повнушительнее. Да что там, один ли только Миллер?

В последние месяцы Пушкин, по сути, оказался в положении осажденной крепости. Не ладился затеянный им журнал, на грани разоренья — имения, сковывала цензура, завистники трубили об истощении таланта, одолели векселя торговцев и заимодавцев. А Павлищевы требуют своей доли — ведь им положено, брат делает долги за долгами — ведь он офицер, Наталье Николаевне нужны новые наряды — ведь она принята при дворе. О том, что самому Пушкину нужна свобода — ведь он поэт, — как то забыто. Свободу трактуют лишь как опалу.

«Хвалу и клевету приемли равнодушно»… Но силы и терпение таяли. И при этом светские друзья его стремились лишь максимально продлить срок обороны, выхлопотать приемлемые условия мира. Мира, равносильного сдаче. Для гордого Пушкина оставался один путь — идти на прорыв. Рассчитывать в этом на своих мироносцев он, конечно, не мог, потому и открылся провинциалке Вревской, потому и выбрал секундантом далекого от салонов, верного Данзаса. Разговор с Вревской, по сути, исповедь перед решающей битвой, чтоб снять пыл с души, кровь охладить, сделать твердой руку. Горячность в деле — плохой помощник. Это Липранди знал по себе.

Все, что ежедневно и ежечасно принужден был видеть Пушкин, лишь укрепляло его решимость. О каких переговорах, каком посредничестве могла идти речь?! Все это уже имело место раньше. Первый поединок, назначенный на утро 21 ноября на Парголовской дороге, не состоялся. Тех десяти шагов Дантес избежал, выбрав путь не к барьеру, а к венцу. Пушкину казалось, что он одержал победу. Но то был лишь фантом победы. А в чем же она, истинная победа?

Смерть Дантеса — еще не прорыв, не путь к свободе. Скорее плен. Новые слухи и толки. Неизбежное суровое наказание, скорбная участь жены, детей и новое торжество врагов. Нет. Собственная смерть? Нет, если это и месть, то месть слабого духом. Сколько уж было таких жертв? Кому и что они доказали? Должна, должна быть еще какая-то альтернатива.

«Они знают только язык розг!»… «Бросить скотов в их собственный навоз»… «Всеобщее презрение и отвращение»… «Извольте дрожать не в кабинетах, а прилюдно»… «Но для этих пуля — слишком большая честь… да и слишком малая месть»… «Если Бог и оставит меня на земле, то царь не оставит в Петербурге!»…

Липранди вновь и вновь до мелочей вспоминал все известные ему подробности дуэли. Порой ему начинало казаться, что он видит фигуры и лица Пушкина, Данзаса. Слышит скрип снега под их ногами…

IX

Уже на следующий день после визита к Вревской Иван Петрович получил от нее записку с извинениями за столь неловко закончившуюся встречу и просьбой до отъезда непременно навестить ее вновь. Почти одновременно принесли и приглашение на вечер к Строгановым.

Последнее пришлось Ивану Петровичу особенно по душе. Теперь, когда его назначение уже состоялось, наученный горьким опытом Липранди все чаще и чаще размышлял о своем начальнике. К облику графа Строганова, точнее, того юного офицера, которого некогда знавал Липранди, он мог прибавить ныне лишь впечатления о первой встрече да прямо противоположные аттестации Лекса и Вигеля. Лекс, как всегда, выражался предельно осторожно, взвешивая каждое слово. Вигель, наоборот, стремясь по обыкновению наверняка поразить собеседника, с упоением писал карикатуру. Тому и другому верить сложно. Александр Григорьевич был бароном, смелым офицером, стал графом, генерал-адъютантом. Был генерал-губернатором Харькова, Полтавы и Чернигова, ныне — министр. По рождению, связям и воспитанию принадлежал к самому знатному петербургскому кругу. Сделал блестящую карьеру, женился на дочери могущественного Кочубея, а теперь занял и министерское кресло, еще хранящее тепло его тестя.

Не шло из головы предупреждение Лекса, чтобы Иван Петрович не удивлялся разнице между поведением Строганова на службе и в свете. В министерстве он со всеми подчеркнуто официален и сух, даже руки не подаст, сесть не предложит. У себя дома или где-то на балу, рауте — улыбнется, выйдет навстречу, может взять под руку, приобнять, предложить трубку или партию на бильярде.

У князя Лобанова-Ростовского приблизительно так и было, но Липранди не был подчиненным. Как-то встретит граф ныне? Что станет потом? На эту должность, как на карту, Иван Петрович поставил все. Отыграться он уже не сможет, это его последняя партия. Воронцов, Орлов, Ланжерон… Теперь Строганов. Все прежние покровители были старше Липранди, нынешний на пять лет моложе.

Войдя в зал, Иван Петрович с удовлетворением отметил, что время он рассчитал точно. Многие из приглашенных уже собрались, но следом подъезжали еще. Граф ласковой улыбкой встретил гостя, подвел к супруге. Наталья Викторовна в свои сорок лет поражала изысканной красотой. Тонкие черты лица, воздушность стана, грациозность движений, гордый, привыкший к восхищению и поклонению взгляд, сверкающее убранство туалета. Она здесь хозяйка. Она и царица. И не скрывает этого.

Граф представил Липранди более пышно, чем тот ожидал, — боевым товарищем, отважным воином, любимцем Ареса и Клио[27], редчайшим знатоком всего, что южнее и западнее Невы. В улыбке графини Ивану Петровичу почудилось какое-то скрытое любопытство, отчасти, конечно, вызванное первым знакомством и словами супруга… Но лишь отчасти. Так показалось Липранди. Впрочем, вскоре, перекинувшись несколькими словами с немногими знакомыми и заняв неприметное кресло у окна, Иван Петрович уже склонен был отнести это впечатление на счет слегка утраченной привычки к высшему свету. Взгляды, улыбки и жесты имеют здесь совсем иную стоимость. Этот курс придется усвоить как можно быстрее и лучше, чтобы не ошибаться в переводе на искренность, чтобы платить той же монетой.

Еще совсем недавно Липранди представлялось, что он будет испытывать безмерную скуку на подобных приемах. Пустое времяпрепровождение вовсе не в его характере и привычках. Может, так оно и будет впоследствии. Сейчас же Иван Петрович ловил себя на том, что ему нравится здесь, здесь ему интересно. Нравится — потому, что он здесь. В одном из самых блестящих салонов, в кругу сановных князей и графов, знаменитых красавиц. Принят, принят! Интересно — потому, что исподволь, еще не очень замеченный, может изучать манеры и характеры тех, от кого зависит его будущее, будущее его проектов. Еще вчера, войди он в кабинет хотя бы вон того князя, не знал бы, с чего начать, по обычаю ждал бы заданной им ноты, чтоб подстроиться, а ныне? «Мы, помнится, встречались у графа Александра Григорьевича…» «Кстати, совсем недавно у австрийского посланника…» Спокойнее, Иван Петрович, спокойнее, что за ягнячья радость, вы, слава богу, тоже не титулярный советник — генерал и кавалер! Хотели войти в высший свет с холодным достоинством, где же оно теперь? Ослепили чужие ленты и звезды? Эдак сегодня, и задув свечу, не уснете, свет этих звезд мешать будет. Нет, не от табаку, как Вигель, надо бояться потерять зрение, а именно от этой мишуры, манящей, застящей глаза, лишающей проницательности и осмотрительности. Без них же вам — грош цена, милостивый государь. Не на звезды смотрите — на лица. Портреты важны не рамами.

Через недельку надо будет отправляться за семьей. Как-то моя молдаваночка, Самуркашенка[28] моя, будет здесь смотреться, среди этих Клеопатр и сильфид? Что-то будет чувствовать?

Лини Петрович улыбнулся, представив свою жену небрежно беседующей, к примеру, хоть с княгиней Репниной или с Голицыной.

— О, генерал, да нам и одному весело, а я было подумала, что вы здесь скучаете. — Графиня Наталья Викторовна, поигрывая веером, уже успела присесть на соседнее кресло. Испытывая некоторую неловкость от того, что, углубившись в собственные мысли, совершенно не заметил приближения дамы, и тем более хозяйки, Иван Петрович быстро встал, вновь улыбнулся:

— Скучать у вас?! Скучать при вас?! Право, графиня, разве это кому-нибудь удавалось?

И по выражению лица Строгановой понял, что начало положено верное.

— Как вам Север? — продолжала она, жестом пригласив собеседника занять место рядом. — Ведь вы, кажется, долгое время провели в Бессарабии? После нее петербургская осень сыра и неприглядна. Я всегда это чувствую, когда возвращаюсь из нашей Диканьки. Полтавский климат сродни кишиневскому, не правда ли?

— Вы правы, графиня. Однако одного взгляда на вас достаточно, чтобы оценить всю прелесть перемены климата.

— Петербургский климат опасен иным холодом, генерал. Здесь легко простудить сердце. Вспомните слова поэта: «Но вреден север для меня».

— Я хорошо помню и судьбу поэта, графиня.

— Вы знали Александра Сергеевича? — метнула быстрый взгляд Наталья Викторовна. Липранди почувствовал, что сделал промашку. Дочь Кочубея и жена министра… Как-то ей понравится такое знакомство? Здесь надо быть осторожным.

— Мы встречались в бытность его в Кишиневе.

— А я была хорошо знакома с Пушкиным. И горжусь этим. Как должна гордиться им вся Россия!

Во взгляде Строгановой и даже в том, как она коснулась пальцами шарфа, Липранди ощутил прямой вызов. Теперь оплошностью может стать как раз излишняя осторожность. Супруга министра, кажется, и впрямь искренняя почитательница погибшего поэта. И все-таки еще один пробный шар перед тем, как раскрыться в ответ:

— Но многие осуждают его поведение в последние месяцы жизни…

— «Осуждают потому, что не понимают», — отрезала графиня, заставив Липранди внутренне переоценить свою собеседницу. Светская красавица, горячая почитательница Пушкина, цитирующая Квинтилиана[29] — это уже интересно. Если муж достоин жены, у него неплохой начальник.

— …Или не хотят понять. Не хотят признать! — горячо продолжала Строганова. — Для этого надо признать еще и собственное ничтожество, собственное грязное участие в его трагедии. Куда проще и спокойнее порицать, представлять его безумцем, африканским ревнивцем, самоубийцей даже. Человек, защищающий свою честь и свободу, у нас, видите ли, безумец! Его трудно понять. Понять разврат — это можно. Но все же голландскому посланнику пришлось уехать, даже не увидев государя, лишь получив в подачку табакерку. Даже на прощальные визиты барон не отважился. Кстати, когда он продавал мебель в своей квартире на Невском, произошел славный эпизод. Он сидел на стуле, на котором, как и на других, была прикреплена цена. И вот какой-то офицер, подойдя, выдернул стул из-под Геккерна, бросив ему в лицо указанную сумму. Жаль, что имя этого офицера мне не удалось узнать, он был бы почетным гостем в моем салоне…

— Графиня, — решился, наконец, Липранди, — я хорошо знал молодого Пушкина, мне доводилось видеть его и в минуты покоя, и в минуты раздражения, гнева. Я знаю, как он, тогда еще юношески горячий, умел владеть собой в нужные мгновенья, в том числе и у барьера. Я тоже не верю в самоубийство. Но хотел ли он смерти противника, как вы думаете?

Строганова удивленно взглянула на Ивана Петровича, на какое-то время задумалась, теребя края шарфа.

— Трудно сказать, генерал… Своими подлостями Дантес вполне заслужил это. Какой пожар горел в душе Александра Сергеевича, можно только догадываться. В последние месяцы я часто видела его — у Карамзиных, у Фикельмон, Салтыковых, Разумовских, Юсупова… Больно и страшно было видеть его бледность, плотно сжатые губы, мечущие молнии глаза. Дантес ведь и после свадьбы прилюдно продолжал все те же шутки, ничуть не смущаясь супруги. Однажды на балу, после его очередной мазурки с женой Пушкина, краснеющей и опускающей глаза, я попыталась было вежливо вразумить его. Какое уязвленное самолюбие он разыграл: «Я понимаю то, что вы хотите дать мне понять, но я вовсе не уверен, что делаю что-либо бестактно!» — «Докажите же свету, что вы хороший муж и что распространяемые слухи неосновательны». — «Спасибо, но пусть меня судит свет!»

После подобной дерзости, причем сказанной так, что ее могли слышать окружающие, я, как вы понимаете, не сочла возможным впредь разговаривать с этим зазнавшимся поручиком. Дерзость его, безнравственность его были уже вне всяких границ. Ему все сходило! Как же, за спиной — мадам Нессельроде с муженьком. В ее кругу рассказ о том, как он гордо ответил дочери Кочубея, был, наверное, принят с успехом. Моего отца этот плюгавый выскочка — Нессельроде ненавидел, но боялся. Ненавидели они и Пушкина.

Свадьба Дантеса, его нарочитые ухаживания за госпожой Пушкиной, ее беспомощность с новой силой пробудили слухи. Развязка должна была наступить. Должен был быть конец страданиям Александра Сергеевича… Но, конечно, не тот, который наступил.

Княгиня Вера Вяземская рассказывала, что как-то еще до Нового года Пушкин проговорился о какой-то особой мести, задуманной им. Мести, единственной в своем роде, совершенной, которая бросит его врага в грязь, покажет всему свету истину. Не знаю, что он имел в виду. Но едва ли просто дуэль…

Простите, генерал, не вспоминать о Пушкине я не могу, а вспоминать мучительно…

Кстати, мы с вами заговорились, забыв о гостях. Видите, сюда уже идет граф Александр Григорьевич…

Липранди заметил, что граф уже не раз издали поглядывал на них, а теперь в нетерпении направился к их креслам.

Лицо министра не выдавало ни малейшего неудовольствия, напротив, с лукавой улыбкой он мягко упрекнул супругу:

— Голубушка, нельзя же так надолго лишать всех остальных общества любезного Ивана Петровича.

— Прости, мой дорогой, — ласково взяла его под руку графиня, — оказывается, Иван Петрович был знаком с нашим Пушкиным.

— О, тогда все понятно! — игриво поднял брови супруг. — Пушкина давно нет, а моя Наталья Викторовна по-прежнему яростно воюет за него. Вы не представляете, генерал, со сколькими людьми она поссорилась на сей предмет.

— Пушкина давно нет для его врагов, а для друзей он будет всегда! Вспомни Лукреция[30]: «Очень приятно тебе, когда на поверхности бурного моря с берега ты наблюдаешь спокойно злосчастье другого…» — еще не успокоившись, воскликнула Наталья Викторовна и, раскрыв веер, направилась к ближайшему кружку дам.

— Я помню и эллинов, дорогая моя, которые говаривали, что над минувшим даже боги не властны, — успел-таки мягким голосом ввернуть граф.

— Не удивляйтесь, милостивый государь, Пушкин — это самая большая странность графини, тут пасую даже я, — приобняв гостя, заговорщицки подмигнул Строганов. — Кстати, уже несколько человек просили, чтобы я вас представил им. Не откажите в любезности.

— Всегда готов служить вашему сиятельству.

X

— С учетом того, что план был и Пушкин старался хладнокровно следовать ему, рассмотрим теперь, что же произошло у Комендантской дачи…

Липранди все же решил рассказать Вревской о своих размышлениях и подозрениях. Ведь не ошибся же и сам Пушкин, доверившись именно ей. Иван Петрович говорил уже около двух часов, а внимание слушательницы не ослабевало.

— Секунданты свидетельствуют, что после знака Пушкин сразу подошел к своему барьеру. Дантес сделал четыре шага. Соперники приготовились стрелять. Выстрелил Дантес. Допустим самое простое — француз опередил, потому что выстрелил, не дойдя шага до барьера. Но ведь Александр Сергеевич подошел раньше, причем вплотную к барьеру. Зачем? Чтобы вернее прицелиться? Едва ли. Расстояние между брошенными на снег шинелями всего десять шагов. Шагом больше, шагом меньше — поверьте, баронесса, для Александра Сергеевича это был пустяк. Он у меня на глазах всаживал пулю в пулю.

— И у меня тоже, генерал. Так они с моим братом забавлялись чуть ли не каждый день.

— И все-таки он подошел к самому барьеру. Что же это тогда? Желание смерти? — Липранди, не в силах усидеть на диване, уже расхаживал по комнате. — Но уверяю вас, он поступил так во время дуэли с Дантесом не впервые. Желание смерти?! Абсурд! Что он делал перед дуэлью? Занимался своим журналом, писал письмо сочинительнице Ишимовой… А после дуэли? Давал множество различных поручений, действительно готовясь к смерти.

И потом, простите, для того, чтобы «планировать» гибель, нужно еще и рассчитывать, что это входит в планы противника. А зачем это, позвольте спросить, делающему карьеру гвардейскому офицеру, светскому баловню, стремящемуся лишь к внешнему приличию, для которого, где чины, там и отечество? Зачем это его приемному отцу, этой бестии — посланнику, наживавшему деньги на беспошлинном ввозе в Россию заграничной дряни? Старая каналья даже находит способ дать понять Пушкину о намерениях Дантеса. Вы, баронесса, знакомы с текстом письма, которое получил от него Александр Сергеевич за день до дуэли?

У меня прекрасная память. После слов «Мне остается только сказать, что виконт д’Аршиак едет к вам, чтобы условиться о месте встречи с бароном Геккерном; прибавляю при этом, что эта встреча должна состояться без всякой отсрочки», говорится: «Впоследствии, милостивый государь, я найду средство научить вас уважению к званию, в которое я облечен и которое никакая выходка с вашей стороны оскорбить не может». Недурно, правда?

— Простите, что перебиваю вас, генерал, но перед дуэлью в свете говорили о том, что Дантес якобы заявил: «Я человек честный и надеюсь скоро это доказать».

— Ну, вот видите, и это могло быть пущено в надежде на уши Александра Сергеевича.

Но вернемся к самому первому вашему вопросу, баронесса, — после минутной паузы продолжал Липранди. — Может быть, Пушкин, горя жаждой мести, хотел убить Дантеса? И потому, как, кстати, действительно поступают бретеры, сначала вызвал на себя выстрел противника? Но бретеры в таком случае никогда не подходят к барьеру быстро, наоборот — идут уверенно, но медленно, раздражая противника и в то же время сохраняя нужное для его промаха расстояние. А затем, когда противник разрядит оружие, подзывают его к барьеру и с минимального расстояния стреляют сами. Я мог бы назвать вам массу примеров. Вот хотя бы наделавшая шуму «четверная» дуэль, в которой стрелялись Завадовский и Шереметьев, а потом Грибоедов и Якубович. Когда с крайних пределов барьера они стали сходиться на ближние, Завадовский, который был хороший стрелок, шел тихо и совершенно спокойно. Хладнокровие ли Завадовского взбесило Шереметьева, на что и был расчет, чувство ли злобы пересилило рассудок, но только он выстрелил, еще не дошедши до барьера. Пуля пролетела так близко от шеи Завадовского, что оторвала часть воротника. Ну тут уж он без снисхождения потребовал Шереметьева к барьеру и с близкого расстояния смертельно ранил в живот.

В дуэли Пушкина с Дантесом этот вариант невозможен — по условиям, выработанным секундантами, после выстрела противникам не дозволялось менять место, то есть ни приближаться самому, ни требовать к барьеру противника. Выстреливший первым подвергался огню второго на том же самом расстоянии. Преимущество второго выстрела терялось, мало того, выстреливший первым мог затем принять защитную позу. А стало быть, Пушкин, если считать, что он стремился непременно убить противника, стрелял бы первым. Учитывая ничтожность расстояния и достаточную искусность Александра Сергеевича в стрельбе, можно было и вовсе не идти к барьеру, а стрелять сразу же после знака секунданта — условия дозволяли.

— Значит, не хотел, — глухо от долгого напряжения, в котором пребывала во все время речи Липранди, произнесла Евпраксия и бессильно откинулась на спинку кресла.

Иван Петрович приостановился, сокрушенно глядя на собеседницу. Увлекшись, он почти забыл, что говорит с дамой. И, кажется, переоценил ее мужество. Теперь без соли или нашатыря не обойтись. Но Вревская тут же взяла себя в руки и попросила его продолжать.

— Так вот, баронесса, Пушкин защищал свою честь. Не только перед Дантесом, и даже не столько перед ним. Другая месть ему была нужна. Он как-то говорил княгине Вере Вяземской, что все еще услышат о мести, единственной в своем роде, полной, совершенной, которая бросит его врага в грязь. Не знаю, что имелось в виду. Главное — это в характере Пушкина, — если месть, то уж единственная в своем роде, полная, совершенная, духовная, а не физическая! Я помню, как в Кишиневе он заявил одному малодушному офицеру, французу на русской службе, некоему Дегильи, что недостаточно быть трусом, нужно еще быть им откровенно. Может быть, и другого француза Пушкин хотел публично казнить его собственной трусостью? Вы говорили, что в глазах всего света женитьба Дантеса была явным мезальянсом. Именно трусость видел в сем поступке Пушкин и дуэлью хотел доказать это. А что за жизнь была бы затем у гвардейца-труса, да и у отца гвардейца-труса, мне вам рассказывать не надо.

Вы ведь знаете, дорогая баронесса, что в руках Немезиды[31], — и меч, и плеть. Пушкин выбрал для Дантеса именно плеть.

Своей цели Пушкин мог достигать, методично и дерзко ломая планы противника, постоянно обостряя ситуацию.

Заметьте, Луи Геккерн в упоминавшемся уже письмо намекает на легкую дуэль, а на следующий день, за два часа до дуэли, узнает, что расстояние всего десять шагов и в случае безрезультатности первых выстрелов все повторяется снова. Причем ясно, что на таких страшных условиях настоял через своего секунданта Пушкин. Геккерну и Дантесу приходится срочно менять свой план. Еще уповая на то условие, что стрелять можно сразу же после знака секунданта и тем увеличить расстояние вдвое, встревоженный Геккерн уже присылает на всякий случай свою карету к Комендантской даче.

Нетерпение Пушкина в момент приготовления к дуэли, надо думать, тоже не успокаивает Дантеса. Вот их развели. Дантес не торопится ни сближаться, ни стрелять. Тем более что по дуэльному кодексу стрелять в воздух имеет право только стреляющий вторым. А Пушкин вдруг сразу подошел почти вплотную к своему барьеру. Замешкаться далее Дантесу нельзя — сочтут за трусость да и стрелять в быстро идущего — риск. И он двинулся навстречу. Но что дальше? С одной стороны — нельзя стрелять в поэта, с другой — опасно не стрелять, Пушкин уже подмял пистолет. Если стрелять, то куда? Обычно варианта два — голова или ноги. Но Пушкин стоял, даже не прикрываясь, лишь угрожая своим выстрелом. В такой ситуации дуэлянту всегда тяжко. Нужно успеть разгадать планы противника в те считанные минуты, которые отделяют начало дуэли от первого выстрела. Пушкин же, поспешно подойдя к барьеру, и того времени не дал. Я уверен, что Дантес до последнего мгновения не справился с вопросом, куда целить, и уже неосознанно в спешке рука выбрала «нечто среднее».

Пушкин ждал этого выстрела, смерти не боялся, но, видимо, был достаточно уверен в промахе или легкой ране, в том, что рука противника дрогнет. И тогда Дантес мог снова бледнеть под дулом его пистолета и проявить свою слабость, как это сделал когда-то Зубов. А если и тут выдержал бы, то невредимый Пушкин, учитывая условия дуэли, не стал бы стрелять, иначе все снова. Он мог бы оставить выстрел за собой, как это сделал его Сильвио. Выработанные секундантами условия не учитывали такого варианта, а стало быть, не запрещали. Дантес же на подобное предложение не мог не ответить согласием, иначе над ним вновь нависала бы угроза прослыть трусом. Это был бы достойный заключительный ход задачи. Тем более что наказанием Пушкину за подобную бескровную дуэль могло быть и желанное — удаление в деревню вместе с Натальей Николаевной. Вы же сами вспоминали его последние слова: «Если Бог и оставит меня на земле, то царь не оставит в Петербурге».

Можно вполне резонно заметить, что Пушкин все же стрелял в Дантеса и, увидев его падение, вскричал: «Браво!» — подбросил вверх пистолет. Да, но это ужо было единственное, что оставалось, поскольку теперь его нестреляние объяснено было бы лишь физической невозможностью. В тот миг, чувствуя серьезность своей раны, он действительно хотел поразить Дантеса, жаждал хоть какой-то мести. Его состояние и мысли, на мой взгляд, объясняют и слова, сказанные в ответ на весть о легком ранении Дантеса: «Странно, я думал, что мне доставит удовольствие его убить, но я чувствую теперь, что нет. Впрочем, все равно. Как только мы поправимся, снова начнем».

«…Я чувствую теперь, что «нет» и «снова начнем». Зачем? Не затем ли, что не удавшееся ныне может свершиться в следующий раз? Дантес струсил — Пушкин добился своей цели, но, увы, слишком дорогой ценой.

Кстати, почти во всем похожие свидетельства секундантов о ходе дуэли резко расходятся в одном эпизоде — замена пистолета Пушкину. Д’Аршиак объяснил, что считал это противу правил и хотел помешать Данзасу, но Дантес жестом остановил своего секунданта. Дантес утверждает, что жеста никакого не было. Д’Аршиак, видимо, хотел этим подчеркнуть храбрость и благородство Дантеса. В данном случае прав Д’Аршиак: замена пистолетов, раз они взяты в руки противниками, не допускается. Но снег, набившийся в дуло пистолета Пушкина, способен на морозе только усилить удар выстрела, а не ослабить его. Так что замена пистолета была выгодна лишь Дантесу как из-за силы выстрела, так и из-за оттяжки времени. Тяжело раненный, Пушкин мог в любой момент потерять сознание и уже не поднять пистолет. «Благородный» французишка быстро сообразил это.

Пушкин, милая баронесса, и в дуэли, в священной мести своей, оставался творцом, неподражаемым и дерзким. Это и подвело его. Дуэль — единственное его произведение, которое постигла жестокая неудача. Александр Сергеевич гениально воплощал жизнь в своих сочинениях, но вот свершить обратное, свершить в одиночку, бывает не под силу даже такому великому таланту. Еще непобедимый Суворов говаривал, что пуля — дура. Пуля в пистолете труса — дура вдвойне.

XI

Вечером, удобно расположившись в кресле у себя в номере и раскурив трубку, Иван Петрович по обычаю раскрыл свой дневник. Перечитал записи последних дней.

Пушкин, Пушкин… Уж почти два десятка лет столь часто не вписывалось в эти тетради его имя. Тогда они часто бывали вместе. Поначалу Александр Сергеевич даже легонько подтрунивал над неукоснительным правилом Липранди — каждый день, независимо от числа и значимости событий, делать запись в дневнике. Липранди же, смотря по настроению, то отшучивался, а то горячо принимался убеждать своего молодого друга в важности и ценности своего предприятия. Не так много отпущено человеку — при желании можно посчитать по месяцам, по дням, по часам. Однажды даже взял и бросил в окно колоду карт — она разлетелась по всему широкому двору. Затем в то же окно кинул цепочку. В цепочке было приблизительно столько же звеньев, сколько карт в колоде. Вышли вместе с Пушкиным во двор, подобрали цепочку, а затем намаялись, собирая карты. Пушкин сначала рассмеялся, когда Иван Петрович сравнил месяц человека, ведущего дневник, с цепочкой, а прочих — с колодой карт. Затем посерьезнел. Этот ли случай повлиял, или решение пришло по-иному, однако вскоре Липранди узнал о том, что Пушкин тоже ведет дневник.

Вел ли он его в последние месяцы, дни? Липранди знал по себе, что занятие это быстро входит в привычку, дисциплинирует, помогает спокойно оценить прожитое, зафиксировать в памяти просчеты и ошибки, хладнокровно наметить планы. Дневник — это еще и учебник, уникальный учебник собственного опыта. Иван Петрович начал свои записи в 1807 году и, где бы ни находился, сколь мало времени ни имел, аккуратно заносил новые и новые строки — увиденное, услышанное, продуманное. Дневник стал для него больше чем другом. И когда многие из его знакомых сочли за благо уничтожить свои заметки, Липранди не смог, да и не считал разумным делать это. Он лишь нашел надежное пристанище своему alter ego[32].

Кстати, теперь, с окончательным переездом в столицу, надо вновь позаботиться об их общей безопасности. Действительно общей. Найдут его дневник — не поздоровится действительному статскому советнику Липранди. Случись что с Иваном Петровичем — погибнет, останется втуне дневник. В Петербурге риск слишком велик, здесь можно держать лишь часть — дежурную тетрадь, а остальное… остальное лучше будет чувствовать себя за границей, подальше от голубых мундиров. Доверенные лица — не только источники, они — надежные кладези. Из них можно черпать, в них можно хранить.

Среди бумаг Пушкина, насколько известно, дневника не нашли. Но, может, и не должны были. Тайный дневник хранился в тайном месте. Александр Сергеевич умирал в сознании и, как это сделал бы сам Липранди, доверил дневник кому-то одному? Кому? Жене? Едва ли. Не по ней сия ценность. Данзасу? Он сделал свое дело, да и участь его была неизвестна. Жуковскому? Может быть. Хотя Василий Андреевич слишком слаб перед вышними. Вяземскому? Умеет ли тот хранить тайны? Тургенев Александр Иванович умеет… У постели Пушкина был еще преданный Даль… Кажется, это он рассказывал, что в забытьи Пушкин отчаянно просил: «Ну, подымай же меня, пойдем, да выше, выше!»

Потеряв течение мысли, Липранди почему-то представил Пушкина. Пушкина — великана, в плаще Деяниры, последними сокрушающе мощными усилиями стремящегося по крутому склону горы Эты — выше, выше!

Иван Петрович закрыл тетрадь. Встал, подошел к темному окну. Раньше как-то не замечал за собой подобной впечатлительности. Возраст? Или прав этот англичанин Шекспир:

Когда на суд безмолвных сердца дум

Я призываю прожитые годы,

Утрат былых уже утихший шум

Сливается с рыданием природы…

От автора

Менее чем через час после смерти А. С. Пушкина, его бумаги были опечатаны III Отделением собственной его императорского величества канцелярии. Спустя некоторое время вдове поэта возвратили тетрадь с дневниковыми записями. Каждая страница была аккуратно пронумерована жандармами, а на внутренней стороне переплета стояла пометка: «№ 2». А что же «№ 1»? Тетрадь с этой цифрой не была возвращена, не отыскалась и в архивах. Но косвенные свидетельства ее существования и дальнейшего пути нет-нет да и мерцали в последующие десятилетия, воспламеняя надежды и споры исследователей, заставляя предпринимать новые и новые разыскания.

Столь же загадочна и судьба богатейшего дневника одного из героев этой повести Ивана Петровича Липранди. Человека, несомненно, выдающегося, по сложного и противоречивого. Близкий приятель Пушкина, Вельтмана, декабристов, во многом разделявший их взгляды. Неустанный труженик, оставивший заметный след в военной, политической, административной, научной жизни своего времени. И в то же время чиновник министерства внутренних дел, сыгравший роковую роль в деле петрашевцев, заклейменный А. И. Герценом.

Но вспомним завет Плутарха: «Страсти или государственная необходимость врезают в дела людей ошибки, пятна. В них следует видеть скорее отступление от добродетели, чем следствие пороков. Вместо того чтобы глубоко запечатлевать в истории дурное, нужно действовать с умеренностью к человеческой природе, которая не производит совершенных красот и характеров, могущих служить безупречными образцами добродетелей».

Историко-критические и мемуарные сочинения И. П. Липранди обогатили современников и потомков ценнейшими сведениями о кишиневском периоде жизни Пушкина и в еще большей мере об Отечественной войне 1812 года. Высоко отзывался о сочинениях Липранди Л. Н. Толстой, часто обращавшийся к ним при работе над «Войной и миром» и по выходе романа подаривший его Ивану Петровичу с дарственной надписью.

Своей точностью и подробностью статьи И. П. Липранди обязаны дневниковым записям, которые, по собственному признанию автора, он ежедневно вел начиная с 1807 года. Умер же И. П. Липранди в 1880 году девяноста лет от роду. Стало быть, его дневники охватывают целую эпоху — 1812 год, Пушкин, декабристы, наконец, петрашевцы, деятельность военной разведки и министерства Внутренних дел.

В своей книге «1812 год и русская мемуаристика» А. Г. Тартаковский[33] пишет: «Если учесть чрезвычайную осведомленность Липранди, его острую наблюдательность и умение обстоятельно, точно фиксировать увиденное, то не будет большим преувеличением считать, что эти «громадные кипы» дневниковых записей, будь они в нашем распоряжении, явились бы совершенно исключительным по своей значимости источником для изучения политической и военной истории России 1800—1860-х годов в целом и для познания эпохи 1812 г. в частности».

Так где же, где этот дневник? В одном из писем 1870 года историку A. Н. Попову Липранди писал: «Между тем имею честь препроводить при сем четыре тетради, из коих одну, ежели изъявите желание, я велю переписать, она за 64 года тому назад писана карандашом. Копия с оной находится при моем дневнике, но он с 1840 года под спудом за границей».

Заметим, что год не случаен. Это год перевода И. П. Липранди на службу в Петербург, где держать при себе подобные записи было сложно и небезопасно. Потому, имея широкую сеть связей и, в силу своей деятельности военного разведчика, агентов за границей, Липранди счел необходимым в полном объеме сохранить свой дневник 1807–1840 годов в надежном, недосягаемом месте, вне России. Однако какую-то часть подлинных заметок, в частности, о 1812 годе, как чаще других необходимую и носящую вполне легальный характер, он мог иметь под рукой.

После смерти И. П. Липранди его архив разошелся по разным местам, но ни в одной из сохранившихся частей дневник не обнаружился. Существует лишь одно, столь же туманное, как и в истории пушкинского дневника «№ 1», мнение, что дневник был уничтожен одним из сыновей И. П. Липранди.

Что ж, такова учесть ненайденных документов — для скептиков они либо никогда не существовали, либо давно и навеки утрачены, для оптимистов — они живы, живы хотя бы уже потому, что порождают новые поиски, предположения, догадки, подобные тем, которые содержит прочитанная вами повесть.

Чужая весна

(Маленькая повесть)

Все мы, водимы суетою,

В терзаньях кратку жизнь ведем…

Я. Княжнин

Вот и все. Точнее, скоро будет все. До исполненья приговора еще несколько ненужных, натужных дней. На каждое слово, на каждую мысль и виденье уже легла печать неизбежимого предела. А и забудешься, движеньем неосторожным шевельнешь ноги — звон кандальный, гулко оттолкнувшись от каменных сводов гауптвахты, сойдется в одной точке, будто острием шпаги, кольнет сердце и выйдет из него тяжким вздохом, который уж не отторгнут стены сии. Сколько таких вздохов, воплей, стонов, молитв и проклятий вобрали в себя! Из камня ль ныне состоят?

Не тяжесть оков, иная тяжесть не дает покоя. Будто у него, а не у раздавленной горем супруги ворочается сейчас под сердцем их дитя, ребенок, которому уж не суждено увидеть отца, как не суждено и отцу взглянуть в его очи. Перед ним другие, все поглощающие, широко раскрытые, застывшие глаза Кати. Он видит их днем и ночью. Видит разметавшиеся волосы, заломленные руки, искусанные губы… Чудятся глухие стенания, топот и скрежет… Может, то вой ветра, возня крыс или глас соседних узников. Или страдают чьи-то души, тщась найти выход из мрака сих камер и закоулков?

Княжнин не возжигает свечи. Где взять сил видеть, как дрожит этот тщедушный огонек в предчувствии конца своего, как, бесцельно вспыхивая, борется за жизнь, давно отмеренную столбиком воска? Свечу заменят… Заменит и Княжнина какой-нибудь тать, убийца иль новый незадачливый Катилина. Причем убийцу может и миновать кара сия. Пожертвует частью галунов, как известный капитан Бурцев, забивший насмерть женку Нестерову и сниженный за оное в чине до прапорщика. Иль на худой конец лишат дворянства и сошлют в работы, как отставного капитана Отяева, подпоручика Карпова иль полковника Рачинского. Яков Борисович не убивал, однако, он здесь, на гауптвахте при Ладожском пехотном полку, скован в ножные железа и ждет петли, которую затянут, как только воспоследует высочайшая конфирмация.

Его, адъютанта фельдмаршала Разумовского, судили за взятие им в разное время из караульной казны пяти с половиной тысяч рублей, точнее, уж тут подсчитали до полушки — 5773 рубля 54 копейки. Был грех — брал, но всегда возвращал. И половину этой суммы внес еще до ревизии, получив давно ожидаемые из имений деньги. Остальное готов был уплатить поручившийся за Княжнина поручик Шиловский. Ан нет. Следствие велось долго и сурово, суд не ограничился разжалованием — «Учинить смертную казнь через повешение, а недвижимое его имение отписать на ее императорское величество». Дело тут не в деньгах и не в третьем пункте пятидесятой главы воинского устава. Ревизия была не случайна, о ней не знал даже Разумовский.

В прошлом году Княжнин написал-таки трагедию «Владимир и Ярополк», вывел в ней двух враждующих сынов Святославовых и, главное, образ вельможи истинного Сваделя. Смелость, мудрость и неподкупность — вот каковы должны быть качества сподвижников княжеских.

Нам должно действовать и сограждан спасать,

И для отечества, низвергшися в пучину,

Погибнуть иль его предупредить кончину —

в первом же явлении призывает сей добронравный муж. И поясняет.

Народам и царям вельможи суть оплот.

Коль и буйности на трон волнуется народ,

Вельможей долг его остановить стремленья.

Но если царь, вкуся величества забвенье,

Покорных подданных во снедь страстям поправ,

Поступит из границ своих священных прав,

Тогда вельможей долг привесть его в пределы.

Княжнин на сей раз не стал читать рукопись друзьям, а прямо отдал ее Ивану Перфильевичу Елагину, главному директору театра императорского. Он надеялся, что она будет поставлена в сентябре, к дню восемнадцатилетия наследника. Елагин трагедию прочел, Дмитревский уж начал репетировать. Но вдруг Княжнин получает от Ивана Перфильевича уведомление, что трагедия его «оставлена без внимания» за «многие театральные неисправности». Он устремляется к Елагину — не застает. К Дмитревскому — тот поясняет, что трагедию читала императрица и высказала недовольство том, что «равноапостольный» Владимир сочинителем показан неверно, что меж князьями-братьями была поначалу любовь и тишина, а недоверие, подозревания и зависть, породившие распри, возникли вот из-за таких сваделей, ласкателей и наушников, которые, по сути, токма наемники есть. Особое же негодование вызвали у императрицы слова: «Россию русский царь Россией истреблял». В общем, Екатерина запретила играть трагедию. Яков Борисович обратился с письмом к императрице. Ответом была ревизия.

Да что теперь об этом. Зря прежде сумароковского «Димитрия Самозванца», Княжнин завидовал своему великому тестю, сумевшему на сцене предвосхитить реакцию зала. У Якова Борисовича до представления не дошло. Но уж не устами Ярополка звучит теперь:

Я послушанием раба усердье мерю,

Не умствованьем…

И не устами Сваделя:

Пусть гнусный льстец, бесславье князя множа,

Предатель общества, робеет злой вельможа,

Коль очи гневные властитель обратит…

Вот грудь моя — рази! Я жити не хощу,

Коль жертвой сей граждан напасти прекращу.

Нет, смерти Княжнин не боялся, терзали мысли о бесполезности жертвы, о горе, причиняемом любимой супруге, о сиротстве и нищете сына, о позоре, кой сумели явить над ними. Отец — лихоимец, казнокрад. И это супруг дочери Сумарокова, кой всю жизнь свою обличал пороки!

Сегодня уж март, давно минуло совершеннолетие Павла. На престоле по-прежнему мать, великая Екатерина. Не раз за это время Княжнин с усмешкой вспоминал строки ее «Наказа»: «А при спокойном царствовании законов и под образом правления, соединенными всего народа желаниями утвержденным, в государстве, противу внешних неприятелей защищенном и внутри поддерживаемом крепкими подпорами, то есть силою своею и вкоренившимся мнением во гражданах, где вся власть в руках самодержца, в таком государстве не может быть никакой нужды, чтоб отнимати жизнь у гражданина».

