Детектив Франции. Выпуск 7

Буало-Нарсежак

В ЗАКОЛДОВАННОМ ЛЕСУ[1]

Замок Мюзияк,

7 ноября 1818 года

«Это мое завещание, через несколько дней я поставлю последнюю точку в моей печальной судьбе и меня больше не станет. Эти строки я пишу в здравом рассудке, и, клянусь честью, что события, которые я вознамерился пересказать и свидетелем которых невольно стал, происходили именно нижеизложенным образом. Если бы их можно было хоть как-то истолковать рассудком, то я бы не был доведен до такой, увы, печальной крайности. Да простит меня Всевышний, вняв тому, что я, по крайней мере, не предал своей клятвы и возвратил моим предкам, графам де Мюзияк, их родовое имение, из которого они были несправедливо изгнаны, и где я нашел свою могилу. Посему тем, кто познакомится с этими зловещими записками, — моим дальним родственникам, судейским и, кто знает, быть может, эрудитам грядущего столетия — я все же должен дать несколько предварительных разъяснений.

Я, Пьер Орельен де Мюзияк дю Кийи, являюсь последним потомком по прямой линии графов де Мюзияк, ведущих свою родословную, хотя это и не точно, еще со времен до начала религиозных войн. Наш родовой замок Мюзияк был выстроен моим предком, благородным Орельеном дю Кийи, в благословенный 1632 год.

Стоит мне только окинуть взглядом стены моего кабинета, в котором я нахожусь в данный момент, и я вижу всех, кто в свое время обитал в нашем родовом гнезде. Вот Пьер де Мюзияк — друг маршала де Тюренна, а вот Эдуард и Пьер — советники в парламенте Бретани, и, наконец, Жак Орельен — мой несчастный отец, лейтенант полка Королевы, гильотинированный в 1793 году — ровно двадцать пять лет тому назад. Моей бедной матери все же удалось вместе со мной бежать в Англию, где я и воспитывался неподалеку от белых скал Дувра.

Иногда она брала меня за руку и вела через ланды[2] к крайней точке какого-нибудь мыса и там, указывая пальцем в сторону нашей страны, похожей на нависающее над волнами облачко, страстно взывала ко мне «Обещайте мне вернуться туда, вырвать замок из рук самозванцев и предать погребению останки графа — вашего отца — в склепе часовни, рядом с останками его предков. Ради меня!..»

Моя бедная мать поднимала к небу глаза, полные слез, уже не в силах закончить фразу. Мы оба возвращались взволнованными до глубины души, и моя решимость внять ее призывам с каждым днем все возрастала. Да, я уеду во Францию сразу же по достижении возраста, в котором смогу отстаивать свои права. Между тем я изо всех сил старался закалить свой дух, читая затаив дыхание возвышенные произведения своего соотечественника — графа Шатобриана; его «Ренэ» стал моей духовной книгой. Увы! Не был ли я, подобно Ренэ, обречен, будучи существом особым, на те же ужасные испытания и трагическую любовь? Впрочем, пока еще рано рассказывать о Клер…

Итак, я рос одиноким и диким на берегу океана, через который иногда докатывались грохот битв и звон набата, возвещавшие всей Европе о приближении Узурпатора. Иногда нас навещали эмиссары с потерянной нами родины. Они заезжали к нам в промежутке между своими разъездами — то вандеец, приехавший просить о субсидиях, то бретонец, уклоняющийся от воинской повинности. При свете свечи, за скромным ужином, они рассказывали новости о нашем замке. Со времен нашего изгнания замок Мюзияк уже дважды сменил хозяев, и оба раза его новых владельцев постигла трагическая и страшная участь. Что касается первого — члена Конвента, то он покончил с собой, второй же — скупщик национальных ценностей — просто сошел с ума. Крестьяне видели в этом карающую руку Господа, да и мы сами были склонны думать именно так — ведь все знали, что эти безбожники сровняли нашу часовню с землей.

«Это месть наших предков», — утверждала моя мать, которая с каким-то неистовым увлечением зачитывалась тогда книгами Левиса[3], Матюрэна[4] и Байрона. И вот эта столь набожная женщина взывала к бретонским святым — Ронану, Жальдасу, Корантену и Тюгдваллу[5] с такой страстью, что ее молитвы походили скорее на проклятия.

Незадолго до падения Бонапарта и его краха в 1815 году моя бедная мать заболела. В ее переполненном воспоминаниями, сожалениями и химерами мозгу что-то, должно быть, надломилось, так как она утратила способность ходить и временами бредила. Реставрация Бурбонов дала мне возможность вернуться во Францию, однако я не мог бросить мою бедную мать, которой дорожил больше жизни, а о том, чтобы взять ее с собой, не могло быть и речи. Смирившись, я решил ждать ее кончины, пребывая в состоянии такой глубокой печали, что даже не в силах описать ее. Доходившие из Мюзияка новости умножали мою печаль, некий Луи Эрбо — свежеиспеченный имперский барон — откупил наш замок.

Поговаривали, что он несметно богат. Так как же мне, с моими скромными средствами, удастся убедить этого выскочку возвратить землю славных предков?

Разумеется, я мог бы заполучить часть пресловутого эмигрантского миллиарда, так сильно занимавшего газеты того времени. Но для этого мне пришлось бы интриговать при дворе, а ведь в ту пору я находился на чужбине, прикованный к постели умирающей матери. О Всевышний, как я вслед за матерью стал докучать тебе своими мольбами! Как я просил тебя либо излечить мою родительницу, либо же дать нам возможность обоим умереть друг подле друга!

Как я заклинал тебя в моменты помутнения рассудка уничтожить эту проклятую семью Эрбо, которая вследствие какого-то странного психического расстройства моего переутомленного разума превращалась в образ торжествующего беззакония.

Тогда я еще не знал, о Всемогущий Боже, что ты удовлетворишь мою просьбу так жутко и непредвиденно для меня самого.

Незаметно и тихо год назад моя мать угасла. Испуская свой последний вздох, она сжала мою руку в своей и голосом, который я никогда не забуду, прошептала:

— Поклянись!

И я поклялся посвятить себя изгнанию нуворишей Эрбо из колыбели нашего рода. Затем, преисполненный отчаяния, одним прекрасным утром я сел на шхуну, направлявшуюся в Кале. Не стану описывать охватившее меня волнение на родной земле, замечу лишь, что мое лицо красноречиво свидетельствовало об этом. По крайней мере, в первые дни своего путешествия я служил объектом весьма пристального внимания и деликатного отношения со стороны хозяев гостиниц, начальников почт, равно как и всех прочих людей — ремесленников, студентов или же разряженных мещаночек, с которыми обычно теснишься в дилижансах.

Несмотря на свою печаль, увидев Париж, я пришел в неподдельный восторг. Моя бедная матушка в своих рассказах часто описывала красоты столицы и меланхолическое изящество ее неба, однако она умолчала об очаровании этого города, упорядоченного каким-то художником-геометром, о его огромных садах и широких оживленных улицах с магазинами, витрины которых ломились от самых разнообразных и самых дорогих товаров. Она умолчала о свободе этих улиц, разбегавшихся лучами во все части света, словно спицы колеса, от горделивого монумента, который должен был свидетельствовать о победах изгнанника острова Святой Елены, а своими недостроенными арками символизировал спасительное падение Узурпатора. Какие бы угрызения совести я ни испытывал, признаю, что эти немудреные соблазны утешили меня, и поскольку я начал с того, что ничего не скрывал, то мой хмурый облик смягчился от вида многочисленных миловидных мордашек. Представьте себе мальчика, воспитанного при бряцании оружия, привыкшего к трауру, слезам, спартанскому образу жизни, к культивированию горького чувства мщения и к торможению нежных порывов, заставляющих сердце подростка биться чаще, — и вы составите себе точное представление о мужчине, коим я и был наивным и полным огня, отчаявшимся и вместе с тем жаждущим утешения. Так что улыбки, обращенные ко мне благодаря моей приятной наружности, воспринимались словно жестокие укусы, боль от которых еще долго не проходит. «Неужели, — думал я, — у меня не хватит мужества не дать себя отвлечь от выполнения моей миссии какой-нибудь лживой прелестнице!»

Вот почему я решил ускорить свой отъезд и заранее оплатил место в дилижансе, который менее чем за неделю должен был довезти меня до Ренна, а оттуда до Мюзияка два дня езды.

Вскоре мы уже пересекали первые ланды и сосновые леса; наконец-то я вдыхал воздух Бретани. Я слышал жужжание пчел родного края, и высокопарные слова Ренэ зажигали в моем сердце огонь.

Казалось, голос с небес предрекал мне: «Человек, пора твоего возвращения еще не наступила; подожди, когда поднимется ветер смерти, тогда ты полетишь к этим не изведанным тобою местам, к которым так тянется твое сердце». Откуда мне было знать, что ветер смерти очень скоро подует мне в лицо?

Наш дилижанс под звон бубенцов и щелканье кнута прибыл в Мюзияк в начале второй половины дня. Слуга вынес мой багаж, и несколько мгновений спустя я уже устроился под вымышленным именем в лучшей комнате постоялого двора. Из своего окна я увидел ярмарочную площадь несколько старых домов с величественными подъездами, горстку низеньких домиков и густую зелень какого-то парка, закрывавшего вдали линию горизонта. Я хорошо помнил, что этот парк примыкал к замку. Значит, старинная обитель Мюзияков находилась где-то здесь, на расстоянии нескольких ружейных выстрелов. Я даже почувствовал легкое недомогание от охвативших меня радости, опасения, горечи и надежды. Мне захотелось закричать, и, сраженный силой своих чувств, я упал на кровать. Однако через мгновение я был уже на ногах, так мне хотелось побыстрее пройтись по поселку, где, будучи еще ребенком, я часто гулял со своей матерью. Сняв с вешалки непритязательный редингот и надев его, я обулся в туфли с пряжками, а затем, взглянув в висящее над камином зеркало, убедился, что могу выйти, что и не замедлил сделать.

Ориентировался я без особых трудностей и сразу же направил свои столы к верхней части поселка, так как намеревался посетить нотариуса. Жив ли еще метр Керек? Если да, то он наверняка не откажет мне в помощи. Поскольку было очень жарко — не помню, говорил ли я вам, что дело было в августе, — я решил зайти в церковь. Остановившись на какой-то момент в тени колонны, я посмотрел на баптистерий, где мой крестный отец — граф де Савез — держал меня над купелью. Он тоже исчез в этом революционном водовороте, так же как и моя тетка — Аньес де Лезей и ее две дочери — Франсуаза и Аделаида. И вот я — последний отпрыск этой могучей ветви, срубленной топором в самом расцвете… При этой мысли отчаяние камнем легло мне на плечи, поэтому, когда я стучался к нотариусу, настроение мое было мрачным. Оно стало еще более мрачным, когда я узнал, что метр Керек умер, а его контора принадлежит теперь некоему метру Меньяну, имя которого я услышал впервые. Когда меня ввели в его комнату, я отметил, что вид он имел компанейский и приветливый.

Очки придавали его взгляду какой-то оттенок молодости, удивления, внушавший доверие. Я сразу же почувствовал, что смогу довериться ему и рассказать о своей жизни. Тут он весьма любезно поинтересовался, кто я такой.

— Пьер Орельен де Мюзияк! — не колеблясь, ответил я.

Лицо этого добряка стало пунцовым, и он принялся мять свои маленькие грациозные руки.

— Господин граф, — очень трогательно пробормотал он, — господин граф… Возможно ли это!..

Будучи крайне удивленным, он подошел ко мне, и мы долгое время стояли молча, испытывая сильное волнение. Наконец он взял себя в руки и предложил мне подробно рассказать историю своей жизни.

— Боже мой!.. Боже мой!.. — то и дело повторял он, в то время как я описывал ему плачевную картину нашего существования в Англии. Потом, сняв очки, он стал рассматривать меня своими близорукими глазами, в которых читалась беспредельная доброта. Когда же я окончил свой рассказ, он горячо сжал мои руки.

— Господин граф, — воскликнул он, — еще никогда в жизни я не слышал столь волнующего рассказа, и вы видите, насколько я потрясен услышанным! Я весь к вашим услугам — располагайте мною по своему усмотрению.

— Прежде всего, — сказал я, — мне бы хотелось оставаться инкогнито — по крайней мере до моего очередного указания. Малейшего намека будет достаточно для того, чтобы зародить у барона подозрения и обречь мои планы на провал. И еще бы мне хотелось, чтобы вы поговорили с ним и выяснили его намерения.

— Увы, — вздохнул нотариус. — Увы, господин граф.

— Что это значит?

— Да то, что барон Эрбо не болтливого десятка, и, признаюсь, я никогда не видел его.

— Как же так? Даже в день составления купчей?

— Контракт составлял не я, а мой предшественник — метр Керек, это произошло буквально за несколько дней до его кончины. Господь принял его бедную душу!

— Но неужели с тех пор?..

— С тех пор я часто видел ландо барона в поселке и даже беседовал с Антуаном — его слугой, но вот поговорить с его хозяином случая не выпадало.

— Как?! Вас ни разу не пригласили в замок?

— Ни разу. Эрбо не принимает у себя никого.

— Отчего же?

— Оттого, что они знают, господин граф, что этот замок принадлежит не им. Между нами говоря, они купили его за бесценок, но все же в Мюзияке они чувствуют себя чужаками. Появись они в поселке, с ними бы никто даже и не поздоровался. А к их кучеру Антуану здесь тоже относятся с недоверием. Наши люди не любят его и всякий раз дают ему понять это.

— Но.

— Да нет же, господин граф! Здесь дело ясное. Все вас только и ждут, как мессию, да и сам барон уже долгие годы живет в страхе, опасаясь вашего возвращения. Стоит вам только появиться, как он сразу же уберется отсюда.

— Спасибо, — пробормотал я, весьма смущенный простотой и откровенностью этого доброго малого. — Однако в мои намерения вовсе не входит выгонять этого господина. У него, вероятно, семья.

— Да, он женат, — подтвердил нотариус. — И у него есть дочка… похоже, прехорошенькая. Иногда, по вечерам, ее видят прогуливающейся в глубине парка.

— А сколько ей лет?

— Двадцать, и зовут ее Клер.

— Однако она не виновата в том, что отец нажил состояние на службе у Бонапарта.

— Разумеется, нет!.. И все же чувства, испытываемые нашими согражданами по отношению к ее семье, не являются тайной и, я полагаю, даже доставляют ей страдания. К ее изголовью уже неоднократно призывали врача. Рассказывают, что она несколько… странновата. Все это весьма печально.

— Быть может, это из-за нее, — предположил я, — Эрбо живут столь уединенно.

— Нет, господин граф. Они замкнулись потому, что прослышали о проявлениях враждебности, жертвами которой стали предыдущие владельцы замка.

Его первый покупатель — некий Мерлен, — выйдя покрасоваться в поселок, вызвал своим появлением даже небольшой бунт. Его чуть было не забросали камнями, и ему пришлось окопаться за водяным рвом. А когда он выходил прогуляться в парк, то на нижних ветвях дубов висели манекены с дощечками на шее и надписью: «Смерть члену Конвента!» Затем кто-то отравил его собак. И тогда, побежденный одиночеством и страхом он повесился. Несколько месяцев спустя ему на смену появился некий Леон де Дерф, которому сразу же устроили настоящую травлю. Я не в силах перечислить все оскорбления, которым он подвергался. Дошло даже до того, что он вообще не высовывал носу из замка без своего ружья. Мало-помалу он начал худеть, одичал и, в конце концов, лишился рассудка. Пришлось его увезти в карете, и когда она проезжала через поселок, было слышно, как он внутри воет и стучит кулаками. Затем многие годы замок стоял бесхозным. Эрбо купил его тогда, когда Бонапарт уже отрекся от престола. Возможно он желал найти себе убежище вдали от Парижа, где власти начали преследования сторонников Императора. Наши люди оставили семью барона в покое, увидев, что новые хозяева замка ведут себя крайне скромно.

Чтобы вы господин граф, могли представить себе, как они ведут себя, скажу лишь, что когда им изредка случается проезжать через поселок, то занавеси кареты всегда тщательно задернуты, так что даже профиль сидящих внутри невозможно различить.

— Знаете ли вы — воскликнул я, — какую вы вызвали во мне жалость по отношению к этим людям?! Я хочу немедленно написать им письмо и предложить выгодную сделку, ибо я вовсе не из тех людей, которые пользуются чьим-либо затруднительным положением, извлекая при этом для себя максимальную выгоду. Я, увы, уже не столь богат, но никто не посмеет сказать.

Нотариус возвел обе руки к небу, словно священник перед алтарем.

— Позвольте уведомить вас, что ваше состояние по-прежнему значительно.

Мои предшественник, метр Керек весьма удачно поместил ценности покойного графа де Мюзияка. Я тоже в свою очередь, сделал все от меня зависящее. Мы еще поговорим о ваших делах поподробнее, но знайте, что отныне и навеки, каковы бы ни были притязания барона, вы сможете выкупить замок!

— Хвала господу! — воскликнул я. — И да будете вы благословенны. Итак, я не хочу медлить…

Нотариус поклонился и, вызвав клерка, приказал принести мне бумагу и чернила. Он почел за честь самому заточить перо, при помощи которого я одним махом составил письмо настолько любезное, что лучшего и желать нельзя. Но у меня никак не выходила из головы несчастная девушка, ставшая, как и я, жертвой сумасшествия людей и ненастных времен. Предложенная мною сумма представляла собой несравненно большую, чем барон мог того ожидать. И все же в своем письме я дал понять, что в случае отказа мои гнев не уступит по величине моей щедрости. В то время как я писал, метр Меньян отошел к амбразуре окна, откуда рассеянно наблюдал за рыночной площадью.

— А вот, кстати, и слуга барона тот самый Антуан, о котором я вам только что говорил, — сказал он, в то время как я осушал чернила песком. — Он, вероятно приехал за какими-нибудь покупками. Я полагаю, господин граф, что вам лучше было бы отдать письмо ему в руки.

Согласившись с метром, я предложил ему просмотреть написанные мною строки. Увидев предложенную сумму, он вздрогнул и закачал головой.

— Господин граф весьма щедр, однако позволю себе усомниться в том, что барона можно убедить подобными доводами!

— Ну что ж! Попытка не пытка.

Этот добрый малый проявлял величайшую любезность, он проводил меня и, показав на слугу барона Эрбо, распрощался со мной. Антуан покупал свечи и коноплю, однако я не стал задерживать свое внимание на его покупках, так как тут же узнал наше старое ландо, стоящее на площади, и мое сердце учащенно забилось. Улисс, в свое время вернувшись с Итаки, был встречен верным псом.

Меня же встретил лишь этот древний, изъеденный годами экипаж, словно трогательный остаток нашего бывшего великолепия, — ведь даже кобыла уже давно околела. Подойдя к нему, я положил руку на деревянную дверцу, на которой уже полустерся наш герб: крест, окаймленный золотом, на небесно-голубом фоне. И вот здесь перед этим экипажем пахнущим кожей и потом, я вновь увидел графа, моего отца, причем с такой поразительной отчетливостью, что даже застонал от ужаса и отступил на несколько нестройных шагов.

«Будьте покойны, — подумал я в этот миг, — ваш сын решительно намерен сдержать свою клятву, так что ваши останки вернутся в ваше родовое имение». Но тут показался слуга нагруженный множеством пакетов.

— Эй! — крикнул я. — Будьте любезны передать это господину барону Эрбо.

— От кого? — недоверчиво буркнул грубиян.

— От графа Мюзияка дю Кийи, — бросил я гневно.

Стоило только этому неотесанному мужлану услышать мое имя, как он тут же поклонившись мне до земли и, побросав кое-как свои покупки на сиденья, лихо взмахнул кнутом и погнал лошадей понесшихся во весь опор и потрясших мою бедную карету так, что она чуть было не рассыпалась. Я не мог удержаться от улыбки. Значит, поручение будет выполнено молниеносно, и вскоре барон задрожит за своими башнями и галереями с навесными бойницами.

Мною овладело непреодолимое желание вновь увидеть обитель своих предков, и, выйдя за пределы поселка, я быстрым шагом направился к густой зелени, наполовину закрывшей стену парка. Еще несколько мгновений, и я уже шел вдоль ограды замка. Она, слава Богу, не пострадала от страшных событий, опустошивших всю местность. Тем не менее то там, то сям сраженные бурей деревья повредили своим падением верхнюю часть стены. Благодаря выкорчеванным корням и переплетенным ветвям я без труда забрался в парк.

Лишенная постоянного ухода зелень разрослась настолько буйно, что ориентировался я не без труда. Выпутавшись из кустов и кустарников, обхвативших меня со всех сторон, я неожиданно узнал ведущую к пруду дорожку, и мною овладело нежное волнение! Я даже не стал сдерживать свои слезы. Мне хотелось броситься на землю, поцеловать ее, прижать к сердцу мои родные владения, которыми я дорожил больше, чем своей плотью. Наконец, перед моим восторженным взором открылась величественная картина мирных вод, простирающихся до самой стены замка, и у меня из горла сам собой вырвался возглас «О Мюзияк, твой сын вернулся к тебе!» Пав на колени на тенистый берег пруда, я возблагодарил небо за свое счастливое возвращение. Вечерний ветер нагибал тростник, развевал мои волосы, он был похож на дуновение надежды. Уверенный в своей победе, я обратил свой ясный взор к колыбели моих первых лет. Бросая вызов временам и ненастьям, замок все так же возвышался всеми своими горделивыми башнями, обвитыми густым плющом вплоть до самой крыши. Флюгеры, сделанные в виде вставших на дыбы драконов, рассекали поднимающийся из труб тонкий сизый дым, а заходящее солнце освещало фасад и окна замка. Неожиданно я заметил на нависающей над клумбой балюстраде изящный силуэт мечтательной девушки в белом, с букетом цветов в руках. «Это она», — подумал я, бледнея.

Меланхолический вечер, легкий всплеск бьющейся о берега воды, сплетение всевозможных волнительных чувств делали эту непредвиденную встречу куда сладостней, чем первое свидание. Но эта прекрасная девушка была дочерью вторженца, а я — законный господин этих мест — вынужден был прятаться, словно какой-то бродяга. В конце концов, любопытство победило возмущение, и, укротив свою злость, я украдкой, прячась за заросли тростника, дошел до террасы, вокруг которой летали стрижи. Но меланхолическое дитя даже и не подозревало о моем приближении. Силуэт ее вырисовывался темным пятном на фоне пурпурного неба так, что я не мог разглядеть ее лица, а видел лишь руки, обрывающие розу, душистые лепестки которой, плавно кружась, долетали до меня. Из окон гостиной доносился томный звук спинета[6], и на какое-то мгновение я почувствовал мимолетные угрызения совести. Ведь я же невольно разрушу царящий здесь мир и покой. Ведь из-за меня девушка, черты которой я мог лишь домыслить, зальется слезами! Нет, нет, дорогая мама! Я вовсе не забыл о ваших уроках, но я всегда терзался от их безжалостной строгости. В то время, как я мучился сомнениями, опьяненный этими горькими прелестями, послышался женский голос.

— Клер! — звал он ее. — Клер!

Вздохнув, девушка исчезла из моего поля зрения. Я повторил про себя это имя, которое без всяких видимых причин стало мне казаться восхитительным. Клер! Уж ее-то, по крайней мере, мне хотелось бы уберечь.

Наступила ночь; по водной глади прошла рябь, в тростнике подали голос лягушки. Изворотливый, словно рептилия, я обошел террасу и бесшумно прошел вдоль хозяйственных построек, но внезапно остановился на углу конюшни. Боже!

Исчезла. Часовня исчезла, точнее, она была здесь, в траве ее тонкие колонны рухнули, арки развалились, и руины заросли чертополохом. Словно слепой, я сделал несколько шагов, вытянув вперед руки. Неописуемый ужас охватил меня.

Но нет! От страшнейшего испытания я все же был избавлен, склеп остался нетронутым, алтарный камень с искалеченным крестом, на который пауки набросали паутины, заслонил собой вход.

Теперь жестокое упорство посельчан мне стало понятнее. Вместе с тем страх, сразивший Мерлена и де Дерфа, тоже стал объясним. Я ощущал одновременно гнев и ужас Других — настолько скорбное величие святого места делало содеянное святотатство ощутимым. «О Боже, — прошептал я, — прости их и прости меня!» И я перекрестился, чтобы снять проклятие, нависшее над замком Мюзияков. Тогда я еще не знал, что оно обрушится и на меня, что мне вскоре предстоит пасть невинной жертвой для искупления преступления!

…Кто бы ты ни был, читатель, потерпи минутку, пока я отдохну на своем бесконечном пути. Позволь мне поразмыслить над тем торжественным моментом, когда я, стоя у развалин семейного храма, возобновлял свою клятву мщения.

Моя судьба пошатнулась именно в ту минуту. Взвешенный на ее весах, я был отброшен в потемки. За что. Господи? За какой проступок ты наказал меня?

Быть может, я не правильно действовал, предложив Эрбо слишком уж большую сумму для возмещения убытков? Быть может, мне следовало вообще оставить их в покое и очистить свое сердце от ненависти, заложенной моей матерью? И следовало ли заставлять Клер и меня расплачиваться за пролитую кровь?

Этого мне знать не дано. Меня окружает темнота, и в душе моей царят потемки. О, боги мщения, еще одно усилие! Помогите мне поднять этот столь тяжелый пистолет. Пусть и моя кровь прольется в свой черед! Тогда я смогу присоединиться к моей любимой и заснуть подле нее сном Тристана!

…На постоялый двор я вернулся в изнеможении — мои руки и лицо были все исцарапаны, а сердце наполнено любовью и гневом.

Увы, я уже полюбил эту девушку, которую толком-то и не разглядел, поэтому и возненавидел эту любовь. Еще долгое время я стоял и смотрел на поднимавшуюся в небе луну, слушая лай собак.

Наконец я лег спать и погрузился в полный кошмаров сон. И вместе с тем это была моя последняя спокойно проведенная ночь.

На следующий день я вновь увиделся с метром Меньяном и составил с ним контракт на случай, если барон все же уступит моему желанию. Мои финансовые дела оказались крайне запутанными, мне потребовалось приложить невероятные усилия, чтобы вникнуть во все множащиеся объяснения этого доброго малого.

Видно, мне недоставало ощущения действительности, благодаря которому мой отец и дед сколотили себе солидное состояние. Замечу вскользь, что от них я унаследовал лишь некоторую выправку, неординарную наружность и непомерную любовь к верховой езде. От матери же, напротив, наряду с явной склонностью к мистицизму я унаследовал меланхолический и угрюмый характер, вследствие чего я не уделял своим интересам должного внимания. Итак, из разговора с нотариусом я извлек лишь его ручательство собрать за двадцать четыре часа предложенную мною для барона сумму. При этом мне пришлось подписать несметное количество бумаг, и мы расстались, назначив встречу на следующий день.

Настал полдень, и я решил совершить моцион верхом. Найти приличную лошадь в Мюзияке не составляло труда, поэтому я не замедлил остановить выбор на «огнедышащей» полукровке, которая понесла меня бешеным галопом по соседним ландам. Поначалу, опьяненный, я полностью забылся в этой скачке.

Душистый ветер с луга развевал мои волосы, а букет запахов чебреца, утесника и майорана наполнил мои легкие. Я чувствовал, как кровь закипает в жилах, словно забродившее молодое вино. Но мало-помалу я замедлил скачку, утомившись от избытка испытанного мною счастья. В моем воображении предстал образ девушки с розой, подобно ночному светилу над ревущим штормовым морем.

Пустив шагом своего скакуна и отпустив поводья, я погрузился в одно из тех смутных мечтаний, которые даже самым горьким страданиям придают какую-то сладостную привлекательность. Нет, я, конечно же, не мог полюбить незнакомку, черты лица которой скрыла от меня ночь. Она была всего лишь тенью, вздохом, сном, женщиной в белом, появившейся вдруг из пруда среди сумеречного тумана. И совершенно бесполезно пытался я прогнать из своей головы это навязчивое видение. Напрасно, используя все доводы разума, я пытался в своих глазах презреть дочь этого облагородившегося за счет интриг мужлана. Мое сердце призывало ее, а губы произносили ее имя. Чувства, восстав против чести, горели таким жаром, что я почувствовал, что мое состояние близко к обморочному. Словно умалишенный, я без конца повторял «Клер! Клер!», и мне казалось, что вся природа вторит мне пением птиц, шепотом ветра и журчанием ручейка. Клер!.. Клер!.. Я чувствовал себя одновременно несчастнейшим и счастливейшим из смертных.

Лошадь моя отклонилась с пути, и моему удивлению не было предела, когда я обнаружил, что она идет дорогой, ведущей к замку. Он стоял, обращенный задней стеной к поселку, а фасадом к ландам. Для того чтобы достичь главной аллеи, ведущей к воротам, мне необходимо было сделать довольно большой крюк.

И вот, пока я пребывал в сомнениях относительно того — ехать ли мне дальше, рискуя столкнуться с человеком, смерти которого я так часто желал, за моей спиной неожиданно раздался грохот мчавшегося экипажа. О том, чтобы повернуть поводья, нечего было и думать, а вот укрыться за посадкой деревьев, тянущейся слева от меня вдоль парка, у меня еще хватало времени. Как только я достиг этого убежища, появился экипаж. Это была та же знакомая мне карета из замка. Слуга голосом и кнутом подгонял лошадь, и наш старый экипаж, трясясь и вздрагивая, несся, словно летящий по волнам корабль. Он, вероятно, лишился рассудка, либо же какая-то серьезная причина заставляла его мчаться во весь опор. Однако у меня не было времени разрешить эту дилемму, так как в этот момент произошло то, чего я опасался — раздался оглушительный треск, и экипаж, наклонившись вперед, чуть было не перевернулся. Антуан отчаянно пытался совладать со своей взмыленной лошадью. Пришпорив коня, я помчался на помощь и к счастью сумел справиться с обезумевшим животным, в то время как этот малый, спрыгнув с козел, схватил удила и пытался успокоить лошадь. В этот момент дверца кареты хлопнула, что, разумеется, заставило меня обернуться. О Господи! Какие слова могут выразить то, что я тогда испытал?!

Едва не лишившись чувств, я был не в состоянии пошевелиться. Я весь превратился в зрение, и моя жизнь продолжалась лишь благодаря тому, что я видел девушку, рука которой по-прежнему сжимала ручку дверцы. Пораженная, она смотрела на меня, словно лань на охотника, и, прочтя в ее глазах ужас, я тут же обрел все свое хладнокровие. Спешившись, я церемонно поприветствовал ее и представился. Пока мой язык говорил, глаза усердно запечатлевали каждую черточку ее лица. И сегодня, несмотря на ужасные события, удручившие меня, я без труда представляю себе ее золотистые волосы, обнажившие нежное ухо, боязливую улыбку, бездонной глубины глаза, изящную ручку, судорожно впившуюся в дверцу, испуганный лик. Она ответила мне несколько дрожащим голосом, и я убедился, что не ошибался, — это была именно она, дочь барона Эрбо — Клер!.. Клер!..

— Не бойтесь меня, — сказал я. — Я оказался здесь совершенно случайно, и я рад, что мне выпал случай помочь вам в трудную минуту.

Она склонила голову в знак благодарности и, приподняв край платья, подошла к кучеру, рассматривавшему лопнувшую ось.

— Сможет ли экипаж ехать дальше? — спросила она.

— Надеюсь, — проворчал слуга весьма не понравившимся мне тоном. — Я скреплю ее.

— Поторопитесь!

Чувствуя, что мое присутствие становится навязчивым, я готов был уже откланяться и прыгнуть в седло, но тут очаровательное существо жестом остановило меня.

— Господин граф, я хочу выразить вам свою благодарность.

Понизив голос, без тени страха она своенравно махнула рукой, чтобы остановить готовые сорваться с моих губ возражения.

— Знайте, — прошептала она, — что ваше письмо было благосклонно воспринято в замке. Мой отец как раз думал о том, чтобы покинуть эту местность по небезызвестным вам причинам… Увы! Меня бы это очень огорчило.

— Мадемуазель!

— Я вас ни в чем не упрекаю, — продолжала она — этот замок принадлежал всегда только вам.

— Уверяю вас, что…

— Прожитые здесь нами дни были исполнены неприятностей… О! Не только из-за окружающей нас враждебности. Неприязнь людей ничто по сравнению с неприязнью вещей!..

И, вздохнув, она пригладила рукой платье цвета зеленого луга и продолжила разговор.

— По правде говоря, мои родители боятся. Молчание деревьев, отделяющих нас от поселка, печальное одиночество этих ланд, по которым лишь изредка проходят отдельные группы путников, крики куликов над прудом — словом, все кажется им дурным предзнаменованием…

— Но вам!.. — вскрикнул я.

— Мне?.. Я слишком хорошо сочетаюсь с меланхоличностью этого места. Я люблю голоса теней и нашептываемые старыми стенами секреты. Иногда мне кажется, что я начинаю понимать, почему этот бедный Мерлен повесился, а его преемник потерял рассудок.

Пока она говорила, какая-то странная восторженность мало-помалу оживляла ее тонкие черты, а ее сверкающие взгляды, казалось, устремлялись к какой-то варварской и приковывающей к себе сцене за моей спиной. Совершенно спонтанным порывом, в котором она даже не почувствовала ничего оскорбительного, я подошел к ней, взял ее за руку и пылко сжал ее.

— Мадемуазель… — начал я. Но она деликатно высвободила свою руку.

— Приходите завтра, — сказала она, улыбаясь. — Мой отец будет вас ждать вместе с метром Меньяном. Он собирался вам написать, но я скажу ему, что встретила вас и передала это приглашение.

— Значит, я могу считать себя приглашенным! — живо отреагировал я.

Антуан, убедившись в прочности сделанного им крепления, уже забрался на козлы. Я хотел было открыть дверцу, однако Клер, легкая, словно птичка, уже успела опередить меня и исчезла за окном с опущенными занавесками.

Прищелкнув языком, Антуан тронул с места свой экипаж. Карета удалялась в дымке наступающей ночи. Вскоре она полностью исчезла из виду и до меня доносилось лишь цоканье копыт, а через некоторое время воцарилась мертвая тишина. Какое перо смогло бы описать боровшиеся в моем сердце чувства? Мною почти одновременно завладевало возбуждение, граничащее с сумасшествием и крайнее отчаяние. То я, словно ребенок, беспрерывно повторял: «Я увижу ее завтра!», то начинал каяться и умолять свою мать простить меня. Однако вскоре вновь охваченный страстью, я припоминал прелестные черты ее лица и грациозные движения тела с мучительным любованием подробностями. Я мысленно повторял ее слова, в которых, как мне казалось, звучали скрытые оттенки страсти, не менее жгучей, чем моя. Стоило нам только расстаться, как я тут же начал страдать от ее отсутствия и требовал свою возлюбленную у лесов и долин. Спустя некоторое время, охваченный мрачной меланхолией, я удивился тому, что барон не направил ко мне своего посыльного, и мне оставалось подозревать эту романтичную девушку в какой-то злой интриге, в результате которой ее отец встретил бы меня завтра с сарказмом, а, возможно, даже грубостями. Неожиданно я счел ее речи и действия слишком уж смелыми, но тут же поспешил обвинить себя в том, что веду себя как жестокое и горделивое чудовище, и всадив шпоры в скакуна, заставил его полететь стрелой, да так, что он высекал искры из гранита.

Я сообщил метру Меньяну о своей неожиданной встрече и попросил его поехать со мной на следующий день в замок, после чего вернулся к себе разбитый и с горящей головой. К ужину, так тщательно приготовленному хозяином, будто тот догадывался, что за скромной внешностью его постояльца скрывается вернувшийся из изгнания господин де Мюзияк, я едва притронулся.

Однако вернулся ли я действительно из Изгнания? Не останусь ли я несчастным скитальцем до тех пор, пока не оживу в сердце своей возлюбленной?

Прокручивая эти и другие еще более горькие мысли, я очень рано удалился в свою комнату, надеясь, что усталость избавит меня от терзаний. Но не тут-то было. Часы проходили, не принося мне отдыха. Вскоре бледные лучи луны упали мне на лицо, пробудив какое-то сильное волнение. Поспешно одевшись и встав у окна, я пытался насладиться свежестью. На горизонте скопились тяжелые облака, таящие в себе бурю, голос которой уже гулко раскатывался вдалеке, в то время как зарницы иногда освещали верхушки леса. Над моей головой небо все еще было чистым и звездная пыль мерцала, словно множество светлячков на темно-синем фоне. Беспокойство, словно изголодавшийся хищник, вновь ожило во мне.

Не в силах больше сдерживать себя, я перескочил через подоконник и соскользнул на землю, зацепив при этом глицинию, осыпавшую меня целым дождем благоуханных лепестков. Заперев двери на ночь, поселок спал. Я был один вместе со своей лежащей на земле тенью, и мы вместе отправились в путь еще более молчаливые, чем привидения.

Час спустя вдоль ограды замка на ощупь пробирался призрак. Вы вероятно уже догадались, что это я не смог совладать с соблазном повторить свою вчерашнюю вылазку, поэтому до некоторой степени я считал себя призраком замка, который мысленно никогда не покидал. И если иногда легкое поскрипывание пола или двери, открывающейся под тяжестью собственного веса, зарождали мимолетный страх в сердцах владельцев, то я мог преспокойно думать, что это мои двойник прошелся по паркету или толкнул дверь. Я мог бы — а теперь знаю что именно так мне и следовало поступить, — дождаться утра, и тогда я бы не испытал этого неописуемого ужаса. Однако мною овладело желание вновь увидеть, одному, без свидетелей дом в котором я провел свое детство. Мне захотелось приложить руку к этим покрывшимся мхом камням и услышать ветер, разгуливающий по башням замка. Я хотел увидеть окно, за которым почивала та, которая отняла мой сон. Я хотел… О Боже, кто в состоянии выразить все то, чего может хотеть юношеское сердце?! Я шел вперед по освещенной лунным светом дорожке, а впереди меня шествовала моя любовь.

Обойдя стороной дорогу, огибающую пруд, я пошел по длинной аллее, на которой мой отец когда-то учил меня ездить верхом. Эта аллея, идущая полукругом, вела к входу в замок. В старые времена она содержалась в идеальном состоянии, будучи высеянной песком и мелкими речными камешками.

Теперь же она наполовину исчезла в густой траве, и я то и дело спотыкался о мертвые ветви деревьев. Медленно ступая, счастливый я наслаждался прогулкой в этом парке, который вскоре должен был быть мне возвращен. Неподалеку виднелся замок, который через несколько часов примет меня навсегда. И хотя сейчас любовь была моей единственной мечтой, она все же прерывалась мыслями, которые были отнюдь не неприятны. Я уже мечтал о восстановлении часовни о том, как буду залатывать бреши в стенах замка приводить в порядок парк, сад и огород. Пруд будет вычищен и, возможно даже осушен, если близость стоячей воды будет неприятна Клер. Я уже считал решенным то, что она останется здесь со мной и будет царствовать в этом имении, возвращенном к его первоначальной красоте. Строя эти радужные проекты, я бродил под сводами деревьев, находясь во власти несказанного восторга, как вдруг странный звук резанул мои слух: это уже не эхо бури ворчало на горизонте… и это не сон… это гудит замковый колокол… Он звонил медленно глухими ударами, словно на похоронах распространяя смертельную печаль. Время уже наверняка было за полночь. Кто же это может звонить в колокол? Барон? Но с наступлением ночи он запирался на все засовы. Антуан? Быть может, он заметил пожар в каком-то из уголков замка? Эта мысль привела меня в ужасное смятение, однако я без труда превозмог его, так как заметил, что колокол стал звенеть короткими ударами, словно чья-то осторожная рука специально смягчала их. Так что же это? Клер?

