Н. Изабелль Бланко

Молчание

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Глава 1

Ониксовые ступени, ведущие к королевскому дворцу, заблокированы ликующей толпой.

Но только вид моего дома, приносит в мою душу столь необходимое ощущение покоя, нежели все эти существа, приветствующие мое возвращение. Не то чтобы я был неблагодарен, что граждане радуются моему возвращению; просто после двух с половиной тысяч лет борьбы за них, их защиты, такой прием стал в порядке вещей.

Однако сейчас дома быть непривычно. Я не появлялся здесь в течении пяти лет. Промежуток времени, который абсолютно ничего не значит для такого, как я, но все это время меня что-то терзало, и я не могу понять, что именно.

Красные листья этой стороны Бэнясаского леса[1] украшают землю. Шаги. Они кружатся на ветру, когда я ворошу их ногами; каждый шаг сопровождается новым приветствием или гордым ударом по спине.

Мой брат, Малахай, король нашей фракции, стоит на вершине лестницы, обнажив свои клыки в широкой улыбке. Он аплодирует с остальной частью его граждан, не обращая внимания на тот факт, что он, как наш правитель, должен быть тем, кому нет равных.

Как мой брат, он всегда был готов отойти в сторону и позволить мне быть в центре внимания. В любом случае, это его никогда не задевало; это был его способ выразить признательность за мои жертвы во имя его королевства.

— Великий Обсидиан возвращается со своей непримиримой героической ордой, — провозглашает он, его карие глаза, которые намного светлее, намного добрее, чем мои собственные — черные, сияют теплом.

Качая головой, я поднялся на возвышение и позволил ему обнять меня одной рукой.

— Мой король, вы удостоили меня такой чести.

Он обхватывает мою шею сзади рукой в перчатке.

— Это ты тот, кто удостоил чести нас. Проходи, оставь обожающие массы позади себя. Моя жена и дочь ожидают внутри, чтобы также поприветствовать тебя. Наша семья скучала по тебе.

Его жена и падчерица, как назвал бы ее мир смертных; но так или иначе моя душа теплеет при мысли о них.

Наша семья приняла его приемную дочь, как если бы она была нашей кровью. Черт, она звала меня «дядя» с тех пор, как я встретил ее в нежном трехлетнем возрасте. По моим подсчетам ей сейчас должен быть двадцать один год, или около того.

Почти готова к вступлению в брак.

Хотя, в конечном счете, мой брат держит окончательную власть над тем, кому достанется такое драгоценное существо.

Толпа все еще продолжает скандировать, в то время, как двери из оникса во дворец открываются сами по себе. За ними лежит обширный вход в крепость. Красные стены, черные полы. Свечи вспыхивают вдоль стен, все готово для радушного приема.

Но две женщины, стоящие прямо под люстрой впереди нас, привлекают мое внимание.

— Обсидиан!

Алессандра, наша королева, устремляется ко мне в своем царственном платье, ее корона сверкает на голове. Черные волосы того же оттенка, что и у ее дочери, сияют здоровьем. Ее бледные щеки покраснели от счастья, а темно-синие глаза увлажнились слезами.

Моя сестра по браку и духу. Женщина, которая подарила нам с братом только свою безграничную любовь.

Та, что настигает меня и охватывает в жизнерадостных объятиях…

И та, на которую я почти не обращаю внимания.

Не могу.

Позади нее приближается ее более темная версия с такими же черными волосами. Но вместо голубых глаз, она обладает темными — мрачная, преследующая копия моих собственных глаз.

Женщина подходит в темно-красной версии платья Алессандры, которое облегает каждый изгиб ее тела.

Мир по обе стороны от нас отступает, торопливо исчезая.

Фон за ней превращается в неясное очертание.

Эта женщина — потрясающее существо с глазами, которые напоминают мне о самых чудовищных деяниях, которые я когда-либо видел на поле битвы, ее походка — настоящая демонстрация грации и чувственности.

Я смутно замечаю, что руки выпустили Алессандру из моих объятий, что она улыбается женщине, взгляд которой пригвоздил меня к месту. Она оказывается на расстоянии вытянутой руки, и я внезапно теряю чувство равнодушия от отчаянного желания вздохнуть.

Твою мать. Я перестал дышать при виде ее.

Моя грудь расширяется, когда воздух снова наполняет ее, только это не просто воздух. Это больше.

Это разрушение.

Это тьма.

Это секс и самый восхитительный аромат крови, который я когда-либо, блядь, встречал.

Это зло. Завладение волей. Мои десны горят, клыки за губами удлиняются, и, если я не буду осторожен, скоро мои глаза выдадут меня с головой, благодаря этой внезапной жажде крови.

Мое пальто скрывает то, что происходит с моим телом, но мой член вдруг становится достаточно твердым, чтобы соперничать с золотом, из которого сделаны их короны.

Как будто я не трахался целую вечность.

Как будто я сойду с ума, если не сделаю этого сейчас.

Рука хлопает меня между лопаток, возвращая меня обратно, туда, где я сейчас нахожусь.

— А вот и она. Моя прекрасная дочь. Разве она не сильно выросла, Обсидиан? — чистое довольство Малахая и его неведение настолько всеобъемлюще, что мне становится жаль и его, и себя.

Ибо он не знает.

Он не понял.

Даже мать девочки, столь открыто защищавшая ее, не поняла.

Никто не догадался.

Кроме нее.

Девчонки.

Нет, взрослой женщины. Той, которая разделяет мой странный окрас среди нашего вида. Той, которая раньше оборачивалась миниатюрным тельцем вокруг моих ног и держалась за них изо всех сил.

Во всех смыслах и отношениях, моя племянница. Та самая девочка, которая всегда называла меня «дядей».

И она снова делает это, растянув пухлые губы в ленивой улыбке.

— Привет, дядя, — наконец пропела она.

Но это не тот тихий голос, который я помню. Этот голос более хриплый. Взрослый.

Мои клыки болят из-за вида ее бледной шеи.

Мой взбесившийся член пульсирует навстречу ей, не обращая ни на что внимания.

И она улыбается мне загадочной улыбкой, которая, тем не менее, выдает ее мысли.

Эта молодая женщина знает, что я хочу ее.

Знает, что я внезапно сгораю из-за нее.

Она выглядит так, словно готова поиграть с этим фактом. Использовать его.

Боги, я совсем не узнаю Каламити, и впервые после встречи с ней, ее имя обретает идеальный смысл[2]. Как будто ее мать, сама того не желая, назвала ее именно так, зная, какой она однажды вырастет и станет.

— Пойдем. Давайте все перейдем в главный зал. В вашу честь приготовлен пир, — мой брат остается в неведении, к счастью, и у меня нет другого выбора, кроме как позволить ему вести меня.

Каламити отклоняется, чтобы освободить место для нас, но это медленное, эфемерное движение, эти бархатные черные глаза, преследуют меня весь путь.

Я резко отвожу взгляд, но не раньше, чем холодное, странное ощущение, змеей сползает вниз по моему позвоночнику.

Впервые в моем бесконечном существовании я понимаю, почему смертные боятся нас. Каково это — быть пойманным на прицел таких, как мы.

Не то чтобы это имело значение. Наша фракция успешна благодаря строгому соблюдению нашей морали. Нашему кодексу чести.

Вся моя жизнь была посвящена почитанию этого кодекса.

Я жил этим.

Неважно, что только что произошло с моим телом, как этот запах поимел мою голову, эта молодая девушка — моя племянница, и она неприкосновенна для всех, кроме мужчины, которого выбрал для нее мой брат.

Это внезапное, яростное влечение бессмысленно.

Я повторяю это снова и снова, пока мы все занимаем свои места в роскошной столовой.

Я повторяю это себе, когда мой брат садится в конце стола, а его жена слева от него.

Продолжаю повторять это, когда я сажусь справа от него, а моя правая рука, генерал Дреган, садится рядом со мной.

Но, когда девушка — «моя племянница», напоминаю я себе — садится рядом с матерью, и спокойный, смертоносный взгляд находит мой, основы всей моей системы убеждений, кажется, содрогаются.

Эта девушка откуда-то знает, что мой рот наполняется слюной из-за нее.

То, что я хочу на нее напасть, как какой-то неотесанный варвар, прижимая ее к земле и оскверняя ее своим языком и членом. То, что я сопротивляюсь образам, которые заканчиваются тем, что с этой бледной кожи капает моя сперма.

Тем, что на этой бледной шее сверкает кровь после того, как я осушу ее, как дикарь.

Она знает, и я понятия не имею, что это значит…

Только из-за того, что она, кажется, не готова игнорировать этот факт, я пропадаю. Я понятия не имею, что она планирует делать с этим знанием, но эта крошка, похоже, готова исследовать его в некотором плане.

Прошло пять лет, и я был в восторге от возможности вернуться домой.

Но сейчас, небезызвестный смертельный мускусный запах надвигающейся гибели пронизывает воздух вокруг меня. Запах, с которым я столкнулся лишь несколько раз в моей жизни.

Прямо как перед заранее проигранной битвой.

Мой брат поднимает свой кубок крови, чтобы выпить за мое возвращение, даже не осознавая трагическую правду.

Мое возвращение может не стать поводом для празднования.

Я, мужчина, который сделал своей миссией защищать каждого жителя, которым дорожит это королевство, могу быть причиной гибели этой семьи.

Если я не смогу контролировать эту адскую похоть и держать Каламити как можно дальше от себя, это может быть последним, что я сделаю.

Да помогут нам всем Темные Боги.

Глава 2

— Ты когда-нибудь собираешься покинуть свою чертову пещеру?

Не обращая внимания на глупый вопрос Дрегана, пристально гляжу на шесть мониторов, которые расставлены вдоль длинного стола прямо передо мной. Я продолжаю читать сводки, поступающие из вне. Я слышу, как он передвигается по моим апартаментам, скорее всего, дотрагиваясь до дерьма, к которому он не имеет права прикасаться, но я позволяю ему продолжить.

Все лучше, чем его постоянные допросы в последнее время, его выводящее меня из себя любопытство, когда дело доходит до моей новой изоляции.

Две недели. Вот сколько времени прошло, с тех пор как я вернулся. С тех пор как я встретился лицом к лицу со своей повзрослевшей племянницей.

Моя племянница.

Моя племянница.

Моя гребанная племянница.

Это песня в моей голове, которую я отказываюсь прекращать. Потому что, когда-нибудь эта реальность снова закристаллизуется в моем мире. Когда-нибудь эта жгучая боль в моем животе умрет, как только мое тело вспомнит один очень важный факт: эта молодая женщина — чертова падчерица моего брата.

— Есть какие-нибудь новости о Влакине?

Фракция, из-за которой мы недавно провели пять лет на окраине границы с Бухарестом, воюя с ними.

Вопрос, на который я не против ответить.

— Они перегруппировываются, естественно. Но если они не смогут вырастить новое поколение воинов в одночасье, то их шпионы — вот о чем нам действительно стоит беспокоиться некоторое время.

— Ха, — слышен шаркающий звук.

Скорее всего, он просматривает мою ахинею.

Я позволил ему это, потому что здесь нет ничего, что могло бы разоблачить мою новую манию. Ничего стоящего там не скрыто.

— Что насчет Джиали?

— Мобилизация, но ничего, с чем мы не сможем справиться.

— А Цекле?

— То же самое.

И так далее, вместе с моим заместителем прокладываем себе путь вниз по списку наших известных врагов. Отвлеченный внутренними тягостными ощущениями в груди, я хрипло даю один ответ за другим.

До тех пор, пока вдруг позади меня не наступает тишина.

— В чем, мать твою, сейчас твоя проблема? — я бросаю через плечо.

— Забавно, мне интересно то же самое, мой старый друг.

Определенно все еще продолжает копать.

— Может быть, тебе следует сосредоточиться на более важных вопросах.

— Я и так это делаю. Похоже, что ты не посещал гаремы с нами после битвы.

Гаремы. Единственное необходимое зло, от которого мы не можем защитить своих неженатых граждан. Их наличие противоречит нашему кодексу, но наша биологическая потребность в крови и сексе делает их незаменимыми.

Я не посещал их годами. На поле битвы всегда были доступные женщины.

И теперь, увидев Каламити, я заперся здесь на всю неделю. Только моя рука, я и проигрышная битва с моими фантазиями.

Каждый раз, когда я закрываю глаза, и перед тем, как прийти в себя, вижу ее.

Я хочу ее.

Я, блядь, нуждаюсь в ней.

Шипя, я прижимаю кольцо большого пальца к кольцу на указательном пальце.

— Очень важные вопросы требуют моего внимания. Возвращайся в гарем и дай мне минуту покоя.

Его смех заставляет мои клыки удлиниться от бешенства.

Когда я оглядываюсь через плечо, он перепрыгивает через один из витиеватых черных столов из красного дерева, которые засоряют эту область моих апартаментов.

Словно гиперактивный, любознательный зайчик.

Дреган ухмыляется мне, шевеля своими темно-красными бровями.

— Может ли это быть связано с женщиной? Только эти адские отродья могут вывернуть самца наизнанку вот так. Я видел это слишком много раз.

Мой ответ?

— Вон, — спокойно приказываю я, указывая на дверь.

Только когда его глаза двигаются в этом направлении и расширяются, мое внимание перемещается туда, куда я указываю.

Или, точнее, на кого.

— Привет, дядя, — черные непостижимые ирисы движутся в направлении Дрегана, и эта снисходительная улыбка расширяется.

— Дреган, как у тебя дела?

Он так же ошеломлен, увидев ее в этом темно-фиолетовом обтягивающем платье. Моргая и заикаясь, он кланяется в талии.

— Ваше высочество. У меня все прекрасно. С-спасибо. А как вы?

Я убью его, если он еще раз запнется из-за нее.

Прежде чем Каламити смогла ответить, я поднимаюсь на ноги.

Ее взгляд устремляется в мою сторону, оглаживает мои черные брюки. Мой одинаково черный кашемировый свитер с длинными рукавами. Они закатаны до локтей, обнажая татуировки, которые покрывают мои руки, тыльную сторону ладоней и пальцы.

Каждая татуировка была дана мне как празднование моих побед на поле битвы. Каждая имеет священный смысл, который выходит далеко за пределы украшения.

И они ей нравятся. Я вижу это в голодной, сверкающей бездне ее глаз.

Черт тебя дери. Будто пылающий адский огонь попал прямо в мою кровь. Две недели отрицания жажды, бушующей во мне, словно приливная волна.

— Чем я могу помочь тебе, Каламити?

Нужно выпроводить ее отсюда, прежде чем Дреган заметит, что она делает со мной.

Прежде чем она продолжит делать это с ним, и я впечатаю его гребанное рыло в антикварный черный стол позади него.

Я едва видел ее с тех пор, как вернулся — по собственному желанию — но я понял, как мало она говорит в моем присутствии. С другими это не проблема, но ее слова при мне являются редкостью.

Может быть, она знает, что ее голос делает со мной, и она сожалеет.

Эта загадочная улыбка пробуждает мое любопытство. То, как она смотрит на меня, как будто я уже внутри нее, и она может видеть каждое противоречивое желание во мне.

— Моя мама просит вашего присутствия в главном зале.

Я сглатываю сухой песок в моем горле. Клыки пронзают нижнюю губу, когда они удлиняются.

— Я скоро приду, — прошептал я, стараясь изо всех сил скрыть их.

Никакого ответа. Просто еще больше мерцания в этих темных ирисах.

Она бросает взгляд на Дрегана.

Он выпрямился, но его взгляд остается неподвижным на полу в почтении к ее положению.

И ее незамужнему статусу.

И, скорее всего, потому что, если он пристально посмотрит на нее, то, вероятно, не сможет скрыть стучащего по нему вожделения, которое я ощущаю.

Чертов ад.

Уголок ее рта дергается, почти обнажая эту одинокую восхитительную ямочку на левой стороне губ. Затем, сверкая глазами, она смотрит прямо на меня.

И она кусает уголок ее губы одним совершенным, удлиненным клыком.

Я охвачен такой жестокой потребностью, что все чувства почти покидают меня.

— Увидимся внизу, дядя, — поет она так ласково, доказывая мне, что озорная молодая девушка, которая любила шутить надо мной, все еще внутри нее.

Все еще умирает от желания трахнуться со мной.

Умирает, чтобы трахнуть меня и точка.

Я не дурак. В моем существовании было достаточно женщин, чтобы понять, когда кто-то жаждет меня.

Почему она это чувствует? Почему она не против этого? Почему она хочет пересечь самую запрещенную линию, искушая меня таким образом?

Ответ на все эти вопросы внутри меня, дразнящий меня так же, как и эту женщину. Что бы ни означало это коварное влечение между нами, оно явно захватило нас обоих.

— Ну …Я полагаю, ты наконец-то покидаешь свою пещеру?

Я отказываюсь реагировать на его уговоры. Насколько я знаю, он уже понял, почему в последнее время я психически обеспокоен, и он просто ищет подтверждения.

Обернувшись, я блокирую все мои компьютеры. Моя золотая императорская манжета рядом с одной из клавиатур. Чувствуя, как Дреган смотрит мне в спину, я хлопаю его по левому запястью.

— Ну …Так мы обсудим это?

Блядь.

— Нет. — Сердце колотится от того факта, что этот придурок раскусил мою новую зависимость. Я прошел мимо него, сапоги ударяли по черному мрамору.

— В конце концов, нам придется поговорить об этом! — пытается вернуть меня обратно.

— Иди пососи свой член и прекрати зацикливаться на том, что происходит с моим.

Я позволил тяжелым резным дверям захлопнуться, зная, что это не конец.

Я должен разобраться в себе.

Скоро.

Дреган был мне как брат, с тех пор как мы были малышами. Он знает меня лучше, чем кто-либо. Лучше, чем мой собственный кровный брат.

И ему понадобилось всего несколько мгновений в одной комнате со мной и Каламити, чтобы заметить это.

Если я не буду осторожен — если я не вычеркну эту девушку из моей системы — это только вопрос времени, когда кто-то еще заметит.

Наше королевство, наша социальная структура, не выдержит такого скандала.

Оно просто не сможет.

Глава 3

— Лоренц женится на своей падчерице, теперь, когда она достигла совершеннолетия, — Алессандра улыбается молодой вампирше, которая протягивает ей глубокого цвета бордовую ткань. — Все королевство в смятении. Все, кроме молодого поколения.

Я разрываюсь между моим желанием уединения и ужасом от того, что я слышу.

— И совет принял это?

— Аргумент заключается в том, что ее мать была мертва шестнадцать лет, и он не воспитывал ее как свою собственную дочь, он платил сиделкам, чтобы они позаботились об этом, — Алессандра бросает ткань на одну из темных деревянных поверхностей и наклоняет голову, рассматривая ее.

Она всегда так делает, хотя я не могу понять, зачем.

— Это все еще его воспитанница. Как, черт возьми, ему удалось получить одобрение на это?

Моя невестка небрежно пожимает плечами.

— Его семья одна из старейших. Его связи огромны, — ее оценивающий взгляд проходится по вампирам, мчащихся по коридору. — Нам нужно, чтобы вы остались здесь и помогли с беспорядками.

Мой хмурый взгляд задерживается на ее профиле, когда темный пурпур врывается в мое периферийное зрение.

Ее темный пурпур.

Она стоит перед дверями на террасу, освещенная лунным светом. Оценивая всех перед ней так же беззаботно, как и ее мать.

Я отворачиваюсь, блокируя ее взгляд. Всегда помня о великолепном слухе, которым обладает наш вид, я приближаюсь к королеве.

— Есть только один способ, которым я могу помочь с этим — напомнить совету, что слияние не в интересах королевства.

Алессандра слегка качает головой.

— Все не так просто. При таком политическом климате молодое поколение с большей вероятностью будет бунтовать, если мы будем отрицать это. Ты не видел их вместе, Обсидиан. Он потерян для нее, а она потеряна для него.

— Они обнародовали это? — шиплю я, когда легкий порыв воздуха ударяет мне в спину.

— Мама.

Дерьмо. Почти невозможно скрыть мою реакцию на ее близость. Звук ее голоса, этот чертов аромат.

— Каламити, — улыбаясь, Алессандра проходит мимо меня.

Я продолжаю смотреть в сторону от женщины, клыки давят на мои напряженные губы. Если я не успокоюсь, скоро мои глаза станут черными. И в этот момент никто, абсолютно никто не усомнится в том, что я нахожусь в тисках жажды крови.

Сомневаюсь, что это будет далекий прыжок от того, кто ответственен за это.

— Ты говорила с Таллоном, чтобы организовать свою поездку? — спрашивает Алессандра.

Глава королевской гвардии? Поездка? Изогнув бровь, я смотрю через плечо на стоявших рядом женщин. Одна в элегантном темно-синем платье, другая одета так, чтобы, черт, убить этим фиолетовым платьем. Тем самым, которое подходит ей как вторая кожа. Ничего не остается воображению, когда дело доходит до ее изгибов.

Как они позволяют ей так одеваться? Я не изучал ее список женихов, но он, должно быть, километровый. Как будто она пытается склонить неженатого мужчину к тому, чтобы схватить ее.

С клыков капает яд прямо в мой рот.

— Все было урегулировано. Не беспокойся, мама.

Алессандра приглаживает густую черную прядь волос на обнаженном плече дочери.

— Я всегда волнуюсь, когда ты отправляешься на эти вечеринки в человеческий мир.

— Что? — я грубо перебиваю и шагаю в их направлении.

К тому времени любой из нас осознает, что я собираюсь сделать. Мой следующий вопрос направлен на ее безмятежную, уравновешенную мать.

— Куда она ходит на вечеринки?

Каламити снова пронизывает меня взглядом, который мерцает какими-то неопределенными эмоциями.

Возможно, развлечением.

— Хорошего дня, дядя Обсидиан.

Желание зарычать на нее заставляет меня чуть ли не обнажить клыки.

— Расслабься. Мы потворствуем ей, потому что многие другие молодые вампиры делают тоже самое. Они выходят большими группами под усиленной охраной.

Мое неверие должно быть проявилось на моем лице, когда я смотрю на нее сверху вниз.

— В мир людей.

— Который наш вид часто посещает. А в местах, куда они ходят, они — не что иное, как состоятельные молодые люди, которые платят большие деньги за частные VIP зоны и приводят свою собственную охрану. Все в порядке.

VIP зоны.

Нет, это не нормально. Это может быть только один тип места, о котором она говорит.

— Они собираются на вечеринку в человеческом клубе.

— Да, — подтверждает королева, ее внимание возвращается к вампирам, расставляющим украшения по всему залу.

— Алессандра…

— Обсидиан, многое изменилось за последние пять лет. Мы дали наше благословление, — ладонь моего брата ложится мне на плечо сзади. — Это лучше, чем позволить им улизнуть самим, без нашего ведома, не зная, куда, и не предоставив адекватную защиту.

Я отмахиваюсь от его руки и поворачиваюсь, чтобы оставить их обоих.

— Это нелепо. Она наследница престола.

— Куда ты идешь? — зовет мой брат.

— Иду, чтобы, черт возьми, убедиться, что охрана именно такая, какой и должна быть!

— Он так защищает ее, — задумчиво вздыхает Алессандра, не сомневаясь, что это не более чем забота «дяди».

Я чертовски ненавижу себя.

Дреган пытается остановить меня в одном из залов.

— Не сейчас!

Он глядит, как я прохожу мимо него, зная, что многие пристально следят за мной.

К черту его.