Ведший следствие граф Брюс однажды, желая нарушить спокойствие Княжнина, проговорился о найденных у него бумагах и сочинениях возмутительных. Яков Борисович понял, что нашли рукопись «Ольги». И ответствовал словами из того же «Наказа»: «Запрещают в самодержавных государствах сочинения очень язвительные, но оные делаются предметом, надлежащим градскому чиноправлению, а не преступлением; и весьма беречься надобно изыскания о сем далече распространять, представляя себе ту опасность, что умы почувствуют притеснение и угнетение, а сие ничего иного не произведет, как невежество, опровергнет дарование разума человеческого и охоту писать отнимет». Брюс более не упоминал о бумагах. Скривив тонкие губы, пронизывая узника ледяными глазами, генерал-поручик пообещал, что до сочинений княжнинских и впрямь дела никому нет, а повесят его как татя злобного, как преступника противу казны и государства, и такова слава об нем и останется.

Удар был рассчитан верно. Княжнина взяли под стражу в октябре, прямо в день его рождения. Тридцать два года. Что успел? «Орфея и Евридику», «Дидону», «Ольгу», «Владимира и Ярополка» и еще несколько стихотворений, переводов. Мало, безумно мало. Преображен в небытие, в чем память по себе оставит? Единой «Дидоной»? Две недавние трагедии, видно, обрели уж последних читателей своих. Все ныне последнее. И этот камзол, и эта постель, и эти стены. Сами мысли, роящиеся в голове, — последние. И плоть, и звук исчезнет. Лишь душа… Но кому и что расскажет она? Воплотится в другого или как немой юродивый явится на паперти средь людей, обреченная на непонимание?

Память… Еще храня отчество, что сможет рассказать его Александр сын Яковлев своему внуку? Что выбьют на могиле? «Под камнем сим покоится Княжнин, неведомо ни звание, ни чин…»? И того и другого суд уже лишил. «Под камнем сим покоится Княжнин, не капитан, не дворянин»… Но одного званья, одной рифмы в эпитафии его лишить не вправе. И ее не будет ни у его теперешних судей, ни у тех, кто стоит за ними и над ними. «Под камнем сим лежит Княжнин. Он был супруг, отец и гражданин». Да, да, это и будет его последняя воля! Воля… Как странно это звучит здесь, в темнице. Перед эшафотом… Как странно человек в течение всей жизни своей воспринимает это слово.

Ему въяве представилось вдруг, как, босой по росе, привычно удрав от няньки, выскакивал на крутой берег Великой… Румяный от бега и восходящего солнца восторженно оглядывал уходящий к горизонту ветряной простор. Воля! Слева вдали на противоположном лесном пологом берегу белеется старый монастырь Мирожский с крупной луковицей Спасо-Преображенского собора. А справа у изгиба реки, напротив устья Псковы, виднеется усыпальница псковских княгинь — Ивановский монастырь. Но главное чудо — ближе. Стоит только переплыть Великую и окажешься у церкви Успенья с Пароменья. Будто не звонница, а белокаменная крепость с бойницами, не колокола, а тяжелые шеломы воинов в них. Яков представлял себя храбрым защитником Пскова, удалым гридиным Довмонтовым и, помахивая выструганным из дерева мечом, с гиканьем слетал от стен Крома к реке вместе с ватагой других ребят. Иерархия в их детской дружине была, как у старших, — предводительствовал сын воеводы Васька Давыдов. А уж за ним шел Яков, дальше — братья Забелины, Гришка Меньшиков, Степка Федосеев…

Воевода Псковский Иван Давыдов был в чине подполковничьем, отец Якова Борис Иванович — в майорском, у Забелиных и Меньшикова — капитаны. Любили играть и у каменных палат провиантского склада, хранивших недобрую, но заманчивую для них память о прежнем владельце, богатом торговце, кабацком голове Поганкине, якшавшемся, по преданию, с лихим разбойным людом. Но там было не так страшно, как у «Мешка», таких же старых купеческих палат за Псковою, прозванных так за то, что в них содержались арестанты. Яков, пробегая мимо, не раз видел чьи-то костлявые руки, из темноты застенков цеплявшиеся за решетки узких окошек. Видны были только руки, и чудилось, что это руки самой тьмы. Воля!

Заслыша барабан на полковом плацу, теперь и он так же льнет к высокому оконцу, подтягиваясь за решетки, простирая руки из тьмы. Впрочем, он делал это только первые дни, затем неумолчная дробь стала раздражать. Представлялось, что эта дробь будет последним, что услышит он на эшафоте, что заглушит его прощальное слово. Сколько раз вспоминал Княжнин тот давний закат над Невой, когда почудилось, что небосвод — багряный, свинцовый, лиловый — явил в цвете саму судьбу человеческую. От бледно-розового детства до скорбно темного конца. Мрачная полоска у самого горизонта, вот и наступила она. Вот и наступила.

Тянулись часы, дни, недели, месяцы… Иногда казалось, что он сходит с ума. А может, и не казалось. Сны перемежалися с явью, явь смешивалась с грезами. Бесшумно являлись на пороге камеры разные люди — знакомые и незнакомые. Дмитревский в роли Ярба, отец, с тростью и громоздкими буклями, супруга в том голубом платье-роброне, что было на ней в день прощанья… Она подступала все ближе и ближе и вдруг вместо высоко взбитых, перевязанных лентой волос он видел седые, распущенные, темнело и худело платье, сжимались, ежилися морщинами черты прекрасного лица: «Открыла все моя горячность чрезвычайна, теперь в руках твоих моей вся жизни тайна: зри сына княжеска в оковах пред тобой…» Нет то не Екатерина, то Ольга страждет, княгиня Ольга… Но, угаданная, она исчезала. А дверь распахивалась, слетая с петель. С факелом и гетманской булавой врывался в окруженье запорожцев Разумовский. Но почему-то без парика, с казачьим оселедцем и длинными усами: «Коль должно погибать, без страха смерть приму и робостью не дам отрады ввек ему. Пускай объемлет все, в лютейше ввергнет бедство, — без робости умреть — вот все мое наследство». Услыша эти слова Святославовы, Яков Борисович будто вскакивал, шел навстречу… Так вот откуда тот оселедец и усы. Святослав, его герой, пришел ему открыть свободу! Но Святослав пропадал, и Княжнин в бессилье оглядывал стены, давно изученные до мелочей. С закрытыми глазами он мог уже описать каждую царапину и выемку в них. И это лишь еще более мешало явь и грезы. Княжнин боялся не смерти, а потери рассудка. Из темного дальнего угли являлись девушки в сарафанах и кокошниках, оплетали его хороводом, начинали в неистовой пляске мелькать святочные маски… Он тер похолодевшими руками щеки. Вскакивал и, звеня оковами, быстрыми шагами принимался отмерять узкое пространство своего мирка. Это спасало от наваждений, а паче от холода. Стена у оконца ночами покрывалась инеем. Не помогал ни толстый суконный кафтан, ни епанча на меху, ни шерстяные чулки. Пришедший за ним офицер позволил переодеться. В бархате и парче он давно бы уже отпустил свою страдающую душу. Мода не для узников. Княжнин с завистью вспомнил то время, когда и камзолы еще имели рукава.

«Философствовать — значит учиться умирать». Яков Борисович, как ни силился, не мог вспомнить, кому принадлежит сия глубокая мысль. С памятью давно творилось что-то необычное. Будто ворвавшийся в окно неугомонный ветер кружит вереницы разрозненных исписанных листов, время от времени опуская тот или иной пред очи Княжнина, но едва тот начинал вчитываться в строки, лист заменялся другим, вторым, третьим… Разум тщился скрепить эти нескончаемые обрывки слов, фраз, былых событий, но все без толку. Память не повиновалась привычным приказам, по необъяснимой прихоти являла из недр своих новые и новые клочки биографии, упорно, до боли в висках, заставляя разум цепляться за эти пестрые лоскуты. Гимназия… Профессор Модерах… Государыня роняет слезу над его «Дидоною»… Объятья Сумарокова… Капитанские галуны… А тут он — юнкер… Мать, которую едва помнил… Граф Брюс… Когда, вконец обессиленный, он вовсе переставал реагировать на этот хаос, ему дарилась свинцовая дремота, сквозь которую не проникал ни лязг дверного засова, ни металлический стук приносимой еды. Завтрака? Обеда? Ужина? Очнувшись, он опорожнял холодное содержимое миски и долго, не чуя вкуса, прожевывал хлеб. Медленно, монотонно размалывая зубами мелкие кусочки. Это движение челюстей стало чуть не единственной работой плоти, свидетельством ее существования. С последним судорожным глотком вновь приходило бешеное самовластие памяти.

Странно, но как-то днем в обычном забытьи послышались необычно звонкие ритмичные удары. Княжнин сжал пальцами виски. Но то было не биение крови. Ее глухие толчки следовали чаще. А это — «дон… дон… дон…». Он прильнул ухом к стене. Нет! Встряхнул тяжелую, вялую голову, огляделся, вскочил, скрипнув зубами от саднящей боли в щиколотках, под железными браслетами, порывисто метнулся к окну, подтянулся на решетках. Сомнений уже не было — капель! Весенняя капель! Сосулька была прямо в вершке от решетки. Солнце, будто в алмазном жезле, играло и переливалось в ней. Стук этого жезла и слушал Княжнин. Весна идет! Весна!

Но через минуту глаза Княжнина вновь утратили блеск, ожившие было черты лица вернулись к прежней восковой неподвижности, еще глубже проявились морщины. Это была чужая весна. Впервые в жизни — чужая весна. Здесь в камере ее нет, нет ее и в теле. А капель все стучит и стучит. Сколько еще этих замерших капель, замороженных звуков в его сосульке. Казалось, что стук крови в висках и капель устроили какое-то состязание. Кто чаще, кто быстрее. А кто дольше?

На плацу застучали барабаны, заглушая и биение сердца, и капель, и мысли. Вот и ответ! Княжнин сжался на своей лежанке, крепко обхватив руками голову. Но нет, от них не убежишь, палочки бьют не на плацу, не по барабанам, а здесь, по барабанным перепонкам… И вся эта экзекуция не входит в приговор. Поскорее бы, поскорее!

Разумовский, конечно, вступился. Фельдмаршал, сенатор, первый вельможа… Но ведь и тесть опального, ненавистного императрице Гудовича, отец ближайшего наперсника Павла, так и не ставшего императором. Екатерина не последовала словам его трагедии. Не возвела сына на престол, подобно княгине Ольге. Не отринула Орлова. Рукопись нашли. Значит, Орлов уже примерил на себя роль жаждущего короны Мала. А он в фаворе пуще прежнего — победитель чумы московской. Такую викторию одержал во главе четырех гвардейских полков! Вот уж кто казнокрад так казнокрад. На каждом кафтане по деревеньке золотом. И он меня казнит? Нет, сначала казню его я. Как бишь писал Александр Петрович? «Стал Коршун быть Павлин, в его он перьях был великий господин…»? Пора и мне за басенку взяться… Вот и пригодятся поданные на случай чернила и листы. Не иссохли и не смерзлись. Писать на высочайшее имя? Извольте, извольте, явлю вам Лафонтена в этих стенах. «Победитель чумы»… Нет, лучше… «Мор зверей».

За беззаконие орлов, волков и барсов…

Впрочем, довольно будет и так:

За беззаконие львов, тигров, барсов

Четвороножных оных Марсов,

Которым отданы в правление леса,

Разгневанные небеса

Послали мор: валятся звери,

Повсюду к смерти им отверсты страшны двери.

Окончились пиры, которые они

В спокойны прежде дни

На счет овец и зайцев устроили;

И звери в ужасе уже не звери стали.

Яков Борисович довольно улыбнулся сам себе, согреваясь, потер ладони, обмакнул перо:

Изнемогают все, хоть смерть разит не всех,

Гусей и кур лисицы не вкушают,

И горлицы друг друга убегают.

Нет более любви в лесах и нет утех.

Глас добродетели сам хищный Волк стал слушать,

Исправил наконец и Волк свой грешный век

И стал он добрый человек;

Но отчего? — Не хочет боле кушать.

Сбирает Лев совет и говорит: «Друзья!

Конечно, за грехи несчастье нам такое.

Чтоб отвратить толико время злое,

Кто всех грешней, хотя б то был и я,

Тот должен искупить все общество собою,

Тот должен умереть за общество один,

И будет славный он по смерти господин».

Как славно, как славно придумалось это с басней! Пред смертью — басню! Не тем ли был занят Эзоп за мгновение до того, как его сбросили в бездну? Настоящая басня и должна рождаться на краю. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. И я не спешу кончать эту басню. Мой смех будет долог. Его не остановит петля. Он перекочует в иное горло, и не в одно. Трагедии смертны, для них нужна сцена. Смех сам образует сцену. Смех и по смерти останется господином. Но продолжим:

Доволен бы я был моей судьбою,

Когда б грешнее всех я был:

Я жизнию б народ звериный искупил,

И имя было бы мое всех львов слышнее.

Да, уж братца своего Чесменского мог бы переплюнуть, кабы в веках остался Чумовским!

Я признаюсь, и я не без греха,

Едал я и овец, едал и пастуха.

Но я неужто всех грешнее?

Пусть всяк, подобно мне, открыв смиренный дух,

Покаяся, грехи свои расскажет вслух».

— «Великий государь! — Лисица возглашает, —

Ты праведен и милосерд всегда;

Твоя священна лапа иногда

Овец, любя, тазает;

Но что же это за беда?

Что их изволишь кушать, —

То честь для подлости такой:

Они на то и созданы судьбой.

Нет, слишком совести своей изволишь слушать.

И также нет греха

Терзать и пастуха;

Он из числа той твари пренесносной,

Которая, не знаю почему,

Во гордости, зверям поносной,

Не ставя меры своему

Уму,

Себе владычество над нами присвояет

И даже и на льва с презрением взирает».

Здесь не худо бы Брюсу себя узнать, судие праведному, графу — лисице.

Известно, ежели кто вступится за льва,

С тем будут все согласны;

Итак, Лисицыны слова

Казались всем и правы и прекрасны,

Не смели также разбирать

Грехи волков, медведей строго,

И словом то сказать,

Кто был драчун хотя немного,

Тот был и праведен и свят.

Кто силен, никогда не будет тот повешен. —

Но вот валит Осел, преглупый пустосвят,

И говорит: «Я много грешен!

Однажды, вечером, я близко шел лугов,

Монастырю луга принадлежали;

Не видно было там монахов, ни ослов,

Они все спали.

Я был один, и был тому я рад.

Трава младая, случай, глад.

А более всего черт силен;

Вводить ослов во грех

Черт в вымыслах всегда обилен:

Приманкою там многих он утех

Мне пакости настроил,

Я весь монашеский лужок себе присвоил

И травки пощипал…»

— «В тюрьму Осла! — вдруг весь совет вскричал. —

Его-то нас губит ужасно прегрешенье:

Есть ближнего траву! о, страшно преступленье!»

И чтоб злодейства впредь такие отвратить,

Травы для защищенья

И ради лучшего животных исправленья

Осла повелено казнить.

Княжнин приостановился. Осталось вывести мораль. Две строки. Чего ж проще?!

И у людей такой же нрав:

Кто силен, и у них тот прав.

Караульный, принеся ужин, был не на шутку удивлен: узник, бодро прохаживаясь по камере, насвистывал какой-то веселый мотивчик, а с лица не сходила счастливая улыбка. Озадачил его и аппетит Княжнина, в последнее время едва притрагивавшегося к пище. Бывалый сторож даже помешкал с уходом, приглядываясь к их благородию — уж не свихнулся ли, прости господи, дело известное.

А Яков Борисович улегся на дощатую постель, накрылся епанчой, положил ладонь на левый рукав кафтана, за обшлагом коего покоился свернутый лист, и вскорости заснул. Снился ему родной Псков со всеми своими шестьюдесятью церквами и храмами, белоснежные облака над Великой, ласковый колокольный звон… Воля! Волюшка!

* * *

«Их светлость Гришенька обиделись, засели у себя и Гатчине, строят там причудливые фортеции и триумфальные арки, — думала императрица, нервно помешивая ложечкой традиционный утренний кофей. — Что ж, пусть потешится! Уж после фокшанского позора я ему триумфальные воротца возвести не могла. Как надеялась на ум, сердце и блеск, красоту его пред этими дрянными турецкими бородачами, а он не токмо миру достойного не подписал, но наколобродил, поссорился с Румянцевым и, несмотря на рескрипт ее, бросил все и вернулся в Петербург. Слава богу, Обрезков в кой раз выручил, добился хотя временного перемирия, дал возможность часть полков перебросить к шведским границам.

Ничего, Гришенька, поубавь норов-то свой, поубавь! Слишком часто стал ты припоминать, что тебе единому обязана я скипетром российским. А после возвращения договорился и до того, что власть твоя превыше моей. Я, вишь, обладаю империей, а ты — императрицей. Пошутил… Раньше бы и стерпела. Многое терпела и не отъезжала никуда в обиде своей».

Екатерина не заметила, как в досадных мыслях своих перешла к прямой беседе с Орловым. А может, и привычка то была — сколько этих кофеев утренних вместе перепито!

«Власть, Гришенька, сильна крепостью, прочностью своей. И не тебе тута со мной мериться. Для того чтоб меня власти лишить, пожалуй, что и полка не хватит, а чтоб тебя — и одного гвардейца достаточно. Вот он, корнет Васильчиков, — здесь, а ты, генерал-фельдцейхмейстер, — в Гатчине. И гвардия, как сказывают, приуспокоилась, былые дружки твои. И Панин довольства скрыть не может. Павел, наследник и сын мой, послушнее стал, позволила ему в кабинете при разборе почты дипломатической присутствовать. Сейчас и свадебку ему устроим. Ждал он венчания после совершеннолетия своего. Он его получит. Правда, не на державу венчаться будет, а на принцессе Гессен-Дармштадтской. Ну да уж что Бог послал…»

Екатерина улыбнулась и отхлебнула из чашечки. «А ты побеснуйся, побеснуйся! Ишь, досадить мне вздумал, вернул вместо требуемого портрета моего — одну оправу, бриллиантами усыпанную. Знаю, не оскудеешь, камешков этих у тебя и без того немало. Но древние философы правы, мудрость и в том, чтобы вовремя собирать камни. Ты ведь зевками покрывал книги, мной читанные. Напрасно… А время, кажись, пришло. И это только первые камешки».

Императрица еще и сама не могла твердо оценить свое нынешнее отношение к Григорию Орлову. Хотя понимала, что перемена сия была не внезапной. Медленно, но верно нарастала тягость от их общения. В последнее время Гришенька был нужен скорее для баланса с Паниным, для покойной империи, а не утех страстных. А он того не понимал, вознесясь гордыней своею. В императрице великой видел все ту наивную девицу Софью Фредерику Августу, которая с трепетом, испугом и послушанием приехала в далекую заснеженную Россию, чтоб стать женой неведомого наследника неведомого престола. Нет уж ни той маленькой принцессы, ни великой княжны, ни супруги императорской. Есть самодержица российская Екатерина. И сейчас она приняла свои меры.

Вокруг Гатчины войска стоят, во дворце — верный караул с заряженными ружьями. «Васильчиков — красив, молод, застенчив. Не мудрец? Так мне от него мудрости и не надо. Напротив, нужда в отдыхе от мудрости. Для мудрствований есть Панин, Бецкой, Вяземской… Вот вскорости Дидерот приглашенный приедет. Я, Гришенька, достаточно богата, чтоб иметь отдельно кабинет и отдельно спальню. Это ты по невежеству своему и прежней лихой жизни путал одно с другим. А я вот и сей час не буду. Оставлю тебя вместе с кофеем, да за бумаги примусь».

Екатерина отставила пустую чашку и придвинула стопку бумаг. Первое дело — ответствовать Румянцеву. Он в депеше своей расписал неудобства перехода за Дунай, и сил не хватает, и с поставками плохо, и «время не сходствует для таковых поисков, когда стужа заставляет искать всякого убежища в избе, а, преодолевая суровство времени, себя только преодолеваешь и приводишь в несостояние в удобное к действиям».

«Вишь, как излагает, Петр Александрович, словно не генерал-фельдмаршал, а пиит прирожденный!» — усмехнулась императрица и тут же вспомнила о настойчивых просьбах другого фельдмаршала за пиита.

Кирилл Григорьевич Разумовский после нескольких устных замолвок изложил свое особое мнение о суде над Княжниным на бумаге. Мол, половину денег оный капитан вернул, на остальное поручитель есть, а службу нес верно и справно. Ах, Кирилла Григорьевич, Кирилла Григорьевич, будто в деньгах дело, будто мне деревеньки его худые нужны… Меня, императрицу свою, сей Княжнин учить вздумал в писаниях своих! За дерзостной славой тестя своего, Александра Петровича, погнался, возомнил себя наставником монаршим, пророком отеческим. Многие туда метят! Новиков, Эмин, Фонвизин, а за ними уж и вовсе безродные Аблесимовы, Поповы… Все милости, милости… Нет вреда большего, ничто так не развращает умы подданных, как милость владыки. Дай кость, погладь собачонку, а она уж норовит не токмо руку лизнуть, а на колена впрыгнуть. Собрала депутатов, разумных людей, наказ им дала, ан на тебе как разговорились. Этим вольностей поболе, тем поболе… Дворяне за подлый люд вступились. Майор Козельский Яков, Коробьин Григорий… «Разорительные отягощения», крестьяне суть «питатели всякого состояния людей», их защищать надобно…

«Ох, милосердие мое, — притворно вздохнула. — Сколько забот и страданий излишних приносит». Опять же журналы. Ввела их, пример европейский явила. Чем обернулось? «Трутнем» безобразным, «Поденщиной», «Адской почтой», злобными сатирами, клеветами непотребным. Нет, Россия не Европа, сколько ни просвещай, варварства не истребить. Оно в крови. Азиатские владыки испокон в строгости народы свои держали, а она вздумала варварам свободы преподать. Милость порождает привычку к оной, ненасытность, вседозволенность.

Императрица мыслями своими вновь вернулась к Орлову. Кстати, Гришенька был в ярости неописуемой, когда прочла ему княжнинскую «Ольгу». Тогда вместе с ним негодовала, а сейчас, сейчас воспоминанье об этом перекошенном злобой красивом лице, пунцовых щеках и мечущих молнии очах фаворита было почему-то приятным. И ведь как этот Княжнин вывел суть политики государственной — «Россию русский царь Россией истреблял». Так, кажется? Но истребляют тираны, мудрые же правители, умело направляя распри подданных, прочат власть свою. У трона великого всегда будет толчея, ее не избегнешь, а милости надобно чередовать с наказанием. Равно как налево, так и направо. Опала, прощение, опала и вновь милость — вот что располагает к службе ревностной.

Брюс, напуганный императрицей, а пуще Орловым, конечно, перестарался. Смертию казнить не токмо без нужды, но без пользы. Впрочем, Брюс — царедворец опытный. Знал, что сие решение самое верное. И Орлову потрафил, и государыне дал новую возможность явить милосердие свое непревзойденное. Княжнин же за полгода, в железах скованный, верно, понял, что сочинителю во благо, а что во вред. А если нет, то время будет. Разумовский просит ограничиться разжалованием в солдаты сроком на год? Уважим мнение фельдмаршала. Но зачем же на год? Всего год покорности, а потом, глядишь, и за старое можно приняться? Ну нет. Срок солдатчины не указывать, дворянства и имений лишить. Тогда не токма его собственная судьба будет целиком зависеть от мыслей и поступков его, но и семья, супруга, сын, их будущность. Во фрунте средств для их пропитания, чай, не достать, а сочинитель, коли во благо отечества и государыни трудиться будет, сумеет их получить. Не дурак, поймет. Посему и быть!

Екатерина взяла прошение Разумовского и размашисто начертала на нем свой приговор. Еще раз задумалась. Разумовский будет доволен, угожу и Панину с Фонвизиным, и Елагину, и Сумарокову. И гвардия не взропщет. Вот только Гришеньке, Гришеньке будет досада. Но на то и справедливость.

Довольная своим решением Екатерина принялась за другие дела. Румянцеву было твердо предписано вынудить у неприятеля силою оружия то, что доселе не могли переговорами достигнуть, и для того с армиею или частью ее, перешед Дунай, атаковать визиря и главную его армию. Весна уж, чего тянуть долее. Восемьсот лет воинство русское не бывало в тех краях, куда теперь по мановению ее десницы двинет полки Румянцев. Вот тебе и Ольга, Княжнин! Ты, сударь, спутал! Я и за Олега, и за Святослава тружусь. В радостном предвкушении села писать Вольтеру и не удержалась от похвальбы: «Нашему любезному Мустафе придется опять быть отлично поколоченным после переговоров, разрыва двух конгрессов и перемирия, продолжавшихся почти целый год. Этот почтенный господин, по-моему, вовсе не умеет пользоваться обстоятельствами. Нет сомнения, что вы увидите окончание этой войны. Надеюсь, что переход через Дунай будет способствовать этому двояким образом; он вас обрадует и сделает султана сговорчивее».

Она перечла написанное, заметила, что строки касательно адресата и султана, по сути, написаны о самой себе. О том, как она умеет пользоваться обстоятельствами, как удаются ей двоякие решения, одних радующие, других делающие сговорчивее. Исправлять не стала. Зачем? Ведь письмо написано верно, двояким образом.

Голубой гусар

Рассказ

Бывать на выставках и вернисажах, особенно модных и престижных, Михеев не любил. Не любил и так рано возвращаться в столицу из своего тверского уединения, как муха по липучке, ползать по раскаленному асфальту, впитывать бородой пот, отнюдь не естественного происхождения и даже не милой речушки волжского бассейна, а конденсат бассейна «Москва» и выхлопных газов снующих «Волг». В названиях зачадивших улицы автомобилей ему вообще виделась какая-то угрожающая символика — «Волга», «Жигули», «Нива», теперь вот еще «Ока»… А там, глядишь, «Байкал» и «Онега»… Очень похожие ароматы! Остается только позавидовать тем предкам, чьи мраморные и бронзовые изваянья дышат теперь этой атмосферой в музее на Кропоткинской, куда и направлялся сейчас Михеев. Увы, господин барон привез свои шедевры именно знойным и душным сентябрем…

Михеев поднимался по мраморным ступеням, заранее мучаясь, что не удастся толком разглядеть работы старых мастеров. Сеансы, устраиваемые специально для художников, уже давно стали парадом их моделей. Привыкшие видеть себя на холсте, они и сейчас будут искать свои черты в портретах Караваджо и Пьяцетты и справедливо обнаружат их у пикантного Франсуа Буше. Войдя в зал и уловив общее течение, против которого он обычно строил свой маршрут, чтобы по меньшей мере не выслушивать одни и те же восхищения в одних и тех же устах, не подчиняться своеобразной ритуальной мазурке — два шага к полотну, три назад — Михеев двинулся по левой стене, где висели доски фламандцев. Скользнул глазами по причудливо-декоративному Жаку Дорэ, приостановился у кабалистики Петруса Кристуса — «И узнают все дерева полевые, что Я, Господь, высокое дерево понижаю, низкое дерево повышаю, зеленеющее дерево иссушаю, а сухое дерево делаю цветущим…». И уже надолго замер перед выразительной скупостью кисти Вейдена. Мужское лицо в три четверти оборота. Плотно сжатые губы и устало-спокойный взгляд, казалось, свидетельствовали о сердце, давно иссушенном постом страстеубийственным, но резкие морщины, усиленные кракелюрами, говорили об ином прошлом, в иное будущее верили чуть приподнятые брови… В чертогах ли, и темницах — алокровен человек есть.

Переходя к следующему полотну, Михеев заметил, что, двигаясь против течения, образовал свое. Две женщины из тех ценительниц, что в скорбно-торжественном молчании, будто на гражданской панихиде, стремятся непременно перестоять тебя у каждой картины, уже следовали по пятам. Еще не знают, бедняжки, что впереди их ждет поражение. Вот он, Хальс! Не умиротворенный с Лукой и Матвеем, не бюргерски степенный, а настоящий, свободный и мудрый, с неподражаемой жизнерадостной лукавинкой в лице. Искусствоведы спорят, его «Рыбак, играющий на скрипке» — автопортрет или нет. Рыбак — левша, значит, мог быть написан с помощью зеркала. Но внешнего сходства с другими изображениями, видите ли, не обнаруживают. А сам рыбак смотрит на них с хитровато-простодушной усмешкой селянина, задавшего каверзный вопрос заезжему эрудиту. В том, как любовно, тщательно и дерзко выписана голова и нарочито небрежно, уже после апогея вдохновенья, руки со скрипкой и смычком, Михееву видится сознательная шалость мастера, остроумная подсказка: «Кто, как не я, Франс Хальс, художник рыбацкого Харлема перед вами. Ну не с палитрой же мне себя изображать? Хорош был бы рыбак». И кому, как ни Михееву, позавчера еще бродившему с этюдником по берегам Мологи, с такой же выгоревшей бородкой и загаром, знать это. В одинокой башенке за спиной рыбака мерещилась собственная избушка-мастерская.

— Батюшки-святы, Михеев на выставке! — раздался сзади наигранно приглушенный приличием возглас. — Это что ж случилось-то? Молога от зноя высохла? Или что похуже?

Широко распахнув руки, к нему шагал Олег Мыльников, бывший однокурсник, а ныне известный и модный портретист. Известным его сделали портреты покорителей БАМа, а модным изображения покорителей сердец — популярных артистов, писателей, спортсменов.

— И, конечно же, рядом с Хальсом. Как говорится, рыбак рыбака видит издалека, — пытаясь обхватить оба массивных плеча Михеева и смеясь собственной шутке, продолжал Мыльников. — А мы тут забрели старой компанией. Кропотов сегодня грозится устроить выдающийся обед по случаю знаменательной даты в своей жизни.

— Это какой же? — недоверчиво переспросил Михеев. Кропотов учился когда-то на курс младше и, стало быть, до сорокалетия ему было еще дольше, чем Михееву.

— Уж он сам все объяснит, а пока досматривай. Полчасика на Гойю мы, так и быть, тебе выделим, — и, уже направившись к дверям, добавил: — Кстати, не вздумай удрать — выход надежно перекрыт.

Через сорок минут Михеев смог убедиться в этом. Его ждали неподалеку от ступенек.

— Извини, старик, дежурили у самых дверей, но пришлось чуть-чуть отойти, а то милиция начала поглядывать на нас, как на конкурентов, — в том же шутливом тоне встретил его Мыльников. — Надеюсь, представлять тебе здесь никого не надо?

Это было не совсем так. Из семи человек Михеев не знал двоих, и потому, пожимая руки, назвался, услышав в ответ не фамилии, а имена «Георгий» и «Борис».

— Тебя, говорят, надо с чем-то поздравить? — обратился он к Кропотову.

— Да, Сережа. У меня сегодня важнейшая дата. Раз в жизни бывает, грех не отметить. Медицински нормальный возраст. Тридцать шесть и шесть. Тридцать шесть лет и шесть месяцев. Так сказать, совпадение возраста с температурой творческого накала.

— Ну, это пройдет, — заражаясь общей атмосферой, ответил Михеев. — Желаю, чтоб это совладение впредь не повторялось.

— То есть?

— Ну как, ведь при следующем таком совпадении тебе придется обратиться к врачу — возраст увеличится.

При общем хохоте расселись по машинам. Михеев, усаживаясь вместе с Олегом в раскаленные солнцем «Жигули» Кропотова, заметил, что и в машине, видно, температура не меньше чем тридцать шесть и шесть.

— Слушай, а ты что, Жорика и Борю разве не встречал раньше? — удивленный тем, что Михеев назвался по фамилии, и всегда с радостью воспринимающий возможность просветить собеседника, спросил Олег. — Кто же не знает Жору Разлыгина? Постой, постой, ведь два года назад он писал о тебе в журнале, хвалил рыбацкий цикл, особенно эту… «Перемена погоды», что ли? Я считал, что вы знакомы. Жора — кандидат искусствоведения, горячий проповедник нашего поколения. А каков полемист? Палец в рот не клади! Ни одной дискуссии без него не проходит. Знаешь, как он в «Совкультуре» врезал старичку Марковскому, который, видите ли, не ощущал ни одного свежего дарования среди тридцатилетних? А как месяц назад выступил на Кузнецком мосту? Светлая голова. Борис Лаврин — его приятель, тоже искусствовед. В общем у нас союз кисти и пера. Нынче ведь одной кистью не пробьешься.

Газеты и пару журналов Михеев, конечно, выписывал, но, возвращаясь в Москву в октябре и обнаруживая кипу, достойную нескольких талонов «Вторсырья», осознавал, что такой груз информации ему не по силам, да и не по характеру. Журналы еще пролистывал, ловя знакомые имена, наобум вчитываясь в тексты, и откладывал с тем, чтобы весной взять их на Мологу. Но затем забывал, а вспомнив, не жалел. Дома есть телевизор, на Мологе — радиоприемник. А читать всяческие комментарии, оценки, пояснения и обобщения — трата времени, которого и так не хватает. Не хватает дня, недели, месяца, года… И жизни человеку всегда не хватает для того, чтобы успеть сделать задуманное. С юности его удивляла, а затем и раздражала наивная фраза «у него все впереди». Кто может судить, что впереди и сколько впереди. Молод или стар человек — можно с уверенностью сказать, лишь зная, какая часть отпущенного прожита. Вот сел он в поезд, проехал четыре часа. Много это или мало? Если едет и Калинин — то много, а если куда-нибудь за Урал? Тридцать восемь годочков — много это или мало? Для Микеланджело и Репина — еще не возраст, а для Крамского и Серова — уже закат. Возраст должен бы определяться обратным счетом. В детстве, играя в «дурачка» со старшим братом или матерью, в конце партии он всегда старался выведать, сколько карт осталось у противника, но в ответ раздавалось: «Ходи по одной, не ошибешься!» Никто не знает, сколько осталось «Ходи по одной, не ошибешься!» Считай каждую карту последней. Он так и делал. Писал тщательно, порой мучительно. Законченное полотно еще день стояло на мольберте и тянуло художника к себе, как собаку тянет давно обглоданная, отшлифованная кость. Стоит ей отбежать, как воображение дорисовывает не замеченный ранее и потому самый вкусный кусочек мяса, и язык не верит глазам, глаза верят слюне. В течение этого дня Михееву чудилось, что он не довел то один, то другой кусок. Горизонт не так плавно переходит в водную гладь, облако тяжеловато, у глаз не хватает одной, едва заметной, но совершенно меняющей выражение лица морщинки… В каждой картине есть свой, один-единственный оживляющий мазок. Последнее прикосновение волшебной палочки. Его трудно отгадать, его можно отгадать, если каждый холст как последний. Друзья давно убеждены, что Михеев начисто лишен честолюбия — не читает рецензий, не интересуется ничьим мнением, не штурмует выставкомы, из года в год рисует одних только рыбаков, сельских женщин, мальчишек. Не надоело? Но каждое лицо, загорелое, обветренное, грубоватое, для многих маловыразительное, таит в себе страсть преодоления поверхностного взгляда, проникновения в глубину, посвященность. Когда он пишет человека, обязательно разговаривает с ним, тогда будет говорить и сам портрет, будет по-волжски окать или по-вологодски скуповато проглатывать «лишние» гласные и упорно подменять согласные. Горожанину, например, часто кажется, что все деревенские старушки похожи, похожи, как избы, колодцы, огороды. Правда, теперь уже считается хорошим тоном вглядываться в фасады, отличать стреху от причелины. Научились вглядываться в наличники, но не в лица. «Красота у вас тут! — восторженно делится впечатлением горожанин с местным жителем. — Бездонное небо, изумрудные луга!» А тот поднимет голову, глянет ввысь да подумает: «Не дай бог, бездонное, откуда и дождя ждать». Посмотрит на луг — «Косить пора ентот изумруд. Коровы из него жемчуг давать будут и еще кой-чего». Не дождавшись ответных восторгов, прихмурится горожанин, отойдет с мыслью о том, что не умеют люди ценить землю свою, культуры, тонкости души у них не хватает, не чувствуют красоты. Меркантилизм сплошной. Ему, горожанину, сыр, масло, молоко легче совместить с финской упаковкой да интернациональной очередью к прилавку, чем с визгом косы и мерцанием росы на зеленом лугу.

Потому и кажется коллегам, что на мелочи растрачивает Михеев талант свой — ну нарисовал серию сельских тружеников, заметили, честь и хвала, но сколько же можно? Кто не делал портретов нефтяников Тюмени и первопроходцев БАМа? Пора остепениться, подумать о престиже, известности, быте. О вечности, наконец… Кому нужны через десять-двадцать, сто лет твои незнакомцы в телогрейках? Или их рисовать проще?

О вечности Михеев думал, думал, пожалуй, даже дольше и больше своих однокашников. Они-то сейчас озаботились, на пороге сорокалетия, да и то скорее с помощью того же Разлыгина, усиленно комплектующего новое поколение живописцев, свежую охапку дров в очаг отечественной культуры — кто-то вспыхнет яркой берестой, вспыхнет первым и первым затихнет, не принеся тепла, кто-то займется ровным неторопливым огнем, а меж ними третий, еще сырой, будет долго пускать дым в глаза, пока, ставши головешкой, не вытеснится следующим поколением. И на этом общем огне кто-то славно погреет руки. Большинство почему-то уверено, что вечность начинается после жизни. На самом же деле, и это Михеев знал давно, занавес вечности открывается каждое утро, открывается занавеской на окне мастерской. Вечность — это как раз высшая форма жизни. И она не зависит от мнения разлыгиных и лавриных.

— Кстати, не думай, что это все приглашенные, — уточнил Кропотов, сворачивая с кольца у Смоленской площади. — В моей мансардочке уже трудится славный женский коллектив и среди них тоже есть твои знакомые.

Мастерская Кропотова располагалась под крышей пятиэтажного дома за гостиницей «Белград».

— Вон видишь подсолнухи на балконе, — не без гордости показал Миша. — Я ведь южанин — всего сорок метром северо-западнее «Белграда».

В торце здания была неприметная дверь с клавишей и микрофончиком. Михаил нажал на клавишу и зычным басом произнес:

— Гости, пустите хозяина!

Дверца, щелкнув, открылась, и они гурьбой стали подниматься по узкой винтовой лестнице. Пока последние еще входили в дверь, ступеньки можно было разобрать в полумраке, но вот дверь захлопнулась и оставалось идти на ощупь.

— Мишель, тебе одолжить деньги на лампочку? — раздался внизу голос Мыльникова.

— А зачем? Глаза каждого должны немного отдохнуть перед вступлением в богатый мир искусства.

— А возвращаясь из этого мира? — скрипнув очередной ступенью, подал реплику Михеев.

— Милый мой, только невежа может покинуть сей уголок неослепленным.

— И на двух ногах, — добавил за хозяином Мыльников.

— Да уж вовсе без ног проще, — пробурчал Михеев. — Где ж, наконец, дверь? Или эта лестница выше самого здания?

— Я забыл вас предупредить. В ней 126 ступеней, каждая высотой в двадцать сантиметров. Дальше идти бесполезно. В этом доме я самое высокопоставленное лицо. Помните, как в старой Москве спрашивали, кто в златоглавой занимает самый высокий пост. Оказывалось… Боря, осторожнее, искусствоведу нельзя так резко опускаться и потом просто рано… Так вот не губернатор, а дозорный, стоящий напротив на пожарной каланче.

Нога Михеева не нашла следующей ступени, зато рука нашарила справа ручку. Сергей открыл дверь, чем вызвал радостные возгласы.