Клер, забавляющаяся после вечерней прогулки тем, что заставляет заговорить бронзовый голос, соединяя его металлические звуки с секретными отзвуками своей экзальтированной души? Увы! Это предположение, каким бы очаровательным оно ни выглядело, было совершенно необоснованным. Разумнее было бы предположить, что это какой-нибудь бродяга бьет в колокол, чтобы напугать обитателей замка. Но он бы, прежде чем бросить веревку и сбежать, растрезвонил бы вовсю, а таинственный звонарь неторопливо придавал монотонной мелодии форму сигнала. Быть может, этот сигнал оповещал о моем приближении? Однако я тотчас прогнал от себя эту нелепую мысль. Но если мне удалось изгнать ее из головы, то из сердца, куда она начала по капле вливать неуловимую тревогу и непреодолимое желание узнать разгадку тайны, мне полностью изгнать не удалось. Колокол смолк, и в этот самый момент, словно по мановению волшебной палочки, в природе что-то изменилось. Задрожав, я начал прислушиваться, и все звуки, которые мгновение назад очаровывали меня, словно деревенская музыка начали вдруг казаться подозрительными. Я старался приглушить шорох своих шагов, начал всматриваться в темноту больших деревьев и вздрагивал при каждом вздохе совы. А эхо по-прежнему доносило замогильные раскаты далекой бури. Мне следовало бы вернуться обратно, поскольку я уже получил предупреждение столькими предзнаменованиями! Однако к чему повторяться? Я заупрямился, ведь меня воспитала суровая школа изгнания, так что я никого не боялся, будучи уверенным в своих силах. К тому же у меня не было никаких причин заподозрить что-то неладное. Я лишь ощущал смутное беспокойство, вполне объяснимое поздним часом, местом и неожиданным звоном колокола.

Понадобилось довольно много времени, чтобы дойти до двора и увидеть при обманчивом свете луны фасад здания с закрытыми окнами по обе стороны которого возвышались башни. Во дворе никого не было видно. Над подъездом неподвижно висела цепь, привязанная к языку колокола. И ни души! Я принялся бранить себя. Так кого же я ожидал встретить здесь в столь поздний час? Как и всякий бретонец, я был суеверен и в детстве не раз содрогался от поэтичных и полных ужаса сказок, которые любят рассказывать по вечерам в стране Амор[7]. Однако, будучи на открытом пространстве и чувствуя над своей головой небо нашего Господа, я не был склонен подобно малолетнему, испытывать страхи. Я смело пошел вперед и обнаружил свет в «Башне Маршала», названной так потому, что знаменитый маршал Тюренн провел там как-то одну ночь. Эта башня возвышалась с левой стороны здания и прежде служила моему отцу библиотекой.

Большая стеклянная дверь вела оттуда во двор. Я пошел в сторону этой двери, приглушая шум своих шагов. «Вероятно, кто-то заболел», — думал я и тут же вспомнил слова метра Меньяна о том, как часто вызывали врача к изголовью Клер. Мои опасения возросли, и с неописуемой тревогой я опрометью бросился к башне.

Стеклянная дверь оказалась закрытой, однако сквозь ромбы стекла мне все же удалось рассмотреть стоящий на столике канделябр. Я тут же увидел основные детали интерьера, мебель, картины, все еще стоящий накрытым столик на колесиках, однако мое внимание приковала находящаяся в комнате странная компания в глубоких креслах, расставленных кругом, сидели три человека. Я тотчас же узнал сидящую ко мне лицом Клер. Мужчину и женщину, сидящих вполоборота ко мне, я раньше никогда не видел, но у меня имелись все основания полагать, что передо мной сидели барон и баронесса Эрбо. Все трое сидели неподвижно, однако эта неподвижность походила скорее на неподвижность восковых фигур, чем на неподвижность задремавших людей. Их руки лежали на подлокотниках кресел, а головы были слегка склонены набок. Пламя свечей колебалось под дыханием сквозняков и отбрасывало от застывших тел пляшущие тени. От моего дыхания стекло запотело, но я был до того ошеломлен, что даже не догадался прислониться к нему в другом месте. Недоверчиво я пялил глаза, ожидая, что один из спящих пошевелит хотя бы пальцем. Я желал этого изо всех сил и в глубине души увещевал Клер: «Встаньте! Заговорите! Это же ужасно!..»

Однако все трое продолжали ночное бдение, поражающее своей молчаливостью и отсутствием признаков жизни. Они все мертвы! Эта мысль, словно удар молота, вбилась мне в голову. Мертвы! Да быть не может этого!.. Я тихонько постучал пальцем по стеклу. Вот сейчас они все трое повернут головы. Что же я им тогда скажу? Какое приемлемое объяснение своему появлению я мог бы дать? Но смертельное забытье всех троих вовсе не было потревожено издаваемым мною звуком, не вздрогнула ничья рука, не всколыхнулась ничья грудь. Ничто не могло потревожить их безмолвного совещания. Свет от канделябров падал на лоб и щеки девушки, и я отметил их крайнюю бледность. Можно было подумать, что Клер и ее родители были внезапно, мгновенно околдованы во время своей беседы и превращены в изваяния. Теперь я был уверен, что веки их сомкнулись под тяжестью смертельного сна. Необходимо было действовать немедля. Но что же делать? Позвать на помощь? Разбудить Антуана? Но у этого малого слишком подлая физиономия. И я принял решение действовать самостоятельно. Я налег на дверь и чуть было не влетел в комнату, так как она оказалась всего лишь прикрытой. Войдя на цыпочках, я взял канделябр и поднял его над головой, чтобы получше рассмотреть всю сцену. Увы! Я сразу же убедился в бесполезности каких бы то ни было действий. Барон, которого легко было узнать по элегантности наряда и по перстню с выгравированной короной на правой руке, представил моему взгляду затылок воскового цвета, при виде которого моя рука с канделябром дрогнула. Кроме того, я увидел еще одну деталь, за достоверность которой полностью ручаюсь: вокруг его бакенбардов кружилась муха, а затем села и поползла по уху, не вызывая при этом ни малейшей дрожи на его теле. Ступив шаг вперед, я взял барона за руку, пытаясь нащупать пульс, однако ледяной холод запястья, к которому я прикоснулся, вырвал из моей груди лишь стон. Отступив, я наткнулся локтем на кресло баронессы. Последняя медленно завалилась на бок, словно манекен, чье равновесие оказалось нарушенным. Стоя перед этими тремя людьми, сраженными каким-то несчастьем, более скорым, нежели чума, но гораздо менее объяснимым, я пошатнулся от ужаса. Легкий ветер, ворвавшийся в открытую дверь, склонил огонь канделябра, который моя дрожащая рука не в силах была удержать, и капли воска усеяли ковер. Отставив канделябр в сторону, на карточный столик, я машинально поднял веер мадам Эрбо и так же машинально положил его рядом с ней на столик, после чего обратил свой взгляд к Клер. На ней было все то же зеленое платье с буфами, изящностью которого я восхищался несколько часов назад. Ее волосы соскользнули на одно плечо, а руки покоились на коленях.

Погрузившись в глубокое кресло, обивка которого была с набивным рисунком в виде кувшинок, она походила на Офелию, заснувшую среди цветов и водяных листьев. Я изнемогал от отчаяния, глядя на нее, похищенную у моей любви в ее первые весенние дни. Итак, мое предчувствие не обмануло меня. Значит, колокол звонил как раз в ту минуту, когда моя любимая испускала свой последний вздох. И там, на аллее, ее душа что-то жалобно шепнула мне, убегая вдаль и доверяя ветру свое печальное прощание. О несчастный! Я осмеливался жить, осмеливался дышать подле той, которая навсегда покинула меня! Подавляя слезы, я напрасно призывал к себе смерть. В течение некоторого времени, показавшегося жутко долгим, а на самом деле продлившимся, возможно, не более минуты, я находился в полной прострации и даже думал, что потеряю сознание и упаду бездыханным. Я приложил руку к покрывшемуся потом лбу, и рассудок постепенно начал возвращаться ко мне. Я еще раз окинул взглядом эту невероятную сцену, посмотрев на барона, его жену, Клер, на всех троих, еще недавно совершенно незнакомых мне и занимающих теперь такое большое место в моем сердце. Я стоял здесь, среди них, словно друг, чьего прибытия они ожидали. Но, по-видимому, при моем приближении их беседа оборвалась, и я нашел лишь три бездыханных тела. Что же я медлю? Нужно ведь скорее бежать в поселок за врачом! Это было самым разумным решением, но уйти не хватало сил.

В этой тройной смерти было что-то необычное, какой-то смутный ужас, который остановил меня, и я начал сомневаться в себе. Наконец я решился, несмотря на отвращение, еще раз ощупать руку барона. Дотронуться до руки Клер я бы ни за что не осмелился. Мне лишь пришлось признавать очевидное. Смерть забрала эти три жизни, предварительно отняв их у Мерлена и де Дерфа, предыдущих владельцев замка. Этот факт только умножил мое замешательство, и я направился к порогу, охваченный паникой, которую уже ничто не могло предотвратить. В тот момент я услышал, как где-то в глубине замка скрипнула дверь, и я опрометью вылетел во двор. Совершенно потеряв голову, я уже не знал, бегу ли я за помощью, или же сам пытаюсь спастись. Я сбежал и должен в этом признаться! Я бежал, не зная, что мчусь навстречу еще более нестерпимому ужасу.

После тяжких недель, проведенных в глубоких размышлениях, я дал клятву, читатель, ничего не опускать и скрупулезно описать все, что произошло в первой половине этой ненавистной мне ночи. Моя память навсегда отпечатала невероятные события, невольным свидетелем которых я стал. Поэтому сколь нереальным ни показался бы мой рассказ, я все же продолжу его, так как я уверен в том, что видел все это собственными глазами. И именно потому, что я видел ЭТО, я и готовлюсь сейчас умереть.

Глядя прямо перед собой, я бежал по аллее, приведшей меня в замок. Мною руководило лишь одно желание поскорее удалиться от этого проклятого места, потому что среди живых уже не было возлюбленной. Сильная душевная боль довела меня до безумия и, охваченный растерянностью, в которой позже мне пришлось раскаяться, я несся, полностью отдав себя на волю случая. Не помню, когда именно я очутился в лесочке. Лунный свет заполнял его миражами, вырисовывая заросшие колючим кустарником тропинки, словно потешался, вводя меня в заблуждение. И вот я уже начал путаться в этом заколдованном бледным светом мирке, то открывавшем, то закрывавшем мне путь к спасению. Помню лишь, что из-за сильного удара я упал у подножия какого-то дерева, на которое видимо, я налетел на бегу. Почувствовав приступ головной боли, я поднес руку ко лбу и увидел, что на ней остались какие-то темные следы, вероятно, крови. Еще долгое время я лежал неподвижно, пытаясь собраться с силами и превозмочь эту слабость, приковавшую меня к земле. Постепенно я начал приходить в себя и уже собирался встать и продолжить свой путь, как вдруг какой-то странный звук остановил меня. До моего слуха донеслось какое-то мерное поскрипывание. Источник звука двигался на некотором расстоянии от меня. Оно походило на поскрипывание качающегося на ухабах неровной дороги экипажа. Заинтригованный этим звуком, я спрятался получше за ствол сбившего меня с ног дерева. Скрип все приближался, сопровождаясь звуком, похожим на стук лошадиных копыт по газону.

Признаюсь, что звуки возбудили мое любопытство. Несмотря на мигрень, первые приступы которой уже давали о себе знать, я старался глядеть во все глаза. Движущийся во тьме предмет, наверняка, был каретой, и в этом не было никаких сомнений. Неожиданно истина молнией сверкнула в моем сознании, и я похолодел от непреодолимого ужаса, узнав это специфическое поскрипывание, свойственное нашему старому ландо. Оно катилось по заросшей высокой травой центральной аллее, наезжало на камешки, на хрустящие ветки: ландо продвигалось с величавой медлительностью, вызвавшей в моем воспаленном сознании картины моего детства и легенды о похоронном экипаже, увозящем мертвых в царство Аида. Каким образом оно могло оказаться здесь, в парке, в столь поздний час? И все же это был не сон. Я все отчетливее слышал скрип приближающегося экипажа. Бушевавшая где-то за горизонтом гроза стихла, и тишина была такой, что каждый вздох ночи был отчетливо слышен. Неожиданно в конце усеянной темными пятнами длинной дорожки, в бледном свете луны я увидел его. Этот странный экипаж скользил, словно корабль, по поверхности воды молочного цвета. Над нечеткими очертаниями лошади, казавшейся окутанной каким-то легким паром, возвышался высокий силуэт сидевшего на козлах кучера.

Несмотря на расстояние, я ясно увидел колеса, и каждая их спица отражала, перемещаясь, лунный свет. Экипаж катился словно на прогулке, а его тяжелый каркас вяло покачивался на ухабах дороги.

От волнения мое сердце забилось еще сильнее. Я смотрел и ждал, что будет дальше, спрашивая себя — не меня ли ищет это ландо и не выбран ли я жертвой для какого-то неминуемого события?

В этом сумраке лошадь показалась мне огромной и черной. Выдохнув две струи пара, она встряхнула удилами. Когда же экипаж погружался в полосы тьмы, до меня доносились лишь глухие удары подков, топчущих высокие травы, и неровный скрип. Но вот колдовской свет луны вновь упал на ноги животного и поблескивающие контуры экипажа. Я невольно вытянул шею, чтобы получше рассмотреть крайне странных ночных гуляк, и заметил, что верх экипажа оказался откинутым. Я разглядел двух человек, сидящих в глубине, и третьего, сидящего напротив них. Однако по мере того, как ландо приближалось ко мне, картина становилась все более четкой, будто бы я смотрел на нее в бинокль, постепенно налаживая его. Первое, что я узнал, это был пышный рукав зеленого платья, затем луна осветила волосы Клер и тонкие очертания ее профиля. Я укусил себя за руку, чтобы не закричать Клер повернула голову в сторону леска, где я прятался, и, несмотря на бледный свет, окрасивший ее лицо смертельной краской, я заметил, как сверкнули ее зрачки в тот момент, когда карета поравнялась с моим наблюдательным постом. В ту же секунду моему взгляду открылись спутники ее ночной прогулки. Не знаю, какие силы помогли мне написать эти строки, потому что от волнения, перехватившего тогда мое дыхание, у меня даже сейчас начинают дрожать руки. Барон выдыхал густые клубы дыма и стряхивал пепел с сигары пальцем, на котором поблескивал перстень. Пятна тени усеяли его бакенбарды, манишку и сюртук. Сидящая подле него баронесса поигрывала веером — тем самым веером, соскользнувшим с ее платья на ковер в тот страшный момент. Нет! Нет! Я находился во власти иллюзии, галлюцинации, вызванной ударом о ствол дерева. А вместе с тем лицо Клер, сидевшей теперь напротив меня в удалявшемся ландо, приобрело восковой цвет, и по этой смертельной маске, словно масло, медленно струился лунный свет. «Ну разве все это не плод моего воспаленного воображения?» — думал я.

Вместе с тем я отчетливо видел, как склоняется трава под колесами экипажа, и слышал, как фыркает лошадь и скрипит ось. Да что тут говорить! За удаляющимся экипажем тянулся скручивающийся в клубы дым, а легкий ветерок донес до моих ноздрей запах табака. Ландо неожиданно погрузилось в островок тьмы. У меня перехватило дыхание, словно какая-то страшная опасность готова была разразиться над моей головой. Неужели экипаж исчез? Неужели он провалился сквозь землю со своими призраками-пассажирами? Однако его уже несколько расплывчатые очертания неожиданно возникли вновь. По ландо заскользили кружевные тени листьев, которые, как казалось, усеяли его, отправляя в небытие. Через мгновение он исчез в темноте ночи. Мною овладело желание броситься за ним, догнать и дотронуться до него. Однако ноги мои словно приросли к земле. Полный недоверия и сомнений, я еще долгое время стоял и всматривался в лесок. И лишь раздавшаяся мелодичная песня соловья развеяла все это колдовство.

Покинув свое укрытие, я подошел поближе к месту, по которому проехало это странное видение. В траве блестящей от покрывшей ее росы, четко виднелись две параллельные линии — следы от колес. О Боже, почему в это мгновение ты не лишил меня рассудка? Тогда бы мне не пришлось испытать столько страдании и пролить столько слез!

Мое сознание терзалось тысячью ужасных подозрений. Я стоял неподвижно посреди аллеи, мой лоб задевали черные крылья летучих мышей, однако мои страхи частично уже исчезли и колдовству ночи более не удавалось растревожить мои нервы. Я пытался разрешить зловещую задачу, противоречивыми условиями которой я обладал. Так были ли они мертвы? Или же все-таки живы?

Можно было выбрать лишь одно из двух. В какой именно момент мои глаза обманули меня? Я колебался, не зная, что выбрать. У меня сложилось впечатление, что, вступив в стены нашего замка, я попал в сказку, в одну из тех страшных легенд, которыми по вечерам зачитывалась моя бедная мать. И вместе с тем это явно был не сон. Я даже чувствовал, что мое любопытство возрастает все больше и больше. Наконец, после длительных сомнений я все же решил возвратиться, невзирая на таинственные опасности, возможно, окружавшие меня, я считал своим долгом возвращение, чтобы найти хоть какой-нибудь знак, который помог бы мне разобраться во всем, какое-нибудь новое доказательство. Если бы моя любимая действительно оказалась мертва, то я бы отказался от своих планов. Но если она жива, если… Перекрестившись, дабы снискать себе защиту ангелов, я осторожно направился к замку, обходя стороной перекрестки аллеи, круглые поляны — словом, все те места, которые были хорошо освещены луной. Понапрасну я напрягал слух — кроме трелей соловья и доносящегося издали кваканья лягушек ничего не было слышно…

Я долго всматривался во двор замка, на котором вырисовывались симметрические тени двух башен и фантастические силуэты флюгеров. Уступлю ли я страху, находясь так близко от цели? Внутренне увещевая себя, я неожиданно решился и преодолел в несколько прыжков те десять-пятнадцать тауз[8], отделявших меня от злополучного салона. За стеклянной дверью по-прежнему мерцал свет канделябра. Я медленно посмотрел сквозь стекло и ледяной холод пронзил меня до костей. Они все трое так и сидели здесь, хотя уже не на тех местах, — они переместились! Черт возьми! Да ведь они, вероятно, совершив прогулку по парку, только что вернулись обратно… Я полагаю, что меня спас гнев здоровая реакция широкой натуры, унаследованной мной от отца. Посему я без всяких колебаний вошел в комнату.

— Вот я! — сказал я. — …Мюзияк!

Мои слова прозвучали странным образом в пустоте салона. Никто даже и не шелохнулся, лишь пламя свечи слегка дрогнуло, потревоженное моим приходом.

Вокруг меня вращались огромные тени, и, казалось, на какое-то мгновение неподвижные силуэты трех Эрбо похожих на мраморные изваяния, ожили. Они сидели все в тех же глубоких креслах, в которых я их увидел в первый раз.

Барон все же несколько приблизился к своей жене. Он вновь положил свои руки на подлокотники, а в пепельнице догорала его сигара. Рядом с баронессой стоял низенький столик с корзинкой для шитья, а на ее пальце был теперь наперсток. Клер… Однако к чему продолжать? Царящее молчание не может обмануть даже очень скептически настроенного человека. Совершенно очевидно, что эти тела были лишены жизни, словно восковые фигуры, имеющиеся в некоторых музеях и снабженные пружинами, заставляющими их двигаться, дабы поразвлечь публику. Но, быть может, передо мной просто великолепно сделанные манекены?

Едва эта мысль пронеслась у меня в голове, как я ее тут же с отвращением отвергнул. А чтобы заставить замолчать это второе «я», которое вот уже час, как докучало мне своими нездоровыми умозрительными построениями, повинуясь, не знаю какому инстинкту насилия и страха, я взял блестящие в корзине ножницы и, примерившись к руке барона, быстрым движением ударил ими ее. Лезвие задело большой палец правой руки, глубоко ранив его. На краю раны появилось нечто вроде коричневой серозной жидкости, которая немедленно свернулась, и из моего горла невольно вырвалась насмешка. Барон уже так давно был мертв, что даже кровь в его венах застыла. Я мог сколько, угодно изощряться, ударять их ножницами… однако я был не в состоянии вырвать всех троих из объятий смерти…

Ноги мои подкосились, и я лишь чудом удержался на них благодаря усилию воли. Голова давала знать о полученном мной ударе. Бросив ножницы, я осенил крестным знамением три трупа, а затем украдкой удалился, будучи не в состоянии ни думать, ни стонать, чувствуя полнейшее изнеможение души и тела… В тот момент, когда забрезжил восход, я добрался до гостиницы и ценой последних усилий вскарабкался на балкон своей комнаты. Рухнув на кровать, я погрузился в сон, похожий на смерть…

Когда, много часов спустя, я пришел в себя, то оказался в сером ватном мире, словно недавно освобожденная и погруженная в преддверие рая душа. Кем я был? Что это за тяжелая печаль тянется за мной? Перед моим удивленным взглядом открылась незнакомая комната. Какая-то лошадь била копытом о мостовую, рядом в саду щебетали птицы. Внезапно я понял причину своих терзаний: счастье навсегда покинуло меня. Сходя с ума от душевных мук, я проклял день, увидевший мое появление на свет, и начал строить зловещие планы. Зачем мне жить в Бретани? Не лучше ли мне покинуть родину, чтобы найти где-нибудь вдали от этой негостеприимной страны безвестную, но принесшую пользу смерть? С состоянием, которое собрал для меня нотариус, я бы легко нашел какое-нибудь прибыльное занятие в далекой Америке, предпочитаемой всеми европейскими эмигрантами. Я даже представил мысленно свое будущее, вносящее гармонию в мое отчаяние, как тут кто-то стал царапаться в мою дверь. Это был слуга, пришедший объявить мне, что метр Меньян к моим услугам и ожидает меня в большом зале внизу.

Метр Меньян! Что же я ему скажу?.. Заканчивая свой туалет, я перебирал приемлемые объяснения, которые избавили бы меня от возвращения в замок и скрыли бы мою душевную рану. Однако ни одно из них не было убедительным, а истина представала в таком маловероятном виде, что я тотчас же предстал бы в глазах нотариуса сумасшедшим, если бы отважился сообщить ему о виденном. — И совершенно понапрасну я бы утверждал, будто бы видел ЭТО, что уверен в том, что видел ЭТО, — мне бы смогли возразить очень просто: мол, плохо вы видели.

А если бы я, с другой стороны, признался, что побывал в парке и даже в самом замке, то, зная мою враждебную настроенность по отношению к барону, меня тотчас же обвинили бы в причастности к смерти барона и его близких. Итак, я вынужден был молчать. Но тогда метр Меньян повезет меня туда… И я буду вынужден в третий раз увидеть… О Боже! Я почувствовал, — что бледнею при одном воспоминании об ожидающей нас сцене. Время текло, а я так и не смог придумать ничего, что могло бы спасти меня. Я чувствовал крайнюю усталость, и мне казалось, что мои волосы побелели за время той отвратительной ночи.

Едва хватило сил стоять, словно я был старцем, разрушенным тяжестью годов и несчастий. Спускаясь по лестнице, я по-прежнему мысленно продумывал множество противоречивых вариантов беседы, но был не в состоянии выбрать хоть один из них, который бы помог мне. Нотариус встретил меня с той же предупредительностью, что и накануне. Он держал на своих коленях большой портфель, закрытый на замок.

— Здесь у меня, — сказал он мне, похлопав по коже рукой, — собрано то, благодаря чему мы сможем держать их в своих руках. Однако пусть Господь простит меня, не заболели ли вы, господин граф?

— Пустяки, — ответил я. — Это просто волнение…

— Да, действительно, — признал этот добрый малый, — мы приближаемся к торжественной минуте. Даже я сам…

И лихо опрокинув стопку водки, он добавил:

— Я был бы тоже не прочь сказать этому барону Эрбо пару крепких словечек. Мой экипаж стоит на площади и через четверть часа…

— Я вот думаю… — начал было я. Но он улыбнулся с хитрым видом.

— Пусть господин граф полностью положится на меня. И мы проведем сделку без всяких трудностей.

— Тем не менее…

— Ни слова больше! Я хорошо знаком с делами подобного рода, пойдемте!

И, взяв под руку одновременно приветливым и почтительным образом, он повел меня к двери.

— Но нас ведь никто не торопит, — попробовал я было возразить.

— Нужно ковать железо, пока оно горячо. А не то барон может передумать.

В данный момент он все еще находится под впечатлением от вашего прибытия и готов пройти под Кавдинским ярмом[9].

Я забылся, приободренный увлеченностью и доброжелательностью своего спутника. Впрочем, моя слишком явная нерешительность могла показаться ему подозрительной. Кроме того, из-за какого-то помутнения рассудка я начал находить ситуацию, в которой я беспомощно барахтался, небезынтересной. Из всех неудачников я, несомненно, был самым печальным и самым жалким. И все же мне было любопытно присутствовать в качестве высокомерного зрителя при крушении своих же собственных чаянии, и я сел в кабриолет рядом с нотариусом мысленно читая сонеты Шекспира. Кто сможет разгадать тайну человеческого сердца, которое в тот самый момент, когда оно угаснет под пронизывающими ударами способно найти отчаянное удовольствие в самой суровости боли?

Погрузившись в подобные мысли и пребывая в оцепенении, которое хотел бы продлить вечно, я слушал бойкую болтовню нотариуса. Он уже видел себя хозяином положения, он покупал право ренты, он договаривался о выгодной арендной плате и клялся восстановить менее чем за пять лет мое потрепанное состояние. Я бы поступил очень жестоко, выведя его из этого заблуждения сообщением о желании отказаться от борьбы.

Вскоре кабриолет уже ехал вдоль лесопосадки замка и нахлынувшие воспоминания ввергли меня в состояние крайнего уныния (что не прошло мимо внимания метра Меньяна).

— Мы, вероятно, могли бы отсрочить наш визит господин граф, поскольку я вижу, вы сильно возбуждены.

— Это всего лишь усталость, — пробормотал я, — …путешествие. Впрочем, свежий воздух идет мне на пользу.

— Прошу прощения, что я был настойчивым — продолжил он.

Между нами воцарилось молчание, в то время как кабриолет приближался к воротам замка. Я узнал место, на котором в первый и последний раз беседовал с Клер. Это было вчера, и это было так давно. Вчера она, должно быть, была жива, но сейчас. Затем мои мысли потекли в иное русло, я почему-то подумал, что три человека не умирают разом от болезни и не решают вместе — что было бы чудовищно! — покончить со своим существованием. Следовательно, какой-то таинственный преступник. Но я тут же оставил эти сумасбродные предположения.

Разве я не был уверен в том, что видел их всех троих, двигающихся в ландо?

Разве я не вдыхал запах от сигары барона? Правда мгновение спустя, в салоне… Я не смог удержать свой стон, и нотариус сочувственно склонился ко мне.

— Вы побледнели, господин граф. Скажите только слово, и мы вернемся.

Однако я был решительно настроен испить до дна этот роковой кубок: раз уж отодвинуть его от моих губ было невозможно. Не паду ли я завтра духом еще больше и, соответственно, не предстану ли я перед еще большими опасностями? Я знаком показал, что отказываюсь от этого предложения, и мы въехали на большой двор. Здесь ничто не изменилось с предыдущего дня. Слева виднелась по-прежнему приоткрытая дверь небольшого салона. Перелетая с башни на башню, каркали вороны, а весеннее солнце, освещая старые стены праздничным светом, делало их еще более серыми и как мне показалось более враждебными. Во дворе не было ни души.

— Это настоящий замок спящей красавицы, — пробурчал метр Меньян, который без сомнения надеялся на то, что нас встретят.

Он остановил кабриолет перед подъездом и мы вышли.

— Эй! Кто-нибудь! — позвал он.

Я чуть было не сказал ему, что он понапрасну теряет время и что владельцы замка не в состоянии нас услышать, но все свои усилия я тратил на то, чтобы стоять прямо и побороть слабость, которая исподтишка подтачивала мои последние силы. Мой спутник ухватил цепь колокола, и я услышал леденящие кровь удары.

Колокол заунывно звонил, а мне казалось, что я все еще слышу похоронный звон, стоя в глубине леса. Я дернул метра Меньяна за рукав.

— Клянусь Богом, я не знаю, почему эти люди, пригласившие нас, позволяют заставлять вас ждать, господин граф.

Он в бешенстве и с еще большим усердием стал дергать веревку, без умолку трезвоня. Наконец дверь раскрылась. На пороге появился Антуан и низко поклонился.

— Не желают ли господа пройти за мной? Господин барон тотчас же примет их.

— Хочется надеяться, — сказал нотариус надменным голосом.

Что касается меня, то я походил на человека, доведенного до бреда лихорадкой. Нотариус пропустил меня вперед, и я прошел за слугой внутрь этого проклятого замка принадлежащего моим предкам. Проходя через многие залы, я лишь мельком окинул их взглядом — до такой степени мое сердце было охвачено страхом. Мы направились к башне. Неужели слуга хотел посмеяться над нами или быть может он следовал полученным накануне до происшедшей драмы указаниям? Это без сомнения было удачное предположение. Но ведь этот же слуга, ведь это же он управлял ландо тогда, во время прогулки в парке…

Я вновь настолько запутался в противоречивых предположениях, что, когда слуга постучал в дверь гостиной, я не смог удержаться, чтобы не схватить нотариуса за руку.

— Не бойтесь, — шепнул мне метр Меньян, — я не дам провести себя.

Как будто бы я боялся этого. Сейчас выяснится ужасная истина, и я спрашивал себя.

— Войдите! — вдруг раздался голос. Распахнулась дверь, слуга объявил.

— Господин граф де Мюзияк… Метр Меньян.

Ступив несколько шагов, я увидел их всех троих, сидящих в глубоких креслах. Я увидел Клер в ее одеянии наяды[10] и баронессу, прикрывающуюся веером… Я увидел идущего навстречу и протягивающего мне руку барона Эрбо, большой палец которой был перевязан.

— Добро пожаловать, господин граф. Мы счастливы познакомиться с вами.

Его голос звенел в моей голове, словно труба Страшного Суда. Я вздрогнул от ужаса, когда моя рука дотронулась до его руки, которая оказалась теплой и сухой, но еще страшнее стало мне, когда я склонился над рукой баронессы. Сошел ли я с ума? Или же передо мной находились демоны?

Вместе с тем взгляд моей любимой, обращенный ко мне, был чистым, словно родниковая вода, и не скрывал никакой тайны. Кто придвинул мне кресло и в какой именно момент это произошло? Что отвечал я на приветливые слова барона? Этого я не могу вспомнить. Помню лишь очень четко свой страх, возрастающий по мере того, как моим глазам представились на мгновение забытые детали перстень, сверкающий на пальце барона, в то время как он машинально приглаживал свои бакенбарды, корзинка с рукоделием, стоящая прямо у моих ног, и еще видимый на ковре след от капель воска, тщательно соскобленных.

— Не желаете ли сигару, господин граф?

Я отказался. Нотариус объяснил, что путешествие утомило меня, и что я нуждаюсь в длительном отдыхе. Но я уже не слушал его, а лишь тупо уставившись на кончик горящей сигары, вдыхал ее дым, пытаясь сравнить его с тем дымом, который я вдыхал вчера в лесу. Затем, оставив в покое сигару, мои взгляды упорно возвращались к трем глубоким креслам, к трем силуэтам в полумраке комнаты, они были на том самом месте, где я их видел накануне. А когда беседа, скупо поддерживаемая нотариусом, смолкла, то у меня возникло чувство, что сейчас все должно было начаться сначала, что наши хозяева сейчас заснут, застынут в своих креслах, погрузятся в сон, который на этот раз будет вечным. Однако барон тут же, как будто бы разделяя мои опасения, выразил замечание, оживившее беседу. Мне было нетрудно догадаться, что его предупредительность была насквозь фальшивой и невыносимое ощущение принужденности, которое я чувствовал, должно быть, разделялось всеми, поскольку Клер упорно молчала и сидела теперь, не поднимая глаз. Мне стало неприятно, когда я заметил, что щеки ее побледнели, глаза были как бы обведены синими кругами, а губы полностью лишены притока крови. Ее мать казалась мне еще более исстрадавшейся. В частности, я отметил, что ее руки дрожали. Да и сам барон, несмотря на веселость, сигару и полноту деревенского дворянина, как показалось, только оправился от какой-то болезни, поскольку его голос моментами слабел и как-то странно надламывался.

Да и метр Меньян уже стал замечать некую неловкость, терзавшую меня. Он ерзал на своем стуле, покашливал и, не осмеливаясь перейти к цели нашего посещения, говорил об урожаях, домашнем скоте и о погоде.

— А не пройтись ли нам по замку!? — неожиданно предложил барон, поворачиваясь ко мне. — Я полагаю, что это — ваше самое жгучее желание.

Выходя из гостиной, метр Меньян шепнул мне на ухо.

— Вы не находите, что они странноваты?

Я предложил свою руку Клер, и мы несколько отстали от барона, его жены и метра Меньяна, поскольку нас вовсе не интересовали деловые вопросы, к которым нотариус уже явно приступил. Мы медленно проходили через огромные комнаты, которые я узнавал со щемящим чувством меланхолии. Дошло до того, что я даже начал сожалеть о том, что замок не разорили, поскольку моя странная судьба заставляла меня в полнейшем одиночестве обосноваться в нем.

Когда Эрбо уедут, у меня будет бездна времени, чтобы бродить из комнаты в комнату, словно его последнее привидение. И я беспрестанно буду вспоминать о трех трупах в гостиной, об этих трех мертвецах, которые в настоящий момент окружали меня и беседовали самым что ни на есть любезнейшим тоном. Я так и не смог сдержать судорожную дрожь, пробежавшую по моему телу, и Клер тихо спросила меня.

— Господин граф, если вы нездоровы, мы могли бы, быть может…

Очаровательнейшее существо! Я готов был поделиться с ней истиной и сегодня с трудом понимаю, что именно меня остановило от этого.

— Здесь под сводами довольно свежо, — сказал я. — Пойдемте!

Не знаю, что помешало мне намекнуть ей на ночные события. Я все еще горел желанием проникнуть в эту тайну, но не знал, как именно высказать свои мысли, чтобы естественным образом завязать непринужденную беседу на терзающую меня тему. Кроме того, шелковое шуршание платья Клер, легкое прикосновение ее пальцев к моей руке, запах ее волос, словом, все ее присутствие окончательно взволновало меня до того, что я просто потерял дар речи. Так незаметно мы перешли на второй этаж замка. Я смутно слышал голос нотариуса, называвшего цифры и, казалось, поддерживающего оживленную беседу.

Вдруг мы вошли в мою небольшую спальню с побелевшими стенами, обставленную крайне строго.

— Моя спальня, — пробормотал я.

— Мы отремонтировали ее, — сказала Клер.

Я долго смотрел на узкую железную кровать, стоящую под белыми крыльями занавесей, на распятие и высохшую веточку освященного кустарника, на секретер, крышку которого я отбрасывал, когда садился что-то делать, и стоящий в углу, подле окна, выходящего на крепостную стену, скромный столик с тазиком и кувшином воды. Из этой комнаты я был безжалостно выгнан в ссылку, а теперь я возвращался, чтобы выдержать новое, гораздо более тяжкое испытание. Как я желал, чтобы эти нежные излияния, милые откровения и воспоминания придали бы немного твердости и одновременно надежды моему сердцу. Но имел ли я право признаться этой девушке в терзавших меня чувствах? Мог ли заставить ее разделить мои опасения? В особенности как мне сказать ей о том, что я вижу сейчас? Я чувствовал себя похожим на одного из рыцарей прежних лет, заколдованных любовью феи, и, возможно, я бы нисколько не удивился, если бы моя любимая превратилась на моих глазах в райскую птицу или единорога.

Не без труда я отогнал все эти абсурдные мысли и подвел Клер к дозорному посту, с которого открывался вид на парк с его благородными деревьями, на пруд, сад и руины часовни.

— Я мечтал о другой участи? — вздохнул я. — Сколь сильно я желал, чтобы однажды этот замок вновь вернулся ко мне, столь безразлично будет мне отныне прожить в нем, если, разумеется, между мной и вашими родителями будет заключено соглашение. Да что же я говорю? Пожалуй, я подпишу подобное соглашение с чувством крайней неприятности.

— Почему? — спросила Клер. — Разве вы?..

— Я буду испытывать огромное сожаление, когда стану бродить в одиночестве по аллеям, по которым так часто прогуливались вы. Здесь все — вдумайтесь в эти слова — будет напоминать о вас. Эти лепестки, плывущие по пруду, которые вы обрывали, эти камни, на которые вы ежедневно смотрели, а если мои пальцы прикоснутся к спинету, то разбудят любимую вами музыку… Ваша тень останется пленницей в этом замке, а я стану пленником вашей тени.

— Замолчите! — вскрикнула она.

Ее грудь страстно вздымалась, а ее щеки стали бледными, словно цветки камелии. Мягко отводя ее руку, я покрыл ее поцелуями.

— Клер… Клер… Послушайте меня. Мне совершенно необходимо это. Речь идет, возможно, о вашей жизни и о моей. Я более не смогу жить без вас.

— Прошу вас, господин граф, пустите меня!

Я не оставил своей добычи, и в то время как слезы заливали ее красивые глаза, я рассказал ей о своем детстве, жизни изгнанника и отчаявшейся любви.

Она больше не пыталась оттолкнуть меня, и, теряя остатки хладнокровия, я упал перед ней на колени, предлагая ей свое имя и титул, свое состояние и этот замок, который я, тем не менее, раньше поклялся отнять у нее.

— Нет, — простонала она. — Нет… Это невозможно!

— Значит, вы меня не любите?

Она провела рукой по моим волосам.

— Я не говорила этого.

Тогда я мгновенно вскочил на ноги и, притянув ее к своему плечу, сказал:

— Так, значит, вы меня любите! Я это знаю! Я это вижу! Вы любите меня. Клер! Вы — моя!

— Я навсегда останусь ничьей. Так предрешено.

— Кем? Вашими родителями?

— О нет! Мои родители предоставили бы мне полную свободу действий.

Тогда я вдруг вспомнил ее пропитанные тайной слова, ее намеки на жестокость вещей и опасения барона.

— Клер, — настаивал я, — у вас есть какая-то тайна. Доверьте ее мне. Я сумею вам помочь.

— Увы! — сказала она. — Эта тайна принадлежит не мне.

— Нет такого ужасного секрета, который я бы не смог сохранить в тайне. Вы опасаетесь какого-нибудь врага?