К черту их всех.

Каламити уходит с группой молодняка на вечеринку в человеческом царстве за пределами нашего мистически защищенного уголка леса.

Я не смею анализировать, откуда на самом деле этот гнев. Все, что я знаю, это то, что, если я не смогу ее остановить, я, блядь, лично прослежу за ней.

За каждым шагом.

Неважно, насколько безумна эта идея.

Шесть бархатных кабинок заблокированы в VIP зоне, в одном из самых популярных клубов города Бухареста. Граждане Румынии — люди, двигаются по кругу под ритм и вспышки света, не обращая внимания на тот факт, что группа из двадцати самых смертоносных хищников захватила частную VIP зону на террасе второго этажа.

Щелкнув золотым кольцом на указательном пальце по другому кольцу на большом, я свободной рукой чешу бороду и наблюдаю за темноволосой, черноглазой женщиной, развалившейся на полукруглой белой кушетке. На ней платье, которое будет считаться неприличным для наших граждан; для молодых мужчин-вампиров и мужчин вокруг нее, она — не более, чем прекрасная ожившая современная богиня.

Мои клыки не отступали в течении многих часов. Я начинаю верить, что они никогда не будут такими как прежде.

Качаясь в такт, она смотрит на макушки голов, осматриваясь.

Всегда осматриваясь.

Как и ее мать, королева.

Как будто она уже сама королева.

Она не унаследует трон еще в течение долгого времени, и то, только после смерти моего брата. Наш отец не умер, пока Малахаю не исполнилась тысяча, после того, как он прожил почти пять тысяч лет. И все же Каламити ясно осознает свою силу, свой потенциал, даже в таком молодом возрасте, в двадцать один год.

Блядь. Двадцать один. Она все еще ребенок по сравнению с моими двумя с половиной тысячелетиями.

Тогда почему я смотрю на нее не как на ребенка, как я когда-то делал?

Мои голодные глаза упали на ее грудь, на то, как она поднимается и опускается при каждом ее контролируемом вздохе. Время от времени ее бездонный взгляд устремляется к камере справа от нее.

К той, чей канал я смотрю на главном экране.

Нет ни малейшего шанса, что он знает о том, что я наблюдаю за ее маленькой экскурсией. И все же я не могу перестать чувствовать проникновение этого взгляда, как будто она смотрит прямо на меня.

В меня.

Молодой, белокурый вампир садится на сиденье рядом с ней, небрежный и самодовольный в своем белом костюме. Он наклоняется ближе к ней, гораздо ближе, чем ему позволено в королевстве, и что-то шепчет ей на ухо.

Сердце сильно бьется о грудную клетку, я выдыхаю через ноздри и выпрямляюсь на своем месте.

Мужчина слегка отодвигается от нее и прижимает обнаженное запястье к ее рту. Предлагая это ей.

И впервые после возвращения домой, мне пришло в голову, что она сейчас совершеннолетняя. Это означает, что она больше не живет только на человеческой пище, как молодые особи. Она достаточно взрослая, чтобы кормиться. Наверное, уже, как минимум, три года.

Сжав зубы, я борюсь с желанием появиться перед ними, отдернуть запястье этого парня от нее…

Ее глаза снова смотрят на камеру, фиксируя ее. Нежная рука поднимается, чтобы обхватить заднюю часть мужской руки. Глаза нацелены на линзу, она наклоняется, пухлые губы раздвигаются с шипением.

Кончики ее маленьких, идеальных резцов проникают в плоть и рот обхватывает запястье.

Глава 4

«Кем она себя возомнила?»

Вопрос преследует меня с каждым шагом через главный зал. Глупая. Кто она такая? Наследница престола этого королевства. Одна из самых сильных женщин в нем. Та, которая, несмотря на ее безумно молодой возраст, понимает свой манящий вампирический характер лучше, чем большинство.

«Она должна кормиться», — напоминаю себе, что это биологический императив.

Но в гребаном человеческом клубе? Рискуя шансом на разоблачение? Я уже взломал их каналы, стирая все следы этого момента. Не то чтобы это изменило мой растущий гнев.

С этим дерзким, самоуверенным ублюдком, вдобавок ко всему?

Мои уши дергаются, неосознанно улавливая звуки города в оборонительных стенах. Мы жили в этой части Румынии, спрятанной в лесу Бэняса, большую часть пяти сотен лет. Здания стоят достаточно низко, чтобы оставаться скрытыми в красных листьях деревьев, которые смертные не видят. Мы сумели создать мегаполис.

Транспортные средства, существа, все звуки шумного города достигают моих ушей, и я представляю, как выглядят черные улицы сегодня вечером.

Вероятно, так же, как улицы за пределами этого человеческого клуба.

Того, который Каламити покинула полчаса назад.

Где, черт возьми, она? Предполагается, что спецгруппа охраны должна сопровождать всю компанию, куда бы они ни пошли, но как, черт возьми, они должны это делать, если она просто растворяется в воздухе?

Я уже готов зайти на второй круг, когда в зале раздаются звуки двух щелчков.

Каблуки на мраморе.

Втягивая воздух, я ищу ее, уже узнав этот сочный запах, прежде чем я вижу ее.

И что-то еще. Кровь.

Каламити стоит, по крайней мере, в двадцати ярдах от меня, частично подсвеченная лучом лунного света, проникающего сквозь витраж. Светло-красное кожаное платье, покрывающее ее тело, блестит, но именно эти бледные темно-красные капли, стекающие вниз по ее бледной груди к материалу, привлекают мое внимание.

Источник этой крови. Капли, привлекающие взгляд обратно к ее груди, вверх по бокам бледного горла и к этому блестящему, грязному рту.

Она снова кормилась.

Мало того, она стоит там, в платье, которое не считается эксцентричным во многих местах этого мира, но, тем не менее, я знаю, что оно не было разрешено в этом королевстве уже как пол века. И она не только пренебрегает тысячелетними традициями — она раздирает их своим простым присутствием, одетая в неприличный красный цвет и спокойно демонстрируя дикость своего вампирского инстинкта.

— О чем ты думаешь? — вопрошаю я как можно более спокойно.

Никакого ответа. Только ее блестящие черные глаза сквозь тени, скрывающие ее лицо.

Я мелькаю перед ней, останавливаюсь, просто стесняясь прикоснуться к ней.

— Я не знаю, почему они позволяют тебе вести такой распутный образ жизни…

Небольшая часть воздуха покидает ее.

Я осознаю, что это смех, прежде чем выражение ее лица сглаживается, и эта безмятежная улыбка возвращается.

— Ты считаешь, что мое кормление — это дикость?

Мой прищуренный взгляд ласкает эти покрытые кровью губы, скользя вниз по ее шее.

— Ты приходишь домой, покрытая остатками еды, как какая-то дикарка.

Слегка наклонив голову вправо, она оценивает меня с ног до головы.

Тем взглядом, который не оставляет сомнений, что у нее на уме.

— Может быть, я просто позволила поймать себя на кормлении.

Прилив тепла пронзает меня.

— Каламити…

— Спокойной ночи, Обсидиан, — говорит она.

Я не думаю, что она когда-либо называла меня по имени раньше. Безмолвный, растерянный, я оказываюсь втянутым в эти бездонные черные глаза.

Затем она ушла.

Лучше бы ей дематериализоваться в свои гребанные царские покои.

У меня даже не было возможности по-настоящему допросить ее. Черт возьми, я замер как идиот, полностью зацикленный мысленным представлением, что она питается от меня, становясь по-настоящему дикой.

Закипая, я отправляюсь на поиски Таллона, решив раз и навсегда устранить эту явную ошибку безопасности.

И найти способ накинуть какой-то поводок на наследницу этого королевства. До того, как отсутствие у нее самоконтроля станет огромной проблемой. Той, которая заканчивается тем, что я лишаю жизни невинного ублюдка.

Терпение на исходе, черт возьми. Прошла неделя с той самой ночи. Неделя наблюдения за ней на камерах в городе.

Внутри крепости.

К счастью, больше никаких вылазок в человеческий мир. Больше никаких небрежных, неконтролируемых кормлений, больше никакой стекающей по ней крови.

Вместо этого она проводит свои дни либо блуждая по дворцу, либо занимаясь своими многочисленными увлечениями.

Плавание.

Техуроки.

Боевые тренировки.

Кровавая тренировка с оружием.

Уроки текущих событий — в сверхъестественном и смертном мирах.

Все занятия, в которых ни одной женщине, наследнице престола, раньше не позволялось участвовать.

Объяснение моего брата, когда я спросил?

— Есть шанс, что Каламити не выйдет замуж. Мы с Алессандрой согласились позволить ей самой выбирать, вместо того, чтобы навязывать ей брак.

Моя первая реакция? Облегчение.

Вторая? Ужас. Из-за того, на что мой брат намекнул. Наша фракция, никогда не предпринимала попыток быть сама по себе за те десять тысяч лет или около того. Мы одни из самых успешных, самых древних вампирских кланов на планете. Нам это удалось не только благодаря соблюдению традиций и стабильности, но и благодаря тому, что нами всегда правили два монарха.

Если королева умрет, ее в конце концов заменят.

Если умирает король, та же участь постигает и его.

Только рожденному мужчине, наследнику, первому сыну короля, позволено править единолично. Как мой брат, Малахай, только завершил первое тысячелетие своего правления. Никогда не было дочери. Никогда не было наследницы. От нее всегда ожидали, что она выберет короля.

Но дело не только в этом, Каламити ведь даже не кровная дочь Малахая. Закон уже был переписан восемь лет назад таким образом, чтобы проложить ей путь к восхождению на трон.

А теперь еще и это.

Почему они так нарушают правила из-за Каламити?

Ответ — эфемерный шепот в моей голове, постоянно выходящий из-под моего контроля. Обдумывание ни дало мне никакого конкретного ответа. Только это чувство, что я обязан знать, почему Каламити так отличается.

Или не только она? Все ли молодые самки этого королевства настолько свободны? Так похожи на людей в своей воле? Редко, когда социальные изменения такого масштаба распространяются по культуре в мгновения ока, но это не является чем-то неслыханным.

Особенно с сегодняшними технологиями и легкостью обмена информацией.

Блядь. Моя голова сейчас треснет.

Я проглатываю очередной сухой ком, мои внутренности горят. Прошло три недели с моего последнего кормления. Я способен продержаться дольше, но я определенно на грани. Определенно приближаюсь к темному и опасному моменту.

Мои мысли возвращаются обратно к вампирше, которую я в последний раз трахал, той, которой я кормился от призыва до самого возвращения домой с поля битвы. Я помню, как наслаждался каждым сантиметром ее тела, жестко имея ее всю ночь, пока мы по очереди кормили друг друга.

Теперь она всего лишь туман. Как если бы она была любовницей тысячу лет тому назад. Событие, которое я помню, произошло, но которое я не могу вспомнить достоверно, чтобы пережить его со свежими чувствами.

Однако, Каламити питается от того самца в том клубе…

Я стискиваю свои челюсти, игнорируя боль в деснах. И свой еще более обезумевший член. Возвращая свое внимание к каналам безопасности крепости, я прищуриваю глаза на ту, что стоит прямо за дверями моих покоев…

Двери открыты.

И она стоит там.

Разворачиваясь на своем месте, я удостоверяюсь в том, что видел: Каламити стоит у входа в мои покои, тени свечей играют на ее формах.

Она не двигается.

Я тоже.

Непрерывные секунды смешиваются друг с другом, молчаливое тиканье, которое отражается в моем сердцебиении.

На ней золотая с бриллиантами корона. Прикрепленная под ней длинная, черная кружевная вуаль, обрамляет стороны ее лица, прежде чем упасть, чтобы покрыть все ее тело от посторонних глаз.

— Каламити, — говорю я, совершенно растерянный, заключенный в ловушку ядовитого импульса, требующий сорвать с нее вуаль и проникнуть в нее не только клыками, но и членом.

Черные радужки этих темных ирисов остаются совершенно спокойными, выражение лица безмятежное, губы застыли в приятной улыбке.

Ни слова. Даже не моргнув.

Это игра. Смутно, я осознаю, что она играет со мной так, что это бросает вызов логике. Не могу припомнить, когда в последний раз какая-нибудь женщина умудрялась так захватить меня. Сломав шею, я спорю сам с собой о достоинствах игнорирования ее, нежели допроса.

Она не дает мне шанса.

Так же тихо, как и появилась, она поворачивается, чтобы уйти, и вуаль рассеивается лишь одним шепотом движения.

Давая мне представление о том, что под ней.

Под тем откровенным, неприличным и примитивным платьем, которое оставляет обнаженной большую часть ее верхней части тела.

Каламити ушла, внезапно растворившись в тени за пределами моей комнаты, но ущерб уже нанесен.

Я потерял из виду ее ранее, понятия не имею, откуда она, черт возьми, только что пришла. Серьезное упущение. И я больше не допущу такого промаха. Пора мне переключиться на постоянный присмотр за этой девушкой. Даже если я лично должен стать ее тенью.

Но для того, чтобы урезонить себя, чтобы избежать нападения на нее, я должен пойти и позаботиться о своих потребностях. Пришло время снова посетить гарем.

Глава 5

Следить за ней оказалось труднее, чем я планировал изначально.

Особенно, когда я едва мог на нее взглянуть.

И так несколько дней. На самом деле недели. Если быть точнее, две. И каким-то образом, час за часом, несмотря на мои лихорадочные, умелые попытки выследить ее, девчонке удается ускользнуть от меня на каждом шагу.

Ее родители остаются беспечными, они явно привыкли к ее безумному чувству независимости.

И я не смог заставить себя признаться им в том, что видел; их дочь, блуждающая по пустынным залам третьего этажа, где находятся ее покои, покрытая кровью.

Без тени смущения выставляя данное варварство на показ.

И это не самая тревожная часть. Настоящая причина, из-за которой я не могу признаться брату в том, чем занимается его приемная дочь, лежит гораздо глубже.

Я трахаюсь. Каждую ночь я питаюсь и трахаюсь, и каждую ночь она все дальше отдаляется от меня, но мой разум все еще не отпускает ее. Я представляю себе, как вампиров, так и человеческих самцов в муках ее укуса, чувствующих эти резцы глубоко в их плоти, и эта болезнь усиливается с каждым разом.

Сегодня я нахожусь за пределами городских стен, на ступенях, ведущих в лес. Солнечный свет пробивается сквозь красные листья — фильтрованный солнечный свет. Как и у большинства вампиров, у нас смертельная аллергия на ультрафиолетовое излучение, исходящее от солнца. Заклинание, которое сохраняет эту часть леса скрытой от остального мира, также обеспечивает фильтр, который удаляет это излучение, позволяя нам наслаждаться дневным светом.

Я здесь не ради гребаного солнца. Даже не для того, чтобы созерцать, как оно заставляет светиться темно-серые деревья и их кроваво-красных листья.

Она трахалась, прямо там. Я видел ее.

Я скрежещу зубами, звук смертоносной вибрацией проходиться по мне. Низкий рык, который я издаю, грохотом проносится в воздухе вокруг меня, когда смотрю налево и направо.

«Успокойся. Ты кормился. Нет причин быть таким животным».

Вот только я кормился не от нее, трахал не ее, и с каждой женщиной, которую я пробую, все это напоминает мне, что они не те, кого я хочу.

Они не приемная дочь моего брата.

Боги, я чертовски болен.

— Обсидиан.

Я оборачиваюсь на звук голоса.

Альмира, одна из самых высокопоставленных членов совета.

И одна из овдовевших женщин, которых я трахал в гаремах каждую ночь. Среди прочих. Всего три дня назад я заставил ее и двух рабынь лизать мой член одновременно.

Мне пришлось откинуть голову назад и закрыть глаза, чтобы полностью насладиться этим, и с каждым движением их языков по моему члену, образ губ Каламити преследовал меня, но они, похоже, не осознавали, насколько я мысленно оторван от реальности.

Альмира подходит ближе, темно-красный церемониальный халат ее положения скрывает ее гибкое тело из виду.

Не то чтобы у меня было желание видеть его в данный момент.

Светло-зеленые глаза, в которых искрится солнце, с улыбкой голодного не насытившегося хищника.

Чем больше я ей даю, тем больше она хочет.

Чем больше она дает мне, тем больше я одержим своей племянницей.

При этой мысли во мне закипает отвращение, как и всякий раз, когда я пытаюсь вписать Каламити в этот шаблон.

— Как поживаешь, Обсидиан? — спрашивает Альмира, перекидывая через плечо прядь золотисто-медовых волос.

Она останавливается рядом со мной, красный бархат, покрывающий ее плечо, касается черного кашемира, покрывающего мою руку.

Я холоднокровно смотрю на отсутствие пространства между нами перед встречей с ее заинтересованным взглядом.

— Я в порядке. В середине задания. Полагаю, увидимся вечером на балу?

— Ммммм. Конечно. — Альмире полторы тысячи лет, она женщина, закаленная веками и завоеваниями. Вампир, полностью осознающий свое очарование. И даже она, с ее возрастом и опытом, не может источать ту же похоть, которую источает Каламити, просто существуя. — Как я погляжу, ты уже нарядился по этому случаю. — Она провела рукой по рукаву моего пиджака, проводя кончиками пальцев по толстой шелковой манжете. — Пожалуйста, скажи мне, что ты будешь свободен после.

Боковым зрением, о способностях которого узнал совсем недавно, замечаю источник движения. Не имеет значения, что он полностью сливается с лесом, который окружает его, я знаю, что это она, именно в тот момент, когда замечаю ее сияние.

Обернувшись, я замечаю ее, должно быть, в сотне ярдов впереди, одетую в элегантное, тонкое черное платье.

Корона на ее голове сегодня — черная, острое, шипованное творение, которому каким-то образом удается смягчить бледные углы ее лица.

Кончики ее волос — шокирующего красного цвета, который пылает на фоне черного платья. Ее глаза, как всегда, загадочны. Невозможно прочитать.

За исключением того момента, когда они режут по Альмире и тому, как мы стоим.

Каламити ничего не говорит — в последнее время она, блядь, ни черта мне не говорит, даже ее привычное приветствие «Дядя», но холод все равно просачивается в мои кости.

Потому что она знает.

Я не знаю, как, но легкий наклон ее головы, почти незаметный изгиб брови выдает все это.

Она знает, что я трахаюсь с Альмирой.

Я щурюсь, глядя на пульс, бьющийся на ее шее, на то, как он ускоряется, несмотря на отсутствие реакции извне.

Мои клыки упираются в нижнюю челюсть, он мгновенно затянул меня, словно я слышу этот свирепый пульс в своих венах. Я представляю себе, как ее кровь, должно быть, бешено несется по венам, горячая от ее гнева, отравленная ее собственническим чувством ко мне, которое ни один из нас не имеет права чувствовать.

То же чувство, которое сжирает меня каждую ночь, как только я представляю, как она кормится от безликих самцов.

Видение ускользает от меня так же быстро, как и в любой другой раз. Она ушла, оставив только то крохотное микровыражение, которое заставило меня замерзнуть.

Не могу избавиться от него, голоса внутри, предупреждающего меня. «Ты заплатишь за это».

Заплатишь за что? Я не сделал ничего плохого.

Тогда почему я не могу избавиться от этой глупой вины, которая шепчет, что все же сделал? И я даже не могу загнать ее в дальний угол, так надолго, чтобы разобраться со всем этим. Она не позволяет мне.

Твою мать. Эта девушка властвует над своей способностью дематериализации, которой не обладают многие ее сверстники.

— Ах. Наша будущая королева. — Кивает Альмира, словно забавляясь. — Еще та дикая штучка.

— Что заставляет говорить тебя о ней такие вещи? — фокусируюсь я, готовый внимать ту информацию, которую она может мне подкинуть.

Альмира пожимает плечами, возобновляя свою бессмысленную ласку моей руки. Если бы я не был так чертовски склонен вытащить из нее эту информацию, я бы поставил ее на место за то, что она выказывала такое собственничество по отношению ко мне.

— Она современная, Обсидиан. Женщина только начинает осознавать свою силу, но все равно полностью понимает ее. Я была одной из тех, кто проголосовал за то, чтобы она стала законной наследницей.

— Почему?

— Потому что… с самого детства мы все знали, что она другая. Выдающаяся. Дикая. Лично я устала жить старыми устоями, когда нам, женщинам, полагалось вести себя прилично, в то время как вам, мужчинам, прощалось все греховное и плохое. Эта женщина создаст новую эру, в которой мужчины этого королевства, — ее пристальный взгляд падает на меня, — должны будут признать, что мы вам равны. Во всех смыслах.

Мгновенное желание исправить ее, напомнить ей, почему существуют наши законы и обычаи, застревает у меня в горле. Хотя я не верю, что такие быстрые изменения полезны для нашего вида, я также понимаю, насколько лицемерно это прозвучит, если я выскажу мнение против.

«…с самого детства мы все знали, что она другая. Выдающаяся. Дикая».

Это правда. Каламити всегда была именно такой. Мне никогда не приходило в голову, насколько все будет плохо.

«Потому что ты никогда не представлял, что случится, когда она станет достаточно взрослой, чтобы ее сексуальность вышла на первый план».

Сексуальность, которая делает всех нас жертвами, оставляя одного мужчину за другим разбитым на части.

Сексуальность, которая, как я подозреваю, может стать мстительной. Этот блеск в ее глазах перед тем, как она исчезла, заставил вздрогнуть все мое голодное нутро.

Голодный. Несмотря на все кормления.

Из-за нее. Потому что я не могу перестать хотеть ее. Потому что должен держаться подальше, но вместо этого я желаю Альмире хорошего дня и возвращаюсь, чтобы возобновить поиски Каламити.

Глава 6

— Разве это не потрясающе? — Малахай махнул бокалом в сторону рыжеволосой женщины, танцующей в объятиях другого мужчины.

— Я уверен, что Алессандра не оценит твой блуждающий взгляд.

— С течением времени ты все больше и больше напоминаешь смертных. — Мой брат возвращается на свое место и откидывается назад, качая головой.

Мне не приятно это признавать. Но как я могу не согласиться? Я не глух к изменениям в моем образе речи на протяжении многих лет.

— В целом, я провожу больше времени в мире смертных, чем в нашем.

Многие фракции, против которых мы воюем, не могут питаться кровью друг друга.

У них нет выбора, кроме как питаться людьми.

В отличие от нашего вида, который может питаться и тем, и другим.

Именно через человеческие города они медленно проникают к нам. Независимо от того, где мы поселились, поблизости всегда есть смертные. Мы научились сопротивляться, если нужно, вместо того, чтобы бежать.

— Эти дни должны закончиться.

Мой брат, несмотря на то, что он великий король, прежде политик, чем воин.

— Наши войны закончились? Нет. Поэтому там все еще нуждаются во мне, — устраиваясь на длинной мягкой скамье у стены, сканирую танцующую толпу под нами.

Малахай не знает, что я ищу.

А я знаю.

И когда он изучает мой профиль, я не могу избавиться от чувства вины из-за направления моих мыслей.

Где она, черт возьми?

— Тебе пора взглянуть на женщин, подходящих для вступления в брак.

— Так вот чем ты был занят всю ночь? Не обижайся, брат, но я сказал тебе: твоя жена не оценит этого.

Он отмахивается от моего комментария.

— Она знает, что это для тебя. Мы оба обеспокоены.

О чем это он, блядь, говорит?

— Моей личной жизнью?

Оранжевые глаза моего брата серьезны. Сосредоточены.