У порога их встречали сразу четыре женщины. Одна, совсем молоденькая, курносая девчонка с распущенными каштановыми волосами, в джинсах и черной майке с эмблемой какого-то колледжа на плоской груди жестом пригласила его в комнату. Михеев вошел, едва миновав столкновения с массивным медным фонарем «летучая мышь», тень которого терялась в волнах старых рыбацких сетей на потолке. Стены кичились самыми разнообразными морскими атрибутами, вплоть до лоснящегося рукоятками, потрескавшегося румпеля. Скорее приют старого флибустьера, чем мастерская художника. Впрочем, к левой стене сиротливо прижались несколько холстов, а над ними висел большой портрет той самой девушки в джинсах. Как бы оторвавшись от грешной земли, она летела ввысь, в голубизну. «Но высь-то надежно перекрыта неводом, — усмехнулся про себя Михеев. — Она — лишь вторая «летучая мышь» сего жилища».

Компания бурно обменивалась приветствиями, знакомилась. Михеев запомнил, что «летящую» очень подходяще зовут Викой. Остальных определил пока, как «черненькую», «кудрявенькую» и «пухленькую». За столом уточнится, кто из них Лена, Наташа и Таня.

— Ну что, не пора ли нам пора? — возгласил Олег, проходя к обильно уставленному столу.

— Погоди, вот хлеб прибудет, и тогда нас ничто не остановит, — ответил Кропотов.

И почти тут же заворковал звонок. В прихожей раздались шаги, мелькнула красная блузка, кто-то прошел на кухню, послышался знакомый, очень знакомый, но давно не слышанный голос.

Сергей всегда ошеломлял людей чуткой памятью на голоса. К примеру, звонит приятель из Астрахани, на денек оказавшийся в столице, и в ответ на свое «але» слышит михеевское: «Привет, Юра!» Вот так сразу, и представляться не надо. Некоторые пытались разыгрывать, изменяя голоса, но, увы, их ждал неминуемый провал. А уж этот, только что раздавшийся голос, несмотря на шум компании, несмотря на прошедшие пятнадцать, точнее пятнадцать лет и четыре месяца, он не мог спутать ни с одним другим. Сейчас она войдет. Но кто ОНА? Катенька Лобановская или Екатерина Парнищенко?

Говорят, что встречать прежнюю любовь — губить воспоминания. С момента разлуки человек и образ разминаются сами по себе, более и более отдаляясь. Человек прирастает будущим, образ — прошлым. Голубоглазая, чуть курносая, задорная и бесшабашная в компании и удивительно тихая наедине Катька, с тоненькой, скорее даже мальчишеской фигуркой, которую, казалось, должна была сгибать тяжелая русая коса… Коса распускалась, образуя золотую мантию, вселенную солнца. Вселенную, в которой оставались они вдвоем. Но солнце оказалось лишь кометой, удивившей, ослепившей и улетевшей. Он тогда был на Вологодчине, рисовал русский Север, пытаясь передать в его скупом, неброском колорите глубину и удивительную вечность красок, органичное слияние природного и рукотворного, прочность жизни.

Катины волосы, его первый серьезный цикл — «Русая осень». Русые поля, стога, избы, луга… И все это сквозь едва уловимую дымку. Не серую, но призрачную даже. Будто легкая седина прошлого коснулась холста, росный туман наступающего утра… Найдя эту тональность, работал увлеченно, жадно и все-таки каждую минуту думал о Катюше.

Может, с тех пор он и не любит возвращаться в Москву раньше октября. Слишком памятно то возвращение. И поникшие головки полевых цветов, которые еще недавно вместе с ним радовались скорой встрече, и невнятные слова общих друзей, и брошенная на пустой полке черная в горошек блузка. Дешевенькая, купленная им и карельском сельмаге год назад, она вызвала бурный восторг. Ей стала ненужной эта блузка, ему — вся комната, вся столица. Через месяц она позвонили: «Ты знаешь…» Михеев все знал.

На выставке молодых художников выступали поэты-авангардисты. И один из них, худощавый, нахохлившийся, самый непризнанный и самый авангардный, научившийся левой рукой подпирать поясницу, как Вознесенский, и зажимать зубами папиросу, как Евтушенко, привычный к свисту и смеху аудитории, которая поначалу привычно принимала его за пародиста, увидел среди группы художников печальные, сочувствующие глаза… Михеев потом специально пошел в холодное стеклянное кафе у Савеловского, чтобы посмотреть на этого типа. Купил билетик на коктейль с поэтической нагрузкой и сел в уголок. Парнищенко выступал одним из первых. Джинсовый потертый пиджак, отодвинутый правой рукой, стимулирующей поясничный нерв, распахнутая рубашка, под ней — тельняшка и цепочка. Нахальные глаза из-под длинных темных волос, усики, развязные манеры и стихи, по строке, будто пудовые мешки, со спины сбрасываемые. Поэт… Не жжет, но шпарит, шпарит глаголом своим. Нет, такого он не хотел бы писать, он скорее тянет на шарж, чем на серьезный портрет. Видел Михеев и Катю в странном кругу ярко раскрашенных девиц и крикливо, неряшливо одетых юнцов. Видел ее восторженное сострадание во время выступления Парнищенко. Ох уж эта ее гипертрофированная жалость! Ей нужен рядом кто-то обиженный, непонятый. Может, и сам Михеев был таким? Если и был, то — был. Он встал и ушел. Изредка доходили вести о скандальных успехах-неудачах авангардистов. Ведь каждый неуспех был для них своего рода удачей. Потом их стала замечать критика. Стали печатать, писать о них, но меньше говорить. О Екатерине он слышал, что вышла замуж, родила.

И вот голос из прихожей. Случайность или сюрприз ребят? Но надо собраться. На худой конец есть компания, есть черненькая или пухленькая, Лена или Таня. Можно активно влезть в разговор, вспомнить пару анекдотов десятилетней давности. Девицы тогда еще с октябрятскими звездочками не расставались, не знают. О чем они сейчас?

— …Так вот я ему и говорю: «Милый ты мой, Рерих обращается к миру с высоты Гималаев, а ты с Поклонной горы? Чуешь разницу?» — это говорит завладевший вниманием компании Разлыгин.

— Кстати, на сколько Гималаи выше уровня моря, мы знаем. А на сколько теперь Поклонная ниже уровня? — это уже Мыльников. — Земли не хватит, чтобы восстановить!

— А надо все макеты с проектами в кучу свалить, — ехидно заметил Борис. — Поклонная выше, чем прежде будет.

— Я там в пятницу была. «Сантехнику» перенесли от метро «Кутузовской» дальше, прямо к Поклонной. А горы-то и нет, — откровенно радуясь своему наблюдению, подтвердила пухленькая.

— В самой-то «Сантехнике» что-нибудь стоящее есть? — максимально серьезно поинтересовался Михеев.

— Ой! Такая итальянская система для ванной потрясная, — заворковала пухленькая, повернувшись к Михееву. — «Лунный свет» называется. Помните, как у поэта, «эта бледная жидкая лунность»?..

И в это время вошла Катя. Михеев почувствовал это, хотя сидел боком к двери, даже почти спиной, не отводя глаз от пухленькой и усиленно кивая ей.

— Привет честной компании! Не изголодались еще?

Теперь деваться некуда. Михеев повернулся, их взгляды соприкоснулись. Он понял, что встреча и для нее неожиданна, иначе не отвела бы она так поспешно глаз, не проступил бы быстрый румянец. Ну да вряд ли кто что заметил. Обрадованные появлению хлеба, сотрапезники задвигались, забряцали ложками и вилками, зазвенели бокалами.

«Странно, почти не изменилась», — подумал Михеев.

— За наше искусство и его покровительниц! — молодецки вытянулся с бокалом хозяин. Покровительницы довольно потупили взоры. Веселье началось. После третьей разговор как обычно зашел о житье-бытье столичных художников.

— Это мило, представляете, пятьсот сорок восемь художников сейчас в очереди на персональные выставки, — горячился Кропотов. — Олег вот в четвертом десятке. А я сто двадцать седьмой. Подождешь годика два-три, а там подсунут зальчик в новом микрорайоне, куда народ только ночевать ездит.

— Не горячись, Миша, — елейным голоском, скривя тонкие губы, успокаивал Разлыгин. — Искусство должно прийти в каждый дом. Потом, тебе ли жаловаться? Тебя на каждом выставкоме Петр Андреевич называет в ряду самых перспективных. А на летнем аукционе молодых вы с Олегом всех перекрыли. Твое «Последнее свидание» на сколько потянуло, а?

— Ну ладно уж, — засмущался Кропотов, — великие успехи…

— Великие не великие, а многим пятидесятилетним не снились. И знаешь, почему?

— Ну?

— Потому что метры боятся не вас, вы — их дивиденды по графе «работа с молодыми», а вот те, что вас постарше, уже в секретари лезут, в лауреаты, в академию. А Капитолий не резиновый. Если у входа очередь, значит, и у выхода должна быть.

— Зачем ты мне все это говоришь? — насупился хозяин.

— Как зачем? Мы ж сейчас в Союзе стремимся к атмосфере взаимопонимания. А взаимопонимание должно опираться на просто понимание, понимание ситуации.

— А я вообще не уверен в крепости вашего Союза, — стремясь уравновесить вилку на указательном пальце, медленно выговорил Борис. — Пока его структуры раскачиваются, молодые ребятки, да и не только молодые, уже организуют свои объединения, выставки, аукционы, фонды.

— Ты имеешь в виду «Вернисаж»?

— Не только.

— Ну, это ерунда. Как поется, пусть уж они там «вдвоем, но не со мною».

— Как бы ты потом не спел это с другой интонацией, — задумчиво продолжал Борис. — Их там вовсе не двое и даже не два десятка, у них уже своя секция пропаганды, реклама, связи.

— Борис, кажется, хочет, чтобы мы с Олегом тоже вышли на Арбат, продавали портреты по червонцу, а потом основали свою Академию художеств, — улыбнулся Кропотов. — Но принципиально нового ничего не будет. Это просто различные средства достижения одной и той же цели. Пятидесятилетние борются за Олимп парламентскими методами, а двадцатилетние стремятся к перевороту. Это понятно — им дольше ждать вакансий. Так было всегда. Возьми хоть пришествие на престол Екатерины II — орловы, пассеки так и закончили бы свою карьеру в поручиках да капитанах.

Прислушиваясь к разговору, Михеев все чаще и чаще смотрел на Катю. Чуть пополнела, но это ей идет. Косметика по-прежнему не тронула ее кожи. Несколько морщинок у глаз. Вот, правда, улыбка какая-то нестойкая. Чуть прыгнут кончики губ кверху и испуганно падают вниз…

— Ты еще с декабристами их сравни, — не отступал в споре хозяин.

— А что?

— А то, что это скорее «Черный передел».

Михеев решил все же вступить в общий разговор и заметил для начала, что декабристы, в отличие от птенцов Екатерины, все имели — и земли, и деньги, и пышные эполеты. Не ради фавора старались.

— И вообще, ребята, надо работать как работается. Художник у мольберта ценен.

— Ну, это мы слышали. Назад к башне из слоновой кости, — усмехнулся Разлыгин. — Творец-отшельник, творец-бессребреник… Ты для кого пишешь? Для себя, что ли? — И, сделав паузу, сладким тоном ментора произнес: — Для народа. А где народ тебя увидит? На выставке, на журнальной странице, на открытке, и альбоме. Не станешь же ты увешивать собственные стены? Да и стен не хватит.

— Вот когда стен станет не хватать, — упрямо продолжал Михеев, — тогда и только тогда твои картины сами найдут свою дорогу. И оценку. А то теперь многие пишут с точным прицелом на определенную стенку, на определенный гвоздик. Придешь в мастерскую, а там ни одной готовой вещи, как на конвейере. Картины должны жить в мастерской художника, как дети до совершеннолетия.

— Здесь ты, брат, перегнул, — мягко заметил Кропотов. — Кто, как не эти дети, будут кормить родителя?

— Точно! Особенно, когда их много, — приподнялся над столом Мыльников, — как и дети бывают любимые и нелюбимые. Первые тешут сердце родителя, а вторые как раз кормят. И ничего зазорного в этом нет. Так что выпьем за сирот наших, в услужение отдаваемых!

Все рассмеялись, чокнулись, а затем хозяин включил магнитофон и призвал гостей к танцу, оставив горящей одну «летучую мышь».

Встал из-за стола и Михеев. Пока решал, подойти ли к Кате или выйти подышать в соседнюю комнату, Катя подошла сама.

— Ну, здравствуй, что ли!

— Здравствуй.

…Поздний обед, перемежаясь танцами, незаметно перешел в ужин. Все это время Михеев и Катя не разлучались, хотя говорили в основном о пустяках, вспоминали веселую беззаботность студенческой жизни, сокурсников. Причем Сергей настолько увлекся, что только тогда, когда вслед за хлопком последней бутылки шампанского, захлопали дверцы автомашин и все наперебой стали приглашать подвезти Катю, понял, что вот сейчас все закончится, и он может больше не услышать ее голоса, не увидеть этих глаз, этой улыбки. Не выпуская полученной на крутой лестнице руки, он сам сделал шаг в сторону машин, как бы оказавшись между ними и Катей. Она улыбнулась и осторожно освободила руку, но в следующей мгновение прощально помахала компании: «Я на троллейбусе, подышать хочется».

По пути к остановке Михеев энергично подхватил ее довод, нахваливая приятную свежесть вечера, тишину успокаивающегося города. Глубоко вбирая воздух, и впрямь чувствовал удивительную легкость, которая резче всего проявляется, наверное, тогда, когда притяжение к женщине побеждает земное.

У подъезда обшарпанного четырехэтажного особнячка она, взглянув на часы, предложила:

— Может, зайдешь, чайку выпьем. Только придется на кухне. В комнате Алик спит… Да, да, я развелась, живу с сыном, — добавила она в ответ на незаданный вопрос.

В полутьме коридора Михеев нагнулся было, чтобы снять туфли. Катя, тихонько рассмеявшись, остановила: «Соседей ботинками напугаешь». И тут он заметил длину коридора, количество дверей, замки на каждой, полдюжины вешалок у входа, телефон на полочке… Коммуналка?! Казалось бы, ничего удивительного — разошлись, разменялись. И все-таки он как-то не мог оправиться от удивления. Идя за Катей в кухню, наблюдая, как, открыв дверцу одного из столиков, она вынимает чайник, чашки, пачку сахара. Когда она вышла посмотреть сына, Сергей, наслышанный о нравах коммуналки, застыл у окна, не решаясь сесть. Столиков пять, табуреток — три.

За весь день он не задал Кате ни одного серьезного вопроса. Видел, точнее хотел видеть перед собой все ту же, ну чуть повзрослевшую, но не изменившуюся девушку, красиво одетую, беззаботную. Сергей вообще трудно привыкал к изменениям в окружающих, в нем действовала какая-то удивительная инерция первоначального образа. Процессы, происходившие на глазах, он еще принимал за реальность, все же, что совершалось вне его жизни, казалось иллюзорным, придуманным. Наивно? Пожалуй. И умом он прекрасно понимал это. Но тысячи раз видя Африку на экране телевизора и ни разу не побывав там, верите ли вы в Африку? Летя на самолете, думаете ли вы о том, сколько еще людей находится в этот момент в воздухе? Чужие жизни мы представляем себе лишь по точкам соприкосновения с нашей. Думаем, что ощущаем чью-то судьбу целиком, а на самом деле достаточно произвольно соединяем в единую линию известные нам факты. Под известным уверенно понимаем главное. Сколько отражений человека существует в окружающих его людях? Фантазия комнаты кривых зеркал куда беднее. И все эти отражения живут своей жизнью, завися не столько от породившего, сколько от пестующего их человека. Сколько умирает нас в гаснущем сознании знакомых людей, сколько нас продолжает жить после нашей смерти…

Может, и сейчас, не замечая изменений в самом себе («а что, все по-прежнему!»), Сергей инстинктивно не видел их в Кате.

Вскипел чайник, они сели друг против друга, и снова Катя первой нарушила молчание:

— Ну, рассказывай, как живешь?

В ее глазах было столько доброго, искреннего интереса, что Сергей снова растерялся. Позвякивая ложкой и преодолевая жгучее желание говорить не о себе, расспросить, понять, начал вдруг рассказывать о задуманной серии картин, о том, какие прекрасные места на Мологе, какие люди и даже какие окуни… Говорил и словно речной водой смывал липкую усталость шумной и нелепой московской жизни.

Проснулся от яростного скрипа, значит, все же рискнул повернуться во сне. Вчера, точнее уже под утро, когда Катя уговорила его остаться, он после нескольких бесплодных попыток найти общий язык с раскладушкой замер, будто подвешенный за ноги и за руки. Так, с недоумением от того, какое наслаждение могут получать люди в гамаке, и заснул. Сейчас это недоумение возродилось, кажется, уже и в спинном мозгу. Открыл глаза, поворочал затекшей шеей, огляделся. В комнате никого. Раскладушка заняла все свободное пространство. Слева — тахта, справа — отощавший диванчик. Два стула, круглый обеденный стол, за которым приютился накрытый газетой мольберт и папки с набросками. И что уж никак не гармонировало с обстановкой, с бледными желтыми обоями в потеках, так это тяжелые плюшевые гардины темно-вишневого цвета! «Как княжна Тараканова в темнице», — усмехнулся Сергей, почему-то вспомнив Флавицкого. Потянулся, взглянул на часы. Уже десять. Ну сын, понятно, в школе. А где Катя? Одеваясь, бросил взгляд на дверь и поспешил отойти — в ней из-под висящей на гвоздике одежды зияла дыра размером с екатерининский пятак. Четыре гвоздя, вбитых в дверь, были единственным гардеробом Кати. Совершенно, совершенно не так представлял он ее жизнь все эти годы. Вчера она рассказала, что после развода оставила квартиру Саше. «Ему надо где-то работать, он такой несчастный. Его нервная грубость от неприкаянности, от непонимания. А эту комнатушку они с сыном снимают уже год. Маленькая, неказистая, но зато дешевая. Не дай бог ее потерять, Алик и так уже две школы поменял. Саша ведь деньги не может постоянно давать. Его мало печатают, у него много врагов, завистников. И потом эти друзья… Он так плохо разбирается в людях, так доверчив».

Одевшись, Сергей обнаружил на столе лист бумаги: «Если можешь, подожди. Буду в 11». В коридоре время от времени кто-то шаркал, на кухне лилась вода. Выходить не хотелось. Сергей аккуратно сложил свою постель и на минуту застыл, пытаясь определить традиционное место раскладушки. Укромных уголков в комнате просто не было. Помедлив, решил спрятать ее за гардину, заодно впустил в комнату свет. Вид из окна был, увы, неприхотлив — оно почти упиралось в торец соседнего блочного дома. На широком подоконнике обнаружил целое поселение пластилиновых солдатиков. Он и сам очень любил в детстве играть в таких солдатиков, устраивая великие сражения с армиями соседских мальчишек. В основном играли в войну двенадцатого года, лепили гусаров, драгун, гренадеров. Его армия тогда была самая красивая и многочисленная. После каждого сражения он награждал отличившихся солдат, прикрепляя на грудь две мельчайшие точечки красного и желтого цветов — медали. Когда солдатик получал награду трижды, он переходил в гвардию и в сражениях больше не участвовал. Разве можно подставлять такого героя под пробку, вылетавшую из разогреваемой врагом пробирки? Гвардия была неприкосновенна, и потому действующая армия все пополнялась и пополнялась, пока бабушке не надоела комната, уставленная фанерками с боевыми колоннами, и она не предъявила ультиматум. Пришлось пойти на ограничение контингента.

Вид жалких, каких-то серо-буро-малиновых неуклюжих фигур на подоконнике породил у Сергея желание слепить фигурку из своего детства. Он нашел кусочки нетронутого пластилина. С удовольствием размял его. Взял четыре спички — каркас для ног лошади — и вскоре среди скопища темнолицых «неверных» на подоконнике гордо встал лихой голубой гусар в доломане и ментике, на белом коне. Только теперь Сергей подумал, что лепить надо было при Алике, чтобы он сам потом смог достойно обмундировать своих подданных. «Ну, да ладно, слеплю еще!» — с легкостью решил он. Голубой гусар как-то сразу снял напряжение, изменил атмосферу этой комнаты.

До одиннадцати было еще полчаса. Сергей отошел от подоконника и решил взглянуть на мольберт, покрытый пожелтевшей газетой. Со средних размеров картона предстал сад, увиденный художницей из распахнутого окна. Бушующий зеленью, залитый солнцем и счастьем. Сергей невольно перевел взгляд на стену соседнего дома. Где и когда был этот Катин сад? Заинтересовавшись, положил на стол папку, развязал тесемки. Снова сад с пышно цветущим деревом на первом плане. Вишня. Вишня в легком свадебном наряде. Полная надежды и трепетной радости жизни. А вот она же на закате лета. На закате дня. Открыл следующий картон — и снова лишня, замерзшая, хрупкая, среди снегов, как старушка и больничной палате, костлявыми, тонкими прожилками ветвей вцепившаяся в серое одеяло небес. Не греет, уже ничто не греет… Этот пейзаж был написан сильнее и ярче, именно ярче, чем остальные. Михеев даже позавидовал этой энергии серых тонов.

В прихожей щелкнула дверь, и Сергей, испуганно захлопнув папку, вновь засунул ее за мольберт. Успел и его накрыть газетой до того, как вошла Катя.

Та же красная кофточка и джинсы. В руках сумка и скрученный в рулон ватман.

— Доброе утро! Давно проснулся?

— Не очень.

— Сидишь скучаешь? Прости, сейчас чаем напою.

Она вытащила из сумки дно калорийные булочки, расстелила на столе газету.

— Да ты, наверное, и не умывался. Пойдем, я тебе покажу.

— Там все время кто-то ходил… — смущенно развел руками Михеев.

Катя усмехнулась:

— Да, там еще девять человек ходячих и еще несколько приходящих. Четверо сейчас должны быть на работе, двое в школе. Напротив живет бабка, которая всегда дома. А слева Витя, бывший мастер спорта, а теперь продавец в мясном. Кстати, необыкновенно стеснительный парень. Когда вырезку принесет, когда грудинку на суп, и при этом старается подкараулить меня на кухне, а это не так легко, и промямлить что-то типа: «Вот, понимаешь, мясо у нас сегодня неплохое, я подумал…» Беру, чтобы не обидеть. Иногда даже в кредит.

Когда Сергей вернулся в комнату, Катя уже разливала чай.

— Правда, не все соседи такие. На прошлой неделе кто-то участкового на меня натравил, имею ли я право здесь жить. Тот пришел, проверил паспорт, уточнил, где работаю. Ты-то ведь свободный художник, а я оформитель в ДЭЗе.

— Прости, а что это? ДЭЗ?

— Ну ты даешь, Сереженька. ДЭЗ — это то, что раньше называлось ЖЭК.

— Понятно.

— А чтобы еще понятней было — пишу плакаты, объявления. Зарплата — сто рублей. И то устроилась с трудом. Художников и с дипломами в Москве хватает, а с незаконченным, как у меня, так и…

— Подожди, подожди, — распрямился на стуле Михеев. — Почему с незаконченным? Ты же с третьего курса ушла в академку?

— Ушла и не вернулась. Саша же не работал, в институте учился. А у меня были заказы, потом вот Алик…

Сергей снова выхватил из памяти физиономию Парнищенко. Внутри закипело, захотелось встретиться и поговорить с ним, что называется, по душам.

— Извини, я понимаю, что лезу не в свое дело, но сейчас-то он хоть какие-то деньги дает тебе?

— Пару раз за год передал через одного человека, — отвела глаза Катя. — Да и откуда у него деньги?

— Это его дело, откуда, — не сдержался Сергей. — Взрослый мужик. Пусть идет работать грузчиком, дворником, да кем угодно, но сына обеспечить обязан.

— Понимаешь, — мягко сказала Катя, — он ведь сам еще мальчишка. Вот потом, если станет известным…

«Подлецом, — хотелось добавить Сергею, вспомнившему выражение Мандельштама: «Поэзия — это сознание своей правоты». Хорошенькая правота у этого гения. Хорошенькая должна быть и поэзия!», но вслух лишь спросил:

— А живет-то этот «мальчик» один?

— Не знаю, — пожала плечами Катя и тихо, но твердо добавила: — Он не умеет жить один.

«А я вот умею, — с горечью подумал Сергей. — Научился». Еще сутки назад он искренне уточнил бы, что его это вполне устраивает. А теперь?

— Слушай, Катя! А что нам мешает закатить сегодня праздничный обед? Возьмем шампанское, торт. Я хочу познакомиться с Аликом. Кстати, во сколько он вернется из школы?

Она, заметно удивленная и обрадованная его предложением, вскинула брови:

— Через час. Но мне до завтра надо еще сделать два плаката.

— Два художника на два плаката — плевое дело! — энергично перебил Сергей.

В универсаме Сергей доверху нагрузил тележку. В штучном отделе купил две бутылки полусладкого шампанского, в кондитерском — торт. День казался удивительно везучим — предложение полностью удовлетворяло спрос. Хотелось еще купить чего-нибудь сладкого для Алика.

— Что он любит — шоколад, мармелад, конфеты?

— Знаешь, чему он будет особенно рад? — улыбнулась Катя. — Ванильным сухарикам.

Сергей недоверчиво покосился на нее — уж не экономия ли подоплека этого странного выбора.

— Правда, правда. Он их очень любит, — ласково коснувшись его плеча, подтвердила Катя.

Они успели вернуться до прихода сына. Уже не стесняясь и не отзываясь на скрип половиц в коридоре, Сергей расположился на кухонной табуретке, постелил на пол газету. Катя занялась салатом, с интересом поглядывая на Сергея, на то, как ловко и быстро, аккуратной длинной мантией картошка снимает с себя кожуру в его руках. Заметив ее взгляд, Сергей вдруг подумал, что она так и не спросила, женат он или нет. Впрочем, могла знать от того же Мыльникова или сама по-своему, по-женски догадаться. А может, ей это вовсе не важно?

Они уже начали накрывать на стол, как в комнату тихо вошел черноволосый, худощавый мальчуган в коротковатом синем костюмчике. Катя подошла к нему, обняла за плечи:

— Познакомься, это — дядя Сережа. Мой старый друг. А это вот и есть мой Алик.

Сергей подошел и пожал робко протянутую руку.

После традиционного родительского вопроса, как в школе, Катя сказала:

— Тут мы кое-что тебе купили.

Увидев в ее руках пакетик с сухарями, Алик порывисто бросился к матери, обнял и без слов прильнул к ее плечу. У Сергея от неожиданности даже ком подкатил к горлу. Такой нежной сыновней благодарности он никогда не встречал.

В конце обеда Алик стал просительно поглядывать на мать. Та улыбнулась и кивнула:

— Ну иди, иди к своим солдатикам.

Алик юркнул к подоконнику и тут же удивленно замер:

— Мама, посмотри, какой всадник!

В детских глазах мелькнул восторг, но тут же появилась нерешительная робость:

— Это мне?

Катя благодарно взглянула на Михеева, а тот лишь смущенно подтвердил:

— Ну, конечно, тебе.

— Какой красивый! Мама, ты видишь, и седло, и сабля…

Михеев встал и, подойдя к Алику, начал подробно объяснять названия гусарской одежды — доломан, ментик, кивер… А тот в ответ начал доверчиво вводить его в мир своего подоконника. Оказалось, что слепленные между собой спичечные коробки, — это дворец.

— Это вот, видите, с телефоном — штаб. Это — ванная, это — спальня, — с энтузиазмом показывал Алик.

Часть одинаково темных, будто стрелковые мишени, человечков оказались командирами, другие — разведчиками. Но узнавать их мог только Алик. Михеев было попытался ввести в это войско какие-либо знаки различия, но, получив резонный ответ — тогда их будет легко заметить с вражеского самолета, — отступился, подумав, что блеск армии утрачен в прошлом веке. Сегодняшние ребята реалистичнее смотрят на игру в солдатики.

После обеда он напомнил Кате, что готов на часок стать плакатистом. Задача казалась простой — ДЭЗу нужно было оформление зала к церемонии торжественной выдачи паспортов жильцам — совершеннолетним гражданам страны. Но отвыкшему от гуаши Сергею поначалу приходили в голову не очень плакатные решения. Молодой парень гордо показывает красную книжицу своей семье. Улыбающийся в усы, стыдящийся накатившей на глаза слезы, слезы воспоминаний, слезы времени, дед. Чуть растерянная радость отца… Но плакат — это призыв. И наконец, он выбрал те же персонажи, но указывающие парню с паспортом в руке широкий путь к самостоятельной жизни. За их спинами знамя Победы и Братская ГЭС, перед ним — ржаное поле и наполовину построенное здание; на первом этаже уже работают станки, рядом на поле — комбайны, а выше рабочий принимает новый блок с подъемного крана. Странно, но когда Сергей закончил этот незамысловатый сюжет, он почувствовал удовлетворение, как от серьезной работы. Может, это было следствием новизны ощущений, а может, потому, что Катя, еще не закончившая свой плакат, расстеленный рядом на полу, подмигнула ему, подняв кверху большой палец.

Вечером, вернувшись в свою квартиру-мастерскую, он решил тут же написать портрет Кати. Но с первых штрихов понял, что чего-то не хватает. Портретов ее за эти годы накопилось в этой комнате немало. Он стал перебирать их, пытаясь глазами почувствовать самое важной отлично сегодняшней, реальной Кати от той, что долгое время жила в его воображении. Потом вдруг взял томик энциклопедии — «Вишня… Неприхотлива к почве и уходу… морозоустойчива… отзывчива на удобрения… Древесина очень крепка и красива. Сорта «Герой ранних», «Идеал», «Краса Севера», «Рогнеда»… Всего до 800 сортов».

«Крепка, красива, морозоустойчива, неприхотлива, отзывчива». Как точно она выбрала героиню своего сада. Пейзаж, ставший серией автопортретов. Ему не написать лучше. Впрочем… «Рогнеда»? Дочь полоцкого князя, насильно ставшая женой Владимира, мать Ярослава Мудрого. Не судьба была Рогнеде выйти замуж за Ярополка, напал на Полоцк Владимир с варягами, убил отца ее, позором отомстил Рогнеде, подло погубил Ярополка и, утвердившись в Киеве, водрузив на холме кумиры языческие, других жен завел. А Рогнеду с младенцем забросил. Хотел и вовсе избавиться от княгини, да сын меж ней и мечом встал. А потом присоветовали бояре построить город Изяславль, да и поселить туда Рогнеду с сыном.

Любил Михеев историю Руси и, зачарованно вспоминая судьбу Рогнеды, увлекся, а очнувшись, рассмеялся — Парнищенко похож на Владимира, как коммуналка на Изяславль.

…Он часто теперь бывал у Кати. Привозил кое-какие продукты и неизменные сухарики для Алика, который так и не стал менять обмундирование своего подоконного государства. Катя встречала его с одинаковой, радостно смущенной улыбкой. Постепенно Сергею начало казаться, что это смущение куда искреннее радости. Он попытался поставить точку над i, но лучше бы он этого не делал. Она ответила, что не хочет менять свою жизнь.

— Но обижайся, но с судьбой спорить бессмысленно. И потом… ты напрасно меня жалеешь, — увидя протестующий жест Михеева, повторила: — Да, да, жалеешь… Муж бросил. Живу в чужой, убогой комнатушке. Пишу дурацкие плакаты и объявления. Не имею ни шкафа, ни холодильника. Но, может, в этом и есть мое счастье. Ты не веришь… Ты счастье понимаешь иначе. Каждый понимает его по-своему… Это естественно, если хочешь. Счастье — это и есть умение осознать свою судьбу. Умение жить, не завися ни от кого и никому не причиняя зла. Я люблю сына. Я люблю его отца. Я благодарна тебе. Знаю, что не благодарность тебе нужна. Знаю, что ты готов сделать все и для меня, и для Алика. Но это будет уже другая жизнь, не моя… Прости.

— Ну хорошо, Катя. Ты нашла свою жизнь. Тебя она устраивает. Хотя, думаю, что это скорее привычка, самовнушение. А Алик? Что видит он? Что чувствует? О чем мечтает, наконец? Ты знаешь? Ты, конечно, вправе сказать, что это не мое дело.

Катя отвела взгляд в сторону, склонила голову к плечу, чуть прикусила нижнюю губу:

— Да, я хочу, чтобы он раньше, чем я, понял суть жизни. Прелесть ее, внутреннюю, самой жизни, а не внешних атрибутов. Человек должен жить душой.

— И душой, Катя, и душой! Иначе зачем тело?

— Тело? Затем, чтобы удовлетворять потребности души.

— Ну это, знаешь, буддизм какой-то! — не сдержался Михеев.

— А что ты знаешь о буддизме? Буддизм — это мудрость, прозрение поколений, это вера, и причем вера в себя, вера в добро. Не поклонение, а вера.

— Ну да, счастье нирваны. Счастье божьей коровки. Милый покой! — уже играя желваками, возразил Михеев.

— Да, но это счастье по мне. Лучше счастья волка или шакала!

— Ну зачем же крайности? — Сергей совершенно не ожидал, что Катя будет так горячо и убежденно отстаивать буддизм. Он и назвал-то его в шутку, как явный абсурд, а оказалось, что попал в точку. И что теперь, продолжать теологический спор? Он еще раз пристально вгляделся в лицо Кати. Неужели не рассмеется и не признается в розыгрыше?

— Вся жизнь именно и построена на крайностях, Сережа, — продолжала она так же серьезно. — Добро и зло — крайности. А что между ними? То же, только в завуалированном виде. «Мир спасет красота», — утверждал Достоевский. А мне кажется, мир спасет простота.

Вот так и вышел он из этого разговора, из этой комнаты. Совершенно обескураженный. С чувством какой-то глубокой, невозвратной потери, с тяжестью беспомощности на душе. И чем больше рассуждал, тем ненавистнее становился ему Парнищенко, тем тверже становилось желание встретиться с ним. Михеев не знал, что скажет ему при встрече, что это может изменить. Раньше, раньше надо было. По сути, ведь и сам он много лет назад поступил как божья коровка, смирился, не захотел, не считал себя вправе бороться с ним, бороться за Катю, за свое счастье. С кем бороться, думалось тогда, с этим наглым, нечесаным юнцом? Негодование гасилось чувством брезгливости, снисходительного превосходства. А этих парнищенко как раз более чем устраивает такая позиция, такое окружение божьих коровок.

Михеев узнал его телефон. Но застать не удавалось. Один из приятелей вдруг упомянул об авангардистской попытке синтеза искусства. В недавно открытом выставочном зале будет совместный вечер-дискуссия художников кисти и слова. На афише он с радостью обнаружил и имя Парнищенко.

Отдав сорок копеек, за полчаса до начала Михеев прошелся по залам. Да, это не собрание барона. Никогда еще не приходилось ему видеть вместе такой винегрет «нонконформистов» — сюрреализм, экспрессионизм, поп-арт, абстракционизм, концептуализм, кинетизм… От такого зрелища, пожалуй, придешь к нирване. Во всяком случае, глубоко вздохнуть и отрешиться хочется. Единственно, что искренне заинтересовало Михеева, это реакции других посетителей. В основном здесь была молодежь. Вот стоит и, сморщив лобик, пытается проникнуть в тайный смысл фиолетового лабиринта девчушка лет шестнадцати. Хотя определять теперь возраст — занятие сродни предсказанию погоды — плюс-минус пять лет. Может, и четырнадцать, а может, и двадцать два. И в ее лице сквозь макияж так же трудно отыскать истину, как на привлекшей ее внимание картине. У соседнего полотна замерли еще две похожие на первую и друг на друга девицы. На лицах упорное ожидание. «Но едва ли отсюда вылетит птичка», — усмехнулся про себя Михеев. И вдруг понял, что роднит многие лица в этом зале. Выражение казенных фотографий, искусственная представительность. Они фиксируют себя, позируют на фоне этих полотен. Кстати, единственное более-менее приемлемое слово, которое Михеев подобрал для висевшего и зале — полотна. Картинами не назовешь, работами тоже.

По залам раздался звук милицейской сирены, Михеев вздрогнул, как и многие, не успев осознать, что это приглашение к дискуссии.

— Не удивляйтесь, что именно таким сигналом мы начинаем наш вечер. Слишком много заложено в этом звуке. В одном звуке, как в одном мазке кисти. Но пусть теперь станет этот звук символом свободы, добровольного собрания людей, а не наоборот.

Лысоватый толстячок краснел и буквально захлебывался от наслаждения своим положением и голосом.

На сцене расположилось десятка два людей. Парнищенко искать не пришлось, он сидел рядом с председательствующим.

— Сегодня вы все присутствуете на выставке работ, которые как ростки будущего пробились весной сквозь заскорузлую, мерзлую землю. Мы верили в эту весну. Хотя многим было нелегко. Этой верой и проникнуты представленные здесь работы.

— Кроме веры, нужен еще и талант! — пробасил кто-то сзади Михеева.

— Вот о таланте мы и собрались здесь поговорить, — подхватил председатель. — Талант — это не хлеб и не сахар, чтобы лизнуть и почувствовать, что сладко или вкусно. Это не лед или огонь, чтобы, едва прикоснувшись, ощутить — горячо или холодно. Талант — надо понять. Или хотя бы приблизиться к его пониманию. Для слушателя или зрителя — это такая же работа. Работа души. Художник как бы дает импульс…

— Или как бы не дает, — вновь раздалось сзади.

— А вот это зависит от его таланта, — вновь умело воспользовался репликой опытный оратор.

— И этот импульс проникает в вашу душу порой безотчетно…

— И безответственно, — не унимался голос из последнего ряда, вызвав на этот раз несколько одобрительных смешков.

— Слово мы дадим каждому, поэтому перебивать не обязательно, — примиряюще заметил лысоватый. — Понятно, что картины, представленные здесь, да, возможно, и стихи, которые еще будут звучать, — тут он полуобернулся к Парнищенко, — вызовут различные суждения. Главное, только снять шоры привычного, так сказать, нормативного эстетического восприятия, отказаться от конформистского, предвзятого подхода к искусству, которое в природе своей всегда неожиданно, всегда открытие…

Лысоватый говорил долго, постоянно поворачиваясь влево или вправо, всплескивая коротковатыми ручками, будто силясь вспорхнуть на высоту своих мыслей, и внутренне удивляясь тщетности усилий, моргал белыми ресницами. Лица остальных людей, сидящих на сцене, были абсолютно невозмутимыми. Михееву даже показалось, что они вовсе не слушают своего товарища, не видят происходящего в зале. Парнищенко сидел так же независимо, как и все, лишь изредка нахмуривая брови и пощипывая усы пальцами левой руки. Одет он был не столь вызывающе, как в прежние годы, — вместо памятной Михееву цепочки и тельняшки в распахнутом вороте рубашки — глухой серый свитер, кожаный пиджак, вельветовые джинсы. Только темные волосы по-прежнему длинными клочьями свисали к плечам, а поредевшая передняя прядь оставляла едва видимым узкий выпуклый лоб. Он, пожалуй, и должен был слегка измениться, следуя им изменением восприятия сути его фамилии. «Парень, парнище, свой в доску» — десяток лет назад это подразумевало тельняшку, цепочку, теперь вкусы несколько иные. Одежда должна соответствовать принятому образу.

— Главное здесь, — поблескивая глазками, продолжал председательствующий, — стремление преодолеть инерцию мышления, освободиться от привычных пут, разрушить вековые стереотипы. Меняется мир, меняются и формы его восприятия и отражения. Порой простое скрещение линий может своей неподражаемой ритмикой сказать об окружающем нас мире больше, чем круговая панорама. Приметы мира у каждого свои…

Нараставший в зале рокот наконец заставил его окончить, предоставив слово поэтам. Первым встал щупленький и писклявый паренек в очках:

Я отделяю одно от другого —

Букву от буквы, слово от слова.