— Против этого врага вы не в силах что-либо предпринять.

— Где он скрывается? В замке?

Она скрестила руки у горла, ее глаза блуждали в поисках чего-то неведомого.

— Он скрывается во мне. Мне часто хочется умереть. Как Мерлену и как де Дерфу. Порой мне кажется, что мои мольбы вскоре будут услышаны и я, наконец, обрету мир, спокойствие, а затем…

— Клер, дорогая, успокоитесь! Мне не нравится это ваше исступление. Рядом со мной вам нечего спасаться. А позже вы мне все объясните.

Обняв ее за плечи, я шел с ней по дозорному пути. Вокруг нас скользил легкий ветерок. По нагретым солнцем камням, словно язычки пламени, то тут, то там мелькали ящерицы. От наполнившей меня божественной радости я почувствовал, как воспрянул мой дух.

— Вы как и я, — жертва одиночества, — прошептал я ей на ухо. — Эти величественные леса, эти мирные стоячие воды, эти травы, выросшие словно лианы, и превратившие парк в какой-то дикий уголок, — вот что постепенно вызвало в вас ипохондрию, это мрачное и нелюдимое настроение. Но я намерен переделать замок Мюзияк Я вырублю деревья, осушу пруд, а на том месте, где шумел тростник с камышом, зацветут лилии и розы. А сам замок…

Она покачала головой.

— Прошу вас, не усугубляйте мою печаль! Ах! Вот и отец.

И в самом деле, в замковой башне раздался голос барона. Я отошел от Клер на несколько шагов.

— Я никогда не покину вас, что бы ни случилось! — поклялся я. Появился барон, идущий впереди жены, и потирающий руки нотариус.

— Мы пришли к согласию, — сообщил мне барон. — Вы можете гордиться господин граф тем, что нашли в лице метра Меньяна такого прекрасного союзника.

Я смотрел на его перевязанный палец, и его слова странным образом отзывались в моей голове.

— Я счастлив, — пробормотал я. — Лично я ничего не смыслю в подобного рода сделках.

— Нужно только подписать документы, — вмешался нотариус. — Я уже все подготовил.

— Ну что ж, — подытожил барон, — давайте спустимся вниз. Быть может, господин граф, вы хотели бы еще что-нибудь посмотреть!?

В какой-то момент я в нерешительности замер, боясь показаться смешным.

— Да, — вымолвил я наконец. — Да. Я бы хотел еще осмотреть склеп под часовней.

— Склеп? — повторил барон.

Внезапно он остановился, и кровь отхлынула от его полнокровного лица, а его жена прислонилась к амбразуре, став такого же серого цвета, что и камень, поддерживающий ее. Клер же опустила глаза, и несмотря на заливавшее нас солнце, они все трое, казалось, застыли, мучимые изнутри какой-то странной и смертельной болью.

— Это не к спеху, — поспешно добавил я.

— Да это не к спеху, — повторил барон слабым голосом. А затем, взяв меня под руку и ведя обратно, он добавил: — Лучше оставить мертвых в покое.

— Как? Вам никогда не приходила в голову мысль спуститься в склеп? — спросил я.

— Я туда уже однажды спускался.

— И что?

— А то, что у меня нет ни малейшего желания спускаться туда вновь.

— Он что, оказался слишком поврежденным?

— Вовсе нет. Однако, поверьте мне, господин граф, что погребать мертвых столь близко от живых далеко не самая удачная мысль.

После этих слов воцарилось молчание, едва нарушаемое свистом ветра. Я вновь ощутил то тягостное чувство, столь взволновавшее меня в начале визита, и подумал, что барон возможно не согласился бы с предложением нотариуса, не будь у него каких-то определенных оснований. Почему этот человек, который раньше и не думал о продаже замка, столь поспешно принял мои предложения?

Клер накануне сказала мне — ее родители терзались страхом. Мой взгляд без конца возвращался к пальцу барона к тому самому пальцу, который я так глубоко ранил всего несколько часов назад. Нет, страх — это не объяснение, и тайна Эрбо без сомнения заключалась в чем-то гораздо более ужасном.

Запутавшись в своих мыслях и отчаявшись убедить свою любимую я, желая умереть, сам следовал за бароном в гостиную. Нотариус утратил свою живость и, казалось, погрузился в какое-то мрачное размышление. Вынув из своего портфеля договор, он принялся отсчитывать деньги, в то время как мы с бароном ставили на пергаменте свои подписи. По правде говоря, я уже не понимал, сон ли это или же реальность. Во время нашего отсутствия в гостиную принесли поднос и бокалы. Барон налил нам старого вина, аромат которого я едва заметил.

Совершенно напрасно я твердил себе «Замок принадлежит тебе. Ты у себя дома. Прошлое — не в счет» — и все же я был опечален еще больше чем на похоронах моей матери. Наконец нотариус уверенным жестом закрыл свой портфель.

— Разумеется, господин барон, — сказал он, — вы располагаете достаточной отсрочкой, чтобы забрать…

— Благодарю вас, но мы уедем с наступлением ночи.

Я попытался было возразить.

— Не настаивайте господин граф, — продолжил он. — Я намерен уехать в Ренн, где мне предлагают одно очень интересное дело. С вашего разрешения несколько позже я заберу некоторые вещи, которые мне дороги. Вместе с тем я был бы вам чрезвычайно признателен, если бы вы оставили ландо в моем распоряжении еще на несколько дней.

Оценив его учтивость, я в свою очередь предложил ему оставить карету у себя навсегда, и мы расстались лучшими друзьями. В то время как метр Меньян прощался с бароном и баронессой, я подошел к Клер.

— Я тоже поеду в Ренн, — прошептал я.

— Я запрещаю вам это.

— Но я не хочу терять вас.

— А я не хочу выходить за вас замуж.

— Почему?

— Это секрет.

— Уверяю вас, что я его раскрою.

— А я умоляю вас забыть меня.

— Ни за что!

Это были последние слова, которыми мы обменялись. Сильно взволнованный я сел в кабриолет, и мы уехали из замка. В голове моей уже крутилась тысяча смелых планов. Я был готов в случае надобности, выкрасть Клер. Я поклялся, что она будет принадлежать лишь мне и никому другому. Мое возбуждение, в конце концов, привлекло внимание нотариуса.

— Я вижу, господин граф, что вы испытываете то же впечатление что и я. Странная семья, не правда ли?

— Да, странная.

— Я бы даже сказал вызывающая беспокойство, — уточнил этот славный малый. — В их жилище царит — не знаю, как поточнее передать словами мое впечатление — какая-то угнетающая вас атмосфера. Эти люди, похоже, живут иначе, чем мы с вами. Однако нельзя сказать, чтобы они были таинственными, нет. Должен даже признать, что барон весьма недурно разбирается в юриспруденции. Однако я бы все же не хотел пребывать в замке вместе с ними. Возможно, это смешно…

— Вовсе нет. Я полностью разделяю ваше чувство. Была ли у вас возможность общаться с предыдущими владельцами замка Мюзияк, с этими Мерленом и де Дерфом?

— Нет. Никогда.

— Вы говорили, что один из них сошел с ума?

— Совершенно верно, господин граф. А другой покончил с собой.

Какое-то время метр Меньян пребывал в задумчивости, несомненно, размышляя над моими вопросами, а затем продолжил.

— Меня удивляет другое. Я ожидал встретить серьезный отпор, однако, когда Эрбо узнал, что вы намерены тут же расплатиться наличными, он немедленно уступил. Полагаю, что он спешит избавиться от замка.

Нотариус был несколько обижен тем, что ему не пришлось прибегнуть ко всевозможным юридическим уловкам. Я же решил не рассказывать ему то, что я видел накануне, так как был почти уверен, что Эрбо явились жертвами какого-то загадочного колдовства. А слова барона о склепе лишь подтверждали мое предположение. Разумеется, это не помогло мне проникнуть в тайну, оставшуюся для меня непостижимой. Вместе с тем я догадывался, что она как-то косвенно была связана с трагической судьбой тех, кто первыми завладели замком. Странное поведение Эрбо только укрепило мою уверенность в том, что я видел, и в том, что я не был подвержен галлюцинациям. Но тогда!.. Я опасался, что вновь приду к умозаключениям, которые поставят под угрозу мой рассудок. В итоге я решил раскрыть все свои затруднения духовнику, когда у меня будет на это время.

Между тем мы приехали в поселок, и нотариус, видя мое уныние и, возможно, догадываясь — ведь он был человеком на редкость проницательным — о пагубной страсти, которую я питал к дочери барона, весьма любезно пригласил меня на обед. Я с радостью принял приглашение, опасаясь остаться наедине со своими душевными муками. Рассказывать, каким был обед и как прошел остаток дня, было бы пустой тратой времени. Нотариус поставил меня в известность о придуманных им путях укрепления моего состояния. Вежливо внимая ему, я не переставал думать о владельцах замка, готовящихся к отъезду. Разумеется, через некоторое время я мог бы тоже поехать в Ренн и попросить у барона руки его дочери. Покидая Мюзияк, Клер не была потеряна для меня навсегда. Вместе с тем я испытывал глубокое беспокойство. Какое-то смутное предчувствие предупреждало меня, что я не должен дать ей уехать, и, по мере того как солнце опускалось к горизонту, тревога моя становилась все невыносимее. Я удалился, будучи не в силах выносить дальше вид подобных себе людей. Теперь я остро нуждался в одиночестве.

Выйдя из поселка, я направился к ландам, и величественный вид заходящего солнца, пурпурно-перламутрового цвета, еще больше возбудил мою любовь. Мои глаза наполнились горькими слезами. Я брел наугад, молча призывая себе на помощь небо и чувствуя себя еще более заброшенным, нежели скорбная душа. Сумерки вскоре окутали цветущие травы пепельным светом, а я так и не пришел ни к какому решению. Временами идея с женитьбой казалась чудовищной, и я прекрасно осознавал, что посельчане будут показывать на меня пальцами. Вдруг я так сильно пожелал этого союза, что даже почувствовал, как сердце перестало биться, и я зашатался, словно дуб под ударами топора. Над верхушками деревьев появилось огромное и красное ночное светило, похожее на ту древнюю луну, что вела друидов[11] к месту их жертвоприношений. Я же, словно неприкаянная тень, подсознательно направлялся к воротам замка. Я узнал дорогу, когда под моими ногами заскрипели камешки. Итак, я вернулся на место нашей первой встречи, я все еще ждал свою любимую в тот момент, когда она садилась в ландо, готовясь навсегда покинуть эти места! Полностью предавшись своему отчаянию и почти что сраженный болью, я побрел к воротам замка. Уцепившись за решетку, словно узник, в последний раз наблюдающий из своей камеры дневной свет, я обратил свой умирающий взор к этим высоким стенам, за которыми в течение многих лет она, наверное, заочно любила меня, не зная даже моего имени. А теперь… О, жестокий Бог! Едва наши руки успели соединиться, как мы тут же оказались разлученными. Просто и трогательно вплетая язвительные насмешки в мольбы, я поднял свои глаза к небу.

Луна бросала серебряные отблески на наклонные крыши, и постепенно я обнаружил, что двор пустынен. Вдруг я ясно услышал скрип едущей кареты. Она огибала северную часть замка, посему я должен был вскоре увидеть ее. Шаги лошади, четко ступавшей по твердой земле, отдавались эхом, и, охваченный каким-то суеверным страхом, я отступил к самой стене. Колеса ландо вскоре заскрипели во дворе, и оно возникло из темноты, столь же фантастичное в этом едва освещенном пространстве, что и накануне, там, в глубине парка. Лошадь выдыхала пары, и сдержанное ржание вырывалось из ее горла с неровным шумом.

Щелкали поводья. Цилиндр кучера, похожий на какой-то воинственный шлем, зловеще блестел. Карета, с поднятым и тщательно закрытым верхом, двигалась с какой-то холодной и смутно угрожающей величественностью, бросая перед собой бесформенную тень, лежащую огромным полумесяцем на чудовищно вытянутых ушах лошади. Выехав, Антуан — я сразу же узнал его худощавый силуэт — соскочил с козел и вернулся назад, чтобы закрыть тяжелые железные ворота арки. Я четко видел окно ландо, отражающее часть усыпанного звездами неба. Что же делали Эрбо за этим окном? Курил ли барон сигару? Не наклонилась ли баронесса, чтобы в последний раз посмотреть на проданное ими владение? А Клер? Думала ли она обо мне в этот момент?

Ворота сопротивлялись, и их петли отчаянно скрипели. Я не в силах был больше сдерживаться. К черту приличия! Пусть говорят обо мне все что угодно, но я все же коснусь напоследок руки своей любимой! И на цыпочках я побежал, перешел через дорогу и, взявшись за ручку, приоткрыл дверцу.

Они были здесь, все трое, застывшие и как бы положенные на сиденья кое-как. Три тела, которые я плохо различал, но которые я узнал как-то инстинктивно. Луч луны коснулся бакенбард барона, а светлые пряди Клер сияли в темноте почти фосфоресцирующим отблеском. Потеряв голову, я пробормотал тихим голосом:

— Прошу вас извинить меня.

Но я уже знал, что никто мне не ответит. За спиной у меня хлопнули ворота, и подбежал кучер. Я хотел было принять оборонительную позу, потеряв все свое хладнокровие, однако у слуги не было никаких дурных намерений. Он сделал мне знак рукой, чтобы я не производил ни малейшего шума. Да и сам он шел теперь, приглушая шум своих шагов. Подойдя ко мне, он приложил палец к губам, а затем настежь раскрыл дверцу кареты.

— Быстро садитесь, — молвил он мне. — И ни звука!

Я пытался на ощупь сориентироваться в темноте, натыкаясь на тела, а затем упал на сиденье подле Клер. Вытянув руку, я почувствовал ледяную кожу ее руки. У меня вырвался крик ужаса, не получивший, однако, никакого отголоска. Карета по-прежнему катилась, сильно раскачиваясь и скрипя всеми своими перегруженными рессорами, причем каждый наклон сопровождался невероятными шатаниями сидящих передо мной силуэтов. Я задыхался. Легкий запах забытого в застоялой воде букета забил мое обоняние. Где-то мне уже приходилось вдыхать подобный запах… Это был запах погребальных комнат и ночных бдений у гроба матери. Более сильный толчок перевернул тело барона и отбросил его на меня, с отвратительной фамильярностью он надавил на мое плечо. Я высвободился и с воплем ударил кулаком по перегородке кареты.

Антуан подстегнул лошадь — колеса запрыгали по кочкам, а в моей голове отдавался нарастающий шум. Заблокированная дверца кареты уже не открывалась.

Я видел перед собой лишь мертвенно-бледные лица, которые, похоже, оживились каким-то до неистовства пугающим меня бешенством. Лунный свет по очереди скользил по ним, показывая их рты с поблескивающими зубами. В последний раз призвав к себе Клер, я лишился чувств…

Почему же смерть не приняла меня в этот момент в свое лоно? Она бы помогла мне избежать множества испытаний — ведь самое страшное было мне уготовано позже. И оно не замедлило обрушиться на меня.

Когда я раскрыл глаза, было темно. Я лежал в огромной кровати и, повернув голову, заметил слева от себя деревенский шкаф, а справа — комод с зеркалом. У моего изголовья в медном подсвечнике горела свеча. Вокруг царило молчание. Где я нахожусь? В гостинице? Но почему тогда меня не отнесли в мою комнату? Внезапно я вспомнил то, что со мной произошло, и я, убитый этим воспоминанием, повернулся на бок. И чуть было вторично не потерял сознание.

Я становился сумасшедшим или же оказался жертвой какого-то ужасного кошмара… Клер!.. Клер!.. Даже в бреду я произносил ее имя. И вдруг какая-то тень пересекла комнату и подошла ко мне. Свет свечи позолотил ее светлые волосы и зажег две сверкающие точки ее зрачков.

— Я здесь, — прошептал призрак. — Спите. Отдыхайте.

Нежная и мягкая рука опустилась на мой лоб и вытерла пот, выступивший у меня на висках.

— Клер!.. Вы ли это?

Девушка улыбнулась.

— Конечно, Орельен. Это я… Я вас больше не покину…

— А где ваши родители?

— Они продолжают путешествие.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно уверена.

— А они не… больны?

— Больны?.. А почему они должны быть больны?

В изнеможении я закрыл глаза.

— А я? — спросил я. — Я болен?

— Вы переутомлены, — пробормотала Клер. — Не говорите больше, спите. — И она оставила свою руку в моей руке, а я погрузился в черную бездну.

Кем бы ты ни был, читатель, я не желаю больше ни злоупотреблять твоим вниманием, ни вызывать жалость обстоятельным рассказом о своих злоключениях.

Я лишь желал точно передать основные моменты моей исповеди, которая покажется тебе невероятной, но которая, тем не менее, полностью правдива.

Все, о чем я рассказал, мне довелось пережить, и под подобными жестокими ударами не устоял бы никто. Но будь столь любезен выслушать меня еще немного — ведь я рассказал пока что не все. Мне осталось рассказать самое печальное и самое худшее и я чувствую, что, по мере того как я приступаю к заключительной части своего рассказа, силы начинают покидать меня.

Благодаря своему мощному телосложению я относительно быстро поправился.

По-моему, даже слишком быстро, так как этот короткий период выздоровления, среди стольких таинственных и ужасных событий, походил на настоящий оазис счастья. Клер по-прежнему находилась подле меня, проявляя сострадание, словно добрый ангел, и ее нежная рука быстро согнала с моего лба меланхолические мысли, которые иногда все же посещали мои рассудок, словно грозовые тучи, и пытались разрушить мою любовь и счастье угрожающим шквалом. Мы молча наслаждались несказанными радостями. Ведь я получил ее обещание! Я уже был уверен, что она навсегда останется со мною. Будущее рисовало перед нами самые радужные перспективы. Почему же я не спешил идти ему навстречу? Потому что, несмотря на все усилия моей любимой, несмотря на мое желание забыться, прошлое упорно жило в моей памяти. Оно отметило нас обоих своими нисходящими царапинами, и я без труда различал их на лице Клер опущенные глаза и бледность, которой не переставали вызывать во мне беспокойство. Но с каждым днем улыбки все чаще освещали наши лица. И, несомненно, разгорающийся огонь страсти все чаще сверкал в наших глазах и соединял наши сердца. Но как могли мы принадлежать друг другу, не зная друг о друге всего? Итак, я ждал, что Клер заговорит первой и согласится объяснить те загадочные происшествия, свидетелем которых я стал. Готов поклясться, что она должна была испытывать сходные чувства. Впрочем, я множество раз видел, как откровение вот-вот было готово сорваться с ее уст. Однако какая-то щепетильность может, тайный стыд или непобедимый страх мешали ей открыться мне. Вот так, несмотря на соединенные руки и нежные взгляды мы чувствовали, как между нами возникает определенное расстояние, и наши души перестают соприкасаться, вновь впадая в прежнее одиночество.

Вскоре я мог уже вставать и, понимая, что пришло время определить наше совместное существование, выразил ей свое желание написать ее родителям. Она, похоже, удивилась и даже рассердилась.

— Но моя дорогая, — сказал я, — щекотливое положение, в котором мы находимся, не может длиться так долго. Ваше присутствие подле меня уже противоречит общепринятым нормам морали. Возблагодарим же небо за то, что моя болезнь настигла меня в этой маленькой деревушке, где нас никто не знает и мнение которой нас особо не волнует. Однако же ваши родители имели бы полное право считать меня презренным соблазнителем, если бы я все еще медлил просить у них вашу руку и сердце.

— Я совершеннолетняя — ответила она мне, — и могу свободно распоряжаться своей судьбой.

— Но ведь приличия…

— Мне достаточно лишь предупредить их о замужестве. Вряд ли они станут возражать.

— Должен ли я это понимать так, что вы не очень-то ладите с ними?

— Наши вкусы действительно не совпадают.

Я не стал допытываться и не только потому, что не хотел выглядеть нескромным, но главным образом потому, что я чувствовал, как ступаю на зыбкую и опасную почву. Я надеялся, что полное доверие, вызванное совместной жизнью и нежностью, сопровождающими всякую страсть, рассеет сдержанность Клер.

Итак, мы обсудили детали нашей свадьбы, и я заставил ее согласиться не без труда, правда, жить со мной в замке, в котором я поклялся обосноваться. Она поняла, что я буду мучиться тягостными угрызениями совести всю свою жизнь, если уступлю ей в этом, и согласилась с моими доводами, скорее устав от спора, чем, повинуясь мне. С этого момента в ее поведении и даже в разговоре появилось небольшое изменение. Она стала настолько покорной, что однажды я даже рискнул спросить у нее:

— Я думаю, что вид замка вызывает в вашей памяти какое-то тягостное воспоминание. Но его легко перестроить. Скажите, что бы вы желали изменить в нем?

Она убедила меня в своем желании оставить замок в первозданном виде, в каком он и есть и заверила, что он не вызывает в ее памяти никаких болезненных воспоминаний. Будучи юной, она любила мечтать. Как и у всех девушек, а также в силу склонностей, присущих ее натуре, мечты Клер были несколько болезненными, однако все это постепенно осталось позади. Подле меня она чувствовала бы себя вполне счастливой и спокойной. В то же время пока она пыталась успокоить меня, ее щеки побледнели еще больше, и даже самый непроницательный наблюдатель догадался бы, что она скрывает от меня часть истины. Сам же я, по мере того как силы возвращались ко мне, увлекался размышлениями, которые, тем не менее, запретил себе, но оставаясь в одиночестве, я невольно приоткрывал дверь в недавнее прошлое, словно дверь склепа полного мрачных останков. Из этих экскурсов в проклятое прошлое я выходил глубоко потрясенный и уверенный, что Клер хранила в себе живую тайну.

Более того — horresco referens — иногда я думал, что это чистейшее создание содержало в себе, помимо своей воли, какое-то слишком грустное начало, действие которого я начал ощущать. Но я старался быть веселым, водил свою любимую на очаровательные прогулки, делился с ней воспоминаниями о пребывании в Англии. Страна эта, похоже, возбуждала ее любопытство. А однажды вечером она даже воскликнула.

— Вот где нам следовало бы жить. Там я бы чувствовала себя в полной безопасности!

— В безопасности от чего, душа моя?

В ответ она лишь положила мне на плечо свою голову. Вместе с тем дата нашей свадьбы приближалась, и мы, наконец, прибыли в Мюзияк. Нотариус, которого я поставил в известность о наших планах, очень хотел принять нас у себя. Он был готов сопровождать по поселку ту, которая через несколько дней должна стать моей женой. Это стало бы для меня подлинным испытанием, которое я хотел во что бы то ни стало встретить безболезненно. Как поселок воспримет эту новость? Как примут будущую графиню де Мюзияк? Пусть будут благословенны наши бретонцы. В данном случае они выказали пример незабываемого великодушия. При посредничестве метра Меньяна я дешево купил нечто похожее на тильбюри[12], что позволило ездить во всех необходимых случаях из замка в поселок. Некоторые благоустройства, которые я поклялся провести на втором этаже замка, вскоре были завершены. Для церемонии бракосочетания все было готово.

Иногда я по пальцам пересчитывал разделяющие нас дни и видел, как Клер закрывает глаза, но не знал, делает ли она это от удовольствия или же от страха. Она отвечала на все мои ласки то страстно, то рассеянно, так что я все время мучился вопросом, действовал ли я разумно или же готов был совершить какую-нибудь непоправимую ошибку. Накануне нашей свадьбы я решил осмотреть замок сверху донизу. Я испытывал какой-то смутный страх, который даже затрудняюсь описать. Но я хотел осмотреть все детально, в частности, склеп, единственное место, куда я пока не спускался. С опасением, граничащим с отвращением, я осторожно ступил на первые ступеньки, ставшие от влажности скользкими. Сдвинув алтарный камень и вытянув руку с факелом, я попытался проникнуть в темноту, хранящую останки моих предков, однако удалось мне это не сразу. Пламя замерцало и наполовину погасло от зловония. Лестница углублялась в кромешную тьму и взволнованный с сильно бьющимся сердцем, держа перед собой агонизирующий огонь, я продолжал погружаться в до ужаса молчаливое спокойствие склепа. Вскоре мои ноги ступили на липкую почву, и я начал различать каменные ниши, в которых покоились останки Мюзияков, ожидая воскрешения. Медленно опустив факел, я обратил к своим умершим предкам одну из бессловесных молитв, в которых охваченная дрожью душа полностью доверяется божественному милосердию. Мои жизненные бури стихли на пороге этого склепа. Сумасшествие людей, похожее на бешеный океан кончалось здесь у подножия этой обители, которую оно осквернило своей пеной, прежде чем отступить. Я же, путник, качающийся на волнах ссылки, возвращался, наконец, в свою родную гавань, но не увенчанный цветами, как античные возницы из преисподней после удачной переправы, а уставший постаревший несчастный, изнеможенный подстерегаемый бурей даже в этой спасительной гавани которой я так мечтал достичь. Я не смог сдержать горячих слез и мои размышления продлились столь долго, что светящий мне факел почти весь сгорел, когда я решил, что пришла пора покинуть эти печальные места. Выйдя на свет, я обнаружил множество следов на липкой поверхности каменных ступенек, а также каплю воска, что меня немало удивило. Впрочем, я тут же вспомнил рассказ барона Эрбо о том, как он однажды уже спускался в подземелье.

Выяснив для себя этот вопрос, я поставил камень на место, давая себе обет потратить часть своих доходов на сооружение нового склепа лучшего, нежели этот. Затем под суровыми взглядами предков взирающих на меня из потускневших золотых рам я прошелся по просторным залам замка. Две прислуги, которых я устроил в крыле замка, украсили цветами комнаты, где мы должны были жить. Солнце заливало своими лучами все залы. Замок, в котором я готовился встретить Клер, уже не выглядел печальным, несмотря на некоторую строгость, и я поклялся еще больше украсить его…

Наша свадьба была отпразднована на следующий день. Я не стану говорить ни об этом дне, ни о последующих… Они нежным огнем сияют в моей памяти и напоминают мне рай.

Счастье это, увы, продлилось недолго. Однажды вечером, сидя в библиотеке над счетами, с головой, полной цифр, я обратился к Клер:

— Душа моя, я забыл наверху необходимые мне бумаги. Не могли бы вы принести их мне? Если пойдете наверх.

— А где они лежат?

— В комнате мушкетера.

Эта небольшая комната, расположенная в северной части, называлась так по причине висевшей в ней картины с изображением одного из двоюродных братьев моей матери, служившего у Великого кардинала в чине капитана. В теплые часы дня я любил там работать. Клер взяла подсвечник и вышла. Я вновь погрузился в свои подсчеты и долгое время не замечал ничего, кроме скрипа своего пера. Окончив работу, я зевнул и случайно взглянул на часы. Клер отсутствовала уже двадцать пять минут. Что она могла так долго делать там? Я не был обеспокоен, но испытывал неприятное чувство и тут же принялся за поиски. Я пошел прямо в комнату мушкетера, даже не освещая себе дорогу, — ведь я прекрасно знал все закоулки замка. Ни на лестнице, ни в коридоре, ведущем после множества закоулков в комнату мушкетера, не оказалось ни души.

При тусклом свете сумерек я увидел лежащие на столе бумаги и сунул их под руку. Затем, несколько встревоженный, зовя Клер, я пошел назад. Я обнаружил ее лишь в противоположном конце замка, всю в слезах.

Сквозняк задул ее свечу, и она призналась мне, что не решилась больше двигаться, испуганная медленно надвигающейся на нее темнотой.

— Но, ради бога, объясните мне, зачем вы пришли сюда? — спросил я у нее.

— Я заблудилась.

Я не стал выяснять, как это могло произойти, а просто провел ее в наши комнаты, где она быстро пришла в себя. Однако этой ночью спал я крайне плохо. Еще бы! Клер заблудилась в доме, в котором она прожила не один год своей жизни! Такое объяснение не могло удовлетворить меня. Она явно что-то скрывала. Мои задремавшие опасения пробудились с новой силой. Я незаметно наблюдал за своей женой и немного погодя опять повторил свой опыт с комнатой мушкетера, на этот раз среди бела дня. И вновь Клер ошиблась, и некоторое время блуждала по замку, словно человек, лишенный рассудка, среди хорошо известных ей предметов. И тут я вспомнил рассказ нотариуса, когда он впервые заговорил об Эрбо. Тогда он сказал мне, что Клер считали немного ненормальной. До этого мне не доводилось замечать, что ее рассудок был несколько помрачен, однако не исключено, что таинственная болезнь уже набирала свою силу после кратковременного затишья. Клер, бесспорно, была больна. Ее тело, вероятно, подвергалось болезни, по крайней мере в той же степени, что и душа. У нее пропал аппетит, а ее похудевшее лицо стало бледным и несло на себе отпечаток какого-то тайного страдания. Тогда я вызвал в замок некоего де Ванна — молодого врача, таланты которого мне расхвалили. Он долго обследовал Клер, слушал ее дыхание по методу, введенному его соотечественником Лаэнеком, после чего отвел меня в сторону и прошептал.

— Не скрою от вас, господин граф, что я весьма обеспокоен состоянием здоровья вашей жены. Диагноз, по-моему, однозначен: ярко выраженное истощение…

— Вы опасаетесь чахотки? — спросил я, испугавшись этого самого ужасного слова, таящего в себе еще более опасную действительность.

— Я не стал бы утверждать, что мой прогноз категоричен. Тем не менее беспрестанный уход, обильная пища и полный отдых вполне могут победить эту болезненную вялость. А главное, никаких забот, никаких умственных напряжений. Ваша больная супруга должна жить огражденной от любых потрясений. Для начала мы применим лечение молоком ослицы. Я наведаюсь через две недели.

Куда только подевалось все мое счастье! Начинался самый черный период моей жизни, которому никогда не суждено было завершиться. Вскоре Клер была вынуждена слечь в постель, и она совершенно не выносила, когда ее оставляли одну, даже ненадолго. Увидев, что Клер задремала, я иногда покидал ее, чтобы пойти прогуляться по парку, но, возвратясь, находил ее возбужденной, в лихорадке и нередко в слезах. А когда я умолял ее объяснить мне, почему она поддавалась подобным беспокойствам, она неизменно отвечала:

— Я боюсь… Я боюсь…

— Но, дорогая моя, чего вы боитесь? Ведь я рядом, да к тому же вам никто и ничто не угрожает.

Но она упорно молчала, закрывала глаза, брала мою руку и погружалась в сонную дремоту, длившуюся часами. Лекарства не улучшали ее состояния. Обеспокоенный, я предложил ей написать родителям, молчание которых я лично находил довольно необычным. Они ведь даже не соизволили присутствовать на церемонии венчания своей дочери, несмотря на любезнейшее приглашение которое я отправил им. Клер весьма болезненно восприняла мое предложение, и я остерегался повторить его так как она показалась мне столь взволнованной, что я опасался, как бы это не вызвало у нее какого-то опасного кризиса. Все же с наступлением ночи, вытягиваясь на своем ложе и беспрестанно прислушиваясь к звукам в соседней комнате, я не мог помешать себе воскрешать в памяти поразительную цепь событий, которые вот уже три месяца держали меня в мучительной неизвестности. Сам того не желая я пришел к выводу, что между всеми загадочными событиями и болезнью Клер существовала какая-то непонятная мне связь. Ведь в противном случае, откуда бы взялась эта медленно разрушающая ее боязнь? Откуда этот страх перед одиночеством? Откуда эти вздрагивания при малейшем поскрипывании пола? Почему иногда ее глаза смотрели на стены и мебель таким взглядом, будто больше не узнавали их? Я вынужден был признать: моя жена умирала от страха. С тех пор как Клер взяв меня под руку, вошла в замок, она не переставала дрожать. В глубине души я должен был признаться, что такую же дрожь от страха я часто ощущал в своих собственных костях. Она проходила по мне словно гальванический ток, и оставляла на висках и ладонях горячий пот. Это случалось со мной в самые непредвиденные моменты, но чаще всего, когда я подходил к гостиной или же когда заходил слишком далеко в глубь парка. А что касается звона колокола, то он тоже оказывал весьма странное действие на мои нервы. Да что тут говорить! Я никак не мог привыкнуть к этому замку, несмотря на то, что появился на свет именно тут. Я не мог избавиться от чувства, что за мной постоянно кто-то следует по пятам или скрывается за дверью, которую я собираюсь открыть. Но кто? Увы! Как назвать этот фантазм, являющийся плодом моего взбудораженного воображения? Быть может, мне тоже следовало бы обратиться к врачу? Я притворялся изо всех сил. Я пытался казаться веселым и доверительным. Все же нетрудно было заметить, что я не в силах обмануть Клер. И наши два страха поддерживали друг друга, словно две головешки, передающие друг другу поглощающий их огонь.

Осень зажгла лес огнем своих красок. Опавшие листья, несомые ветром кружились над камышом садились на гладь озера, где их хрупкие лодочки некоторое время скользили по поверхности, прежде чем погрузиться. Клер продолжала чахнуть. Тогда я позвал другого врача. Он говорил уклончиво, не скупился на подбадривания, уверял, что всему виной погода и посоветовал увезти больную в горы. Его отъезд повергнул меня в крайнюю степень отчаяния настолько угнетающую, что я даже потерял всякое желание бороться. Я жил нелюдимо, словно отшельник в пустыне. Даже нотариус перестал наведываться к нам. После Мерлена де Дерфа и Эрбо настала наша очередь оказаться пленниками замка. И как только ночь начинала наполнять своей мглой его залы, я, проверив прочность запоров, приходил и садился у изголовья Клер и мы, прислушиваясь, ждали, будучи неспособными ни двигаться, ни заснуть. Лишь с первыми проблесками дня, когда смутно вырисовывались силуэты окон, мы погружались в изнурительную летаргию. Выхода не было. Я уже знал, что моя жена обречена. Я также знал, что и мои дни сочтены тоже. Я знал, что нам предстоит погибнуть, потому что мы оказались свидетелями какой-то страшной тайны, запретной для простых смертных. В глазах моей возлюбленной временами мелькала тень смерти.

Клер почти не принимала никакой пищи, золотой перстень — свидетельство нашего союза — болтался на ее пальце, сухой кашель, приступы которого все усиливались, торопил прогрессирующую болезнь. Весь в слезах я решился позвать местного священника. Последовавшая церемония настолько взволновала меня, что я крайне затрудняюсь описать это величественное и раздирающее сердце зрелище.

Забившись в угол комнаты, я едва сдерживал рыдания, в то время как священник, читая молитвы о прощении, мирил эту болезненную душу со своим Создателем.

Его рука, рисующая над кроватью умиротворяющие благословения, казалось, рассеивала дурные влияния, сдавливавшие наши сердца. Он долго молился и, прежде чем покинуть нас, взяв меня под руку, прошептал.

— Она много выстрадала сын мой. Но теперь она успокоена. Будьте же мужественны и доверчивы и не пытайтесь разгадать пути божественного провидения.

Когда я вернулся в ее комнату, Клер дремала. Она была спокойна, и с ее губ слетало ровное дыхание. Это было обманчивое затишье, предшествующее буре. И действительно, когда сумерки сгустились над голыми верхушками деревьев, и когда ночь прислонила к нашим окнам свое мрачное обличье, Клер охватило нечто вроде оцепенения. Я зажег два канделябра и сел подле нее, мысленно спрашивая себя, отчего это она бедняжка так страдает и почему так тщательно скрывает от меня то, в чем призналась на исповеди священнику.

Иногда она стонала, приоткрывая веки, и тогда я видел ее потерянные глаза, в которых вновь появился страх.

— Дорогая моя, — прошептал я, — слышите ли вы меня?

— Я больше не хочу, — простонала она, — нет. Я больше не хочу… Вы же прекрасно понимаете, что все они мертвы…

Это были ее последние слова. Она еще немного пошевелила губами, но я не смог уловить ее последней мысли. Затем она стала неподвижной. С этого мгновения прошло много часов. С рассветом я обнаружил, что она уже не дышит.

Моя жена была мертва. Или, по крайней мере, она была такой же, какой я увидел ее тогда в гостиной, подле ее родителей, в ту ночь, когда я забрался в замок, и такой, какой она предстала передо мной в ландо… Вот почему, несмотря на переполнявшую меня печаль, я не стал будить прислугу. Несмотря на ослепляющие меня слезы, я все ж нашел в себе силы достать из шкафа прекрасное зеленое платье времен нашей начинавшейся любви. Моя любимая стала такой легкой, что я без труда смог одеть ее. Сделав это и причесав ее, я положил тело на кровать, и стал ждать чуда, которое неминуемо должно было произойти. Время от времени я прикасался к ее медленно остывающей руке.

Однако ее рука, к которой я прикоснулся тогда в карете, была не только ледяной, но и несгибаемой. Почему бы жизни вновь не расцвести в этом теле, которое уже неоднократно было охвачено смертью? Целый день я молчаливо наблюдал за все более сереющим лицом моей дорогой супруги. Я потерял способность думать и молиться. Я ждал признаков жизни и был уверен, что они скоро проявятся. К пяти часам я отпустил прислугу, и, вероятно, напуганные моей бледностью, они, не задавая никаких вопросов, поспешили удалиться. Я же вернулся в комнату, где высокими светлыми огнями горели свечи. Не двигалась ли она? Я сел прямо напротив кровати, решив сидеть здесь до тех пор, пока моя любимая не будет мне возвращена. Затем, среди ночи, меня посетила мысль, которая должна была бы прийти мне в голову гораздо раньше. Для того, чтобы чудо повторилось, тело, несомненно, должно быть помещено в те условия, в которых оно уже находилось. Итак, я открыл настежь все двери, зажег все свечи и пошел в ту самую небольшую гостиную. Клер ничего не весила на моих руках. Я нес ее, медленно идя по пустынному замку, под застывшими взглядами своих предков. Я спустился по широкой лестнице, по которой до меня поднималось множество счастливых пар. Та, которая столь недолго была плотью моей плоти, склонила голову мне на грудь, но теплота моей крови не распространялась в ее артериях и не достигала ее остановившегося сердца.

Затем я попытался посадить ее, сохраняя равновесие, на то кресло, которое занимал барон. Ну же!.. Наступил момент ожидания и надежды… Сконцентрировав всю свою волю, я умоляюще протянул руки…

Она незаметно соскользнула с кресла и рухнула на ковер, я же потерял сознание…

Теперь я знаю, что она по-настоящему мертва. Я более не испытываю ни печали, ни надежды. Я похожу на сраженное молнией дерево. Моя жизнь лишена всякого смысла. Я только что зарядил один из пистолетов отца, а через минуту, окровавленный, буду лежать подле нее, и замок, со своими красивыми, освещенными залами, будет стоять в карауле подле наших холодных тел. К этим листам, содержащим грустную и правдивую историю, я прилагаю имена тех, кто унаследует все мое состояние. Пусть они не оставляют себе замок Мюзияк! Это заколдованное место лучше всего уничтожить! И пусть они каждый год заказывают мессу о спасении наших навечно соединенных душ».

— Ну что ж, — сказала Элиан, — вы можете утверждать, мой бедный Ален, что ваш предок был довольно странным малым.

— Элиан!

— Не сердитесь. Но я имею полное право посмеяться. Вот так история!