— О твоем политическом статусе в эти постоянно меняющиеся времена.

— Ты имеешь в виду те самые постоянно меняющиеся времена, которые ты и твоя королева, кажется, так принимаете? — я наклоняюсь ближе к нему, замечая женские взгляды, которые продолжают с тоской смотреть на нашу платформу.

Мы оба одеты в стандартную для таких мероприятий одежду: все черное, соответствующее нашему статусу королевских особ.

На шее моего брата висит толстая золотая цепь, передававшаяся из поколения в поколение от самого первого короля нашего клана, на ней медальон с королевской эмблемой нашего дома. Золото ярко горит на фоне черного бархата его пиджака.

У него есть свои татуировки, но ни одна из них не видна. Он никогда не воевал так много, как я. Каждая татуировка символизирует победу в битве.

Я — более темный, татуированный, опасный брат. Все еще холост. Малахай слишком предан Алессандре. Они может и смотрят на него, но заинтересованы они во мне.

А теперь мой брат и Алессандра хотят помочь мне в этих нелепых поисках?

— Расслабься. Я смирился с тем, что времена меняются, но даже ты должен согласиться, что это происходит слишком быстро. Я буду на следующем заседании совета через две недели. У меня будет план, как только я получу лучшее представление о том, чем забиты головы граждан королевства.

— О. Я скажу тебе. Молодое поколение, как мужчины, так и женщины, сыты по горло старой системой. А что касается тридцати пяти процентов нашего совета — женщин старшего поколения? Угадай, на чью сторону они решили встать?

Гадать не нужно. После разговора с Альмирой все стало предельно ясно.

Феминистки смертного мира наконец-то добрались и до нашего королевства.

Не то чтобы я когда-либо это учитывал. Не потому, что это не логично — даже неизбежно — но становится безумно очевидным, что я воюю слишком долго.

Вскоре я снова отправлюсь на войну. У меня нет иного выбора. Если в королевстве происходят политические перемены, это не значит, что наши враги успокоятся.

— Неважно, на чью сторону они перешли. — Да, возможно, пришло время перемен, но скорость, с которой они надвигаются на нас… — Малахай, почему ты с такой легкостью принимаешь все эти изменения? Из-за чего все эти уступки для Каламити?

Прислонившись к белой гладкой стене, его темная одежда и черные волосы контрастно выделяются, мой брат посмотрел на меня так, как никогда до этого раньше не смотрел.

Замкнуто.

Настороженно.

В глазах застыл ужас.

— Ты многого не понимаешь, брат. Бесконечные войны сделала тебя слепым ко многим внутренним механизмам этого королевства. — Он сосредоточенно смотрит на кубок с кровью в его руке, и становится ясно, что он более не заговорит на данную тему со мной. По крайней мере, не сейчас.

— Отчего такие лица? — спрашивает Алессандра, поднимаясь по ступенькам к нам на платформу. Она придерживает объемную юбку своего красного бального платья, черные волосы сверкают под королевской золотой короной.

Один только ее вид напоминает мне о ее дочери. О той, которую я не могу найти с самого рассвета.

— Мой брат позабыл, как быстро я могу адаптироваться под нововведения. — Осушив до дна свой кубок крови, надеясь, что она и многократное кормление прошлой ночью помогут мне контролировать себя, если я найду Каламити, я встаю. — Мы закончим этот разговор наедине, немного позже, — говорю я брату низким голосом. — Чего бы ты не договорил сейчас, ты скажем мне потом.

Да, он король. Мой лидер. Которому я поклялся в верности любой ценой.

Но он так же, мать вашу, мой брат, и я не потерплю такой скрытности и тайн между нами.

И это однозначно тайна. То, как Алессандра и он обмениваются настороженными взглядами — тому подтверждение.

Я покидаю их, пока никто из посторонних не замет, какое напряжение витает между нами. Того, что в королевской семье вообще есть напряжение. Малахай может считать, что я забыл правила политики, устои нашего правления, но он ошибается.

Быстрый осмотр помещения, и лишь одно чувство напряжения, никакого влечения, говорит о том, что Каламити здесь нет. Она была здесь ранее, во время главного входа королевской семьи на торжество, но сейчас она, похоже, снова исчезла.

Я совершаю свой собственный побег, дематериализуюсь в свои покои и просматриваю записи камер наблюдения.

Вот она. Второй этаж, коридор западного крыла. Она подходит к двойным красным дверям, бросает взгляд через плечо, затем, распахивая, заходит в комнату.

Двери плавно закрываются за ней.

Быстрая перемотка вперед доказывает, что она еще не вышла из комнаты. Она все еще там.

Я дематериализуюсь прямо к двери, через которую она вошла. Что находится по ту сторону дверей — для меня не секрет. Я помнил наизусть всю планировку крепости. Это гостиная, одна из немногих, которую почти никогда не используют.

Звуконепроницаемая, как и все комнаты в замке, поэтому невозможно уловить, что же происходит по ту сторону двери.

И все же мое сердце бешено колотится в груди. Примитивная реакция, от которой мое зрение затуманивается, а кожа орошается капельками пота.

Словно простое осознание того, что она по другую сторону, разжигает эту ярость в моей крови.

Но, возможно, ее там нет. Она могла дематериализоваться с комнаты, и я бы этого не увидел.

Мои руки кажутся еще более бледными на фоне темных татуировок, когда я тянусь к резным ручкам. Быстрый рывок — двери бесшумно отворяются, открывая вид на внутреннее убранство комнаты.

Влажные, прерывистые и задыхающиеся звуки доносятся изнутри.

Взрыв жара распространяется по мне в мгновения ока, почти сбивая с ног, пока мой разум пытается осмыслить то, что я слышу.

То, что я вижу в темной комнате, освещаемой лишь полной луной в небе. На красном, бархатном диване передо мной два женских тела извиваются друг против друга. Метры ткани их платьев — фиолетовой и черной — сливаются вместе так, что невозможно понять, что происходит ниже их талий.

Однако выше, их груди и шеи, покрыты кровью. Следы укусов хорошо видны в местах, где они питались друг другом.

Низкий женский стон проносится по комнате, за ним следует еще один влажный звук, и еще один, более хриплый стон.

Мои глаза обращаются к их лицам.

Пухлые губы, измазанные темной кровью, сражаются друг с другом за господством. Клыки впиваются друг в друга, языки переплетаются в диком танце, слизывая кровь друг с друга, не торопясь, наслаждаясь.

Член пульсирует, пытаясь прорваться сквозь штаны, я чувствую, как моя челюсть гневно сжимается, мой разум наконец принимает то, что я вижу.

Каламити хватает брюнетку за подбородок, еще отчаяннее облизывая ее языком, смешивая еще больше крови во рту друг друга.

Брюнетка потеряна для меня, я вижу только Каламити, восхитительный рот, наполненный кровью другой женщины, их кровавый поцелуй.

Ярость накрывает меня сокрушительной волной, сталкиваясь с каждой унцией похоти, которая заражает мою систему. Я теряюсь в ней, в этой первобытной реакции, в потребности дать ей этот член и заставить ее облегчить эту чудовищную боль.

Но самое дикое — смотреть, как она целует кого-то другого, делит с ним кровь…

В моем сознании, что-то щелкает, что-то, с чем я не смогу смирится позже, и я дематериализуюсь прямо возле них, моя единственная мысль, которая будет преследовать меня еще долгие века.

Никто не смеет прикасаться к тому, что принадлежит мне. Никто. Никогда.

Глава 7

Ни одна из женщин не заметила моего приближения.

Это не в их власти. За моими плечами тысячелетия, каждое мгновение которых было потрачено на оттачивание своих способностей. Моей силы.

Ослепленный, внезапно охваченный этим нечестивым чувством, я отрываю Каламити от другой самки и по спирали дематериализую нас из комнаты. Мы вновь обрели форму в одном из коридоров. Я впечатываю ее в стену перед собой, едва замечая, как кровь стынет на моей ладони, когда я сжимаю ее шею.

Остановись. Подумай. Я трясу головой.

Горло под моей ладонью вибрирует. Стук сердца ревет в моих ушах, заглушая остальные звуки, но проходит всего несколько секунд, прежде чем я улавливаю совершенно другой звук.

Тот, который издает прижатая, окровавленная, шикарно одетая женщина в моей хватке.

Она смеется, острые клыки все еще розовые от крови ее любовницы.

— Ты наследница престола, и вот как ты, блядь, себя ведешь? — оскалив зубы, я рычу на нее, сжимая достаточно сильно, чтобы перекрыть ей доступ кислорода. — Что с тобой не так, маленькая девочка?

Она выгибается дугой вдоль черной стены, ее корона ударяется о каменный пол у наших ног. Корсет ее платья так же неприличен, как и все, что она предпочитает носить. Шикарная, большая грудь, также покрытая жизненной силой ее любовницы, прижимается к моей груди.

— А что с тобой не так, дядя?

Придушенный, вынужденный вопрос ударяет меня, как булава по лицу; моя рука сильнее сжимает ее горло. Мой член, нуждающийся и отчаянно желающий ее, каким-то образом оказывается ближе к ней, упираясь в складки ее юбки.

— Так ты не только мужчин берешь себе в любовники, но и женщин?

Второй, натянутый смешок. Еще одно движение, приближающее эти бедра к моему пульсирующему паху.

— Должна ли я задать тебе тот же вопрос, дядя? Или ты все еще веришь, что слухи о тебе не покидают стены гарема?

Моя рука отрывает ее от стены, но лишь настолько, чтобы снова впечатать Каламити в нее; куски черной краски и камня осыпаются вокруг нас, но она продолжает смотреть на меня, не обращая внимания ни на что другое. Бросает мне вызов.

— Ты — наследница этого гребаного трона. Молодая. Незамужняя женщина. Ты должна начать вести себя так, как подобает твоей проклятой богами должности…

Меня обрывает на полуслове очередной ее смех.

И ощущение, как ее нога обнимает мои бедра, притягивая ближе…Я полностью прижат к ней пахом, и прежде чем осознаю, что происходит, наши тела начинают свой танец голодного скольжения.

— Время меняются, дядя обсидиан. Будь про…

Я сжимаю ее горло еще сильнее.

— Прекрати. Меня. Так. Называть.

— Почему? — выдыхает она, сопротивляясь моей хватке и наклоняясь достаточно близко, чтобы провести окровавленными клыками по моей бороде. — Потому, что ты хочешь трах…

Подняв свободную руку, я прижимаю большой палец к ее губам, останавливая ее прежде, чем она закончит эту фразу. Прежде чем она подпишет нам смертный приговор.

Не останавливаясь, она размыкает эти губы и всасывает мой палец в свой рот, посылая искру адского желания прямо к головке моего пульсирующего члена.

Потрясенный, я не могу ничего сделать, кроме, как чувствовать ее, плавные движения ее сексуального языка, который совсем недавно ублажал другого любовника. Черные татуировки на тыльной стороне моей руки и пальцах стали еще более яркими на фоне ее бледной кожи.

Эти темно-красные губы.

Еще одним движением губ и языка она вырывает из меня стон, и эти черные глаза закатываются от удовольствия.

— Блядь. Иди сюда. — я снова отрываю ее от стены, приближая ее рот к своему.

Губы впиваются в губы.

В мой рот проникает металлический привкус крови ее любовницы.

Но все, что я чувствую это ее вкус и вулканическое возбуждение, от которого я практически кончил в штаны.

Маленькие женские коготки впиваются в мою шею, фиксируя меня, и последняя связная мысль в моей голове — в этом коридоре тоже есть камеры.

Кто-то обязательно увидит, как я пожираю приемную дочь своего брата.

Скуля, она проводит языком по моим губам, заставляя меня дернутся от очередного приступа наслаждения.

Все забыто. Абсолютно все.

Мои руки отпихивают с дороги слои кружев и шелка, ищут, ищут…

Каламити ласкает мой язык, дразня и облизывая, ее бесконтрольное бормотание совсем не похоже на контролируемое вожделение, которое она демонстрировала с той самкой.

Из меня вырывается рычание. Мои руки сжимают ее упругие, шелковистые бедра, и я мгновенно поднимаю ее с земли. Она обвивается вокруг меня, как будто инстинктивно она хочет поймать меня в ловушку.

Но я никуда не уйду.

Мои руки гладят ее бедра. Ее задница больше, чем я способен обхватить своими руками, два идеальных полушария плоти, и я сжимаю их, чувствуя их.

Ее бедра двигаются в чувственном ритме, жар ее киски дразнит мой член. Я погружаюсь в нее, прижимаясь теснее, наши клыки сталкиваются в очередном поцелуе. Не осознавая этого, я дематериализую нас обратно к стене, прижимая Каламити к ней.

Разрушая большую часть ее поверхности.

Мы оба не обращаем внимание на вновь осыпающиеся камни и краску. Ее когти впиваются в мою кожу, и горячие струйки крови стекают по моей шее. Она шипит, учуяв ее запах, клыки начинают погружаться в мою губу.

Она стремится наполнить себя мной.

Еле слышный голос прорывается в мои мысли. В последнюю секунду, прежде чем она успевает прокусить меня, я отрываю свои губы от ее губ, пытаясь перевести дыхание.

— Нет… мы не можем.

— Слишком поздно. — Ее теплое, греховное тело прижимается ко мне, частые вдохи опаляют мое лицо. — Мы уже это делаем.

— Но не так. — Я едва понимаю, что говорю, особенно когда она скользит губами по моему подбородку, моей челюсти, к бьющейся артерии на шее, но чувство самосохранения требует, чтобы я остановил ее. Не позволить нам соединиться на таком уровне.

Со всеми другими это просто кормление.

С ней это будет моей погибелью.

— Значит, ты будешь питаться от всех остальных, но не будешь питаться от меня? — Каламити рычит мне в ухо, ее голос становится все более хриплым. Более опасным.

— Мы не можем…

Сжимая мои волосы, она откидывает мою голову назад с такой силой, что это вызывает резкое жжение в позвонках, и проводит клыками по моему горлу.

Мой голос срывается на стон.

— Осознай это, Обсидиан. Я трахну стольких же, сколькими ты будешь питаться, снова и снова, и снова.

Ревность — злобная, неудобная дрожь во мне. Почти бездумно, я просовываю свои большие пальцы под тонкие ниточки ее белья — стринги, насколько я понимаю — и снова скольжу в жар между ее бедрами.

— Никакой кормежки друг другом, — удается прохрипеть мне, хотя мои яйца чертовски болят от потребности, почувствовать ее резцы в себе.

Она издает еще один звук, нечто среднее между рычанием и хныканьем, и вдруг мои руки оказываются пустыми.

Она снова ускользнула от меня.

Пошатываясь, дезориентированный, я опираюсь руками о поврежденную стену перед собой, голова грузом склонена вперед.

Ее корона валяется в дюйме от моей кожаной туфли, отражая в себе свет свечей, которые горят в бра вдоль стен.

Чертовы камеры. Поторопись, пока кто-нибудь не увидел. Если конечно уже не увидел.

Ее вкус все еще продолжает наполнять мое тело, будоража мои чувства, даже когда ее уже нет рядом, и мне требуется еще несколько мгновений, чтобы взять себя в руки и двигаться. Подобрав с пола корону, я направляюсь прямо в свои покои, борясь с дикой потребностью выследить и последовать за ней.

Ее стоны звенят в моих ушах. Гладкая кожа скользит по гладкой коже.

Вампирша подо мной уже давно отказалась от участия, ее тело податливо и покорно лежит под моим.

Я поднимаю ее ногу и кладу себе на плечо, погружаясь в нее еще глубже. Ее большие сиськи, покрытые кровью и следами моих укусов, подпрыгивают при каждом толчке.

Я едва вижу ее перед собой. Едва чувствую, как ее киска обхватывает мой член.

Едва чувствую ее вкус во рту.

Все, что я чувствую последние двенадцать часов — Каламити.

Только упоминание о ее имени повергает меня в дрожь, член чуть не взрывается в киске вампирши.

Стиснув зубы, я снова отправляю ее в закрома своих мыслей…

— Осознай это, Обсидиан. Я трахну стольких же, сколькими ты будешь питаться, снова и снова, и снова.

Мой взгляд падает на грудь самки, на ее обнаженную шею, голова откинута назад. На следы моих укусов, которые уже завтра заживут и исчезнут.

Питается ли сейчас Каламити кем-то?

Трахается ли с ним?

Похоже, это еще одна традиция, которой она пренебрегла — женщина из аристократии, тем более наследница трона, должна оставаться нетронутой до брака.

Вместо этого Каламити свободна в своих действиях и берет того, кого хочет.

Я помню, как она целовала ту вампиршу, доминируя над ней, а потом, как она проделывала то же самое со мной. Пот струится по моей спине, я увеличиваю скорость, удовольствие от этого воспоминания обжигает меня.

Вампирша выкрикивает мое имя, и очередной оргазм заставляет ее обмякнуть подо мной.

Я зажмуриваю глаза, отгораживаясь от ее образа, и закрываю ей рот рукой, пытаясь заглушить ее крики… пока мой собственный оргазм не вырывается наружу, почти выталкивая имя Каламити из моего проклятого горла.

Проклятого — это еще мягко сказано.

Я отшатываюсь от самки на бархатной постели, не обращая внимание на то, как она медленным и обессиленным движением пытается дотянуться до меня, страх мгновенно сменяет эйфорию, которую подарил мне пустой оргазм.

Я почти прокричал имя Каламити прямо сейчас.

Почти выкрикнул имя той, которую в этом королевстве считают моей племянницей, пока трахал другую женщину.

Мне удалось стереть видеозапись того, что произошло между нами прошлой ночью, до того, как до нее добрался бы кто-то другой, но что толку?

Если мне не удастся вырвать ее из своего организма, то я скоро сорвусь.

Я выдам себя.

— Обсидиан, давай. Я могу выдержать больше.

Не обращая внимания на эти все еще жаждущие, остекленевшие от удовольствия глаза, я хватаю свою одежду с пола, куда в спешке сбросил ее.

— С меня достаточно для одной ночи. Спасибо.

Дверь закрывается за мной.

Глава 8

— Меня заблокировали от медицинских карт принцессы.

Сандор, мой третий командир, опускается на ступеньку рядом со мной, его черная кожа почти сливается с его темной военной формой. Его острые брови подергаются. Кроме этого, он не выказывает никакой другой реакции — как я и ожидал.

Коридор, ведущий к залу совета, в основном пуст, поскольку мы отстаем от графика, но его осторожность ценю независимо от этого.

— Как вы думаете, атака, которую предотвратила наша киберкоманда, могла послужить тому причиной?

Никаких вопросов о том, почему я пытаюсь получить доступ к медицинским записям Каламити.

Вот за это я его и ценю. Дреган — как семья, но его любопытство — неудобная заноза в заднице.

— Я изучаю этот вопрос. — Правильнее всего было бы позволить кибернетическому подразделению наших вооруженных сил разобраться с этим.

Однако они наверняка зададут вопросы, которые Сандор скрывает, а я не в том настроении, чтобы придумывать ложь.

Сандор не спрашивает меня, почему я занимаюсь этим лично, просто продолжает идти вперед, прямо, скрестив руки за спиной.

— Это имело бы смысл. Кто бы ни пытался проникнуть в наши системы, он пытался атаковать нас вредоносными программами и атаками MiTM. Очевидно, они искали информацию из наших баз данных.

Кибератака.

Системы.

Программа для взлома.

Человек посередине атаки.

Все эти термины, о которых мне никогда не приходилось беспокоиться до последних тридцати лет или около того. Я призывал моего брата как можно дольше удерживать нашу цивилизацию от перехода в цифровую эпоху. И все же это было неизбежно. В конце тысяча девятьсот восемьдесят девятого года у меня не было выбора, кроме как наблюдать за первым переводом наших систем в оцифрованный мир.

Я знаю достаточно, чтобы удержать свои позиции. Сражаться с нашими противниками из человеческих городов, которые они заполонили, не всегда нужно лицом к лицу. В наше время все цифровое. Все. Однако я оставил оборону этого города командиру Аурелу, мужчине, который поднялся в наших рядах не из-за его мощи в битве, а из-за его силы в тактике.

Он с абсолютным рвением взялся за изобретения двадцатого века. Он был одним из самых блестящих умов среди нас.

До нескольких месяцев назад, когда на мою базу в Берчини, расположенную в том месте, которое румыны называют Сектором 4, стали поступать доклады.

Однажды утром Аурел проснулся и вышел в красный лес в десять утра. Благодаря мистической защите леса, он должен был чувствовать себя хорошо под палящим солнечным светом.

За исключением того, что он продолжал идти, пока не достиг невидимого барьера, где красная сторона нашей земли становится обычной частью Бэнеаса, а деревья возвращаются к своим обычным оттенкам зеленого и коричневого.

Другими словами: смертельная сторона леса. Там, где больше нет мистической защиты от ультрафиолетовых лучей.

От него осталась только его военная форма и сапоги. Он решил надеть оба, встречая свой конец.

Самое тревожное в том, что не было никаких признаков. Жизнь почти двухтысячелетней давности угасла по его собственному желанию, и никто из нас не знает почему.

— Кто сейчас возглавляет наше киберподразделение?

Сандор моргает, глаза темно-карие расширяются.

— Подождите. Вы не знаете?

— У меня не было времени связаться с ними, — из-за моих поисков Каламити, моего прочесывания всех отчетов Совета за последние пять лет, из-за того, что я избегаю ее, даже если всегда знаю, где она находится.

— Сэр, подразделение возглавляется…

Прежде чем он успевает закончить, перед позолоченными дверями в залы заседаний появляется женщина, спиной к нам.

Миллионы наших женщин имеют длинные черные волосы и гибкие, соблазнительные тела, но я почти спотыкаюсь о свои ноги, когда это бесконечное возбуждение снова нарастает в моем организме.

Великолепные губы, с привкусом чужой крови, неистово рвутся к моим. Язык развратный, собственнический, борющийся с моим собственным за контроль. Круглые бедра изгибаются, влажное тепло ласкает мой член, когда мы целуемся, как бешеные животные…

Она поворачивается, чтобы посмотреть через свое, одетое в черное, плечо — она носит черный BDU с короткими рукавами, который подходит для верхов в нашей армии — и эти черные глаза, окаймленный густыми черными ресницами, лишают меня речи.

Я не знаю, что, в конце концов, отвлекло меня. Скорее всего, темные линии вдоль ее обнаженных рук, которые регистрируются в моей периферии. Я опускаю глаза, чтобы лучше рассмотреть их, и замираю от увиденного.

Племенные татуировки. Такие, какие делают нашим воинам после каждой успешной битвы. По одной на каждой руке и зачатки небольших рисунков на тыльной стороне ладоней.

Ее бледная, безупречная плоть… …отмечена.

И не просто отмечена, а с некоторыми из наших самых почитаемых символов, сведенных к банальному украшению.

— Еще одна традиция, которую ты должна разрушить? — огрызаюсь на нее, как только оказываюсь достаточно близко, кипя от ярости.

Каламити закатывает глаза. Простым вращением она оставляет меня здесь, задыхающегося от моего негодования. Двери открываются в просторный зал совета, и она входит внутрь, покачивая бедрами в облегающих брюках BDU.

Я следую сразу за ней, забывая, что здесь присутствуют сто членов совета, ее родители и, по крайней мере, двадцать наших военных лидеров. Пройдя мимо дверей, я едва осознаю, что Сандор торопится догнать меня.