Может, не ново. Может, сурово…

По лепесткам разбирая цветок,

На лоскуты разрывая платок,

Я понимаю, кто в жизни кто…

Начав читать, Тернин (кажется, так его объявили) все более и более съеживался, напоминая собой резинового гномика, из которого выпускают воздух. Выкрикиваемые им строки были будто единственным наполнителем его существа. К концу чтения Михеев даже затруднился бы определить возраст этого поэта — будто сразу постарел лет на десять. Аплодисменты, которые вызвал Тернин, Михеев принял за естественное сострадание, стремление остановить этот страшный акт угасания жизни на сцене. Затем к микрофону подскочила лохматая девчушка с длинным клетчатым шарфом. Она скороговоркой читала что-то о несчастной и грубой любви, что-то об апреле, который небритой щекой постоянно вонзается в ее ланиты, а ей дорог покой, и она шепчет ему: «Иди ты…» Но он все равно возвращается… В общем, как ни пытался Михеев проникнуться жалостью к ланитам, терпящим прикосновение щетины, не смог. Аплодисменты все же были, малочисленные, но неистовые. Ее сменил ироничный, кривящий тонкие губы детский поэт. Стихи про паровозик и микроскоп встретили одобрительным смехом.

Я на кухне газ включаю,

Ставлю чайник на конфорку

И хочу напиться чаю

Из неведомой мне формы, —

нараспев читал поэт с грустными глазами.

Чтобы дно горизонтально

Пресекало чванство стенок,

Сохраняя влаги тайну,

Как актер себя за сценой…

Михеев понял, что уже устал. Конечно, можно выйти и подождать Парнищенко в фойе или у подъезда, но было как-то неудобно вот так встать и уйти, хотя и не имея в виду ни малейшей демонстрации. Свобода слова подразумевает, должна подразумевать и свободу восприятия, свободу не слушать это слово. Пока он так уговаривал себя, объявили Парнищенко. Его-то Михеев как раз не прочь был послушать. Глядя в одну точку поверх голов и как бы с усилием раздвигая челюсти, Парнищенко начал:

Не в росе, а в купоросе

Просыпаюсь ночью влажною,

Как под пыткой на допросе,

Силюсь вспомнить что-то важное.

Пролетает лик твой ржавый,

Неотвязный, как подсолнух,

И свечи потухшей жало,

И дельфин в магнитных волнах…

Все как драгой тянет память,

Находясь в анабиозе,

Не смогу стихами ранить,

Значит, попытаюсь в прозе…

Стихи были какие-то резкие, неприятные и холодные, кик уж за пазухой. В детстве иногда так развлекались. Может, и это все глупые шутки того же сорта. Может, сочиняют они все это, внутренне издеваясь над лопоухими почитателями. Если так, то им это вполне удается. И развернувшейся дискуссии их сравнивали с символистами, футуристами, обэриутами. Звучали имена Мандельштама, Маяковского, Пастернака, Вознесенского, Хармса. Говорили о буйной языковой стихии, о полифоничности мышления, полисемантизме выражения, полистилистике и еще многих бесконечных «поли» и «мета». Михеев с надеждой оглядывался, пытаясь найти в глазах окружающих скрытый азарт веселой игры. Но нет, спорящие были серьезны. Правда, некоторые в зале так же, как и сам Михеев, озирались по сторонам. Он попытался улыбнуться одному из подобных, но тот почему-то тут же отвернулся. Михеев решил было шутки ради последовать рефреном звучащему в зале призыву — взглянуть на мир как бы изнутри метафоры. Изнутри погасшей свечи, изнутри ржавого лика подсолнуха, изнутри купороса… Изнутри купороса можно выглянуть, лишь забронзовев от гальванопластики. Нет уж, к черту, рассудок дороже! Наконец, его вполне устраивает нормальный человеческий взгляд на вещи. Михееву стало ясно только одно, что мастерство комментария давно уже переросло мастерство самого стихосложения. Тухлое мясо с помощью специй можно сделать экзотически заманчивым.

И еще одна догадка вдруг забрезжила в голове, постепенно получая четкие очертания. Вот пришел он сюда поговорить с Парнищенко. Но на каком языке? Начнет рассказывать, как живет Катя, как живет его, Парнищенко, сын. А Парнищенко заберется внутрь своей метафоры и будет с безопасностью улитки иронично взирать на сердобольного дурака. Да, да, так он и поступит! Ведь все, о чем будет говорить Михеев, находится вне метафоры, а стало быть, не интересует гения. Для его метаметафоры Катина жизнь, да вообще жизнь — метаметагалактика. Этим и привлекательна и заразительна такая позиция. «Учитесь смотреть на все изнутри метафоры. Учитесь жить каждый в своей метафоре». Удобно, удобненько. И прав будет Парнищенко, когда просто и грубо скажет: «Слушай, а тебе какое дело?» Или как та поэтесса небритому апрелю: «Иди ты…»

Зиму Михеев работал, стараясь как можно реже покидать мастерскую. Несколько раз звонил Кате. Она не приглашала. Он не ехал. И только в марте, когда неуемная капель за окном заступила место деликатно беззвучного снега, ноги как бы сами по себе вдруг принесли в знакомый переулок. У подъезда он остановился, затем вошел во двор, легко отыскал по вишневым гардинам окно на первом этаже. Потоптался, подошел поближе. На подоконнике стояли облепленные пластилином спичечные коробки с солдатиками. Они были все такие же блеклые и неуклюжие, одинаковые. Сердце екнуло, когда среди них увидел он одинокого голубого гусара. Подтаявшего от лучей весеннего солнца и, казалось, понуро сидевшего на белой лошади.

Скорей бы, скорей на Мологу!

Три щелчка

Рассказ

Предстаньте себе, что некто, стоящий перед вами в очереди за колбасой, вдруг повернулся бы и без тени улыбки произнес: «Милостивый государь, не откажите в любезности…» Представили? Теперь вам будет легче понять реакцию моего героя на фразу, которую пробасил и трубку его старый приятель Юра Степанов: «У меня сегодня вечером дома будет казачий хор и ансамбль народной песни».

В общем-то Вадим предполагал, что в столице и ныне сохранились такие квартиры, даже был как-то в гостях у одного адвоката, у которого, впрочем, представить себе казачий хор было бы еще нелепее, чем в однокомнатных пенатах товарища. Но дело не в этом. Скорее в том, что голова Вадима, накануне допоздна воспринимавшая переписку двух классиков прошлого века, была склонна принять услышанное за цитату с пожелтевшей веленевой бумаги, а то и за неуместную утреннюю шутку. Посему он с живейшим интересом уточнил, будет ли цыганка Таня.

— Какая Таня?

— Естественно, которая пела Пушкину перед свадьбой.

— Я тебе серьезно, а ты… — обиженно загудел Юрка, но обиды ему всегда хватало ненадолго. Через минуту он с прежним энтузиазмом продолжил:

— Слышал бы ты, как они поют! Другим человеком себя чувствуешь. Это тебе не ансамбль Покровского. Не заводные бабы с чайников. Не эстрадные скоморохи. Настоящие русские парни. И удаль, и раздолье, и душа! А девчата из ансамбля «Веретенца»! Я их в одном ДК услышал, как колодезной воды напился… Да что я тебя уговариваю? Хочешь — приходи к семи.

«Странный все-таки парень Юрка, — думал Вадим по дороге к приятелю, — серьезный очеркист, знаток Сибири и Дальнего Востока и вдруг ударился и музыку, занялся фольклором и не просто занялся — со всей страстью и яростью. Пишет отчаянные статьи протии рокеров и «металлистов», вызывая на свою голову и их «тяжелый металл», и обвинения в ретроградстве, в квасном патриотизме. Дались ему забавы юнцов! Тратить на них время, силы, нервы, талант — ну не роскошь ли?»

Да, Вадиму тоже надоели эти нескончаемые видеоклипы, видеовсхлипы и видеохрипы по телевизору. Но ведь это величайшее «окно в мир» занавесить легче, чем обычное, — шевеление пальца, щелчок, и все. Все ли? Почему же с каждым днем сложнее и сложнее отгораживаться, сложнее и сложнее уходить в излюбленный «золотой век»? И тисненные золотом переплеты порой стали казаться не срубом глубокого кладезя истины, а скорее шорами, не дающими сбиться с пути пугливой лошади. Для иной шоры не нужны, даже вредны, ибо, сбившись, сама должна найти дорогу. Причем не один Юрка стал писать о музыке. Его оппоненты — чаще всего тоже не музыковеды. Журналисты, поэты, даже драматурги. Или по своей епархии все в порядке? Едва ли. Просто каждый спортсмен стремится выступить в Лужниках. А Лужники сейчас — музыка. Именно она имеет самую большую аудиторию, а стало быть, и влияние. Кто с усмешкой, а кто и всерьез пытается представить нынешние споры эхом давних разногласий славянофилов и западников, эхом, сфокусированным, как никогда ранее, на музыке. Кому-кому, только не Вадиму верить в этот бред. Здесь нет и намека на противоборство культур. Да, и в прежние времена бывало внешне подобное нашествие, но лишь внешне. Да, покоряла Европу венская классическая гармония. Да, победно несли свою певческую культуру итальянцы. Но то была гармония, то была культура. И Россия, как великая река, слева и справа вбирая в себя животворные притоки, не меняла, а лишь ширила русло свое. Не вторых и третьих Лафонтенов, Метастазио и Шиллеров — рождала Сумароковых, Княжниных, Жуковских, Тютчевых. Не вторых и третьих Моцартов, Сарти и Гайднов — Фоминых, Бортнянских, Глинок. И всегда умела отторгать все чуждое, бездарное, мертвое. Жили в ее крови неприметные, но мощный лейкоциты. Истощились? И теперь мы без молдавского челентано и московской караклаич, без удмуртского африка симона, без доморощенных аквариумных «Роллинг Стоунз» чувствуем такое же головокружение, как столичный постовой в сосновом бору? Почему все так зациклились на музыке? Наивный вопрос. Вадим как-то в молодежной телепередаче наблюдал интервью с подростками. На вопросы об именах писателей, художников следовали пожимания плечами. С композиторами было проще — Пугачева, Макаревич, Гребенщиков. Кто-то назвал Паулса. Вот так. Для кого же ты, милый Вадим, корпишь над старыми фолиантами? Как верный ученик Плотина бежишь от зла и порочности материального мира к запредельному богу? К «золотому веку»? А не боишься, что безжалостная «Машина времени» нагонит тебя и там?

Юркина квартира была недалеко от проспекта Мира. Время — пиковое. Конец рабочего дня. Втиснувшийся в троллейбус Вадим через несколько остановок оказался прижатым к широкому заднему стеклу. Место для опытного пассажира удобное. Главное — повернуться спиной к салону, грудной клеткой — к стеклу, поскольку место между ребрами поручни находят значительно безболезненное, чем между позвонками. Рядом пристроились трое молодых ребят. Атмосфера не давала свободы ни телу, ни мыслям. Оставалось глазеть наружу. Возле касс Дворца спорта Вадим с удивлением заметил клубящуюся очередь. Бывший спортсмен, он и сейчас по привычке внимательно следил за спортивными событиями. Но ни одно из известных ему никак не гармонировало с такой толпой жаждущих. Он заметил, что и ребята смотрят туда же. Причем один из них, улыбнувшись, бросил: «Я уже вчера сварганил себе билетик».

— А что там сейчас? — решил уточнить Вадим.

— Пуппо. Певец, — ответили они почти одновременно. — Впервые у нас.

«А ты-то еще посчитал Юркино приглашение анахронизмом, — с горечью подумалось Вадиму. — «Милостивый государь» и так далее. Разве было когда-нибудь такое время, чтобы тысячи людей шли на одного какого-то Пуппу, а рядом на шестнадцати квадратных метрах пел казачий хор. Это не анахронизм, это, милый ты мой, опупение».

Размышляя так, он добрел до шестнадцатиэтажной башни, в которой и имел свои шестнадцать метров старый холостяк Юра Степанов. Посмотрел на часы, довольно отметив свою точность, и открыл первую дверь. Нажал на кнопки кода и миновал вторую. Перед третьей было еще одно новомодное препятствие — домофон. Тронув клавиши в соответствии с номером квартиры, Вадим не услышал обычного волчьего воя. Повторил комбинацию — снова тишина. Вот тебе и точность! Домофон не работает. Придется идти к телефону-автомату. Но тут на его счастье распахнулась внешняя дверь. Вошел молодцеватый милицейский полковник. Вадим изнутри предупредительно открыл ему вторую дверь, но тот, войдя, не поблагодарил, а, подозрительно глянув на робко стоящего Вадима, недовольно спросил:

— Что вы здесь топчетесь?

— Домофон вот не срабатывает, товарищ полковник, — стремясь растопить лед жестких глаз, доверительно улыбнулся Вадим. — Наверное, сломан…

— Вы в какую квартиру?

Вадим назвал номер, который, видимо, не вызвал никакой симпатии полковника.

— Звоните по телефону с улицы, — бесстрастно бросил тот и, открыв дверь ключом, резко захлопнул ее перед носом Вадима. Едва сдержавшись, чтобы не хлопнуть другой дверью, Вадим вышел и, дойдя до автомата, выплеснул раздражение на Юрку — гостей встречаешь, заперся, закодировала, милицией обложился!

— Старик, я тебе сверху сейчас открою, а ты уж, пожалуйста, заложи за задвижку домофона спичечный коробок.

— Хочешь, чтобы твой полковник меня с поличным застукал?

— Да нет, понимаешь, у меня на плите все горит…

— …С тебя коробок спичек, нет, два коробка, еще и на понесенный моральный ущерб, — войдя наконец в квартиру, потребовал Вадим.

— Тогда уж лучше зажигалку подарю, — широко улыбаясь, ответствовал Юрка. Широкоплечий и грузный, в белой расшитой косоворотке с красным шнурком, он являл собой этакого Микулу Селяниновича. Правда, безбородого, будто после петровских реформ.

Заметив ироничный взгляд Вадима, он смущенно поправил поясок:

— Ты не думай, это не к случаю. Просто удобно в ней дома.

Вадим, представив, что его самого нередко можно застать в узорчатом казахском халате, рассмеялся. Ему тоже было в нем просто удобно.

Из приглашенных пока никого не было. Юра занимался несложными приготовлениям — деловито резал колбасу, сыр, сало, открывал консервы. Вадим взялся переносить это все из кухни на раздвинутый почти во всю длину комнаты стол.

— Они звонили, сказали, что немного задержатся, приедут сразу после концерта. А стало быть, голодные. Вот я и решил усилить чаепитие закусками.

— Все правильно, старик, голодное брюхо, как известно, с искусством имеет сложные отношения, — подбодрил его Вадим.

Пока они заполняли громадное пространство стола, стали подходить еще люди. Юра представил Вадиму Виталия, тоже журналиста, пишущего о музыке, Дашу — редактора одного из издательств, Славу — художника.

Все они, войдя, поздравляли хозяина с какой-то потрясающей статьей, неизвестной Вадиму.

— …И главное то, что ты выступаешь с позиций знания, — горячо говорил Виталий, — даешь в своей статье ту информацию о роке и «хэви-металл», которую далеко не все рокеры знают. Приводишь мнения самих дельцов шоу-бизнеса. А то наши юнцы воспринимают все, что идет из-за кордона, с открытым ртом.

— Ну рот-то открывать просто физиологически необходимо, — едко заметила Даша, — иначе их децибелы к обмороку приведут. Это как при взлете и посадке самолета. Рот откроешь — уши не заложит.

— Рок весь построен на физиологическом восприятии, на первобытном чувстве. Отсюда и его столь широкое распространение, и неистовство, — включился в разговор Слава. — Причем если в изобразительном искусстве авангард так или иначе заставляет голову работать, то звуковые колебания передаются конечностям без посредства мозга. Рок — разновидность телесных развлечений.

— Об этом, биохимическом воздействии рока, впрямую говорят медики, — подтвердил Юра.

— Странно только вот что, — задумчиво продолжал Виталий, — року у нас меценатствуют многие солидные представители старших поколений. Оговариваясь, что самим им рок не близок, но пусть, мол, молодежь резвится, все проходит. Было увлечение джазом, были брюки-дудочки…

— А что тут странного? — пожала плечами Даша. — «На тебе, мальчик, конфетку, не ходи в школу. Видишь, какой я добрый дядя?»

— Правильно, и за этого благодарного неуча с конфеткой все будет решать этот дядя, уже под лозунгом «так хочет молодежь!», — тут же продолжил Виталий. — Раньше дядя решал, вовсе не глядя на молодежь. Теперь иное время, а продолжать решать, продолжать быть на гребне хочется. Дяде ведь до шариков, что будет после него. Он — машинист. Главное, спустить накопившийся у молодых пар, спустить в любой свисток, чтобы его самого с уютного вокзальчика не сдвинули. И получалось. Ведь ускорение в музыке было обратно пропорциональным ускорению в обществе.

— Это верно, — кивнул художник, — кричат молодые с экрана. Не нравится — выключил. А на трибуне — не выключишь. Так что удобнее?

— А вспомнить прежние лозунги — в них постоянно приветствовались молодые руки, молодые сердца. Сам об этом писал, — вздохнул Юрка. — Вот о молодых головах, о молодых руководителях как-то не принято было.

— Устои рождали застои, — горько вставил Виталий.

— Газеты восторженно пестрели лозунгами: «Всем классом — на БАМ!», «Всем классом — на ферму!» Но придумали-то эти лозунги выпускники, прямо скажем, иных лет. И даже дети тех выпускников почему-то учились не в доблестных мобилизованных классах, а, как минимум, в параллельных. Приезжали ребята на БАМ и жили там в балках — сугробах с трубой — и строили при пятидесятиградусном морозе то, что рушилось следующей весной. А заезжие выпускники иных лет заученно рассказывали про Комсомольск-на-Амуре и Братскую ГЭС, обещали, что летом к ним обязательно приедут Алла Пугачева и даже Дин Рид. Приходили эти ребята на ферму и видели небо прямо из стойла, видели ископаемую автоматику и механизацию, слушали истории про двадцатипятитысячников и традиционные обещания устроить дискотеки. Одни поколения за сверхурочные водкой получали, другие — роком.

Раскрасневшийся от долгой тирады Юра в сердцах махнул рукой.

Вадим, устроившись в кресле чуть поодаль, и поначалу с привычным легким скепсисом воспринимавший их эмоции — сколько бывало и раньше таких разговоров, есть ли толк в них, есть ли реальный выход? — все же проникся общей атмосферой, задумался, вспоминая далекие студенческие годы. Какие страсти бушевали, какие слова произносились? Но все в узком кружке. И не дай бог на ветер, аккуратно, по-собачьи в песок закапывал каждый произнесенное слово. А теперь тот же Юрка говорит, что думает. И пишет, что думает. И печатают! Гласность, демократизация? Но они провозглашались всегда. Не было примеров. Точнее, было много обратных примеров. И не книжных, а личных. Вспомнилось, как хвалили его, Вадима Слепнева, вожака комсомольской организации школы, за то, что он всегда умело поддерживал мнение педсовета, красивым слогом высасывал из пальца доклады. И как обрушилась на него завуч по воспитательной работе, когда на последнем собрании он честно и откровенно поделился опытом. Какой выверенно скупой стала его характеристика в университет. Но и там школьный стаж общественной работы сыграл роль, как говорится, кто с юных лет попал в номенклатуру… Назначили старостой группы с почетными обязанностями отмечать отсутствующих на лекциях и сообщать в деканат. Вспомнил, как после отказа предстал перед авторитетной комиссией. И неистовая замдекана, женщина с тонкими губами на широком лице, обвинила его в том, что он морально разложил группу. А розовощекий седой доцент, видевший первокурсника лишь однажды в коридоре, глубокомысленно изрек: «Нет, этот студент не группу, он нам курс разложил». Заготовленный было приказ об отчислении остался неподписанным, а Вадиму с тех пор доверяли лишь распространение марок всевозможных обществ. И он с радостью ушел в то, ради чего поступал, — в литературу, глядя в дальнейшем на бойких говорунов, как на людей, которые случайно избежали профилактической прививки.

— Джаз и сейчас некоторые приводят как аналогию рока, — продолжал тем временем Юрка, — как доказательство временности и несерьезности этого явления. Но почему не счесть его одной из переходных ступенек, одной из ранних стадий нарастающего процесса бездуховности? Ведь нынешний, «тяжелый металл», как правило, единственное увлечение, заполняющее собой все время, единственная духовная, если так можно сказать в данном случае, потребность. Ритуальные пляски под вопли стереошамана.

— Ты забываешь еще один довод, — заметила Даша, — что рок представляют как явление интернациональное, стирающее границы, развивающее всемирное общение.

— Да, видел я недавно по телевизору трио, в котором было два американца и один наш. Действительно их невозможно было отличить, они были абсолютно похожи — волосы, одежды, голоса, манеры… Но похожи-то кто на кого? Увы, это наш парень был похож на них. Я не против моды, не против любой одежды. Знаменитый бродяга Раджа Капура был одет, как говорится, с миру по нитке, но при этом пел, что душа его индусская. И действительно оставался индусом.

— И в одежде тоже дело, — буркнул бородатый художник Слава. — Вон ходят пацаны с иностранными надписями на разных местах, даже с эмблемами американской армии, и никто уже не обращает внимания. Привыкли. А ты вот попробуй в этой своей косоворотке войди в метро — диво-дивное. Национальная одежда стала атрибутом костюмерных.

— Хотя тебе, Юра, она идет, — вдруг с мягкостью, резко отличной от тональности разговора, произнесла Даша и затем уже иным голосом поспешно продолжила: — И это естественно, как и то, что рожденные на иной почве ритмы никак не гармонируют с природой нашей речи. Язык сжимается и коверкается, как шляпа в чемодане. Он лишается привычной свободной формы. А попытки искусственного соединения порождают пошлость и халтуру. В жертву ритму приносится все. Появились сомнительные шлягеры о Мастере и Маргарите, о гранатовом браслете. Куда уж дальше…

В прихожей раздался долгий заливистый японок.

— Ну, наконец-то, — вскочил со стула Юрка. За ним встали и остальные. Дверь на лестничную клетку долго не закрывалась. Прихожая, как шлюз, партиями пропускала приехавших гостей. Располневшая вешалка больше не принимала, пальто и куртки стали складывать на платформу, образовавшуюся из принесенных сумок.

Вадим, уже давно нетерпеливо мявший пачку сигарет в кармане, решил воспользоваться суетой и вышел на балкон. Во дворе было не по-московски тихо и почти совсем темно. Вадим даже взглянул на часы. Но что значит восемь? Намаявшийся за лето день в конце октября уже охотно и быстро, без сумеречной нерешительности уступал место ночи. Как, впрочем, и само лето стало казаться все короче и короче. В июне еще не осознаешь его, по-зимнему копаясь в архивах и просиживая допоздна в библиотеках, а в августе уже прощаешься. Может, потому еще, что последние годы Вадим повадился проводить отпуск на Вологде. Юг жарит тело, север греет душу.

Вслед за ним на балкон вышла Даша. Заметив, как она поеживается, прикуривая, Вадим предложил ей пиджак, оставшись в теплом свитере.

— Ну как, есть у нас шанс пробиться обратно в комнату? — взглянув сквозь тюлевые занавески, с улыбкой спросил Вадим. — Или придется слушать отсюда и аплодировать, чтобы согреться?

— Еще минут пять, и я смогу только жалобно подпевать отсюда, — ответно улыбнулась Даша. И неожиданно спросила: — А вы давно знакомы с Юрой?

— Лет десять, пожалуй.

— Я раньше, когда только читала очерки, представляла его совсем другим.

— Может, он и был другим. Мне судить трудно, — задумчиво ответил Вадим.

— Мне кажется, что вы не очень одобряете его нынешние статьи…

— Почему?

— Ну, вот и сейчас все сидели и молчали.

— Слушал и думал. Мысль — хороший повод помолчать.

— Думают и молчат многие. А Юра думает и не молчит!

В ее голосе Вадим почувствовал упрямую ноту, непоколебимую готовность защитить друга. А может, не только друга. Вадиму не хотелось спорить, наоборот, он в душе во многом разделял оценки. Если чего не разделил — то категоричность. Хотя со стороны многое может казаться излишне категоричным. Вся жизнь излишне категорична.

Когда они вернулись, им удалось лишь прислониться к косяку двери из коридора в комнату. Вокруг широкого стола на диване, стульях, табуретках сидело человек двадцать. Поначалу в улыбках гостей еще чувствовалась робость и смущение, но постепенно теснота комнаты заставила всех сплотиться, обильная простота закусок обернулась щедрой простотой общения.

И вот уже молодой кудрявый парень с вьющейся русой бородкой, подмигнув хозяину, вполголоса пропел:

Не буйные с гор ветры понавенули,

Нежданные к нам гости понаехали;

Полон двор, полон двор вороных коней,

Полон терем, полон терем и бояр-князей;

Проломали сенюшки, сени новые…

И при общем смехе выжидательно взглянул на Юрку. Тот, поправив поясок, приосанившись, сделал шаг вперед и к великому изумлению Вадима густым басом ответил:

Ой да, посидитя, гости, ей,

Гости, побеседайтя, побеседайтя.

Ой да, хлеба-соли, гости, ей,

Гостечки, вы отведайтя.

— Ну такому хозяину грех не спеть! — рал пел руками второй казак, постарше, с черной как смоль бородой. И все семеро уже в полный голос грянули:

При лужку, лужку, лужку,

При широком поле,

При станишном табуне

Конь гулял на воле…

Они пели, молодецки вздымая грудь, поигрывая плечами в такт песне, будто слегка покачиваясь в седле, сверкая глазами из-под прихмуренных бровей. А Вадим все никак не мог избавиться от ощущения неловкости, странности обстановки. Казалось, что и сама песня, рожденная в удали и раздолье, степной кобылицей мечется в этой нелепой тесной квартирке, а найдя выход, не находит свободы. В закоулках города давно прижились иные звуки, они не пустят ее в свои владения, и если повезет, то, стреноженная в каком-нибудь ДК, она будет тихо доживать свой век, все реже и реже взбрыкивая приглаженной гривой…

Но то была бы уже не песня. Ее природа совсем иная. Живая, она тянется к живому. Несет с собой свой простор, наполняет им отзывчивую душу. Одна песня сменяла другую. Слышался в них то звонкий озорной цокот копыт, то тихое, плавное теченье Тихого Дона. Куда-то ушла робость и усталость. Вадим не заметил, как вдруг стал подпевать, на губах безошибочно возникали слова незнакомых прежде песен. И не у него одного. В хор все смелее и смелее вплетались девичьи голоса.

Ох ты, конь, ты мой конь, ты, товарищ мой,

Ох, бежи, сивый конь, на Расею домой…

Как бы подбадривая новичков, следующей песней выбрали всем известную «По Дону гуляет…». Тут и Вадим с долгожданной радостью дал волю голосу, а с последними словами обнаружил, что дверной проем остался в метре за спиной. Зазвучали торжественно и плавно девичьи голоса, открывая глубину и сердечность, простоту и счастье жизни, заставив Вадима еще раз внимательно всмотреться в уже, казалось, знакомые, похожие друг на друга, курносые, почти детские лица. Вот только что эти девчушки в скромных вязаных кофточках, смешливо поглядывая друг на друга, разбирали бутерброды, лакомились пирожными, слизывая с губ крем. И вдруг в каждой появилась серьезность, открылось что-то свое, особое, удивительно женское. «Добрый вечер, святой вечер…» Слушая сильные, чистые голоса, Вадим не мог понять, откуда у них это? Так петь, так переживать песню нельзя научить. Это приходит вместе со страданьем и радостью. Но ведь им лет по шестнадцать-восемнадцать… Или это звучат напевы матерей, бабушек, написанные на чуткую, нестираемую ленту детской памяти? Счастье приобщения к их доле и раздумья над своей, необъяснимая естественность и святость продолжения? Ведь и Вадима схватила и устремила за собой какая-то ласковая, могучая волна. Тоже из детства? Едва ли пела ему мать такие песни. Может быть, бабушка? Нет, не помнит. Хотя легко представляет ее поющей, пляшущей, всегда какой-то праздничной, энергичной. На их одноэтажной, деревянной, утопающей в садах городской улочке едва ли кто пользовался таким авторитетом, как бабушка Шура, впрочем, чаще ее уважительно кликали Ляксевной. Бывало, выйдет со двора — и всю улицу обегаешь, чтобы найти. Разве догадаешься, где сейчас понадобилась помощь или совет ее. Только что видели у Федоткиных, а она уже у Булаевых, где почему-то не взошло тесто. И шить, и готовить была мастерица. После ее пирогов и плюшек не скоро привык Вадим к столичным угощениям. Нет, точно, песни она любила. Но почему ни одной, как ни напрягай память, не вспоминается. А дед рассказывал, что, молодым агрономом заехав в Краснослободск, понял, что обратной дороги без красавицы Шурочки Кузьминой уже нет. Разве что на день, за благословеньем отца, Алексея Севастьяновича, съездить. Вадим слушал девичьи голоса, но за мыслями не вникал в смысл слов. Они пели уже третью или четвертую песню, и тут что-то вдруг заставило его очнуться, вслушаться:

Как за речкой, как за быстрой

Живет Сашенька-душа,

Живет Сашенька-душа ой-ну!

Собою очень хороша…

«Вот те на! — улыбнулся Вадим. — Как из уст деда песня». Та Сашенька была очень хороша. Он видел много старых фотографий в заветном дедовом шкафу. Толстая темная коса, брови с гордым изломом, но не каприз, а удивительная доверчивая нежность в карих глазах, в мягком овале лица. Девушка из Красной Слободы… Думая о ней, он машинально переводил взгляд с одной певуньи на другую. И вдруг, как током пронизало — нет, не может быть! Но раз за разом пристально оглядывая одну из девчат, сидевшую в дальнем конце стола, а затем отводя глаза, чтобы сравнить с давним памятным образом, он все более и более убеждался в сходстве. Уже не только в чертах, но и в выражении глаз, губ, в движениях. Ее голос, не самый сильный, но отличный от других высоким мелодичным надрывом, он уже безошибочно выделял из общей гармонии хора. Он готов был ущипнуть себя, но вдруг это действительно наваждение и тогда все пройдет, исчезнет. Нет, пусть длится. Причем долгое время ему не удавалось поймать ответного взгляда.

Девушки пели уже вместе с ребятами, стоя, чуть притопывая, пританцовывая, руки их в плавных движениях заметно скучали по платочкам.

— Может, выйдем во двор. Еще только полдесятого, — предложил угадавший общее настроение хозяин.

«Веретенца» быстро оделись, захватили сумки с костюмами. Ребята вещи решили оставить, зато Володя, тот самый русобородый запевала, с которым Юрка в толчее успел познакомить Вадима, вытащил из сумки казацкие фуражки, бубен и балалайку. Поднимавшийся навстречу по лестнице Юркин сосед с нескрываемым удивлением оглядел компанию. На широкой площадке у подъезда сначала все смешались в группки. Вадим остановился в нескольких шагах от той, что была так похожа на ожившую фотографию. Длинное черное пальто подчеркивало тонкость и стройность фигуры, из-под шапочки до пояса списала коса. Она так ни разу и не посмотрела в его сторону, хотя не заметить его внимания не могла. «Подойти заговорить? Сказать, что она похожа на его бабушку? Более чем сомнительный комплимент. Или все-таки подойти?» Пока Вадим решался, тихий, звездный вечер уже подсказал певуньям слова.

Светит месяц, светит ясный,

Светит белая заря.

Осветила путь-дорогу

Вдоль до Сашина двора.

А может, не только вечер? Слишком лукаво глянули сначала на него, а затем на свою подружку девчонки. А та лишь с шутливой обидой отмахнулась от них.

Кто-то предложил согреться в хороводе.

— В «Селезня» поиграем, в «Селезня», — озорно откликнулся девичий голос.

— В «Селезня» потом, лучше в «Князя», — возразил мужской.

Игру эту Вадим не знал и потому тихо отошел в сторонку, закурил. К нему, отбившись от приглашения в хоровод, присоединились Юра и Даша.

— Ну как? Не зря я тебя вытащил? — спросил Юрка.

— Не зря-то, не зря. А ты не боишься, что твои соседи окажутся куда благодарнее меня? — кивнул Вадим на окна, в световых прямоугольниках которых виднелись силуэты прильнувших к стеклу людей.

— Значит, можем еще составить конкуренцию детективу, идущему по второй программе, — блеснула глазами Даша.

— Кстати, о конкуренции, — оживился Юрки. — Я ведь еще не рассказывал, как познакомился с «Веретенцами». В Доме культуры энергетикой прижился очень популярный клуб рокеров и «металлистов». Так вот эти бойкие девчонки решили прийти к ним, спеть, побеседовать. Каждая из них ведь твердо хочет, выучившись, организовать свои ансамбли, набирать в группы детей, учить, воспитывать. Ну, как ты понимаешь, мальчики в цепях и заклепках встретили их ухмылками, знаем, мол, ваши песенки, видали по телевизору. А те вдруг и говорят: «То, что вы видали, мы и сами не смотрим, выключаем». И как начали петь. Через несколько минут хозяева, выражаясь их языком, «слегка прибалдели» и сами потянулись к разговору, к знакомству. Некоторые из них теперь ходят в гости уже в Дом культуры к «Веретенцам».

Вадим слушал Юрку, а сам все выискивал глазами свою симпатию в хороводе. Внутри круга, заломив набекрень фуражку, ходил один из казаков, а девушки, стараясь ускользнуть от его взгляда, пели:

Ищет наш светлый князь,

Ищет наш добрый князь

Свою ли светлу княжну…

Вадим поймал себя на мысли, что не дай бог вздумается «князю» выбрать для поцелуя именно ту.

— Ой, как она тебе душу-то взбередила, — легонько толкнул его плечом Юрка.

— Кто «она»? — изобразил непонимание Вадим.

— Сашенька, конечно. Я же не слепой.

— Сашенька?! — обескураженно выдохнул Вадим. — Ее зовут Александра?

— Да, а что здесь такого? — пожал плечами Юрка.

— Конечно… конечно… Сашенька… — бормотал Вадим, пока его не схватила за руку и не вовлекла в хоровод одна из девушек.

— Ну хватит задарма поцелуй получать, — нарочито возмутилась круглолицая запевала. — Давайте-ка лучше в «Селезня».

— Тогда надо, чтобы ребята рядом не стояли, — уточнила другая.

Вадим обрадованно дернулся было к Сашиной руке, но его опередил самый молодой, еще безусый парень из ансамбля. Пришлось стать напротив.

Первым «селезнем» оказался русобородый Володя. Он выбрал себе «уткой» запевалу. «Хитрец», подумал Вадим, оценив ее, прямо скажем, не худенькую стать. Девушка побежала прочь из хоровода. Володя ринулся за ней, но «ворота» сцепленных рук опустились. Проскочил в другом месте, но «утка» уже впорхнула обратно в круг. Мужская рука, конечно же, сильнее, и Вадим открыл свои ворота как раз вовремя. «Утка» была поймана, «селезень», пригладив усы, получил свои три поцелуя. А «утушка» вытянула в круг Вадима. Он почувствовал, что покраснел, но в груди радостно защемило — бегал он всегда неплохо. Сашеньке от него не уйти. Не желая выдать себя, он долго оглядывал хоровод.

— Неужто никто не нравится? — с подковыркой заметила только что пойманная «утка».

— Да вот выбираю, кто помедленней да неповоротливей, — ответил Вадим, а сам уже шел к Сашеньке. Впервые глянули на него ее карие глаза, глянули нарочито равнодушно.

— Ошибся, Сашенька-то у нас самая быстрая, — засмеялись девчонки.

Вадим неторопливо, едва касаясь руки, вывел ее круг, встал в противоположной стороне в ожидании припевки-сигнала. Вот и она, долгожданная:

Поди, утушка, домой,

Поди, серенькая, домой.

Селезень, догоняй утку,

Молодой, лови утку.

Вадим резко сорвался с места, но наткнулся накрепко сцепленные руки хоровода. Сашенька же будто беспрепятственно выскользнула наружу и побежала вдоль круга. Вадим, поколебавшись, сделал вид, что решил остаться внутри, затем, неожиданным боксерским нырком преодолев хоровод, ринулся за Шурой. Но та, будто слетевшая с ветки птица, так же быстро оказалась в кругу. Стремясь догнать, Вадим всей грудью почти в прыжке бросился на руки, разомкнул их и пальцами успел даже коснуться Сашиного рукава. Это, видимо, добавило ей прыти. И снова они вместе оказались за кругом. Но в полутьме он постоянно терял ее силуэт — преимущество ее черного пальто перед его светлой курткой. Да и ребята как-то не очень помогают, то ли забавляясь, то ли потворствуя сцепленным с ними девичьим рукам.

Вадим раскраснелся не столько от бега, сколько от досады, да и дыхание стало тяжелее, струйка теплого пота катилась по желобку позвоночника. Еще одна попытка, еще… А хоровод смеется. «Не селезень ты, а гусак рождественский, причем импортный», — зло думал про себя Вадим, уже понимая, что догнать ее не сможет. Кляня себя, уповал на женское милосердие и бросал в сторону черной фигурки просительные взгляды, но они бессмысленно тонули в темноте. Игра есть игра. Наконец, хороводу надоело затянувшееся па-де-де. Они остановились и вынесли решение наказать нерасторопного молодца. Сашенька подошла к нему, сняла с правой руки перчатку, улыбнулась и, мгновенье поколебавшись, поднесла тонкие пальцы к его лбу. «Раз! Два! Три!» — дружно отсчитал хоровод. Вадим попытался по силе щелчков определить степень интереса к нему, хотя по поцелуям это было бы яснее, но получай, что заслужил. Щелчки были не сильные, впрочем, все познается в сравнении.

Когда последний раз испытывал такое? В детстве. Странно, но в первое мгновение ему было обидно не за позор — за то, что ее лицо, такое близкое сейчас, заслоняет щелкающая рука. «Как она похожа, как похожа», — вертелось в голове. Посрамленный, вернулся к Юрке, закурил.

— Ничего, старичок, не расстраивайся. Она вдвое моложе тебя. А мы уж не рысаки, наша задача борозды не портить.

Не улови Вадим грусти в Юркином голосе, обиделся бы на такое утешение, но он прав. Снова наплыло на глаза лицо молодой бабушки Шуры. Уж не от нее ли спустя полвека получил он сейчас эти три щелчка?

Не пора ли, гостюшки, со двора,

Со двора, со двора? —

спохватившись, запел задорный девичий голос. И ему тут же ответил мужской:

А нам таки не пора,

Не пора, не пора.

И уже все вместе, забирая со скамейки сумки:

А мы таки тут буде́м,

Тут буде́м, тут буде́м.

Из окна второго этажа захлопали, прокричали «спасибо». Потом еще из нескольких окон, с балконов. Ободренные неожиданными аплодисментами, выйдя на улицу, девчата с новой силой запели прощальную, из которой Вадим запомнил только многократно повторяющийся припев — «До сви-дань-я, до сви-дань-я, до сви-дань-я три раза, а еще раз до сви-данья, твои карие глаза!». Громко, переливисто звучали слова. Жили в них горечь разлуки, тоска и вера, предвкушение скорой встречи… И три щелчка… Три раза́. В мелодию азартно включились балалайка, бубен. Останавливались прохожие, притормаживали машины, зажигались окна в домах. Видим вместе со всеми испытывал удивительное состоянии легкости, приподнятости, какого-то раскрепощения, общности. Оно нарастало в течение всего вечера, сначала подспудно, насилу преодолевая некий выработанный стереотип поведения. От неловкости немого присутствия, когда рядом все поют, к попытке шевеления губами, подпеванию вполголоса. Ему все время казалось, что он выглядит нелепо и смешно. И в комнате, и в хороводе у подъезда. Хотя, конечно же, никому до него не было дела. Ну разве что, кроме пяти минут бесславной погони за Шурочкой. Уж здесь-то, пожалуй, единственный раз за вечер он был уверен в себе. Но что из этого вышло? Три щелчка. Не по лбу пришлись они, а по сердцу, точнее, по самолюбию.

В подземном переходе, у стеклянных дверей метро, начали прощаться. Но подошли две пожилые женщины. «Дочки, может, еще разок споете, последний…» И просьба была на редкость искренней, и расставаться не хотелось. Под широкими сводами голоса зазвучали еще сильнее, чище и звонче. Выбежал испуганный молоденький сержант и остановился в нерешительности: «У вас что, свадьба?» Юркин ответ: «У нас жизнь» — окончательно смутил милиционера как тоном, так и отсутствием характерного для веселья запаха.