— Вы, разумеется, не верите ни единому его слову.

— Напротив. Бедняга был совершенно не способен лгать.

— Вы что же хотите сказать, что он был сумасшедшим?!

Девушка отдала Алену пожелтевшие листки и выключила плитку:

— К столу, маркиз! После трехсот километров на мотоцикле я чувствую себя проголодавшейся.

Глядя на руины замка Мюзияк, Ален в задумчивости сел возле Элиан.

— И все же это любопытно, — пробормотал он. — Вы, конечно же, принадлежите к ученым. Значит, ваша истина должна быть такой, чтобы ее можно было увидеть и прикоснуться к ней. Этакая аптекарская истина. Но если бы вы чувствовали рок судьбы, если бы вы могли оценить тайное стечение всех обстоятельств…

— Осторожно! — предупредила Элиан. — На хлебе муравьи.

— Это вынырнувшее из прошлого послание… всего лишь случайно найденный документ. Я вполне мог писать диплом, например, по английскому языку, а не по юриспруденции, и тогда бы, вероятно, пренебрег этими старыми семейными бумагами…

— А я вполне могла не встретиться с вами и была бы помолвлена с другим парнем.

Расхохотавшись, она игриво посмотрела на Алена.

— Нет, — сказала она, — я не согласна… Мне очень нравится ваша семья. Было бы весьма забавно называться мадам де Круази. Если хотите, мы будем часто совершать паломничество в этот довольно милый уголок. Однако не требуйте от меня, чтобы я принимала всерьез измышления вашего предка.

— Измышления? — возмутился Ален. — Да вы настоящий варвар, моя дорогая Элиан. Прочитав этот текст, я был глубоко потрясен. Вот почему я захотел разобраться во всем этом. И вы видите, граф де Мюзияк не обманул нас…

— К несчастью, — сказала Элиан, — замок на три четверти уничтожен, парк исчез.

— Вместе с тем я уже представляю себе более-менее четкую картину.

— Вы лучше представьте себе мертвецов на прогулке!

— Прекрасно! А почему бы, собственно говоря, и нет? Вот и попытайтесь объяснить тайну — ведь вы утверждаете, что всему этому можно найти логичное объяснение.

Раскурив сигарету, Элиан уселась по-турецки.

— Я вовсе ничего не утверждаю, — сказала она, — однако я уверена, что ваш родственник не мог видеть живыми людей, которые были мертвы. Либо он ошибся, и эти люди не были мертвы, либо же, если они действительно были мертвы, увидел, уже впоследствии, других людей, вполне живых.

— Вы безукоризненны, когда начинаете размышлять. Продолжайте! Продолжайте!

— Вот, собственно говоря, и все. Эрбо не были мертвы.

— Но вы забываете о ране на пальце барона.

— Ну, раз они были мертвы, значит, кто-то другой и занял их место, чтобы обмануть графа.

— Ну, а как же Клер, черт возьми? Вы же напрочь забыли о ней! Орельен влюбился в нее во время их первой встречи, на дороге. Я уже не говорю о ее появлении на балконе, во время своего первого тайного посещения замка моим двоюродным прадедом, хотя, конечно, это происходило в сумерках, и он отмечает, что не смог рассмотреть черт ее лица. Но потом! Ведь потом это была одна и та же девушка, вы слышите? Одна и та же появлялась вновь и вновь в каждом новом эпизоде его истории. И в гостиной, и в карете, и на следующий день после его официального визита в замок! Это была одна и та же девушка, одна и та же! Ваше объяснение не выдерживает никакой критики.

Элиан нахмурила брови.

— Погодите? Если это та же девушка, которую он увидел вполне живой, то, значит, там, в гостиной, Клер не была мертва. Она только притворялась или, скорее всего, она потеряла сознание.

— Ну, а почему она потеряла сознание?

— При виде мертвецов, несомненно, настоящих мертвецов. Поставьте себя на ее место. Ваш двоюродный прадед установил, что в комнате находится двое мертвецов, и решил, что Клер тоже мертва, но он все же не решился проверить это. Да он и сам говорит — он едва осмелился войти.

— Допустим, но это нам ничего не дает.

— Напротив. Ваш дедушка видел одну и ту же девушку, но разных барона и баронессу. Он, без сомнения, видел то настоящих мертвых, Эрбо, то людей, подменивших их собой.

— Я бы не сказал, что мне все стало ослепительно ясно, — съехидничал Ален.

— Да, — сказала Элиан, — пока еще не все ясно, но кое-что я начинаю понимать. Послушайте. Мне пришла в голову одна мысль. Считайте, что тайна уже раскрыта.

— Прекрасная мысль, ну что ж, предположим!

— Так вот, замок стал собственностью барона Эрбо… Имперского дворянина. Эти люди чувствуют себя косвенно виновными. Они опасаются враждебности со стороны соседей, потому что знают о подобных прецедентах. Они также помнят трагическую судьбу двух своих предшественников! Мерлена и де Дерфа. Вы понимаете?

— Разумеется!

— Антуан же, их слуга, вероятно, какой-то отпетый мошенник. У него плутовской вид. Кроме того, связь с поселком осуществляет только он, и я полагаю, именно он и рассказывает своим хозяевам страшные истории.

— Зачем?

— Чтобы держать их в страхе и помешать всякому контакту между поставщиками провизии и хозяевами замка. Он, должно быть, сильно раздувает счета. Не забывайте, что Эрбо ни разу не осмелились показаться на людях. Никто не видел их в лицо. Посмотрите в манускрипт… что говорит метр Меньян…

— Не смейтесь, Элиан. Все это гораздо сложнее. Я допускаю, что Антуан — личность темная. Ну и что из этого?

— Однажды утром ваш двоюродный прадед отдал ему письмо — вы припоминаете?.. Так вот, Антуан раскрывает это письмо и узнает о предложении графа де Мюзияк откупить владения. Предложенная сумма весьма значительна… Разве не естественно то, что этот алчный слуга пытается использовать ситуацию?

— Ну, допустим?

— Он знает мужчину и женщину такого же возраста, как и барон с баронессой и девушку или женщину, которая вероятно не является их дочерью. Кто эти люди? Родственники или может, друзья Антуана? Это в принципе не имеет значения! Они живут где-то неподалеку и наш кучер несомненно состряпал с ними уже не одно дельце…

— Гм, это несколько притянуто за уши.

— Погодите! Итак, Антуан покидает замок под каким-то предлогом и спешит к своим сообщникам. Он объясняет им суть дела. Они, мол, пригласят графа, перед этим подменив настоящих Эрбо, от которых предварительно избавятся. Комедия продлится совсем недолго, будет достаточно буквально нескольких минут для того, чтобы прикарманить деньги. Ожидая момента своего появления, они тем временем спрячутся где-нибудь в замке. Те соглашаются, и Антуан увозит их в своем ландо. Но вот с каретой происходит небольшая поломка, и тут случайно появляется Орельен. Клер, точнее лже-Клер, ловко использует эту ситуацию. Представившись графу, она сообщает, что отец принимает его предложение и приглашает его на следующий день в замок.

— Завидное, однако, хладнокровие!

— Не такое уж и завидное. Вы вспомните, что Орельен говорит в своей исповеди. Он, напротив утверждает, что у девушки был испуганный вид.

— Допустим. Ну и что дальше?

— В тот же вечер все трое замковладельцев убиты, точнее отравлены. Когда все закончено, Антуан звоном колокола созывает сообщников, которые прячутся где-то неподалеку.

— Прошу прощения вы это сейчас придумали или логически размышляете?

— И то и другое… Я пытаюсь развить вероятные последствия заговора. Теперь им необходимо избавиться от тел. Бандиты, несомненно, рассчитывают закопать их где-нибудь в парке. Однако из предосторожности пока еще ямы не выкопаны, они решают отнести покойников в склеп — это идеальный тайник.

Первым они несут тело дочери Эрбо — деталь в сущности незначительная, но именно она и является основным моментом, от которого проистечет все последующее. Оба мужчины несут труп, а женщина освещает им дорогу. Клер же остается в гостиной одна, в качестве часового. Она менее закалена, нежели ее сообщники, и теряет сознание. Именно в этот момент и появляется граф.

Перечитайте манускрипт. Обоих мертвецов он видит лишь со спины и то плохо освещенными канделябром с мерцающим светом. Ведь единственная деталь, отмеченная вашим двоюродным прадедом это то, что барон носит бакенбарды, как впрочем, и большинство горожан того времени. На самом же деле граф де Мюзияк смотрит лишь на Клер, сидящую лицом к нему. Он считает ее дочерью Эрбо. Следовательно, двое других мертвецов могут быть лишь бароном и баронессой.

— Что вполне соответствует истине, если я вас правильно понял.

— Да, это вполне соответствует истине. Так как эти двое явно мертвы, то граф приходит к выводу, что и Клер, которую он видит недвижимой и смертельно бледной, также мертва. Мне это кажется вполне логичным. А вам?

— Пока что да.

— Но вот бандиты возвращаются. Услышав шум, граф пугается и убегает, оставляя за собой на полу капли воска.

— Теперь испугаться пришла очередь бандитов.

— Совершенно верно. И они задаются вопросом, кто бы мог быть этот таинственный посетитель и что он смог обнаружить в комнате, в которой пробыл лишь несколько мгновений. Они решают, что это видимо какой-нибудь бродяга или какой-нибудь неотесанный крестьянин. И все же они действуют без промедления.

Антуан запрягает лошадь, в то время как его сообщники приводят Клер в чувство и вся троица усаживается в карету. Под сенью деревьев подмена не рискует быть обнаруженной. К тому же женщина не перестает обмахиваться веером баронессы перед своим лицом, в то время как мужчина обволакивает себя клубами дыма. Кроме того он чванливо подставляет свету луны свои перстень, снятый с пальца мертвеца. Если негодяям доведется встретиться с незнакомцем, они полностью нейтрализуют увиденную им картину. Граф — человек весьма образованный, прекрасно понял, что если он расскажет об увиденной им сцене, то никто ему не поверит.

— Да… Да… Это все вполне логично. Ну а что же дальше?

— Они возвращаются в гостиную, и там несчастная Клер, которая не в силах перенести все это, вновь лишается чувств. Она падает, а в это время слышатся приближающиеся шаги. Трое сообщников поспешно удаляются и прячутся в соседней комнате, готовые вмешаться, если возмутитель их спокойствия проявит какую-то нескромность. Но они узнают графа, которого Клер не преминула им описать. Но о том, чтобы убрать с дороги свидетеля, теперь не может быть и речи. К тому же последний, за малейшими движениями которого они внимательно следили, и не думает пристально рассматривать обоих мертвецов. Орельен лишь ранит барона в палец руки, выступающей за подлокотник, и, напуганный иллюзией, заставляющей его сомневаться в своем рассудке, стремительно убегает прочь… Думаю, что я ничего не упустила.

— Нет, все это, мне кажется, вы рассказали прекрасно.

— О, прошу прощения! Вот теперь я почти уверена в том, что все-таки добралась до истины. В сущности, все остальное кажется мне совершенно простым.

— Простым?

— Совершенно простым. Находясь так близко от цели, бандиты не стали бы отступать. Они не стали бы понапрасну совершать это свое тройное убийство.

Если бы все затеянное ими дело обернулось против них, то у них всегда было бы достаточно времени, чтобы предпринять необходимые меры… Поэтому подложный Эрбо перевязывает себе палец. Вспомните визит на следующий день и неловкость так называемых замковладельцев, их испуг, когда граф неожиданно выразил желание спуститься в склеп где, вероятно, лежали все три трупа. Даже нотариус почувствовал что-то неладное.

— Согласен! Однако эта девушка… Похоже, она вовсе не была созданием, способным на такое.

— Вот это самый деликатный и трогательный пункт в этой истории. Ее, вероятно, заставили играть ту роль, а она к тому времени уже успела влюбиться в графа… Должно быть, он был весьма обольстительным.

— Само собой разумеется! Как и все Мюзияки!

— Не перебивайте, не то я потеряю нить своих рассуждений. А, так вот граф сообщил, что он намерен перестроить замок, осушить пруд и благоустроить парк. Таким образом, создавалась опасность, что все его уголки будут перерыты.

О том, чтобы оставлять трупы на территории замка и парка, теперь не могло быть и речи. Необходимо было их увезти и закопать где-нибудь вдали от Мюзияка. Таким образом, трупы в тот же вечер грузят в ландо, а кучер садится на козлы. К несчастью, появляется ваш двоюродный прадед и открывает дверцу кареты. У Антуана не остается другого выхода. Он вынужден затолкать вашего предка в темноту кареты и… ну, остальное вам известно. Граф теряет сознание. Антуан привозит ландо к месту встречи со своими сообщниками. Что делать? Убить графа? Кучер и подложные супруги Эрбо, вероятно, так бы и поступили, будь они одни. Но Клер противится этому плану. Ведь она уже безумно влюблена в Орельена. Она остается подле него, мечтая довести свой роман до конца. Но представьте себе ее чувства, когда, став графиней де Мюзияк, она вновь оказывается в замке. Она постоянно терзается страхом, а возможно, и угрызениями совести. Она, вероятно, не уверена, что устоит перед последующими испытаниями… Вспомните хотя бы мимоходом одну деталь: эпизод с комнатой мушкетера. Из него прекрасно видно, что Клер не знает замка, в котором ей никогда не доводилось жить.

— Признаюсь, все это меня взволновало… Вы умеете объяснять вещи… Давайте немного пройдемся.

Ален помог Элиан подняться. Сумерки сиреневым светом окутали руины замка, а в камыше тихонько квакали лягушки.

— Ваша версия, — продолжил Ален, — это логическая версия. Но посмотрите.

Они пошли вдоль стен с зияющими провалинами. Кое-где кустарники просовывали свои ветви в окно. Над их головами летало несколько летучих мышей.

— А теперь представьте здесь Орельена наедине с его женой…

Молодые люди подошли к углу главного двора, заросшего травой и превратившегося теперь в настоящий луг, усеянный ромашками и лютиками. Стоя рядом, они внимательно осматривали руины слева от обрушившегося подъезда, где виднелись останки гостиной, а также нечто вроде темного погреба, заросшего колючими кустами. Вдруг одновременно они услышали глухие, блуждающие шаги, раздающиеся с другого конца двора.

— Что это? — прошептала Элиан.

— Похоже, лошадь, — ответил Ален.

Неожиданно она предстала перед ними: черная, с поднятой головой, могущественная и одинокая, стоящая посреди этого цветочного луга. Лошадь задумчиво разглядывала их издалека, выдыхая легкий пар. Затем она продолжила свой путь, пошла рысью, и, наконец, ее копыта ритмично застучали по земле.

Вскоре она исчезла, лишь стук ее копыт еще долго слышался в наступающей ночи.

— Пора возвращаться, — сказала Элиан.

— Подумайте, — продолжил Ален, — подумайте о де Дерфе, о Мерлене… Мой предок тоже ведь покончил с собой. И вместе с тем он не был сумасшедшим… Вот если бы мы оба жили в те времена…

— Да замолчите же вы, — сказала Элиан.

Они посмотрели на разбитый ими лагерь и поспешно принялись укладывать вещи.

— А эта лошадь, — спросила Элиан, — вероятно, отбилась от своего табуна?

— Вероятно, — вторил ей Ален.

Дидье Дененкс

ВЫСТРЕЛЫ ИЗ ПРОШЛОГО[13]

Глава первая

САИД МИЛАШ

Дождь начался в четыре часа. Саид Милаш подошел к бачку с бензином, смочил в нем тряпку и вытер испачканные краской руки.

Сменщик, рыжий парень по имени Раймон, встал на его место у печатной машины. Плакаты мерно ложились на подставку под резкий звук открывающихся клапанов. Время от времени Раймон подхватывал лист и перегибал его, чтобы проверить точность совмещения наносимой краски.

Какое-то мгновение Саид наблюдал за ним, а затем, решившись, попросил один из контрольных плакатов. Быстро одевшись, он направился к выходу из типографии, показав дежурному разрешение на уход в связи с болезнью родственника. В третий раз за последние десять дней.

Он шел мимо жалких ресторанчиков и маленьких гостиниц. Раньше они принадлежали французам, но со временем бывшие хозяева продали свои заведения алжирцам, которые сохранили их прежние названия.

Единственным исключением было кафе «Джурджура». Саид толкнул застекленную дверь кафе и очутился в большом зале. Привычный запах опилок и сырости исходил от свежевымытого пола. Человек десять, сидя у печки, наблюдали за двумя игроками в домино, и никто не обратил на него внимания.

Саид подошел к бару:

— Лунес пришел?

Хозяин отрицательно покачал головой и налил ему кофе.

Звук дверного колокольчика был едва слышен из-за стука фишек домино.

— Привет, Саид. Извини, опоздал: патрон не отпускал…

Саид обернулся и положил руку на плечо Лунеса:

— Главное, ты здесь. Пойдем в подсобку, нам осталось меньше часа.

Они вошли в маленькое помещение, заставленное ящиками и бутылками. На столе громоздились кипы бумаг, рядом с черным телефоном лежали счета.

Саид снял со стены рекламу, предлагавшую вина «Пикарди», вынул ее из рамки и осторожно вытащил листок, спрятанный между паспарту и плакатом. Лунес устроился за столом.

— Знаешь, «Реймс» не выдержит. Уверен, что он выдохнется до конца чемпионата.

— У нас есть более серьезные дела, чем разговор о футболе. Позвони руководителям всех пятнадцати групп. Скажи им одно слово «Рекс», они поймут. А я за это время переговорю с уполномоченными районов.

Они поставили машину в квартале Ла Вилет на бульваре Мак-Дональда, сразу за остановкой кольцевого автобуса, и направились ко входу в метро. Находившаяся неподалеку казарма жандармерии казалась пустой, хотя стоянка перед ней была заставлена синими автобусами, в которых возят республиканские роты безопасности, в просторечии называемые по первым буквам — ЦРС.

Поезд тронулся. Контролер метрополитена заставил их немного подождать, прежде чем прокомпостировал билеты. Лунес подошел к плану и ткнул пальцем в станцию Бонн-Нувель.

— Пересадку можно сделать на Восточном вокзале, а потом на Страсбур-Сен-Дени.

— Лучше на Шоссе д'Антен. Ехать дольше, но зато у нас будет всего одна пересадка.

На каждой остановке в вагоны входили алжирцы. На станции Сталинград поезд был уже переполнен ими, и редкие пассажиры-европейцы стали оглядываться с тревогой. Саид усмехнулся, ибо вспомнил о плакате, который выпросил у Раймона перед уходом из типографии. Вытащив его из кармана, осторожно развернул и показал Лунесу.

— Посмотри-ка, что я печатаю два дня кряду.

Над фотографией актеров Жани Эспозито и Бетти Шнейдер плакат извещал о фильме режиссера Ревитта, название которого большими синими буквами кричало во всю ширину листа: «Париж принадлежит нам».

— А ты не думаешь, Лунес, о том, что Париж сегодня будет наш?

— На один вечер… Если бы все зависело только от меня, я бы с радостью оставил французам и Париж, и все остальное в этой стране за деревушку в Алжире, где-нибудь в районе Ходна.

— Ты даже знаешь, куда хочешь ехать?

— Конечно.

Саид помрачнел:

— Не обижайся. Уж если мы собираемся сегодня вечером, то только для того, чтобы иметь право дожить свои дни на родине.

РОЖЕ ТИРО

Под холодным осенним дождем, лившим с утра, старое здание лицея имени Ламартина казалось тоскливее обычного. В классе царила гнетущая атмосфера. И не только потому, что преподаватель Роже Тиро рассказывал о средневековье. После плотного завтрака в столовой ученики, борясь с дремотой, едва слушали учителя, и Тиро с беспокойством подумал о том, не связана ли причина этого оцепенения с выбранной им темой.

С тех пор как Роже Тиро узнал, что жена ждет ребенка, он увлекся положением детей в разные эпохи и постоянно включал краткие сведения из этой области в свои лекции.

Разве кто-нибудь интересовался условиями жизни новорожденных в тринадцатом веке? Никто! Однако ему казалось, что исследования такого рода не менее интересны, нежели работы о хождении бронзовых монет в Аквитании или о производстве алебард в районе Нижнего Пуату.

Он откашлялся и продолжал:

— …В тринадцатом веке после периода естественного кормления новорожденных (он не посмел сказать «грудью») кормилицы нередко сами разжевывали пищу и давали ее младенцам, как только у тех прорезались зубы.

Двадцать два ученика внезапно проснулись и шумно продемонстрировали свое отвращение к столь низким нравам. Преподаватель позволил им несколько расслабиться, затем постучал по доске кончиком линейки.

— Урок окончен, следующее занятие в пятницу в пятнадцать часов.

Класс моментально опустел. Остался только юноша, с которым Роже Тиро дважды в неделю занимался латынью. Мальчик жил на Каирской площади, и они вместе привыкли возвращаться по Фобур Пуассоньер, беседуя о событиях минувшего дня. На этот раз, желая освободиться от попутчика, Роже Тиро сослался на необходимость зайти в кулинарию. Он свернул на улицу Бержер, быстро обошел квартал, где размещалась газета «Юманите», очутился на Бульварах и остановился перед кинотеатром «Миди-Минюи». Затем украдкой вошел в холл, купил билет и протянул его билетерше вместе с монетой в двадцать сантимов.

Каждую неделю, во вторник или в среду, два чудных часа в кино вознаграждали его за трудное решение: как пойти в столь легкомысленное заведение! Тиро легко представлял себе насмешки коллег, узнай они, что «тот молодой преподаватель латыни и истории, у которого жена ждет ребенка», посещает кинотеатры, где демонстрируются несерьезные фильмы.

Но как объяснить этим мещанам свое увлечение фантастикой? Никто из них, конечно же, не читал современных авторов. Едва ли они были знакомы и с Эдгаром По. Что ж тогда говорить о фильме «Воскреситель трупов» с участием Бориса Карлоф и Донны Ли?[14]

После окончания сеанса он вышел из зала. Куда идти? В бар «Таба дю матен» или в столовую самообслуживания в подвале «Юманите»? В столовой можно было взять кофе и не спеша выпить его, пытаясь угадать в посетителях известных деятелей, пишущих в газетах компартии: таких, как Торез или Арагон. Сюда, в столовую, они приходили перекусить в перерыве между собраниями или подождать, когда будет набрана в типографии их статья.

Но в этот вечер Тиро уже задержался в кино, поэтому он довольствовался баром. Он поел за стойкой и просмотрел газету «Монд», которая писала о договоре между Францией и ФРГ, о слухах вокруг двадцать второго съезда там, в Москве.

Прежде чем пересечь бульвар Бонн-Нувель, Тиро остановился под сверкающей рекламой кинотеатра «Рекс», извещавшей о выходе ленты «Феерия вод», купил букетик мимозы и два пирожных. Он подумал о том дне, когда их будет трое и придется покупать на одно пирожное больше… Погруженный в свои мысли, Тиро едва не попал под оранжевый мопед, на котором ехали парень с девушкой. Ему оставалось подняться по пятнадцати ступенькам улицы Нотр-Дам де Бонн-Нувель, чтобы попасть домой.

Часы Роже Тиро показывали 19 часов 25 минут. Был вторник 17 октября 1961 года.

КАИРА ГЕЛАНИН

Ауни влетел в бидонвиль по улице Пре на своем мопеде, затем сбросил скорость и направился к бетонному бараку. Остановился у двери, на которой мелом крупными буквами было написано: «Бойня». Расположенное у входа окно служило прилавком. Возле него ждали два клиента.

Ауни ввел мопед в лавку и прошел сквозь нее во внутренний двор на встречу с сестрой.

Каира не походила на других женщин бидонвиля. В двадцать пять лет все ее подруги уже были замужем и народили целую армию ребятишек. Этот двор с ближайшим универсальным магазином в Нантере составлял весь их мир. Вокруг, до самого горизонта, шли пустыри, занимавшие территорию между заводами и Сеной. И это всего в десяти минутах езды от Елисейских полей! Каира знала женщин, которые за последние два или три года ни разу не выходили за пределы поселка. И в день смерти матери девушка поклялась, что никогда не будет жить так, как они.

Каира подошла к брату со стаканом оранжада:

— Выпей. Ну что, решился идти с нами?

— Я провожу тебя до места, потом двину в клуб. Там выступают «Дикие кошки»[15].

— Чтобы вовремя попасть в центр на автобусе или на метро, надо уже выходить. А мне нужно еще поговорить кое с кем из других кварталов Нантера.

— В котором часу все кончится?

— Не знаю, в десять или в одиннадцать. Но ты не беспокойся: Саид и Лунес проводят меня до дома.

Каира вышла на улицу, поздоровалась с покупателями и направилась к домам, принадлежавшим водопроводной компании. Дома эти вместе с другими постройками образовали поселок Пре, в котором жило пять тысяч человек.

Она зажгла спичку и поднялась на второй этаж одного из домов. Три женщины и мужчина ждали ее в бедно обставленной комнате. Они встали и, приветствуя девушку, каждый поднес руку к сердцу и ко лбу.

— У нас мало времени. Поэтому слушайте внимательно. Первая цель — мост Нейи. Вы встретитесь без пяти минут восемь с товарищами из Безона, Сартрувиля и Пюто на набережной Дион-Бутон, напротив парка Лебоди. Люди из Коломб, Курбевуа и Аньера соберутся с другой стороны моста, на набережной Поля Думера, напротив острова Гранд Жатт. Чтобы попасть в Нейи, вам нужно пересечь Пюто, избегая центральных улиц. Кемаль со своими людьми будут на месте. Они и скажут вам, что делать дальше.

Каира встала, но мужчина удержал ее за рукав:

— Теперь это уже не имеет значения, но ты можешь сказать, куда мы направляемся? На Елисейские поля?

— Кто знает! Может быть, речь идет о том, чтобы сменить название площади Звезды на площадь Полумесяца и Звезды.

Ауни терпеливо ждал сестру в конце улицы. Наконец Каира появилась и подбежала к нему, перепрыгивая через лужи. Они пересекли пустынные улицы Нантера. Шел дождь. Мопед въехал в Париж по мосту Пюто, через парк Багатель и Булонский лес добрался до авеню Фош и пересек на красный свет бульвар Бонн-Нувель, едва не сбив рассеянного пешехода, который переходил улицу с цветами и коробкой пирожных.

— Стой, — попросила Каира. — Приехали. Саид ждет меня у выхода из метро.

Брат приставил мопед к столбу у знака, запрещающего стоянку. Они поднялись по бульвару на несколько десятков метров и сбавили шаг, так как впереди шел тот самый человек, которого они едва не сбили. К счастью, он свернул направо, к лестнице. В тот же самый миг Каира узнала Саида, вынырнувшего из метро. У нее забилось сердце. Несмотря на холод, она почувствовала, как вспыхнуло ее лицо. Чтобы не броситься к нему навстречу, она заставила себя задержать дыхание.

Глава вторая

На витрине ювелирного магазина, который занимал угол бульвара и улицы Нотр-Дам де Бонн-Нувель, внушительного вида часы с медным маятником показывали 19 часов 25 минут.

И в этот момент раздался пронзительный свист; он перекрыл шум движения и гул собравшейся на тротуаре толпы. Тут же сотни мусульман, заполнивших магазины, сидевших в кафе, прогуливавшихся в прилегающих к бульварам улочках, мгновенно заполнили всю проезжую часть. В несколько минут толпа превратилась в организованную демонстрацию. Из-под одежды демонстранты доставали самодельные транспаранты и плакаты. Кто-то развернул лозунг: «Долой комендантский час». Во главе манифестантов оказалась группа алжирских женщин, одетых в национальные платья; они испускали традиционный крик «ю-ю» и размахивали над головами яркими шелковыми платками. Ожидавшие в вестибюлях метро алжирцы присоединились к товарищам на улице. Теперь их было больше тысячи, и они полностью блокировали перекресток Бонн-Нувель.

Услышав крики, Роже Тиро повернул назад и спустился с лестницы. В трех метрах от него шли арабы, скандировавшие: «Алжир алжирский!».

Значит, они все-таки посмели! Война в Алжире, которая для большинства французов выглядела лишь серией пустых или победных заявлений, теперь приняла реальную форму в центре Парижа. Из соседнего дома, прервав обед, с салфеткой в руке вышел консьерж. Он обратился к Тиро:

— Дальше идти некуда! Они воображают, что находятся в Алжире… Надеюсь, армия быстро разгонит этих партизан.

— Да это вовсе не страшно, среди них женщины и дети.

— Сразу видно, что вы не смотрите последние известия, месье. Их методы известны: грабеж и резня, а своим бабам и детям поручают подбрасывать бомбы. Если хотите знать мое мнение, им не должно быть пощады.

Преподаватель отошел, ему стало не по себе.

Саид и его друзья стояли около кинотеатра «Рекс». Очередь перед кассой, ожидавшая начала фильма «Пушки Наварина», распалась. Ауни запирал свой мопед на замок.

А в полукилометре отсюда капитан третьей роты ЦРС, обычно используемых против демонстрантов и забастовщиков, получил приказ разогнать алжирцев на улице Бонн-Нувель.

Вторая и четвертая роты должны были усилить бригаду жандармов, развернутую около моста Нейи, где сосредоточились значительные массы «французских мусульман». Другие отряды полицейских двинулись к площади Сталинград, Восточному вокзалу, бульвару Сен-Мишель. Динамик в связном полицейском автобусе не переставал напоминать инструкцию: «Разгромить демонстрантов. Если потребует ситуация, использовать оружие без промедления. В случае физического столкновения каждый обязан применить те средства, которые он сочтет необходимыми».

Капитан Эрно приказал своим людям побыстрее сесть в автобусы.

— Не забудьте надеть противогазы. Начнем с гранат со слезоточивым газом, но при таком ветре не исключено, что газ повернет на нас.

Грузовичок, перевозивший оружие, был пуст. По правилам только четверть состава роты могла иметь при себе оружие перед столкновением. Но сегодня их временно отменили. Жандармам раздали дополнительно четыре гранатомета и восемь ручных пулеметов.

Капитан третьей роты Эрно подал сигнал к выступлению. С зажженными фарами и включенными звуковыми сигналами колонна двинулась вверх по бульварам Монмартр и Пуассоньер навстречу движению автомобилей. Легковые машины, шедшие от площади Бастилии, сгрудились на углу улицы Сантье. Жандармы направили их в боковые улочки, а затем поставили автобусы так, чтобы полностью перекрыть бульвар. Другие полицейские заняли позиции за стоявшими вдоль тротуаров машинами. Из этого импровизированного убежища они стали забрасывать алжирцев гранатами со слезоточивым газом. Но порыв ветра прижал газ к фасадам домов. Демонстранты начали смеяться, хотя кое-кто и забеспокоился при виде безликой массы солдат в темных касках, одетых в блестящие черные кожаные пальто до колен, с надвинутыми на глаза мотоциклетными очками. В их облике было что-то от роботов. При слепящем свете фар было невозможно различить оружие. Солдаты держали в руках длинные деревянные дубинки, похожие на ручки тяжелых заступов.

Внезапно эта безликая масса пришла в движение. Вначале тихо, затем все быстрее и быстрее. Казалось, ничто не в силах остановить ее. Стук сапог о мостовую усиливал ощущение неизбежности. Церээсовцы, составляющие первую линию атаки, были защищены пуленепробиваемыми жилетами, скрытыми под кожаными пальто; они походили на гигантов.

Охваченные ужасом алжирцы застыли на мостовой. Когда наконец они пришли в себя, было уже поздно организовывать оборону. Эта мысль как молния пронзила толпу. Люди отхлынули к кинотеатру «Рекс», и тут началось избиение. На головы манифестантов обрушились приклады и дубинки. Один из полицейских бросил женщину на землю; он бил ее сапогами, затем, надавав пощечин, отошел. Другой ударил юношу дубинкой с такой силой, что она сломалась. Но полицейский продолжал избивать свою жертву острым концом дубинки.

Из автобуса, который стоял перед фонтаном Нептуна, послышались выстрелы. В нем сидели трое полицейских, они тщательно целились в бегущих и ни разу не промахнулись… Стоявшая в двадцати метрах от автобуса красная с желтым автомашина, за которой укрылось множество арабов, была изрешечена пулями. Люди с воплями метались в разные стороны. В панике они натыкались на тела людей, лежавших на террасах кафе, среди опрокинутых столов, разбитых стекол, в запятнанной кровью одежде.

Каира и Саид очутились в самом пекле. С другой стороны, на тротуаре, рядом со своим мопедом, лежал Ауни, не то мертвый, не то раненый. Стрельба стала реже, наступила тишина, прерываемая хрипом умирающих. Но это было только передышкой. ЦРС перестроили свои ряды и бросились в новую атаку.

Поредевшая толпа внезапно вытолкнула Каиру перед солдатом-роботом с дубинкой в руке. Ее сковал дикий страх. Она почувствовала, как замерло сердце. Ее покрыл холодный пот. Девушка не могла оторвать глаз от чудовища, которое хотело ее убить. Рука с дубинкой опустилась, но Саид стремительно прыгнул и прикрыл собой Каиру. Удар был так силен, что опрокинул обоих. Полицейский продолжал наносить удары, пока не устал. Каира боялась пошевелиться, чтобы не показать, что она жива. И подумала было, что Саид тоже нарочно затих, но вдруг почувствовала, что по ее пальцам течет густая липкая жидкость. Былой страх стал ничем по сравнению с огромной болью, которая охватила все ее существо. Она приподняла тело друга и закричала: «Убийцы! Убийцы!»

Двое полицейских подхватили Каиру и потащили в рейсовый автобус. Эти машины, реквизированные в управлении городского транспорта, служили для перевозки арестованных ко Дворцу спорта и Выставочному парку у Версальских ворот.

Один Лунес остался невредим. Он пытался руководить толпой, направляя ее по разным улочкам, примыкавшим к бульварам. Многие из прохожих помогали ЦРС, указывая им дворы и подъезды, где прятались арабские женщины и мужчины, обезумевшие от страха…

Было около восьми часов вечера, когда две огромные колонны, состоявшие из жителей бидонвилей Нантера, Аржантея, Безона, Курбевуа, начали движение по набережным у моста Нейи. Демонстрацию вели руководители ФЛН[16], разделявшие присоединявшихся к ним людей по группам. Их было по меньшей мере тысяч шесть. Они оставили позади остров Пюто и вошли в Нейи. Ни у кого не было оружия — ни ножа, ни даже камней в карманах. Один из руководителей демонстрации и его помощники проверяли подозрительных лиц и выгнали человек шесть, собиравшихся устроить драку.

Манифестанты хотели добиться отмены комендантского часа, введенного неделю назад для «французских мусульман», и продемонстрировать силу Фронта в столице Франции.

Путь был свободен. Собравшиеся различали вдали Триумфальную арку, освещенную по случаю официального визита в Париж иранского шаха с супругой. Как всегда, впереди шли женщины. Некоторые везли малышей в колясках. Кто мог подумать, что тремя сотнями метров ниже, под покровом темноты, их ожидала засада жандармерии с сотней приданных ей военнослужащих-алжирцев, призванных в армию Франции! Когда до этого места оставалось пятьдесят метров, внезапно, безо всякого предупреждения, застрекотали пулеметы. Юноша, шедший в первых рядах, упал первым. Стрельба продолжалась три четверти часа…

В ужасе перед увиденным Роже Тиро как загипнотизированный не двигался с места. Его внимание было приковано к убитым. Особенно к одному, с треснувшим черепом. Из его рта вытекали струйки крови, похожие на ползущих змей.

А напротив, на другом тротуаре, к Театру Гимназии подходили первые приглашенные. Человек пятнадцать из персонала охраняли вход в здание. Директор проклинал судьбу, испортившую премьеру пьесы Лесли Стевенса «Прощай, благоразумие». До сих пор от популярной актрисы Софи Демаре удавалось скрыть происходящее: весть о беспорядках могла расстроить ее. Но алжирцы, ищущие убежища, требовали, под видом ее «друзей», впустить их в ложу «звезды». Они могли сорвать спектакль.

— Они сами хотели этого, — сказал прохожий, обращаясь к Тиро.

Учитель пристально посмотрел на него:

— Им необходима медицинская помощь, их надо срочно отправить в больницу, иначе они все умрут.

— Вы, наверное, думаете, что они там, в Алжире, жалеют наших? Ведь они первыми начали стрельбу.

— Нет, у них не было оружия. Я здесь с самого начала, они бежали совершенно обезумевшие, пытаясь спрятаться, когда полиция открыла огонь.

Человек отошел, осыпая его бранью.

Директор театра подозвал офицера:

— Скорее сюда, человек пятьдесят спрятались у нас в мастерских и за кулисами… А через десять минут должна начаться премьера.

Полицейский тут же расставил своих людей с оружием в руках. Из растворенных дверей выходили перепуганные алжирцы с заложенными на затылок руками. А тем временем в конце коридора, в буфете, официанты протирали бокалы для шампанского.

Роже Тиро едва не вмешался, но ему не хватило мужества. Он видел, как избили владельца автомобиля, который пытался укрыть в своей машине раненого демонстранта.

У круглого здания почты, на углу улицы Мазагран, собирали арестованных. Растерянных алжирцев поставили в цепочку и вталкивали в автобусы одного за другим, осыпая ударами дубинок. Тщетно пытались они уклониться. В ожидании приказа водитель одного из автобусов читал газету «Паризьен». Роже Тиро машинально сосчитал переполненные машины, прошедшие мимо него: двенадцать. Больше тысячи арестованных!

Среди полицейских находился фотограф, снимавший со вспышкой самые жестокие сцены.

С самого начала демонстрации за происходящим наблюдал еще один человек, стоявший на углу, у кафе «Ле Жимназ». Хотя на нем была форма ЦРС, он ни разу не двинулся с места. Казалось, все, что человек видел, не имело к нему никакого отношения. Он не спускал глаз с Роже Тиро.

Выждав момент, человек вышел из тени, пересек бульвар, размеренным шагом направился к Нотр-Дам де Бонн-Нувель. Не обращая внимания на холод и дождь, снял кожаное пальто и перебросил его через левую руку. Затем надвинул поглубже каску, проверил, на месте ли мотоциклетные очки. На углу улицы Торель он остановился, вытащил из кобуры браунинг образца тридцать пятого года. Изготовленное на бельгийской национальной фабрике «Эрсталь», это оружие не зря считалось гордостью предприятия.

Неизвестный вытащил обойму с тринадцатью патронами, проверил ее и резким ударом ладони снова всадил в браунинг. Затем двинулся вперед, переложив оружие в левую руку под пальто. Хотя все это делалось явно не в первый раз, он не мог сдержаться и, стиснув зубы, весь дрожал. Во что бы то ни стало надо было преодолеть желание убежать, не выполнив приказа, и идти вперед, не думать…

Теперь он различал черты лица Роже Тиро и вспомнил данную ему фотографию. Широкий лоб, очки в роговой оправе, оригинальная рубашка с пристегнутыми кончиками воротника.

Как и во время исполнения предыдущих заданий, все решилось мгновенно, слишком быстро, чтобы можно было понять, как очутился он с левой стороны от преподавателя. Каждое его действие в точности соответствовало тому, что должно было совершиться. Ничто не могло его остановить. Как будто он уже выполнил непоправимое. Его правая рука на какую-то долю секунды скрылась под пальто и вновь появилась, сжимая рукоятку браунинга.