— Сэр, вам нужно знать, — бормочет он только для моих ушей. — Вот кто руководит нашим киберподразделением после смерти Аурела.

Я рывком останавливаюсь в центре зала, в футах от помоста, установленного перед местами совета.

Их сто, они расположены ярусами, все ведут вверх от небольшой платформы, где сидят король и королева, глядя вниз на свою дочь. Дочь, в военной форме, с татуировками боевых заслуг, которая располагает USB в ячейку на помосте.

Та, о ком Сандор только что заявил, что она возглавляет нашу кибернетическую армию. Мой третий командир проходит мимо меня, задевая рукой мою руку, и я не упускаю из виду, что это намеренно.

Его способ заставить меня двигаться.

Бросив взгляд на Каламити, на то, как ее волосы и кожа почти сверкают под лучом света, направленным на помост, я направляюсь к своему обычному месту. Главы военных всегда сидят на первом уровне, за помостом, лицом к пяти уровням членов совета на другой стороне зала.

Дреган уже там, смотрит на меня с любопытством и чем-то, вроде беспокойства.

Скорее всего, последнее. Я готов содрать с кого-нибудь шкуру заново.

Сколько еще секретов? Сколько еще недостающей информации?

Я знаю, что Каламити — гений, даже среди нашего интеллектуально развитого вида, но как, черт возьми, она накопила такую силу?

Нет. Не накопила. Мой взгляд устремлен на моего брата и его жену. Они сидят на копиях своих черных тронов, в типичных для этих времен королевских регалиях. Монаршая цепь на шее монарха сверкает в свете фонарей, как и золотая корона его королевы.

Они наделили ее этой властью, и мой брат так и не сказал мне, почему.

— Как вы видите на мониторах, — начинает Каламити, голос звучит громко и отчетливо, — нам удалось остановить пять направленных атак на наши базы данных. Большинство из них были направлены на кражу нашей информации, но некоторые также пытались полностью нас отключить. — На проекционных экранах в правой части комнаты отображается информация, разбитая на части.

— Вы смогли определить, кто это был?

— Из того, что мы смогли отследить на данный момент, взломы исходили от Влакина.

Возбужденный ропот наполняет комнату.

Мое собственное разочарование нарастает, потому что, хотя я был прав, предполагая, что они не смогут перегруппироваться достаточно быстро, чтобы отправить больше войск в бой с нами, мне никогда не приходило в голову, что вместо этого они решатся напасть на нас на киберфронте.

Еще один недосмотр. Еще один провал среди многих за последний месяц.

Я хочу обвинить мою больную одержимость молодой вампиршей на возвышении передо мной, но часть меня не может не задаться вопросом: действительно ли я отстал так далеко от времени? Да, я годами жил в современных человеческих городах, сражаясь с другими группировками. У меня не было выбора, кроме как погрузиться в части их быстро меняющейся культуры.

Но не по своей воле. Я понимаю, что это могло быть грубой ошибкой.

Каламити начинает излагать план по укреплению нашей киберзащиты, доходя до того, что требует пополнить ряды новобранцев, обладающих навыками в этой области. Она уже на полпути к разбору новой стратегии, когда в разговор вклинивается мой брат.

— Это должно стать совместной работой тактической стороны войска и киберзащиты. Несмотря на сокращение их численности, они все еще представляют угрозу, — комментирует король, глубокий голос звучит отчетливо. — Командующий Обсидиан сражается с ними с подросткового возраста. Ни у кого здесь нет такого опыта борьбы с ними, как у него. Брат… — глаза, цвета ореха, с высоты своего возвышения смотрят на меня, и мой брат наклоняет голову в знак уважения, — нам нужно, чтобы вы с Каламити объединили свои силы против этой новой угрозы. Нам нужна стратегия защиты, разработанная как можно скорее. Пока проблема не стала серьезной.

Глава 9

Двери в кабинет моего брата распахнулись.

— Генерал целого подразделения в наших вооруженных силах?

Малахай вращается в своем кресле, одна нога небрежно прислонена к другой, и его, кажется, совсем не беспокоит моя нарастающая ярость.

Борясь за спокойствие, я падаю в кресло перед его столом.

Он просто переводит свой взгляд с этими спокойными ореховыми радужками.

— Она гений в этом. Помогла устранить четыре одновременных атаки на нескольких уровнях наших баз данных. Война есть война, Обсидиан, даже когда сражение происходит в киберпространстве.

Отсюда четыре совершенно новые тату триумфальной битвы, которые теперь украшают ее некогда безупречную кожу.

В моем молчании Малахай выдыхает, как будто готовясь к моим контраргументам.

— Каждый наследник престола должен понести воинскую службу в рядах наших военных, участвовать в битве. Ты бы предпочел, чтобы я отправил ее в бой один на один?

Нет, черт возьми. Конечно же, нет.

Видимо, читая ответ в моем выражении, он кивает, этот раздражающий, короткий, королевский кивок означает, что он верит, что все решено.

— Малахай, скажи мне, почему…

Двери распахиваются. Запах ее тела в комнате объявляет о ее прибытии.

Как будто то, как жестоко бьется мое сердце, не является достаточным показателем.

Я мысленно возвращаюсь, пинаясь и крича, к той ночи полторы недели назад, где она в моих руках, ест мой рот. Где она нуждается и готова меня накормить. Готовая позволить мне взять ее.

Вздрогнув, я закидываю одну ногу на другую, как и мой брат, отчаянно пытаясь скрыть, что со мной происходит. Я сосредотачиваюсь на своем брате, на его ничего не подозревающем лице, и отказываюсь признать новое присутствие.

Даже когда она вальсирует к нам, останавливаясь рядом с пустым креслом справа от меня.

— Отец, — она кивает моему брату и едва дергает подбородком в мою сторону, — дядя.

Я игнорирую ее приветствие и возвращаюсь к своему брату.

— Почему Влакин хочет держать нас подальше от ее медицинских файлов?

— Вы пытались заглянуть в них! — огрызается Каламити, скорее обвинение, чем вопрос.

От этого тона моя голова качнулась в ее сторону. Она смотрит на меня с едва сдерживаемым отвращением, прежде чем уронить свой планшет на стол отца и опуститься на сиденье рядом со мной.

Подождите, секунду…

— Влакин не был тем, кто вышвырнул меня оттуда. — Я почти кричу на брата, выпрямляясь на своем месте.

— Обсидиан… — начинает мой брат.

— Почему он имеет право быть таким любопытным? — Каламити перебивает его.

— Любопытным? — я поворачиваюсь к маленькой соплячке, на мгновение ошеломленный тем, как отфильтрованный солнечный свет заставляет светиться ее профиль.

— Погодите…

И снова, мой брат вмешивается, поскольку его выбранный наследник поворачивается ко мне, наклоняясь ближе с прищуренными черными глазами, которые выплевывают чистый адский огонь.

— Да, носатый. Хочешь, чтобы я взломала твои медицинские файлы?

— Там нет ничего, что стоило бы скрывать! — кидаю ей в лицо.

— Вы оба, достаточно! — Малахай ударяет рукой по столу с такой силой, что тот отскакивает от пола. Звук удара отдается в тихом кабинете. — Я не знаю, что на вас двоих нашло в последнее время, но это закончится здесь. Вы — семья.

Мои губы почти кривятся, обнажая резцы.

— Вы также будете работать вместе над созданием как можно более надежной киберзащиты.

— Не существует такого понятия, отец, как надежная киберзащита, поэтому я и попросила больше новобранцев, чтобы начать обучение.

— Что вы двое прячете в ее медицинских папках?

Две пары недоверчивых глаз поворачиваются ко мне.

— Влакин пытается проникнуть в наши базы данных, хранилище большей части наших знаний, и это то, что тебя беспокоит? — спрашивает Малахай.

— Ты даешь ей беспрецедентную силу, ты даешь ей беспрецедентную свободу действий, и теперь ты, видимо, также скрываешь секреты о ней.

Лицо Каламити появляется в дюймах от моего, черты искажены яростью.

— Ты просто древняя, сварливая, неспособная к переменам, любопытная, контролирующая…

— Каламити! — Малахай поднимается на ноги, зрачки расширяются, когда его собственная агрессия поднимается на передний план, — Довольно. Вы оба. Я не буду просить снова. Я здесь король, и вы оба, кажется, забыли об этом, — его голос дрожит от его растущего гнева, от размера его увеличенных клыков.

Мой брат никогда не был так быстр в гневе, как я, но, когда это все же происходит, зрелище ужасающее.

По-настоящему ужасающее.

Однажды мне пришлось стащить его с уничтоженного, изуродованного трупа в середине битвы. Мертвый мужчина, вампир, оскорбил его тогдашнюю невесту Алессандру, и на этом все. К тому времени, как я добрался до Малахая, тело было едва узнаваемым.

Это не единственная причина, по которой я заткнулся. Я люблю это королевство, нашу семью, которую нам удалось построить за последние десять тысяч лет с тех пор, как наш древний предок решил создать свою собственную империю. Легенда была почти потеряна, искажена временем. В наших архивах, вероятно, хранится пересказ, но факт остается фактом: мы произошли от него и его королевы и сумели остаться у власти в течение десяти тысячелетий благодаря компромиссу, жертве и приверженности нашим законам.

— Мне просто нужно полностью понять, что здесь происходит, чтобы помочь, брат, — говорю я, пытаясь смягчить свой тон. — Я всегда так делал раньше, поэтому я не понимаю, почему меня не пускают сейчас.

Каламити ничего не говорит рядом со мной.

Малахай выдыхает, сосредоточившись.

— Медицинские записи Каламити были закрыты для всех, кроме меня, ее матери и команды врачей. Мы решили сделать это из соображений безопасности сейчас, когда все находится в облаке, как говорят люди, — отвечает он, но по какой-то причине это звучит не совсем правдоподобно для меня. — Я поработаю над тем, чтобы предоставить тебе доступ к файлам, хотя ты не увидишь там ничего примечательного. — Его взгляд устремляется вдаль.

Ощущение в моем нутре новое, и я не знаю, как с этим справиться. Еще хуже то, что это заставляет меня сомневаться не только в нем, но и в себе.

Лжет ли он? Скрывает что-то?

Или это я предполагаю худшее, потому что на взводе? Слова Каламити, сказанные ей ранее, снова настигают меня.

«Ты просто древняя, сварливая, неспособная к переменам, любопытная, контролирующая…» Отталкивая их назад, я наблюдаю, как мой брат снова садится за свой стол.

— Хорошо. Спасибо. Я буду ждать доступа.

— Пока ты занимаешься этим, отец, я бы также попросила доступ к его медицинским файлам.

Эта маленькая…нахмурившись, я сжимаю пальцы в кулак, сопротивляясь желанию взглянуть на нее.

Мой брат потирает место между бровями, и я могу сказать, что он молча молится о терпении к нам, двоим.

— Каламити, зачем они тебе?

Уголком глаза я вижу, как она спокойно пожимает плечами — существо, привыкшее добиваться своего.

— По той же причине, по которой он получает мое. Давай сделаем все по-честному, ладно?

Я хочу напомнить ей, что не дикарь, ведущий себя странным, нечестивым образом, и не я тот, ради кого гнут традиции и законы целой империи, но что-то удерживает меня.

Тот факт, что если они что-то скрывают, то задавая больше вопросов, я не получу ответы, которые ищу. Все, чего я добьюсь, — это вызову у них подозрения в отношении меня.

— Отдай их ей. Если мы так тесно сотрудничаем, то между мной и будущей королевой должно быть доверие.

— Могу я теперь откланяться, отец? Я оставила все отчеты на планшете.

Малахай опускает руку, отмахиваясь от нее с доброй улыбкой.

Каламити встает, чтобы уйти без лишних слов.

— Установи зашифрованную линию связи между Обсидианом и собой. Я хочу, чтобы вы оба работали вместе с завтрашнего дня.

— Да, отец. — И она вальсирует через двери без лишних слов.

Мой брат обращает свой веселящийся взгляд в мою сторону.

— Я не знаю, что происходит между вами двумя, но разберитесь с этим. Понял?

Этот вопрос обрушивает на меня вихрь неуместных мыслей.

Еще хуже — воспоминания. Те, где его приемная дочь корчится в моих объятиях, злясь, что я отказываю ей в своей крови.

— Просто дай мне этот чертов доступ, а дальше мы разберемся. — Это все, что я могу сказать, учитывая, что мои собственные клыки снова реагируют на одну только мысль о ней. Поклонившись ему, я поспешно выхожу и возвращаюсь в свои покои.

Возможно, пришло время заняться собственным взломом.

Глава 10

Передо мной простирается лес Бэнеаса. Густой. Кажущийся бесконечным.

Ослепляющий.

Я вижу не более чем на несколько сотен ярдов в каждом направлении.

Нахмурившись, я продолжаю свой путь, перескакивая через каждые сто ярдов, преодолевая расстояние.

Ищу.

Охочусь.

Она здесь. Я знаю, что она здесь.

Рывок головы. Голос в моей голове, который звучит точно так же, как мой собственный, предупреждает меня. Нет, Обсидиан. Останови эту глупость. Не позволяй ей так контролировать тебя.

Контролировать меня? Она?

Чушь, я знаю, кого преследую через эту мутировавшую версию Бэнеасы. Под моими ногами увядшие лианы расступаются, и сквозь красный туман я различаю мертвенный оттенок травы.

Мертвая. Все мертво. Или в разной степени разложения.

Быстрее. Ты приближаешься к ней. Мое внимание снова переключается на охоту, мое тело рассекает лес в мгновение ока. Я не должен этого делать; я должен прекратить это безумие.

Но, как я мог не искать ее? Учитывая, что каждый день она разрушает новую часть моей жизни? Преследует. Мучает. Голод в ее темном взгляде находит меня повсюду.

Он преследует меня. Каждый миг бодрствования, все мои сны. Я рассеиваю свои молекулы быстрее, время от времени реформируясь, чтобы понюхать воздух в поисках ее следов.

Словно мне это нужно делать. Ее зов слишком силен, даже без добавления ее запаха.

Пейзаж вокруг меня начинает стремительно меняться по мере того, как я меняюсь. Слева от меня — воронка черного дыма. Голос шипит из темноты: «Ты знаешь, что все это значит. Ответ всегда перед тобой».

Справа от меня одинокая фигура вдалеке, облаченная в длинную красную вуаль и фамильную сверкающую корону. На секунду я почти поворачиваюсь в ту сторону, полагая, что это Каламити, но мое тело отказывается слушаться моих команд.

Еще одна вспышка, эта дальше, чем предыдущие. Когда я застываю, по всему лесу оживают вспышки крошечного света, миллионы ослепительных булавочных уколов.

Они исчезают так же быстро, и меня переполняет запах дыма.

Свечи.

За ту долю секунды, что они были зажжены, истинные масштабы гниения леса стали видны моему сверхчувствительному зрению.

Мой разум фиксирует это, даже когда я снова оказываюсь в движении.

Погасшие свечи и гниение мертвой растительности вокруг, но все, что имеет значение, это извращенная энергия, которую я чувствую, исходящая от нее…

Хочу снова впиться в ее губы. Хочу чувствовать ее клыки во мне. И самое страшное, самое кощунственное для нашей семейной связи. Хочу быть внутри нее. Заставить ее принять меня так глубоко.

Думай, Обсидиан! Что происходит?

Я не слеп к странности всего происходящего. Болезненность происходящего. Паника при виде чудовищности, в которую превратилось это место.

Неважно. Все сейчас неважно. Иди к ней. СЕЙЧАС.

Лес гуще, чем когда-либо, туман почти непроницаем, и все же ее запах достигает меня, мощный, словно голос.

Призывающий: — Иди ко мне, — шепчет он коварно, — Забудь, кем мы должны быть друг для друга, и возьми то, что принадлежит тебе.

Тепло. Так много тепла. Так много гребаного голода. Он никогда не утихнет, пока ее кровь не потечет по моему горлу. Никогда не ослабнет, пока я не почувствую, как она распадается на миллионы мелких частиц вокруг моего члена.

Я толкаю себя все сильнее и сильнее, отчаяние приобретает новую горькую грань…

Открыв глаза, я чувствую, как моя верхняя часть тела поднимается в сидячее положение.

Черное расплывается передо мной в свете. Блики компьютерных экранов.

Серебряная статуя в углу.

Моя комната.

Я пытаюсь сглотнуть и шиплю, когда мои резцы прорезают внутреннюю сторону нижней губы. Моя собственная кровь заливает рот, а сердце колотится в ответ.

Под одеялом мой член упирается в пресс, сперма стекает по кончику члена.

Ее губы. Пока я жив, я никогда не забуду ощущения этих губ.

Мне это нужно. Нужно, чтобы она вышла из моего организма. Нужно остановить это, пока это не разрушило и без того дестабилизированное королевство.

Дрожа, я потянулся к черной резной тумбочке, чтобы достать сигареты. Один из немногих смертных пороков, который также может причинить нам вред.

Но не так, как людям. В то время как они рискуют заболеть раком, высоким кровяным давлением и другими респираторными заболеваниями, токсичные химикаты, содержащиеся в этих вещах, со временем накапливаются в наших системах.

Они накапливаются достаточно долго, и начинается общесистемное отключение клеток. Как человек, которого медленно травят до смерти.

К черту. Они вызывают привыкание и у нас.

Я прикуриваю и делаю большую затяжку, молясь, чтобы это ослабило возбуждение, пульсирующее под моей кожей. Каждый вдох — это ядовитая волна, способная навредить даже такому бессмертному, как я.

И этого все еще недостаточно, чтобы заглушить ее присутствие в моих клетках. Чтобы заглушить страдания от желания того, что я не могу получить.

Сукин сын. Как она звала меня в том сне.

«Приди ко мне. Забудь о том, кем мы должны быть друг для друга, и возьми то, что принадлежит тебе».

Это не так просто! Почему она не может принять это? Почему она должна так мучить меня? Она не понимает. Речь больше не идет о сохранении королевства в целости…

Я не знаю, как контролировать этого нового демона, которого она пробудила во мне.

Боль в моем члене просто зверская. Я докуриваю сигарету и тут же тянусь за другой. Поддаться этому прямо сейчас не принесет мне никакой пользы. Совсем.

Если я отправлюсь в гаремы, чтобы трахать всех желающих, ее образ все равно, блядь, будет там.

Вторая сигарета кончилась, а я уже тянусь за третьей. Дымные нити поднимаются перед моим лицом и исчезают, не успев оказать сильного влияния. Мои покои слишком обширны, чтобы заполнить пространство, потребовалось бы, по крайней мере, шесть человек, постоянно курящих.

С другой стороны, сигареты ничего не делают, чтобы уменьшить черную дыру внутри меня. Обжигающий, сухой голод подкатывает к моему горлу. Липкая влага покрывает мой живот, продолжая вытекать из моего члена.

Ничто не облегчает ее. Ничто и никогда не поможет, пока я не найду способ вывести ее из организма, или пока я не проиграю эту битву и не сдамся.

Не могу. Последствия не только семейные. Мы — гребаная королевская семья, ради темных богов.

К пятой сигарете мое практически бессмертное сердце колотится не только под химическим натиском, но и от фрустрированного возбуждения, которое не проявляет никаких признаков ослабления. Достаточно закрыть глаза на несколько секунд, и я теряюсь.

Я потерялся в этом желании.

Заблудился в порочных фантазиях, которые оно вызывает.

Внезапно я переношусь из своих покоев, уже не лежа в своей черной кровати в викторианском стиле. Я нахожусь в огромном, похожем на собор тронном зале, стоя перед королевским троном.

И Каламити там, на ее голове корона королевы. Она стоит передо мной на коленях, обнаженная, если не считать короны и красной вуали, похожей на марлю. Я никогда не видел ее обнаженной, но мое сознание без труда представило изгиб ее груди.

Стройные, твердые плоскости ее живота и талии, сужающиеся к округлым бедрам.

В моих фантазиях ее киска голая, блестящая.

Готовая для моего языка.

К легкому уколу моих клыков.

Я смутно осознаю, что снова потерял себя, что в реальном мире я откинулся назад к своим черным шелковым покрывалам и слегка провожу пальцами по нижней части своей эрекции. В моей фантазии, однако, Каламити подползает ближе, и это ее язык дразнит меня легкими прикосновениями, которые заставляют меня вскрикнуть.

В этом видении она — королева. Правительница всего этого королевства. И я хватаю ее за корону, ту, что сейчас сидит на голове ее матери. Я тащу ее вперед, заставляя ползти на коленях.

С поколениями моей линии, изображенными на витражах вокруг нас, я вставляю свой член в нее, наблюдая, как ее губы напрягаются, чтобы принять мой член.

Точно так же, как ее киска.

Ее задница.

Удовольствие что-то мутирует во мне, навсегда меняя, но именно образ того, как я беру ее во все дырки, по-настоящему меня заводит. В своих фантазиях я трахаю ее рот.

Смотрю, как эти глаза заливает голод, полностью черные. Ее клыки вырастают до такой степени, что я не могу больше их избежать, проникая в меня с каждым толчком, и я рычу в потолок от этих ощущений.

Она задыхается, впиваясь в меня пальцами. Влажные струйки слюны выходят из ее рта потоками, омывая и мой член, и мои яйца, и я с рычанием сжимаю в кулак ее вуаль, ее волосы, срывая эту гребанную корону с ее головы.

Я трахаю этот сладкий рот глубже, грубее, теряя себя в пустоте.

Полностью осознавая, что после этого пути назад уже не будет. Я уже представил себе это. Почти почувствовал. Теперь моя душа никогда не отпустит эту идею.

Моя женщина. Моя королева, несмотря ни на что. Моя, чтобы трахать вот так. Чтобы осквернить.

Оргазм врывается в меня из ниоткуда, его сила выбивает меня из фантазий.

Грудь сворачивается внутрь, я кричу в пустоту своих покоев, мой член пульсирует сильнее, чем когда-либо прежде. Струи спермы вырываются из меня мощными рывками и приземляются на мою грудь.

Несколько даже попадают на бороду.

Я крепко сжимаю свой член, борясь с желанием снова задвигать бедрами. Чтобы не дать себе еще больше погрузиться в этот болезненный оргазм. Другой рукой я рву покрывало, разрывая шелк…

Это продолжается боги знают сколько времени, пока я практически не превратился в истощенную, развращенную шелуху мужчины на этой кровати.

Развращенный. Какой подходящий термин для обозначения этих чертовых изменений во мне.

Я ненавижу себя, как только возвращается разум. Черт, думаю, я ненавидел себя на протяжении всей фантазии. Но больше, чем я ненавижу себя за то, что я обычный вампир — и мужчины, и женщины так легко попадают под ее власть — я ненавижу обреченность, которую нам не избежать.

То самое чувство, что я не смогу победить это. Что я, мужчина, призванный защищать это королевство всю свою жизнь, нанесу этому обществу самый большой удар за тысячелетия.

Если только я не смогу найти ответ на вопрос, почему она такая, какая есть, и положить этому конец. Сейчас, более чем когда-либо, я убежден, что это нечто противоестественное для нашего рода.

Что бы это ни было, это скрыто в ее медицинской карте.

В тех самых записях, которые мой брат до сих пор не предоставил мне.

И не предоставит, как я, полагаю.

Глава 11

Сандор подбегает ко мне, выражение лица прищуренное. Его темная кожа блестит в лунном свете, половина черт лица почти теряется в тени.