Письменный стол встретил Вадима остывшим бокалом чая, привычными стопками книг, ворохом исписанных, скрюченных листов. Он много раз замечал, что заполняемая шариковой ручкой страница медленно поднимает поля и наконец скручивается, даже шутил про себя, что рукопись сама помогает автору свести концы с концами. Сейчас вид их принес иное сравнение — с осенней листвой, лишенной питательных соков, оторванной от живого дерева. Как его копания в прошлом оторваны от древа жизни… В природе — иное. Прошлогодняя листва становится не прахом, а почвой, питающей корни родимого дерева, питающей новые побеги. Связь дерева и листа никогда не прерывается. Все естественно и просто. Но не встреть он сегодня Шурочку, тезку и юную копию своей бабушки, не познакомься с другими ребятами, не услышь песен «Веретенцев», не получи свои три щелчка, так ли быстро осознал бы эту естественность и простоту? Привычные к изощренности и сложности, мы уже давно не воспринимаем простое, как повод к размышлению. Вспомнилось, как бабка в детстве ругала его, когда стремился устроить рядом с тарелкой книгу. И сейчас, доверяя руке и рту, он частенько завтракает, уткнувшись в газету или журнал, резко деля пищу для ума и тела, отдавая первой явное предпочтение, не ища в привычном и близком серьезного смысла. Придя домой в час ночи, он чувствовал необычную, «некофейную» бодрость и легкость. И умом, и телом.

Перед глазами стояла улыбающаяся Шурочка с поднятой для щелчков рукой, а в ушах рефреном звучала задиристая «До свиданья три раза́». Кстати, откуда этот обычай трех щелчков? Нашел на полке книжку об устном народном творчестве. Вот она, хороводная игра «Селезень». Так, так… «Во время исполнения песни парень бегает за девушкой, хочет поймать ее, а она вырывается. В конце игры «селезень» ловит «утку». И все? Вадим еще раз перечитал. С ехидцей посмотрел имена на обложке. Мужские. Очень хотел бы увидеть в кругу на его месте самих авторов-теоретиков, глядишь, и не было бы у них такой ортодоксальной концовки. Впрочем, наверняка они значительно старше, в их времена иного исхода игры быть не могло. Ведь вот догнал же свою Шуру его дед. И сейчас еще, в свои девяносто два, каждую неделю ездит к ней, на далекое загородное кладбище, к ней, ушедшей, но не отнятой у него даже землей. Вадим, бывая в родном городе, несколько раз сопровождал деда. Полчаса на автобусе и еще столько же пешком. И дед всегда волновался, спешил, почти бегом спускаясь с крутой обочины. На передней части обелиска дед укрепил беломраморную плиту. Чужой человек никогда не догадался бы, что эта прекрасная плита — часть старинного умывальника, испокон веков стоявшего в их доме. И в центре ее, там, где всегда было зеркало, где по утрам видел себя каждый член семьи, теперь — фотография молодой бабушки, фотография тридцатых годов. Такую выбрал дед. И он, и Вадим будто заглядывают через плечо бабушки не на фотоснимок — в привычное зеркало, видя полные утренней свежести черты.

«Но все-таки удивительно похожа на нее эта Шурочка из «Веретенцев»! Подарок или ирония судьбы? — думал Вадим, ворочаясь в постели. — Уж не влюбился ли? Да нет, не может быть! Просто веретено и прялка у славян всегда считались оберегом от зла. Достаточно положить их на порог, и все…» Но сопротивляющийся сну рассудок услужливо успел напомнить еще и сербское поверье: девушка, желающая, чтобы ее полюбил парень, должна проткнуть веретеном сердце крота. «Крота…» — последнее слово сонной улыбкой запечатлелось на губах Вадима.

Семь ноль-ноль

Рассказ

Вновь прозвенел будильник. Снова семь ноль-ноль. А что если попытаться резче вскочить, одеться, схватить портфель и выбежать из квартиры? Не умываясь, не бреясь, не завтракая, не слушая новости и погоду? Выскочить! Власть этих часов, этой чертовой стрелки наверняка распространяется лишь на замкнутое пространство. Там, за дверями квартиры, уже множество других часов. На домах, на столбах, на руках. Быстрее, быстрее к ним!

Но я опять лениво поворачиваюсь на спину, опять ползет мысль, что спешить некуда, что такси заказано на восемь. На левом углу потолка, почти у выхода на балкон, трещинка… Надо будет завтра позвонить в ЖЭК… Медлить нельзя, надо вскочить рывком! Потягиваюсь, сгибаю и разгибаю ноги в коленях. Минутная стрелка уже подходит к двум. Черт с ней, с гимнастикой! Костюм в шкафу! Свешиваю одну ногу с кровати, шарю ей в поисках туфли, сажусь на край, отодвигаю одеяло. Уже в третий раз, кажется, в третий раз за это утро смотрю в окно. Дождь. Надо взять плащ и зонт.

Решил же отказаться от зарядки, зачем снова беру гантели? Беру. Делаю весь обычный комплекс. Иду под душ. Остается тридцать пять минут. Я опять не уложусь! Вот сейчас выскочу из ванной к телефону. Вспомню, что забыл поставить чайник на плиту. Но ведь уже сейчас помню. Пойти поставить? Левая рука берет помазок, правая выдавливает крем. Из зеркала смотрит небритое лицо. Да, вот и звонок. Бегу, хватаю трубку.

— Привет, старина! Уже встал?

«Колька! Спаси меня! Минутная стрелка уже совершает третий круг, а часовая стоит. Стоит на семи! Приезжай! Спаси меня, Колька!»

Но в трубку говорю:

— Привет! Конечно, встал. Уже гантельками побаловался.

— Ну, тогда жду на вокзале.

— Это я тебя там жду.

Голос уверенный, бодрый. Значит, и он, как ноги, руки, подчиняется этой стрелке.

Еще двадцать пять минут. Помощь извне не придет. Только Колькин звонок повторится через час, когда я опять уже встану и выдавлю голубой червячок крема.

Ноги спешат на кухню, я ставлю чайник. И ничего не могу изменить. Тело не слушается, от него проку нет. Сейчас… Да, уже иду бриться. И щетина точь-в-точь такая же. Стукнуть бы об пол испорченный будильник, и дело с концом! Увы, это не заложено в программу часа. Хочу стукнуть! Хотеть могу, думать могу… Делать не могу. Мысли старые и новые мешаются. Где выход?

Костюм сегодня лучше надеть темно-синий. А рубашку?.. Знаю, что надену голубую, но опять в нерешительности перебираю вешалки в шкафу. Сейчас надену рубашку и буду приставлять к вороту разные галстуки. Помню, что надену темно-красный в полоску…

Помню… Движения все запрограммированы. Мысли — не все. Я могу думать по-новому в промежутках между старым. Хорошо, что мало думал в первый раз.

Десять минут остается. Чайник засвистел… Ну Колька мог не дождаться и уехать. Чего ому звонить второй раз? Встреча-то в полдевятого… Бутерброд лучше с сыром. Колбаса выглядит как-то не совсем… Но к такси я не вышел, почему же не позвонят?.. Сахар куда-то запропастился… Они могут позвонить только в начале девятого, а у меня нет даже восьми. Сразу снова семь. Дурацкая стрелка! И этот ливень! Мыслить могу, а что толку? Тело, вот это мое тело не подчиняется… Чай пересластил. Долить, что ли? Без трех минут. Мысли, мысли… Может, все свободные промежутки думать о том, что нужно сдвинуть часовую стрелку? Психокинез? Сказки! Вот, даже улыбнуться не могу. Улыбнусь позже, когда забуду сменить туфли. В портфель надо положить бритву, одеколон… Сказки? А власть замершей стрелки — не сказки?!

Одна минута. Дернуть бы дверь, рвануть, но нет. Вот она, та улыбка. Нагибаюсь за полуботинками…

Звонок. Семь ноль-ноль. Лениво поворачиваюсь на спину… Все течет своим чередом. А если сердце шарахнет? Ни «скорую» не вызовешь, ни до аптечки не дотянешься. Впрочем, чего ему вдруг шарахать? Никаких новых волнений… Особенно, если успокоиться. Трещинка на потолке… Разве в тот первый, эталонный раз было какое-то волнение? Нет. Свешиваю ногу, сажусь… Поменьше новых эмоций, поменьше свежих мыслей.

От голода не умру, ведь я уже успел позавтракать. И буду успевать всегда. Желудок будет в порядке — чай и бутерброд. Как прозорливо не рисковал с колбасой. Сыр — великолепная диета.

Гантели летают уже как пуховые. Бицепсы наливаются. Ни капли спиртного, ни одной сигареты! Вон лицо уже розовеет… От частого бритья. Кажется, в чае содержится несколько процентов кофеина… Каждый час по стакану… Да еще сахар по-идиотски переложил. Сосуды, диабет… Душ бы сделать потеплее, сколько можно освежаться. Звонок. «Привет… Это я тебя там жду…» К телефону надо привыкнуть, как к соседскому магнитофону.

Идеальный режим — подъем, зарядка, душ, завтрак… С точностью до секунды. Сколько это может продолжаться? День? Месяц? Год? А если это… бессмертие? Бессмертие!!! Ну, конечно!!!

Только бы Колька не ворвался! Костюм надеваю темно-синий. А рубашку?.. Только бы не стали искать! Бес-cмер-тие!!!

Хорошо, что не женился. Близких родственников нет. Друзей мало — без звонка не заявятся. С соседями не здоровался… Бессмертие…

С работы нагрянут. Узнать, навестить, помочь. Глядишь, решат, что умер, дверь взломают с милицией. И тю-тю.

В портфель надо положить бритву, одеколон… Все равно потом на полочке найду. Надо было уволиться. Но тогда нагрянула бы уже одна милиция — тунеядство, неявка на выборы, перепись населения…

Семь ноль-ноль. Все четко до совершенства — переворачиваюсь. А на сколько рассчитан дом? Лет на сорок-то постарались, я думаю. Только бы не схалтурили. А там — капитальный. Уж с ним не торопятся. Полвека в кармане.

Дождь. Надо взять плащ и зонт… Землетрясение — вот страшно. Качнуло же однажды. A-а, ерунда. Сто лет не было и еще сто лет не будет. Дверь, дверь бы не трогали. Дни можно считать по свету. Осенью отопление включат. Каждую осень будут включать…

Чайник рассвистелся. А за свет кто будет платить? За телефон? Взломают, через пару месяцев изломают. Или… просто отключат. На здоровьице! Главное, за квартиру со сберкнижки берут. Это три с половиной на восемь… и на двенадцать… Еще процентики набегут. Лет под сорок должно хватить. Не подорожало бы… Или денежная реформа? А то и вообще отменят… Ладно, сорок. И то хлеб.

Хлеб… Поразительно, опять начинаю тот же единственный батон. Вот тебе и «нихило нихил». Из полбатона снова целый! Не хило!

Выйду лет через сорок-пятьдесят. Двадцать первый век. Привет, ребята! Соседской малютке место в метро уступлю — садись, бабуся Танечка, небось на пенсии давно? Ой, давно, внучек. Хотя, может, метро уже музеем будет. Двадцать первый век! Там и жениться уже можно — невесты гармонично развитые будут. Да и человеком видным стану, к примеру, хоть консультантом по быту прошлого века, мемуары напишу… Нагибаюсь за полуботинками…

Семь ноль-ноль. Открываю глаза… Но не поворачиваюсь? Не двигаюсь! Замерла и минутная стрелка. Кончился, кончился завод будильника. «Спаси меня… Колька…»

Гвоздь

Небывалая комбинация бывалых впечатлений

1

Первый удар — короткий, осторожный, не дающий воли руке. Зато второй — весь в ее власти, размашистый, упоительно глухо замирающий в древесине. И тогда, как ни води пальцем по рейке, шляпки не почувствуешь — лишь блестит точечка, как конфетти, как серебристая косметика на полированных лицах певиц в телевизоре. Рейки ложатся одна к одной, прочно, плотно — комар носа не подточит. Молоток в руке все легче, легче… Вот уже и до окошка дошел. Пора передохнуть. Полкухни заштрихована, как чертеж в разрезе. А на улице еще светло.

Степан Петрович приостановился, отложил молоток, отхлебнул холодного чаю, мысленно поблагодарив жену. Сама в магазин пошла, а любимый Степаном Петровичем чаек с мятой на табуреточке оставила. Кстати, пора бы уж ей и вернуться, ну да небось что-то дельное в универсаме заприметила. А раз чего выкинули в зал, значит, половину кассиров убрали. Эту странную закономерность Степан Петрович давно заметил. Раз даже обратился к администраторше, но та и глазом не повела: «Мало вам, что сосиски выкинули?» — «Но ведь не из кассирш же вы их понаделали?» — «Не хамите, гражданин». Вот и весь диалог.

Степан Петрович переставил кружку на подоконник, сел. Универсам напротив, но жены на дороге не видно. Зато увидел старых знакомых. В зависимости от настроении Степан Петрович называл их то сектой бегунов-трясунов, то «джентльменами удачи». Когда прошлым летом впервые заметил их около дома, вспомнились кадры того старого фильма, где артист Леонов вместе с двумя корешами — ну потеха! — бежал из колонии в одних майках и трусах и на вопрос «Из какого общества, ребята?» отвечал: «Трудовые резервы». Вот и эти тоже, «трудовые резервы». Разве при хорошей работе станешь так силы тратить? А они каждый вечер трусят и трусят по дорожкам, будто с женой в ссоре. Да еще по телевизору их пропагандируют, мол, полезно, укрепляет, оздоровляет, имитация деятельности всех групп мышц, все в наши ряды, поначалу тяжело, потом втянетесь, привыкнете. И привыкнут. Привыкнут к имитации дома, на работе. Весь день просидят в конторе, в машину влезут, у подъезда затормозят, а потом час-два бегают, животами имитируют работу всех мышц. Вернутся в квартиры, телевизор включат и шлифуют, шлифуют креслом все свои группы мышц. Тьфу! Ни себе, ни людям! А чуть кран потечет или кафель отвалится — в ЖЭК звонят. В таком деле все группы мышц не проявишь. Наверняка и дачи у них не на грядки, а на беговые дорожки разбиты. Эх, будь воля Степана Петровича, он бы, Малыгин, все эти «трудовые резервы» на учет поставил, не извольте беспокоиться!

Степан Петрович отодвинул табуретку, взял молоток, но первый же гвоздь вошел в рейку криво. Пришлось снова отхлебнуть чаю, успокоиться, настроить себя на прежний ритм: первый — короткий, второй от души…

Не заметил, когда вернулась жена, а та не стала беспокоить, прошла в спальню.

«Пожалуй, хватит на сегодня…» Но, приняв душ, Степан Петрович не удержался, чтобы еще раз не щелкнуть выключателем на кухне. Провел ладонью по облицованной деревом стене, полной грудью вдохнул смолистый запах, улыбнулся и, нехотя погасив свет, зашлепал в спальню.

Поворачиваясь на любимый правый бок, поудобнее пристраивая руку под подушкой, вспомнил было бегунов, но тут же отогнал эти мысли. Степан Петрович годами приучил себя на ночь думать только о приятном, тогда доверчивый организм откликается плавным погружением в сон.

…Будто из облака выплыл искрящийся, залитый солнцем дачный участок. Погончики грядок с просветами всех родов войск — помидоры, огурцы, картошечка… Оседлав конек крыши, мурлыча под нос «Мне сверху видно все, ты так и знай…», Степан Петрович достает из кармана гвозди, из-за пояса молоток. Первый гвоздь в руке, следующий в губах, так удобнее, да и привычный металлический вкус приятней любой карамели, настраивает на бодрость, на созидание. Когда Степана Петровича повысили, перевели из цеха в отдел главного технолога, он долго чувствовал себя не в своей тарелке, чего-то не хватало. Спасенье оказалось под рукой. Как-то, задумавшись, сунул в губы скрепку канцелярскую, и вдруг дело пошло быстрее. А все он, привкус металла. С тех пор так и работал. Одни цигарки весь день смолят, а он скрепочку — и здоровью не вредит.

Гвоздик в руке, другой в губах. Сейчас подравняем, приладим, и запорхает над дачей, над всем участком затейливый резной флюгер. Степан Петрович тряхнул головой, чтобы отогнать со лба назойливую прядь, и тут чуть было молоток не выронил. Внизу, через открытую калитку, отрешенно глядя под ноги, трусили все те же бегуны, «джентльмены удачи». Вот уже их слаженная футбольная цепочка вбежала на дорожку и пошла наискосок, по грядкам, по грядкам! Степан Петрович приподнялся, будто на стременах, взмахнул руками с молотком и флюгером, зычно закричал… Гвоздь, тот, что был и губах, скользнул в рот и прямым ходом пошел дальше, холодя и обжигая все на своем пути, пока острым уколом где-то внизу живота не зафиксировал остановку, бегуны исчезли, исчезли грядки, дача, флюгер…

Степан Петрович проснулся. Радостно нашел себя на кровати. «Приснится же такая пакость!» Вздохнул. Подставил руку с часами под полоску света, пробивавшуюся между штор. Пять утра. Решил перевернуться на левый бок, но в животе что-то кольнуло. Снова вернулся на спину. Снова кольнуло. Легонечко так… Вздохнул глубже, задержал дыхание. Ничего. Снова медленно повернулся. Кольнуло, кольнуло приблизительно, когда находился под углом в сорок пять градусов. Боль вновь положила на обе лопатки. Никогда ничего подобного не было. «А колет-то там, куда упал гвоздь…» — «Какой гвоздь? Проглоченный во сне?» — пытался было вступить рассудок. — «Проглоченный во сне», — ответил кто-то в той же голове. «Ну, братец, ты даешь, усни и забудь!» Степан Петрович остался лежать на спине, закрыл глаза, стараясь не двигаться и дышать аккуратно, как под рентгеном. Думать о чем-то приятном не получалось. Колоть не кололо, а тяжесть, какую-то постороннюю тяжесть одна из внутренних перегородок живота явно чувствовала. «Ну и что теперь, лежать пришпиленным, как бабочка в коллекции?.. А гвозди-то вчера на кухне и впрямь в губах держал. Это уже не сон… Может, не уследил?»

Резко приподнялся, сел, пошарил ногами тапки. Встал, пошел на кухню. Взял из ящика гвоздь. «Сантиметра три, зараза!» Попробовал поточнее ощутить размеры того, что беспокоило внутри. Приставил холодный гвоздь снаружи к животу — похоже. «Может, корочку хлеб черного съесть, так, кажется, делают, если рыбная кость в горло попадает. Или, наоборот, не надо?»

Осторожно присел на краешек кровати. Жена привычно подвинулась во сне. Поколебавшись, Степан Петрович все же прикоснулся к ее плечу.

— Слушай, Валюша, ты… ну в общем не заметила, я, ночью не вставал?

— Степушка, я так спала хорошо…

— А раньше, в другие ночи, не знаешь, не ходил никуда? — продолжал развивать возникшую догадку Степан Петрович.

— Ну это, Степушка, тебе виднее, — улыбнулась было жена, но, открыв наконец глаза и увидев лицо мужа, обеспокоенно спросила: — Случилось что?

— Да как тебе сказать… — И действительно, как? — Что-то вот в животе покалывает.

— Думаешь, грибы? — озаботилась жена. — Но я тоже их ела. Мясо свежее. Только купила и зажарила. А ужинать ты не стал. Тяжелого ничего не поднимал вчера?

Степан Петрович на минуту задумался, пожал плечами. Тяжелее молотка ничего не припомнил. «Сказать ей про гвоздь или нет?»

Валентина сладко зевнула, приподнялась на локте, пристальнее всмотрелась в мужа.

— Хочешь, кефирчику выпей. «Боржоми» в холодильнике есть. Подожди-ка, давай я тебе таблеточку дам. Успокоишься, заснешь.

Степан Петрович глотнул принесенную женой таблетку, большими глотками осушил стакан с минералкой, но таблетка пошла будто посуху. Ощущение было, как от того проглоченного во сне гвоздя. И остановилась она где-то в том же районе, даже, кажется, задела за что-то и кольнуло еще явственнее. «Не хватало теперь еще таблетками его закопать», — недовольно подумалось Степану Петровичу. Он отвернулся от жены, а та обняла его, приложив теплую, мягкую ладонь к беспокоившему месту.

— Постарайся уснуть, Степушка. Сейчас все пройдет.

Но он уже твердо знал, что нет, не пройдет. Металлический привкус во рту смешался с горечью таблетки. А там, под теплом Валиной руки, ощущался тонкий, колющий холодок. Так, стараясь не двигаться и дышать боязливыми короткими порциями, Степан Петрович пролежал минут пятнадцать-двадцать, пока жена, почувствовав, что он не спит, не предложила:

— Может, все-таки врача? А?

«Скорая» приехала быстро, и вот уже молоденький здоровяк-врач волосатыми руками прилежно мял живот Степана Петровича, сопровождая свои движения одной фразой: «Здесь болит? А так? Расслабьтесь…»

Степан Петрович недобро косился на него из-под бровей — «счас своими ручищами вдавит куда-нибудь дальше этот гвоздь, и потом увезут клещами вытаскивать». Но вслух свои опасения высказать боялся — поднимут на смех. Врач, тот посоветует снова заснуть. Во сне, мол, проглотил, во сне и выплюни. А там и до сослуживцев дойдет. Он живо представил себе лица местных отдельских хохмачей — «Петрович-то, слышали, гвоздь во сне проглотил. Дачу строил! Теперь на бюллетене сидит, ждет, когда рассосется». Или: «Малыгин у нас «Вторчерметом» заделался. У кого что есть, несите, пока принимает». Да мало ли вариаций…

Пока Степан Петрович мучился подобными мыслями, врач уже закончил осмотр, распорядился по поводу носилок, как показалось Степану Петровичу, нарочито бодреньким тоном произнес:

— Страшного пока ничего не вижу, но надо бы обследовать в стационаре.

Умело предупредив попытку Степана Петровича встать, врач и медсестра переложили его на носилки. Поплыли потолок, стены, из открытой кухонной двери пахнуло смолой…

2

Процедура перехода гражданина Малыгина в больного Малыгина заняла около полутора часов и напомнила Степану Петровичу давнее время призыва в армию. «Фамилия? Имя? Отчество?.. Как это ничем не болели?» Под настойчиво-подозрительным взглядом Степан Петрович сумел припомнить свинку, перенесенную, кажется, классе в третьем, да простуду однажды после рыбалки. О гвозде молчал. Причем как-то даже сам забыл о сне под действием столь стремительно и серьезно разворачивающейся реальности. В больнице ему до этого приходилось бывать лишь в качестве навещающего.

Не добившись от него более тяжких признаний, помяв его усиленно сопротивлявшийся живот, врач как-то неопределенно поджала губы и препоручила Степана Петровича заботам старушки нянечки. Та отвела его в соседнее помещение на, как она выразилась, санобработку. Ванна ослепляла белизной, но устойчивый, едкий запах больничной чистоты, этой самой хлорки-карболки, действовал прямо противоположным образом. Ведь сила противодействия дает впечатление и о силе действия. Сколько же всякой заразы прошло через это покрытое желтой плиткой чистилище, если надо его так дезинфицировать?!

— Не стесняйся, милок, раздевайся, — по-своему истолковала его нерешительность старушка в белом халатике. — Вот тебе одежка новая!

«Новая одежка» представляла собой универсального размера и трудноопределяемого цвета трусы, майку, которая, будучи заправлена в трусы, умудрялась все же торчать снизу, поблекший вельветовый халат, чьи коричневые ромбики на зеленом поле, видимо, должны были рождать ощущение оптимизма, но на самом деле создавали эффект маскировочного одеяния южноамериканского головореза, да тапки без задников, воинственное название которых — «ни шагу назад» — Степану Петровичу слышать уже приходилось. С брезгливой миной, не касаясь стен и бортов, выбрался он из ванны, облачился и, взглянув в висящее на стенке, все в радужных потеках зеркальце, окончательно понял, что болен. Снова, впервые на последние два часа, в животе кольнуло.

Палата была на пятерых. По стенам и у окон — койки. Посередине — стол и стулья. Степана Петровича, как новичка, тут же атаковали вопросами — с чем положили, играет ли в домино, не захватил ли какого детективчика. Степан Петрович отвечал скупо, от него вскоре отстали, и он с радостью отвернулся к стенке.

Сказать или не сказать про гвоздь? Мучительной борьбой с этим вопросом, прерываемой вызовами на анализы, приемом лекарств и пищи, был занят весь остаток дня. Пищей было нечто среднее между кашей и супом, к которой прилагались два сухарика и бледный стерильный кисель. Содержимое тарелки пахло приблизительно так же, как пах бы и выданный халат, если его основательно сварить и сдобрить крупой. Степан Петрович вспомнил, что врач в приемном покое спрашивала и про то, не тошнит ли его. И разочарованная ответом, что-то записала в листок. Теперь, при виде тарелки, он не разочаровал бы врача. Двух ложек хватило вполне. Правда сосед, заметив гримасу Малыгина, ободрил: «У нас все с седьмой диеты начинают, а дальше уж кому что». Переведя взгляд на соседскую котлету с картофельным пюре, Степан Петрович решил лучше поголодать и дождаться этого «кому что». Из них пятерых только он и старичок напротив получили эту седьмую диету. На ночь Малыгину дали какие-то лекарства, и он быстро заснул.

Приснилась ему не квартира, не дача, а старая, чуть под горку, заросшая травой деревенская улочка со скрипом калиток и колодцев, со скамейками у каждых ворот. Давно уже не бывал, но все так же. Вон дом брата Ивана, с затейливыми резными в петухах наличниками. А дальше, весь в сирени, палисадник Глуховых. Да вот и сам Федор Степанович на скамеечке. Как гонял он их в детстве из своего сада! Да что толку! Яблок было навалом в каждом саду, но залезть к Глуховым, с их злым кобелем и высоченным забором, а затем небрежно вытащить из карманов антоновку, грушовку или анис и угостить ребят, непременно уточнив, что это не какие-нибудь, а глуховские, считалось геройством. Но странно, очень уж уважительно здоровается сегодня Федор Степанович… Привстал, улыбается. Да и другие односельчане из дворов высыпали, как на свадьбу. Малыгин даже оглянулся, на него ли смотрят. На него. А он-то, он, в новом костюме и давно купленной, но ни разу не надеванной шляпе. Жена, увидев эту его покупку, рассмеялась — ты что, министр, что ль, какой? Так и не носил. Что ж все глазеют-то, пиджак, что ли, не так застегнул?.. И тут взгляд наткнулся на удивительное — депутатский значок на лацкане. Вот, оказывается, в чем дело. Депутатом, значит, выбрали. Стал улыбаться и сам Степан Петрович, руку к шляпе прикладывать, а когда навстречу Нефедов, председатель их, вышел, даже приподнял ее чуть-чуть. И тут под рукавом нового пиджака что-то треснуло и резко повеяло холодком. «Разорвал» — успел подумать Малыгин и проснулся.

Под мышкой действительно холодило. Медсестра градусник ему сонному воткнула. Белый потолок, выцветшие зеленые стены, кровати…

Соседи его уже проснулись и бурно успокаивали деда, который вчера вместе с Малыгиным ел седьмую диету.

— Брось ты, дед, ерунда. Ведь и Хоттабыч-то наш говорит — ерунда. А он докторюга знающий. Не смотри, что молодой. Я в этой больнице еще лет шесть назад лежал, а он уже тогда работал, понял? — резко и категорично высказывался сосед Малыгина, худощавый и жилистый насмешник Петя Байков.

— Нет уж, видать, конец мне, робяты, — покорно глядя и одну точку на потолке, продолжал дед: — Доктора-то, они прямо никогда не скажут. Клятва у них такая есть, Хепократова, он у них самый главный был. Прямо не скажут, нет.

Другой сосед, волосатый и кряжистый Миша Гостев, опустив на одеяло газету, пояснил:

— Клятва эта старинная, символическая, что ли. Ученый такой Гиппократ был в древности. Отец, можно сказать, медицины. А теперь обычай — каждый, кто кончает институт на врача, обещает всеми силами помогать больному.

— Да это я знаю, Миша… В войну в санбат приходилось попадать. Молодой был, а теперь что…

— Ну, вот, нашел с чем сравнивать. Медицина-то с войны далеко шагнула, — глубокомысленно продолжал Гостев. — Чего только ныне не делают. Руки-ноги удлиняют, сердце и то уже на батарейки переключают.

— Как так на батарейки? — оторвав взор от потолка, заинтересовался дед.

— А так. Делают операцию, вставляют особый такой микроэлемент. А потом меняют, когда нужно.

— Ну и как же это? С ним и ходить, что ли, можно? Двигаться?

— А че ж, — как обычно, с лета вступил в разговор Петька, — от электричества еще сильнее двигаться начнешь. Ты, Никанорыч, два пальца в розетку ни разу не пробовал? И правильно, — сделав короткую паузу, продолжил он, — потому как напряжение там не то, не наше. А если от «Кроны», то уже, может, подойдет. Так что не волнуйся, дед, если что, поставят тебе батареечку, клапана почистят, селезенку на шестеренку заменят и будешь ходить как часы. Только попроси, чтобы бой тебе помелодичнее поставили.

— Тьфу ты, дурында, — махнул рукой начавший было внимательно вслушиваться Никанорыч. — Я серьезно, а ты…

— А если серьезно, — вновь, уже из-за газеты, заговорил Гостев, — лечат тебя, Никанорыч, лекарства иностранные выписывают, а ты сам себя лежишь и травишь. Ты же не просто так, ты своим настроением вред всей науке оказать хочешь. Дискредитируешь ты ее, понял?!

Слово это, видимо, подействовало на Никанорыча. Но через минуту он снова глубоко вздохнул:

— Тебе, Миша, чего… Здоровый ты. Я в твои годы вообче по больницам-то этим не шастал. А теперь знаю — все…

Малыгин еще вчера заметил, что непререкаемым авторитетом в палате пользовался Гостев. Его старались вовлечь в каждый разговор, с его мнением считались в каждом споре. Он же, видимо, давно оценив свое положение, вступал в разговор неспешно, с некой снисходительной ленцой и, сказав что-то веское, вновь поднимал к лицу какую-нибудь газету. Так намеревался Гостев поступить и сейчас. Как вдруг раздался слабый, заискивающий голос Анютина, лежавшего у противоположной от Малыгина стенки.

— У меня вот, слышь, Миш, чего-то сахар вчера в крови нашли…

Но первым, конечно же, среагировал Петя Байков:

— Сахару меньше жрать надо!

И покосился на тумбочку, где стояла главная радость Анютина, — трехлитровая банка с чаем. В палате ее называли бездонной. Как только чая в ней становилось меньше половины, а такое приключалось раза два-три на дню, Анютин, кряхтя, вставал и с озабоченным видом шел на промысел — в столовую или по соседним палатам. Малыгин тоже любил чай и тоже не курил, потому и проникся было некоторой симпатией к этому одышливому и вечно служившему объектом для шуток и розыгрышей толстяку.

— Дык, где же я много сахару-то ем? Я и не очень, умеренно… — В надежде услышать все же мнение Миши продолжал Анютин: — И чай-то все больше с вареньем или конфетой какой.

Этим ответом он лишь подлил масла в огонь. Петька аж приподнялся на кровати:

— «Умеренно»… А конфеты, по-твоему, из навоза, что ли, штампуют? А варенье колхозная буренка по утрам в банки пакует? — и весело хохотнул.

Анютин, видимо, живо представив себе такое варенье, поспешно прикрыл банку газетой. Даже Никанорыч рассмеялся. Петька же, приподняв одну бровь и оттянув подбородок «под Хоттабыча», так в палате прозвали лечащего врача, настоящее имя которого было Харитон Аббович, продолжал:

— А вот в моче будет сахар — привет, диабет! Так что давай сюда конфеты-то. У меня как раз в организме сахара со вчера не хватает.

Миша, успевший вновь углубиться в передовую газеты, приподнял очки, увеличив стеклами свои и без того могучие брови. Посмотрев на Петьку, на старика, на Анютина, сочно произнес:

— Да не то все. Суть в поджелудочной железе. Сахар в крови — верный симптом. Не отрабатывает она, значит.

— Эх ты, будь неладна, — с готовностью осерчал Анютин. — И чего бы это ей не отрабатывать?

— Нарушил небось какие-то внутренние секреции. Поджелудочная железа — вещь хитрая. Ее беречь надо.

И Миша вновь ушел в проблемы планеты, оставив Анютина ворошить свою жизнь с точки зрения внутренних секреций.

3

На минуту дверь палаты приоткрылась, и в проеме появилось курносое личико медсестры Ниночки. Ома быстро и цепко скользнула глазами по палате и сделала «красный крест», так называл шутник Петя этот жест, когда губы Ниночки пересекал маникюр ее указательного пальца. На самом деле это означало — «тише! Врач идет!» Затем дверь открылась уже по-хозяйски, и с лицом артиста, смущенного овациями, вошел Хоттабыч.

Прозвище это было только данью имени-отчеству, поскольку подобный румяный джинн мог явиться скорее из бидона с молоком, чем из замшелой узкогорлой бутылки.

— Ну, как наши дела? — бодро спросил он как бы у всего населения палаты, но подошел сначала к койке Анютина.

«На-ши», — мысленно передразнил Малыгин. — А у самого о своих делах на лице написано. Небось тоже из породы этих самых бегунов. Расскажи ему про гвоздь — засмеет, а там и Петька подхватит. Анютина можно будет выписывать. Забавой палаты станет он, Малыгин».

— Доктор… Лежу — хорошо, а встану — не очень… — жалостно глядя в глаза Хоттабычу, с придыханием отвечал Анютин, — не очень, если встану…

— Стоя все себя хуже чувствуют, — подтвердил Хоттабыч и присел на стул перед кроватью. — Ну, а болит что-нибудь?

Малыгин заметил, как Анютин напрягся, даже глаза выпучил от старанья, но, видимо, боли нигде не ощутил, вновь слабым голосом спросил:

— Доктор, а как там с сахаром?

— Что с сахаром? — переспросил врач и, покосившись на известную чайную банку, добавил: — У вас кончился? Попросите вот Ниночку.

— Да нет, доктор, — не стерпел поджидавший момент Петька, — он волнуется, что у него из крови сироп сделается и жена его уже не есть поедом будет, а сосать заместа леденца.

Анютин зыркнул было на Петьку, но промолчал, скопив обиду в нижней губе. А Петька голосом временного поверенного в делах Анютина продолжал:

— Так что ж ему делать-то? Мается, а жить хочет. Мы вот ему советуем сахара поменьше употреблять, конфет… Верно, доктор?

— В общем-то, конечно. Много сахара не надо. Это и сосудам вредно, — серьезно, не разгадав очередной Петькин ход, ответил Хоттабыч и, неторопливо сыграв какую-то гамму на звучном животе Анютина, перешел к кровати деда.

— Тимофей Никанорович Голубкин, значит? Ну что ж лечиться будем или так полежите? Мне вот сестра говорит, что вы супрастин отказались принимать. Как же это? — И, уже повернувшись к тенью сопровождавшей его Ниночке: — Какая температура с утра?

— Тридцать пять и семь.

— Нормальная, значит. А спите как?

— Да обычно, дохтор… По-стариковски. Сначала жисть свою поворошишь, поворочаешься, чего хорошее вытащишь, глядишь и заснешь.

— Это хорошо, когда обычно. Но без супрастина мы все-таки не обойдемся.

Дед, до того добродушно следивший за всеми манипуляциями врача, вдруг как-то тяжко вздохнул и просительно промолвил:

— А может, рано еще?

— Да нет уж, самое время, Тимофей Никанорович, — успокоил его Хоттабыч и перешел к кровати Миши:

— Что новенького вычитали, Михал Михалыч?..

Малыгин поймал себя на том, что неотрывно следит за могучими пятернями врача. Сейчас повторится эта пытка. «Здесь не больно? А здесь?» Только что не подававший вестей о себе гвоздь уже вновь обозначился на прежнем месте — чуть ниже и левее пупка. Или не на прежнем, а еще ниже и еще левее, чем раньше? «Сказать или не сказать?»

— Ну а вы как себя чувствуете?

Странно все же — вот, казалось бы, давно готовишь себя к чему-то неизбежному, продумываешь кучу вариантов, высчитываешь оставшиеся минуты, секунды, а когда они истекают и происходит ожидаемое, оказываешься совсем не готов к нему. Ну просто как снег на голову, хотя с начала весны стоишь под карнизом. Надежда, видимо, в человеке изначально сильнее уверенности. Ну что, что отвечать?

— Болит где-нибудь? Тошноты нет? — пошел на расшифровку Хоттабыч. — Анализы у вас в норме… Ну-ка дайте живот посмотрим.

Малыгин послушно, несколько раз перехватывая, будто невод, вытянул к подбородку майку, сдвинул резинку трусов:

— Вот здесь что-то покалывает…

Неизвестно, что чувствовали погруженные в живот руки Хоттабыча, а Малыгин, вытянув подбородок, испытывал ощущение удава, целиком проглотившего овцу.

— Здесь?

«Да черт его теперь знает, где! Разве паршивенький гвоздик учуешь вместе с эдаким кулачищем? Пора, пора сказать. Только, конечно, не сейчас, не здесь. Дождусь конца обхода и зайду в ординаторскую».

Время Малыгин высчитал верно, даже прикинул на то, чтобы Хоттабыч сделал какие-то распоряжения после обхода, но когда все же подошел к двери с табличкой «Заведующий отделением», услышал за ней колокольчиком звенящий голос Ниночки. Потоптался, прошел в холл, вернулся и, почувствовав, что решимость пропадает, торопливо постучал и приоткрыл дверь.

— Можно?

Хоттабыч сидел за столом, листая какие-то бумаги. Рядом стояла Ниночка с блокнотом и ручкой.

— Извините, Харитон Аббович, у меня к вам разговор… Если только можно, наедине. Простите, Нина…

Сестра капризно пожала плечами. Выражение ее лица напомнило мину продавщицы продуктового магазина, когда Малыгин однажды попросил заменить истекающий молоком пакет. Ехидно улыбнувшись, Ниночка зачем-то уточнила:

— Нам, Малыгин, по-моему, никто супрастин не выписывал?

На губах врача также мелькнула улыбка, но тут же исчезла, уступив место обычному доброжелательно внимательному выражению.

— Слушаю вас.

Когда дверь за Ниночкой закрылась, Степан Петрович еще раз внимательно взглянул на лицо врача и, за мгновенье вспотев, задал, как ему показалось, вопрос в лоб.

— Доктор, скажите, а что хуже — аппендицит или если, к примеру, человек гвоздь проглотил?

— Рановато что-то вы начали теоретической медициной заниматься, — слегка усмехнулся Хоттабыч. — Обычно это у нас происходит попозже. Через недельку, две… Аппендикс есть у каждого, а гвоздями нас пациенты не очень балуют. Поэтому аппендицит — дело ординарное, если, конечно, не запущено… А гвоздь??? Это смотря по обстоятельствам. Бывает, что и оперативного вмешательства не требует — сам выйдет. А бывает, и доставать приходится…

— Это если застрянет, так?

— Так.

— А где застрять может? Где аппендицит, что ли?

— Да нет. Самое вероятное при переходе из тонкой кишки в толстую или из желудка в двенадцатиперстную. Есть такая боуменова заслонка… Но, впрочем, зачем это вам? Да и кто ж гадает — рентген, слава богу, есть…

— А где все-таки лучше, если уж застрял? — упрямо продолжал Малыгин.

— Асептичность в желудке меньше, так что при операбельности случая… Но вы что, гвоздь глотать собрались? Не советую. И вообще что-то у меня в палате фантазеров прибавилось. Перед вами сосед ваш заходил, просил начистоту все ему выложить, чтобы он семью успел предупредить, дела кое-какие доделать. Я ему: «В чем дело, Тимофей Никанорович?» А он опять свое. Потом выяснилось, что я ему сегодня супрастин выписал, а он по-своему перевернул. «Всепростин», говорит. Это, мол, значит, грехи я ему все отпускаю только по-научному, с помощью лекарства такого. Ну он ладно, семьдесят два года, всю жизнь в деревне прожил, впервые в больницу попал, а вы-то человек городской, образованный. Что за гвоздь?