Роже Тиро не обратил на человека никакого внимания. Неизвестный подошел к нему сзади и быстрым движением левой руки зажал голову. Кожаное пальто закрыло лицо Тиро и коробку с пирожными. Выронив цветы, он вцепился в нападавшего, пытаясь освободиться. Неизвестный медленно приставил дуло пистолета к правому виску Роже Тиро и нажал на спуск. Затем оттолкнул тело вперед и отступил. Тиро с простреленной головой рухнул на тротуар.

Стрелявший вложил оружие в кобуру, спокойно надел пальто, поднялся по лестнице улицы Нотр-Дам де Бонн-Нувель и скрылся.

Рано утром на бульварах валялись лишь тысячи пар обуви и самые разные предметы — немые свидетели жестокой схватки. Специальная команда, посланная префектурой, собирала раненых и убитых, сваливая их в кучу как попало. Никто из состава команды не задумывался над тем, что они делали. Это была просто работа.

— Эй, идите сюда, здесь, на углу, пятнадцатый мертвец. Не очень-то хорош: пуля угодила ему в голову.

Солдаты перевернули тело.

— Черт возьми, это не «козел»[17]. Он похож на француза.

Начальник команды растерялся при виде убитого европейца и решил застраховать себя от неприятностей, доложив о находке начальству.

На другой день, в среду 18 октября 1961 года, газеты сообщили о забастовке железнодорожников и служащих парижского городского транспорта, требовавших увеличения заработной платы. Одна-единственная «Пари-жур» посвятила событиям прошлой ночи все страницу: «В течение трех часов алжирцы были хозяевами Парижа».

К полудню префектура подвела итог трагическим событиям: трое убитых, в том числе один европеец, 64 раненых и 11538 арестованных.

Глава третья

По просьбе матери Бернар выключил телевизор. Мюриель Тиро так и не оправилась после смерти мужа. Лишь ребенок, которого она ждала, не позволил ей умереть. Но как только он родился, она потеряла всякий интерес к жизни и теперь тихо угасала в своей трехкомнатной квартире на улице Бонн-Нувель. Мадам Тиро больше никогда не подходила к окну. Она боялась снова увидеть ступеньки лестницы, на которой октябрьским утром 1961 года подобрали тело ее мужа.

Бернар Тиро воспитывался бабушкой и дедушкой. Юношей он посвятил себя изучению истории. Как-то на лекции познакомился с Клодин Шене. В то время она работала над диссертацией о предместьях Парижа тридцатых годов. Общий интерес к истории и возможность совместного изучения пригородов стали приятной причиной внезапно вспыхнувшей дружбы.

— Ты прекрасно знаешь, Бернар, что пора ехать. Еще час, и дорога будет забита машинами.

Бернар подошел к матери и обнял ее:

— Мы вернемся через месяц. Самое позднее, в начале сентября. Я оставил консьержке наш адрес и телефон в Марокко. Если у тебя будут какие-нибудь проблемы, пожалуйста, не стесняйся и звони нам. Но не раньше чем через неделю. Мы остановимся на денек-другой в Тулузе, а затем двинемся дальше, через Испанию.

Клодин подала руку будущей свекрови. Мюриель Тиро даже не пошевелилась на прощание. Уже на лестнице Клодин не могла не сказать:

— Я никак к ней не привыкну. Кажется, я говорю с призраком.

Вместо ответа Бернар обнял ее. Синий потрепанный «фольксваген» стоял выше, на улице Сен-Дени. Клодин села за руль.

Тысячи парижан тронулись в отпуск одновременно с ними. После туннеля Сен-Клу девушка открыла люк на крыше и включила радио. Они поехали по направлению к Бордо и провели ночь в придорожном отеле. В Тулузе они были к обеду. Поели в ресторанчике «Ванель» рагу из улиток с орехами и петуха под винным соусом.

— Мне потребуется не больше двух дней. После обеда просмотрю несколько досье в мэрии и завтра поработаю в архиве префектуры.

— Ты по-прежнему не хочешь сказать, что ищешь?

Бернар вынул пачку сигарет «Житан» и, прежде чем ответить, затянулся, приняв иронический вид.

— Я занимаюсь опасным делом: в подполье действует таинственная организация. И ты избежишь опасности, если ничего не будешь знать об этом.

Девушка осталась в гостинице, а Бернар направился к мэрии через парк старого города. Дежурная указала ему зал. В 17 часов 30 минут его предупредили, что архив закрывается.

В то время как Бернар принимал душ, Клодин спросила:

— Как идет поиск подполья?

— Напал на след… Может быть, завтра, в префектуре, это подтвердится. А пока я узнал забавную вещь. Представь себе, что здесь, в Тулузе, военный совет семнадцатого округа приговорил к лишению прав и смертной казни некоего Шарля де Голля. Это произошло седьмого июля тысяча девятьсот сорокового года.

— Напиши об этом Женессу[18] для его передачи. Там выплачивается слушателям тысяча франков за интересные вопросы и удачные ответы.

— Обязательно. А что ты делала?

— Ждала тебя.

Смеясь, она обняла его.

Бернар проснулся очень рано. Он пришел в префектуру задолго до служащих и подождал ее открытия в кафе на улице Мец.

В архиве административных документов он был один. Только услышав колокольный звон кафедрального собора, отбивавший полдень, молодой человек попросил разрешения позвонить. Телефонист в гостинице «Меркюр» вызвал двенадцатый номер.

— Клодин, на этот раз я говорю серьезно. Действительно напал на след. Не жди меня обедать. Работа здесь кончается в шесть часов, и я просижу до конца дня.

— Рада за тебя. Но не задерживайся слишком долго.

Это был их последний разговор. В 18 часов 10 минут Бернар Тиро спустился по лестнице префектуры и пошел вверх по улице Мей, в сторону площади Эскироль.

Увидев это, человек, сидевший за рулем черного «Рено-30», приткнувшегося к тротуару, вышел из машины и последовал за Бернаром. Они миновали оживленные широкие авеню и вышли на тихие улочки с особняками и садами, отгороженными высокими заборами. Улицы становились все пустыннее. Внезапно Бернар почувствовал чье-то присутствие. Он обернулся и увидел в двух метрах от себя человека, достававшего пистолет. Бернар удивился, но не испугался этого пожилого запыхавшегося мужчины; он посмотрел вокруг, не понимая, зачем могло понадобиться оружие. Но прежде чем он осознал происходящее, его настигла первая пуля, пробившая плечо. Бернар пошатнулся. Стрелявший подошел ближе. Молодой человек почувствовал его дыхание, но у него не было сил сопротивляться. Вторая пуля попала ему в шею. Бернар упал, и убийца выпустил ему в спину еще шесть пуль.

…Последнее расследование, которое я вел, наделало столько шума, что начальство отправило меня подальше от столицы, в маленький городок Маржаволь, после чего я получил назначение в Тулузу, в районный комиссариат на улице Карно. Обычно мы вели дела с комиссаром Матабио, но он уехал в отпуск. И как раз в то время, когда он загорал на Корсике, служащие похоронных бюро города решили помериться силами с мэрией. В палящую жару началась забастовка могильщиков. Тулузский муниципалитет пожелал ввязаться в конфликт, надеясь на поддержку общественного мнения и на то, что все урегулируется само собой. Им было наплевать на полицию, которой пришлось выступить в роли посредника. Попытайтесь-ка уладить конфликт между родственниками покойников и бастующими. Я старался добиться мира «на поле брани», когда меня вызвал полицейский.

— Бригадир Ларден просит вас подойти к рации. Ему сообщили из комиссариата об убийстве в квартале Сен-Жером.

Машина стояла у ворот, и мне пришлось пересечь кладбище. Бригадир Ларден сидел в «Рено-16» и пытался разгадать секрет 43252000327114489856000 возможных комбинаций кубика Рубика.

— Мне удалось выставить правильный цвет на одной плоскости и на половине другой. Сын это делает с закрытыми глазами. У него в классе даже устраивают соревнования.

— Очень интересно. Ну а что кроме этого?

Бригадир покраснел.

— Прохожие обнаружили тело молодого человека. Убит из огнестрельного оружия. Бригада Буррасоля на месте, это в двух шагах от улицы Лангедок.

— Садитесь за руль, поехали. Включите сирену, иначе мы из-за отпускников не доедем до ночи.

Старший бригадир Буррасоль прекрасно знал дело: все службы, причастные к расследованию преступления, были на месте.

— Рад вас видеть, инспектор Каден. Я оставил тело в неприкосновенности. К нему никто не подходил.

— Прекрасно, Буррасоль. Ваше первое заключение?

— Пока ничего. Ни одного очевидца. Несколько пешеходов слышали выстрелы. Один из них заметил силуэт человека, уходившего по направлению к улице Мец. Пока это все. Продолжаем прочесывать местность. Убитый получил в спину чуть ли не десять пуль, как мне кажется, из девятимиллиметрового парабеллума. Его документы у меня. Видимо, проезжий турист.

Буррасоль протянул мне французский паспорт и кожаный коричневый бумажник. Документы были выписаны на имя Бернара Тиро, студента, родившегося 20 декабря 1961 года в Париже, проживающего в доме № 5 по улице Нотр-Дам де Бонн-Нувель. Там же лежал студенческий билет, выданный университетом Жюссье[19], и несколько фотографий молодой женщины. В закрытом отделении портфеля лежали восемь тысяч в чеках и счет ресторана «Ванель» на двух человек.

— Во всяком случае, он не пожалеет о последнем ужине: четыреста тридцать франков на двоих. Ищите человека, Буррасоль, который ужинал вместе с ним. И позвоните в канализационную службу города. Пусть они проверят люки в округе. Возможно, убийца бросил оружие туда.

— Это не так легко. Золотари все время отказываются нам помогать. Они, наверное, считают себя выше всяких законов.

— Ладно, займусь ими сам.

На другое утро, в девять часов, директор технических служб города принес мне оружие в полиэтиленовом пакете.

— Стоило вам попросить, инспектор, и вот результат. Наш служащий выловил его в коллекторе на улице Круа Бараньон. В том месте течение не такое сильное.

— Значит, можно предположить, что убийца бросил пистолет где-нибудь неподалеку от места преступления?

— Это пистолет? Никогда не знал разницы между пистолетом и револьвером.

— Очень просто: у пистолета обойма, а у револьвера барабан. Ваш парень не дотрагивался до оружия? Им же как будто объясняли, как надо действовать в таких случаях.

Я взялся за ствол пистолета и осмотрел его, не вынимая из мешка.

— Мы имеем дело с профессионалом.

Мой собеседник удивился. Видимо, кроме Конан Дойла, он ничего больше не читал.

— Откуда вы это узнали?

Он был так восхищен мною, что я постарался его не разочаровывать.

— Это очень распространенная модель номер одиннадцать «Лама эспесиаль». У него свои особенности, и наши лаборатории способны заставить его заговорить. Проблема в том, что эти пистолеты производятся на заводах в Виктории. Если вспомнить, что город расположен в баскской провинции Испании, то вы поймете, что из этого вытекает.

— Не имею ни малейшего представления.

— В семьдесят втором году группа басков-террористов из организации ЭТА напала на грузовик, перевозивший оружие. Исчезли триста пистолетов. Теперь время от времени французские преступники пользуются ими, хотя неизвестно, как они их добывают. Мы периодически находим оружие с номерами похищенной партии. Его список составила и передала нам гражданская гвардия Испании. Лаборатория могла бы определить отпечатки пальцев, но, к сожалению, пистолетом пользуются не для того, чтобы оставлять на нем следы… Тем не менее спасибо, господин директор, находка будет нам полезна.

Он с уважением протянул мне руку и поклонился. Я Не мог удержаться, чтобы не подшутить над ним:

— Долг платежом красен. Если на вашей работе или лично у вас что-нибудь такое случится, обращайтесь ко мне без колебаний.

Вслед за директором появился Буррасоль. На его лице всегда сияла улыбка: он никогда не терял присутствия духа.

— Долго искать девчонку не пришлось. Они ужинали в ресторане «Ванель» и попросили хозяина порекомендовать им гостиницу. Тот направил их в «Меркюр Сен-Жорж», в ста метрах от места преступления. Мы ей ничего не сказали, она вас ждет. Может быть, привезти ее сюда?

— Нет, поедем к ней сами. Скажите Лардену, пусть присмотрит за делами, и назовите ему гостиницу, где мы будем.

Дирекция отеля явно предпочла бы избежать нашего визита: черно-белую полицейскую машину попросили поставить в глубине паркинга. А нас отвели в отдельный кабинет.

Клодин Шене, видимо, не спала: под глазами темнели черные круги. Увидев нас, она встала.

— Что случилось с Бернаром? Я хочу знать…

Я глубоко вздохнул.

— Он мертв, его убили. Это произошло вчера вечером, после восемнадцати часов, недалеко от гостиницы.

На ее лицо легла печать огромной усталости. Я должен был напрячь слух, чтобы разобрать, что она пробормотала:

— Но почему, почему?

— Мадемуазель, я здесь, чтобы узнать это. В котором часу он ушел от вас?

— Рано утром. Я еще спала. Вероятно, до восьми часов. Бернар наводил справки в префектуре и позвонил мне в полдень, чтобы предупредить, что он не придет обедать.

— Какие справки он наводил?

— Он не хотел говорить. Шутя, уверял, что напал на след террористической организации.

— К несчастью, вполне возможно, что это не шутка. Не встречали ли вы знакомых в Тулузе?

— Нет, никого. Мы ехали в отпуск в Марокко. И специально сделали крюк, чтобы заехать в Тулузу. Мы здесь в первый раз. В первый и последний.

— Вы выходили после полудня или вечером?

Она грустно улыбнулась:

— Я так и думала, что вы будете этим интересоваться. Нет. Я обедала в ресторане гостиницы, можете спросить у официанта: овощи, говяжье филе, клубника со сметаной. Затем читала на балконе, там было солнце.

— И вы не побеспокоились по поводу отсутствия вашего друга? Он должен был вернуться в шесть часов вечера, а на следующее утро мои люди видят вас спокойно завтракающей сдобными булочками. Я имею все основания для удивления, мадемуазель Шене, ведь речь идет о преступлении.

Она закрыла лицо руками и разрыдалась.

— Он никогда не возвращался домой ночью. В Париже…

— Вы жили вместе?

— Да, именно «жили» — прежде. Последние шесть месяцев. Иногда вечерами, когда его что-то угнетало, он исчезал и возвращался рано утром безо всяких объяснений. В этом виновата его мать. Я хочу сказать, что ему не хватало веры в себя. Дело в том, что перед рождением Бернара его отец погиб при драматических обстоятельствах. Я об этом ничего не знаю, за исключением того, что на мадам Тиро тяжело подействовала смерть мужа. Она почти не выходит из квартиры и за все десять раз, что я была у нее, едва произнесла три фразы.

— Хорошо, мы возьмем вещи вашего друга. Бригадир Буррасоль выдаст вам расписку. Разумеется, вы должны остаться в Тулузе на несколько дней, пока идет расследование. И самое неприятное: вам придется пойти со мной в морг для опознания убитого.

За время нашего отсутствия в комиссариат явился свидетель. Ларден заставил его ждать у двери кабинета. Это был мужчина лет тридцати пяти — сорока, в кожаных брюках и куртке в яркую клетку, в шикарных мексиканских сапогах. Типичный клоун.

Сжав губы, я бросил Лардену:

— Настоящий карнавал! Надеюсь, мы не потеряем с ним много времени.

Прежде чем толкнуть дверь, я посмотрел на стареющего модника. Он причесывался, приглаживая волосы рукой и поправляя челку. Я пригласил его.

— Итак, у вас есть какие-то сведения об убийстве молодого человека?

Свидетель повернул ко мне лицо и высоким пронзительным голосом сказал:

— Не надо спешить. Я обратил внимание на молодого человека, когда он выходил из префектуры. Моя штаб-квартира находится напротив, в баре «У Вердье». Это единственное место, где можно играть в пашинко.

Лардену придется намылить голову после того, как я покончу с этим клоуном.

— Никогда не слышал о пашинко.

Он был счастлив объяснить игру новичку:

— Это денежный автомат японского производства. Вы покупаете стальные шарики у официанта, загружаете ими специальный ящичек, висящий на стене. С помощью ручек направляете шарики к цели через различные препятствия.

— Ну а затем?

Он посмотрел на меня, не понимая:

— Затем — начинаешь сначала.

— Потрясающе! Ну что ж, идите играть в шарики, а у меня есть дела.

— Но я действительно видел этого мальчика. И он был не один.

Я заинтересовался:

— Не один! Что вы этим хотите сказать?

— Так вот. Я кончил партию и уже хотел уйти, когда молодой человек вышел из префектуры. Я люблю смотреть на красивых парней, а про этого нельзя сказать, что он некрасив. Мне даже захотелось пойти за ним, но тут я заметил другого человека, который явно преследовал его. По-видимому, тип с деньгами, он следил за парнем из черного «Рено-30 ТХ».

— Вы видели его машину? Не запомнили номер?

— Нет, только цифры, соответствующие департаменту приписки: Париж. Тогда я плюнул на это дело и заплатил за еще один сеанс пашинко.

— Можете описать вашего соперника, его рост, одежду?

— Я видел его со спины. Субъект среднего роста, волосы с проседью. Одет как обычный служащий — серый костюм, черные туфли.

Я вызвал Лардена:

— Спасибо за клиента, он первый заметил убийцу. Человек из черного «Рено-30 ТХ» с парижским номером следил за Тиро с момента его выхода из префектуры. Свяжитесь с жандармерией, дорожной полицией, со всеми постами, взимающими плату за проезд по автодороге, от ворот Сен-Клу в Париже до пригорода Сен-Денье в Тулузе. Отложите всю остальную работу. За два последних дня по дороге Париж — Тулуза не могло проехать больше десяти таких автомобилей. Внимательно просмотрите все полицейские протоколы. А я займусь поисками машины в Тулузе, вдруг повезет.

Было одиннадцать часов. Я мог подвести итог проделанному: допрос, посещение морга, беседа с любителем игры в пашинко. Чтобы тщательно все обдумать, не хватало чашки хорошего кофе…

Следствие по делу об убийстве Бернара Тиро топталось на месте. Записка баллистической лаборатории лежала у меня на столе. Выстрелы были произведены из оружия, найденного в канализационном люке. Лаборатория произвела тридцатикратно увеличенную фотографию пуль. Они прошли через тот же ствол. Схема траектории показывала, что Тиро получил две пули спереди и шесть в спину уже после того, как упал на землю; попадания спереди были точными; по данным лаборатории, дистанция стрельбы составляла от двух до четырех Петров. Следующие выстрелы оставили следы ожогов. Убийца находился не далее пятидесяти сантиметров от жертвы.

Сообщение бригадира Лардена ничего не прибавило. Можно было подумать, что «Рено-30» вообще не существовал, если бы его водителю не пришла в голову дурная мысль отметить свой приезд в Тулузу убийством.

— Вы опросили служащих бензоколонок?

— Конечно, инспектор. Одного за другим. Это не сложно: такая машина, как «рено», имеет бак на семьдесят литров. Считается, что в среднем на автодороге ей требуется одиннадцать литров на сто километров. Если предположить, что она выехала с полным баком, то у Марманда или Ажана горючее должно было кончиться. Во всяком случае она не могла не заправиться. Однако ни у одной бензоколонки машина такого типа не останавливалась. Ни на пути в Тулузу, ни обратно.

— А почему вы думаете, что преступник уехал из Тулузы?

— Мне это кажется логичным. Человек получил задание ликвидировать Тиро; выполнив «работу», он спокойно поехал домой… Все говорит за то, что мы имеем дело с профессионалом. «Лама эспесиаль» принадлежит к числу пистолетов, украденных в Испании.

— Я согласен насчет оружия, но кое-что все же не клеится.

— Что же, инспектор?

— Само убийство. Прочтите записку лаборатории. Всю сцену легко восстановить. Тиро повернулся в сторону убийцы. По всей очевидности, он его не знал. В трех или четырех метрах человек вынимает оружие и всаживает две пули: одну в плечо, другую в шею. Тиро падает, и преступник добивает его шестью выстрелами в спину. Много ли вы знаете профессионалов, которые работают таким образом? Нет! Специалист подождал бы, когда цель окажется на расстоянии одного метра. Вытянув руку, он бы выстрелил ему либо в сердце, либо в висок, в зависимости от того, как его учили. Одну пулю, максимум — две. Вместо того наш «простак» опустошает целую обойму, рискуя всполошить весь квартал и быть схваченным. Заметим при этом, что только вторая пуля, попавшая в шею, оказалась смертельной. Все это склоняет меня к мысли, что убийца был лично причастен к делу, иначе чем объяснить его остервенение? Это не профессионал, а весьма опытный любитель. Таких ловить труднее всего. Чтобы его схватить, нам потребуется больше энергии и сообразительности, чем для решения задачи кубика Рубика.

Поедем в мэрию. Перед смертью Тиро интересовался архивами мэрии и префектуры. Он занимался историей. Вполне возможно, нужные ему документы связаны с его занятиями. Нельзя ничего оставлять без внимания…

Стоянка на рыночной площади была заполнена машинами до отказа. Ларден нашел место на улице Тор, рядом с кабаре «Ла Кав». Судя по тому, что сказал дежурный сотрудник, Бернар Тиро интересовался административными документами, относящимися к сорок второму — сорок третьему годам. Нам принесли все материалы, которые просмотрел Тиро. Это были договоры, торговые сделки, протоколы совещаний, ворох бумаге печатями, подписями, датами, цифрами. Ничего интересного. Если бы у нас был хоть какой-то след! День обещал быть нелегким. Я не нашел ничего существенного, если не считать отчета о сборе годового налога на собак в районе Тулузы в сорок втором году. Ларден откопал связку документов Военного совета, который приговорил бригадного генерала де Голля к смертной казни за государственную измену.

На другой день нас принял в префектуре месье Лекюссан, директор административного архива. Старый человек с лицом, изборожденным морщинами, да к тому же еще с протезом на искривленной ступне. Он проводил нас к стеллажам с документами. При ходьбе его туловище наклонялось влево, но в момент, когда голова едва не упиралась в железные стойки шкафа, протез стучал о паркет, и архивариус принимал вертикальное положение. Его покачивание сопровождалось едва слышным ворчанием:

— После вашего телефонного звонка, инспектор, я просмотрел досье, которые изучал убитый. Все они на букву Д. Старье, которого здесь предостаточно. Я отложил документы. Они на моем столе, там вам будет удобнее работать. Я полностью в вашем распоряжении.

Он тихонько прикрыл дверь и вышел, сопровождаемый постукиванием протеза.

— Удобный стук: мы будем точно знать, когда он подслушивает за дверью.

Шутка привела Лардена в хорошее настроение. Он взял первую связку бумаг и углубился в ее изучение.

«Дезинфекция», «Делегация», «Деньги», «Детство»…

Административные документы мало чем отличались от предыдущих. На этот раз они относились не только к Тулузе, но и ко всему департаменту Верхняя Гаронна. Вскоре мы знали назубок проблемы ассенизации в Мюре и в Сен-Годоне, ознакомились с жалобами коммун Монтастрюк и Легевен по поводу реконструкции национальных дорог номер восемьдесят восемь и сто двадцать четыре. Случайная классификация документов вела нас от смешного к трагичному. Так, записка префекта требовала разогнать муниципалитет города Лантье под тем предлогом, что его члены собирались в заднем зале таверны. В следующем письме те объяснили, что в помещении мэрии течет крыша, и потому они собираются в другом месте. Но им ничего не помогло: префект остался при своем мнении и разогнал советников.

«Депортация» рассматривалась администрацией так же, как и другие рядовые задачи. Казалось, чиновники заполняли списки именами лиц, подлежащих ссылке, с той же тщательностью, с какой выдавали талоны на уголь для населения и для школ. В пожелтевшей телеграмме от 29 сентября 1942 года, прикрепленной скрепкой к картону и подписанной Пьером Лавале[20], администрации рекомендовалось не разъединять семьи, которые увозили в ссылку. Текст уточнял, что «в связи с волнениями, вызванными этим варварским мероприятием, мне удалось получить от немецкой армии разрешение на то, чтобы детей не отделяли от родителей, а отправляли вместе с ними».

Пачка циркуляров, подписанных буквами АВ, претворяла эту директиву в жизнь. От призывов к гуманности — к расправе в печи Бухенвальда и Освенцима!

Я передал Лардену папки «Детство» и «Деньги», а сам погрузился в бюрократические глубины папки «Дезинфекция»…

Глава четвертая

Я застал Клодин Шене в холле гостиницы «Меркюр» за оплатой счета за номер.

— Здравствуйте, хотел попрощаться с вами перед отъездом.

— Никак не ожидала такой любезности со стороны полиции Тулузы. Вы действительно делаете все, что можете, но тем не менее город от этого не стал для меня приятнее.

— Жаль. Я пришел сказать вам, что тело Бернара Тиро будет отправлено в Париж в понедельник. Вскрытие ничего не дало.

При упоминании о вскрытии Клодин Шене закрыла глаза:

— Извините меня. Никак не привыкну… Вы напали на какой-нибудь след?

— Пока нет. Но мы имеем довольно точные приметы предполагаемого убийцы. Бригадир Буррасоль составит список лиц, находившихся в префектуре в тот вечер. Затем мы проверим этих людей, их финансовое положение, личную жизнь…

— С какой целью? Какое отношение они имеют к смерти Бернара?

— Возможно, убийца знал приметы жертвы лишь приблизительно, а ваш друг соответствовал им. Пока это только предположение, может быть даже абсурдное. Но ничем нельзя пренебрегать.

— Нет, это невозможно! Значит, Бернар погиб ни за что? Просто по ошибке?

— Повторяю: это только гипотеза. Но я не могу ее отвергать. Если она подтвердится, убийца и его покровители должны заметить ошибку и постараться исправить ее как можно скорее. Конечно, полиции приходится гоняться за привидениями чаще, чем нужно, но не исключено, что убийца все же выполнил свою миссию. Это означает, что он начал слежку за вами еще в Париже. Или поспешил сюда, узнав о вашей остановке в Тулузе.

— Вы весьма самоуверенны, инспектор.

— Если все не так, тогда я не понимаю, почему преступник приехал сюда, чтобы убить человека, который был у него под рукой в Париже? Зачем он следил за Бернаром, когда тот пошел в префектуру?

— Как он мог выследить нас так быстро?

— Это кажется сложным только на первый взгляд. Когда надо найти кого-то, все это делается достаточно просто. Поскольку ваши родные и друзья были в курсе предполагаемого отъезда, убийца мог позвонить вам, выдав себя за приятеля Бернара. А как, по-вашему, действуем мы? Точно так же. И узнать, где вы остановились, тоже проще пареной репы. Ежегодно издается справочник гостиниц Тулузы. Достаточно позвонить по телефону в гостиницы от А до М — «Меркюр». В ответ на просьбу дежурный охотно подтвердит присутствие в отеле месье Тиро и мадемуазель Шене. В гостинице сто семьдесят номеров, телефонный коммутатор получает ежедневно в среднем тысячу двести звонков. Эти цифры мне дала дирекция отеля. Поэтому, увы, никто не помнит о таком безобидном звонке. Чудес не бывает.

У меня к вам предложение. В связи со следствием я должен ехать в Париж. Не разрешите ли мне поехать с вами?

Она согласилась не раздумывая. Я подошел к Лардену, который припарковался около гостиницы, и прервал его борьбу с кубиком Рубика.

— Дайте мой чемодан. Меня пригласила мадемуазель Шене, и я еду вместе с ней. Встречайте меня из Парижа в субботу одиннадцатичасовым поездом.

— Хорошо, шеф.

Кажется, он впервые назвал меня шефом.

Слева остался Бланьяк. Указатель скорости «фольксвагена» не сходил с отметки сто тридцать километров. При такой езде мы должны были приехать в Париж после полудня. Но увидев дорожный ресторан в Сент-Андре де Кюбзак, Клодин решила остановиться. Не могу сказать, что я был этим недоволен. И даже позеленевшие от старости фотографии, рекламирующие неповторимый вкус здешних блюд, не смогли лишить меня аппетита. Я заказал яйцо в майонезе и жареное мясо с картофелем. Она довольствовалась овощами и чаем. Кроме банальных фраз вроде «Вас не беспокоит дым?» или «Вам не душно?», она за всю дорогу не промолвила ни слова.

— Что вы изучаете в институте?

Ответ был весьма лаконичен:

— Историю.

Пришлось подумать, прежде чем задать следующий вопрос:

— Какой период?

Мои усилия были вознаграждены.

— Парижский район начала века. В частности, я изучаю историю населения, осевшего на месте укреплений Парижа после их сноса в тысяча девятьсот двадцатом году. Это примерно тот район, где теперь проходит окружная дорога.

Вспомнив о своих занятиях, она оживилась.

— Довольно странная тема для молодой женщины. Такими вопросами должен был бы заняться скорее какой-нибудь военный в отставке или в крайнем случае бывший полицейский. А Бернар занимался второй мировой войной?

— С чего вы взяли? Он писал диссертацию «Ребенок в средние века».

— Я подумал об этом потому, что ваш друг интересовался документами в архивах мэрии и префектуры, относящимися к сорок второму — сорок третьему годам, и я решил, что он остановился в Тулузе, чтобы найти материалы, которых не было в Париже.

Здесь я в первый раз смог как следует рассмотреть девушку. Эти несколько мгновений общения разрушили чувство отчужденности между нами. Клодин больше не была для меня просто «клиенткой». Сказать по чести, судебный следователь предупредил меня, что она собиралась уехать из Тулузы утром, и я постарался добиться срочной командировки в Париж… За свою короткую карьеру я дважды влюблялся в свидетелей или в жертв преступлений, которые расследовал. А некоторые утверждают, что полицейские бессердечны!

Я продолжал рассматривать Клодин.

— Почему вы так смотрите на меня, инспектор? Мне это неприятно… У меня такое впечатление, будто вы сомневаетесь в моей невиновности.

— Хотите, чтобы я был откровенен?

— Считаю это вашей обязанностью. Иначе можно прийти в отчаяние.

— Я страдаю профессиональной болезнью, довольно распространенной среди молодых следователей, когда они встречаются с такими хорошенькими свидетельницами.

Она вскочила из-за стола:

— Немедленно замолчите! Я везу вас в Париж вовсе не затем, чтобы слушать комплименты, а для того, чтобы помочь следствию.

Следующую фразу она произнесла в туннеле Сен-Клу, рядом с Парижем, после пятисот пятидесяти километров пути.

— Где вам надо выйти?

— На углу авеню Версаль, там есть стоянка такси.

На прощание она холодно кивнула мне, резко включила первую скорость и со скрежетом рванула от тротуара.

На следующее утро я отправился на остров Сите. Пришлось несколько раз показывать командировочное удостоверение, прежде чем я добрался до центральной картотеки на пятом этаже. Все здесь было серого цвета — пол, стены, потолки. Даже лица и волосы служащих приняли тот же унылый оттенок. Воздух огромного помещения, его широкие шторы, закрывавшие окна, и двустворчатые двери, ведущие на лестницу, пропитались запахом теплой пыли. Я протянул дежурному запрос. Ожидание длилось час. Наконец меня подозвали к окошку и протянули коричневую карточку.

«А) Алфавитная картотека: Бернар Тиро не значится.

Б) Картотека округа: Париж-2, улица Нотр-Дам де Бонн-Нувель, дом 5. Лица, за которыми была установлена слежка: 1. Альфред Друэ. 2. Жан Валлет. 3. Роже Тиро. 4. Франсуаза Тиссо».

Я заполнил второй вопросник на имя Роже Тиро. Служитель быстро вернулся и записал прямо при мне:

«Алфавитная картотека: Роже Тиро, преподаватель истории в лицее им. Ламартина; родился 17 июля 1929 года в Дранси, департамент Сены. Скончался 17 октября 1961 года во время мятежа ФЛН в Париже. Возможно, был связан с алжирским террористическим движением».

Запись актов гражданского состояния парижской мэрии подтвердила, что речь идет об отце Бернара Тиро.

Потом я отправился в разведслужбу. Дальбуа, с которым я учился на факультете в Страсбурге, теперь заведовал там отделом идентификации. Мне повезло: он сидел в кабинете и рассматривал пикантные фотографии в журнале для мужчин.

— Привет, Дальбуа. Вижу, разведслужба не скучает. К тому же начальство оплачивает подписку?

Он подскочил и отложил журнал в сторону.

— Вот неожиданность! Каден! А я думал, что ты в Тулузе. Ну и чем здесь промышляешь?

— Успокойся, ничего опасного. Расследую дело об убийстве одного молодого парижанина, которого отправили на тот свет в двух шагах от моего комиссариата. Таким образом, я получил возможность пожить неделю в Париже за государственный счет. А как идут твои дела?

— Так себе. В министерстве создан отдел, которому мы должны передать всех лиц, прямо или косвенно связанных с терроризмом. Вот уже два месяца я только этим и занимаюсь. Меня превратили в настоящего чиновника.

Дальбуа встал, вытянувшись во весь свой немалый рост. Было видно, что он не занимается спортом. Летняя рубашка туго обтягивала жирный живот, а желтый цвет лица говорил о том, что этот человек плохо переносит крепкие напитки. Прошло пять лет, как мы виделись в последний раз, и за это время он заметно облысел. Со студенческих времен Дальбуа отличался страстью к элегантной одежде, однако его зарплаты, по-видимому, было явно недостаточно, чтобы покупать костюмы от Кардена.

— Ты заглянул к нам, чтобы вспомнить добрые старые времена?

— Не только. Я пришел еще и для того, чтобы ты просветил меня в одной истории, которая произошла в октябре шестьдесят первого года.

— Какое отношение она имеет к твоему расследованию?

Я решил быть с ним откровенным: Дальбуа не зря поставили во главе отдела разведывательной службы. При малейшем сомнении он откажет в любом содействии.

— Отец парня, убитого в Тулузе, как я узнал из картотеки, погиб во время волнений алжирцев семнадцатого октября шестьдесят первого года. И возможно, я напал на верный след. Ты слышал о «переносчиках чемоданов»? О лицах европейского происхождения, которые собирали деньги для ФЛН и переправляли их в Швейцарию?…

Он кивнул:

— Да, конечно, «Сеть Жансона»[21] и прочее… В «доме» еще работают два или три старика, которые знают это дело с начала и до конца. Но все завершилось в июле шестьдесят второго, в момент провозглашения независимости Алжира. Дела были закрыты и отправлены в архив. Французы, осужденные за помощь ФЛН, должны быть амнистированы. Кроме неприятностей, ты здесь ничего не найдешь.

Старание Дальбуа предупредить меня свидетельствовало о том, что тема была слишком опасной: друг юности превратился в стража «дома».

— Предположим, что репутация отца Тиро была подмоченной помощью ФЛН и он был ликвидирован в октябре шестьдесят первого года секретной службой, которая занималась чисткой политического пейзажа. В то время не очень-то любили французов, оказавшихся на другой стороне.

— Каден, ты слишком далеко зашел. Отдаешь себе отчет в том, что говоришь?

— Безусловно. Вначале состоялось несколько процессов, но они привели к обратным результатам: в глазах общественности обвиняемые выглядели жертвами. И пожалуйста, не говори мне, что ты не в курсе дела. Ведь ты работаешь в разведке. Ликвидацией ОАС[22], к примеру, занялся бывший префект департамента Сена — Сен-Дени, который во время войны руководил ударными отрядами де Голля. Наконец, участие секретных служб в убийстве Роже Тиро — только гипотеза. Не исключено, что ФЛН взялся наказать виновных в пропаже своих денег. Я бы даже сказал, что такое объяснение кажется мне более логичным, так как оно увязывается и со смертью сына Тиро. Представь себе, что, сунув нос в отцовские дела, Бернар нашел часть казны алжирцев…

— Ты высмеял меня за то, что я просматривал журнал с девочками. Зато сам ты, вижу, любишь сочинять приключенческие повести, действие которых происходит в подвале тулузской мэрии.

— Может быть, и в Тулузе. А может, и где-нибудь еще, где находится едва ли не больше всего лиц, репатриированных из Алжира и все еще живущих прошлым. Стоит проверить. Прошу тебя об одном: дай мне дело Роже Тиро.

Дальбуа снял трубку и набрал внутренний номер:

— Посмотрю, что можно сделать. Алло, Жербе? Это Дальбуа из идентификации. Мне нужно посмотреть дела «переносчиков чемоданов». Не исключено, что некоторые из них переквалифицировались в террористов. У тебя должно быть под рукой заключение. Достань мне также дело Роже Тиро, европейца, скончавшегося во время манифестации алжирцев в октябре шестьдесят первого года, он помогал ФЛН.

Дальбуа положил трубку, довольный собой. Мне показалось, что он был счастлив продемонстрировать маленькому инспектору из провинции свою власть.

— Через четверть часа все получишь. Кстати, ты женат?

— Нет. Не успею привыкнуть к одному месту, как переводят в другое. Посмотрю, как пойдет в Тулузе… А ты?

Он похлопал себя по животу:

— Разве не заметно? Надеюсь, у тебя найдется время, чтобы познакомиться с Жизель, она превосходная хозяйка.

В кабинет вошел коллега Дальбуа, Жербе. Он положил на стол объемистую папку с документами:

— Держи… Это все, что у нас есть о подпольной помощи партизанам.

Жербе бросил на меня быстрый взгляд, и Дальбуа разрешил его сомнения:

— Это мой друг, инспектор Каден. Он расследует какую-то темную историю об убийстве в Тулузе и воспользовался проездом через Париж, чтобы повидаться со старыми друзьями. Ты можешь продолжать, здесь все свои.

Жербе пожал мне руку.

— Раз уж ты сунул нос в эту историю, будь осторожен, — посоветовал он Дальбуа.

— О'кей. Буду осторожен. А досье Тиро?

— Не понимаю, что ты хочешь от этого типа. Его жизнь можно уложить в две строчки.

Дальбуа взял бумаги со словами:

— На его жизнь мне наплевать, я интересуюсь его смертью. Оставь мне папку, я верну ее к вечеру.

Жербе помахал мне рукой и вышел. Дальбуа вынул из папки карточку.

«…Роже Тиро родился 17 июля 1929 года в Дранси, департамент Сены, скончался 17 октября 1961 года в Париже. Преподаватель истории в лицее им. Ламартина в Париже. Женат на Мюриель Лабор. Политической или профсоюзной деятельностью не занимался. Член общества любителей истории. Его имя значится в списке подписавших в 1954 году Стокгольмское воззвание. После его кончины 20 декабря 1961 года в Париже родился сын, Бернар Тиро. Адрес: Париж-2, улица Нотр-Дам де Бонн-Нувель».

— О каком воззвании идет речь?

Дальбуа посмотрел на меня:

— Стокгольмское воззвание о запрещении атомного оружия.

— Инициаторами были коммунисты?