— Она появилась несколько минут назад, сэр, и отказывается признавать нас, когда мы пытаемся с ней поговорить.

Я прохожу мимо него, мой висок пульсирует. Какого черта она здесь делает? Абсурдный вопрос. Независимо от ее рассуждений, она делает то, что умеет лучше всего: вызывает хаос, нарушая порядок вещей.

Подвергая себя ненужной опасности.

Мы находимся на человеческой стороне леса, возле северо-восточной окраины, ближайшей к Тунари. Цекле совершил ночную атаку на наш аванпост здесь. В сообщениях говорилось о легкой победе. Опасность, в основном, устранена, но мой разум бушует при мысли о том, что наследница этого королевства находится так близко к врагу.

Женщина, на которой я не могу перестать зацикливаться, находится на расстоянии вытянутой руки от существ, которые охотно пытали бы ее во имя мести.

Они будут опустошать ее, портить, пока ни один мужчина в этой империи не сочтет целесообразным иметь ее в качестве жены.

И это только в том случае, если она переживет их самых древних, самых сильных самцов, принуждающих себя к ней подобным образом.

Я перешагиваю через упавшую ветку и вижу ее на краю узкого обрыва, смотрящую в долину внизу.

Ту самую долину, откуда продолжают доноситься звуки предсмертной битвы. Независимо от пола, большинство существ издают одинаковые предсмертные стоны. Над шумом раздаются команды: наша сторона приказывает убрать все тела.

Они будут преданы огню. Не только для обеспечения смерти, но и для того, чтобы стереть все следы, прежде чем люди наткнутся на останки. Вся эта часть леса также должна быть временно подожжена, чтобы разрушить реки крови вампиров.

Однако все, что действительно важно для меня, — это непокорная, непослушная девушка, к которой я приближаюсь.

— Что ты здесь делаешь, Каламити?

Мужчины в моей команде сообщили о ее пренебрежении к ним; единственное, что она дала мне, это изогнутая бровь.

И спокойное, отстраненное объяснение.

— Цекле начали свою собственную кибератаку против нас одновременно с этой атакой.

Я это уже знаю. Меня проинформировали об этом ранее.

— Это все еще не объясняет, почему ты здесь. Ты хоть понимаешь, насколько это опасно? Тебе двадцать один. Двадцать. Один. Цекле не набирают членов в свою армию, пока им не исполнится по крайней мере столетие. Неважно, насколько ты одарена, любой из них может легко одолеть…

— Цекле использовали те же самые виды атак на наши базы данных, что и Влакин.

Этого я не знал. К несчастью для нее — и для меня самого, если это удушающее чувство беспокойства не является поводом для беспокойства, — мне сейчас на это наплевать.

— Ты чертовски импульсивна и избалована. Ты хоть представляешь, что любой из этих мужчин сделает с тобой, если ты попадешь к ним в руки?

Кровь, кажется, отливает от ее лица, пока ее светящаяся кожа не становится почти бумажно-белой. Она смотрит на меня сверху вниз, почти презрительным, но определенно королевским взглядом.

— Ты имеешь в виду то же самое, что ты умереть как хочешь сделать со мной, но слишком напуган?

Нет, она…

Каламити вихрем отлетает от меня, покачивая бедрами в этих черных армейских штанах. Вместо того, чтобы дематериализоваться, она топает прочь, пиная все растения на своем пути. Она что-то бормочет про себя, сердитые, задыхающиеся слова, но я не могу ее расслышать из-за рева крови в моих ушах.

В чем проблема этой маленькой девочки?

Я бросаюсь за ней, пытаюсь дотянуться до ее руки.

Она ускользает от меня, даже не оглянувшись.

— Они нашли воина-влакинца среди Цекле, — толстая, низко висящая ветка появилась прямо на ее пути…

Она сорвана прямо с дерева и летит, как ракета, по лесу. Удар, проникающий сквозь другое дерево в сотне ярдов, является тяжелым последствием. Животные реагируют повсюду, разбегаясь по укрытиям и выпуская предупреждающие крики для других в своем роде.

Твою мать. Даже молодые вампиры невероятно сильны, но им обычно требуется больше столетия, чтобы это сделать.

— Каламити…

— Они нашли его, потому что, очевидно, теперь они работают сообща. Я подслушала их. Они держат Влакина в плену, чтобы вернуть его в темницу для допроса. Все это ты бы знал, не перестав соображать, в тщетной попытке управлять мной!!

— Ничто из этого не объясняет, почему ты рискуешь своей жизнью, находясь здесь! — рычу я ей в спину, отправляя оставшиеся формы жизни вокруг нас в очередной раунд хаоса.

Странный, эротически звучащий рык выходит из нее, за несколько секунд до того, как она оказывается передо мной, глаза становятся совершенно черными. Обнажив маленькие клыки, она толкает меня изо всех сил.

Я реагирую так же, как и мои конечности, мои ноги слишком быстро отрываются от земли, чтобы я мог понять, что происходит. Я моргаю, и следующее, что осознаю, моя спина врезается в скалу, сила моего древнего тела заставляет его опасно дрожать от удара.

Большой кусок приземляется мне на голову, а перед глазами вспыхивают маленькие вспышки света.

Каламити снова передо мной, зубы перегрызли ее обнаженное запястье, потекла кровь.

— Ты хочешь контролировать меня и поддерживаешь себя красивой ложью. Это все ради империи. Законы. Почитание брата, которому ты служишь и который так меня любит.

Я уже вдыхаю запах ее крови, широко раскрытые глаза смотрят на ужасную рану, которую она нанесла себе сама. Ослепленный мерцающим, густым красным пульсом жизни, когда она подошла еще ближе, запястье поднялось.

Клянусь, я вижу, как бьется ее гребаное сердце. В каплях, которые падают, не отведанные, не тронутые, чтобы окрасить лесной настил ее сущностью.

— Но ты недостаточно храбр, чтобы признать, что это на самом деле такое, дядя.

Как потерянное существо я схожу с ума и шиплю на нее, мои клыки похожи на собачьи, и чудовищны по сравнению с ее крошечными и элегантными.

— Каламити, уйди, остановись…

— Ты все портишь, — шепчет она, глаза печально мерцают, — Разрушаешь, потому что не можешь отпустить свои старые убеждения. Ломаешь то, что могло бы получиться, своим несокрушимым упрямством.

Что она… Не имеет значения.

Убирайся от нее. ПОКА ТЫ НЕ СОЖРАЛ ЕЕ.

Отвратительный крик покидает мое горло, мой последний момент паники проявляется как словесное предупреждение для нее.

Она не права. Я не тот, кто все разрушает. Это она. И если она подойдет на один сантиметр ближе…

Слишком поздно. Я уже тянусь к ней, к этому сочному, кровоточащему запястью, в тот момент, когда она преодолевает последнее расстояние между нами.

Все происходит слишком быстро, чтобы я успел понять смысл происходящего. В один момент мы оба придвигаемся ближе, а в следующий она прижимается к моим губам, покрытая кровью плоть к моему рту.

Безумие. Это просто гребаное безумие.

Я теряю всякое чувство разума. Времени. Как будто меня отбросило на два с половиной тысячелетия назад, в мою юность. Мне восемнадцать, и я впервые пробую кровь заново, только эта кровь в миллион раз мощнее, чем моя первая инициация.

Все притязания на контроль, на цивилизованность вырываются из меня безжалостными, варварскими волнами. Я упираюсь в скалу у себя за спиной, бедра стремятся к ней, язык впитывает каждую каплю. Губы приникли к ее идеальной на вкус коже и высасывают все больше, больше…

Ее тихие стоны достигают моих ушей, и я не могу ничего сделать, кроме как вгрызаться в нее, смакуя ее маленькое, тонкое запястье. В моем паху происходит движение, движение пальцев.

До меня едва доходит, что она просунула пальцы за мой пояс, разрывая ткань. Обе мои руки прижимают ее запястье к моему рту, мой разум разбухает, расширяется, рассыпается с каждым новым глотком.

Каламити мяукает мое имя, запах ее возбуждения еще одна атака на мои чувства. Ее нежная, теплая рука обхватывает твердую длину моего члена, сжимая его со всей силой.

Осколок боли рикошетом прокатывается по моей эрекции и проникает в яйца. Затем она исчезает, сменяясь жгучим удовольствием, когда она вытаскивает мой член из штанов, грубо лаская, сжимая кулак. Большим пальцем она ласкает золотистый пирсинг на кончике моего члена при каждом подъеме руки.

И это она. Она. Эта восхитительная, дикая самка, которая была специально создана для меня: ее запястье кормит меня, а ее рука работает с моим членом.

Я едва успеваю открыть глаза, сперма пульсирует по всей длине.

Лишь один ее вид: пухлая нижняя губа захвачена появившимися клыками, ее черные как ночь глаза, слегка прикрыты от страсти, ее маленькая рука, пытающаяся удовлетворить меня, — это меня убивает.

Не отрывая от нее глаз, я кричу в ее запястье, спина прогибается в такт моему освобождению.

И этому нет конца, одна волна за другой. Ее большой палец скользит по моей головке, размазывая еще одну струю спермы по золотому кольцу, даже когда большая ее часть падает на землю, соединяясь с каплями ее крови, которые она оставила там.

Я ненавижу это. Я люблю это. Я никогда не смогу жить без этого снова, без нашего слияния. Это смешение наших сущностей самым сексуальным, первобытным способом.

Я хочу это на ее гребаной коже: мое семя и ее кровь.

Отрывая ее запястье от своего рта, я падаю обратно на камень, тяжело дыша. Поднимаюсь. Бормочу безумные оправдания, которые оседают на оба наших смертных уха. Я упоминаю королевство, законы. Уже назревающие скандалы среди нашей цивилизации. Рост войн против нас.

Вся логика, почему она и я никогда не сможем быть вместе.

Каламити просто облизывает свою ладонь, ясно демонстрируя мне, как ее сексуальный язык слизывает мою сперму, затем она облизывает след от укуса, который я оставил на ее коже, на том месте, где только что был мой рот.

Мое тело продолжает дрожать, застыв, когда она засовывает мой все еще твердый член в мои испорченные штаны и спокойно дарит мне прощальный выстрел:

— Продолжай. Наслаждайся, трахая своих маленьких curveles, — говорит она, используя румынское слово для шлюх. — Попробуй потеряться в них с воспоминаниями о моей руке на твоем члене, и с моей кровью в тебе. Ну же, попробуй.

На этот раз она действительно дематериализуется, за несколько секунд до того, как мои ноги перестают слушаться. Я ничего не могу сделать, только сползаю по скале на землю, мой разум просто в клочья.

Глава 12

Красные мечты.

Красные сны.

Красный, всегда красный. Видения ее крови, которые преследуют меня всякий раз, когда я пытаюсь игнорировать другие видения. Болезненные, которые постоянно приходят мне в голову.

Они преследуют меня так же, как и ее образ. Шепот мучений, которые не дают мне покоя.

Снова этот коридор. Этот темный, практически заброшенный коридор со старой резьбой. Древние надписи давно минувших времен, которые были перенесены в эти недра, когда сюда переместили наш город.

Заброшенный камень. Запущенная история.

Вздох ткани, проплывающий рядом. Кто-то еще здесь со мной?

Конечно, есть. Они всегда есть. Фигуры из мифов, существа из темных легенд, которые больше не обсуждаются среди нашего рода. Они потеряны во времени, как и истории, высеченные на этих стенах. Пересказы, которые уже никого не волнуют.

Сны, как я уже сказал, потому что, хотя с каждым днем я теряю себя все больше, я прекрасно понимаю, что эти видения приходят ко мне во сне. Первобытные сны, которые становятся все яростнее с каждой ночью, когда послание не доходит до меня.

Но что это за послание?

Снова движение по коридору, глубже в темноту. Чирканье спички. Вспышка крошечного огонька среди черноты.

Мелькнула красная вуаль, племенная, пугающая корона.

Слова на потерянном языке, которые мой разум каким-то образом переводит.

— Эоны[3] размножения. Одна линия за другой. И, наконец, она появилась. Мой идеальный потомок. Та, что обладает истинной силой.

Фигура исчезает прежде, чем я успеваю догнать ее. Допросить.

Позади меня раздается звук шагов, тяжелый. Мужчина.

Через плечо я вижу его белую плоть, более бледную, чем плоть любого существа, которое я когда-либо видел раньше. Нижняя часть его тела задрапирована в черную юбку. Вокруг его узкой талии — толстый резной пояс из золота, инкрустированный, похоже, символами рода моей семьи.

На шее — толстый кожаный ошейник, закрывающий его от горла до ключиц. Шесть цепей спадают с его висков идеальными дугами, которые начинаются под подбородком и заканчиваются у ключиц.

На голове — копия золотой короны с шипами.

Глаза, такие же черные, как мои собственные, смотрят на меня со свежевыбритого лица, знакомого, такого чертовски знакомого…

— Спаси ее. Направь ее. Она нуждается.

Его рот не открывается, но его голос звучит громко и четко, рокочущий, оглушительный звук, который становится громче с каждым мгновением, когда я не реагирую…

Мои глаза распахиваются в пустоте коридора, все следы кого-либо исчезли.

Черт. Я снова хожу во сне.

Слишком потрясенный и дезориентированный, чтобы обращать внимание на резьбу на стенах, я поспешно покидаю коридор, ведущий в катакомбы, и возвращаюсь в свои комнаты. Биение моего сердца — это раздражитель, спутник, причиняющий мне боль, о которой я не просил. От которого я не могу избавиться.

Страх — едва заметное пятнышко на горизонте голодного сердца. Это голод, который терзает его. Эта похоть, которая лишает меня разума.

Потея, борясь с дрожью, я вызвал трех рабынь для удовольствий в свою комнату. Обычно я сам отправляюсь в гаремы, но здесь мне никак не удастся добраться туда, не напав на кого-нибудь по пути.

Они прибывают в шквале обнаженной плоти, твердых сосков, покачивающихся бедер и удлиненных клыков. Стратегически расставленные драгоценности, призванные подчеркнуть их фигуры, игнорируются. Их желание прикоснуться ко мне, почувствовать меня, попробовать меня на вкус, игнорируется.

Я раскладываю всех троих на своей кровати — впервые за целую вечность у меня на ней была женская компания — и по вонзаюсь в них. Вхожу во все части их тел, которые они предлагают. Это дикое осквернение, небрежная атака. В какой-то момент все трое стоят передо мной на коленях на кровати, счастливо стонут, облизывая мой член и яйца, а я по очереди высасываю из их запястий столько, сколько могу.

Я почти ничего не чувствую. Я почти не чувствую их. Они — никчемная замена ей, той, которую я действительно хочу. Той, о ком я не могу перестать думать. Вспоминать.

Она преследует меня.

Мои сны преследуют меня.

Кажется, я окончательно схожу с ума.

После этого я отсылаю самок, хотя по их раскрасневшимся, довольным лицам ясно, что они хотят остаться еще на один раунд. Раскаяние наступает сразу же, запах нашей крови и оргазмов настолько густой среди моих простыней, что быстро заражает всю комнату.

Раздраженный собой и этой болезненной слабостью, я сажусь за компьютер и просматриваю последние записи на почте. Одно сообщение, кажется, взывает ко мне с силой неонового блика, мигая в верхней части моего почтового ящика.

Это отчеты нашего кибернетического подразделения — того, лидером которого только что назначили Каламити.

Три недели под ее руководством. В общей сложности выиграно десять кибератак. Беспрецедентный прогресс, и на этот раз даже совет, кажется, немного обескуражен ее продвижением по служебной лестнице.

Когда я видел ее в последний раз, трогал, пробовал на вкус, у нее было четыре татуировки боевого триумфа. Сейчас на ее гладкой коже должно быть еще столько же.

Скоро она станет женской версией меня. Черноглазая, уникальная среди себе подобных, покрытая татуировками за помощь в защите империи.

Не в силах сопротивляться этой небольшой связи с ней — с тех пор, как она вернулась к избеганию, игнорированию и молчаливому преследованию меня — я открываю отчеты. Я едва успеваю переварить все, подтверждения того, что наши враги объединились против нас.

Все, чего я хочу, — это поговорить с ней, говорю я себе. Просто поговорить.

Под влиянием импульса я открываю наше приложение для обмена сообщениями и открываю зашифрованное соединение.

Я: Перестань избегать меня.

Черт. Это не то, что я планировал отправить. Совсем. Как, блядь, я собираюсь сохранить наши платонические отношения, если буду бегать за ней, как за дурочкой?

Загорается значок, сообщающий о том, что она прочитала сообщение, но ответа нет.

Тишина. Как всегда.

Бесконечная гребаная тишина.

Мои пальцы летают по клавиатуре как в тумане. Беспокойство.

Наконец, появляются маленькие пузырьки, указывающие на то, что она печатает.

Каламити: Дядя, тебе нужно что-то уточнить по поводу отчета?

Это неправильно. Чертовски неправильно. Это то, что от нас ожидают, из-за нашей родственной связи, но я ни за что на свете не смогу заставить себя воспринимать ее как свою племянницу. Те дни давно прошли.

Я: Ты избегаешь меня. Прекрати. Это все портит.

Каламити: Прости? Ты намекаешь, что это я все порчу?

Я: ДА.

Обвинение за этим словом не скрыть. Я знаю это.

Каламити: Я вижу, что ты зашифровал эту связь, так что позволь мне выразиться более ясно… ТЫ ЧЕРТОВ ГРЕБАНЫЙ ДУРАК.

Ее ответ ударяет меня как пощечина. Я откидываюсь на спинку кресла, не мигая смотрю на монитор. Наконец, любопытство становится слишком сильным. Или это из-за того, что я наконец-то заставил ее снова заговорить и отчаянно пытаюсь удержать ее в таком состоянии?

Я: Почему я дурак? Потому что забочусь об этой империи? Потому что забочусь о твоих отце и матери? Потому что забочусь о ТВОЕМ БУДУЩЕМ?

Каламити: Ты имеешь ввиду то будущее, которое я разделю с кем-то другим?

И вот оно. Наконец-то. Единственное обвинение с ее стороны, на которое я не готов ответить. То, которое, как мы оба знаем, законно. Я отталкиваю ее с каждой секундой отрицания. Это конечная цель. Покончить с этим тошнотворным желанием, которое мы испытываем друг к другу, чтобы мы могли вернуться к нашей жизни.

Чтобы я мог наблюдать за ней, с другими, мужчинами и женщинами, и в конце концов увидеть, как она выбирает мужа, который будет рядом с ней…

Я рычу в тишине своей комнаты при этой мысли, сгораю от желания зарезать этого безымянного самца, когда она присылает мне последнее сообщение.

Каламити: Я ничего не разрушаю. Это ты — упрямый старый дурак, который думает, что сможет меня заменить всеми этими самками. Если позволишь, я, пожалуй, вернусь к вырыванию страниц из твоей книги.

И она выходит из системы, оставляя меня здесь, в ловушке самой важной, проигрышной битвы в моей жизни.

Она идет туда, чтобы трахаться и кормиться. Сейчас.

Я встаю со стула и спешно одеваюсь, мои мысли сосредоточены на одном.

Остановить ее.

Глава 13

Я не остановил ее.

Собственно говоря, я даже не нашел ее. Я увидел ее только через три дня на заседании совета, где обсуждались новые законы.

Целью присутствия на этом собрании было получить достаточно информации, чтобы понять, в каком состоянии находится королевство.

Единственное, с чем я ушел, так это с тем, что у нее теперь девять татуировок триумфа, и пять новых татуировок на ее теле сексуальны, как сам ад. Она выбрала примитивные, древние изображения вместо типичных, которые выбирают в наши дни, и этот выбор заставил меня желать ее для себя еще больше.

Я хочу ее обнаженной.

Я хочу быть тем, кто наносит ей эти прекрасные отметины.

Заглянув в тату-кабинет, куда приходят солдаты, чтобы понаблюдать за ритуалами и получить свою собственную боевую метку, я окинул взглядом переполненное помещение. Малахай сообщил мне, что сегодня ей делают десятую татуировку. Она должна быть здесь.

Жужжание тату-пистолетов разносится по воздуху, мистически нагнетаемая сталь режет бессмертную плоть. Одна женщина смотрит вверх с того места, где она наносит татуировку на спину другой женщины.

— Сир, мы можем вам помочь?

— Я ищу принцессу. Мне сказали, что она здесь.

— Принцесса Каламити просила, чтобы Сегил сделал ей татуировку прямо в ее покоях, милорд, — отвечает темноволосый мужчина.

Еще одна традиция нарушена. Почему я не удивлен?

Дематериализуясь, я реформируюсь в ее покоях, единственном месте, куда я не осмеливался приходить все это время. Но сейчас я уже не могу этого сделать. За пределами осторожности. Даже когда мой взгляд падает на нее и Сегила в центре комнаты, где он установил свою временную тату-станцию, я осознаю всю опасность этого.

К чему это приведет.

Но я не могу остановить себя. Больше не могу.

Сегил мгновенно останавливается, когда видит меня, стоящего здесь, посреди этой черно-белой комнаты. Именно он сделал большинство моих татуировок за последнее тысячелетие, и мне интересно, знала ли Каламити об этом, когда просила его.

— Мой сеньор. — Сегил опускает пистолет и, вскочив на ноги, кланяется.

Каламити не признает моего присутствия, только вздыхает и смотрит на то место, где он оставил татуировочный пистолет. Древний символ феникса почти закончен на ее руке.

— Сегил, оставь нас. — Я дергаю головой в сторону дверей.

Это привлекает внимание Каламити. Ее испепеляющий взгляд обращается в мою сторону, горячее предупреждение в нем очевидно и смертельно опасно.

— Но сир, я не…

— Я закончу татуировку для нее, Сегил, — отвечаю я, но смотрю прямо на нее, осмелится ли она отказать мне в этом.

Ее губы раздвигаются, как будто она собирается именно это и сделать, но что-то в моем взгляде должно быть останавливает ее.

Смущенный и явно растерянный, Сегил кланяется мне, поворачивается, чтобы поклониться ей, и тут же исчезает.

Каламити ничего не говорит, просто продолжает смотреть на меня в молчаливой ярости.

Скольких любовников она завела за последние несколько дней, пока я ее искал? Я никого не трахал, был слишком одержим ее поисками, и один лишь ее запах вызывает жажду крови. Мы с ней — два бешено бьющихся сердца. Ее темные, фиолетовые вены словно предлагают мне себя под ее полупрозрачной кожей.

Края моего зрения пульсируют. Рот наполнен слюной и ядом, я рискую подойти к ней, когда она продолжает сидеть на этом бархатном черном диване. Я должен уйти, пока это не зашло дальше, но идея закончить ее татуировку, быть тем, кто ее пометил, сильнее любого чувства самосохранения.

Она отказывается смотреть на меня, спокойно глядя вперед, пока я устраиваюсь поудобнее и тянусь к спящему тату-пистолету. Крошечные капли ее крови, просочившиеся сквозь чернила, сокрушают меня. Но я каким-то образом нахожу в себе силы игнорировать ее призыв.

Поднимая его, я обращаюсь к многовековому боевому опыту, к внутренней силе, чтобы сдержать желание броситься к ее шее. Ее рука твердая, покрытая женскими мускулами, как у всех женщин нашего вида, кожа теплая в моем захвате. Я держу ее одной рукой, а другой нацеливаю иглу.