— Да в том и дело, что сам ничего понять не могу… Вроде как во сне, а потом…

— Нет уж, давайте все по порядку.

— Только не смейтесь, доктор. Я сам понимаю, что нелепо, но…

— Давайте, давайте, — подбодрил Хоттабыч. — Все болезни по-своему нелепы.

Насколько тяжело было рассказывать, настолько стало вдруг легко затем. Малыгин даже вздохнул освобождение.

— Что ж… — помолчал, почесав себе левую щеку большим пальцем, а затем побарабанив по подбородку шариковой ручкой, в задумчивости произнес Хоттабыч. — Честно говоря, я думаю, что гвоздя никакого у вас нет. Впрочем, давайте-ка еще разок глянем. Снимите-ка куртку, рубашку и ложитесь.

Степан Петрович послушно разделся и лег спиной на покрытый белой простыней топчанчик.

— Так где у вас покалывает? — навис над ним Хоттабыч. — Здесь? Ну-ка вздохните глубже. А теперь выдохните. Расслабьте, расслабьте живот… Понятно… Сейчас вас Ниночка на рентген проводит.

Когда невидимые в темноте руки прижали живот Степана Петровича к холодному стеклу, он почувствовал, что холод, проникая внутрь, как-то сконцентрировался в том самом злополучном месте.

Конечно, интенсивность теплоотдачи металла выше, чем живых тканей. Гвоздь из стали… Изначальная температура где-нибудь 36,6… А температура рентгеновского аппарата?

— Можете одеваться, — раздался бесстрастный голос из темноты.

4

— Валера, привет! Это Харитон… Да так ничего, все нормально. Ну как, ты еще не бросил свою психотехнику? Подарок-то к 125-летию Мюнстерберга готовишь?.. Ладно, ладно, не обижайся. Тут, понимаешь, у меня любопытный больной один по твоей части… Да нет, не алкоголик… Стал бы я тебя таким дефицитом радовать. Скорее психоастеник, что ли… Хотя внешне абсолютно нормален. Ну хорошо. Объясняю суть. Понимаешь, вечером он работал в кухне с молотком и гвоздями. А потом ночью ему приснилось, что он проглотил гвоздь… Ну да, чувствует его, колет там, холодит. В общем уверен, что гвоздь внутри. Ну как я тебе его привезу? На консультацию… Я-то могу у тебя и так побывать. Какая модель будущего? Ну ладно, верю, верю, говорю, что потрясающе. В принципе можно, конечно. Хорошо, я ему ничего не скажу… Инженер. Ладно, давай, скажем так, в пять. Рано? Что к двадцати двум? Ты соображаешь? Ну извини, согласен, спрашивать психиатра, соображает ли он — бестактно. Черт с тобой, в двадцать два ноль-ноль… Да, Малыгин Степан Петрович, сорок восемь лет. Ну пока!

Харитон Аббович положил трубку, нажал кнопку прибора, стоявшего на столе, и на экране вновь высветилась рентгенограмма.

Когда-то, еще на первом курсе, Валерка Марков притащил на занятия какой-то резко контрастный черно-белый рисунок — нечто среднее между портретом незнакомки и пиратским флагом — и предложил желающим внимательно вглядеться в него, а затем перевести взгляд на белую стену и сосредоточиться. «Ну как? Видите? Видите тот же рисунок? Это эйдетизм. Разновидность образной памяти. Сохранение образов по прекращении их воздействия на органы чувств. Обладающий эйдетизмом человек не воспроизводит предметы в памяти, а как бы просто продолжает их видеть».

Харитон щелкнул выключателем и уставился в стенку. Перед глазами стоял тот же рентгеновский снимок.

По характеру человек вполне компанейский, Марков редко проводил досуг с родной группой, постоянно куда-то таинственно исчезая, рассказывал о потрясающих экспериментах, которые проводит с группой энтузиастов где-то на окраине Москвы какой-то доцент Спирин, или о не менее потрясающем искусстве врачевания древних тибетских лам, наследством которых владеет ныне только какой-то бурятский инженер-сантехник с труднопроизносимым именем-отчеством, мальчишкой попавший в непроходимые горные районы и теперь живущий в Кузьминках.

Помнил Харитон рассказ Маркова о том, как шесть каменщиков под гипнозом ответили через полгода на вопрос, какую форму имела трещина в шестнадцатом ряду восточной стены такого-то дома на такой-то улице. «Представляешь, это спустя полгода! Сколько потом еще они строили, сколько кирпичей прошли через их руки!» — задыхался от восторга Валерка. И два дня не разговаривал с Харитоном после его реплики: «Ну и что, вот если б они под гипнозом свой брак устранять пошли, тогда да!»

А в начало второго курса, придя на лекции необычно возбужденным, предложил друзьям за месяц овладеть английским языком с помощью известного гипнотизера Цветкова, Харитон, у которого наяву с английским было туговато, отважился.

Осенним дождливым вечером они, поеживаясь, вышли из метро на Красной Пресне и пошли по какой-то, прежде незнакомой Харитону улочке. Вошли в ворота с табличкой: «Психоневрологический диспансер». Харитон направился было к освещенному крылечку, но Валерка потянул его за угол. В конце двора стоял неприметный флигелек. Уже снимая куртку в тесной прихожей, Харитон услышал громкий металлически жесткий голос: «…У тебя прекрасное настроение. Какой подъем! Ты — творец! Все восхищены тобой! Ты — гений! Гений!»

Валера вопросил Харитона немножко подождать, а сам, осторожно открыв дверь комнаты, юркнул туда. Рассматривать в прихожей было особенно нечего. Справа от входа — вешалка, на крючках которой висело десятка полтора курток, плащей и пальто. Слева — несколько стульев. На белой краске в самых почетных местах как награды блестели инвентарные номера.

Валера появился быстро. Сказал, что Аркадий Маркович войти разрешил, но там надо немного постоять, подождать конца сеанса. Едва они вошли в большой, ярко освещенный зал, раздался железный голос: «Угости-ка гостей шампанским. Наливай, наливай». Навстречу им, слегка поддерживаемая под локоть высоким человеком в белом халате, направлялась девушка приблизительно одного с ними возраста. Походка ее была неуверенная, медлительная, она уже за несколько метров протягивала им свои руки. Никакого шампанского, никаких бокалов в них не было. Она уже рядом, остановилась, тянет руки. А взгляд неясный, не очнувшийся, будто мимо или насквозь. Харитон в замешательстве взглянул на Валерку, а тот как ни в чем не бывало принимал из правой руки девушки невидимое шампанское и с довольной миной подносил его к губам. Харитон, что тут оставалось, поспешил так же любезно освободить левую руку девушки и сказать «спасибо».

Аркадий Маркович Цветков выглядел лет на сорок. Он был высок ростом, несколько сутуловат. Черты лица строгостью своей соответствовали голосу. Тонкие с решении складками губы, хищный с горбинкой нос, волевой подбородок. Глаза воспаленно мерцали из-под нависших бровей. Такому и без гипноза подчинишься.

Харитон и не заметил, как откуда-то сбоку к нему подошла другая девушка, в белом халате, и, осторожно прикоснувшись рукой к локтю, негромко сказала: «Пойдемте пока в соседнюю комнату. Скоро начнем». Харитон последовал за ней, правда, как-то не сразу, а после того, как убедился в прицельности ее взгляда и даже после ее улыбки.

В смежной, чуть меньшего размера комнате на стульях расположилось человек десять, в основном, девчонки. Вслед за Харитоном туда вошел и Валера. Сели. В глубине комнаты у окна стоял письменный стол с настольной лампой и кресло, у стен несколько шкафов. Опять ничего интересного. Через пять минут появился Аркадий Маркович. Поздоровался со всеми за руки, на мгновенье впиваясь в каждого своими острыми глазами. Совершенно нормальным, даже мягким голосом спросил имена, где работают, где учатся. Четыре девчонки оказались из университета, еще две — из педагогического. Взъерошенного, похожего на воробья в очках, паренька в клетчатой куртке Харитон уже встречал — первокурсник их же меда. Еще один, в линялых джинсах и сером свитере, невозмутимо жующий боксерской челюстью заграничную резинку, не добрал баллы в Щукинское. Вот такая компания.

Аркадий Маркович поставил всех в широкий кружок, попросил джинсового Мишу приберечь жвачку для другого случая, что тот с легкой досадой и сделал, а затем… По его приказу все сцепили пальцы рук, подняли их над головой ладонями кверху и закрыли глаза. Харитон тогда, впервые столкнувшись с гипнозом, помнится, удивился. В его представлении гипноз был делом сугубо визуальным. Лицом к лицу, глаза в глаза. Как кошка мышку, как удав лягушку. А тут…

— Вам жарко, вы чувствуете, как вам жарко, знойный летний день. Пляж. Горячее солнце… Трудно, трудно терпеть такую жару. Сейчас бы искупнуться. И вот душ… Прохладные, нежные струи оплетают вас, оплетают… Но вы не можете разжать пальцы. Это выше всяких сил! Они спаяны! Спаяны!..

«В комнате действительно тепло, — думал тогда Харитон, — а в костюме жарко, да, пожалуй, жарко. Хотя не так, как на пляже. Но душ почувствовать что-то никак не могу, а разомкнуть руки? Черт его знает! Разомкну и привет тогда. Нет, не разомкну! А как там у других? Глаза открывать, конечно, нельзя…»

— Ваши руки окостенели, окостенели!..

«Вот уже появился долгожданный металл в голосе… Конечно, окостенели… Постой так, как на дыбе… Ну ничего, продержусь. Все лучше, чем зубрить этот язык…»

— …Вы стали маленькими! Совсем маленькими! Вам пять лет! Пять лет! Слышите… Расцепите, расцепите пальцы!

Едва Харитон выполнил последнюю команду, как невидимые руки, одна под живот, другая за плечи согнули его в три погибели к земле. Он, не открывая глаз, чуть было не сорвался от подобной бесцеремонности — это его-то, самбиста-перворазрядника! А какая удобная позиция для броска, этот гипнотизер ногами люстру заденет. Но Харитон все же сдержался.

— Вы играете в песок! Вам пять лет! Стройте, стройте домики!

Харитон робко заелозил руками, как бы сгребая большую кучу песка.

— Стройте, быстрее стройте! У вас получится самый красивый домик!

Харитон заработал руками активнее, но мешала одна мысль: «Могу я руками касаться пола или не могу? Ведь не воздушные же замки строю, а из песка». И тут он решился применить не подводивший дома и в пионерских лагерях трюк. Бывают ведь ситуации, когда лучше, чтобы тебя считали спящим, а ты через ресницы, почти не приподнимая их, все видишь, не так отчетливо и ярко, но вполне приемлемо. Главное, чтобы не заметили легкое дрожание ресниц… И на лицо полное нейтральное спокойствие… «Ба! Да нас всего трое до пятилетнего возраста дожили! А остальные, стало быть, с дистанции сошли. Тихо и незаметно. Но двое визави строят так, будто надеются сдать на квартал раньше срока. И их не трогают. Значит, можно прибавить темп. Но пол все же лучше не задевать!»

— Молодец! Молодец! Вот какой домик!

«Это он уже рядом со мной стоит. А теперь почему-то отошел и тихим голосом спросил у кого-то: как его зовут?»

Валеркин голос ответил: «Харитон».

— Харитоша! Какой молодец! Какой домик построил!

«Совсем рядом подошел. И голос опять из арсенала».

— Ну вставай, вставай, Харитоша! Открой, открой глаза!

«Открыть? Как там та девушка смотрела? Мутно, мимо, ни на кого! Попробую так же!»

Искренне стремившийся поддаться гипнозу, надеявшийся, что на какой-то стадии это все же произойдет, теперь Харитон уже отчаялся. Странно только, что не отчаялся и Цветков. Неужели не замечает? Или не хочет замечать? Странно…

— Глаза, глаза открой!

Харитон открыл лениво глаза. Гипнотизер перед ним, чуть правее. Ребята все на стульях.

— Сколько тебе лет? Отвечай! Отвечай!

«Ну этим не возьмешь. Кажется, я начинаю игру. Ладно, посмотрим». И с трудом разлепив губы, Харитон выдавил:

— Пять…

— Правильно, правильно! Пять! Ты совсем маленький…

Харитон явно почувствовал нотку радости в железном голосе Аркадия Марковича.

— А папа у тебя есть?

— Есть…

— Ты узнаешь меня, узнаешь? Ведь это я — твой папа! Твой папа!

«Взгляд должен быть такой же мутный. Лицо деревянное. Движения чуть замедленные… Покорность и в то же время нерешительность. Вот так, так…»

— Иди, иди к своему папе на ручки! Иди на ручки!

Харитон с трудом сдержал свои подступившие эмоции от нелепой позы гипнотизера — разведенных рук, наклоненных коленей. Лишь ехидно подумал: «Это — пожалуйста! Вес у меня восемьдесят два. Даже в нынешнем пятилетием возрасте. Крепись, папаша».

Он уже сделал несколько шагов к обретенному предку, но тот его остановил, не допустив подлинной близости.

— Давай пойдем порисуем вместе. Ты же любишь рисовать? Любишь!

«Испугался-таки…» — с удовлетворением отметил про себя Харитон.

— Люблю…

— Иди, иди вот сюда. Садись за стол. Вот бумага. Карандаш. Давай сначала нарисуем домик. Хороший такой домик.

«Ну домики все дети рисуют приблизительно одинаково. Здесь он меня вряд ли поймает…»

— Так, хорошо, а теперь в окошке нарисуй дедушку.

С дедушкой было сложнее. На помощь пришла незабвенная формула — «точка, точка, два крючочка…».

— Теперь садик, садик с цветами…

Харитон окружил домик подсолнухами и, впервые дерзнув проявить некоторую самостоятельность, пустил дым из трубы домика. Едва он закончил, как Аркадий Маркович подвел к нему какого-то тщедушного типа с жиденькой бородкой. Потертый пиджачок топорщился на выпяченной груди над мятыми, нависшими над туристскими ботинками брюками. Предложил им познакомиться. Ощутив влажную прохладу его руки и назвав свое имя, Харитон услышал в ответ: «Илья Ефимович Репин». Харитон взглянул на него повнимательнее и действительно обнаружил определенное сходство, правда, не с самим известным художником, а с одним из известных его персонажей на фоне тяжелогруженой баржи. Где такого откопали?

— Как ты думаешь, Илья, сколько лет этому господину?

«Репин» уставился на Харитона своими рыбьими глазками и бесстрастным голосом констатировал:

— Двадцать!

— Ты уверен? Вглядись повнимательнее.

Харитону показалось, что глаза его нового знакомца вот-вот затянутся белесой пленкой, как яичница на сковородке, и бурлак превратится в натюрморт.

— Ну, чуть больше.

Тогда Аркадий Маркович попросил Харитона назвать собственный возраст.

— Пять, — скопировав бесстрастную интонацию «Репина», ответил Харитон.

И тут произошло то, что едва не заставило Харитона выйти из игры. «Репин» весь как-то преобразился, вскинулся, обиженно и негодующе обратился к гипнотизеру:

— Куда вы меня привели?

Ткнув дрожащим перстом в Харитона, вскричал:

— Это сумасшедший! Сумасшедший! Уведите меня отсюда!

«Это я-то сумасшедший?! Гипноз гипнозом, но почему он должен выносить оскорбления от этого хлюпика? Уж если кто из нас и не в себе, то…» Захотелось ответить, расхохотаться, подтащить «Репина» к зеркалу. Но «Репин» был столь жалок, что злость Харитона мгновенно перекинулась на Аркадия Марковича. «Ну, погодите, погодите…» Как, однако, хорошо Харитон вошел в роль — его эмоции практически не тронули давно напяленную маску пятилетнего послушного мальчугана. Во всяком случае, Аркадий Маркович, наблюдавший в основном за реакцией «Репина», ничего не заметил, лишь поспешил куда-то увести пришельца, предварительно угостив его своим излюбленным совершенно сухим шампанским.

Воспользовавшись паузой, Харитон незаметно перевел взгляд в сторону ребят, тихо сидевших на стульях вдоль стопы, и снова с трудом сдержал улыбку. «Следствие продолжается, господа присяжные заседатели. Когда же этот светоч гипноза меня расколет?» Интерес становился чисто спортивным.

Аркадий Маркович вернулся, сильными руками поднял его за плечи, вцепился взглядом в глаза.

— Илья! Ведь тебя зовут Илья! Илья Репин! Ты — знаменитый художник! Тебе тридцать лет! Твои полотна — слава России.

Новоявленному передвижнику в первую очередь вспомнилось «Не ждали».

А гипнотизер, не давая передышки, с громовым воодушевлением продолжал:

— Илья! Ты узнаешь, узнаешь своего учителя? Я — профессор живописи Чистяков.

Познания Харитона были не столь глубоки, и имя это ему ничего не говорило. Впрочем, Аркадий Маркович мог назваться и одним из запорожцев, пишущих письмо турецкому султану. Харитону было уже все равно.

— Не теряй времени, Илья! Надо работать! Пойдем же, пойдем. Ты должен сделать сегодня портрет, великий портрет!

И он увлек безропотного Харитона в соседнюю комнату, посадил на стул перед мольбертом с чистым листом ватмана. Дал в руку карандаш.

— Смотри, смотри! Это будет твоя лучшая работа! На тебя смотрят твои ученики, весь мир! Выпей вот бокал шампанского!

Глотнув воздуха из руки, Харитон почувствовал, что от сухости язык во рту еле отслаивается от нёба. Чувство жажды давно уже нарастало. Но ладно, черт с ней! Когда-никогда это все кончится. Только при чем здесь английский язык? Илья Ефимыч знал его едва ли лучше, чем Харитон. Видать, надул Валерка.

Метрах в трех от мольберта на софе полулежала девушка с закрытыми глазами. Лицо ее было безмятежно. Падавший слева свет придавал дополнительную контрастность ее чертам. «Ну что ж, попробуем!..»

В памяти встали рисунки старшего брата, некогда учившегося в художественной школе, виденный где-то альбом с набросками живописцев, собственные уроки черчения.

Его задумчивость вызвала новый шквал металлического воодушевления Аркадия Марковича:

— Илья! Ты уже чувствуешь подъем творческих сил! Твоя рука тянется к бумаге! В ней воля и мощь! Талант и опыт! Начинай! Начинай!

Легкими, по мере возможности уверенными штрихами, Харитон наметил пропорции головы, фигуры. Предельно аккуратно перенес черты лица. Как хорошо, что она спит, — с глазами ему не справиться никогда. И рот, и эти складки… Но в принципе что-то получается. Худо-бедно, но получается.

— Добавь здесь полутона… Вот так, так!

Странно, теперь гипнотизер был где-то справа и говорил явно не с ним. «Полутона…» — с иронией и завистью подумал Харитон и, выждав время, решил по студенческой привычке скопировать явно неподвластные самому полутона у соседа. Прикрывшись плечом, незаметно скосил глаза. В метре от него работал еще один «Репин», точнее, это была она, девушка. Лица он разглядеть не мог, да и не стремился уже, ошеломленный совершенно чистым листом, по которому с ожесточением бегал ластик. Коллега работала явно в иной манере, остается полагаться только на себя.

— Илья! Ты совсем взмок! Тебя мучит жажда. Выпей, выпей шампанского!

Знакомый жест волосатых рук. Ставшая привычной ответная имитация. Черт знает что! А во рту как в пекле.

Харитон уже почти заканчивал свой рисунок, когда спящая девушка вдруг на мгновенье открыла глаза и, улыбнувшись краешками губ, подмигнула ему. Галлюцинация? Но ведь все остальное он воспринимает совершенно нормально! Кто кого здесь надувает? Я или все меня? Наверное, так бывает поражен артист, в середине скорбного монолога натыкающийся взором на ехидную улыбку зрителя. Терпение, то самое невозмутимое терпение, питаемое сначала интересом, скептицизмом, азартом, а затем уже и тщеславием великого блефа, вдруг оставило его. Он, видите ли, разыгрывает славный спектакль, ведет борьбу с гипнотизером, а на самом деле его выворачивают руками к потолку, сгибают в три погибели, представляют дебилом разных мастей… Ну, нет! Пора отыгрываться!

— Илья! Выпей шампанского!

«Во, самому мастеру уже надоело, наигрался, девчонка-помощница шампанского предлагает».

План первого контрудара родился мгновенно.

«Илья Ефимыч, как учили, жил не в роскоши. Хлеб да щи. Откуда ж шампанское?»

Решив не возиться со щами, Харитон вдруг заорал:

— Квасу мне! Квасу!

Девчонка отскочила, примчался сам. А голос хоть и металлический, но тонкий как проволока:

— Вот квас! Бери, бери квас, Илюша! Пей, пей на здоровье!

«Вот это другое дело! — едва сдерживая рукой с якобы выпиваемым квасом ликующее движение губ, думал Харитон, — завел себе Репина, так содержи его. Большие художники капризны».

Теперь можно было еще немножко порисовать, успокоиться. Изобразив пару штрихов, Харитон услышал, как открылась дверь. Вошедший у него за спиной негромко поздоровался с Аркадием Марковичем и отрекомендовался корреспондентом городской газеты. Продолжения разговора Харитон не слышал. Видимо, собеседники ушли в смежную комнату.

Через минуту Харитон вновь услышал приближающийся мягкий голос гипнотизера:

— Вам повезло. Сейчас как раз один из пациентов, студент, находится в состоянии глубокого гипноза. Впрочем, рисунок вы уже видели. Сейчас увидите его в действии. Правда, недолго.

Повеяло тонким одеколоном. И Харитон почувствовал голод.

— Илья! Встань, встань, Илья! Вот познакомься с господином.

Темно-синий клубный пиджак с гербовыми пуговицами, безукоризненные стрелки на серых брюках, массивный золотой перстень на левой руке, держащей блокнот, вполне гармонировали с розовыми, глянцево выбритыми щеками, ранней сединой бобрика, чуть усталой заинтересованностью в бледноватых глазах.

Впрочем, с первым же встречным шагом Харитона эта заинтересованность уступила место настороженности, беспокойству, тревоге… Почувствовав собственное превращение из раба во властелина, Харитон сделал еще шаг. Глаза моргнули, гость отступил, холеные пальцы выделились белизной даже на фоне блокнота, который он, приподняв, сжимал теперь уже обеими руками.

— Не бойтесь, ну что вы, дайте ему руку, уверяю вас, это вовсе не опасно… — заворковал («Ах, он и так умеет!») оказавшийся сбоку Аркадий Маркович.

«Вот он, подлинный гипноз! Ваши пальцы окостенели! Окостенели! Вы не можете их разнять!» — злорадно вспомнил Харитон. И протянул руку, хрипло и уверенно произнеся:

— Илья Репин.

Журналист все же вытянул свою, при этом встав в позицию рапириста. Когда руки соединились, Харитон впервые в жизни увидел глаза, полные животного страха. Это не испуг, и не просто страх, а именно животный, когда боль, ненависть, отчаянье, беспомощность сливаются в единый немой вопль. Агония его руки жалостью отдалась в душе Харитона. «Пожалуй, переиграл, — подумал он. — Хотя при чем здесь я. Я — под гипнозом, я — экспонат, моя воля подвластна врачу. Он командует, он и отвечает».

Только ощутив свою руку на воле, гость до невнятности тихо произнес свою фамилию и, будто извиняясь, добавил: «Журналист вот…»

Войдя в раж, Харитон едва сдержался, чтобы не произнести в тон ему: «Репин вот». «В конце концов пришел посмотреть на чудо науки, так получай его полной мерой. Все-таки Репин с тобой здоровается, а не Иван Грозный. Я и сам час назад знакомился с Репиным, и ничего».

Сдержался, но зато с прежним рвением исполнил ритуальную просьбу гипнотизера угостить гостя шампанским. Не пролив ни капли воздуха, с протянутой рукой вновь шагнул к журналисту, хотя тот, отступая со смущенной улыбкой, уверял, что давно уже не пьет. «Давно уже, — внутренне ухмыльнулся Харитон. — А я так вообще не пью, но за последний час бокалов пять принял».

Удовлетворенный произведенным эффектом, Аркадий Маркович, перейдя на негромкую мягкую речь, начал пояснять журналисту свою теорию гипноза, развития скрытых способностей, прибавив, что если академик Павлов считал состояние гипноза охватывающим организм лишь частично, то он, Цветков, на практике доказывает абсолютную власть над испытуемым. Харитон понял, что наступил долгожданный момент торжества, ведь на самом деле это испытуемый имел сейчас полную власть над гипнотизером. Достаточно только произнести что-нибудь типа: «Не спорьте с Павловым, он прав» — и последствия представить будет трудно. Если этот Цветков — шарлатан, может, так и следует поступить? А если человек искренне убежден? Если это его многолетний труд? Тогда и валидол не спасет.

И когда Аркадий Маркович, вернув в голос металл, приказал ему плыть, плыть в чистом, прозрачном озере, Харитон, поддерживаемый ладонями под грудь и живот, послушно наклонился и заработал руками. Плавать он умел неплохо — с брасса перешел было на баттерфляй, но тут под правым рукавом пиджака что-то треснуло, заставив его срочно нырнуть и медленно поплыть в глубине. «Господи, я тебя пожалел, пожалей и ты меня. Кончай, кончай этот сеанс!» — начал мысленно внушать он гипнотизеру. И, кажется, получилось. Тот разогнул Харитона, посадил на стул:

— Закрой глаза, закрой, усни! Усни! На счет пять ты проснешься! Раз… Два… Три… Четыре… Пять!

Харитон открыл глаза. Медленно поднес руку к лицу. «Все или еще нет?»

Сомнения разрешил сам Аркадий Маркович:

— Вставайте, Харитон! Как вы себя чувствуете? Голова не болит? А то сейчас быстренько снимем боль…

Голова болела, но лучше уж анальгин, чем опять быть пятилетним или Репиным, и Харитон поспешно отказался.

Когда медсестра Ниночка вошла в ординаторскую, Харитон Аббович сидел, подперев голову рукой и глядя в чью-то историю болезни, улыбался.

— Что-нибудь не так, Харитон Аббович?

— Ниночка, вы верите в гипноз?

5

О Валерке, точнее кандидате медицинских наук Валерии Сергеевиче Маркове, Харитон знал и много, и мало, как обычно и бывает между старыми и добрыми друзьями со студенческой скамьи. Перезванивались часто, встречались значительно реже. И если в первые годы после института еще доминировала при встречах тема работы — первый аппендикс у Харитона, первый астеник у Валеры, резекция у одного, резерпин у другого — то затем как бы по негласному договору почти совсем исчезла в их общении. Оба уставали, фальшиво кляня работу, дежурства, ленивых завхозов, уверенное в себе и не уверенное в подчиненных начальство. Харитон женился, и, конечно же, на коллеге, правда, не хирурге, а окулисте. Валерка холостяковал. И потому Харитон обычно звонил ему, прикупив на рынке килограмм свинины и столько же говядины, приглашая затем размяться со скалкой. Психиатр раскатывал тесто, ловкие пальцы хирурга лепили пельмени, а острый глаз окулиста оценивал их работу. Друзья восхищались аппетитной продукцией, и, помнится, когда вышел закон об индивидуальной трудовой деятельности, предлагали им бросить все, организовать пельменную с привлекательной вывеской «У Гиппократа» и бороться за здоровье трудящихся сугубо профилактическими мерами — кто знает, сколько желудков спас бы повар-хирург без помощи резекции, сколько нервных болезней предотвратил бы своим сервисом психиатр?

Телефонные звонки Валерки начинались примерно так:

— Старик, ты знаешь речку Искону? Тогда ты не знаешь ничего. Это потрясающе! В прошлые выходные туда ездил Петров (или Иванов) — три щучки и язь на полтора кило. А места… Подмосковная Швейцария!.. Ничего, у меня тоже дежурство. Отдежуришь в следующее… Ну мне тебя учить? Наверняка у кого-то из ваших в тот день именины, крестины, смотрины, сантехник придет… В общем, через часок — контрольный звонок. Жратва — твоя, мотыль — мой. Хоп!

На что Харитон, уже соблазненный, отвечал подковыркой типа: «Ну вы-то, психиатры, кажется, от своих подопечных энергию черпаете, а нам, хирургам, что делать?»

Рыбалка была их общей страстью, но если удочки Харитона, разболтанные, перемотанные изоляцией, пылились вместе с лыжами за малой дверцей позади унитаза, а крючки часто жестоко обнаруживали себя в ящичке дли шурупов, то снаряжение друга являло собой предпоследнее слово рыболовной техники. Валерка даже черней разводил, устроив им какую-то особую черноземную ферму в квартире. Устрой у себя нечто подобное Харитон, ему тут же была бы предложена женой суровая альтернатива. А кому, как не врачу, знать, что с червями общаться когда-никогда придется.

Впрочем, кое-что о работе Валерия Харитон все же знал. Сначала Марков занимался обычной лечебной психотерапией в одной из клиник, затем ушел в академический институт, где спустя три года подготовил кандидатскую диссертацию на какую-то сложную тему, связанную с психологией труда или, как больше любил называть сам Валерка, психотехникой. Защита проходила бурно, были яростные оппоненты, которые обвиняли диссертанта едва ли не во всех смертных грехах, — увлечении порочными идеями Мюнстерберга, Фрейда и даже Лейбница, отходе от материализма. Валерка тогда кипел, как забытый на плите чайник: «Лейбница мне шьют, видите ли, идеалиста… А то, что Лейбниц по просьбе Петра Великого разработал проекты развития образования и государственного управления в России, — забывают, а то, что он, причем, по Ленину, один из ранних диалектиков, отцов дифференциального исчисления, то, что предвосхитил принципы современной математической логики, — запамятовали… Ортодоксы! Науку толкуют, как шоссе со знаками ГАИ, там можно только направо, там — только налево и ищи себе грибы на асфальте, двигай прогресс, куда укажут!»

Диссертацию он все же защитил, но сначала его самого защитил один из академических старичков, видавших и переживших за свой длинный век и не такие баталии. Этот старичок научил работать, не обращая внимания ни на какие ярлыки. В науке уже давно утвердилась совершенно особая специальность — приклеиватель ярлыков. Бояться их не стоит, держатся эти ярлыки на их слюнях, а слюни, как известно, сохнут быстро. Но, увы, не вечна и жизнь человеческая. Харитон помнил, как однажды вечером, открыв дверь на чей-то упорный звонок, впервые увидел Валерку, едва державшимся на ногах, в расстегнутом пальто, со свисающими до пола концами длинного шарфа… Старичка академика не стало. Отзвучали медовые акафисты, имя быстренько перекочевало в институтские святцы, родилось племя толкователей его учения, как водится, из бывших оппонентов, а работа Маркова в канон, естественно, не вошла. Спустя полгода Валерка позвонил, сообщив номер своего нового служебного телефона. На вопрос, что за фирма, Марков тогда ответил: «Не удивляйся, старичок, это ЛТП, но только я эту аббревиакадабру расшифровываю, как «лаборатория трудовой психологии». Усек? Есть кой-какие мыслишки…»

И вот теперь Харитон вместе со своим больным Степаном Петровичем Малыгиным ехал именно туда. Ехал на своем «Запорожце», ехал в странно позднее время. С точки же зрения Степана Петровича, ничего особенного не происходило. Когда врач предложил съездить на консультацию к знакомому специалисту, он не стал задавать никаких вопросов. Специалисты всегда выбирают время, удобное себе. Что касается машины — ни для кого не секрет, что люди делятся на тех, которые ездят по личным делам на служебных машинах, и тех, которые используют личные машины в служебных интересах. Вечер был теплый, Степану Петровичу вполне хватало махрового больничного халата, наброшенного поверх специально выданной свежей пижамы.

ЛТП оказался всего в получасе езды, и ворота старой дворянской усадьбы фары осветили за десять минут до срока. В кабинете главного врача их встретил Валерий, усадил в кресла и попросил Малыгина рассказать свою историю. Степан Петрович поначалу говорил запинаясь, поминутно оглядываясь на лечащего врача, смущаясь, но затем, ободренный внимательными серьезными глазами хозяина кабинета, успокоился, повествование приобрело стройность и детальность. Харитон, последние годы наблюдавший Маркова то в брезентовой штормовке, то в свитере и джинсах (строгие костюмы Валерий не жаловал), с удовольствием признал, что в белом халате и накрахмаленном колпаке вид у его друга достаточно внушительный, даже солидный, а манера, в которой он вел беседу, безусловно, располагала. Почти не прерывая собеседника, скупыми движениями бровей, губ он ясно давал понять, где тому нужно высказаться подробнее, а где детали можно несколько опустить. Когда Степан Петрович дошел до момента появления на воображаемых грядках цепочки бегунов, Марков, доброжелательно улыбнувшись, спросил Малыгина, а как вообще тот относится к бегающим трусцой. Услышав в ответ, что Степан Петрович считает их лентяями, едва ли не тунеядцами особого рода, бессмысленно кропящими потом землю, и не понимает широкую пропаганду этого движения, в период когда главной задачей является интенсификация полезного труда, удовлетворенно кивнул. В глазах его Харитон заметил проблеск того памятного со студенческих времен огонька, который появлялся в моменты жарких дискуссий с однокашниками, а порой и преподавателями, так же на мгновенье дернулись мышцы губ и тут же вернулись в исходное положение. Зная за собой эту привычку, сам Валерка определил ее однажды как «воздушный поцелуй идее». Значит, Малыгин коснулся чего-то близкого Валере. Степан Петрович закончил свой рассказ, естественно, ожидая резюме Маркова, но тот снова заговорил о бегающих трусцой:

— Вот вы, Степан Петрович, считаете их занятие бесполезным и даже вредным, а как тогда решать задачу гармонической личности? Сочетания умственного и физического развития?

— Так кто же им, доктор, не дает физически развиваться? Я так думаю, что во всем смысл должен быть, польза какая-то…

— Но ведь бегать-то как раз полезно. Полезно для здоровья, для продления жизни, наконец.

— Да, продление жизни… А кто-нибудь подсчитал, сколько времени они прибавляют к жизни и сколько уходит на это глупое чревотрясение. Есть ли баланс? Два часа в день бегают. Это двенадцатая часть суток, недели, месяца, жизни! Это лет шесть безостановочной собачьей беготни. А если брать в расчет сон, то и того больше. Сколько можно толкового сделать! Нет уж, не верю я в гармонически развитую личность, бездарно тратящую свое время.

Харитон видел, что Марков верно угадал любимую мозоль пациента и умело массирует ее, но только с какой целью? Впрочем, Степан Петрович, более и более распаляясь, кажется, забыл про пресловутый гвоздь.

— По-вашему, доктор, выходит, если кто-то полдня разгадывает кроссворды, а полдня бегает — он гармоническая личность?

— Формально, да. — Харитон увидел, что огоньки в глазах Валерия все более распалялись, он явно подыгрывал искреннему возмущению Малыгина. — Но я вам сейчас покажу другое будущее, другой путь к гармонии.

И Марков встал из-за стола.

— Накиньте вот, пожалуйста, халаты. Время позднее, и потому прошу все вопросы после экскурсии.

Они вышли из кабинета и поднялись на второй этаж. Обычный больничный коридор — линолеум, белизна, застекленные палаты, двери в процедурную и ординаторскую. В холле — столик дежурной сестры с лампой и двумя телефонами. Девушка поднялась было с кресла, но Валерий опередил ее успокаивающим движением руки и подошел вплотную к стеклу одной из палат.

— Внешне вроде бы ничего особенного, да? Спят люди и спят, правда?

Степан Петрович недоуменно пожал плечами и кивнул. Харитон, уверенный в каком-то подвохе, придирчивым цепким взглядом охватил палату — три койки, правда, не совсем стандартных, слишком массивных и приземистых, скорее гостиничных, чем больничных, рядом тумбочки, посередине стол, стулья. Марков подождал, пока коллега закончит осмотр и, убедившись, что Харитон ничего необычного не заметил, продолжил:

— А на самом деле они сейчас работают. И причем крайне целеустремленно и продуктивно.

Харитон нарочито близко поднес к лицу левую руку, взглянул на циферблат и ехидно заметил, что им самим неплохо сейчас «поработать» так же целеустремленно.

— Я не задержу вас, только быстренько покажу еще два места, — с загадочным видом ответил Валерий. — А затем в ваших правах сэкономить время на пресс-конференции.

— Прошу, — пройдя в конец коридора, широким жестом пригласил он их в комнату, убранством напоминающую то ли красный уголок, то ли музей трудовой славы какого-нибудь предприятия.

Под стеклом витрин — чертежи, модели каких-то машин, детали, грамоты научно-технического общества, дипломы ВДНХ, свидетельства о рацпредложениях и открытиях. На большинстве из них стояло «коллективу ЛТП».

Харитон удивленно переходил от витрины к витрине. Степан Петрович поначалу воспринял выставку спокойно, приблизительно такая же существовала и на их заводе, только у одного из стендов застрял, внимательно изучая какой-то чертеж. Мельком взглянув на победно застывшего в дверях хозяина, Харитон подошел к Степану Петровичу и, пытаясь понять, что же все-таки привлекло его внимание, прочел: «Ускоритель моноимпульсного хроматического излучателя». А рядом — «Прибор для промышленного получения поливинилбутироля. Изготовлен в опытных мастерских ЛТП», «Фотоэлектрический нефелометр ЛТП-I», какие-то диаграммы, таблицы…

— Слушай, Валера, я ничего не пойму. Ты что, вместо медперсонала конструкторов, что ли, набрал? Решил, что алкоголикам нужно трудиться под их чутким руководством? Кооператив по изготовлению приборов организовал? Может, и сам инженером стал, а я-то тебе больного по старинке привез?

— Тепло, тепло, старик, но от истины ты еще далек, — добродушно усмехнулся Марков, — все куда интереснее…

— Вот это да! — оторвавшись наконец, от чертежа, перебил Малыгин. — Это ж надо додуматься, и все просто! Наш КБ полгода бьется над близкой темой. Ведь этот прибор сам по себе — ерунда, кое-какие узлы можно сделать надежнее. Но принцип! Принцип каков! Кто все-таки автор, а?

— Я же предупреждал — вопросы потом, вы еще не видели главного, — остановил его эмоции Валерий. — Сейчас поймете, как все это делается. Но для этого, как водится, надо заглянуть глубже — в наш нулевой этаж.

Лифт плавно спустил их вниз, и они оказались в просторном светлом зале, заставленном мерно гудящими металлическими шкафами. За четырьмя пультами сидели люди в белых халатах, но без традиционных врачебных колпаков.

— Вычислительный центр? — поспешил уточнить Малыгин.

— Не совсем. Мы это называем службой «СПИ» — связи и переработки информации.

— С кем же вы тут связываетесь и какую информацию перерабатываете? Надеюсь, это не контакт с соседней цивилизацией?.. — уже ровным счетом ничего не понимая и потому спасаясь иронией, спросил Харитон, преодолевая желание ущипнуть себя.

— Пока нет, — спокойно отреагировал Валерий. — Связываемся с теми самыми спящими людьми, которых вы видели на этаже, отсюда и название — служба «СПИ». Причем связь двусторонняя. Я же предупреждал, что они не просто спят, они еще и работают. А некоторые результаты этого процесса вы видели на выставке.

— Но они же спят! — не понял Малыгин.

— Да, спят. Но что такое, по-вашему, сон?

— Ну это, как бы сказать… — замялся Степан Петрович, — ну нерабочее, что ли, состояние… — и, обрадовавшись найденной формулировке, увереннее продолжил: — Отдых организма…

— Харитон Аббович мог бы, наверное, выразиться поточнее, — улыбнулся Валерий. — Скажем, физиологическое состояние, периодически наступающее у человека и животных, характеризующееся почти полным отсутствием реакций на внешние раздражения, уменьшением ряда физиологических процессов и так далее… Это классическое определение. Но обратите внимание на милые обороты: «почти полным», «ряда процессов». Почти полное — это почти неполное, а если существует один ряд, существует и другой, не так ли?

Харитону ничего не оставалось, как согласиться.