— Они участвовали. Но призыв подписали миллионы французов. Если покопаться, то выяснится, что под ним поставили подписи половина депутатов Национального собрания, как от правящего большинства, так и от оппозиции. Трудно придать какое-то значение этому факту. Здесь приложено заключение судебно-медицинской экспертизы: «Убит выстрелом в правый висок во время волнений алжирцев 17 октября 1961 года. Приблизительное время кончины между 19 и 24 часами. Вскрытия не было».

— У меня смутные представления об этой демонстрации. Префектура сообщила, что погибло от четырех до десяти человек, точное количество неизвестно. Департаментский профсоюз полиции говорит о шестидесяти убитых. А Лига прав человека…

Дальбуа сжал кулак и выбросил его вперед, как будто хотел кого-то ударить.

— …Я знаю, что ты думаешь об организациях этого типа, но в этом деле к их мнению стоит прислушаться. Они утверждают, что убито двести и еще столько же умерло в течение недели. Речь идет о серьезной операции — Орадур[23] в центре Парижа, о котором никто ничего не знает. Должны же существовать следы подобной бойни…

Дальбуа почесал щеку:

— Посмотрю, что можно сделать.

Он снял трубку и попросил Жербе.

— Я посмотрел бумажки: бедновато. Когда освободишься, зайди за ними. Мне нужно выяснить два-три вопроса.

Обернувшись ко мне, он добавил:

— Жербе сейчас придет. Только объясняться с ним буду я сам. А ты сыграешь роль бедного родственника из провинции. Понял?

Через две минуты Жербе уже сидел рядом со мной и слушал Дальбуа.

— Все же странно: на парижском тротуаре подбирают преподавателя истории, у которого голова набита свинцом, и не делают вскрытия. Следствие не ведется; никто не ищет ни причины убийства, ни убийцу. Если судить по документам, то никто не пытался установить, был ли Роже связан с ФЛН. Он больше похож на маленького тихого учителя. Что же за этим скрывается? Несомненно, есть какие-то другие данные. Ты в курсе?

Жербе прокашлялся и заерзал в кресле. Видно было, что он чувствует себя неловко.

— Послушай, Дальбуа, оставь все как есть. За последние двадцать лет ты первый поднял этот вопрос. Расследование ничего не даст. Тебе просто скажут, что преподаватель истории сообщал секретные сведения террористической организации, а французское правительство распорядилось его убрать. Сегодня эти события касаются только Франции и Алжира. Оба правительства не заинтересованы в том, чтобы извлекать на свет Божий призраки прошлого. Доказательством тому служит братская могила в Кеншела, в Алжире. При постройке стадиона землекопы нашли девятьсот скелетов. Судя по всему, французский иностранный легион уничтожил здесь алжирских солдат. Все всплыло только потому, что делом этим занялся журналист из «Либерасьон», любитель покопаться в грязи.

— Ты хочешь сказать, что о причине смерти Роже Тиро мы тоже сможем узнать только из газет?

— Вовсе нет. Те, кто сегодня стоит у власти во Франции, осудили действия полиции того времени. К тому же пришло время забыть, если не простить.

— Я тебя не совсем понимаю, Жербе. Если нынешние руководители осудили полицию и ту роль, которую ее заставляли играть, то дела такого рода служат для них удачной находкой! Можно еще поднять свой престиж, подтвердив этим верность демократическим принципам.

Мне показалось, что Жербе не понравился ход разговора. Он все больше ерзал в кресле, бросая в мою сторону недоуменные взгляды.

— Ладно, скажу больше. Под давлением депутатов и сенаторов от оппозиции генеральная инспекция, своего рода полиция над полицией, провела в октябре шестьдесят первого года специальное расследование. Примерно так, как это сделал премьер Израиля Бегин в связи с бойней в палестинских лагерях Сабра и Шатила. Министр внутренних дел назначил семь судей. Ты знаешь, что этот человек сейчас возглавляет Государственный совет. Помимо прочего, судьи должны были высказать свое мнение о причинах смерти шестидесяти человек, тела которых были доставлены в судебно-медицинский институт на другой день после демонстрации. Роже Тиро мог быть в их числе. Кстати, эта комиссия появилась на свет только благодаря настойчивости теперешнего министра внутренних дел.

— А результат?

— В заключении комиссии говорилось, что парижская полиция выполняла свою задачу, защищая столицу от бунта, который устроила террористическая организация. Однако в печати об этом ничего не было. Документы комиссии и краткий доклад о действиях различных групп полиции, принимавших участие в событиях той ночи, существуют в двух экземплярах. Один находится в министерстве, другой здесь, в архивах национальной полиции.

Дальбуа встал, улыбаясь:

— Именно он-то мне и нужен.

Жербе побледнел и как-то сгорбился.

— Это абсолютно невозможно. Никто не имеет доступа к этим документам. Ты ведь знаешь законы о публикации государственных документов: пятьдесят лет хранения в тайне. И не в моей власти нарушить их. Некоторые документы истлеют скорее, чем увидят свет. Вы, как и я, знаете, что правительство нуждается в сильной и сплоченной полиции. Если октябрьское дело будет выставлено на всеобщее обозрение, то тут же начнут осуждать решения министерства внутренних дел и действия префекта полиции. Шум вокруг всего этого может привести к смене командиров доброй половины рот ЦРС. Ведь ими по-прежнему командуют те же офицеры. Кто же этого захочет? Уж конечно, не власти. По сравнению с потерей доверия к тем, кто поддерживает порядок в стране, их выигрыш был бы ничтожен.

Здесь Дальбуа подбодрил коллегу:

— Что неоценимо у профессионалов разведки, так это прекрасное знание дел… Успокойся, Жербе, я не собираюсь просить тебя раскрыть государственные тайны. Тем более что наша работа заключается как раз в их охране. Если я тебя правильно понял, досье находится под тщательным надзором. Малейший ложный шаг с моей стороны, я и вылечу из «дома». Все ясно. У тебя в самом деле нет документов, которые можно было бы посмотреть?

— К сожалению, ничего существенного… Остается обычный путь: перелистать газеты шестьдесят первого года, листовки, донесения осведомителей. У нас их немало на микрофильмах. До сих пор хранятся несколько тысяч фотографий следственного управления. Ничего конкретного. Помню, что тогда возникли проблемы со служебным фотографом, неким Марком Ронером. Он должен был фотографировать работу специальной бригады, но пленку так и не сдал. Во всяком случае, это официальная версия. В начале шестидесятых годов фотографирование и киносъемки были не так распространены, как теперь. Мы располагаем только десятью или пятнадцатью снимками, сделанными прохожими. Кроме того, известно, что группа бельгийского телевидения снимала часовой фильм о происходивших событиях. Она приезжала в Париж, по-моему, ради визита иранского шаха, а сняла демонстрацию сначала из автомашины, а потом из кафе, где укрылись операторы. Бельгийское телевидение фильм не показывало. Мы пытались купить у них ленту, но безуспешно. Могу вам дать координаты киношников и Ронера…

Я прервал его:

— Насчет Марка Ронера не трудитесь, я уже встречался с ним…

Дальбуа открыл рот и пронзил меня взглядом. Жербе вскочил:

— Что это значит? Выходит, делом занимаешься не ты!.. На каком основании я должен помогать этому господину?

Дальбуа объяснил, чем вызваны вопросы об убийстве Роже Тиро. Он с трудом успокоил коллегу, пообещав держать его в курсе наших розысков. Но как только закрылась дверь, он устроил мне хорошую взбучку.

— Я тут стараюсь вовсю, чтобы потихоньку вытянуть из аса разведки максимум сведений, а ты вместо благодарности ставишь меня в дурацкое положение. Можно подумать, что ты это делаешь нарочно. Теперь я понимаю, почему ты не сидишь долго на одном месте. Избавиться от такого бестактного субъекта — элементарная мера предосторожности. Скажи мне, по крайней мере, каким образом ты познакомился с Ронером?

— Год назад в Курвилье.

— Значит, он больше не работает на нас?

— С шестьдесят первого года. Сотрудник следственного управления рассказал мне о его неприятностях. Директор кабинета префекта решил сжить фотографа со света. В сентябре тот получил два предупреждения. Во время демонстрации Ронер фотографировал самые жестокие столкновения и считал, что с такими снимками он хозяин положения. Несколько дней спустя группа неизвестных «специалистов» произвела обыск в фотолаборатории и у него дома. Все его архивы изъяли. Ронер очутился на улице, уволенный за «грубые ошибки». После чего открыл частную студию и стал снимать дни рождения, свадьбы и церковные праздники в Курвилье.

— Что ждет и тебя, если будешь совать нос в чужие дела.

Глава пятая

За последний год здесь ничего не изменилось. Я толкнул дверь фотостудии.

— Вот неожиданность! Инспектор! — грузный, одетый в неизменный черный бархатный костюм, фотограф был явно удивлен. — Вы вернулись к нам?

— Нет, работаю в Тулузе и веду следствие по одному странному делу… Случайно в разговоре о нем услышал ваше имя.

Он пододвинулся ближе. Я коротко рассказал историю двух Тиро.

— Что же вы хотите от меня, инспектор?

— Хотел бы услышать от вас о событиях октября шестьдесят первого года. Особенно, если вы были у Фобур Пуассоньер. Даю слово, что не привлеку вас к следствию. Хочу понять, что же в самом деле произошло тогда. Никто не желает говорить об этом, и практически нет никаких следов… Если бы не смерть Бернара Тиро в Тулузе, я бы ничего об этом не знал.

Ронер откинулся на спинку стула.

— К чему ворошить прошлое? Уж не думаете ли вы, что я назову вам имя убийцы? Той ночью я нащелкал добрый десяток кассет, по меньшей мере триста пятьдесят снимков. Но не помню, чтобы я снимал хоть одного европейца, если не считать шпиков.

— Были ли убитые в силах порядка?

— Нет, ни убитых, ни раненых. Люди из ЦРС просили сфотографировать их в позе охотника, попирающего труп алжирца. Вспоминая об этом, я поражаюсь. Демонстранты были безоружны и даже не пытались сопротивляться. Они лишь пробовали бежать или прятались в подъездах домов. В начале волнений в префектуре был организован штаб. Оттуда сообщили о десяти шпиках, якобы убитых ФЛН на Елисейских полях. Я помчался туда на полицейском автобусе, стоявшем в резерве. Услышав эту новость, ЦРС рассвирепели, как дикие звери. Но там ничего не произошло. Ни один из полицейских не получил даже царапины. Зато алжирцы получили сполна. За четверть часа я насчитал шесть трупов. Не говоря о раненых.

— А как было на Бульварах?

— Там была настоящая бойня. Солдаты были вооружены до зубов: ружья, гранатометы, дубинки. Они перегородили грузовиками улицу и открыли огонь по алжирцам из-за укрытия. Я спрятался в холле кинотеатра «Миди-Минюи», помню даже название фильма, который показывали в тот вечер: «Воскресители трупов».

— Значит, я могу не ходить в центр кинематографии.

— Почему?

— Перед смертью Роже Тиро, видимо, ходил в кино. У него в кармане был найден билет.

— Не думаю, что кто-то подложил билет в карман мертвеца…

— Допускаю, Ронер, что вы вовсе не рветесь мне помочь.

— Ошибаетесь, инспектор, я не увиливаю. Семнадцатое октября для меня важная дата. Конец моей карьеры в полиции. За двадцать лет я никому обо всем этом не рассказывал. И вдруг появляетесь вы и заставляете меня выложить все, что у меня на душе. Дайте время подумать. Кажется, я пересек улицу Фобур Пуассоньер перед зданием «Юманите». Выпил кофе в баре «Ле Жимназ». Там находилась группа бельгийского телевидения. Никто из них не верил своим глазам, глядя на это побоище. Бельгийцы устроились за музыкальным автоматом, и оператор вел съемку без перерыва. Хотя было уже темно.

— Вы ничего не заметили возле улицы Нотр-Дам де Бонн-Нувель?

— Ничего, инспектор. Затем я вышел из бара и направился к Версальским воротам, где в Выставочном парке собирали арестованных алжирцев. Но на Бонн-Нувель стреляли со всех сторон. Там-то оказалось больше всего убитых и раненых, не считая закрытого двора в Сите.

— Вы хотите сказать, что демонстрантов убивали в самой префектуре? Это невозможно!

— В ту безумную ночь все было возможно. Правительство объявило о трех или четырех убитых. Цифру надо увеличить по крайней мере в пятьдесят раз. К двум часам ночи вызвали целую бригаду из Института судебной медицины, чтобы увезти сорок восемь трупов из маленького садика, примыкающего к собору Парижской богоматери. Судя по упорным слухам, речь шла о руководителях ФЛН, привезенных в Сите для допроса. Их поместили в изолированное помещение на втором этаже, а затем туда внезапно вошли десять шпиков с автоматами на изготовку. Арестованные решили, что настал их последний час, и ринулись к забитой двери в глубине комнаты. Под их нажимом дверь распахнулась. Она вела в штабной зал префектуры. Префект и его окружение, которые координировали операцию, услышав шум, решили, что ФЛН напал на их штаб. Вся охрана Сите была брошена против арестованных. Результат — сорок восемь трупов. Судебные медики нашли серьезные причины для объяснения кончины каждого убитого. Все сведения сдали в архив. И для всех лучше, чтобы они там оставались.

В первый раз за весь разговор со мной Ронер оставил иронический тон.

— У вас хватило мужества сунуть нос в грязные дела, но, чтобы вылезти из грязи, не надо производить много шума.

Я добрался до Парижа из Курвилье и вышел у Северного вокзала часов в пять. В это время редкие пассажиры торопились к автобусной остановке.

Мне пришла в голову мысль навестить госпожу Тиро, но потом я подумал, что приличнее было бы предоставить возможность ей самой выбрать время и место встречи. Сидя в баре «Виль де Брюссель» в ожидании пива, я решил вызвать по телефону Бельгию. Пять минут спустя дежурная бельгийского радиовещания и телевидения осведомилась, с кем я хочу говорить.

— Прошу соединить меня с господином Дерилем или с господином Терлоком из отдела репортажей. Это по поводу фильма, снятого для передачи «Девять миллионов».

— Этой передачи не существует уже десять лет. У нас в стране теперь двадцать миллионов населения. Могу связать вас с господином Дерилем. Он ведет актуальные темы в вечерних последних известиях.

К телефону подошел Жан Дериль.

— Алло, у телефона инспектор Каден из Тулузы. Я веду следствие об убийстве молодого человека, отец которого погиб во время октябрьских событий тысяча девятьсот шестьдесят первого года в Париже. Во Франции мало документов об этих событиях, по крайней мере доступных документов. Поэтому я хотел бы посмотреть фильм, снятый вами в то время.

— Это странно слышать — особенно от полиции… За истекшие двадцать лет я убедился в отсутствии интереса к таким пленкам со стороны французского правосудия. Могу предоставить их в ваше распоряжение. Давайте договоримся о времени.

— Прекрасно. Я на Северном вокзале. Следующий поезд в Брюссель в семнадцать сорок пять. Готов встретиться с вами сегодня же вечером.

— Ценю решительных людей, инспектор. Согласен. Мы снимаем эпизод на «блошином рынке», на площади Же де Баль, там и встретимся. А что именно вы хотели бы посмотреть? Тогда был смонтирован десятиминутный фильм с комментарием, который так никогда и не был показан. Наверное, ваш посол приложил к этому руку. В архиве у нас хранятся несмонтированные кадры на час.

— Монтаж меня не интересует. Буду вполне удовлетворен архивной пленкой. До скорого свидания на «блошином рынке».

Я добрался до Брюсселя через Турне и попал в центр развороченного города с бесконечными объездами и путаницей односторонних улиц. Казалось, город перенес землетрясение. Понадобился целый час, чтобы доехать до старых кварталов. Все магазины были закрыты, и создавалось впечатление, будто город находится в состоянии войны. Таксист сказал, что идет расширение вокзала. Он высадил меня на углу улицы Ренар. Площадь была окружена кордоном полиции, но достаточно было произнести имя Дериля, как меня пропустили. Я направился к телевизионному грузовику. Человек с седеющими волосами до плеч и в круглых очках в железной оправе посмотрел на меня выжидающе.

— У меня свидание с режиссером Дерилем.

— Вы попали в точку, инспектор. Это я. Подождите минуту, и я буду в вашем распоряжении. Мне нужно определить несколько планов для съемок.

Вернувшись к грузовику, где я его ждал, он продолжил:

— Вы не первый француз, интересующийся фильмом об алжирской демонстрации. Ваша разведывательная служба пыталась купить оригинал и копии у бельгийского управления радио и телевидения, но наша дирекция не согласилась. Думаю, что лица, отвечавшие за бойню, не очень хотели бы огласки… Если говорить правду, мы приехали в Париж не для того, чтобы снимать демонстрацию, а ради Жака Бреля[24]. Он давал концерты в «Олимпии». Помню, что артист начинал на другой день, но генеральную репетицию отменили.

Тем временем мы устроились в машине телевизионщиков. Дериль сел перед монитором. Вставил кассету.

— Я проверил: здесь ровно час семь минут. Если какой-то кадр привлечет ваше внимание, достаточно записать номер по счетчику, и мы сделаем вам несколько фотографий.

Изобразительный ряд был чудовищен. Первую часть снимали с автомашины, ехавшей по улицам. Плотные ряды озверевших ЦРС и жандармов громили безоружных перепуганных манифестантов. Отсутствие звука усиливало впечатление от сцен насилия. Внезапно машина остановилась и тихонько подъехала к тротуару. Широкое движение камеры, которую оператор держал в руке, позволило узнать квартал Ла Вилет. В кадре появилось черное пространство бассейна, где канал Урк соединяется с каналом Сен-Дени. Объектив внезапно задвигался, и оператор выделил группу мужчин, суетившихся на улице Корантен Кариу. Они направлялись к ограждению моста. Мокрые кожаные пальто и каски блестели под дождем. Вдруг они бросили в воду чье-то тело. Мне показалось, что я даже услышал всплеск воды. Затем бросили второе тело, третье… Одно и то же движение повторялось одиннадцать раз.

…Появился фасад кинотеатра «Рекс», рекламная афиша фильма «Пушки Наварина».

…Крупным планом возникло лицо молодой алжирки, тут же загороженное черной формой полицейского. Когда тот отодвинулся, на месте женщины стоял мужчина, на которого обрушилась дубинка. Угол съемки снова изменился. Часть экрана занял проигрыватель-автомат в кафе.

…Отряд жандармов окружил кучку демонстрантов. Автобусы парижского транспорта стояли подальше, у улицы Сантье. Туда грубо тащили алжирцев. Машины отъезжали одна за другой, набитые арестованными. Водители оставались один на один с «грузом» из ста — ста пятидесяти узников. Однако ни один из них не пытался бежать: Париж был забит войсками, и бегство казалось им бессмысленным.

…Камера переместилась влево и поднялась по бульвару Бонн-Нувель. Оператор показал витрину кафе «Мадлен-Бастий», на углу улицы Нев. По тротуару спокойно шел человек в форме ЦРС. Вот он снял с себя кожаное пальто — это выглядело странным в бушующем квартале. Казалось, он не обращает внимания ни на дождь, ни на побоище, мимо которого проходил. Оператор не задержался на этом эпизоде и вернулся на несколько метров назад, к раненому алжирцу. Прошли бесконечные тридцать секунд, пока камера вновь не двинулась вперед. Полицейский по-прежнему шел размеренным шагом. Он пересек улицу Торель, добрался до улицы Нотр-Дам де Бонн-Нувель, на мгновение остановился, как будто колеблясь, затем повернул и поднялся по ступеням лестницы. Там стоял человек с букетом цветов и коробкой в руках. Полицейский остановился рядом с ним.

…На переднем плане собрали алжирцев с закинутыми на затылок руками. Капитан изо всех сил пытался удержать возбужденных солдат, которые норовили избить арестованных. Следующие кадры снимались перед Парижской оперой, где полиция установила кордон для защиты людей, идущих в театр. Затем экран опустел. Я нажал кнопку «стоп» и стал ждать Дериля. Вскоре он залез ко мне в грузовик.

— Ну, инспектор, повезло? У вас довольный вид…

Я кивнул:

— Да, узнал парня, которого ищу. По счетчику номер кадра восемьсот тринадцать, ближе к концу ленты. Если вы пустите аппарат снова, я покажу его.

Он посмотрел отобранную сцену, вынул кассету и попросил ассистента снять отпечаток с кадра, на котором был изображен полицейский, облокотившийся на перила лестницы рядом с Роже Тиро.

Когда были готовы фотоснимки, Дериль вызвал такси и настоял на том, чтобы заплатить за меня. Я обещал держать его в курсе следствия.

Глава шестая

Мадам Тиро согласилась принять меня на следующий день после обеда. Я побродил по Парижу и пришел на Бульвары, почти бессознательно проделав путь полицейского из ЦРС, которого сняли двадцать лет назад бельгийские кинематографисты. С тех пор здесь мало что изменилось, если не считать афиши кинотеатра «Рекс», где теперь красовался рисунок из мультфильма Уолта Диснея.

Я перешел улицу напротив кафе «Мадлен-Бастий», терраса которого занимала большую часть тротуара. Затем двинулся вверх, к воротам Сен-Дени. Нужная мне Нотр-Дам де Бонн-Нувель не выходила непосредственно на бульвар, она была выше, к ней вели две лестницы. Одна широкая и слегка изогнутая, вторая узкая и крутая. Этот квартал выглядел островом спокойствия и тишины.

Дом номер пять по улице Нотр-Дам де Бонн-Нувель с ажурными решетками на окнах походил на типичное старое ухоженное парижское здание. Его фронтон, украшенный барельефом в греческом стиле, изображал музыкантов со свирелью и флейтой. На стекле двери к консьержу висел список жильцов с указанием этажа и номера квартиры. Слегка запыхавшись, я поднялся на четвертый этаж. Мне пришлось нажать на звонок несколько раз, прежде чем госпожа Тиро открыла. Один за другим повернулись три замка, затем дверь приоткрылась на несколько сантиметров, удерживаемая цепочкой.

— Я — инспектор Каден. Мы говорили с вами утром по телефону.

Дверь закрылась, цепочку сняли, и я попал в квартиру.

Вдове Роже Тиро, по-видимому, было не больше сорока пяти лет, но добровольное затворничество превратило ее в старуху. Она шла впереди меня по коридору, сутулясь, едва отрывая ноги от пола. Казалось, что малейшее движение стоило ей неимоверных усилий. Глубоко вздохнув, она опустилась в кресло и посмотрела на меня пустым взглядом.

Комната была погружена в темноту, ставни закрыты, и только одно окно давало доступ свежему воздуху. Солнечные лучи едва проникали через створки жалюзи. Я пододвинул стул к столу.

— Как вы уже знаете, я веду следствие по делу об убийстве вашего сына Бернара. Пока оно остается для нас загадкой. Нет серьезных улик, позволяющих вести розыск. Врагов у него как будто не было, личная жизнь кажется вполне ясной… Но если быть откровенным, то меня смущает одно обстоятельство — смерть его отца, вашего мужа.

Я наблюдал за реакцией женщины, но упоминание о гибели мужа не произвело на нее впечатления.

— …Я случайно узнал о драматических событиях, в которых погиб ваш муж. Ничто не позволяет мне утверждать это, но можно предположить, что сына убили по тем же причинам, что и отца. Вы не задумывались над этим?

Похоже, что я обращался к стене. Мадам Тиро смотрела сквозь меня, куда-то вдаль. Я продолжал:

— В шестьдесят первом году следствия не было, и ваш муж официально числится среди жертв алжирской демонстрации. Но чьей жертвой? Официальная версия вызывает сомнение. Еще не поздно исправить ошибку.

Она впервые вздрогнула, встала и прислонилась к буфету.

— Все это — прошлое, господин инспектор. Ни к чему вновь возвращаться к событиям и искать виновных.

Она останавливалась после каждой фразы.

— …Муж умер, сын умер. Вы не можете вернуть их к жизни. Я принимаю судьбу такой, какая она есть, и надеюсь соединиться с ними как можно скорее.

— Но почему же? Что вы хотите скрыть? Роже Тиро был убит во время демонстрации. Вы знали, что он занимался подпольной деятельностью, оказывая помощь ФЛН?

— Вы ошибаетесь. Муж абсолютно не интересовался политикой. Он увлекался своей работой, историей. Ей он посвящал все время и в лицее, и дома. В день смерти он, как обычно, возвращался домой после уроков.

Она еле двигалась по комнате, тщательно обходя окна, которые выходили на улицу. Я подошел к ним просто из любопытства, но это движение вызвало у мадам Тиро настоящую панику. Задыхаясь, она прижалась к противоположной стене.

Часть стены с окном была покрыта густым слоем пыли, видимо, к этому месту никто давно не подходил. Неожиданно для себя резким движением я отдернул занавески. Оконная задвижка не поддавалась, мне пришлось сделать усилие, чтобы открыть створки. В комнату ворвался день, луч солнца осветил Мюриель Тиро. Я выглянул наружу. На улице, десятью метрами ниже, около мастерской слесаря, суетились люди. Группа юношей поднималась по лестнице улицы Нотр-Дам де Бонн-Нувель.

Мадам Тиро убежала в кухню. Она плакала, дрожа в нервном припадке. Я обнял ее за плечи.

— Я здесь, чтобы помочь вам. Идемте, не бойтесь…

Взяв ее за руку, я медленно подошел с ней к месту, которого она так боялась. Чем ближе подходила она к окну, тем сильнее становилось ее отчаяние. Она вскрикнула, но все же позволила вести себя. Мне удалось встать вместе с ней у окна.

— Прошу вас, откройте глаза. С тех пор прошло столько лет. Вам нечего бояться.

Она расслабилась и перестала плакать. Ее ресницы дрогнули, и она решилась посмотреть на улицу.

— Вы были тут, не правда ли, когда его убили? Скажите мне… Вас никто не допрашивал как свидетеля?

Мадам Тиро отошла от окна и села в кресло. Перенесенное испытание изменило ее. Теперь она казалась сильнее и моложе, ей можно было дать ее настоящий возраст.

— Да, я стояла, облокотившись на подоконник. Последний урок Роже заканчивался в пять часов. Он должен был вернуться по крайней мере два часа назад. В то время я ждала ребенка и очень нервничала. Беременность проходила тяжело, и врачи запретили мне выходить из дома, чтобы избежать преждевременных родов. Роже не предупредил об опоздании. А тут началась демонстрация: крики, драка, взрывы гранат, выстрелы. Я была как безумная и бросалась то к окну, то к двери, едва услышав шаги на лестнице. В какой-то момент я заметила мужа на улице, он подходил к дому. Я все помню так, будто это произошло вчера. Он шел с букетом мимоз и коробкой с пирожными, поднялся на несколько ступенек и остановился возле перил, наблюдая за происходящим. Я крикнула, чтобы он не задерживался, но из-за шума на улице он не услышал мой голос.

— Месье Тиро был один?

— Сначала — да, но немного спустя возле него остановился человек в форме полицейского, по-моему, из ЦРС. Он выглядел странно: несмотря на дождь и холод, нес свое кожаное пальто на руке. Затем незаметно скользнул сзади к Роже, захватил его голову левой рукой. В другой он держал револьвер. Я кричала, кричала так громко, как только могла, но безрезультатно. Хотела спуститься, но с трудом добралась до двери… из-за Бернара. То есть из-за живота. Бедный Бернар!

— Извините меня за то, что заставил вас снова пережить тяжелые воспоминания, но другой возможности нет. Дело в том, что бельгийские кинематографисты сняли на пленку часть этой сцены. Оператор находился на другой стороне бульвара. У меня есть фотография, сделанная с одного из кадров. Речь идет о последних мгновениях жизни вашего мужа. Лицо убийцы наполовину закрыто, но все же видно достаточно ясно. Вы посмотрите?

Она согласилась.

— Вы знаете этого человека?

— Нет. Я никогда не встречалась с ним. И никогда не видела мужа с полицейскими. Не понимаю, почему они его убили…

— И последнее, мадам. На этом мы закончим. Несколько минут тому назад вы сказали, что муж заканчивал уроки в пять часов. Как же вы можете объяснить его возвращение домой двумя часами позже? Ведь чтобы дойти от лицея до квартиры, достаточно десяти минут.

— Не могу объяснить, инспектор, но это так.

— Часто ли он опаздывал?

— Раз в неделю, иногда два… Знаете, беременность не позволяла нам иметь интимные отношения. Не могу сказать, что мне приятно говорить об этом, но допускаю, что Роже мог встречаться в это время с другой женщиной, и не вижу в этом ничего плохого.

— Я тоже. Извините, но профессия часто заставляет меня касаться личных отношений людей, порой даже интимных. Я задал этот вопрос потому, что в списке вещей, обнаруженных в карманах вашего мужа, упоминается билет в кинотеатр «Миди-Минюи». Думаю, что в нем-то и дело. Двадцать лет тому назад уважаемый преподаватель истории должен был, вероятно, стесняться даже перед женой своего увлечения фантастическими фильмами. Зная номер билета, я попрошу проверить в Национальном центре кинематографа точную дату выдачи.

Она улыбнулась. Я подумал, что за все двадцать два года это была ее первая улыбка.

— Вашего мужа убили не случайно. Я сужу по бельгийскому фильму. Убийца действовал по определенному плану, у него были приметы жертвы. Человек из ЦРС, хотя я не исключаю и того, что он был переодет в форму роты безопасности, направился к улице Нотр-Дам де Бонн-Нувель без всяких колебаний. Он действовал как профессионал. То же самое можно сказать и об убийстве вашего сына в Тулузе. Кажется невероятным, чтобы ваш муж стал жертвой просто потому, что он похож на кого-то другого. Думаю, что его выбрали совершенно сознательно. Бесспорно, он мешал кому-то, причем мешал так сильно, что с ним решили расправиться. Вы уверены, что он не занимался никакой политической, профсоюзной или аналогичной деятельностью?

— Я ведь вам уже сказала. За исключением опозданий — походов в кино, как вы считаете, и я вам верю, — не вижу ничего загадочного в жизни мужа. Дома Роже никогда не касался этих тем. Мы разговаривали об истории и литературе. Его особенно интересовали средние века, и он отдыхал за работой над книгой о своем родном городе Дранси. Он был необычайно привязан к родителям, которые живут там же.

В доме родителей он провел всю свою молодость. Что касается книги, которую писал Роже, то она у сына, вернее, у его невесты Клодин. Вы с ней знакомы?

— Да, я познакомился с ней в Тулузе. Мне хотелось бы посмотреть эту работу. Они с Бернаром ладили между собой?

— Честно говоря, не знаю. Девушка неохотно приходила сюда. Я заметила, что она плохо чувствовала себя у меня. Видеть ее было свыше моих сил. Жить со мной нелегко. Они производили впечатление счастливых молодых людей. Это все, что я могу сказать.

Выйдя от Мюриель Тиро, я попал на Бульвары. Перед тем как повернуть, обернулся и посмотрел на окно ее квартиры. Она стояла у окна и махнула мне рукой. Какой-то момент я наблюдал за ней, прежде чем ответить, затем спустился в метро. Дальбуа советовал доехать на электричке до конечной остановки.

Здесь, на площади, начинались местные автобусные маршруты. Дальбуа жил в экспериментальном квартале, нечто среднее между дешевыми многоэтажными громадами и частными домиками. Жилые «ячейки» его дома выглядели беспорядочно расположенными кубами. Крыша нижней квартиры служила террасой для верхней. Я позвонил в квартиру номер семьдесят три. Мне открыл сам Дальбуа.

— Привет, Каден. Я уже думал, что ты не придешь.

— Ну что ты! Твое приглашение для меня большая радость.

Он представил меня Жизель, занятой приготовлением ужина. Она закрыла духовку и повернулась ко мне. Показывая на фартук, сказала:

— Извините меня, я не успела переодеться.

Хозяин продемонстрировал мне квартиру, вплоть до последнего стенного шкафа, затем повел в гостиную и включил телевизор, но при этом убрал звук.

— Ну как дела?

Я рассказал ему о путешествии в Брюссель и посещении матери Бернара Тиро. Он сразу заинтересовался снимком:

— У тебя фотография с собой?

Я положил ее на столик, заставленный бутылками.

— Совершенно невероятная история! — Он поднес снимок к глазам. — У твоего ЦРС вполне правдоподобный вид. За исключением того, что отсутствуют отличительные знаки. Логически рассуждая, он должен носить на форме номера роты и района. Что ты думаешь по этому поводу?

— Для обычного времени это верно. Но не в тот вечер. Я узнал: все правила были отменены. Войска использовали взятое со складов оружие. Вполне допустимо, что солдаты получили приказ снять отличительные знаки.

— Ты ввязался в опасное приключение. Я уже советовал тебе и повторяю еще раз: плюнь на это дело. Веди следствие в Тулузе с прохладцей. С тебя никто не спросит. Дело кончится списанием в архив. Ты ничего не потеряешь. Найдешь другое не столь опасное убийство и наверстаешь упущенное. Рюмку анисовой?

— Нет, спасибо, я в такую жару не пью крепкие вина.

— Тогда перейдем к столу. Я сам составил меню в память о нашей «каторге» в Страсбурге.

Притворно жалуясь на тяжесть, Жизель Дальбуа внесла глиняный горшок с внушительным количеством шукрута — тушеной капусты с кровяной колбасой и сосисками, который она водрузила между двумя бутылками эльзасского вина.

— Давай, Каден, не стесняйся. Эта капуста по-страсбургски. Жизель неплохо ее готовит. Ну, как ты находишь?

— Изумительно! Поздравляю вас, мадам.

Мы покончили с едой, обильно спрыскивая ее вином. Кофе Жизель подала нам на террасе, на свежем воздухе.

Они проводили меня до вокзала. Пока мы шли, я вручил фотографию Дальбуа.

— Окажи мне последнюю услугу: попробуй узнать что-нибудь об этом типе. Конечно, найти его не просто. Тем более что он с тех пор наверняка отошел от дел. Если ничего не найдешь, придется послушаться твоего совета.

Дальбуа сунул фото во внутренний карман пиджака. Подошел поезд. Я устроился у окна и опустил стекло. Мой друг, стоя на перроне, приподнялся на цыпочки и приблизил лицо к окну, чтобы никому ничего не было слышно.

— Ничего не обещаю, Каден. Дай мне три-четыре дня. Откровенно говоря, твой клиент из ЦРС опаснее взрывчатки. У меня одно желание: избавиться от его мерзкой рожи как можно быстрее. Позвоню тебе в Тулузу, как только узнаю что-нибудь новое. Прощай. До встречи.

Не могу сказать, что следующее утро было для меня большим событием, вовсе нет… Но все же сердце слегка забилось, когда я услышал по телефону голос Клодин.

— Инспектор, я хотела бы вас поблагодарить. Мать Бернара рассказала мне вчера вечером о беседе с вами. Не знаю, как пойдет дальше следствие, но уже то, что вы сделали, служит нам большой поддержкой.

Я что-то пробормотал в ответ, предоставив ей инициативу в разговоре.

— Вы возвращаетесь в Тулузу вечером? Да?

В ее голосе мне послышалась легкая досада, почти сожаление.

— Да, я еду поездом в четыре часа. Может быть, мы увидимся до отъезда? Во всех случаях встреча необходима, так как я хотел бы задать вам несколько вопросов. Что вы делаете в полдень?

— Работаю над диссертацией.

— А я-то полагал, что у студентов сейчас каникулы…

— В данной ситуации это весьма грустные каникулы. Я предпочитаю работать, чтобы как-то занять себя. Впрочем, у меня интересная тема. А что касается вашего предложения, то я согласна встретиться. Я занята съемкой местности между Порт д'Итали и Порт де Жантийи. Там, на бульваре Келлермонн, есть маленький ресторанчик. Он называется «Стадион». Если вы не возражаете, то можно там встретиться в час дня.

Конечно, я не возражал.

Клодин ждала меня в глубине зала.

— Итак, инспектор, о чем же вы хотели меня допросить?

Клодин произнесла эти слова так взволнованно, как будто ответ был ей крайне необходим. Я все еще помнил наше молчаливое путешествие, закончившееся на стоянке такси. Перемена в настроении девушки была слишком разительна.

— Неужели я выгляжу солдафоном? Мне просто нужно узнать от вас кое-какие детали. Пока мы не располагаем новыми данными, которые позволили бы объяснить убийство вашего жениха. Нет никаких зацепок, кроме гибели его отца. Однако, откровенно говоря, это запутывает нас еще больше.

Клодин прервала меня:

— Но у вас есть след: мать Бернара говорила о фотографии…

— Да, я надеюсь найти этого ЦРС. Думаю, именно он убил Роже Тиро в шестьдесят первом году. Но я не заблуждаюсь: у нас только один шанс из ста. Я предполагаю, что эти два убийства связаны между собой, хотя то, что произошло в Тулузе, вызывает недоумение: почему убийца так рисковал? Да, вот еще что. Мадам Тиро упомянула о существовании рукописи, посвященной истории Дранси, которую оставил ее муж.

— Рукопись у меня дома, — ответила девушка. — Бернар хотел закончить эту работу в память об отце. Я вам отдам ее хоть сегодня.

Я взял Клодин за руку, когда она поставила чашку на стол. Она не противилась этому.

Поздно вечером я был в Тулузе.

Глава седьмая

На столе в моем кабинете лежала телеграмма из Парижа: Дальбуа нашел следы убийцы Роже Тиро и выслал вслед подробное письмо.

Я полистал бумаги, лежавшие на столе. Грабежи квартир, вождение машины в нетрезвом виде, неповиновение полиции… Почтальон пришел в пять часов; я сразу бросился ему навстречу.

В груде почты лежало письмо Дальбуа. Инспектор разведки писал:

«Дорогой Каден!

Твоего человека зовут Пьер Каз. Он действительно входил в специальную бригаду, занимавшуюся ликвидацией руководителей ОАС и ФЛН в последние годы алжирской войны. На всякий случай сообщаю тебе, что все дела, касающиеся событий в Алжире, закрыты июльским декретом 1962 года. Помимо прочего, в декрете говорится, что никто не может быть объектом полицейского или судебного преследования в связи с действиями, совершенными в Алжире или метрополии до провозглашения перемирия.

Каз сейчас на пенсии. Еще несколько месяцев назад он жил недалеко от тебя, в деревушке Гризоль, на национальной дороге № 17.

Будь осторожен! Ты идешь по острию ножа. Уничтожь мое письмо по прочтении, как я это сделал с фотографией, которую ты мне оставил.

С приветом, Дальбуа».

Я вытащил из ящика стола зажигалку и сжег письмо. Затем отдал почту секретарше и вышел поискать Лардена.

— Поехали в Гризоль. Это местечко на семнадцатой дороге.

Пьер Каз жил в маленьком домике, окруженном красивым садом. Я подошел к калитке и позвонил в колокольчик. Человек лет шестидесяти выглянул из окна первого этажа:

— Кто вам нужен?

— Я — инспектор Каден из Тулузы. Со мной мой заместитель, бригадир Ларден. Хотел бы поговорить с вами в частном порядке.

Пьер Каз вышел из дома и открыл калитку.

— Чем обязан визиту полиции? Жена вышла в магазин, но я все же могу предложить вам что-нибудь.

Нас провели в большую комнату с камином и дорогой мебелью. Хозяин достал несколько бутылок, два стакана, соленые орешки.