Никто из нас не говорит, пока я продолжаю начатое Сегилом. Каждый проход иглы вызывает новый всплеск этой сверкающей крови. Я постоянно тяжело сглатываю, пока работаю, член беснуется в штанах. Ей достаточно взглянуть на мою промежность, и у нее не останется сомнений в том, что у меня на уме.

Потянувшись за тряпкой на стальном столе, я вытираю ее татуировку. На ней остаются чернила и ее кровь. Ее сладкая, мускусная, пульсирующая кровь.

Я зажмуриваю глаза, этот рев нарастает в моей голове. Укусить. Рвать. Сосать. Владеть ею.

Стол отлетает от нас с силой, достаточной, чтобы отправить его в полет. Сначала я думаю, что это была она, пока не вижу, как моя собственная рука бросает татуировочный пистолет в ту сторону, куда полетел стол.

Каламити вздрагивает, лежит на диване, огромные глаза следят за моими движениями.

А я возвышаюсь над ней по идеальной дуге, как вампир из старых сказок, поднимающийся из своего склепа, чтобы поглотить невинную девственницу. Только она не девственница, и я понятия не имею, с кем она трахалась последние несколько дней.

Когда она должна была трахать только меня.

Я взбираюсь на диван и тянусь к ее брыкающимся ногам.

— Не надо! — огрызается она, грудь вздымается. — Не смей начинать то, что не собираешься заканчивать!

— Я буду лакомится твоей киской. Сейчас. И я умею чертовски хорошо доводить дело до конца. — Я слышу свой искаженный голос как будто издалека. Мои татуированные руки тянутся к ее черным джинсам, разрывая молнию. Отплачиваю ей той же услугой.

Каламити выгибается подо мной со вздохом, и вид ее клыков сквозь приоткрытые губы выводит меня из равновесия.

— Ты пьешь меня, пока я глотаю каждую каплю, которую мне подарит твоя киска, — рычу я на нее, стягивая джинсы…

Сукин. Ты. Сын. На ней нет нижнего белья.

— Ты все время так ходишь? — огрызаюсь я, перекидывая ее потрепанные джинсы через плечо.

Бесстыжая, она откидывается назад, раздвигая сочные бедра. Все здравые мысли, которые я когда-либо имел или когда-либо буду иметь, разбиваются о бархатную, блестящую плоть между ее бедер, когда ее губы раздвигаются, обнажая набухший клитор. Я задыхаюсь от его запаха, от того, как сильно хочу всосать его в рот, когда у нее хватает наглости бросить мне свой ответ.

— Это облегчает доступ. Почему бы и нет?

— Будь ты проклята богами, Каламити. — Я поднимаю ее одной рукой, прижимая к спинке дивана, и проникаю между ее ног.

У меня даже нет шанса попасть туда. Она опережает меня, длинные, изящные пальцы работают между ее обнаженными, пухлыми складочками. На лобковой части виднеется небольшой островок темных волос, идеальное украшение этой прекрасной киски.

Рот приоткрыт, грудь вздымается, пока я пытаюсь вернуть себе вежливость, я смотрю, как эти пальцы зачерпывают сочную влагу. Затем, злая ухмылка преображает ее невинное в остальном лицо, она подносит эти пальцы к моему рту, шепча:

— Попробуй.

И я понимаю.

Это конец пути.

Точка невозврата.

Мы собираемся безвозвратно измениться. Она хочет обладать мной, и после сегодняшнего дня я никогда не смогу жить спокойно, если не буду обладать ею.

Все это королевство — мой брат и ее мать — может не выдержать такого предательства.

Но у меня нет иного пути.

Застонав, я прижимаюсь к ней, всасывая в рот ее пальцы.

Глава 14

Ее вкус делает именно то, что я и предполагал, — высвобождает свирепость, которая погубит нас обоих. Я провожу языком по ее пальцам, всасывая как можно больше ее вкуса, прежде чем приникнуть к ее киске.

Я опускаюсь на нее в длинном лизании, проводя кончиком языка по ее набухшему клитору.

Каламити выкрикивает мое имя, выгибаясь назад вдоль дивана, обнажая свое горло.

Я просто хочу раздвинуть ее ноги, прижать ее к себе и трахать как животное, но оторвать себя от этой киски будет невозможно. Застонав, я целую ее клитор, а затем снова провожу языком по нему, наслаждаясь тем, как замирает ее дыхание от этого ощущения.

Просунув руки под нее, я сжимаю ее задницу, и из меня вырывается еще один стон.

Блядь. Не могу дождаться, когда увижу, как она подпрыгивает, когда возьму ее сзади.

Прижимая ее ко рту, я попеременно посасываю ее губы и облизываю маленький набухший узелок.

Каламити прижимает тыльную сторону ладони ко рту, клыки вонзаются в кожу и выпускают кровь.

— О Боги… как ты возбуждаешь мою киску.

Потерянный в запахе ее возбуждения, который витает над моим носом, ртом и бородой, я с трудом могу вынести дополнительный запах этой крови. Ворча ее имя на ее плоть, я ем ее быстрее, борясь с желанием впиться в одну из этих сочных губ и выпить ее оттуда.

Дикая и совершенно необузданная, она начинает двигать бедрами в такт движениям моего языка, ее пальцы впиваются в мои волосы.

— Блядь. Вот так, малышка. Покажи мне, как тебе это нравится.

Она стонет по моей команде, выгибаясь навстречу моему лицу.

— Поласкай меня пальцами, пока ешь меня. Я хочу, чтобы это было похоже на твой член.

Твою мать. Заблудившись в ней, я даю ей то, чего она хочет: сначала ввожу в нее один палец, отступаю и возвращаюсь с тремя. Она принимает их с похотливым рычанием, не оставляя сомнений в отсутствии девственности.

Мое зрение наливается красным цветом от лицемерного гнева.

Одержимость.

Облизывая ее быстрее, я позволяю ей оседлать мои пальцы, наслаждаясь тем, как ее киска становится все более влажной с каждым разом.

— Кому это все принадлежит, Каламити? — глупый вопрос. Опасный вопрос.

Моя погибель, заключенная в шести словах.

Дергая меня за волосы, она извивается, чтобы доставить меня туда, куда ей нужно, грудь вздымается.

— Ты знаешь, я хочу, чтобы это принадлежало… о-ох! Тебе. Тебе! Но ты идиот, который не хочет… Святое дерьмо. Святое дерьмо! Вот так, пожалуйста.

Мои плечи поднимаются и опускаются, когда я борюсь за сдержанность. Я дрожу.

Каламити опускает руки, разрывая рубашку, чтобы обнажить груди. Бледные, пухлые бугорки с твердыми темно-розовыми сосками, от вида которых у меня больно ноет член. Она играет с ними, киска напрягается от потребности, и я почти насаживаюсь на нее прямо здесь.

— Ты хочешь, чтобы я трахал тебя жестко, — говорю я ей между жадными облизываниями.

Она выпускает одну грудь, прикусывая губу, отчего, блядь, еще больше кровоточит, и впивается когтями в ткань дивана за головой.

— Я хочу, чтобы ты, блядь, владел мной, идиот! — эти черные глаза находят мои, темные, соблазнительные, собственнические, и мне приходится прокусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не дать себе трахнуть ее.

Застонав, я подался назад, потираясь щекой о ее ногу. Впитав каждую унцию ее мускусного возбуждения и прекрасно понимая, что все это будет преследовать меня хуже, чем сама женщина. Но я не могу остановиться. Не могу остановиться. Посасывая ее клитор, я снова борюсь с желанием выпить прямо из ее киски.

Каламити сильнее тянет меня за волосы, прижимаясь к моему лицу. Словно читая мои мысли, она выгибается, хныча:

— Сделай это. Укуси меня.

Я ругаюсь на ее влажную, пульсирующую плоть, проникая в нее глубже своими пальцами. Наши усилия двигают бедный старинный диван по полу до жуткого скрипа. Я в гребаном огне, и сколько бы я ни глотал ее, этого недостаточно, чтобы облегчить сухое жжение в горле.

Киска сжимается вокруг моих пальцев, она снова извивается, стонет приоткрыв рот.

— Сделай это, — шепчет она между вздохами, глядя мне в глаза. — Выпей меня.

Время замедляется, так как мои импульсивные порывы уничтожаются этими словами. Ее глаза сосредоточены на мне, я отстраняюсь достаточно, чтобы зажать одну из ее складок между своими клыками, медленно прикусывая…

Я уколол ее, выпустив каплю крови. Она ударяется о мой язык со всей силой сверхновой звезды, устремляясь прямо в мои вены. Двигая пальцами быстрее, я присасываюсь к ее складкам, втягивая еще больше крови.

И это все, что требуется, чтобы она разлетелась на мелкие атомы, влажные звуки ее оргазма заполнили комнату под ее крики.

Мои дикие, неистовые ворчания.

Воздух рвется из моих легких, удовольствие и паника превращаются в одну разрушительную эмоцию. Ее кровь воспламеняет мою собственную, кипит, и я не могу ничего сделать, кроме как трахать ее быстрее пальцами, есть ее сильнее…

Каламити ударяется лбом о мой лоб с силой, достаточной для того, чтобы я отпрянул назад.

Лишение — это мгновенный ад, как если бы мне отказали в убийстве, и каждый инстинкт вампира в моем теле бунтует.

Это происходит до тех пор, пока она не падает передо мной на колени, руками тянет меня за волосы и притягивает к своему рту. Она целует меня с тем же рвением, с каким я только что ел ее киску, одна рука опускается, чтобы погладить мою мокрую бороду.

Я прижимаю ее к себе, маневрируя, пока мы целуемся, так, что она лежит на мне, голая киска трется о мои джинсы.

Я сойду с ума, если не окажусь в ней в следующую секунду.

Нет, Обсидиан. Ты зашел уже достаточно далеко. Прекрати это. Но мой член не соглашается, бедра толкаются в нее.

Она мурлычет мне в рот, выгибаясь на моих руках, и замедляет наш поцелуй до томного скольжения. Руками поглаживая мою грудь, она побуждает меня опереться на руку, разместив ее позади меня. Все еще целуя меня, практически одурманивая, она работает над моими брюками, и я слишком растерян, чтобы остановить ее или взять все под контроль.

Звук опускающейся молнии заполняет комнату. Я зарычал, когда ее намерение стало очевидным — тот факт, что она хочет ответить взаимностью и пососать мой член — мое сердце колотится при мысли о том, что я увижу ее прекрасное лицо. Я позволяю ей расположить меня, покачивая бедрами навстречу ей.

Снова это сексуальное мурлыканье у меня во рту. Ее влажный язык дразнит мой. Ее рука обхватывает мой член.

Мой разум отключается, инстинкт желания обладать ею растет.

Первый стук в ее дверь не слышен. Или, может быть, мы просто не хотим его слышать. Но на третий стук Каламити отстраняется от меня.

Голос ее матери проникает в комнату.

— Каламити. Ты в приличном виде? Ты просила меня не заходить без разрешения, но это срочно.

Мое сердце замирает от осознания того, что Алессандра в секунде от того, чтобы войти сюда.

Что Каламити практически голая в моих объятиях.

Ее рука на моем члене.

Даже если я сейчас уйду, они не смогут перепутать запахи в комнате.

— Каламити? Я вхожу…

— Дай мне секунду, мама! Я сейчас выйду. — Снова повернувшись ко мне лицом, Каламити произносит: — Уходи.

Я хочу не согласиться. Отказаться оставить ее здесь, чтобы она разбиралась с этим сама.

Но чувство паники из-за открытия — что ее мать и горожане могут подумать о ней, когда об этом станет известно — практически вытаскивает меня из комнаты.

Бросив на нее последний взгляд, я дематериализуюсь обратно в свои покои.

Только оказавшись в своей комнате, я понимаю, насколько Каламити была совершенно беспечна.

Даже когда ее мать была в нескольких секундах от того, чтобы застать нас на месте преступления.

Глава 15

Проходят дни, и я жду противостояния с каждым из них. Предварительная встреча с братом — ничего. Трапеза в кругу семьи — все то же самое. Алессандра общалась со мной как ни в чем не бывало, не проявляя никаких признаков подозрительности.

Как Каламити удалось обмануть ее мать? Должно быть, так и было, если Алессандра не уловила наши запахи. Ее дочь должна была найти способ помешать ей войти в ту комнату.

С каждым днем мои подозрения по поводу этой ситуации продолжают расти.

К сожалению, как и эта странная «лихорадка», если не сказать больше.

Жажда крови — просто насмешка по сравнению с этим. Похоть? Еще более жалкое определение. Желание поглотить Каламити — каждую каплю ее тела — усилилось до такой степени, что я боюсь находиться рядом с ней, и уже не по обычным причинам.

Какой бы уникальной или могущественной она ни была, мне два с половиной тысячелетия. Ей двадцать один. Я обладаю способностью разорвать ее пополам, если не буду осторожен.

Я обладаю способностью истощить ее до последней капли.

Как я себя чувствую в последнее время? К черту осторожность. Желание выплеснуть на нее всю силу своего желания — это фантазия с оттенком насилия, в которой я доминирую над ней, шлепаю ее, пока она не перестанет видеть.

Я владею всеми ее отверстиями, независимо от того, зашла она так далеко или нет.

Не то, чтобы сохранение дистанции имело значение. Никогда не было раньше, так почему бы и сейчас?

Она все еще преследует меня. Пытается проникнуть глубже.

Как сегодня.

Я потерялся в очередном сне; кажется, я осознаю это даже тогда, когда сон начинается. На этот раз я нахожусь в тронном зале со сводчатым потолком, пересекающимися арками и витражными окнами. Он превращен в гротескную версию самого себя, по сверкающему полу разбросаны лепестки мертвых цветов.

В центре, перед низким помостом, на котором стоят троны, на коленях среди десятков белых горящих свечей стоит безликая женщина. Юбка ее черного платья развевается вокруг нее. Наклонив голову набок, она держит руки перед собой, предлагая мне череп детеныша оленя.

Мерцающий свет свечей отражается от золотых спиралевидных рогов. Рога, которые щекочут какую-то часть моего сознания, как будто я уже видел их раньше.

В тот момент, когда я открываю рот, чтобы назвать ее имя, пейзаж меняется в вихре. Вдруг все заволокло туманом, голубое небо, и больше ничего не видно.

Почти неразборчивый шепот на ветру.

— Обсидиан…

Она позади меня.

Я резко разворачиваюсь, сердце бьется от яростного голода. Она стоит вдалеке, одетая во все черное. Позади нее под углом возвышаются два деревянных шипа. Ветер развевает ее черные волосы у лица — перед этими черными глазами, сверкающими от вожделения.

— Обсидиан, — снова зовет она, но ее губы не двигаются, чтобы она могла это произнести.

Я протягиваю к ней руку.

— Калам…

Снова этот цветовой вихрь, и снова все меняется. На этот раз мы снова в ее комнате, и она ползет ко мне по кровати, верхняя часть ее лица скрыта кружевной маской. Она засовывает один палец в этот сладкий рот, беззвучно зовя меня снова.

— Обсидиан.

В бешенстве я ныряю, чтобы дотянуться до нее, но она исчезает в тонких клубах дыма.

— Мать твою, Каламити. Я сдаюсь, ясно? Я сдаюсь. Вернись!

Затем я снова оказываюсь в катакомбах, глубже, чем когда-либо, где камень уже не черный, а выветренный, состаренный бежевый. Древние узоры, вырезанные на колоннах и арках, все еще сохраняют часть своего яркого цвета, несмотря на прошедшее время.

Пьедестал в футах от меня.

За ним — двери.

Мимо меня проносится призрак — женщина в красной вуали. Когда я поворачиваюсь к ней, воздух вокруг нее пузырится, как будто она стоит под водой. Ее шишковатая, примитивная корона отсутствует. Ее лицо скрыто, но две руки, которые она протягивает в мольбе, бледны как бумага.

— Каждый ответ, который ты ищешь, находится в тебе. Там. Повсюду в этих стенах. В нашей истории… в этом лице.

Вуаль откинута, обнажая ее лицо…

Лицо Каламити, погруженное в воду, глаза светятся огненно-красным, волосы струятся вокруг нее, как демонические усики…

Мои глаза открываются от шока. Я проснулся. Дыхание сбилось, и я снова столкнулся с этим адским, черным коридором. Проход в катакомбы, с его темными, резными стенами.

Я уже собираюсь дематериализоваться обратно в свою комнату, когда в десятках ярдов от меня в золотом вихре появляется Каламити. Ее платье — всего лишь лоскутное одеяние из прозрачной золотой марли, корона на голове крошечная по сравнению с ее обычными коронами. На тонких изящных нитях по волосам струятся золотые капли, так похожие на пули. Вокруг ее головы, как нимб, круг из хрустальных листьев, а на ободке прикреплены крошечные золотые звезды.

Это самая странная и футуристическая корона, которую я когда-либо видел на королевской особе этого царства.

Ее темные глаза обведены голубым, а под веками нарисованы две маленькие черные слезинки.

Она смотрит на меня с безмолвной тоской.

Обвиняюще.

Я хочу ее больше всего на свете, изнываю от желания, но не могу получить ее. Не могу.

Каламити делает шаг вперед, открывая рот, чтобы заговорить.

Резко дернув головой, я отшатываюсь от нее, от этого существа, которое так мучает меня.

В ее глазах вспыхивает гнев и почти тревожная боль.

Она дематериализуется передо мной, оставляя меня здесь, растерянного и трясущегося от физической боли.

И это физическая боль. Почти как болезнь.

Что, черт возьми, со мной происходит? Я возвращаюсь в свою комнату и провожу рукой по лбу. Она покрыта светло-розовой кровью.

Проходит еще три дня, прежде чем я понимаю то, что должно было стать очевидным для меня задолго до этого.

Каламити уважает мои желания и держится от меня на расстоянии, пересекаясь со мной только во время военных или общественных мероприятий.

Это единичные случаи, когда она говорит со мной, отдавая своему «дяде» обычное приветствие.

Как и раньше.

Не могу определить, где проходит грань между почитанием моих желаний и наказанием, но нет сомнений, что это также предназначено для того, чтобы причинить мне боль.

Это работает.

Когда мне было восемьдесят два года, я пристрастился к ширату. Наша версия гашиша, если хотите. Это одна из самых сильных зависимостей, известных нашему роду, уступающая только крови и сексу, и она так же часто убивает нас, когда мы от нее отвыкаем.

Эта ломка — ничто по сравнению с этим. Забудьте о том, что я подумывал обратиться к королевским врачам по этому поводу; меня грызет вопрос, почему она это делает.

Для меня не должно иметь значения, что думает или чувствует одна молодая женщина. Не до такой степени.

Я разбиваю сердце Каламити своим отрицанием.

К черту, я уверен, что разбиваю свое собственное.

Оставив компьютеры работать, я, наконец, толкаю себя к кровати. Не спал уже пять дней. Я специально избегал этого, расстроенный вечно прозрачными, вечно яркими снами, которые лишают меня настоящего отдыха.

Упав лицом вниз на черное шелковое покрывало, я мгновенно оказываюсь под ним и снова оказываюсь в катакомбах. Мозаика образов и сцен — это циклон повторений. Одно и то же искаженное послание передается снова и снова.

Черный вихрь с его шипящим, анаморфным голосом.

— Ты знаешь, что все это значит. Ответ всегда перед тобой.

Ее запах преследует меня, даже в этом сне, с его безголосым, дразнящим шепотом.

— Приди ко мне. Забудь о том, кем мы должны быть друг для друга, и возьми то, что принадлежит тебе.

Красная вуаль. Корона. Фигура, похожая на Каламити, но не являющаяся ею.

— Эоны размножения. Одна линия за другой. И, наконец, она появилась. Мой идеальный потомок. Та, что обладает истинной силой.

Бумажно-белый мужчина в своей древней, племенной одежде, на голове сверкает его собственная корона. Черные глаза, такого же цвета, как у меня и Каламити. Знакомое лицо, которое я не могу определить…

— Спаси ее. Направь ее. Она нуждается.

Я вижу, как фигура в вуали отрывает ткань, закрывающую ее лицо, открывая шокирующее сходство с женщиной, которая мучает меня.

— Все ответы, которые ты ищешь, находятся в тебе. Там. Повсюду в этих стенах. В нашей истории… в этом лице.

Я просыпаюсь от крика, солнечный свет, проникающий через арочные окна, сбивает меня с толку. Неужели я был в отключке так недолго? Уже рассвело, когда я, наконец, уступил своей потребности в отдыхе.

Голова раскалывается, десна болят, член постоянно пульсирует, я тянусь к мобильному телефону на тумбочке. Один взгляд на него, и я вижу, что проспал целый день. Там десятки сообщений, все от Дрегана, Сандора и моего брата.

Моего гребаного брата.

Мои татуированные пальцы крепко сжимают телефон, пока я не слышу, как он скрипит, материал угрожает прогнуться.

Он единственный, кто может дать мне ответы. Тот, кто все это тщательно скрывает.

Но больше я ему не позволю. Больше я не спущу это ему с рук. Пришло время ему дать мне ответы, которые я ищу.

Если не ради этого проклятого королевства, то ради меня, но в любом случае время пришло.

Смахнув со лба очередную порцию кровавого пота, я вытаскиваю себя из постели, чтобы принять душ, а затем отправляюсь на поиски самого короля.

Глава 16

Я нахожу Малахая в его кабинете. Дематериализовавшись прямо внутрь, я застаю его врасплох, он смотрит на экран своего компьютера, свирепо нахмурившись.

— Что-нибудь связанное с Каламити? — спрашиваю я спокойно, хотя внутри у меня все чертовски не спокойно.

Впервые за почти три тысячи лет, что я являюсь его братом, я наблюдаю, как Малахай подпрыгивает на своем месте, зрачки увеличиваются, глаза расширяются.

Если бы не знал лучше, я мог бы поклясться, что пот начал собираться на его лбу.

— Обсидиан, вот ты где. — Приглаживая рукой свой черный шервани — традиционный пиджак в индийском стиле; стиль, который наша культура переняла тысячелетия назад, пока жила там, — он встает, чтобы поприветствовать меня. — Мы все тебя искали.

Ненавидя этого почти незнакомца передо мной и задаваясь вопросом, как, черт возьми, мы дошли до этого момента, я сужаю глаза, изучая его.

— Вы имеете в виду то же самое, что я искал ответы, которые вы отказываетесь мне дать, ваше Величество.

Вот опять. Это виноватое мерцание. Эта паника.

— Неужели снова? Обсидиан, пожалуйста…

— Нет, брат. Я думаю, ты забыл основы наших отношений. Как они всегда строились на доверии.

Он кладет руку на поверхность своего мраморного стола, но его пальцы дрожат. Неустойчивые. Осознав это, он отдергивает руку и складывает обе руки за спиной. Затем наступает его очередь оценивать меня суженным взглядом, ореховые радужные глаза осматривают мое тело.

— Откуда такая одержимость, Обсидиан? Почему?

Потому что она сводит меня с ума.

Потому что она заражает меня.

Потому что вкус ее крови и ее киски не дает мне покоя.

Потому что в глубине души я знаю, что в конечном итоге буду претендовать на то, что мне не принадлежит, если не смогу определить, почему и как она делает это со мной.

Все это я не могу озвучить вслух. Вместо этого я выбираю другую истину.

— Потому что ты нарушаешь все правила, чтобы проложить ей путь к наследованию твоего трона. Ты, мужчина, который, как мы оба знаем, плодовит, — в конце концов, тесты были проведены на нем недавно в рамках новой традиции для обеспечения преемственности линии. — Но по какой-то причине решил не заводить потомство со своей королевой. Вместо этого вы меняете рабочие механизмы целой империи, чтобы править могла женщина, которая биологически не является твоей.