— Это меня и заинтересовало, — продолжал Валерий, — возможности работы мозга спящего человека. Они удивительны. Во многом, как ни парадоксально, выше, чем у бодрствующего. Существуют предпосылки для предельной концентрации энергии. Павлов считал, что для деятельного состояния высшего отдела больших полушарий мозга необходима минимальная сумма раздражений. Вам наверняка случалось приходить к какой-то интересной мысли или решению в минуты или часы перед сном, когда свет уже выключен, когда вы спокойно лежите в постели… Так ведь? А это только частичная концентрация, с организма снята лишь мизерная часть функциональных нагрузок. По преданию, именно в сонной грезе Рафаэлю предстал образ его знаменитой Мадонны, а Менделееву схема его таблицы. Немецкий химик-органик Фридрих Август Кекуле так открыл циклическую формулу бензола. Чайковский во сне услышал тему Первого концерта… Таких примеров множество!

— Так что, Валера, у тебя в лечебнице лежат гении? Менделеевы, Чайковские, Пифагоры, Диогены? — пытался не сдаваться Харитон.

— Способности, о которых я говорю, вовсе не прерогатива гениев. Это естественные способности любого человека. Я, прости, работаю, в основном с Диогенами, которые прежде чем поселиться в бочке, осушили ее. Это ЛТП, не забывай. Результаты уже и сейчас феноменальные, я мог бы в дополнение к той выставке показать тебе научные диссертации, которые явились на свет здесь же, с помощью нашего «СПИ», но главное для нас сейчас не они, но эти конкретные успехи, они могут быть выше сто крат, главное — принципиальное, опытное доказательство таких возможностей. Глупо при сегодняшнем развитии общества терять самые драгоценные часы лишь для того, чтобы произвести на свет храп. Из шестидесяти лет жизни — двадцать спим. Как вам нравится страна, спящая четыре пятилетки? Впрочем, давайте подойдем к одному из пультов. Здесь работают мои друзья и единомышленники. Как вы понимаете, один бедный психолог-аналитик ни черта бы не сделал. А при попытке теоретических докладов я был бы немедленно освистан своими бодрствующими коллегами. Они сейчас работают всего лишь над автоматизированными системами для распознавания психологического состояния человека по данным тестов. В одном хотят найти логический тип мышления, в другом — комплексный, в третьем — художественный. Пытаются регистрировать диапазоны творческих задатков, количество норадреналина, поступающего в мозг в ответ на стрессы, и так далее. Надо идти дальше, идти дерзко.

— Как дела, Саша? — спросил Марков у человека за одним из пультов.

— Все нормально, шеф, — качнув головой, ответил молодой голубоглазый паренек и, улыбнувшись, добавил:

— Только с семнадцатым морока. Управление районной овощебазой явно за пределами его возможностей. Я ввел ему совершенно стандартную схему рабочего дня, но реакция замедленная, поправка за поправкой. Как только его до сих пор не сняли!

— Дай-ка его личное дело. — Валерий полистал тоненькую папочку и, заметив интерес спутников, пояснил: — Это еще одна из возможностей нашего эксперимента. Вот видите, семнадцатый — это Марат Багратович Акопян, директор овощебазы. Как бы это сказать, наяву на этом посту уже седьмой год, у нас — неделю. Но тут, конечно, не до открытий и изобретений. Задаем ему обычную ситуацию деятельности овощебазы, причем специально изучили работу этого предприятия, а он, что называется, явно не тянет.

— Ну и что теперь, снимать будете? — серьезно спросил Степан Петрович.

И Валера, и оператор Саша, и Харитон дружно усмехнулись.

— Здесь, у себя, наверное, будем, чего зря аппаратуру гонять, — ответил Марков. — Но, увы, рекомендовать это его начальству не имеем права. Выйдет от нас и будет дальше заваливать работу. Впрочем, не исключено, что у него на базе толковые помощники. На них он и держится. Так вот с помощью нашей службы, как вы поняли, легко проверить и соответствие занимаемой должности. Тоже эффект, хотя, так сказать, побочный.

— Ничего себе побочный, — пробурчал Степан Петрович. — Если бы так обследовать каждое предприятие… Это во время перестройки — гигантское дело! Вопрос кадров — во как стоит, — рубанув себя поперек горла, разгорелся Малыгин. — А вы, имея такую машину, сидите в подвале и в игрушки играетесь!

— Это не игрушки, — слегка обидевшись, поправил его Валерий. — Ну настроим мы таких служб, поснимаем начальников и специалистов, и куда их? А кого на их место? Надо идти дальше, разрабатывать программы совмещения способностей и должностей, наконец, определения способностей с точки зрения тех или иных профессий. Уйма тестов! А если ошибка, неточность? Ведь это люди, судьбы, счастье… Так что пока рано. Методикой профотбора занимаются и без нас. Изречение «Скажи мне, что ты видишь во сне, и я скажу, каков ты» — известно любому психологу. Но в чем конкретно заключается отдых нервных клеток во время сна, какие изменения нейронов головного мозга происходят, каковы механизмы сновидений этих, по определению Сеченова, «небывалых комбинаций бывалых впечатлений», — понять не могут. Наш путь принципиально иной, как принципиально иная задача, по ходу решающая и массу побочных.

— Так какова же главная? — вступил в разговор давно молчавший Харитон.

— Главная? — переспросил Валерий. — Давайте поговорим о ней наверху, никому не мешая.

— Хорошо. Но только еще один вопрос. Как влияет на организм такая ночная работа? Как чувствуют себя твои полуспящие наутро?

— Ну, милый мой, ты уж из меня блудного сына Гиппократа не делай. Насчет «не вреди» у нас все в порядке. Чтоб ты не терзался, заглянем и в соседнюю комнату. Там дежурят врачи.

Валерий провел их в конец зала и открыл дверь с табличкой: «Мед. контроль».

— Узнаешь?

Помещение напоминало кабинет функциональной диагностики. Только приборов было больше, и все они одновременно находились в работе. Светились экраны и глазки, через короткие промежутки выбрасывались в специальные желоба отрезки лент с графическими синусоидами.

По пути к лифту Харитону пришла мысль, что все виденное — просто химера. Валерка великолепно освоил гипноз и теперь развлекается, внушая ему, Харитону, всякую фантастику. От осознания себя белой мышью Харитон даже поежился. «Ну точно, он посчитал дичью, что я привез к нему больного, который якобы проглотил во сне гвоздь и теперь отыгрывается. Значит, я — под гипнозом. Или нет?»

6

— Вот теперь готов ответить на все вопросы, — усаживаясь за стол в своем кабинете, произнес Марков. — Вы спрашивали о главной цели. Извольте. Она в разработке модели, пока модели, будущего общества. Здесь и гармонически развитая личность, и максимальная интенсификация деятельности, и многое другое. Вы, наверное, уже поняли, что исходили мы из того, что во сне, в сновидениях личность человека проявляется свободно, не обуздана ни малейшими ограничениями — социальными, этическими. Сколько открытий, изобретений, наконец, просто рациональных зерен погубила робость, мнительность, боязнь ошибки, боязнь оказаться в невыгодном свете перед начальством, товарищами, коллегами, боязнь фразы «не суйся не в свое дело!», боязнь быть непонятым фантазером и так далее. Во сне этих парализующих рогаток не существует, нет ни инстинкта самосохранения, ни инстинкта приспособления. Это вечная мечта. Вечная. Вспомните Тита Лукреция Кара:

Какому делу себя с усердьем кто посвящает,

То дело мысли его и ночью заполняет.

Я в тайны природы проникнуть стремлюсь,

Мой ум озадачен загадкой глубокой.

И даже во сие я мечтаю, — несусь

К решенью загадки и тайны высокой.

Первый век до нашей эры… Древний Рим… Вот так-то!

Человек во сне все может, все ему по силам. Он один в этом мире. Если не он, то кто же? Гений и титан! И это правда! КПД его возможной деятельности возрастает в десятки раз! Нужен лишь выход, устойчивая связь с реальным миром. Односторонний контакт нащупан давно, достаточно вспомнить популярные эксперименты с обучением иностранным языкам во сне. Но это лишь информатика, загружение мозга, точнее, той части, что является памятью.

С точки зрения кибернетики, сон характеризовался отключением от сигналов внешнего мира, отключением не только для отдыха, но и для переработки и оценки полученной информации. Двусторонняя связь, оснащенная мощной системой ЭВМ, компьютеров, микропроцессоров, освобождает мозг от вспомогательной работы, как освобождает специалиста секретарша, надписывающая конверты и перепечатывающая текст. Существует особая наука эргономика, изучающая человека и его деятельность в условиях современного производства, грубо говоря, систему «человек — машина». Порой даже семинары сейчас проводят по методике коллективного мозга, условно разделяя коллектив на «группу генерации идей» и «группу оценки». Так вот первую функцию может оптимально выполнять мой спящий человек, а вторую — и опять-таки оптимально — машины. Размеры, так сказать, экономического эффекта подсчитать трудно. Пассивное время сна становится активным!

И Харитон, и Степан Петрович, завороженные речью Валерия, пожалуй, и со стороны выглядели теперь как под гипнозом. Но если это гипноз, вновь подумалось Харитону, то откуда возникает масса вопросов и сомнений.

— Валера, но не кажется ли тебе, что ты не просто подсоединяешь человека к машине, ты делаешь его самого частью гигантского механизма, послушного чьей-то воле? Как это с точки зрения нравственности?

— Чьей же это воле?

— В данном случае твоей и твоих помощников.

— Старик, ты, кажется, дальше романа о голове профессора Доуэля в этой области не продвинулся. Ты что же считаешь, что я даю им заказы и эксплуатирую их интеллект? Да я понятия не имею о тех машинах, которые они изобретают. Они сами дают себе задания, я лишь помогаю им их выполнить, создаю, так сказать, условия максимального благоприятствования для их собственной, пойми, собственной деятельности. И кандидатами, и докторами наук становятся они сами.

— Но ведь без тебя они не могут обойтись?

— Пока, пока не могут. Но найдена главная связь, которая поможет затем через общий центр связываться людям между собой, приказывать друг другу, даже одновременно работать на одну идею, без учета личных интересов, без зависти, корысти, волокиты, бюрократии… И ты спрашиваешь, нравственно ли это? Нравственно ли работать на пользу обществу? Да вот мой вчерашний алкаш делает изобретение и потом совершенно иначе оценивает себя, осознает себя личностью. Спроси у него, нравственно ли это? От каждого по способностям. Нравственно ли это?

— Но представь себе обязанность в определенное время ложиться спать на определенную подушку… Это же… ферма по надою мыслей! О какой свободе может быть речь?

Валерий, уже давно ерзавший в кресле, перебравший все папки на своем столе, вскочил и зашагал по кабинету.

— Как ты не понимаешь, что это неизбежно. Общество неизбежно придет к этой модели поведения. Как неизбежно пришло к ядерным реакторам, лазерам и синхрофазотронам. Развитие общества — это вскрытие и использование его потенциала. И только так.

— Ну знаешь, твой прогноз похуже тотальной коллективизации. Ты уже последнюю собственность человека, святая святых — его мысли обобществляешь. Без индивидуальности — нет человека, — не отступал Харитон.

— А без пользы обществу?

Марков резко повернулся к Степану Петровичу:

— Вот вам не нравится бег трусцой, аэробика, атлетическая гимнастика. И вы правы. Они в сути своей безнравственны, потому что бесполезны для общества. Человека сделал человеком именно полезный труд, осмысленный.

— Бег и аэробика — это здоровье. Здоровье — это польза обществу, — не сдавался Харитон. — Я не вижу здесь безнравственности.

— Потому что не видишь альтернативы, — отрезал Марков. — А я даю эту альтернативу. Умственная деятельность во сне, физическая — днем. Вот тебе и извилины, и мускулы. Вот тебе гармония личности. Личности творящей, созидающей и головой, и руками.

— Простите, доктор, — робко обратился к Валерию тихо и восторженно внимавший ему Степан Петрович, — мне не очень ясно только, как насчет свободного времени. Ведь получается и ночью работа, и днем работа. А как же по дому что-нибудь сделать или на даче там?

Мелькнувшее было на лице Маркова недоумение вылилось добродушной улыбкой:

— Да не тиран же я, Степан Петрович. Упаси господи! Откуда вы взяли, что я покушаюсь на личное время. Его будет столько же, сколько и сейчас, а может, и больше, поскольку огромная часть работы будет проходить в часы сна. И не только работы, но и учебы. Ведь, по сути, учение — это тот же процесс управления, управления психикой ученика. Но учение интенсивное. Существуют даже такие подсчеты, что в идеале на уроке за 45 минут каждый ученик должен послать учителю около трехсот сигналов обратной связи. Сейчас это, конечно, абсурд. При нашей методике — норма.

— Интересно, — почесав висок, задумчиво произнес Степан Петрович. — Директор спит на работе — хорошо. Учитель спит, ученики спят. Студенты спят на лекции, люди на профсоюзном собрании. Сонное царство какое-то. Раньше говорили, что солдат спит, а служба идет, А теперь все.

— Ну зачем же так буквально. Вертолет в конюшне. Меняется содержание, меняется и форма. Это естественно. И потом уж лучше спать на собрании, чем зевать.

— Хорошо, значит, нынешние твои пациенты живут по этой методике. Днем еще и выполняют физическую работу, — стремясь несколько приземлить разговор, вклинился Харитон. — Но в будущем это будет делать техника. Ведь сто лет назад вообще 96 процентов всей работы на земле выполнялось мускульной энергией человека, а сейчас? Что будет делать твоя гармоническая личность, когда весь физический труд заменят автоматы?! Будут опять бегать трусцой и заниматься аэробикой?

Харитон победно положил ногу на ногу и, склонив голову, взглянул сначала на Степана Петровича (вот таков его лечащий врач!), а затем на институтского друга.

Но Валера отреагировал на редкость быстро и запальчиво:

— Вот тогда пусть занимается! Когда полезного поля деятельности для физической силы не останется, когда в ней не будет общественной потребности, — тогда и только тогда это будет, как ты сам выразился, в полном согласии с нравственностью. А сейчас, сейчас они бегают по грязным аллеям, вместо того чтобы их подмести, бегают, дожидаясь, когда жена притащит к обеду пудовую авоську. В кабинетах лечебной физкультуры размашисто и картинно, прямо по-мясоедовски, имитируют косьбу, заботясь лишь о собственном дыхании и ничуть не задумываясь о дыхании тех, которые с настоящей литовкой от зари до зари управляются. Э… да что там! И потом, я же не сказал, что модель, над которой мы работаем, предел развития. Я не утопию предлагаю, а будущую реальность. Причем пока далекую, как горизонт, манящую, как горизонт…

— И недостижимую, как горизонт, — ехидно вставил Харитон.

— Нет, достижимую! Ведь действует же она в этих стенах.

— Представляю себе первый газетный репортаж с заголовком: «Будущее рождается в ЛТП».

— Да, в ЛТП. А где еще я мог бы найти подобную базу? Здесь побывали представители самых разных профессий, слоев общества, интеллекта. Без отрыва от основного производства, как ты понимаешь, они меня не устраивают. Инженеры, конструкторы, слесари, токари, чертежники, математики… Здесь была возможность соединять их в цельные микроколлективы.

— Почему была, а не есть. Ведь ты же продолжаешь работу?

Валерий вновь сел в свое кресло, горестно усмехнулся:

— Потому что была… Ты что считаешь, что я от хорошей жизни заведующего овощебазой подключил? Только храпит и мешает соседям. Там и без кибернетики все ясно. Я ведь уже на финишной прямой, после стольких лет…

— Так что же произошло? — стыдясь за недавнее ехидство при виде скорбного лица друга, спросил Харитон.

— Будто не знаешь! Вся страна знает, наш Хоттабыч не в курсе. После указа по борьбе с пьянством мой контингент, увы, резко изменился. Интеллигенцию в ЛТП теперь не заманишь. Пить-то пьют, конечно, но до нас докатываются только идиоты. У меня пять палат выведены на «СПИ», а работают ныне всего две, шесть гавриков. Да и те не могикане…

— А как вы все-таки подключаете мозг к машинам, вот это интересно, — поспешил воспользоваться паузой давно снедаемый любопытством Малыгин.

— На пальцах это, пожалуй, не объяснить. Ну если упрощенно, главным было найти код языка мозга. Есть такая славная наука нейролингвистика, исследующая процессы в центральной нервной системе человека, и частности, процессы, связанные с произнесением и распознаванием речевых высказываний. Импульсы мозга могут остаться в памяти, могут лечь на бумагу, могут перейти в звуковые колебания и так далее. Рождается энергия, а она, как известно, может преобразовываться.

— Ну не провода же вы втыкаете в мозг?

— Удивительный вопрос для человека с инженерным дипломом, — улыбка стерла озабоченность с марковского лица. — Александру Степановичу Попову девяносто лет назад, наверное, задавали аналогичный: «Как это вы без проводов?» Я вовсе не хочу вас обидеть, Степан Петрович, но когда вы видите на телеэкране космонавтов, вы не удивляетесь и не представляете себе гигантские мотки проволоки, когда читаете в газете о том, что с крыши американского посольства прослушивают телефонные разговоры, тоже. А тут обязательно провод из уха. Все датчики расположены в изголовье кроватей и ничуть не мешают комфорту.

«Вот откуда эта необычная приземистость коек», — подумал Харитон, а вслух участливо предложил:

— А почему бы тебе не привлечь добровольцев?

— Это кого же?

— Да хоть меня и других друзей для начала.

— Милый Харитон, ценю твой порыв, но я же объяснял, что меня не устраивает просто выход в ночную смену. Мне нужно, чтобы человек проходил полные суточные циклы в течение хотя бы нескольких недель.

— Можно взять отпуск, — парировал Харитон.

— Можно, но вместе с направлением в ЛТП. Иначе как я все это буду оформлять. Ты по-прежнему считаешь, что найдутся энтузиасты? Или ваше предложение снимается?

— Да, ты прав, все сложнее… — задумался Харитон.

— Только не предлагай перенести эксперименты в другое место. Его еще надо найти, а на одну только переустановку оборудования, на отладку потребуется столько времени, что… Нет, Харитон, я в тупике.

— Но ведь у тебя уже почти все готово. Если ты обратишься в институт…

— Если я обращусь в институт, я потрачу такую же уйму времени на симпозиумы, консилиумы, ученые советы, экскурсии… Через неделю придется менять линолеум в коридорах… Впрочем, погоди, погоди… Степан Петрович, вы хотели бы принять участие в эксперименте?

— Я?.. Как технолог? — Достаточно было бы применить простейшее π, чтобы по вытаращенным глазам Малыгина вычислить степень неожиданности этого предложения. — Ну, я не знаю…

— Да, да, и как технолог тоже, но главное — ведь вы лежите в стационаре, в хирургии, у вас прекрасная запись в больничном листе. Вы ничуть не рискуете репутацией, даже совсем наоборот. Над чем вы там у себя сейчас работаете? Что-нибудь не клеится?

«Вот таков Марков всегда, — подумал Харитон, — только что казался загнанным в угол, но блеснула идея, и он уже в атаке. Причем даже меня не спрашивает, сумею ли я все оформить. Какой выход нашел! Можно лишь позавидовать этой дерзости».

— В общем не то что не клеится, но… — мялся в это время взятый врасплох Малыгин.

— Ну точнее, точнее… Не бойтесь… Успех вам обеспечен. Вы, именно вы можете сейчас решить дело…

Харитон снова вспомнил о гипнозе, уж очень знакомыми показались нотки Валеркиного голоса. Да, да, почти как у незабвенного доктора Цветкова. «Может, и меня он решил уговорить так же?» — легкое беспокойство шевельнулось внутри.

А Степан Петрович уже рассказывал Маркову о сложности перехода на какое-то новое сырье с применением дифенила. Рассказывал обстоятельно, загораясь вниманием и чуткостью собеседника. «С этим все ясно, — мысленно решил Харитон. — Еще одну койку можно к «СПИ» подключать». Видимо, так решил и Валера, поскольку впервые за время беседы взглянул на часы и, как говорится, резко взял быка за рога.

— Завтрашний день уйдет на закладку вашей информации и на обследование. — Валера припечатал свою руку к столу. — Начнем работать!

— Доктор, но сейчас-то я не смогу, я же болен, — как бы очнувшись, вдруг проговорил Степан Петрович.

— Да чем же, чем вы больны? — едва сохранив спокойствие в голосе, спросил Марков.

— Ну как же, ведь я рассказывал вам про гвоздь…

— Какой гвоздь? Ах да, гвоздь! — Марков артистически возвел глаза к небу. — Вы что, серьезно считаете, что человек может во сне глотать гвозди?

— Но вы же сами говорили о непознанных до конца возможностях человека во сне… — неуверенно ответил Малыгин, — так может…

— Не может, не может! — кажется, несколько теряя самообладание, перебил его Валерий. — Я говорил о работе мозга! Мозга, а не пищевода. Никакого гвоздя у вас и к помине нет…

— Но мне показалось… — робко, но все же попытался продолжить Малыгин.

— А рентгену не показалось! — отрубил Марков.

— Так, значит, я здоров, доктор? — И, переведя взгляд на Харитона, увереннее повторил: — Абсолютно здоров?

— Насчет абсолютного здоровья обращайтесь к Харитону Аббовичу. Это он должен знать. Для моего эксперимента, для нашей задачи вполне здоровы.

— Так, значит, гвоздя нет?

— Харитон, я тебя умоляю, ну скажи ему, что нет. Нет гвоздя! — откинулся на спинку кресла Марков.

Услышав подтверждение Харитона, Малыгин расплылся в улыбке, свободнее устроился в кресле.

— Ну так что, согласны теперь? — успокоился вместе с ним и Валера.

— Так если гвоздя нет… — тогда чего же я тут делаю? — вдруг встрепенулся Малыгин. — Дел невпроворот, а я тут загораю в халатике.

— Вот-вот, мы с вами этот переход на дифенил быстренько оформим! — радостно поддакнул Валерий.

— Дифенил — да, а кухню?

— Какую еще кухню? — не понял Валера и, устало подперев лоб рукой, уставился на Малыгина.

— Я ж кухню деревом обшивал. Половину заделал любо-дорого. А половина осталась. Сейчас на май гости придут — ахнут! Всего на пару дней работы. Нет, доктор, не могу, и не уговаривайте…

Старенький «Запорожец» Харитона чихал у каждого светофора, а на прямой скулил, будто педаль газа упиралась в живое тело. Харитону стало жалко машину, и он сбавил скорость. Потом жалость обратилась и на ее хозяина. Виски покалывало так, будто к ним уже подобрались пиявки электродов. И избавиться от этого ощущения не удавалось. Стало жалко и Валерку, который на прощанье сказал, что гвоздь у Малыгина все же есть, и не у него одного, и сидят эти гвозди так крепко, что выдернуть их не под силу ни хирургу, ни психологу. Стало жаль молчавшего на заднем сиденье Малыгина. Стало жаль…

История болезни

Рассказ

«…Плюс пять-семь градусов. Небольшие осадки…» Константин Павлович вздохнул и выключил телевизор, по дожидаясь повтора вчерашней информации о том, что наблюдалась такая погода сто лет назад, а стало быть, в царствование последнего Александра. Поднялся с кресла, сделал несколько медленных орбитальных движений головой, помассировал шейные мышцы. Если перепады давлений оказывали на венценосную голову столь же тяжкое воздействие, как на профессорский затылок, то для объяснения административного произвола или отмены подушной подати едва ли стоит перерывать груды документов и свидетельств. Впрочем, современные беллетристы примерно так и поступают с историей ближней и дальней, внимая не столько Соловьеву и Карамзину, сколько Боккаччо и Фрейду. Куда и эффектнее и проще объявить того или иного тирана параноиком, объяснить непоследовательность политики другого регулами его супруги или фаворитки, поражение полководца — насморком или промашкой полевой кухни, непомерную активность правой руки — следствием сухотки левой и так далее. Читателю же при этом остается гадать, как повлияла резкая оттепель на состояние самого комментатора. Как это еще никто не додумался наложить сетку погодных данных на исторические события? Всех этих перепадов давлений, магнитных бурь, солнечной активности, вспышек на Сириусе?

Константин Павлович приоткрыл форточку, сплел пальцы на ноющем затылке, сделал глубокий вдох, будто приподняв на мгновенье некую крышку в легких, которая затем вновь опустилась, доведя до прежней отметки запас кислорода в организме. Ужо несколько дней не покидала его эта внутренняя тяжесть. Какой там Александр Третий… Он не дожил и до пятидесяти. В его возрасте, два десятка лет назад, Константин Павлович если и бывал озадачен превратностями погоды, то лишь перед тем как выйти из дома, неуверенно теребя в руке зонт, вручаемой женой, или стремясь будто ненароком оставить в прихожей шарф.

Два десятка лет назад… Почему-то в памяти встают только солнечные, весенние и летние дни. Будто не было ни слякоти, ни заунывно моросящего дождя, ни стылого ветра, от которого ныне уж не защищают ни пальто, ни связанный женой толстый жилет. Не всплывают перед глазами классически багряная осень, зимняя белизна. То есть, конечно, представить себе и то и другое он может, но вписать в этот пейзаж себя, какой-то свой конкретный день и час — нет. Много работал? Просиживал дни в библиотеках, архивах, аудиториях? А ночи за столом под матово-белым шампиньоном лампы? И потому любой, даже сумрачный день жмурил глаза? Или то были звездные часы? Статьи, сборники научных трудов, монографии, лекции, защиты, победы, а потом и учебники, редсоветы, президиумы… Как говорится, «до того ль, голубчик, было?», «каждая погода — благодать». К живым лучам славы незаметно прильнул искусственный свет софитов, пригасив лица в зале, отделив и отдалив их, как студентов-медиков, наблюдающих за сложной операцией через стекло. Этот длинный стол президиума, по сути, стал операционным столом науки, к коему имели доступ лишь носители стерильного, искусные хирурги истории и их ассистенты, анестезирующие и усыпляющие… Как и когда попал он, Воложский, в их число? Начал жить атмосферой подиума. Поди — ума. Поди, умным стал…

Или все они, вместе и отдельно, все поколение было ослеплено шестидесятыми? Когда без салюта, парада и Левитана не стало врагов ни впереди, ни сзади, ни слева, ни справа… Когда даже ему, историку, доктору наук, вдруг почудилось, что символика герба ожила не только серпом и молотом, колосьями и лентами, но уже и до лучистого, восходного горизонта, до города Солнца рукой подать! Всего несколько семилеток. Не он один, многие достойные ученые мужи всерьез уверовали в преимущества этого «семилетнего образования» перед всеми прочими. Вот уже из червонца рубль сделали. Металлический. Да и тот вскоре станет достоянием одних нумизматов, памятью о полете человека в космос. Миллионы людей вместе с Гагариным испытали тогда эту неведомую прежде легкость и невесомость.

Усмехнувшись, Константин. Павлович подумал, что реальную невесомость, причем не без помощи космоса, испытал рубль, который не только не исчезал, но активно размножался, приходясь, как и многое другое, уже не на тела, а на души населения. И эти души тайно богатели в соседстве с ничего не подозревавшей плотью.

А ведь спроси его тогда кто-нибудь из студентов, и профессор Воложский без заминки, уверенно и подробно мог рассказать о всех предыдущих прожектах отмены денег, о провале «бонов», «трудовых единиц», «именных билетов с купонами», изобретенных Розентуком еще в 1918 году, на память процитировал бы соответствующий декрет Парижской коммуны, привел бы шутку Владимира Ильича о том, что можно русский рубль считать знаменитым уже потому, что количество этих рублей превысило квадриллион, и его же горестное признание на X съезде касательно невозможности непосредственными велениями пролетарского государства наладить государственное распределение продуктов по-коммунистически.

Спроси его кто-нибудь… Разве не напомнил бы историк о времени, когда за пуд пшеницы давали двадцать коробков спичек?

Спроси его кто-нибудь… И уже тогда с высоты знаний и опыта Воложский легко пояснил бы неудачу двадцатых годов, эту нелепую попытку прыжка в коммунизм, будто на подножку трамвая, который дальше уж сам вывезет — жестом отчаяния, психологическим следствием гражданской войны, голода, холода, всеобщего изнурения.

Никто не спросил… А уж чего проще — вывести аналогию с новой войной — новое нечеловеческое напряжение, холодный мрак культа.

Никто не спросил…

С годами он понял многое. Понял и то, что прямая аналогия тоже была бы ошибкой. Не жест отчаяния то был, а вполне осознанная и тщательно выверенная акция ослепления лучезарным будущим, причем очень близким, дабы отвлечь от столь же близкого прошлого. Понял и то, что историков не только давно ни о чем не спрашивают, а и вовсе отучили говорить без спроса, посадили в блестящий лимузин сопровождения с заботливо зашторенными окнами и направили единым «кратким курсом». Не только историки, вся наука была переведена в эскорт.

Все научные идеи, взрастающие медленнее, чем кукурузный початок, сбрасывались с баланса, признавались неперспективными. И делалось это просто и привычно — на кафедре или в лаборатории появлялся одетый в цивильное матрос Железняков и объявлял свое сакраментальное: «Караул устал». Или еще яснее: «Которые тут ученые, слазь, кончилось ваше время». Что ж удивляться, что уже в семидесятых идеи того же Розентука явил как ни в чем не бывало академик Глушков. Отряхнул от нафталина и попытался перевесить их из старого неповоротливого гардероба в новенький шкафчик ЭВМ.

На стене за спиной зашипели часы — так старый деликатный «Мозер» предупреждал о том, что вот-вот пробьет положенные десять раз. Эти часы принадлежали еще деду Константина Павловича. Как и седое зеркальце, над стрельчатым окошком которого присела недремлющая резная сова, всем видом своим должная взывать к спокойному и мудрому восприятию меняющихся отражений, быстротечности жизни. Шесть резных стульев, в детстве казавшихся могучими благородными рыцарями круглого стола, снисходительно принимавшими на колени маленького Константина, ныне, утратив былое величие, притулились в промежутках книжных стеллажей, будто старички библиофилы или даже сухонькие интеллигентные смотрительницы музейных залов, безмолвные и незаметные для большинства публики, но готовые радостно послужить всякому любознательному посетителю. В этом кабинете теперь только один такой, но зато постоянный — шестилетний внук Константина Павловича Севка, Севастьян Алексеевич Воложский. Впрочем, его отношение к семейным реликвиям сродни тем давним. Недаром он любит заходить к деду в полном облачении оруженосца — расшитой бархатной феске и завязанном на манер плаща пледе, любит слушать о короле Артуре, Александре Невском, Айвенго, Илье Муромце, Дмитрии Донском.

Мысли Константина Павловича недаром оборотились к внуку. Часы пробили десять. Традиционное время вечерней сказки. Вот сейчас тихонько щелкнет и едва приоткроется дверь, блеснут в проеме пытливые голубенькие глазки. О чем он расскажет ему сегодня? Кого призовет на помощь? Тацита, Карамзина, Вальтера Скотта? Дебюты вроде «В некотором царстве, в тридевятом государстве…» обречены на провал — внук и сын историков, Севка требует конкретности. «И все-таки рискну!» — решил Константин Павлович, повернувшись на звук приоткрываемой двери и завидя маячащую в коридоре желтую пижамку.

— О чем сегодня, а, деда? — скользнув под одеяло и подвигаясь к стенке, спросил Севка. Вот так он замирает всегда в предвкушении рассказа о невероятных подвигах из славного прошлого.

— А вот послушай… — неторопливо усаживаясь на край кровати и тем выгадывая еще несколько секунд, начал Константин Павлович. — Давно это было. Так давно, что ни лета точные, ни прозванья истинные до нас не дошли. Одна лишь сказка осталась, да и ту немногие из живых помнят.

— Что, еще до Александра Невского? — деловито уточнил внук.

— Еще до, — уверенно ответил дед и, заметя, что успокоенный Севка повернулся на правый бок, продолжал: — Жило-было на свете государство. Могучее, богатое. Гостей хлебом-солью встречали, а ежели кто с мечом приходил, от оного завсегда и погибель имел. Добрые соседи множились, злые отчаивались. Мир царил в государстве. Тускнели мечи в ножнах, гнили стрелы в колчанах, зеленели пушки на рубежах.

— А пушек до Александра Невского не было, — чутко отреагировал педантичный Севка. — Пушки были при Петре Первом.

Да, тут профессор явно попал впросак. Ссылок на то, что в сказке все бывает, внук не признавал.

— Значит, при Петре Первом, а может, и позже, — поспешно согласился Константин Павлович, боясь не столько новой ошибки, сколько потери нити повествования. — Ну вот, порешили тогда граждане — чем добру зря пропадать, перекуем-ка мечи на орала, перельем-ка мы пушечки на колокола. Будем мирно орать да хвалу с благовестом друг другу воздавать… Благовест — это звон такой в один колокол.

— Знаю, — полусонным голосом отозвался Севка.

— Только одну самую большую пушку оставили — не поднять этакий вес на колокольню, а и сдюжили бы богатыри — все одно колокольни таковой не оказалось, а и построили б колокольню — все одно с его мощным языком ни одному звонарю не управиться. В общем, оставили ее памятью о великой славе ратной — прохожим на любование, ворогам на устрашение. А поскольку без дела она осталась, прозвал ее мастеровой люд царь-пушкой.

— Это которая у Дворца съездов? Да, дед?

— Да… Так они пахали и сеяли, сеяли и пахали да по праздникам звоном слух себе услаждали. Но уж больно праздники те были редки, а звонари больно хороши. И пришла тут кому-то мысль бойкая — люди мы, чай, свободные, неподневольные, живем в достатке, стало быть, и праздников можем больше иметь. Так потихоньку и раскрашивали календари свои… А договоришься со звонарем, он тебе в любой час прозвонит. И народ его охотно послушает, учитывая положение его высокое. Так и шел годами звон по стране великой.

Константин Павлович приостановился, вслушался в дыхание внука и продолжил:

— Только однажды какой-то трезвый звонарь взобрался на колокольню, глянул — ба, поля-то давно сорняком поросли, глянул дальше, а на рубежах-то уж вороги стоят. Воззвал он к согражданам своим, да не слышат они, от благовеста беспрестанного пооглохли малость. Только когда поняли, что петухи-то кричат, а заутрени не слышно, тогда и собрались на паперти.

К обедне колокола поснимали, снова на пушки их перелили, на врага наставили. Пошла пальба. Да то ли оружейники все повывелись, то ли в спешке тех же звонарей к пушкам приставили — в общем, к вечерне выяснилось, что палят друг в друга и уже жертвы есть.

Чья-то умная голова подсказала, что малые пушчонки оставить бы пока, а зарядить одну, ту самую царь-пушку, что стояла величественная, пышно изукрашенная на пьедестале гранитном. Собрали прислугу самую умелую, ядра старинные отыскали, фитиль запалили. Да призадумались. А когда кто стрелял из нее и стреляли ли? В цель ядро свое пошлет или прислугу собственную размечет? Так и остановились с фитилем зажженным. При виде огонька сего и вороги застыли, знать, о том же мыслят…

Севка, кажется, заснул. Не ворочается, ровно посапывает. Но сколько уж раз бывало, что преждевременное окончание сказки влекло за собой полное пробуждение и требование рассказать еще одну. Константин Павлович приучился действовать наверняка — растягивать импровизации, постепенно понижать голос, рискуя, правда, уснуть раньше внука.

— Одна умная голова — хорошо, да две — лучше. Вот вторая и посоветовала — надо кого из знающих иноземцев позвать, в прежние бытия так делали. А коли не пойдет, силой али посулами заманим. Нашлись иноземцы, и пушки наладили, и орала от ржавчины отчистили. И взяли недорого.

Стали опять жить-поживать, пахать и сеять, сеять и пахать. Лица у всех снова стали радостные…

Константин Павлович увлекся и не сразу заметил, что Севка заснул и досказывает он сказку самому себе. Себя убеждает, что лица у всех радостные. «Нет, Севка, не у всех. Про звонарей не забывай. Тоскуют они по колокольням своим, ночами литейному делу обучаются». Наверное, так закончил бы историк свою сказку. Завтра Севка обязательно напомнит деду о продолжении. Знать бы, на каком месте он заснул!

Константин Павлович поправил одеяло, тихо прикрыл дверь и вернулся в кабинет. Заслоняя глаза от света, сел к столу. Тяжесть в затылке не проходила. Пушкари и звонари… К кому-то нынче относят его самого, члена-корреспондента, лауреата, автора учебника, по которому отменены экзамены. Впрочем, ясно к кому, — «спрямитель и вульгаризатор». На последних собраниях и конференциях он чувствует себя ответчиком. Больше отмалчивается, как бы пользуясь презумпцией невиновности. Хотя многие уж быстрехонько перекочевали в стан истцов — журналисты, писатели, экономисты, да и историки. Критиковать легче. «Методологический консерватизм… Грубое администрирование… Вульгаризация и упрощение классового подхода… Апологетика якобинства… Адаптация к нечаевщине…» Чего только не наслушаешься. «Нет подлинной истории КПСС и СССР!» Да, нет. Как нет и истории Коминтерна, Коминформа, Первой мировой, революции, гражданской, Великой Отечественной… Для него эти эффектные заявления давно утратили свою новизну. Слабости своих учебников он знает лучше любого критика. Лучше любого критика он знает, как писались они, как рецензировались и редактировались. В его папках за четверть века наберется «выкроек» побольше, чем у иного портного. Так что, вывалить их теперь на стол и сшить по новой моде? Вываливал — не сшивается. Нитки-то по-прежнему белые. Писатели, видишь ли, обогнали историков. Ну так что ж. Историки и не должны быть штурмовой группой.

Всю войну Константин Павлович прошел в саперном батальоне. Копал, строил, наводил переправы. И давно уже вывел для себя аналогию между этими двумя своими профессиями. Писатели и должны, как фронтовые разведчики, первыми, подчас под огнем, форсировать реку истории, форсировать, используя индивидуальные, подручные плавсредства. Дело саперов — навести мост, по которому уверенно переправятся все и который будет служить долго. От добросовестности и умения сапера исход зависит никак не меньше, чем от разведки. Кто ж спорит, оперативность важна, но не в ущерб качеству. В основании его моста, его учебника, должны лежать твердые опоры, факты, которые не поколеблет время — ни ледостав, ни ледоход.

Пусть как угодно истолковывают досужие языки его молчание. Журнальных и газетных авторов ныне хватает, хватает и заявок в исторических редакциях. Хватает эпатажных речей. За последние несколько лет его коллеги записывались и в бухаринцы, и в зиновьевцы, и в троцкисты, проявив не столько исторические, сколько математические, если не сказать, коммерческие способности. Позаменяли минусы на плюсы, плюсы на минусы, подогнали к искомому ответу. А кому удалось подглядеть к соседу, списать что-то с лондонской, парижской или иной какой парты, тот и вовсе счастлив. Что ж делать, кому как не Воложскому знать, что в последние десятилетия все сколько-нибудь способные и грамотные студенты и аспиранты как могли избегали специализации по кафедрам истории СССР советского периода, истории КПСС, научного коммунизма, уходили в историю России, во всеобщую, становились античниками и медиевистами. А те, что не сориентировались вовремя, теперь с большим упоением громят Маркса, будто он виноват в их собственной бездарности. Конъюнктура уже в крови, привычка к социальному заказу крепка. Но конъюнктурщики были всегда, они не страшны, они управляемы. Опаснее, куда опаснее седовласые доценты, еще недавно тихие и скромные «люди из авторских коллективов», до зубов оснащенные холодным оружием цитат, вкладывающие в каждое выступление сэкономленную за годы тихой жизни энергию — «Это есть наш последний и решительный…» Мстительное племя реваншистов, лишенное чувства ответственности и даже инстинкта самосохранения. Этакие Помпадуры свободы, готовящие всеобщий потоп сразу после того, как сами уйдут в землю. С ними почти смыкаются и другие, выдающие свою бездарность за некую контузию застойного периода и при случае гордящиеся прежними неудачами.

Константин Павлович вздохнул, попытался отбросить эти думы. Но куда их отбросишь? Они бесполезны и назойливы, как дачные мухи. Накапал в рюмку лекарство. Придвинул рукопись, полистал. Обнажил перо. С радостью вспомнил, что забыл покормить рыб в аквариуме. А это дело взаимополезное. Успокаивает.