— Два стакана потому, что сам не пью — врачи запретили. Зато поглощаю много лекарств…

Он налил нам анисовой.

— Так вы расследуете мои дела, инспектор, или дела моей жены?

— Не совсем… Вам не трудно пройти со мной в сад? Я люблю ходить.

Пьер Каз несколько удивился, но предложение принял. Я решил перейти прямо к делу.

— Мое появление не носит официального характера, поэтому мне будет понятно, если вы откажетесь отвечать…

Он сделал знак, чтобы я продолжал.

— Совсем недавно в Тулузе был убит молодой человек… Бернар Тиро… — Я следил за его лицом, но при упоминании этого имени на нем ничего не отразилось. — Его убили без очевидного мотива. Мы все проверили — за ним не числится никаких грехов. Тут все в порядке. Однако, проводя расследование, я обратил внимание на то, что отец юноши, Роже Тиро, был застрелен в октябре шестьдесят первого года в Париже на улице Нотр-Дам де Бонн-Нувель. Следствия при этом не было. Но группа бельгийского телевидения совершенно случайно сняла на пленку последние минуты жизни Роже Тиро. И все сходится на том, что стреляли в него вы.

Пьер Каз сжал кулаки и сунул руки в карманы брюк. Его плечи дрогнули. Закрыв глаза, он глубоко вздохнул. Потом нагнулся и с трудом сел на большой камень.

— Как вы узнали? Ведь все архивы хранятся под грифом «Совершенно секретно»…

— Я же вам сказал — случайная съемка бельгийского телевидения.

— Присядьте, инспектор. Вы затронули очень тяжелые для меня воспоминания… Я не ждал такого удара… Какие бы предосторожности ни предпринимались, ничего не скроешь. Порой ничего не скроешь. Что вы хотите услышать от меня?

— Почему вы убили Роже Тиро?

На какую-то секунду он растерянно посмотрел вокруг:

— Я просто получил приказ и должен был его выполнить. Больше мне ничего не известно.

— Приказ вы получили от руководства бригады?

— Зачем вы спрашиваете, если знаете ответ? Да, приказы отдавало руководство бригады… Нам поручали убирать самых активных руководителей ОАС и ФЛН. Префектура снабжала нас пропусками и оружием, которое невозможно было идентифицировать. На случай неприятностей мы имели прямой телефон директора службы безопасности. Я помню его до сих пор: МОГ-68-33. Наверное, его уже давно сменили. Чтобы не оставлять никаких следов, мы все заучивали наизусть.

Знаете, наша работа была не из веселых. Мы жили в подполье. Это совсем не похоже на ту работу, которой занимаетесь вы. Каждый из нас действовал автономно, используя собственные методы разведки, сам организовывал операцию.

— А как было с улицей Нотр-Дам де Бонн-Нувель?

— Руководство бригады выбирало кого-нибудь из нас для ликвидации очередной жертвы. Убрать человека никогда не доставляло мне удовольствия. Я говорю за себя, не за других. Знаете, я участвовал в Сопротивлении и в освобождении Восточной Франции. Был под ружьем в Индокитае и привык смотреть опасности в глаза. Не так уж приятно всадить пулю в живот или в сердце вьетнамца, даже если он собирался сделать то же самое с тобой. Но пустить пулю в голову молодому французу, о котором ты ничего не знаешь, безоружному, сзади… Это тяжело. Успокаиваю себя лишь тем, что мой поступок, быть может, помог избежать покушения или сократить войну на день или хотя бы на час…

— Что же все-таки произошло с Роже Тиро?

— Все как обычно. Связной оставил мне записку в «почтовом ящике», куда я наведывался дважды в неделю. В ней я прочитал инструкцию. Что касается Тиро, если его так звали, то мне дали фотографию и сведения о его привычках и перемещениях. Я решил действовать во время какой-нибудь демонстрации. Под надуманным предлогом собирался вызвать его по телефону. Но мой первоначальный план не пригодился. В тот день он пошел в кино. Сначала я хотел убить его в зале. Наверное, так и нужно было поступить. Тогда меня не смогла бы снять бельгийская группа.

— Вы не задавали себе вопроса о том, почему вы должны были убить этого человека?

— А вы думаете, что людей ОАС мучила совесть после того, как они взорвали двенадцать моих друзей тридцатью килограммами взрывчатки? Или когда они бросили гранату в школьный двор? Я видел детей, пострадавших от взрыва. Хорошо, что вам не довелось слышать крики ослепших детишек! В то время я избегал задавать себе подобные вопросы, чтобы не сойти с ума.

— Кто давал вам задания? Теперь вы мне можете сказать, прошло двадцать лет, и это уже история.

— Не уверен в последнем. Так вот, специальной бригадой руководил Андре Вейю, и она входила в официальную полицию, хотя в списках и не значилась. Лучшее тому доказательство то, что это время учтено в моей пенсионной книжке, причем год считался за два.

— Значит, решение об убийстве Роже Тиро принял ваш командир Вейю?

— Во всяком случае, он был в курсе. Руководящая группа бригады полностью соответствовала типу нашей деятельности. Она самостоятельно принимала решения. У Вейю было по меньшей мере три заместителя, но в срочных случаях он все решал сам.

— Чем он занимается сегодня?

— Скоро уйдет на пенсию. После роспуска специальной бригады ему дали место в управлении по уголовным делам в префектуре Парижа. Правительство умеет быть благодарным.

Подошел Ларден. От него пахло как минимум еще двумя анисовыми. Мы попрощались.

Уходя, я как бы невзначай заглянул в гараж, где стоял большой зеленый «мерседес» шестидесятых годов. Не автомобиль, а мечта! Я сказал Лардену:

— Ну и машина! Везет же людям…

— Да нет, инспектор. Пока вы разговаривали в саду, вернулась его жена. Она приняла меня за посланца из больницы. Старику осталось совсем немного. Вы обратили внимание на его лицо? Врачи дают ему три или четыре месяца жизни.

— А ведь не скажешь. Крепкий человек, если знает, что приговорен…

— Он не знает, насколько серьезно болен. Врачи говорят ему о какой-то особой язве.

Мы сели в машину. Бригадир развернул ее и повел к Тулузе. Я оглянулся. У калитки стояла пожилая женщина в сером платье. Мне показалось, что она записывает номер нашей машины.

В тот же день, впервые после отпуска, в участке появился комиссар Матабио. Настроение у него было жуткое. Ворвавшись в комнату и едва поздоровавшись, он присел на край стола и скрестил руки на груди. Должно быть, он очень торопился: я заметил, что один носок его был надет наизнанку.

— Послушайте, Каден, я хотел бы знать, что здесь произошло за время моего отсутствия?

— Ничего исключительного, комиссар, если не считать забастовки могильщиков. — Я хотел выиграть время, чтобы понять, не пожаловался ли Каз на мой визит. — Забастовка длилась неделю, произошло несколько столкновений с семьями, ожидавшими погребения покойников. В остальном — обычная суета. Всяческие жалобы, не хочется рассказывать. Лично я большую часть времени посвятил самому крупному делу месяца — убийству Бернара Тиро. Материалы о моих контактах в Париже и Тулузе готовы…

— Это все? — спросил он с раздражением.

— Да, не вижу ничего более важного.

— Ну а дело об убийстве продвигается?

— Не так хорошо и не так быстро, как хотелось бы. Но кое-что реальное все же добыли. Тиро убит парижанином, примерно шестидесяти лет. Есть заявление свидетеля, заметившего убийцу, когда тот выходил из машины «Рено-30 ТХ» черного цвета с парижским номером. Он следовал за жертвой. Ларден проверил все заправочные станции и гаражи между Тулузой и Парижем, но никто не помнит машину и человека, похожего по описанию на преступника. Причину нападения мы так и не узнали. Юноша ехал в Марокко вместе с невестой…

— Зачем же парижанину ехать в Марокко через Тулузу? Это не самый прямой путь.

— Да, это так. Но Бернар Тиро и его невеста — историки; они заехали в Тулузу для ознакомления с городскими архивами. Два дня я просматривал вместе с Ларденом хранящиеся там документы, но безрезультатно. Зато в Париже обнаружились любопытные вещи. Отец жертвы был убит при весьма загадочных обстоятельствах в октябре шестьдесят первого года, во время демонстрации алжирцев. Могу даже сказать, что он был не убит, а казнен.

— Кем же?

— На первый взгляд его убрали по политическим мотивам, из государственных соображений. Я нашел агента, которому поручили эту работу. В то время этот человек состоял в специальной бригаде, что-то вроде подпольного ударного отряда, созданного министерством для нейтрализации руководителей ОАС и ФЛН. Руководил бригадой крупный чин из префектуры Андре Вейю. Во всех случаях дела прикрыты амнистией.

— Вы думаете, что эти два дела связаны между собой? Не столь уж сложно предположить, что сын Тиро смог найти убийцу отца и приехал сюда, чтобы отомстить за него. Вот для чего он сделал крюк.

— Я не против такой гипотезы, но есть целая куча деталей, которые не укладываются в эту схему. И в первую очередь — агент, Пьер Каз. Помимо возраста, его внешность не соответствует человеку, которого видел свидетель. Да и зачем ему усложнять свою работу, добывая машину с парижским номером и совершая преступление среди бела дня с максимальным риском?

— Но если вы не смогли найти следы «рено», то, может быть, потому, что убийца и не совершал поездки из Парижа в Тулузу?

— И все же машина была. За неделю, предшествовавшую смерти Бернара Тиро, во Франции не было зарегистрировано ни одной кражи машин этого типа. Я сам проверял список похищенных автомобилей.

— А не одолжил ли кто убийце свою машину? Поинтересуйтесь времяпрепровождением Каза и посмотрите, не ездит ли на ней кто-нибудь из его друзей. Вы были еще раз в архиве после того, как узнали об этой алжирской манифестации?

— Нет, а что следует посмотреть?

— На вашем месте я бы побывал там еще раз. Теперь вы знаете, о чем идет речь: связь с Пьером Казом или со специальной бригадой. У вас есть небольшой шанс раскопать причину этого убийства. Не получится лишь в том случае, если жертва вела просто историческое исследование…

— Слишком много совпадений. По правде говоря, я должен найти убийцу Бернара Тиро. Но меня по-прежнему интересует, почему никому не известный учитель из лицея имени Ламартина становится объектом задания агента политической полиции во время алжирской демонстрации. Если бы у меня достало наглости, то я бы отправился к бывшему патрону специальной бригады Андре Вейю. Тем более что теперь он ничем не рискует…

— Не буду учить вас, Каден, следствию, хотя никогда не отказываю в совете. Можете работать, как считаете нужным. Лишь бы это привело к аресту виновного. Но предупреждаю, что, если вы выйдете за рамки закона, на меня не ссылайтесь. Это будет ваша личная инициатива. Не хочу, чтобы мое имя было связано с каким бы то ни было нарушением.

— Всегда брал ответственность на себя, комиссар, и убежден, что эти два преступления связаны между собой…

— Пока связь в том, что по неизвестным причинам убиты отец и сын. Вы только что сказали о двух преступлениях, хотя перед этим заметили, что убийство Роже Тиро покрыто амнистией. Будьте осторожны.

— Постараюсь, комиссар.

— Стараться недостаточно. И не опирайтесь на ваши «убеждения», оставьте их судьям. Мне нужен преступник, которого можно так же убедительно представить, как и труп, подобранный около префектуры. Я предпочел бы, чтобы вы оставались во главе комиссариата, пока не закончите следствие. Таким образом будете чувствовать себя свободнее.

Глава восьмая

В тот день я вернулся домой пораньше и лег в постель в восемь часов, сразу после последних известий. Но уснуть долго не мог. Встал и, подойдя к книжной полке, увидел незаконченную монографию Роже Тиро, отданную мне Клодин. Это была не книга, а скорее макет, предназначенный для типографии. На первой странице красовался герб города Дранси, на второй — название: «Дранси с основания и до наших дней. Роже Тиро, преподаватель лицея им. Ламартина».

Я быстро пролистал монографию. На многих страницах оставались пустые места, обведенные карандашом. Автор, видимо, предполагал поместить туда фотографии, графики, рисунки. Первая глава была посвящена историческому прошлому тех мест. Я бегло проглядел текст, стараясь установить лишь общий смысл. Затем перескочил через несколько столетий и взялся за современность. Я узнал, что в тысяча девятьсот тридцать четвертом году, когда население городка превысило сорок тысяч человек, была принята смелая строительная программа: в Дранси должны были построить первые французские небоскребы. Весь этот комплекс должен был называться «Чайкой».

Говоря о сороковом годе, Тиро упомянул о немецких солдатах, захваченных в плен и содержавшихся в «Чайке». (Дело в том, что первые французские небоскребы не имели успеха у публики, а потому за бесценок были проданы министерству обороны.) Здесь я обратил внимание на то, что французской армии удалось захватить пленных во время «странной войны».

Но немцы вскоре вошли в Дранси, и роли поменялись: заключенные превратились в тюремщиков. С лета сорокового года здесь были размещены взятые в плен французские и английские солдаты, а также мирные граждане из Югославии и Греции, захваченные в Париже. Двадцатого августа сорок первого года «Чайка» была официально преобразована в концлагерь для участников Сопротивления, «сомнительных» лиц, евреев, цыган и прочих перед их отправкой в Германию или в оккупированную Польшу.

Роже Тиро привел цифру: семьдесят шесть тысяч женщин, детей, стариков прошло за три года через Дранси и отправлено затем в Освенцим. По его данным, из них спаслось менее двух тысяч человек.

Каждую неделю через Дранси проходили три тысячи узников под конвоем четырех немецких солдат и нескольких десятков их французских приспешников. Автор подчеркнул цифру: «четыре».

Отдельная таблица указывала, сколько и из каких районов Франции прибывало в Дранси заключенных. Впереди всех шел парижский район, за ним Тулуза, столица Пиренеев. Парижский район занимал в этом страшном перечне все первые места, за исключением графы «дети моложе 3 лет». В Париже их было одиннадцать процентов, а в Пиренеях — двенадцать.

Рассказ о «Чайке» подошел к концу. Позже, в августе сорок четвертого года, лагерь служил для размещения нескольких тысяч французов, обвиненных в сотрудничестве с врагом. Среди самих известных заключенных были певец Тино Росси, драматург и эссеист Саша Гитри…

На этом я уснул.

Войдя в комиссариат на следующее утро, я с удивлением обнаружил Лардена, стоящего на столе. Он снимал огромную дорожную карту Франции, закрывавшую почти всю стену.

— Что вы делаете, Ларден?

Он повернулся ко мне и что-то пробормотал, но я не понял ни слова.

— Говорите яснее…

Бригадир поднес ладонь ко рту и выплюнул полдюжины кнопок:

— Отдел снабжения прислал нам новую дорожную карту. Там все дороги, включая и те, что еще строятся. Поэтому я снимаю этот антиквариат.

Повесив новую карту, Ларден спрыгнул вниз, подошел ко мне и взглянул на дело рук своих:

— Никакого сравнения, инспектор.

Я не мог оторвать глаз от ярких линий автодорог, пересекавших страну. Главные дороги были отмечены двойной оранжевой чертой.

— Взгляните-ка на карту, Ларден. Вы ничего не замечаете? Я имею в виду автодороги…

Он посмотрел на меня с удивлением:

— Нет… Дорог стало вроде немного больше… Думаете, они ошиблись?

— Посмотрите внимательнее. Это же совершенно очевидно. Расследование надо начинать сначала. Прямо сейчас.

— Какое расследование, инспектор?

— Их же у нас не тысяча. Речь идет об убийстве Бернара Тиро. Вам придется снова опросить все полицейские посты по автодороге Париж — Тулуза, все станции обслуживания, все дорожные рестораны.

— Так мне скажут то же самое, что и две недели назад. Если не считать тех, кто просто пошлет к черту.

Я подошел к карте, взял линейку и показал на оранжевую линию:

— Кто вас просит опрашивать тех же лиц? Мы просто ошиблись направлением. Преступник мог приехать в Тулузу не по дороге А-десять, через Бордо, а через Лион, по А-шесть…

— Но это же глупость! Там на триста километров больше!

— И все же, Ларден, это вполне возможно. Я хочу получить от вас ответ уже к вечеру. Не упустите ничего и никого. Звоните мне по любому поводу в комиссариат или домой.

Ларден отдал честь и вышел, а я отправился в префектуру. Архивариус поднял руку, приветствуя меня, и сразу же подошел, хотя каждый шаг ему давался с трудом.

— Рад вас видеть, господин инспектор. Чувствую, что наши старые бумаги вас очаровали.

Я подождал, пока он подойдет, и тогда ответил:

— Да, что-то вроде этого. Вот хочу снова взглянуть на документы, которые смотрел раньше, в связи с делом несчастного молодого человека.

— Вы продвигаетесь вперед, если это не секрет?

— Я пришел для простой проверки. Наверное, у вас есть список лиц, обращавшихся раньше в архив?

— Разумеется. Таково правило. А почему вы спрашиваете, инспектор?

Я попытался придумать сносное объяснение:

— Это мысль комиссара Матабио. Мы идем по следу бывшего сотрудника полиции, который знал семью Бернара Тиро. И я хочу посмотреть, не фигурирует ли его имя в этих списках.

— Я с удовольствием сделаю это для вас. Для меня такой список обычное дело.

— Спасибо, не нужно. Скажите, где находится список?

— Позади вас, в комнате заместителя архивариуса. Все карточки сложены в хронологическом порядке.

— А почему не по алфавиту?

— В этом нет необходимости. Карточки никто никогда не спрашивал. Мы их заполняем только для того, чтобы соблюсти правила.

Заместитель архивариуса, молодая женщина в больших роговых очках, скрывавших лицо, показала мне ящик с карточками. Я быстро нашел на одной из них имя Бернара Тиро с объяснением причины обращения и указанием досье, которое он просил, — на буквы «Де». Затем просмотрел карточки в поисках имени Пьера Каза, но ничего не нашел и вернул ящик женщине. Меня вдруг осенило, и я попросил список лиц, обращавшихся к ним в шестьдесят первом году, и открыл толстый том на странице, помеченной «октябрь». Мне показалось, что меня кто-то толкнул. Я обнаружил карточку, заполненную Роже Тиро 13 октября 1961 года. Имя обратившегося: Роже Тиро. Место жительства: Париж-2. Цель запроса: личная. Характер документов: на «Де».

Я возвратил карточки.

— Вы нашли, что хотели, месье?

— Кажется, да. Спасибо.

Заведующий архивом ждал меня в проходе с папками в руках.

— Вот все на «Де». Это те бумаги, которые вы смотрели прошлый раз. Может быть, сейчас вам повезет больше. Нашли следы бывшего полицейского?

— Нет, по-моему, комиссар идет по неправильному пути.

Я выложил содержимое скоросшивателя на стол и разобрал папки. Отодвинув «Дезинфекцию», «Делегацию», «Деньги» и «Детство», взял «Депортацию».

Досье состояло из служебных записок, которыми обменивались чиновники с очевидной целью повысить эффективность машины по уничтожению людей. Подписанные инициалами А. В. и титулом «секретарь тулузской префектуры», они были адресованы министру внутренних дел. Тот же человек направлял инструкции местной полиции для выполнения нацистской программы.

Старательная работа местной администрации вскоре позволила нашему району отхватить первое место у Парижа по числу жертв, намного опередив всю страну. Сложив папки в скоросшиватель, я постучал в дверь Лекюссана, но не получил ответа. Поискав архивариуса среди шкафов и не услышав стука его протеза, я спросил заместительницу:

— Начальства нет?

— Месье Лекюссан вышел минут десять назад. Вы хотите ему что-нибудь передать?

— Нет, ничего. Поблагодарите его от моего имени за помощь.

Первые капли дождя застали меня при выходе из префектуры. Порывы ветра усиливались с каждой минутой, поднимая пыль с тротуаров. Я ускорил шаг, надеясь вернуться в комиссариат до того, как разразится гроза.

Еще не было шести часов, но казалось, наступила ночь. Черные облака закрывали небо. В участке зажгли огонь, и его бледный неоновый свет придавал холлу мрачный вид. Звонок Лардена застал меня в кабинете Матабио, где я искал телефонный справочник Тулузы.

— Вы, кажется, были правы, инспектор. По-моему, я напал на след…

— Откуда вы звоните?

— Из Сен-Рамбер д'Альбон, на автодороге между Лионом и Балансом.

— Что вы нашли?

— Только что обнаружил мотоциклистов, которые патрулируют автодорогу от Лиона до Авиньона. Один из этих парней останавливал машину «Рено-30 ТХ» в тот день незадолго до полуночи: машина ехала со скоростью сто пятьдесят километров в час… Водитель «рено» выдал себя за исключительно важную шишку. Он показал трехцветную карточку полицейского.

— Машина с парижским номером?

— Как будто. Второй мотоциклист, который смотрел документы и должен лучше помнить этот случай, ушел в отпуск. Постараюсь узнать, где он отдыхает.

— Ну и везет же нам! Единственный свидетель, и тот где-то на лоне природы… Ларден, постарайтесь узнать его адрес. Все это очень похоже на правду! Преступление произошло около шести часов. Если считать, что «рено» шел со средней скоростью сто километров, то по времени он должен быть в том районе. От Тулузы до вашего Сен-Рамбера пятьсот километров, а значит, вполне хватает и одной заправки. Чувствую, дело идет. Когда все закончите, двигайте в Париж. Ждите меня в гостинице.

— Но я по-прежнему не понимаю, инспектор, почему наш человек поехал из Парижа в Тулузу и обратно более длинным путем, через Лион, вместо того чтобы отправиться через Бордо. Париж — Лион — Тулуза и обратно — это более двух тысяч километров. В то время как Париж — Бордо — Тулуза и назад — полторы. Неужели он проделал столько лишних километров ради красивого пейзажа?

— Нет, пейзаж здесь ни при чем. Но пока правила игры диктует он…

Из комиссариата я отправился домой пешком. Обогнул церковь Сен-Жермен и спустился к Гаронне по улице Лотман. Поток машин и пешеходов, заполнявших мост Святого Петра в час «пик», иссяк. Я не спеша продвигался по набережной.

Первый раз я почувствовал чье-то присутствие на углу авеню Сежурне. Кто-то шел за мной следом, тщательно при этом скрываясь. Чтобы удостовериться в слежке, я резко повернулся. В свете фонаря мелькнул чей-то силуэт. Невысокого роста человек припадал на правую ногу. В руке он держал пистолет. Я машинально протянул правую руку к груди и стал незаметно расстегивать пиджак.

Во всех случаях на таком расстоянии он имел один шанс из десяти попасть в меня. Ему следовало бы согнуть колени, чуть наклониться вперед, отвести руку назад к туловищу и целиться мне в грудь.

Чтобы отвлечь его, я громко крикнул:

— Что вы хотите? Если деньги, я брошу вам кошелек…

— Они меня не интересуют, инспектор Каден. Не надо было рыскать повсюду… Я не хотел…

Голос человека был знаком, но мне никак не удавалось узнать его. Он сам позаботился об этом, со стуком переставив ногу с протезом.

— Вы с ума сошли, Лекюссан! Уберите оружие, пока не поздно.

Архивариус двинулся вперед, направив на меня пистолет.

За это время я успел добраться до кобуры. А затем, падая на левую сторону, схватил за рукоятку револьвер.

Вспышку я увидел, уже лежа на грязной набережной. Пуля пролетела над моей головой; не раздумывая, я несколько раз нажал на гашетку. Мною руководил просто страх. Лекюссан упал после первого же выстрела. Подойдя, я поднял выпавшее из его руки оружие и не без труда прочитал в темноте: «Лама Габилондо. Виктория».

Та же испанская модель, из которой стреляли в Бернара Тиро.

Лекюссан был мертв. Две пули разнесли ему голову, третья попала в протез. Из телефона-автомата на набережной я позвонил в комиссариат и строго-настрого приказал дежурному в течение суток сохранять информацию об этом деле в тайне.

Услышав выстрелы, стали собираться прохожие, но никто не посмел обратиться ко мне.

Я ушел, заслышав сирены «скорой помощи» и полицейской машины, подъезжавших к месту перестрелки.

В половине первого ночи парижский экспресс уходил с Центрального вокзала Тулузы. Мне удалось достать спальное место. Убаюканный удовлетворенным посапыванием двух соседей-коммивояжеров, я заснул еще до того, как поезд прошел Монтобан, близ которого в местечке Гризоль жил полицейский на пенсии.

Глава девятая

Как обычно, они легли рано. Она тихо спала, и в полутьме он с нежностью посматривал на нее. Пьер Каз давно знал, что его обманывают. Точнее, уже год. С тех пор, как обнаружил несколько книг по медицине, которые жена прятала от него в сарае. И понял, что язва была совершенно ни при чем: его сжирал изнутри самый страшный зверь. Он ничего не говорил, делая вид, что верит в язву.

Возможно, сегодня ему не спалось из-за этого полицейского из Тулузы, который заставил вспомнить прошлое. Он встал с кровати. Чутко спавшая жена сразу проснулась.

— Ты плохо себя чувствуешь? Хочешь чаю или что-нибудь успокоительное?

Он заверил ее, что все в порядке, и пошел в прихожую к телефону. По номеру, оставленному инспектором Каденом, ответил дежурный.

— Я хочу поговорить с инспектором Каденом. Это очень важно.

— Инспектора нет в Тулузе. Он срочно уехал в Париж на расследование.

— У вас есть его парижский номер или название гостиницы?

— Увы, месье, нет.

Положив трубку, Пьер Каз на мгновение задумался, потом быстро оделся, достал из шкафа картонную коробку и взял из нее любимый браунинг образца тридцать пятого года, завернутый в промасленную тряпку. Вынул обойму и проверил ее: все тринадцать патронов были на месте.

Жена молча стояла рядом.

Проверив пистолет, он сунул его в карман и вышел.

Зеленый «мерседес» ответил довольным урчанием на поворот ключа.

Десять минут спустя Пьер Каз уже ехал по автодороге в направлении Парижа с включенными фарами. Стрелка спидометра замерла на цифре сто восемьдесят.

Глава десятая

Ларден заканчивал завтрак в баре отеля, пытаясь одновременно разгадать кроссворд из газеты «Фигаро».

— Здравствуйте, бригадир. Вы занимаетесь и кроссвордами тоже? По-моему, вам не хватает только игры в казино. Или вы туда тоже заглядываете?

— А, это вы, инспектор. Уже в Париже? Я не ждал вас так скоро.

— Ну, нашли мотоциклиста?

— Да, вчера в одиннадцать вечера. В кемпинге, в местечке Треберден, что в Бретани. Я поговорил с ним по телефону: «Рено-30 ТХ» в самом деле имел парижский номер. Нужно связаться с отделом учета автомобилей, чтобы узнать имя владельца…

— Мотоциклист не помнит?

— Нет. Когда машину задержали, водитель достал трехцветную карточку и стал кричать, что послан в специальную командировку. Полицейский отпустил его, но машинально запомнил номер машины — 3627 ДНА 75.

— Отлично, Ларден. Я сам узнаю имя владельца автомобиля и его шофера. А вы отправляйтесь к госпоже Тиро на улицу Нотр-Дам де Бонн-Нувель и спросите, не ездил ли ее муж в Тулузу в октябре шестьдесят первого года, за несколько дней до смерти. Затем заезжайте домой за Клодин Шене и вместе тихо ждите меня в «Кафе де Пале». Оно находится на берегу Сены, чуть повыше префектуры. Я буду там к двум часам.

Мне едва хватило оставшегося времени. Я зашел в отдел учета автомашин и узнал имя владельца «рено», нашел машину и поговорил с шофером. Потом я позвонил начальнику общего отдела префектуры в Тулузе и получил от него положительные ответы на мои вопросы.

Закончил дела у Дальбуа.

— Привет, Каден. Тебе помогло мое письмо? Знаешь, как было трудно найти твоего человека! Они тщательно охраняют тайны. Это в самом деле он?

— Да. Он убил Роже Тиро в шестьдесят первом году по приказу. Но не думаю, что Пьер Каз замешан и в убийстве его сына. Этот человек больше похож на больного пенсионера, мечтающего о том, чтобы его забыли. Если только он не прикидывается…

— Скорее последнее. Твой пенсионер зашевелился сразу после нашей встречи. Я это понял со слов коллеги, который занялся его делом. Не особенно доверяй людям такого типа. Подобную работу поручают не ангелам. Будь повнимательнее…

— Хорошо. Во всяком случае, свидание с ним мне многое дало. Если не ошибаюсь, я близок к тому, чтобы найти убийцу. В мозаике не хватает только одного камешка, и с ним картина будет ясной.

— Ты хочешь найти камешек здесь? Да или нет?

— Понимаешь, мне нужно подтверждение. Для меня все понятно, но надо представить надежную версию… Администрация следит за каждым полицейским чиновником со дня его прихода на работу до ухода на пенсию. Не так ли?

— Да, естественно: как иначе можно управлять организацией в сто тысяч человек?

— Я говорю об этом не в порядке критики. Документ, который приходит к комиссару в момент перемещения любого чиновника, кратко отражает весь служебный путь. Так вот я хотел бы получить фотокопию такого досье. Это возможно?

— Твое личное дело? Нет, не смогу, оно находится в Тулузе. Мне доступны лишь дела, хранящиеся в Париже.

— Плевать мне на мое дело, я его знаю лучше всех. Я хочу получить досье на одного из чинов парижской префектуры.

— Это легче. Может, мне и удастся уговорить нашего профсоюзного делегата взглянуть на интересующее тебя дело в управлении кадров.

— Разве ты связан с профсоюзом? Никогда бы не подумал.

— Когда работаешь в разведке, важны все связи… Некоторые из них кажутся странными, но они весьма полезны. Когда потом активисты профсоюза займут какие-нибудь посты, им можно напомнить кое о чем. Все покупается. Особенно честность. Напиши-ка мне имя твоего парня и подожди в коридоре. Через час у тебя будет это досье.

Бригадир Ларден и Клодин Шене беседовали на террасе «Кафе де Пале». На этот раз молодая женщина была в платье. Я впервые увидел ее красивые загорелые ноги. При моем появлении она встала.

— Что происходит, инспектор Каден? Ваш коллега ничего не хочет говорить. Есть что-то новое?

— Да, до развязки осталось немного. Хочу, чтобы вы присутствовали при признаниях убийцы Бернара. Вы чувствуете себя нормально?

— Вполне.

Мы вошли во двор префектуры. На видном месте стоял большой зеленый «мерседес». Полицейский указал нам на дверь «С». Однако там нас остановил дежурный:

— Что вы хотите?

Я подошел к нему вплотную:

— Мы хотим поговорить с месье Вейю.

— Директор занят. У него люди. Вам назначили?

Я отрицательно покачал головой. Он протянул мне тетрадь и ручку:

— Запишите фамилию и вопрос, который вас интересует. Я отодвинул тетрадь:

— Мы не можем ждать. Я специально приехал из Тулузы для этой встречи. Позвоните месье Вейю и скажите, что инспектор Каден хочет видеть его немедленно.

Дежурный с неохотой снял трубку и набрал номер.

— Невозможно, месье Каден. Попытайтесь прийти после обеда или завтра, — сказал он, положив трубку.

Решив не ждать, я отодвинул охранника рукой, и мы быстро поднялись по лестнице.

Сухой звук выстрела мы услышали, когда были уже на третьем этаже перед кабинетом Вейю. Ларден немедленно вытащил оружие, а я, уложив Клодин на пол, достал свой револьвер. За дверью раздался второй выстрел. На площадку влетели несколько полицейских. На какое-то мгновение им, верно, показалось, что перед ними преступники, и они направили на нас оружие.

Я поднял руки вверх.

— Мы коллеги. Я инспектор Каден из Тулузы. Стреляют у директора.

И указал на его кабинет.

Полицейские стали по двое с каждой стороны двери. Они собирались высадить ее, но не успели. Дверь медленно открылась, и на пороге показался старый человек с совершенно измученным лицом. Он выглядел тяжелобольным.

Ларден толкнул меня:

— Так это же наш пенсионер с семнадцатой дороги!

Я вошел в большой кабинет Вейю. Директор уголовного розыска был мертв. Струйка крови стекала из его виска на синий пушистый ковер. Перед ним лежал браунинг: старая довоенная коллекционная модель.

Когда я вышел, Пьер Каз горько усмехнулся:

— Он бы тебя перехитрил… Это было ясно заранее.

Его увели.

Позже, когда мы обедали в маленьком турецком ресторане, в районе Сантье, Ларден и Клодин забросали меня вопросами.

— И кто бы мог подумать, что все так закрутится! Как же вам удалось выйти на преступника?

— Фактическая сторона дела такова: Вейю убил Бернара Тиро восемнадцатого июля в Тулузе. Он же приказал ликвидировать его отца в октябре шестьдесят первого года, когда командовал специальной бригадой.

— Вы уверены, что именно так и было?

— Дело вот в чем: главный архивариус префектуры Тулузы, Лекюссан, позвонил Вейю восемнадцатого июля, чтобы предупредить о том, что молодой человек по имени Бернар Тиро хочет просмотреть документы на буквы «Де». Точно так же, как двадцатью двумя годами раньше и другой Тиро…

Клодин прервала меня:

— И вы называете это доказательством? Как вы можете утверждать, что Лекюссан звонил ему, — ведь он тоже мертв?

— Немного терпения. Звонок действительно имел место. Префектура Тулузы оборудована электронным устройством, которое позволяет регистрировать междугородные и международные звонки; бухгалтерия учитывает их отдельно. Если нужно, машина выдаст вам список всех звонков с того или иного аппарата. Номер внутреннего телефона Лекюссана двести четырнадцать. Его разговор с префектурой Парижа состоялся в восемь часов сорок шесть минут восемнадцатого июля. Если хотите проверить меня, позвоните в секретариат префектуры. Вам с удовольствием подтвердят мои слова.

Клодин и Ларден дружно покачали головами. Я продолжал:

— Наверное, Вейю попросил Лекюссана убрать Бернара Тиро, но тот отказался, сославшись на протез. Вейю оказался в трудном положении, но не колебался ни секунды и тут же двинулся в путь. Его положение позволяло сделать это. Достаточно допросить секретаршу или дежурного. Но он не ординарный преступник! На его месте любой поехал бы самой короткой дорогой по А-десять, Париж — Бордо — Тулуза. В таком случае мы бы давно его нашли. Он понимал, что полиция займется проверкой всех пунктов на автодороге. И обманул нас, выбрав обходной путь, А-шесть. Ларден ехал через Бордо туда и обратно, опрашивая служащих заправочных станций, путевых ресторанов, сборщиков оплаты за проезд, шпиков. И безрезультатно. Казалось, мы преследовали не автомобиль, а призрак. Кто мог подумать, что хитрец проедет почти на триста километров больше в каждую сторону, чтобы спутать наши карты? И ему это чуть не удалось. К счастью, у департаментского отдела снабжения возникла хорошая мысль заменить нашу старую дорожную карту новой, на которой автодороги чуть ли не светятся.

На лице Лардена появилась удовлетворенная улыбка:

— Я же говорил, что все это благодаря новой карте.

Я вернулся к рассказу:

— Вейю жал вовсю. Он останавливался только для того, чтобы заправиться, и приехал в Тулузу незадолго до шести часов. Поставил машину у префектуры, дожидаясь выхода Бернара. По телефону Лекюссан описал ему внешность молодого человека. Архивариус постарался задержать его до вечера. Вейю пошел за ним следом и убил в подходящий момент, затем тут же отправился в Париж, чтобы с утра выйти на работу. К сожалению, в самые лучшие планы иногда вмешивается судьба. На сей раз она предстала в облике мотоциклистов в окрестностях Монтелимара. Патруль на мотоцикле сообщил нам номер служебной машины «Рено-30 ТХ». Я подробно поговорил с шофером Вейю в гараже префектуры. Как и все профессионалы, он внимательно следит за своим «инструментом». Водитель, естественно, заметил перемену на счетчике, происшедшую за ночь с восемнадцатого на девятнадцатое июля. Нельзя не заметить, что автомобиль прошел две тысячи километров. К тому же шофер запланировал смену масла на двадцать первое число, когда «рено», по его подсчетам, пройдет тридцать пять тысяч.

До сих пор Клодин молчала.

— Странно, но его смерть не принесла мне облегчения… Я думала, что арест убийцы поможет мне…

На тротуаре перед расставанием я шепнул ей:

— Мы могли бы поужинать вечером, я уезжаю завтра.

Она кивнула головой на Лардена и спросила, понизив голос:

— С бригадиром?

— Нет, он предпочитает компанию электронных игр. И с нетерпением ждет появления таких ресторанов, где можно одновременно есть и играть.

— Хорошо. Заезжайте за мной в восемь часов. Вы помните адрес?

Как будто полицейский моего класса был способен забыть столь важную деталь!

Глава одиннадцатая

К вечеру, после семи, суд вынес решение о виновности Пьера Каза. Однако многие сомневались, что он доживет до конца процесса. Его смерть была бы хорошим поводом для того, чтобы замять дело. Я помчался к Клодин. Она открыла дверь и, прижавшись ко мне, положила руки на плечи. По ее лицу текли слезы.

— Почему ты плачешь? Все кончено, надо забыть.

— Мне стыдно быть счастливой после всего этого. Ты не можешь себе представить, какой одинокой я себя чувствовала… с того дня… Всеми брошенной… Мне необходимо было знать, что кто-то рядом… В этом трудно признаться, но я не хочу привыкать к несчастью, как мать Бернара.

Она улыбнулась и села рядом.

— Ну вот, все кончено. Больше не плачу. Я купила фрукты. Ты любишь клубнику и персики?

— Я тоже хотел, чтобы кто-то был рядом со мной. С первой нашей встречи.

— Не будем больше говорить об этом. Обещаю тебе. Но объясни все-таки, почему старик так ненавидел Бернара и его отца? Это не секрет?

— Нет. Во всех парижских редакциях, наверное, ищут сейчас ответ на этот же вопрос. Андре Вейю ничего не имел против семьи Тиро. Он видел Бернара раз в жизни, в Тулузе. И думаю, что он вовсе не знал его отца, Роже.

— Значит, он сумасшедший?

— Нет, обыкновенный чиновник. Он начал карьеру двадцатилетним служащим в Тулузе в префектуре полиции. В тридцать восьмом году. Не прошло и года, как он стал заместителем ответственного секретаря. В сороковом организовал прием французов, бежавших с севера, от немцев. В следующем году ему поручили дела беженцев.

Вейю старательно выполнял все инструкции вишистского правительства. Именно он занимался отправкой в пересыльный лагерь Дранси целых семей. Вместе с ним в префектуре работал Лекюссан. По количеству детей, отправленных в нацистские лагеря смерти, они опередили все другие районы Франции. Часть французских чиновников нарочно путала документы, направляя гестаповцев по ложным путям. Но не в Тулузе. Вейю из усердия даже опережал немецкие планы и приказы. У нас бы никогда не было столько погибших, не имей нацисты услужливых сотрудников среди французов. Из Пиренеев вывозили даже тех детей, которым не исполнилось двух лет, хотя, по распоряжению Петена, их можно было не трогать.

— Но в то время отец Бернара был ребенком.