Малахай издал разочарованный вздох.

— Я люблю ее, как свою кровь, Обсидиан.

Я знаю! Это еще одна причина, почему я не могу получить ее! Не говоря уже о нестабильности этого королевства из-за быстро меняющихся времен и его новой полосы изменения законов.

— Но все это не объясняет, почему ты скрыл ее медицинские файлы. Почему ты меняешь так много законов. Почему ты позволяешь ей вести себя абсолютно дико!

— Так вот в чем дело! Ты злишься, потому что она современная женщина, которая идет вразрез со всем, во что верит твой старомодный менталитет!

Его попытка запутать меня только еще больше разозлила. Я не лицемер. У меня достаточно самосознания, чтобы понять, что мне трудно приспособиться к изменениям в менталитете женщин этого королевства, но это, блядь, намного больше, чем это.

— Не пытайся отмахнуться и свалить все на меня, хотя мы оба знаем, что еще недавно ты разделяла мой менталитет.

Очевидно сожалея о своих действиях, Малахай поворачивается лицом к окну, давая мне возможность увидеть его напряженный, задумчивый профиль.

— Есть вещи, которые ты не понимаешь, Обсидиан.

— Потому что ты не позволяешь мне понять их! — я подхожу к его столу, кровь бурлит в моих жилах от ощущения предательства, которое вызывает его тайна. — Мне было восемнадцать, когда меня посвятили в армию. Всего через несколько лет наш государь умер, а ты стал королем. И даже до этого между нами никогда не было никаких секретов, Малахай. Так почему же сейчас?

— Обсидиан, — говорит мой брат тем тоном, который он всегда использовал, когда мы были моложе. Нас разделяет всего два десятилетия, но я узнаю этот тон «старшего брата» каждый раз, когда он его произносит. — Я обещаю, что однажды я смогу доверить тебе эти ответы, но как монарх это одна из тех вещей, с которыми пока что я должен справляться сам.

Чушь собачья.

Самая настоящая и нелепая чушь.

Такая боль может искалечить мужчину, если он не будет осторожен. Целая жизнь доверия между нами заканчивается эрозией — нет, разрушением — в одно мгновение времени.

Что делает это еще более душераздирающим, так это то, насколько он забывчив. Как самолюбив. Стоит там, уставившись в окно, король, убежденный, что поступает правильно, даже когда разрушает все вокруг.

Я не знаю, что произошло за те пять лет, что меня не было, но это не может быть тот самый мужчина, с которым я вырос. Это не он.

Раздосадованный и на грани ярости, я покидаю его кабинет, не сказав больше ни слова. По инстинкту, мой разум переносит меня в то же место, где он обычно делал это во сне в последнее время — массивный коридор, ведущий в гребаные катакомбы.

Почему он всегда возвращается к этому месту? Это смешно. Невозможно найти ответы…

Подождите. Это не совсем правда, не так ли?

Проклятое подозрение тянет меня, как невидимая, неразрывная нить. Внезапно я обнаруживаю, что делаю то, что не мог заставить себя сделать несколько недель назад. Шаг за шагом я преодолеваю проход в катакомбы. Используя свою сверхъестественную скорость, я спускаюсь под землю, пока не оказываюсь у первого входа.

По обе стороны от меня полыхают свечи, освещая черные стены и надписи, высеченные тысячи и тысячи лет назад. Пока я стою здесь, разглядывая каменный портал с единственной странной замочной скважиной, на меня снова нахлынули воспоминания.

Замочная скважина. Снаружи она кажется круглой, но я знаю, что внутри она представляет собой замысловатую спираль.

Точно так же, как рога, которые были у черепа олененка в одном из моих снов. Череп, который безликая женщина протягивала мне.

Но это были не рога, не так ли? Мой разум изменил образ, напомнив мне о существовании ключа. Слева от меня находится надпись с того черепа, и, как однажды объяснил мой отец, за этим куском камня лежит ключ.

Подойдя к стене, я прижимаю ладонь к надписи и почти не удивляюсь, когда один большой кирпич сдвигается сначала назад, потом наружу, пока, наконец, не задвигается в углубление в стене. В открывшемся проеме царит кромешная тьма, но в моей голове звучит голос отца, доносящийся из прошлого на два с половиной тысячелетия назад.

— Ключ от катакомб лежит там, и только один из нашей линии может заставить камень двигаться.

Потянувшись внутрь, я нащупываю ключ. Наконец мои пальцы обхватывают его, надежно укрытом в бархатном мешочке, но даже сквозь ткань я чувствую выступы. Спирали.

Снова, как рога олененка в том сне.

Через несколько минут я использовал ключ, чтобы открыть внутреннюю камеру. Свечи вспыхнули, когда я вошел, управляемые магией, которую я так и не удосужился изучить или понять. Да и зачем? К тому времени, когда я родился, все старые обряды были более чем древними. Ничего, кроме сказок, которые мне рассказывали, как запасному наследнику трона нашей семьи.

Внутренняя комната — это шведский стол из реликвий. Пергаменты. Папирусы. Резьба, скульптуры, картины, все упорядочено по времени. В самом конце камеры я нахожу то, что искал.

Область, посвященная зарождению нашей фракции. История моего старейшего из известных предков.

Два древних портрета, сохраненные той же магией, которая управляет этим местом, смотрят на меня из тени.

На одном — мужчина. Тот самый, из моих снов, с узнаваемым лицом. Мой предок, первый мужчина, отделившийся от остальных и создавший новую фракцию. Первый царь.

Мардук.

Все мужчины в моей родословной были похожи друг на друга в той или иной степени, но лицо Мардука снова ударяет меня холодным кулаком в центр груди.

Ибо это мое лицо смотрит на меня в ответ. Мое лицо, но в пять раз бледнее и без бороды, закрывающей челюсть.

Рядом с ним портрет его королевы — его безумной королевы, теперь, когда сказка возвращается ко мне. Королева еще бледнее, чем он…

С ее поразительным сходством с Каламити.

И поскольку остальная часть истории — их истории — продолжает возвращаться ко мне, я должен наконец признать то, что жестоко очевидно.

Эоны и поколения могут разделять нас с Каламити, до такой степени, что у нас больше нет общих ДНК, но десять тысяч лет назад у нас были одни и те же предки.

Король Мардук и его наполовину суккуб, наполовину вампир королева Нинкаси.

Глава 17

— Тысяча лет, и ты скрываешь от меня наш первый зарегистрированный случай гибрида?

Малахай практически падает со своей кровати.

— Как, черт возьми…

Алессандры нигде нет. Даже выпустив свои инстинкты на волю, я не могу обнаружить ее следов в королевских покоях.

Разочарование. Это была бы прекрасная возможность допросить и ее.

— Десять. Блядь. Тысячелетий. Малахай. — Остановившись перед его кроватью, я скрещиваю руки, изо всех сил стараясь скрыть, как сильно я дрожу.

ДНК Каламити — не единственная редкая вещь.

Суккубы способны околдовать кого угодно. Чаще всего они даже не делают этого специально. Они источают феромон, который привлекает большинство существ вокруг них.

Самцов, самок. Все они в конечном итоге хотят заняться с ним сексом. Это биологически невозможно ни для одного из наших видов — сопротивляться.

Но среди всех вампиров небольшая часть населения питает еще большую слабость к суккубам и инкубам.

В итоге мы становимся зависимыми, привязанными. Тела привязаны к опыту обладания ими, владения ими и неспособны отпустить их.

— Я говорю с тобой! — Малахай стоит у кровати, кутаясь в халат.

— А я тебя допрашиваю! — кричу я в ответ. — Гибрид среди нашего рода впервые со времен нашей первой королевы, и ты скрываешь это от меня!

— Опять! Как, черт возьми, тебе удалось проникнуть в ее медицинскую карту? — Малахай вспыхивает передо мной, агрессия выливается из него.

Именно то, чего инстинктивно хочет мое тело. Он решил пойти по лицемерному пути? Отлично. Это дает мне больше повода познакомить его лицо с моим кулаком.

Я встречаю брата лицом к лицу, обнажив клыки.

— К черту медицинские карты. Кому они нужны, когда портрет Нинкаси все еще лежит в катакомбах?

Запрокинув голову назад, он шипит в потолок.

Не подумал об этом, да?

— Черт, — ругается он себе под нос, отворачиваясь от меня. — Ты не мог оставить просто все в покое. Оставаться в неведении. Конечно, не мог.

— Зачем тебе это нужно? — кричу я ему в спину. — Вместо того, чтобы доверить мне помощь в этом деле? — вместо того, чтобы проинформировать меня, чтобы я мог лучше подготовиться?

Лучше подготовиться? Что за дерьмо. Меня нельзя было подготовить к этому. Не тогда, когда я разделяю ту же генетическую слабость к суккубам, что и мой предок.

Их число, хотя и бесконечно стабильно, но ничтожно мало по сравнению с нашим. Избегать их — или, по крайней мере, не подходить достаточно близко, чтобы уловить их феромон — было несложно.

Теперь одна из них живет прямо под нашей крышей, и за пять лет моего отсутствия она достигла половой зрелости, проявив всю сущность ее второго я — суккуба. С которой я был близок.

Которую я пробовал на вкус.

— Ты не понимаешь. Ты говоришь, что был в катакомбах, но очевидно, что ты пропустил ту часть нашей истории, где…

— Вклад Нинкаси в наше общество во время хаоса в годы основания. Ты принимаешь все эти решения на основании этого?

— Да, Обсидиан! Все меняется. Все. Ты считаешь, что это мое переписывание законов вызвало волнения в нашем обществе…

Я поднимаю руку, а другой потираю пространство между бровями.

— Нет. Не считаю. Это было неизбежно. Это всегда так. С этими новыми современными достижениями, это было неизбежно, что нам придется иметь дело с этим. Но ты искренне веришь, что позволить непредсказуемому гибриду, частично суккубу, частично вампиру править — это выход. — Это не вопрос, просто я повторяю его нелепое убеждение.

— Она великолепна, брат! В таком масштабе, какого нет нигде в королевстве. Ты видел ее. — Он замирает перед шкафом и вырывает из него планшет. Планшет слепо бросается в мою сторону, и, если бы он не знал о моих рефлексах, я бы обиделся.

Поймав его, я смотрю на информацию на экране.

— Забудь о ее показателях IQ[4]…

— Меня больше беспокоит то, что люди называют ее EQ[5], — бормочу я, сканируя записи.

— Да. Она эмоционально неустойчива и непредсказуема из-за ее ДНК суккуба и того, как это усугубляет ее природу вампира. Но при достаточной автономии она может процветать, как когда-то процветала наша прародительница.

Я игнорирую его комментарий, прокручивая информацию со скоростью, которая озадачила бы смертных. За эти секунды я уже впитала все, что было в медицинских картах, тех самых, которые он месяцами скрывал от меня.

— Значит, если Каламити не давать повода для расстройства, она может контролировать злобные порывы своей суккубной стороны. Ты понимаешь, что ты говоришь? Мы должны изо дня в день подстраивать целую цивилизацию под ее эмоциональные капризы?

— Конечно, нет! — бледная кожа моего брата покраснела, и у него хватает наглости смотреть на меня, как будто это я здесь проблема. — Но мы дали ей максимальную автономию, какую только могли, в пределах разумного.

— В пределах разумного, — пробормотал я себе под нос, в очередной раз поражаясь тому факту, что он пытается справиться со всем этим без моего участия.

— Видишь? Именно поэтому я и не взял тебя на борт раньше.

— Хватит нести чушь. У тебя хватило наглости сказать мне, что есть шанс, что Каламити не выйдет замуж. Все это имело бы смысл, если бы ты активно искал для нее партнера. — Очень верно, но произнесение этих слов посылает вспышку жажды крови и агрессии по спирали через мои клетки.

Каламити в браке с другим.

Каламити позволит этому мужчине сблизиться с ней, чтобы контролировать ее природу суккуба.

Отбросив эту мысль, пока брат не прочел слишком много в моем выражении лица, я опускаю планшет на длинный прикроватный столик и поворачиваюсь лицом к стене.

— Партнер — это единственный способ контролировать ее. Кто-то, готовый стать ее суккубом. Консорт суккуб, ее единственный поставщик секса.

Мои клыки увеличиваются в свой полный размер, раня мою нижнюю губу.

Каждый мускул моего тела напрягается, готовясь к охоте на этого самца.

Трахните меня. Мое тело привязано к ней. Эта генетическая слабость, с которой я понятия не имею, как бороться, сделает принятие этого невозможным.

Если только я не стану добровольцем на эту должность.

В результате я всегда оказывался в ловушке между двумя невозможностями, не имея ни малейшего представления о том, какой путь нанесет наименьший ущерб.

— Никто за пределами королевской семьи и лекарей не знает о ее природе. Даже совет. Они согласились изменить законы, чтобы она унаследовала трон, просто потому, что этого требовали все женщины, находящиеся у власти.

Потому что та же агрессивная независимость, которой ее наделила ее природа суккуба, делает Каламити неотразимой для женщин, жаждущих перемен.

— Ты не сможешь скрывать это вечно. — Особенно с теми проблесками, которые я наблюдал у Каламити, когда она была захвачена своими инстинктами. Ее странные блуждания по ночам. Ее импульсивные, нестабильные реакции. Чем дольше она живет без супруга, чем старше становится, тем более сильной становится ее натура.

— План не в этом. План в том, чтобы облегчить сознание наших граждан, чтобы они приняли ее, прежде чем сбросить на них такую бомбу.

— В медицинских файлах не было упомянуто ни одной причины, по которой ее ДНК суккуба была активирована, в то время как в течение десяти тысячелетий ни одна женщина в нашем королевстве, даже Нинкаси и дочери Мардука, не проявляли никаких намеков на это.

Выглядя таким же древним, как и он сам, Малахай пробирается к другому шкафу, где хранятся контейнеры с кровью. Он быстро наливает себе стакан и смешивает его с алкоголем.

Когда он протягивает его мне, предлагая выпить, я качаю головой в знак отрицания. Он этого не знает, но просто стоять здесь перед ним стоит мне несметных затрат энергии.

Чертова суккубная ломка. Каждая клеточка моего тела требует ее присутствия. Ее запаха. Ощущение ее кожи.

Каждой капли ее крови.

Малахай берет стакан, который он подал мне, и выпивает его одним глотком, еще раз демонстрируя тяжесть этого бремени, которое он решил со мной не разделять.

— В медицинских записях об этом не упоминается, потому что мы просто не знаем. Тело ее отца было кремировано, как это принято, и ни у кого из его прямых родственников нет и намека на схожее ДНК. На Каламити постоянно проводятся тесты, чтобы попытаться определить, как, черт возьми, это произошло, десять тысяч лет спустя.

И подумать только, что месяцами мой лихорадочный мозг, под натиском этой генетической зависимости, выкачивал один искаженный образ за другим, пытаясь заставить меня понять, что она со мной делает. Предупреждая меня о пресловутом эффекте суккуба.

Современные смертные привыкли верить, что они — демоны снов, вторгающиеся в жизнь мужчин и соблазняющие их через свои фантазии. И хотя отчасти это правда, на самом деле не сама Каламити сеет хаос в моих снах. Именно ее влияние на меня вызвало навязчивые, лихорадочные сны.

— Что ты собираешься делать с этой информацией, брат? Продолжать пытаться замедлить неизбежный ход событий? — устало спрашивает меня Малахай.

Я понимаю свое упрямство, свою, возможно, слепую приверженность старым традициям, но его вопрос лучше оставить без ответа.

Чтобы желание ударить его кулаком в лицо не оказалось слишком сильным.

— Больше никаких секретов, — говорю я ему. — Я ваш второй командир не просто так. Я не собираюсь вставать на пути прогресса, но если прогресс — это то, чего вы хотите, нужен лучший курс. Более осторожный. — С этим я покидаю его, прежде чем проболтаться о другой части того, о чем думаю.

Самая опасная мысль из всех.

Что, если я поддамся этой слабости вместо того, чтобы попытаться пережить ломку?

Что, если я стану супругом Каламити?

Это возможно.

И главная причина, по которой я пока не хочу говорить брату, не только в осторожности, о которой я его предупреждал, но и в моем собственном эгоизме.

Каламити может иметь более одного супруга на протяжении своей жизни. Первый не обязательно должен быть постоянным. Просто кто-то, кто поможет ей контролировать свои желания, пока она не выберет другого.

Да. Потому что ты не будешь возражать против того, чтобы она досталась кому-то другому, когда она будет принадлежать тебе.

Черт возьми. Делать такой выбор, находясь под ее влиянием — не самая лучшая идея.

Владеть ею тайно, дать ей то, что мы оба хотим, а потом однажды отдать ее другому.

Или владеть ею постоянно, требуя титул, который никогда не должен был стать моим, если только мой брат не умрет без наследника — прямая связь с тем, что однажды я стану королем — и разорвать и мою семью, и это королевство, сделав выбор.

Глава 18

Я заснул.

Это первая ошибка, которую я совершил.

Вторая? Недооценил, насколько далеко зашла моя ломка. Прошло уже несколько недель с тех пор, как я наелся ею в тот первый раз. Недели с тех пор, как я пожирал ее киску. Бред нарастает с каждым днем; что нужно для того, чтобы мои сны отпустили меня?

Ничего. И как только я оказываюсь под землей, я снова теряюсь.

Меня разбудил звук множества вздохов. В ошеломляющий момент ясности взору предстают бархатные стены гарема. Вокруг меня существа разбегаются назад, отшатываясь от моего внезапного вторжения.

До тех пор, пока они не узнают, кто я.

— Обсидиан. — Стоя на коленях, обнаженная, за исключением медово-светлых волос и серебряной цепочки на талии, Альмира приближается ко мне.

Голод в ее глазах не нов, но то, как она облизывает губы, глядя на мой член, — первый намек на то, что что-то не так.

А именно, моя одежда.

Я снова заснул голым, и после очередного сна с участием Каламити неудивительно, что моя эрекция подрагивает перед всеми ними.

Еще несколько самок выдыхают желанно мое имя.

Не предлагая им ответа или объяснения, я возвращаюсь в свои покои, где совершаю третью ошибку.

Решение уже принято. Подсознательно я знаю это. Черт возьми, на переднем плане моего сознания этот голос взывает к прекрасно произнесенным словам, каждое из которых ведет к единственной цели.

Я никому не позволю забрать ее.

Я не могу позволить ей и дальше бегать по улицам во власти своих неустойчивых импульсов.

Более того, мое тело — это целый набор противоречивых симптомов, лихорадочная боль сменяется ознобом. Огонь в деснах, в горле, сильнее, чем любой другой, с которым я до сих пор боролся.

У меня есть несколько часов, если это вообще возможно, прежде чем я потеряю себя от этого. Что бы это ни было. Может, бешеная жажда крови. Может быть, это околосмертный опыт выхода из захвата суккуба. Скорее всего, это комбинация того и другого, и, если я правильно помню, Мардук в конце концов сдался, чтобы спасти себя и свою зарождающуюся цивилизацию от влияния Нинкаси.

Посмотрите на меня. Говорю о своих давно ушедших предках так, будто знаю их.

Как бы я ни напрягал мозги, я не могу вспомнить, были ли записанные симптомы Мардука, похожи ли они на мои собственные. Еще одно путешествие в катакомбы, чтобы подтвердить это — я удивлен, когда вижу, что брат не пытался спрятать доказательства от меня, — отнимает у меня еще полчаса.

Я возвращаюсь в свою комнату, борясь с бесполезностью найденного. Пытаюсь мысленно переставить кусочки пазла и предсказать несколько вариантов развития событий.

У меня на столе звонит мобильный, и я почти не замечаю этого. Увидев на экране имя Таллона, главы королевской гвардии, я чувствую, как меняется сам воздух вокруг меня. Предчувствие слишком сильное, чтобы быть ложным.

Уже догадываясь, в чем дело — ведь я просил его сообщать о каждой экскурсии принцессы — я отвечаю на звонок.

— Мой сеньор, я звоню по вашей просьбе относительно принцессы…

— Где она?

— Она пришла сюда с девятью своими друзьями и потребовала немедленного сопровождения в мир людей…

— Где. Она? — я не могу дематериализоваться в ее чертовом направлении, если не знаю, куда я, блядь, иду.

— Я… мы… она потребовала, чтобы все отправились туда без бронивиков, дематериализовавшись прямо на месте. А потом… сэр, потом она, похоже, мысленно приказала всем, включая охранников исчезнуть. Они все исчезли!

Эта чертова импульсивная природа суккуба… теперь, когда она стала генералом в нашем киберподразделении, за ее голову назначено по меньшей мере четыре подтвержденных награды, и ей сообщили об этом! Она знает, какой опасности она себя подвергает!

— Отследите эти проклятые мобильные телефоны!

— Мы пытались, сэр! Все четырнадцать вампиров исчезли из нашей сети слежения. — Таллон не в силах понять, как Каламити удалось сделать то, что она сделала.

Он не знает, что вампирша с активной ДНК суккуба ходит среди нас. Каждый вампир и каждая вампирша в той группе были восприимчивы к ней. Возбуждались ею. Отсюда ее способность так легко подчинять их своей воле.

А я? Я еще слабее, чем они. Длительное воздействие даст ей беспрецедентную власть надо мной.

— Пусть киберкоманды ищут любые вредоносные программы и получат эти гребаные координаты! — Каламити взломала наши серверы. Это единственное логическое объяснение. Она заблокировала нашу возможность отследить ее — гребаную принцессу. — Я отправляюсь в Бухарест на ее поиски. — Я вешаю трубку, прежде чем он успевает ответить, молекулы рассеиваются.

Бухарест, Румыния.

Бьющий ритм — почти племенной, мигающие огни — композиция цветов, призванная возбудить чувства. Если люди, заполнившие зал до отказа, теряются в примитивном зове отвлечения, представьте себе таких, как я, с чувствами, усиленными в десять раз по сравнению с их собственными.

Это оглушительно, это раскаленный стержень, бьющий по всем базовым инстинктам, которыми я обладаю. Для таких, как я, смятение равносильно агрессии, и эта бомбардировка моих чувств едва ли не больше, чем я могу выдержать.

Не обращая внимания на широко раскрытые, благодарные взгляды человеческих самок, которые следуют за мной — бедные, потерянные создания, жаждущие собственной гибели, — я откидываю голову назад и вдыхаю еще раз. Просеивание сотен противоречивых запахов подпитывает нарастающую смертоносность.

Я за пределами жажды крови. Возможно, я нахожусь в мрачной, квазиверсии абстиненции. Все, что я знаю, это то, что я чувствую, как пот струится по моему лбу; мои клыки настолько велики, что только моя борода и мигающие огни могут быть причиной того, что люди не замечают их.

Скоро я снова буду весь в крови, глаза заливает совершенно черная от голода кровь, а причины всего этого нигде не видно.

Я найду ее. И помоги ей Господь.

С трудом сохраняя смертельно опасную скорость, я пробираюсь к одной из двух VIP-зон. На круглой сцене в центре клуба вокруг шеста вращается одетая в кожу и драгоценности женщина. По обе стороны от нее, среди чистого белого кружева кружатся акробаты, их стройные тела сияют благодаря прожекторам.

Чувствительные кончики моих клыков задевают нижние клыки, и я чувствую, как они удлиняются.