Рядом с банкой всегда лежала ложечка, но Воложский любил брать сухой корм в щепотку и будто манну небесную потихоньку сыпать внутрь пластмассового кружочка, наблюдая, как оживляется все подводное общество, и при этом каждая рыбешка ведет себя соответственно положению и сословию. Со смиренным достоинством, одна за другой, шествуют скалярии в черных сутанах, уверенно наполняют животики под мраморными жилетами гурами, выверенным и стремительным налетом берут свое меченосцы, суетливо мельтешат пестрые цыгане-петушки, деловито и рачительно, не приближаясь к поверхности, не тратя сил и эмоций, поедают обильно опускающуюся на дно пищу мудрые усачи-сомики.

Успокаивает. Константин Павлович сыпанул еще одну порцию, последнюю — много не имеет смысла. И вдруг улыбнулся пришедшему сравнению. Не так ли и наше общество встречает тоненькой струйкой просачивающиеся факты и документы. И кто-то сверху, подобно ему сейчас, наблюдает, успокаивается и решает: достаточно ли, хватило ли скаляриям, дошло ли до сомиков или все расхватали петушки — ведь много не имеет смысла.

Но рыбы безропотны. Молчат скалярии, гурами, петушки… Причем только неопытному человеку кажется, что обездолены именно сомики. А приглядись, и заметишь, что тот же петушок, наделав шуму и схватив всего-то кроху, топит в добычу сомикам куда больше. Петушок публикует статейку в «Огоньке», сомик защищает диссертацию.

Снова зашипел пунктуальный «Мозер». Пора вести на прогулку Арапа. Константин Павлович слышал, как, цокая лапами, дог уже дважды подходил к его двери и призывно вбирал носом воздух. Никак не привыкнет к изменению графика. Увы, Воложские живут в академическом доме, где собака у каждого второго, и скверик напротив в вечерние часы превращается в эдакую рощу героя Академа, в коей современные платоны ведут чинные диалоги о демократии и государстве. Прежде и Константин Павлович с удовольствием принимал участие в беседах, но с недавних пор ему стало казаться, что смысл общения хозяев, по сути, близок к тому, чем занимаются их питомцы, — радостное виляние хвостом и тщательное взаимное обнюхивание. Потому он и начал выходить на прогулку попозже.

Поблагодарив вышедшего хозяина томным взглядом своих спелых черешен, Арап с готовностью вытянул могучую шею и завилял хвостом.

«Костя, не забудь шарф!» — сквозь дверь спальни напомнила жена, услышав звяканье поводка.

На улице было тепло и сыро, да и сам двор с вновь построенными двумя башнями по бокам дополнял ощущение горьковского ущелья, предназначенного для уюта рожденных ползать. Вспомнился рассказ соседа о том, что его внучка-семиклассница, выйдя из метро на Пушкинской, не могла найти МХАТ на Тверском бульваре. Пять раз звонила домой из автомата. Что ж, детский сад — во дворе. Школа во дворе. И магазин, и почта — все рядом. А потом приезжие удивляются, что на их вопросы москвичи пожимают плечами. В новых районах давно прижилось выражение «поехал в Москву». Да и эти поездки — автобусом до первой норы метро — немногое дают. Впрочем, и знание города порой бесполезно. Окажись Константин Павлович в ситуации соседки-семиклассницы, ему, пожалуй, тоже не пришло бы на ум искать МХАТ, художественный, академический, в этой гигантской коричневой железобетонной (ж/б, кажется?) жабе, самодовольно усевшейся на бульваре, чтобы, подобно вампиру, переварить только что поглощенный ампир екатерининского фаворита Римского-Корсакова. В пасти этого чудовища и чеховский «Вишневый сад», и горьковские «Мещане» должны приобретать особый смысл. Но еще уместнее мольеровский «Мещанин во дворянстве». «Ну, господа? Как там у вас? Покажете мне нынче вашу безделку?» — вопрошает, одевши мраморный халат, сей железобетонный журден. Константин Павлович как-то, не поленившись, открыл энциклопедию, дабы узнать имя архитектора, этого новоявленного соперника Шехтеля, и прочел «В. С. Кубасов и др.» Опять-таки по Мольеру — «У меня есть один подмастерье: по части штанов это просто гений, а другой по части камзолов — краса и гордость нашего времени». Впрочем, здесь легко уподобиться экономистам, клеймящим историков. В каждой науке хватает у нас «новых МХАТов», в каждой науке множество этих «и др.», дыр и заплаток.

Свежий воздух, хотя и условно свежий, как все городское, как молоко, давно отчужденное от родительского вымени и прошедшее все мытарства пастеровского воспитания ради получения угловатой московско-финской прописки, все же благотворно действовал на голову, крепил веки, расправлял кожу лица, тонкими ручейками разливался по всему организму, нежно вытесняя излишнюю тяжесть, телесную и душевную. Заимев собаку по странной, как тогда казалось, прихоти жены, Константин Павлович поначалу воспринимал эти вынужденные прогулки одолжением супруге. С едва скрываемой досадой отрывался от привычных бдений за столом, обреченно натягивал пальто, втайне надеясь, что в последний момент кто-нибудь из домашних сможет подменить его. Но затем пристрастился, проникся симпатией к Арапу, ощутил заметный прилив сил и свежесть мысли после каждого такого выхода, и наконец, вполне оценил хитрость своей Ксении Сергеевны, перепробовавшей разные способы выуживания мужа на улицу (не могут же каждый день кончаться сахар, масло или хлеб, поступать счета за свет или телефонные разговоры) и нашедшей едва ли ни единственно верное решение.

Вот и сейчас, удовлетворенный началом прогулки, он свернул на центральную аллею пустынного сквера и замер. Всего в двух шагах от него занимался выпасом своего боксера один из соседей и, как бы ни хотел этого признавать Воложский, еще и коллега — Юрий Львович Харитонов, год назад назначенный на должность заместителя директора одного из академических институтов. Как-то давно Константин Павлович прочел, что у собак и их владельцев, если внимательно приглядеться, обнаруживается нечто общее в манерах, характере и даже внешности. То ли человек интуитивно подбирает четвероногого друга по себе, то ли собака под действием поводка и команд приноравливается к особенностям походки, а затем и привычкам хозяина, желая облегчить себе жизнь, а заодно и убедить человека в своей исключительной понятливости и преданности. Или куда более сильное чувство — животной зависти к всесилию патрона — заставляет копировать его повадки? А может, и то, и другое, и третье. Нельзя сбрасывать со счетов и предвзятость наблюдателя. Хочешь найти и найдешь. Во всяком случае, никакой другой породы, кроме боксера, вообразить в напарниках Харитонова Константин Павлович при всем желании не мог.

Отступать было поздно. Арап тянул поводок, да и заметивший их Харитонов явно выжидал приличное для приветствия расстояние. Константин Павлович смирился, расслабил мышцы лица и как ни в чем не бывало продолжил свое движение.

Как известно, почти каждая собака выражает дружелюбие энергичным помахиванием хвоста. Увы, боксер лишен и этого. А вся мимика его тяжелой морды ограничена ультракоротким диапазоном от свирепости до покорной тупости. Первое по отношению к догу величиной с теленка невозможно, а второе заставило Арапа брезгливо отвернуться.

— Здравствуйте, здравствуйте, Константин Павлович! Вы, кажется, тоже припозднились? Теперь нам, историкам, не до сна, статья за статьей, дня белого не хватает. Как-никак за полвека наверстываем. А народ ждать не любит. Вот сегодня был на очередной встрече с читателями. Семь потов сошло, — радостно затоковал Харитонов, на круглом лице которого Воложский не обнаружил ни малейших следов измождения. — А какую трепку нам вчера писатели задали на конференции! А? — восторженно продолжал тот. И вдруг, как бы осекшись, обеспокоенно сдвинув белесые бровки, осведомился: — Но что-то я вас там не приметил. Не приболели ли? Зима-то ныне вон что творит. Прямо революция февральская…

Довольный своей шуткой Харитонов рассмеялся. Улыбнулся и Воложский. Той поспешности и напыщенности, с которыми Харитонов разыграл дебют разговора. Этот наверстает за полвека! Статьи Харитонова Воложский читал. В них та же скороговорка, то же стремление с ходу занять все поля своими фигурами. Эффект, рассчитанный на замешательство неискушенного игрока. А если разобраться — то и фигуры под боем, и король оголен. Стихия Харитонова — блиц. Побольше ходов, пока флажок не упал. Таков он был всегда. Соответствовал быстротекущему моменту. Константин Павлович помнит нынешнего доктора наук студентом, точнее, комсоргом курса, аспирантом, точнее, членом парткома факультета. Экзамены и зачеты принимать, правда, не приходилось, но, вероятно, как и на собраниях, светловолосый коренастый паренек с целинным задором, что называется, в охряпку сколачивал крепкие срубы из постановлений, речей и лозунгов, считая всякое сомнение чувством классово чуждым и вредным. А как теперь? И сам пообтесался? Или с привычным энтузиазмом оседлал гребень новой волны? Впрочем, какая разница! — досадуя на мимолетный интерес, обрубил свои мысли Воложский.

— Тяжело, хлопотно, но радостно! Радостно! — приняв молчание Константина Павловича за проявление внимания, продолжал восклицать Харитонов. — Вот и на нашей улице праздник. Историки нарасхват. Только пиши. Редакции покоя не дают — очерк о Рыкове, очерк о Бухарине, статья о НЭПе. Лакун накопилось изрядное количество. А вы, батенька, что-то молчите… — вдруг с неким отеческим «ай-яй-яй» в голосе произнес Харитонов.

Константин Павлович едва успел заарканить скакнувшие было от подобного обращения брови и нарочито спокойно заметил:

— Чтобы говорить, а паче писать, надо знать!

— Вот потому-то вдвойне досадно молчание посвященных, — искусно нашелся Харитонов.

«Пообтесался, явно пообтесался», — мысленно констатировал Воложский и, не желая вступать в полемику, двинулся было по аллее. Но Харитонов со своим боксером шагнул следом.

— Если когда и стоило молчать, то не сегодня. Истина нужна как хлеб. Больше хлеба! И если мы не поделимся — это будет едва ли не преступлением!

— Чего же не поделиться, — угрюмо согласился Воложский. — У меня вожжи, у вас — курица. Давайте объединимся. Только это уже было, в коллективизацию. Дело за малым — лошадь к вожжам раздобыть, да петуха к курице. А еще лучше невесту с богатым приданым.

Ему вспомнился давний фильм, в котором некий карикатурный хлыщ корчил из себя состоятельного аристократа. Днем совершеннейшим comme il faut, при канотье и тросточке, пил в ресторане кофе, а по ночам на убогом чердачке крахмалил единственную манишку и пристяжные манжеты. Что ж, парочка накрахмаленных цитаток, пришпиленных позолоченными фактиками, нафабренные афоризмы… Полный набор! И когда еще истосковавшаяся по искренности, доверчивая вдовушка узнает, что ничего-то там нет за душой, как нет и самой души, — под щегольским смокингом лишь прелая волосатая тщедушность. Но уж руками не всплеснешь — штопкой заняты. Одна надежда, что лопнет сей супруг от ненасытности, подавится приданым.

— Это вы на архивы намекаете? — по-своему понял Харитонов. — Тут я с вами согласен. Но и сейчас многое выплывает. Одних только реабилитированных имен сколько, а будет еще! Комиссия работает.

— Комиссия-то работает. Только мы с вами все в том же положении. Прежнюю историю писали, не зная истинных причин репрессий. Репрессировали, значит, было за что. Новую будем писать, снова не зная документов. Реабилитировали, значит, есть за что. Поменяем местами слагаемые истории. А сумма, сумма изменится ли?

Вот вы пишете о Бухарине — жертве, о Бухарине — истинном ленинце, любимце партии. Но что прикажете делать с его постулатами о принудительной дисциплине, об уничтожении так называемой «свободы труда», о том, что элемент принуждения и репрессий играет тем большую роль, чем больше процент не чисто пролетарских элементов — с одной стороны, и несознательных или полусознательных элементов среди самого пролетариата — с другой? Или о том, что пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи?..

— Это вы о статье «Экономика переходного периода?» — опешив от бурного, будто прорвавшего плотину потока цитат, уточнил Харитонов.

— Это я о Бухарине, — отрезал Воложский. — Могу напомнить и доклад на Первой Всесоюзной конференции по планированию научно-исследовательской работы. Уж это-то относится к нам с вами впрямую. Так сказать, завет ученым. «Пролетарская диктатура имеет не меньше оснований на решительную оборону и на истребление вредителей, чем якобинская диктатура — на истребление своих контрреволюционеров». Видите, сравниваются основания, а нам с вами можно сравнивать уже и итоги. «Рабочие СССР, жертвующие многими нуждами сегодняшнего дня в пользу будущего, развивающие дьявольскую энергию, показывающие чудеса трудового напряжения и трудового героизма, не могут просить «извинения» перед холопами капитала, великодержавности, империализма: они обязаны перед историей предложить саботажникам, подрывникам своего труда, агентам империалистической разведки физическую или моральную гильотину». Это не Сталин, не Берия, не Вышинский. Это Бухарин. А какие «дьявольские чудеса» последовали, мы более-менее знаем. Формулировочки пригодились и для самого Бухарина.

— Но Бухарин, как и Каменев, и Зиновьев шли к Сталину, боясь Троцкого… — вставил было Харитонов.

— Боясь Троцкого?! — усмехнулся разгорячившийся Воложский. — Нет, парижская гильотина была перестроена в отечественную мельницу. Как мешки с зерном, спускали в жернова своих соратников. Не успел Бухарин вовремя отдернуть руки, и его смолола мельница, затем Радек у желоба зазевался. То же с Крыленко — прокурором и жертвой. С Тухачевским… Да мало ли! Вспомните Кирова на пятнадцатом съезде: «оппозицию нужно отсечь самым решительным, самым твердым и беспощадным образом». По-вашему, Троцкого боялись даже тогда, когда он был далеко за пределами нашего отечества? Тут уж стоит привести слова Иосифа Виссарионовича: «Я мало верю в мужество, например, Зиновьева или Каменева, которые вчера разносили Троцкого, а сегодня с ним лобызаются». А добродушный старичок Калинин, этакий горьковский Лука в ранге «всероссийского старосты», убеждал: «Что вам стоит для ЦК объявить белое черным?» Страна с умилением смотрела кадры кинохроники про то, как дочь скромнейшего Рыкова пишет школьное сочинение, слушала славословия Бухарина в адрес «великого отца и учителя» и, кажется, готова была растерзать каждого зараженного предрассудками прошлого, предрассудками науки, литературы, правосудия, нравственности, предрассудками здравого смысла… И что же теперь нынешнему историку, нам с вами, предстоит лишь поменять калининский негатив на позитив? Что вам стоит для ЦК?!

Тихо, Арап, тихо… — погладил Воложский шелковую шею дога. Обеспокоенный тоном хозяина, тот было принял стойку и предупредительно зарокотал, заставив боксера поросенком прижаться к ногам Харитонова.

Воложский видел, что Харитонов уже подготовил некие возражения. Обычно в таких случаях Константин Павлович любезно и уверенно предоставлял оппоненту возможность высказаться. Но сейчас он не мог, не хотел останавливаться. Он действительно долго молчал. Молчал на ученых советах, на собраниях, на той вчерашней конференции, о которой упомянул Харитонов. Пришел, сел в дальний ряд и с горечью наблюдал бессмысленную, неравную схватку писателей с историками, именитых со степенными. Даже не со степенными, а так — остепененными. Никто из действительно уважаемых, серьезных ученых не выступал. Команда историков напоминала собой хоккейную сборную Канады, спешно составленную из второсортных профессионалов, свободных от серьезных занятий в своей собственной лиге. Ну как можно было отнестись к докладу, конструктивные предложения которого сводились к тому, чтобы ввести в литературно-художественных журналах рубрики или странички подлинной истории, создать при Союзе писателей информационный банк исторической памяти… Так и было сказано — «подлинной». Будто иная имеет право именоваться историей. Банк — это действительно модно сейчас. Жаль, что не предложили кооператив создать по изучению «подлинной» истории.

Впрочем, иного доклада от Василия Игнатьевича Тарабанько ждать и не следовало. Этот прилежный членкор был традиционной палочкой-выручалочкой отделения истории на всякого рода значительных ненаучных мероприятиях, безотказным умельцем выступлений по типу «а в остальном, прекрасная маркиза…». Он не подвел и на сей раз, удручив, а постепенно и утомив жаждущую чего-нибудь остренького и пикантного аудиторию и одновременно создав привычную озабоченно-скучающую атмосферу в президиуме. Через полтора часа его достойно заменил содокладчик — литературовед, пространно рассуждавший о неверно понятом истинном значении метода социалистического реализма и скромно умалчивавший о значении собственных многочисленных работ, способствовавших этому процессу.

Ну а дальнейшее представляло собой то ли некий турнир зоилов, то ли пляску ранних христиан вокруг поверженного истукана. Бывает, что пришедшая на ум поэтическая строфа или, того чаще, песенный куплет ведет себя подобно беспардонной особе, в который раз обсуждающей по общему телефону одну и ту же перипетию личной жизни. В ушах Воложского неотвязчиво звучала пушкинская эпиграмма:

Кто ж вступился за Пифона,

Кто разбил твой истукан?

Ты, соперник Аполлона,

Бельведерский Митрофан.

А с трибуны снова и снова говорилось о необходимости серьезнейших сдвигов, глубоких идей, новых коренных переломов. Хотя для начала стоило бы наложить гипс на прежние.

После второго перерыва добился слова девяностолетний академик, чей портрет на почтовой марке был еще в юношеской коллекции Воложского. Его появление на трибуне было встречено молчаливым изумлением. Одни его лишь когда-то читали, другие давно не видели. И все позабыли. За глаза его называли «фараоном» — сухой, морщинистый, матово-желтый, с замершей суровостью на лице. Знали, что он глух, и эту глухоту почему-то ассоциировали и с немотой. Но едва добравшись до трибуны, вцепившись в нее фалангами пальцев, будто рак-отшельник в уютную раковину, он заговорил громким, трескучим голосом, некогда, видимо, хорошо поставленным, но уроненным и склеенным, будто старая патефонная пластинка: «В наше революционное время, товарищи, я предложил бы несколько изменить периодизацию построения социализма в нашей стране…» Речь его действительно напоминала пластинку, которую некий чудак стремился всунуть в современный кассетник. Солидная публика вынуждена была вести себя, как школьники при виде испачкавшегося мелом учителя — прикрывать ладонью губы, давиться смехом и жалеть, что невозможно нырнуть головой под парту. Впрочем, раздался и откровенный смех и хлопки. В первую минуту и Константин Павлович поддался общему настроению, затем тихо встал с кресла, вышел в пустынное гранитное фойе, спустился по ковровой лестнице в гардероб, оделся и пошел в противоположную от метро сторону. А вот Харитонов наверняка дослушал, доулыбался, может, еще и выступил. И сейчас дослушает. Что для него Воложский? Не сегодня-завтра тот же академик с почтовой марки… Семьдесят… Для истории — этап, для историка — жизнь. И последний шанс сплести свою судьбу с будущим. Этот шанс — его учебник, новый учебник, те самые стопки листов с бесконечными вставками и правками, с бесконечными мучительными, почти маниакальными видениями компромиссов, кропотливыми поисками истинного цвета в местах, которых коснулась хлорная известь запретов.

И сейчас, слушая сентенции Харитонова о том, что нынешнее время — газетное, журнальное, период коллективных поисков истины, а вовсе не фундаментальных авторских трудов, Воложский все чаще и чаще нетерпеливо поглядывал на окно своего кабинета, освещенное зеленой настольной лампой, будто ждал некоего призывного сигнала. От кого? От лампы? От рукописи? От письменного стола? Если и одушевить его, то кем он предстал бы? Боевым конем? Не из одной схватки выносил Воложского сей верный товарищ. Вместе дневали и ночевали. И тут Константин Павлович горестно усмехнулся повороту мысли, не исключено, что не просто боевой конь, но конь вещего Олега. Или, массивный, изукрашенный резьбой, он больше сходен со слоном Ганнибала? «Шагают слоны Ганнибала по узкой альпийской тропе. Какая в их спинах усталость! Какая покорность судьбе!» Узкая альпийская тропа истории уже ждет их, а он все гуляет по аллее с Харитоновым.

Решив, что пора кончать этот разговор, точнее, давно уже монолог Харитонова, Воложский вновь открыл клапан восприятия, даже сосредоточился, ибо лучшая концовка — это точный ответ.

— …Я не за то, чтобы сглаживать или приуменьшать ошибки и заблуждения того же Бухарина или Каменева, Троцкого, Зиновьева. Но нельзя ведь игнорировать их заслуги. Их ценил Ленин. А иные сейчас вырывают цитаты времен военного коммунизма и обличают.

— А иные пользуются ленинскими оценками как индульгенцией, — отреагировал Воложский. — Ныне и присно и во веки веков. Но это ведет к тому же застою, так сказать, «вставай, проклятьем заклейменный…», без тебя никак. Это тогда одна заслуга порождала пожизненную ренту наград, героев-рантье. Спас «малую землю» — губи большую. Распахал целину — топи и иссушай вековую пашню. Сажал персональный самолет — сажай всю гражданскую авиацию. Стоило выплывать на быстрину, чтобы сменить один омут на другой. Нет уж, кто-кто, только не историки должны руководствоваться мудрым выражением про ушедших из жизни. Тем более что «либо ничего» уже было. Задумчивая Клио при всем аскетизме должна быть наследницей Фемиды по части одного ценного имущества — весов. На повязку и меч всегда охотники найдутся.

— Значит, для нашего брата важнее аптекарские весы? — улыбнулся Харитонов. — Но тогда не слишком ли силен будет соблазн составлять собственные лекарства?

— Если это действительно лекарства, то они не могут быть собственными. Они не придуманы, а лишь открыты, — быстро отпарировал Воложский. — А весы, согласитесь, куда полезнее, чем камень алхимика. «И для вашего брата тоже», — хотелось добавить, но он сдержался. — Если не возражаете, я сейчас и пойду к своим весам… Честь имею! Арап, домой!

Дог, давно тяготившийся обществом боксера, с явной радостью рванулся в боковую аллею.

— Что ж, счастливых рецептов! — попытался с той же легкостью попрощаться Харитонов. Но досада в его голосе все же чувствовалась.

Константин Павлович, направившись было к дому быстрым шагом, постепенно замедлил темп. Нет, конечно же, не слова Харитонова, не доводы и аргументы, которые он прекрасно знал да и слушал вполуха, скорее сам факт разговора снова разбередил душу. Весы, весы… А что взвешивать, когда составляющих, чистых веществ не хватает для нужного лекарства. Конечно, будь он тщеславным беллетристом или драматургом, запоем прочитавшим стенограммы съездов или записи того же Троцкого, вышедшие за границей книги Некрича, Сержа, воспоминания бывшего генерала НКВД Орлова или еще что-нибудь в том же духе, то состряпал бы массу душистых дурманящих снадобий. Жареные факты нынче идут наравне с вареными джинсами. Столь же эффектны и недолговечны. Но закон дефицита надежно обеспечивает не пострадавший от долгого хранения призыв: «Обогащайтесь!» Нынешним коммерсантам гласности и не снились архивы, подобные тому, что хранятся в толстых папках Воложского. Тут — все, что таилось за шестью печатями. Как в коконах лежат сотни, тысячи статей, десятки пухлых бестселлеров. Но, увы, нет и одного полного учебника. Для этого нужно проникнуть и за седьмую печать. Хватит ли сил и времени? Он готов даже к жестокому цейтноту. Единственная кровоточаще-красная папка среди множества серых содержит точные указания о недосягаемых пока источниках. Она специально стоит на самом видном месте, цвет ее действует на Воложского, как на изможденного корридой быка, раздражает и придает силы. Год назад он вложил в нее один из подлинных документов новейшей эпохи — собственноручный запрос в архив, на коем высокочиновной рукой наискосок была наложена резолюция: «Выдать тов. Воложскому К. П. ограниченное число второстепенных материалов по указанной теме». Далее уже совсем иным, приплюснутым почерком, без размаха и величественности следовала разрешенная цифирь. Бумага эта по чьей-то небрежности оказалась меж предоставленных Воложскому «второстепенных» материалов и действительно была самым ценным среди них. Ведь и она тоже история.

Дома уже все спали. Дог отправился к своей подстилке. Константин Павлович — к столу. Сел, придирчиво осмотрел бумаги, разложенные на широком зеленом сукне по ранжиру, как полки на Марсовом поле. Внимательно перечитал написанные за день страницы. Последнюю перебелил. Не столько из-за поправок — их можно делать бесконечно, — сколько для того, чтобы органично войти в прежнее состояние, в течение материала и продолжить письмо без шва на месте остановки. Его цель — не одна лишь хронология подлинных фактов, но попытка выявления их связей, побудительных причин, следствий, исследование механизма и логики процессов, их нарастания и затухания, психологии действовавших лиц и, едва ли не главное, как отделение зерен от плевел, разграничение случайности и закономерности, субъективного и объективного, естественного русла и рукотворных каналов. Ведь в истории тоже возможны и волевые повороты северных рек, людских рек, и исчезновение озер-племен, морей-народов, и вселенский потоп перенаселения. Случайности и закономерности… Закономерность случайностей. Логика противоречий. В Подмосковье сброшенная фашистами бомба открыла целительный источник. Зло порождает добро, и наоборот. Власть большинства может перерасти во власть целого, постепенно вбирая в себя меньшинство, ассимилируя его. Это казалось закономерностью. Но обнаружился и иной, более интенсивный путь — путь истребления меньшинства. Цель будто бы та же. А итог? Диктатура большинства перерастает в репрессии большинства. И человек уже следует логике детской игры в ножички — при попадании в чужое поле отрезается меньший кусок. Главное — держаться большинства. И общество неизбежно деградирует. Главное — держаться большинства, следовать за вожаком. Закон первобытнообщинного строя, стадный инстинкт. А этот изгой, неистово черкающий мелом на закопченных стенах пещеры, погибнет, если не от камней соплеменников, так от голода. Его труд оценят далекие потомки, излечившиеся от животного коллективизма. А затем может быть новый рецидив сокрушительного единства. Новые, еще более разумные, а оттого и более несчастные изгои. Горе познаваемо, счастье, пожалуй, нет. И чем выше развитие, тем осознанней и чувствительней беды. Беды, они вот, осязаемы. А идеал счастья все время у линии горизонта, впереди ли, сзади ли. Золотой век — в прошлом. Город Солнца — в будущем.

Константин Павлович, частенько впадавший в подобную философию, простую, как глоток воды, и потому столь очищающую, приучил себя быстро возвращаться в рабочее состояние, вспоминая древнюю истину — «Пока мы недовольны жизнью, она проходит». Да, наряду со стремлением к вселенскому благоденствию надо думать о благе и пользе каждого своего дня. Как-то лет десять назад один из студентов на лекции задал ему вопрос из разряда, что называется, глобально-банальных — в чем, по его мнению, смысл жизни? В том, чтобы найти этот смысл, ответил тогда Воложский. Обретенный смысл явится и путеводителем, и критерием отношения к словам, поступкам, людям, событиям. Ему не раз приходилось рецензировать диссертации, рефераты, книги, и очень часто он прибегал к незатейливому, но верному приему — заменял череду латинизмов на соответствующие русские синонимы, и под пышным кочаном терминов обнаруживалась убогая и тощая кочерыжка смысла. Как современная химия дает возможность растить гигантские несъедобные овощи, свинозавров непотребной величины, так и современная научная лексика дает солидные искусственные привесы диссертациям и дипломам. Можно назвать рыбу лабарданом, но на вкус она останется той же треской. Что ж, жизнь течет. И Брокгауз с Ефроном, и тем более французские энциклопедисты пришли бы в явное замешательство в том же рыбном отделе гастронома при виде неведомых им нототений, простипом, макрурусов. Современного человека скорее приводят в замешательство страницы из книги о вкусной и здоровой пище, выпущенной каких-нибудь тридцать лет назад. Вот хотя бы простейший рецепт осветления ухи путем опускания туда черной икры в марлевом мешочке и последующего ее удаления. Удаления куда? Неужто?! — справедливо возмутится сегодняшний гурман.

Константин Павлович вспомнил, что сегодня, как, впрочем, и обычно перед ночными бдениями, не ужинал. Натощак мысль бодрее. Даром что одни из французских королей придерживался обычая держать лошадей и поэтов впроголодь. Но теперь ужо половина второго. Можно перекусить и отправиться спать. Хотя этого-то часа Константин Павлович страшился больше всего. Засыпал долго, ворочался, безуспешно прибегая к самым разным способам аутотренинга и самогипноза. А часто, прекратив бесполезную борьбу, жалея потерянное время, вставал снова, записывал череду пришедших на ум мыслей, переделывал написанные вечером страницы, набрасывал план следующей главы. Пытался было прибегнуть к усовершенствованию, купил японский диктофончик и клал его рядом на тумбочку. Включал, но мысль, только что казавшаяся оригинальной, звучала как-то плоско, неряшливо, бессвязно, как пойманная ящерица, убегала, оставляя на пленке безжизненный хвост. Поэт, видно, прав — «мысль изреченная есть ложь». Сказанное как бы растворяется в воздухе, отчуждается, написанное — концентрируется.

Вот сейчас ляжет и будет считать до тысячи, добиваться легкости в ногах, руках, голове, думать о приятном и снова считать, отбиваясь от ассоциаций с соответствующими годами истории.

Свежесть и прохлада постели на какое-то время действительно дали успокоение телу и душе. Константин Павлович закрыл глаза и принялся вспоминать прошлогоднюю рыбалку в Карелии. Вот там легко было засыпать. Поел жареных грибков с картошкой, запил парным молоком, закрыл глаза, и только поплавок ныряет на мелкой волне. А потом и его будто крупный лещ или даже сом утягивает. Нет, не сом — сон. Крепкий, спокойный.

Константин Павлович вздохнул и повернулся на правый бок. Замер, прислушался. Где-то рядом тикают часы. Будильника на тумбочке быть не должно, а электронные работают без шума. Странно. Приподнял голову — нет, почудилось. Снова провалился в мягкую подушку, затих. И тут же проявилось ритмичное «тик-так, тик-так». Эдак не уснешь. Нажал кнопку лампы, огляделся. Часов в спальне нет. Потушил свет, но едва опустил голову, как вновь услышал навязчивый ход часов. Мелькнула догадка, что это пульсирует кровь в виске, прижатом к подушке. Но, напрягши слух, обратив его внутрь, почувствовал более медленные и глухие удары. Нет, пульс здесь ни при чем. Тикают все же часы. Пошарил под подушкой. Еще раз включил свет и заглянул под кровать. Мистика! Снова лег, и вдруг словно током прошибло под левой лопаткой, словно пулей навылет, парализовав дыхание и, кажется, даже руку. Тяжелая боль накрыла сердце. «Ксюша! Ксюша!» — хриплым стоном позвал он жену.

…Утром в палату пришла врач. Седая, строгая женщина в очках. Села на краешек стула возле кровати Воложского. Открыла тоненький серый журнальчик. Константин Павлович успел разглядеть лишь одно слово на обложке и на мгновенье оцепенел. Оно было то же, что и на пухлых папках в его кабинете. А после вопроса: «Ну и как все это у нас началось?» Воложский уже не удивился бы, если в приоткрытую дверь палаты заглянул Харитонов со своим боксером.

Долгие хлопоты о былом

Послесловие

Иногда проза Алексея Бархатова кажется изысканной, чаще простодушной. И то и другое обманчиво. В одной книге он попытался сказать слишком многое о прошлом и настоящем, потому от прочитанного нередко остается впечатление незавершенности, и это обидно, хотя бы из-за того, что в старинные дни, к которым с трогательной надеждой то и дело устремляется писательский взор, люди умели выговариваться до конца. В этом сборнике каждая вещь словно грустно улыбается, не желая публично выплакать последнюю слезу. Впрочем, Алексей Бархатов и сам таков, я его знаю. В его деликатном, лукавом добродушии чуткое ухо легко различит глубинную страдальческую ноту. Вот уж действительно редко страницы прозы столь полно соответствуют облику их создателя.

Прежде всего и надо всем в этой книге — Пушкин Александр Сергеевич. В «Постскриптуме» достало «тени плаща» Пушкина, чтобы придать повести пряный аромат, так точно, как самого поэта хватило на то, чтобы привнести особый градус во всю последующую российскую культуру. Всех подавляет присутствие гения, и это, разумеется, невыносимо. Но без него жизнь становится пресной, как войлок. Это испытал на себе некто Липранди, генерал, приятель Александра Сергеевича, благородный сыщик, разгадыватель тайн, с налетом все же полицейской дурнинки, желающий выяснить некоторые не проявленные, закулисные подробности роковой дуэли. Он толково ведет свой личный розыск, и гипотеза его основательна, попутно его мучают собственные проблемы, то да се, карьера, очередной виток вверх, но все гнетет сердце какая-то невнятная тоска, которой не ведает он точного значения. А все просто: Пушкин погиб, померк свет бытия. Кто был обласкан гением, тому все остальное мелко, серо, скучно. Не дай только бог перед собой в этом отчитаться, тогда уж пулю в лоб.

О Пушкине отговорили десятки поколений, одно за другим, как на перекличке, теперь вот новые писатели ищут новые слова о нем. Почему? Зачем? Какая в том необходимость? Или нет нам в отечестве других забот, голодным и разбойным, почти утратившим честь свою и силу? Или, поклонившись давно уснувшему поэту, надеемся замолить грехи перед еще не родившимися детьми? Увы, такое не удастся и черту с рогами.

Нет, тут иное. Во времена великих негодяйств, коими Россия богата, так славно, так утешительно вернуться благодарной памятью к тому, чей взор оставался трезвым и ясным до конца, кого не сломила кручина, кто простачком не был, но и подлецом не стал. Значит, можно так. Хоть гению можно… В гордом имени Пушкина навеки заключена идея тайной свободы, особенно мощно будоражащая воображение людей, обреченных на принудительное молчание. Дети безгласного века, вот кто мы такие, как бы ни пыжились ныне прорабы всех перестроек и переделов, с гримасами умалишенных пытающиеся вдруг заговорить от имени народов и правительств, представить картину иной. Каких народов и каких правительств? Уже поздно, тот поезд ушел. История не простит нам национального самоубийства, но грядущий Пушкин поймет. Теперь только на него и надежда. Авось да помилует, вникнув в наши роковые обстоятельства.

А пока… Профессор — историк Воложский из «Истории болезни» (поучительная трансформация чеховской «Скучной истории») явственнее, чем кто-либо, апеллирует одновременно и к прошлому, и к будущему, ибо в счастливом сегодняшнем дне ему не удается составить даже правдивый учебник. Причины все те же. Искусно об этом написано у А. Бархатова. Вот Воложский кормит рыбок в аквариуме. «Воложский любил брать сухой корм в щепотку и будто манну небесную потихоньку сыпать внутрь пластмассового кружочка, наблюдая, как оживляется все подводное царство и при этом каждая рыбешка ведет себя соответственно положению и сословию. Со смиренным достоинством, одна за другой, следуют скалярии в черных сутанах, уверенно наполняют животики под мраморными жилетами гурами, выверенным и стремительным налетом берут свое меченосцы, суетливо мельтешат пестрые цыгане-петушки, деловито и рачительно, не приближаясь к поверхности, не тратя сил и эмоций, поедают обильно опускающуюся на дно пищу усачи-сомики.

Успокаивает. Константин Павлович сыпанул еще одну порцию, последнюю, много не имеет смысла. И вдруг улыбнулся пришедшему сравнению. Не так ли и наше общество встречает тоненькой струйкой просачивающиеся факты и документы. И кто-то сверху, подобно ему сейчас, наблюдает, успокаивается и решает: достаточно ли, хватило ли скаляриям, дошло ли до сомиков или все расхватали петушки — ведь много не имеет смысла. Но рыбы безропотны…»

Думаю, пока не перевелись в отечестве люди, страдающие о нем одном, умеющие в любом, самом заманчивом и лихом эксперименте над «массой» угадать зловещую подоплеку и суть, еще не все потеряно. Русский интеллигент Воложский, проживший странную, чудную, чужую жизнь, но на пороге вечности страшащийся не смерти, а посмертного позора, иными словами, сберегший на интеллектуальной помойке живую душу — не в нем ли надежда на возможность лучшей доли.

Грустную книгу написал Алексей Бархатов, да и какое может быть веселье, если каждый наш праздник сейчас тут же напоминает поминки. И все же скажу так. Погрузится ли Бархатов с головой в исторические иносказания, озаботится ли более внимательно современностью, он пришел в литературу вовремя, повезло хоть в этом. Возможно, ему будет труднее и горше, чем его предшественникам, но ему будет, что делать.

Надо надеяться, век молчания исчерпал себя.

Анатолий Афанасьев

Экономисты ныне бурно обсуждают ошибки в планах, юристы — в законах, политики в пактах. Но ведь все это делали люди.

И вот здесь я вижу главное приложение писательского труда. Что же случилось с человеком в чертовом колесе цивилизации, если он утратил многие простейшие черты, вплоть до инстинкта самосохранения? Понять это невозможно, если не подняться ближе к верховьям, не проследить святую нить от Княжнина, Пушкина, Чехова, Платонова. Большинство считает, что ЧП произошло в промежутке Чехов — Платонов. А если еще раньше?..

Примечания

1

Высший свет (фр.).

2

Дорогой друг (фр.).

3

Римский поэт I в. до н. э., известный своими элегиями, в которых он воспевал любовь, тихую сельскую жизнь.

4

В древнегреческой мифологии загробный мир, царство мертвых, где пребывали после смерти тени героев и добродетельных людей.

5

Мой дорогой (фр.).

6

Имя героини древнегреческих и древнеримских произведений, воспевающих сельскую жизнь.

7

В древнегреческой мифологии фессалийский царь, у которого Феб (Аполлон), изгнанный с Олимпа Юпитером и превращенный в простого смертного, служил пастухом.

8

Чем больше это изменяется, тем больше остается (фр.).

9

Смелый, но необдуманный шаг (фр.).

10

В средневековых германских легендах дух воздуха, в переносной смысле — легкая, изящная девушка.

11

Мой ангел (фр.).

12

Простите за выражение (фр.).

13

Королевские молодчики (роялисты-хулиганы во Франции).

14

Первый любовник (фр.).

15

Хозяйство втроем (фр.).

16

Ради препровождения времени (фр.).

17

Жена знатного римлянина Коллатина. Оскорбленная царем Тарквинием Гордым, Лукреция заколола себя кинжалом.

18

Имя властительницы Карии в Малой Азии (IV в. до н. э.), прославившейся верностью своему умершему мужу Мавзолу. Воздвигнутый ею на могиле памятник (отсюда название «Мавзолей») считался одним из семи чудес света. Имя Артемизы стало символом женском верности.

19

Вечеринка (фр.).

20

Временным приют (фр.).

21

Какой очаровательный ребенок (фр.).

22

Умному достаточно (лат.).

23

В банковой игре — один промёт всей колоды до конца или до срыва банка.

24

Владельцы модных магазинов.

25

Шуаны — участники контрреволюционных восстаний в защиту королевской власти во Франции.

26

Человек, проявляющий излишнюю, часто напускную строгость в вопросах приличия.

27

Древнегреческого бога войны и музы истории.

28

З. Н. Самуркаш — молдаванка, вторая жена Липранди.

29

Римский оратор и теоретик ораторского искусства (ок. 35–86 гг.).

30

Римский поэт и философ-материалист I в. до н. э.

31

Богиня судьбы и возмездия.

32

Второе я (лат.).

33

Тартаковский А. Г. 1812 год и русская мемуаристика. Опыт источниковедческого изучения. М., Наука, 1980.

Content

Алексей Бархатов
Чужая весна

Ближе к верховьям

Постскриптум

Чужая весна

Голубой гусар

Три щелчка

Семь ноль-ноль

Гвоздь

История болезни

Долгие хлопоты о былом

Примечания