Если я в ближайшее время не найду ту единственную самку, от которой умираю, то под угрозой окажется каждый смертный в этом месте. Последний рывок всегда мгновенный, когда мы переходим от бешеного голода к инстинктивному режиму нападения, в результате которого ближайшая жертва окажется в серьезной опасности.

Возможно, не одна жертва.

В этот момент остановить себя, прежде чем высасывать из них жизнь, будет невозможно.

Поднимаясь по короткой лестнице на второй уровень, я делаю паузу, чтобы в последний раз принюхаться к запахам, прекрасно понимая, что каждая секунда драгоценна. Благодаря суккубной стороне Каламити, ее влияние на меня стало чисто демоническим.

Я могу питаться всеми, кто здесь есть, и это все равно не остановит мой спуск в безумие.

Слабый след ее запаха достигает меня, и мое тело дергается, голова поворачивается в ее сторону. Края моего зрения туннелируются, оставляя мне только один вид: Каламити в конце узкого коридора, человеческий мужчина, прижатый к стене ее хваткой за горло.

Человеческий самец, к которому она прислонилась, обнажив клыки, готовая нанести удар.

Позади и над ней мигающий красный огонек камеры наблюдения — маяк среди теней.

Кто знает, может быть, в этот момент за ней наблюдают смертные, которые видят, как женщина весом в пятьдесят семь килограмм удерживает за горло мужчину весом в девяносто килограмм.

Они собираются смотреть, как она питается.

Мое зрение отключается.

Туннель расширяется, охватывая все мои чувства. Звуки проникают как бы издалека, почти заглушенные давлением.

— Что… Обсидиан! Отпусти. Меня. Прекрати!

Мое окружение снова сфокусировалось, как только мои уши уловили звук каблуков, скрипящих по бетону.

Сердце гулко стучит в ушах, я пытаюсь отдышаться, оглядываясь по сторонам.

Звук, который я только что услышал, был непристойным стуком каблуков Каламити. Либо я инстинктивно отбросил ее, либо она сама вырвалась из моей хватки. В ярде от нас в конце переулка — мы каким-то образом оказались между двумя невысокими зданиями где-то в Бухаресте — она присела перед глубокими трещинами, которые она же и оставила в бетоне, кончики ее черных ногтей впились в землю под ней.

Совершенно черные глаза устремлены на меня, а ее вишнево-красные губы раздвигаются с шипением.

На другом конце переулка горит свет города, основанного почти две тысячи лет назад. Здесь ходят смертные горожане, и, скорее всего, бессмертные тоже. Наши враги прочесывают эти улицы.

И самка, за которой я пришел, самка, которой нужно питаться, прежде чем я закончу превращаться в свою самую низкую форму, находится в ловушке собственной жажды крови, ярость в ее взгляде абсолютна.

Она приседает, длинные черные волосы скользят по кроваво-красной коже ее платья. Огромный черный бриллиант, прикрепленный к ее браслету, сверкает, а ее грудь поднимается и опускается под прозрачным кружевным воротником, прикрепленным к лифу платья.

— Как ты смеешь отнимать у меня мою добычу?

Это даже не Каламити. Это чисто животное желание, все рациональные мысли отброшены.

Задыхаясь, я рву воротник рубашки, отрывая значительную часть, чтобы обнажить шею. Стянув с себя кожаную куртку, я наклоняю голову и протягиваю ей.

— С этого момента ты будешь питаться мной, — прорычал я сквозь клыки. — Только мной. Есть только я.

Между ее бровями появляется морщинка, глаза перебегают на мою шею. Я чувствую, как она фиксируется на артерии, как жажда поднимается в воздух. И все же она дергает головой, отводя взгляд, и готовится к атаке.

— Нет. Я хочу того, прежнего.

Человеческий мужчина, которого я не должен был оставлять в живых.

Я подхожу ближе, готовясь вбить в нее здравый смысл, когда она выныривает из своего приседания, устремляясь мимо меня в устье переулка.

Ругаясь, кожа горит от желания обладать ею, я пытаюсь заблокировать ее, моя рука уже выброшена, чтобы схватить любую ее часть, которую я могу.

Глава 19

Мои пальцы обхватывают горячую, мягкую плоть. Мы движемся слишком быстро, чтобы я мог хоть что-то разглядеть, но как только я понимаю, что она в моей хватке, я отбрасываю нас в сторону. Каламити врезается в одно из зданий, и фасад сотрясается от удара.

Никогда не привлекайте к себе внимания людей. Если вы это сделали, покиньте место происшествия как можно быстрее. Сотрите все свидетельства того, что вы там были. Правила, по которым мы, вампиры, живем, чтобы избежать обнаружения смертными.

Правила, которые я сейчас игнорирую.

Каламити издает еще одно шипение, отпрыгивая от здания.

Преграждая ей путь, я прижимаюсь к ней всем телом, от нашего общего веса вековые кирпичи трескаются.

Она извивается в моих руках, толкает меня в грудь.

— Уйди с дороги, черт тебя побери. Я голодна.

Обхватив ее затылок, я поворачиваю голову и приближаю ее к открытой стороне моей шеи.

— Питайся. Мной. Сейчас же.

Ее борьба усиливается, сбивая меня с толку. Ее голод по мне покрывает обе наши кожи, его запах разжигает инферно в этом переулке.

— Не ты. Слезь с меня.

— Да, именно я, — выдавливаю я из себя, мой разум снова зацикливается на этом человеке. Едкая ревность бьется в моей крови.

Каламити впивается ногтями мне в грудь, ее тело плавно скользит по моему, пытаясь вырваться.

— Я не переношу тебя!

Я смотрю на нее сверху вниз.

— Месяцами ты преследовала меня, доводя до отчаянного состояния, а теперь ты значит, не переносишь меня?

Неправильный вопрос. Ее лицо искажается от ярости, резцы становятся острее, и она бросает все свое усилие на то, чтобы оттолкнуть меня.

— Иди и попроси одну из своих маленьких шлюх в гареме покормить тебя. — Она исчезает в мгновение ока, проносясь мимо меня вместо того, чтобы дематериализоваться.

Я преследую ее в течение нескольких секунд, которые потребовались мне, чтобы понять смысл сказанного ею: весть о моем посещении гарема во сне, должно быть, дошла до нее. Она считает, что я снова переспал с другой вместо того, чтобы быть с ней.

Я не питался другой женщиной с тех пор, как ее киска была у меня во рту.

Мы проносимся мимо уличного рынка, заполненного людьми. Люди не видят нас на той скорости, с которой мы мчимся, но, когда Каламити проносится мимо прилавка с шарфами, вся конструкция сотрясается, как от сильного ветра.

Люди отпрыгивают назад, оглядываясь через плечо в поисках источника этого ветра.

Ругаясь себе под нос, я сильнее отталкиваюсь ногами. Она мчится достаточно быстро, чтобы стать размытой даже для моих органов чувств, и я едва могу различить ее очертания.

Волосы развеваются за спиной, она смотрит через плечо и видит, что я приближаюсь. Ее тело меняет положение, когда она пытается отпрыгнуть в сторону, но концентрация, необходимая для выполнения этой задачи, превышает ее возможности.

Она должна понять, что, либо мы найдем место, где сможем уединиться друг с другом, либо эти люди станут нашими жертвами.

Два вампира рвутся на улицы Бухареста, питаясь всем подряд.

Наследница нашего королевства и его самый высокопоставленный командир.

— Каламити! — кричу я, чувствуя, как меня преследуют последствия потери контроля.

— Держись от меня подальше! — кричит она в ответ, ускоряясь.

Мы приближаемся к окраине города, в нескольких кварталах от того места, где начинается лес Бэнеаса. Мое облегчение от того, что она направляется домой, недолговечно; никто из нас не может ступить ногой в королевство в таком виде.

Ее запах витает вокруг меня, а мой — вокруг нее.

Наши черты лица изменились от жажды крови.

Любой, кто увидит нас в нескольких метрах друг от друга, поймет, что мы вызвали друг в друге это чувство.

И когда мы оставляем позади оживленный центр города, небо над нашими головами начинает светлеть до серого оттенка.

Приближается рассвет.

Я резко вдыхаю воздух, мое сердце колотится в панике за нее. Красная сторона леса, наше тайное владение, — единственное безопасное место, где ее можно поймать.

С этой мыслью я отклоняюсь влево, бегу по дуге вокруг нее, используя все тысячелетия, которые у меня есть на нее. Как бы сильна она ни была благодаря объединенной ДНК, как бы быстра она ни была, я все равно сильнее ее. Через несколько секунд она прорывается сквозь строй деревьев, где растительность становится красной и темно-серой, ее мощные ноги полны силы, каблуки едва касаются земли, когда она бежит.

Ее спина — изящная дуга, изгиб ее задницы чертовски идеален в этом кожаном платье.

Я останавливаюсь прямо на ее пути, наблюдая, как восходящее солнце пронзает защитный купол, привлекая внимание к масштабам ее вампирской природы.

Бледная кожа. Эти полностью черные глаза. Вены, выделенные последовательностью черных и темно-красных линий. Безумная, больная потребность искажает прекрасные очертания ее лица.

Сжимая пальцы, я провожу ногтями по шее, шипя, когда горячая кровь течет по шее.

Это расчетливая уловка. Если ее кровь способна заставить меня упасть на колени одним своим запахом, я могу только предположить, что моя делает то же самое с ней.

И она еще не питалась мной.

Но она, черт возьми, будет.

Каламити с визгом останавливается в десяти ярдах от меня, бешеные глаза уже устремлены на мою шею.

Я не даю ей времени сомневаться или пытаться снова броситься в бегство. В последней вспышке скорости я поднимаю ее на руки.

Она мгновенно отбивается от меня, и нас отбрасывает к одному из деревьев. Я принимаю удар на себя, не обращая внимания на то, что дерево вырывается с корнями и рушится на другое, стоящее рядом. Дернув ее за волосы, я прижимаю ее рот к кровоточащим ранам на моей шее.

— О боги. Я не могу… — ее маленькие клыки вонзаются в меня, и крик вырывается из глубины моей груди.

Через секунду мир растворяется в волнах пульсирующего наслаждения. Каламити обвивается вокруг меня, подтягивая ноги и руки. От ее следующего порыва у меня слабеют колени. Я не могу ничего сделать, кроме как вцепиться в нее, пытаясь восстановить равновесие, мой член пульсирует от желания кончить.

Рыча, посасывая, она впивается ногтями в мою футболку, кожаную куртку. Материал содран с моего тела. Она ослабляет свои укусы достаточно долго, чтобы приспособиться, затем снова наносит еще более глубокий удар.

Упав на колени, я впиваюсь ногтями в ее одежду, едва способный видеть от ощущения ее укуса. Цвета леса сливаются, расплываются, когда Каламити толкает меня обратно на лесную подстилку, ее сладкий язык впивается в мою кровь.

В течение нескольких секунд она разрывает мои джинсы.

У меня мгновение ясности, ее намерение прорывается сквозь нее, а затем она лежит на мне, продолжая сосать, и поднимает платье на бедра.

Под ним нет трусиков. Только эта влажная, блестящая плоть, расступающаяся передо мной, ищущая мой член.

Я выкрикиваю ее имя, теряя сознание, кончик моего члена блестит от спермы. Мои онемевшие пальцы впиваются в ее бедра. Зарычав, она заглатывает меня еще и тянется между ног, чтобы схватить меня.

Мгновение — это все, что она дает мне, прежде чем направить меня к своему входу. Она откидывается назад, смотрит на меня бездонными черными глазами, на ее коже цвета слоновой кости проступают красные и черные вены, и опускается на меня.

По одному влажному, тугому дюйму за раз.

Спина прогибается, бедра отрываются от земли, я кричу вверх к солнцу, голова падает обратно на землю.

Поворот ее бедер, моя длина всасывается самой восхитительной, шелковистой киской, в которой я когда-либо был, и я остаюсь дергающимся беспорядком, кончающим против своей воли.

— Святое дерьмо, Каламити! — вскрикнув, она наносит новый удар, на этот раз по другой стороне моей шеи. — Черт!

Моя самка питается мной.

Мой член наполняет ее семенем.

Наши сердца бьются в такт, пульсация почти разрывает мою грудь.

Ногти впиваются в мои грудные мышцы. Ее бедра сгибаются по обе стороны от меня. Затем она скачет на мне со всей своей сверхъестественной скоростью, попка подпрыгивает в моих руках, сливая один оргазм с другим, приближающимся, более сильным.

Я еще не до конца осознал, что нахожусь внутри нее, что ее шелковистые стенки доят меня, а она уже держит меня на грани взрыва. Наслаждение нарастает в моем паху, мои собственные бедра сгибаются от напряжения. Дрожащими руками я откидываю назад ее волосы, срываю с нее удавку. Как пуля, он пролетает сквозь стволы нескольких деревьев, большой черный бриллиант служит снарядом.

Плевать. Я либо найду его для нее позже, либо куплю другой.

Застонав, я откидываю ее волосы, обнажая сочную артерию. Она пульсирует в такт с ее киской, умоляя меня укусить ее.

Взять ее в себя еще раз и укрепить ее нечестивую власть надо мной.

Губы расходятся, и я наношу ей свой удар, впиваясь своими чудовищными зубами в ее тонкую, хрупкую на вид шею. Все кружится от моего первого вкуса, мир снова расплывается в совершенном хаосе. Мы питаемся друг другом. Встречая каждый толчок ее бедер своими толчками. Чувствую, как она капает на меня своими соками и моей спермой.

Руки царапают ее, впиваются в пухлые половинки ее задницы. Бешеные движения, порывы страсти, я беру в ладонь одну грудь, играя с ее тугим соском.

— О, черт, — задыхается она, отпуская укус, каждый дюйм ее дрожит.

Всасывая в себя еще одну густую, восхитительную волну ее крови, я поднимаюсь с земли. От удара ее спины о землю все вокруг сотрясается, образуется небольшой кратер в форме ее тела.

Мои татуированные пальцы срывают последнюю часть платья, поднимают одну ногу и закидывают на плечо. Я все еще внутри нее, только проколотый кончик, и у меня есть секунда, чтобы принять это зрелище.

Мое. Моя женщина. Опасные мысли.

Непреодолимые мысли.

Ее кровь стекает по бокам моей бороды, я отрываю ее бедра от земли.

— Держись за меня, малышка. Немедленно.

Ее ногти надежно держат меня, ее полностью черные глаза наливаются красным цветом. Достаточно, чтобы я мог видеть сквозь их темноту, видеть ее расширенный зрачок. Черные и красные вены, проступающие сквозь ее кожу, делают ее словно высеченной из мрамора.

При первом же моем толчке ее груди непристойно покачиваются, доказывая, что она совсем другая. Мягкая.

Моя голова откидывается назад, прорывается резкий смех. Сколько раз я уже кончил? Дважды? Три раза? Неважно. Этот новый ракурс, то, как глубоко она берет меня, то, как она смотрит, когда я кормлю ее своим членом, уже заставили меня снова быть на грани.

Я поднимаю ее другую ногу на плечо, сгибая ее пополам, мои кулаки упираются в землю по обе стороны от нее.

— Ты хотела меня? Сейчас ты меня, блядь, получишь сполна.

— О боги. — В ее взгляде есть намек на невинность, даже когда ее киска продолжает трепетать.

Полусуккуб, полувампирша, боящаяся того, что я собираюсь ей дать.

Теперь нет пути назад.

Я раздвигаю ее киску под этим новым углом, растягивая ее до предела. Вращая бедрами, я снова стону в небо, давая ей мгновение, чтобы собраться с силами.

Она делает это, впиваясь в меня еще глубже, прикусывая губу, пока я не чувствую только запах ее киски и ее крови. Я чувствую, как воспоминания впиваются в мое сознание, даже когда я дергаюсь назад, мышцы напрягаются.

Эта сладкая щель плотно обхватила мой член, и я снова вошел в нее со всей силой, которую мне позволили почти три тысячи лет сражений.

— Боги, малыш, вот так! — кричит она, выгибаясь в моей хватке, требуя большего. — Т-твой член. Никогда не чувствовала ничего… такого…

— И никогда не почувствуешь, — рычу я, толкаясь быстрее. — Ты не почувствуешь ничего, кроме этого члена, до конца своей бессмертной жизни, девочка. — Самое опасное заявление, обещание, которое я не должен давать, но остановить себя невозможно.

— Глубже. Больше, — требует моя полукровка, несмотря на то, что я уже много раз давал ей.

— Ты собираешься осушить меня, не так ли? — кровавый пот заливает мне лоб, я наклоняюсь ближе к ней, бедра двигаются в такт. — Трахай меня и проливай кровь, пока от меня ничего не останется.

— Ты, блядь, даже не представляешь, — кричит она, наклоняясь, чтобы слизать кровавый пот с моей щеки.

— Ах, блядь. Ты сводишь меня с ума. — Я прижимаюсь к ее губам, всасывая ее кровь, свою собственную, вкус нашего совместного возбуждения и пота. Я вхожу в нее так глубоко, как только могу, вбиваюсь в нее так сильно, что земля под нами превращается в пыль, и все равно этого недостаточно.

Она во мне. Вокруг меня. На моей коже. Скользит по моей душе, как темная, симбиотическая инфекция, которую я чувствую, мутируя, убивая меня.

Заставляет меня желать этой смерти, несмотря на все мои здравые мысли.

Каламити вздрагивает, задыхается, ноги подтягиваются к моим плечам.

Вот-вот кончит.

Я схожу с ума от этого, желая почувствовать ее, желая увидеть ее, услышать ее, дать ей все, чего желает ее суккубная сторона.

— Твою мать, Обсидиан, я не могу…

— Нет, блядь, можешь. Ты была создана для этого — для меня. Возьми то, о чем ты просила. Все.

В ее глазах мелькает то восторженное благоговение, то боль, за несколько секунд до того, как ее шея откидывается назад, а рот разевается в крике.

Я не могу дышать, весь дрожу. Ее оргазм затягивает меня под себя против моей воли. Я трахаю ее как зверь, в которого она превратила меня, утопая в этой прекрасной женщине. Это сырое, пьянящее блаженство почти поглощает меня, превращаясь в совершенно новый приступ жажды крови, которого я никогда не испытывал раньше.

Потерявшись в наслаждении, потеряв дар речи, я вновь укусил ее за шею. Ее кровь вливается в меня, как будто только и ждала этого, густые, пульсирующие волны темного, мощного вина, которое заканчивает разрушать все, что от меня осталось.

Без устали двигая бедрами, я трахаю ее, питаюсь ею, ее хриплые, сексуальные крики подпитывают сознание. В какой-то момент я понимаю, что пытаюсь практически заползти в нее, ее ноги обвиваются вокруг меня, ее бедра в моих руках. Я толкаюсь словно безумец, лижу ее шею, как потерянное, бездумное животное.

Пальцы в моих волосах, она отрывает меня от своей шеи, губы находят мои собственные. Она прижимается к моему лбу, обмениваясь со мной дыханием.

Солнце уже высоко в небе, когда я могу заставить себя двигаться. Прижимая ее к себе, я падаю на спину, и ее вес накрывает меня. Наше дыхание вырывается из груди, громкое в тишине между нами.

Крепко обнимая, я притягиваю ее ближе, наслаждаясь тем, как ее влажная киска скользит по моему бедру. Она прижимается ко мне, почти мурлыча, и в моей груди что-то щемит.

— Ну что… мы снова будем делать вид, что этого не происходит? — наконец спрашивает она, нарушая тишину, и я впервые слышу в ее голосе эту нотку.

Неуверенный. Почти детский.

Боязливый.

Я сделал это, думаю я, прижимая ее ближе. Я ранил ее чувства, отказав нам. Последствия того, что мы будем вместе, — громкий гонг в моем сознании, предупреждение, к которому я просто не хочу сейчас прислушиваться.

Позже. Мы разберемся со всем позже.

— Я больше не позволю никому и никогда заполучить тебя, Каламити, — торжественно клянусь я, осознавая, что подразумевает это заявление. Обещание, стоящее за ним. Что мне придется сделать и чем рискнуть, чтобы это произошло.

Каламити поднимает голову и смотрит на меня, ее глаза нормальные, волосы в беспорядке, у нас обоих, ее шея изъедена моими укусами.

— А ты? Ты ждешь, что я поделюсь тобой? Потому что я скажу тебе прямо сейчас, Обсидиан, — ее глаза сверкают угрозой, слишком старой, слишком глубокой, чтобы принадлежать телу двадцати одного года — Я убью тебя и каждую из этих самок. Особенно Альмиру. Меня не будут волновать последствия, на которых ты так зациклен.

Я смеюсь над ее угрозой, над тем фактом, что я могу сказать, что она действительно, действительно это имеет в виду. Свидетельство того, насколько я в полной заднице у этой самки.

— Я верю тебе, суккуб.

Она напрягается в моих руках.

— Подожди, ты знаешь…

— Да. Я знаю. И вместо того, чтобы подвергать меня неделям абстиненции и безумным снам, которые приходят вместе с ней, ты должна была сказать мне об этом сразу, — мягко наставляю я. — Ты — наследница этого трона. В восемнадцать лет я поклялся быть его верным защитником. Я знаю, что твоя природа — борьба, и это осложняет тебе жизнь, но мы должны работать вместе, чтобы справиться с последствиями.

Задыхаясь, она смотрит на меня, и все, чего я хочу, это притянуть ее обратно к себе и поцеловать до бесчувствия.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Я убью любого мужчину или женщину, которые приблизятся к тебе. Так что поверь мне, когда говорю тебе, что я прекрасно понимаю, о чем ты говоришь. — Это все, что я могу сказать ей в этот момент, когда моя грудь разрывается от страха и слишком сильного, всепоглощающего чувства, которое требует, чтобы я владел этой женщиной так, как ни одной женщиной до этого.

Выражение ее лица смягчается, превращаясь в нечто, что усиливает бунт в моей груди.

— Так ты говоришь, что ты мой, а я твоя?

Обхватив ее челюсть, я пристально смотрю ей в глаза.

— Ты сделала это, женщина. Мне надоело бороться с тобой. Ты хотела меня поработить? Ты получила это. Надеюсь, мы оба сможем справиться с тем, что за этим последует.

Ее губы расплываются в блестящей, довольной улыбке, от которой у меня перехватывает дыхание.

— Просто приблизься ко мне и поцелуй меня, самка. Напомни мне, почему я собираюсь рискнуть гневом моего брата, чтобы заполучить тебя.

Хихикая, она наклоняется, губы сладко встречаются с моими, и она делает именно то, о чем я ее просил.

Она напоминает мне, почему бороться с этим нелепо.

Эта женщина должна была стать моей.

Да, блядь, так и было. И я уничтожу любого, кто вздумает отнять ее у меня, даже если это означает стать изгоем в той самой цивилизации, которую я поклялся защищать.

Ничего не встанет на нашем пути.

Конец истории.

Перевод: Анастасия Б (1–5 главы), Ленчик Lisi4ka Кулажко (6-19 главы)

Примечания

1

Лес на севере Бухареста, Румыния.

2

В переводе с английского имя означает бедствие, катастрофа.

3

Эо́н (от др. — греч. αἰών — «век, эпоха, вечность», время жизни, поколение) — понятие в древнегреческой философии, обозначающее течение жизни человека, жизненный путь.

4

Коэффициент интеллекта.

5

Коэффициент эмоциональности.

Content

Н. Изабелль Бланко
Молчание

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Примечания