— Роже Тиро родился в Дранси — вот в чем дело. В свободное время он писал книгу об истории родного города. Самого обычного города, во всяком случае до создания в нем концлагеря, который принес ему печальную известность. Отец Бернара обратил внимание на непропорционально большое количество детей, присланных в лагерь из района Тулузы. И постарался понять причины. Для этого поехал в Тулузу, посетил сначала мэрию, потом префектуру. Просматривая документы на буквы «Де», он быстро смекнул, что виновником небывалого числа сосланных детей был местный чиновник, подписывавшийся инициалами А. В. К несчастью, должность главного архивариуса города занимал Лекюссан. Он-то и предупредил Вейю о том, что бумагами того времени интересуется какой-то историк.

Клодин прервала меня:

— Но разве после Освобождения не было расследования, которое определило вину каждого?

— Конечно, было. Но Вейю и Лекюссан не дураки. Почувствовав в начале сорок четвертого года, что сотрудничество с немцами надо прекращать, иначе придется держать ответ, они приложили немало усилий, чтобы связаться с Сопротивлением. В результате после изгнания фашистов Вейю даже получил награду за храбрость. Никто не мог бы оговорить человека с орденом на груди. И он продолжал делать карьеру. В шестидесятом году ему поручают тайную миссию: сформировать группу для ликвидации активных руководителей ФЛН. Год спустя в задачу группы включают борьбу с ОАС.

Когда в шестьдесят первом Лекюссан предупредил его о розысках Роже Тиро, отца Бернара, Вейю самым естественным образом использовал одного из своих людей, Пьера Каза. Понятно, он не открыл настоящую причину уничтожения Тиро. Еще неделю назад, когда я говорил с Казом, полицейский был уверен, что прикончил тогда опасного террориста. Он воспользовался демонстрацией алжирцев семнадцатого октября, чтобы выполнить задание. Бернар Тиро, работая с рукописью отца, тоже обратил внимание на количество высылаемых из Тулузы детей, сделав те же выводы. Потому и его ждала та же участь. На сей раз от руки самого Вейю. Двадцать лет спустя.

— Думаешь, газеты об этом напишут?

Я не мог сказать ей, что мне уже приказали не поднимать шума. В министерстве готовили для граждан более подходящее объяснение. Иначе они могли бог весть что подумать о людях, охраняющих общественный порядок.

— Все, конечно, не напишут, но какую-то часть вынуждены будут опубликовать.

Клодин прижалась ко мне. Я замолчал, гладя ее волосы.

Вернон Салливан (Борис Виан)

СТРАЖ БРАТУ МОЕМУ[25]

1

В тот вечер посетителей было не много. И музыканты, как у них бывает в подобных случаях, играли без энтузиазма. Я бы так не переживал. По мне — чем меньше народу, тем лучше. Вышвыривать на улицу — более или менее аккуратно — по полдюжине субъектов за вечер — это в конце концов надоедает. Хотя вначале мне это нравилось.

Да, мне нравилось, мне доставляло удовольствие бить морду этим свиньям. Но за пять лет и этот вид спорта может осточертеть. Пять лет, и за эти пять лет ни один не догадался, ни у кого даже подозрения не возникло, что физиономии им каждый вечер разбивал полукровка, цветной. Да, сначала меня это возбуждало. И женщины, эти окосевшие от виски дуры, которых я запихивал в их собственные тачки, разодетые в пух и прах и до краев залившиеся спиртным. И так вечер за вечером, неделю за неделей. Пять лет.

За эту работенку Ник платил мне очень прилично, поскольку я неплохо держался и к тому же умел вырубить клиента тихо и без скандала. Свои сто зеленых в неделю я зарабатывал.

Посетители сегодня сидели спокойненько. Только двое в углу шумели. Но ничего серьезного. Те, что наверху, тоже вели себя тихо. Джим дремал за стойкой.

Там, наверху, у Ника, шла игра. По-крупному, конечно. И девиц туда заказывали, если было нужно. Там тоже пили, но случайных людей наверху не бывало.

Парочка в углу, какой-то худой субъект и потасканного вида блондинка, поднялись потанцевать. Пока я мог не напрягаться. В худшем случае посшибают столы и попортят себе физиономии, и тогда я их вежливенько усажу на место.

Я потянулся. Джим храпел все громче и громче, но музыкантов это не волновало. Я машинально поглаживал лацкан смокинга.

Мне больше не доставляло удовольствия набивать им морду, вот в чем все дело. Я привык. Я стал белым.

Я вздрогнул, внезапно осознав, в чем именно я только что признался самому себе.

— Плесни-ка мне, Джим.

— Виски? — пробормотал Джим, просыпаясь.

— Виски. Немного.

Я стал белым. Я женат на белой женщине. И у меня белый мальчуган. Мой дед по матери вкалывал докером в Сент-Луисе. Он был настолько черным, насколько только себе можно вообразить. Всю жизнь я ненавидел белых людей. Я прятался от них, я от них спасался. Но я стал на них похожим и перестал их бояться. Я забыл, что чувствовал когда-то, потому что перестал смотреть на мир глазами черного. Это преображение происходило медленно и незаметно, но в этот вечер я был уже не тот, что раньше, я был одним из них.

— Хоть бы они убрались… — сказал я Джиму.

Я вел разговор только потому, что мне необходимо было что-то делать. Мне нужно было слышать собственный голос.

— Да… — протянул Джим устало.

Он взглянул на часы:

— Еще рано.

— Без разницы, — ответил я. — Разок могли бы закрыться и пораньше. Много их там наверху?

— Понятия не имею, — сказал Джим. — Не все же поднимаются по парадной лестнице, многие идут через другой вход.

Танцующая парочка наткнулась на кресло и с грохотом полетела на пол. Женщина уселась, зажав нос рукой. От ее прически ничего не осталось, и вид у нее был совершенно обалдевший. Ее мужик лежал и ржал, как идиот.

— Выстави их, — сказал Джим. — Избавь заведение от этого безобразия.

— Ха, все равно народу еще полно, — буркнул я.

Я подошел к ним и помог женщине подняться на ноги. Потом взял под мышки мужика и установил и его в вертикальном положении. Весу в нем совсем не было. Очередной чемпион по комнатному бейсболу.

— Спасибо, киска, — заявил он.

Дама пустила слезу:

— Не зови его киской. Киска — это я.

— Ну да, киска, — повторил он.

— Не желаете ли отправиться домой? — предложил я.

— Нет, — заявил этот тип, — очень хочу.

— Я вас доведу до машины. Какого она цвета?

— О-о-о… Она там… — тип попытался найти какую-то точку в пространстве.

— Превосходно, — говорю. — Сейчас мы ее отыщем. Пошли, голубки.

Женщина повисла на мне:

— Эй, а вы сильный?

— Я сильней его… — запротестовал ее приятель.

И прежде чем я сообразил, что он собирается сделать, он заехал мне кулаком в живот. Идиот, одна кожа да кости, но дыхание у меня все-таки перехватило.

— Пошли, пошли, — говорю.

Я подхватил их под белы рученьки, слегка придавив мужичка. Он позеленел.

— Ножками, ножками, — продолжал я. — Нам пора в кроватку, будем паиньками.

— Я не хочу быть паинькой, — заявил субъект.

Я сжал его чуть сильнее. Он попытался вырваться. Безрезультатно.

— Пошли, пошли, — повторял я. — Знаете, уважаемый, именно таким образом я однажды сломал одному господину руку.

Я дотащил их до двери и распахнул ее пинком.

— Которая машина ваша?

— Третья, — сказала женщина. — Вон та.

Попытка показать машину ей удалась с точно таким же успехом, что и ее ухажеру. Я отсчитал третью машину от первой попавшейся и запихнул их в салон.

— Кто сядет за руль? — спросил я.

— Она, — ответил мужик.

Так я и думал. Я захлопнул дверцу:

— Спокойной ночи. Приятных сновидений.

— До свидания, — мужик помахал мне рукой.

Я вернулся в бар. Никаких изменений. Два посетителя поднялись и собрались уходить. Я зевнул. Джим тоже.

— Ну и работенка! — сказал он.

— Скорее бы Ник спускался, — пробормотал я.

Когда Ник спускался на первый этаж, это значило, что мы закрываемся.

— Да уж, — согласился Джим.

Я говорил, как он. Я был таким же, как он. Поэтому он даже не смотрел на меня, когда я говорил.

А потом я услышал, как тренькнул звонок под стойкой бара, раз, второй. Я был нужен наверху.

— Давай-давай, — пробурчал Джим. — Разгони их там.

Тихо ругаясь, я раздвинул бархатную портьеру, закрывавшую лестницу. Господи, эти сукины дети дадут мне сегодня спокойно вернуться домой?

Жена, наверное, будет спать… В теплой мягкой постели.

2

Шаги по железобетонной лестнице звучали глухо. Я бежал наверх с привычной легкостью, попутно разминая мышцы. Я им задолжал. Верхняя площадка, так же как и нижняя, была занавешена бархатной портьерой. Ник обожал бархат. Бархат и толстух. Ну, и деньги…

Потолок на втором этаже был низким, стены обиты темно-красной материей. Десятка два идиотов старательно проигрывали свои денежки на радость Нику. Самые нервные расслаблялись с девочками в оборудованных Ником кабинетах. Я не в курсе, отстегивал ли Ник этим барышням что-то от своей прибыли или же наоборот — они ему, но работу девочки никогда не прогуливали и с хозяином ладили.

В одном из этих курятников я, как оказалось, и понадобился. Пятеро типов сгрудились у дверей кабинета и как завороженные следили за тем, что там происходило. Когда я подошел, Ник знаком показал мне, что делать. Мне предстояло закончить эту молчаливую сцену. Две девицы пытались оттащить любопытствующих за рукава, но у них ничего не получалось. Дело осложнилось как раз в тот момент, когда я положил руку на плечо типу, стоявшему ко мне ближе всех. Оплеуха, несомненно предназначавшаяся мне, досталась Максине, стройной блондиночке. Удар пришелся ей прямо по физиономии. Я не смог удержаться от улыбки, увидев, что она изобразила у себя на лице. При всем желании этот тип был не в состоянии ударить сильно, но Максина как раз только что с отвращением отпустила его рукав, и оплеуха этого типа слегка вывела ее из равновесия.

— Ах ты свинья, сукин ты сын!

Голос у нее был с хрипотцой, как бы шероховатый. Она не успокоилась и отпустила ему пару пощечин — из тех, которым ведется счет в жизни мужика, даже если этот мужик мертвецки пьян. Все это время я стоял как раз позади него, и когда он вознамерился расквитаться с обидчицей, я перехватил его кулак и вывернул его, как я умею. Умею я это неплохо, хотя нравится не всем.

Одновременно я изучал, что происходило в кабинете. Обосновавшаяся там парочка отбросила всякие условности. Девица задрала платье до ушей, и с первого взгляда было ясно, что отцом ей приходился ирландец, усыпанный веснушками и неправдоподобно голубоглазый. Ее дружок сидел на ней верхом и слюнявил ей живот. Должно быть, клиент был богат, потому что никого не волновало, во что они превратили кабинет. Они буквально плавали в виски, и если парень выглядел пристойнее, чем девчонка, то только потому, что был сверху.

Я запустил типом, которого продолжал держать, в стенку. Он как будто прилип к ней. Мне показалось, что одна рука у него побаливала. Во всяком случае, отскребать себя от стены ему было бы удобнее двумя руками. Остальные любопытствующие сделали вид, что ничего не заметили, и Ник взглядом приказал Максине помолчать: он знал, на что она способна.

— Как насчет того, чтобы разойтись по домам?

Эти слова я гаркнул одному из оставшихся четверых прямо в ухо. Он не шевельнулся. Я оглянулся и поймал взгляд Ника. Зеленый свет. Поехали.

— Выметайтесь. Все четверо!

Не теряя времени я подхватил двоих, по одному в каждую руку, и оттащил их к лестнице. Ник помог им спуститься вниз. Этот парень умел обращаться с дубинкой. Но даже если тебя стукнули по голове, с лестницы вполне можно спуститься живым и здоровым. Ноги передвигаются совершенно автоматически, по инерции. Я так думаю, хотя, возможно, я просто привык подставлять башку под удары.

Я передал Нику следующих двоих. За столами шла игра, будто ничего не случилось. До чего же воспитанной бывала публика у Ника, когда мне приходилось вмешиваться. Сама скромность. Эти двое идиотов в кабинете смело могли бы выступать со своей антрепризой на карточном столе.

Так, ладно. Очередь за героями вечера.

Перешагнув через них, я вошел в кабинет. Малый уже притомился. Я подхватил его и усадил на стул, чтобы застегнуть ему пуговицы. Я был вынужден. То же самое я собрался проделать и с девчонкой, но тут потребовалась сноровка. Как только веснушчатая почувствовала мои руки на своем теле, она начала извиваться, как червяк, хватать меня за ноги, тянуть вниз, чтоб я упал на нее. Лакомый кусочек эта девочка; у Ника она появлялась не часто, хотя и регулярно. Как ее зовут, я не знал.

— Вставай-вставай. Будь умницей, крошка.

— О, мужчина…

Она бессмысленно хохотала и, вцепившись в меня, трясла меня как грушу. Сопротивляться этому было довольно трудно, поскольку девочка была в самом деле что надо, но мне все же удалось одернуть ей платье и прикрыть ляжки.

— Давай-давай, красотка. Пора в постельку.

— Ага, пора. Отвези меня домой.

— Домой тебя отвезет твой друг.

— Нет, только не он. Он больше ни на что не способен. Он напился по-черному…

Я поднял ее и усадил на стул подле ее приятеля, все больше походившего на мертвеца. На настоящего.

Появился Ник.

— Те четверо уже на улице, — сказал он. — Проводи этих двоих.

— Она еще ничего, а вот господин сам не дойдет.

— Помоги, — рявкнул Ник.

Я подхватил парня под мышки. Девчонка повисла у меня на плече и стала щупать мои бицепсы.

— У него такая большая машина. Пошли, я покажу, — шептала она.

— Вот и иди, — скомандовал я.

Тащить их обоих было бы несладко. К счастью, девица еще могла идти сама.

Я спустился по лестнице и свернул в коридор за баром, там тоже был выход.

— Ну, какая машина?

Некоторое время девчонка соображала.

— Вон та, голубая.

Дальше нужно было действовать быстро. Но свежий воздух все не оказывал на моего клиента никакого действия. Девица открыла переднюю дверцу:

— Пожалуйста, сюда.

Я, в меру своего понимания аккуратности, положил клиента в машину, и он распластался на сиденье.

— Вряд ли он в состоянии отвезти тебя домой.

Она вцепилась в мою руку:

— Что же мне делать?

— Ну, когда-нибудь он проснется.

Я был настроен оптимистически.

— Не уходи, я боюсь. Может, ты отвезешь меня?

— Каким образом?

— Да на его машине.

С меня было довольно. Я хотел домой к жене. Ну и работенка… Девчонка напрашивалась как сучка при течке.

— Брось, хватит, — сказал я.

— Иди сюда.

От нее пахло виски и духами, но я ее уже почти захотел. Не выпуская моей руки, она полезла в машину. Я ее захотел вовсю, когда увидел, как она откинулась на сиденье и рванула пуговицы на платье. Уж эта девочка не набивала лифчики ватой.

— Подожди, — сказал я. — Надо найти место поспокойнее.

— Нет, сейчас… Я не могу больше ждать.

— И все-таки ты потерпишь пять минут.

Ее тихий смешок прозвучал так возбуждающе, что, пока я открывал переднюю дверь, у меня дрожали руки… Я завел машину и поехал к Центральному парку. Я тоже был неоригинален. Мы выскочили из машины, даже не захлопнув дверцы. Я ею овладел прямо на земле, в первом же темном уголке, который мы отыскали.

Было прохладно, но мы так сильно прижимались друг к другу, что от ее кожи поднимался теплый воздух. Мне в спину сквозь пиджак вонзались ее острые ногти. Она не осторожничала. И мне это нравилось.

3

Сегодня я свое отработал. Я отогнал машину назад к заведению Ника. Парень все дрых, девчонка тоже выглядела не лучше. От меня воняло виски и бабой. Я поставил машину у тротуара и для очистки совести поднялся к Нику. Там все было тихо. Я спустился — пустые столики. Можно было ехать отсыпаться.

Джим, зевая, натягивал куртку.

— Я тут с одной поразвлекся. Ничего себе, — отметился я.

— Но и ничего особенного? — предположил Джим.

— Да, пожалуй.

Ничего особенного. Ничего, кроме того, что так продолжалось уже пять лет. Пять лет, и никто ничего не заметил. Пять лет я набивал им морду, уводил их женщин. Я треснул кулаком по стене, сильно, и, ругаясь, затряс ушибленной рукой. Все из-за них.

Я был белым в гораздо большей степени, чем они, потому что сейчас мне это нравилось. Ну и что из того, если честно?

Да плевал я на это. Да, просто плевал. Не так уж плохо быть белым. Спать с белой женщиной. Иметь белого ребенка, который кем-нибудь да станет.

Что это Джим все зевает?

— Пока. — Я толкнул дверь и вышел. Метро недалеко. И жена моя недалеко. Чуть побаливала поясница… Ну и девица, как она меня своими ногтями… Да нет. Я еще в форме.

Весна в Нью-Йорке — такой нигде больше нет.

Четверть часа в метро. Какие-то люди. Вот и моя улица. Мой дом. Тишина и покой.

Запах виски остался вместе с пиджаком на вешалке у Ника. Но руки у меня еще пахли женщиной. Хорошо пахли. Дочкой голубоглазого ирландца.

В раздумье я бесшумно преодолел три этажа. Я был в форме… Ключи позванивали у меня в кармане. Три ключа. Нужный я всегда распознавал по толщине. Этот.

Толстая дверь легко отворилась. Еще бы.

Не включая света, я на ощупь стал пробираться в ванную.

И тут в темноте я споткнулся о что-то мягкое, распластанное на полу, и упал.

Я вмиг вскочил и кинулся к выключателю. Вокруг разлился свет. Я так и замер, словно прирос к месту. Прямо на полу спал… храпел… конечно, пьяный… Грязный негритос. Это был Ричард. Весь в грязи, тощий. И жутко воняющий. Я чувствовал его вонь даже с того места, где стоял. Сердце то замирало у меня в груди, то вздрагивало, как испуганное животное. Я не мог сдвинуться с места, не мог сделать ни шагу. Я не решался пойти к Шейле и услышать, что она уже знает всю правду. За моей спиной был шкаф. Не сводя глаз с Ричарда, я на ощупь отыскал в нем бутылку, глотнул раза четыре… пять… Но Ричард так и лежал передо мной, а через открытую дверь из комнаты не доносилось ни звука. Мир, окружавший меня, или уснул, или умер. Я посмотрел на свои руки. Ощупал лицо. Передо мной был Ричард, меня разобрал смех: ведь это был мой брат, и он нашел меня.

Он зашевелился, и я нагнулся к нему. Я приподнял его одной рукой — он был полусонный, и мне пришлось его встряхнуть.

— Просыпайся, сволочь!

— Что такое? — пробормотал он.

Он приоткрыл глаза и увидел меня. Выражение его лица не изменилось.

— Какого черта ты здесь делаешь?

— Я нашел тебя, Дэн. Видишь, я нашел тебя. Сам Господь захотел, чтобы я тебя отыскал.

— Где Шейла?

— Какая такая Шейла?

— Кто тебе открыл?

— Я сам вошел… никого не было дома.

Я отпустил его и бросился в комнату. На комоде, как у нас было заведено, лежала записочка от Шейлы: «Я у мамы. Малыш со мной. Целую».

У комода мне пришлось задержаться. Голова у меня была в порядке, но с ногами что-то случилось. Я медленно двинулся в прихожую.

— Убирайся!

— Но, Дэн…

— Убирайся! Чтоб я тебя больше не видел. Я тебя не знаю.

— Но, Дэн, сам Господь помог мне тебя отыскать.

— Убирайся, я тебе сказал!

— У меня нет денег.

— Вот, возьми.

Я порылся в кармане и сунул ему десять долларов. Он поднес бумажку к глазам, пошуршал ею, убрал в карман, и всю его придурковатость как рукой сняло.

— Ты знаешь, что не годится негру приходить к белому домой?

— Я же твой брат, Дэн. У меня и бумаги есть.

В следующий миг я уже сидел на нем верхом. Я держал его за волосы и осыпал проклятьями.

— Ах, у тебя, гад, и бумаги есть! Какие такие бумаги? Сволочь!..

— У нас с тобой одна фамилия, Дэн. А Господь велел нам не отрекаться от отца с матерью.

Я не должен был делать только одного, и я это сделал. Кулак сам собой сжался и обрушился на его нижнюю губу. Я слышал, как хрустнули у него зубы, и меня захлестнула волна стыда. Ричард не поморщился. Но он смотрел на меня в упор, и я увидел в его зрачках — да нет, я схожу с ума. Что там можно увидеть? — Нет, ничего. Я старался сам себя убедить в этом, отчаянно старался. Но Ричард не произнес ни слова, он просто на меня смотрел, и мне стало страшно.

— Ты где работаешь, Дэн?

Из-за разбитой губы голос его изменился, по подбородку у него ползла струйка крови. Он вытер ее тыльной стороной руки.

— Убирайся, Ричард. И если тебе жизнь дорога, чтоб ноги твоей здесь не было.

— Где я смогу с тобой встретиться, Дэн?

— Я не хочу с тобой встречаться.

— Зато, может быть, Шейла захочет, — произнес он задумчиво.

И вновь я испытал желание убить его, желание, пронзившее меня подобно острому клинку.

Он поплелся к двери, осторожно трогая разбитую губу.

— Быстрее!

— Десять долларов — это не так уж много, — буркнул он.

Это был мой брат, а я желал ему смерти. Жуткая тоска сжала мне все внутри. Я боялся, что он вернется. Мне нужно было знать…

— Стой. Кто тебе дал мой адрес?

— Да никто. Приятели, — сказал он. — Я ухожу. До встречи, Дэн. Я загляну к тебе на работу.

— Ты не знаешь, где я работаю…

— Не волнуйся, Дэн. Не волнуйся.

— Как ты открыл дверь?

— Я умею открывать двери. Господь свидетель, я умею открывать двери. Пока, Дэн. До скорого.

Я смотрел, как он уходит. Я был сам не свой. Часы показывали полшестого утра. Начинался новый день. На улице появились молочники. Шейла спала с малышом в доме своей матери.

Ричард был негром. Чернокожим. И он чувствовал себя негром.

Я запер входную дверь и стал раздеваться. Я не понимал, что со мной происходит и что происходит вокруг. На пороге спальни я остановился и вернулся в ванную. Из зеркала на меня смотрел крепкий малый лет тридцати пяти, здоровый и цветущий. По нему ничего не скажешь. Он был, несомненно, белым… но мне не нравилось выражение его глаз.

Это были глаза человека, только что встретившегося с призраком.

4

С этого дня я стал подыскивать другую квартиру. Это было непросто, к тому же нужны были немалые деньги. Я ничего не говорил Шейле, я знал, что наша квартира ей нравилась, и боялся начать разговор. Как ей объяснить? На улице я без конца оглядывался — нет ли за мной слежки, я высматривал худую фигуру Ричарда, мне чудилось, что я вижу его курчавую голову и его лицо полукровки, его плохо отглаженный пиджак с короткими рукавами. Воспоминания детства, те, что связывали меня с Ричардом, были все одинаково тягостными и тревожными, хотя я не мог точно припомнить, с какого времени они стали такими, — ведь это были обычные воспоминания ребенка, такие же, как у всех остальных детей. Ричард был самым черным из моих братьев, и этим объяснялось почти все.

Я ходил на работу к Нику кружным путем, выходил из метро станцией раньше или позже и пробирался к бару, петляя по близлежащим улочкам в тщательно, любовно создаваемом мной лабиринте; в этой изматывающей нервы игре ставкой было некое подобие отсрочки, мнимое ощущение безопасности, за декоративной решеткой которого я прятался от будущего.

В конце концов мне приходилось входить в заведение Ника, входить, естественно, не оглядываясь, как ни в чем не бывало. Вот и сегодня, точно так же, как все последние дни, я решительно распахнул дверь бара.

Джим рассеянно просматривал вечернюю газету, разложив ее на стойке. Когда я вошел, он поднял на меня паза.

— Привет, — бросил он.

— Привет.

— Тебя спрашивал какой-то тип.

Я так и застыл на месте. Потом, вспомнив, что в зале клиенты, я зашел за стойку, прежде чем направиться в раздевалку переодеться.

— Какой тип?

— Не знаю. Хотел тебя видеть.

— Зачем?

— Понятия не имею.

— Как он выглядит?

— Да обыкновенно. Что с тобой?

— Ничего.

— А, ну ладно, — протянул Джим и снова погрузился в свою газету, но вдруг вспомнил: — Он через час снова зайдет.

— Сюда?

— Ну да, сюда. Я сказал, что ты будешь.

— Отлично.

— Что-то не так? — спросил Джим. В его голосе не было ни намека на участие. Просто любопытство в чистом виде.

— С чего ты взял, что у меня что-то не так? Я твоего типа даже не знаю.

— Разве ты никого не ждешь?

— Никого!

— Твое дело, — сказал Джим.

Я пошел в раздевалку и стал переодеваться. Значит, через час.

Нет, это был не Ричард. Джим мне бы обязательно сказал, если бы приходил негр.

Тогда кто?

Надо было просто выждать этот час. Я переоделся и вернулся в бар.

— Налей мне виски с водой, Джим.

— Больше воды? — спросил Джим.

— Больше виски.

Он посмотрел на меня, ничего не сказал и налил мне стакан. Я проглотил холодную, дерущую горло жидкость и попросил еще порцию. Я был не из тех, кто пьет виски как молоко, оно обожгло кишки, но я выпил его не моргнув глазом. Внешне я был абсолютно спокоен и внутренне — натянут как струна. Я устроился в углу, откуда удобно было наблюдать за всеми, кто приходил и уходил, и стал ждать.

Вошли две девчонки, постоянные клиентки. Улыбнулись мне. Когда они проходили мимо, я как обычно похлопал их по попкам, достойно обтянутым облегающими платьями. Они сели за столик вблизи стойки. Барышни. Ник улаживал с ними свои дела после обеда.

Я с удовольствием наблюдал за ними. Аккуратно подмазанные, чистенькие, в самом деле аппетитные. Симпатичные белые заводные игрушечки. Мысли о Ричарде вдруг вновь завладели мною, и с такой силой, что я невольно дернул плечом и, чтобы не выглядеть глупо, тут же стал разминать его.

Джим возился у кассы; и я внезапно почувствовал на себе его взгляд. Он тут же отвел глаза, как только понял, что я заметил его любопытство.

Ожидание было невыносимо. Я старался занять себя, разглядывал пол, стены, потолок, длинные люминесцентные лампы, бутылки в хромированных металлических ячейках, новых посетителей и посетительниц. Одну из них, брюнетку, с моего слишком высокого табурета видно было плохо. Я слез со своего насеста, подцепил стул и уселся прямо перед ней. Она прекрасно поняла, зачем я это сделал, и, чтоб я смог удовлетворить свой интерес, пошире раздвинула ноги. Хотя и было темновато, но, мне кажется, я правильно понял, что никаких помех для его удовлетворения там не было. То, что было, выглядело мило и одновременно недвусмысленно.

Брюнетка сделала мне знак и, поднявшись, направилась к телефонным кабинкам. Я потянулся.

Ну что ж, это был способ убить время.

Я пошел не за ней, а к лестнице, ведущей в карточный зал. Там за бархатной портьерой был коридорчик, выходивший на улицу, и по нему можно было подойти к телефонам с другой стороны.

Благодаря инженерным ухищрениям Ника кабинки с телефонами стали комфортабельными кабинетами. Хотя, конечно, они были узковаты, но никто не жаловался.

Она ждала меня в первой кабинке. Она знала, чего я хочу.

Я тоже знал, и потому сразу перешел к делу. Она продолжала курить, и это меня слегка раздражало. Есть все-таки вещи, которые должны заставлять девушек испытывать хоть какие-то чувства. Не ради же моего собственного удовольствия она сюда пришла.

Тут она бросила сигарету, и ее влажные полноватые губы прильнули к моим. Я легонько куснул нежную надушенную шею. Блаженное состояние, доступное лишь белому, обволакивало меня подобно плотному туману. Я был счастлив. Ее шелковистая, покрытая легким пушком кожа как будто сама скользила по моей ладони. Брюнетка помогла мне овладеть ею. Она стояла, закрыв глаза, вздрагивая, напрягаясь, потом постепенно расслабилась и, не пытаясь освободиться, вновь закурила. Я гладил ее крепкий зад. Я был доволен.

Потом, все так же молча, мы отпустили друг друга, и я привел в порядок одежду, хотя, по правде сказать, там почти нечего было приводить в порядок. Она достала из сумочки помаду. Я тихо прикрыл дверцу кабины и двинулся к лестнице. Отступивший было страх снова охватил меня. Я вбежал в зал.

Джим, как и положено, стоял за своей стойкой. Новых посетителей как будто не прибавилось. Я несколько раз оглядел бар, столики в зале.

— Дай-ка мне виски, Джим, — попросил я.

Он налил. Я выпил, поставил стакан и замер. На пороге стоял обыкновенный, нормальный парень. Один.

Джим поднял на него глаза.

— А вот и твой клиент, — сказал он.

— Понял, — кивнул я.

Я остался стоять у стойки.

Видимо, он меня не знал, потому что направился к Джиму.

— Дэн здесь? — спросил он.

— Вот он, — ответил Джим, указывая на меня.

— Привет, — сказал парень, внимательно посмотрев на меня. — Что будем пить?

— Виски, — ответил я.

Он заказал два виски. Ростом он был невелик, но в плечах чудовищно широк.

— Ты хотел мне что-то сказать?

— Точно, — ответил он. — По поводу твоего братца Ричарда.

— А тебе он кто, друг?

— Ну нет. С черными дружбу не вожу.

Сказав это, он уставился на меня. Я посмотрел ему прямо в глаза:

— Я — тем более.

— Ричард действительно твой брат?

— У нас разные отцы.

— И его папаша негр?

Я не ответил. Он ждал, потягивая виски. Джим был на другом конце стойки.

— Давай-ка, — сказал я, — сядем, где потише.

Я взял стаканы и пошел к столику в углу. Брюнетка, с которой мы развлекались в кабинке, только-только появилась в зале. Она улыбнулась мне и села на свое место. Я машинально подмигнул ей в ответ.

— Ну, — сказал я парню, — выкладывай.

— Ричард прийти сюда не может и предложил мне пятьдесят зеленых, чтобы я тебя навестил.

— Пятьдесят долларов? И откуда он их возьмет?

— Из тех ста, что ты передашь для него со мной.

Я поглубже вздохнул и так вцепился в край стола, что ногти побелели.

— А если у меня нет ста долларов?

— Тогда хозяин заведения с интересом узнает, какого цвета кожа у твоего братца.

— Ник? Плевать он на это хотел.

Парень, похоже, растерялся. Он с удивлением смотрел на меня. Пусть разглядывает. Меня разглядывали целых пять лет.

— А откуда ты знаешь Ричарда? — поинтересовался я.

— В баре познакомились.

— Э, парень, а ты ведь полукровка. Ну-ка, — рявкнул я, — покажи свои ногти.

Он вскочил.

— Жаль, — заявил он. — Мне были очень нужны эти сто баксов. Придется попросить их у кого-нибудь другого. Конечно, у того, кто вас знает.

Я тоже поднялся. Положение было неудобное, места маловато, но я уже настолько прочувствовал удар, что моя левая сжалась в кулак почти сама собой. Челюсть у парня хрустнула, и правой рукой я поймал его за ворот куртки как раз в тот момент, когда он начал тихо сползать под стол.

Пальцы на левой руке все были целы, и вообще со мной все было в порядке. Девчонка и драка… И это жизнь. Только с чего я взял, что для нас припасено что-то еще? Успеть бы разогнать этих ублюдков, прежде чем они разрушат то, что у меня есть, и, клянусь, у меня не будет больше таких тоскливых деньков.

Разумеется, никто в зале нашего маленького объяснения не заметил.

Только Джим смотрел на меня. Встретившись со мной взглядом, он тут же отвел глаза. Парень стоял — я уж не знаю, как он держался на ногах, — он был почти в бессознательном состоянии, но удерживался на ногах. Я усадил его на стул и стал ждать. Наконец он с видимым усилием открыл глаза и звучно сглотнул. Он робко ощупал свой подбородок, как будто это была необыкновенно ценная вещь.

— Поднимайся, — сказал я.

— Зачем? — прохрипел он.

— Пойдем навестим Ричарда.

— Нет…

Я небрежно постучал кулаком по краю стола.

— Я не знаю, где он, — добавил он.

— Когда ты с ним должен был встретиться?

— Вечером.

— Уже вечер. Пошли, я тебя провожу.

— Пить хочется…

— Допей виски. У тебя еще есть в стакане.

Он выпил с видимым усилием. Вид у него был очень нездоровый.

— Я не знаю, где Ричард, — повторил он.

— Я тоже. Значит, нам нужно постараться его найти. Пошли.

Я встал сам, вытянул из-за стола парня и потащил его к бару.

— Джим, — попросил я, — мой плащ не принесешь?

Джим направился к раздевалке.

— Ну, — продолжал я, — так где же наш храбрец Ричард?

Внезапно в зеркале позади стойки я увидел свое лицо и понял, почему этот тип молчит. А ведь я был спокоен, куда спокойней, чем в тот вечер, когда обнаружил у себя в прихожей спящего Ричарда. Я был гораздо спокойнее, чем все последние дни, когда подыскивал квартиру.

Сегодня я должен был или покончить с этим, или все бросить. Все. И девчонок, и кабинки, и драки, и Шейлу, и малыша. Все, чем я дорожил, — и сразу. И еще попрощаться с этим стаканом виски, и с удовольствием набить морду идиотам, которые, вместо того чтобы заняться любовью, напиваются, потому что в трезвом состоянии им недостает смелости.

Джим принес плащ, и я его надел, чтобы не болтаться по улицам в своем форменном пиджаке.

— На выход! — скомандовал я молодцу.

Ник мне ничего не скажет, я у него на хорошем счету.

Парень шел впереди меня.

— Это далеко? — спросил я.

— Не очень, — ответил он, — рядом со сто пятнадцатой улицей.

Это был уже Гарлем.

— И ты путаешься с этим черным сбродом?

— Мне без разницы, кто платит.

Наверное, так думают все нормальные ребята. Только им очень хорошо платят, чтобы они так думали.

Он смотрел на меня с беспокойством. Я был гораздо выше его, но он брал массой. Он был похож на пивной бочонок.

— Тебе что, нравится, когда тебе бьют морду? — спросил я.

— Ну, за пятьдесят долларов можно и утереться, — ответил он.

— Мне все-таки хотелось бы знать, о каких долларах идет речь, — рассмеялся я. — Не иначе, как мой самозванный братец Ричард успел уже кого-то потрясти…

— Зачем же вы идете, если это не ваш брат? — спросил он.

— На рожу его посмотреть хочется, — ответил я.

Я знал, зачем я иду. Во мне жили два человека, и я знал, что в один прекрасный день придется выбирать. Этот день настал. Я думал о Шейле, о телефонной кабинке, об ударах дубинкой, сыпавшихся на негров во время восстания в Детройте, и рассмеялся. Выбор был сделан. Я не хотел быть битым. Я предпочитал бить.

Даже если бы пришлось бить эту сволочь — моего ненаглядного братца Ричарда.

Я остановил такси и назвал шоферу адрес.

5

Внутри было грязно и чем-то воняло. Мой протеже что-то сказал негру, стоявшему за стойкой, и тот указал на лестницу, ведущую вниз. Я пошел первым, не оглядываясь. Не могу сказать, много ли было посетителей в этой забегаловке, похожей на все остальные, разглядывать ее мне было неинтересно.

Подвал был устроен хитро. Под лестницей начинался коридор, поворачивающий под прямым углом и упирающийся еще в одну лестницу. Посторонний тут мог легко запутаться.

Третья дверь направо. В прокуренной и какой-то нездоровой комнате их было трое: две девчонки типа «кофе с молоком» и парень.

Одна из девиц сидела на столе, не знаю, чего ждала, но ничего не делала. Другая девица и парень без тени стыда развлекались на потертом диване. Девчонка была без платья, а того, что на ней осталось, явно было недостаточно, чтоб прикрыть все, что, по идее, должно быть прикрыто.

Парень оказался, конечно же, моим братцем Ричардом. Его худое лицо блестело от пота. Парочка растянулась во всю длину дивана, и я видел, как руки Ричарда, оставив в покое бедра девицы, скользнули к ее грудям, выпиравшим из засаленного лифчика, грозящего того и гляди лопнуть.

Хорошо, что я пришел не натощак, а после брюнетки у Ника, потому что, хотя я и чувствовал отвращение, эта сцена меня все-таки возбуждала. В комнате царил беспорядок, пахло потом. Меня пару раз передернуло, и в то же время все это было не столь уж отвратительно.

Никто из троих не обращал на нас никакого внимания. Девица на диване громко дышала, Ричард ласкал ее, закрыв глаза.

Мой провожатый нарушил их идиллию, я же поймал себя на том, что разглядываю девчонку, сидящую на столе. У нее были прямые волосы до плеч, чуть полноватые губы и длинные, худые руки.

— Ричард, — окликнул этот тип, — тут твой брат.

Ричард медленно открыл глаза. Он приподнялся на локте, не прекращая уделять внимание своей девице, потянул на себя ее лифчик, и тот сразу соскочил. Огромные соски, круглые, коричневые выделялись на светлой коже. Пальцы Ричарда с силой сжали податливую плоть.

— Привет, Дэн, — крикнул он мне.

Я не ответил.

— Я так и знал, что ты придешь, — продолжал он. — Негоже брату бросать брата.

— Я тебе не брат, и ты прекрасно это знаешь.

Он опрокинул девицу на спину и безо всякого стеснения пристроился сверху. Похоже, он был слегка не в себе, верно, накурился марихуаны или еще какого дерьма.

— Брат, брат, — произнес он.

Его подружка почти не двигалась. Она наклонила голову набок и закрыла лицо руками. Мне видны были блестящие капли пота у нее под мышками. Так или иначе, но злость моя утихла, и я почувствовал себя бесконечно усталым. Просто усталым и чуть-чуть нервным. Другая девица не двигалась и только постукивала по столу длинными тонкими пальцами.

Мой провожатый посмотрел на меня, пожал плечами и вышел. Было слышно, как он ходил взад и вперед по коридору.

Девица на диване начала посапывать от удовольствия, но Ричард вдруг приподнялся на руках и встал. Застегнувшись, он сел за стол. Девице не хватило, она явно хотела еще, и ее груди вздрагивали и ляжки елозили по грязной обивке.

— Что тебе надо? — спросил я у Ричарда.

Он вдруг показался мне настолько безобидным, что я уже с трудом верил в то, что его появление у меня в доме заставило меня мучиться, что я его испугался. Неужели с того самого дня я ищу другую квартиру? Из-за кого? Из-за этого тощего, изможденного метиса? Кто я, и кто он!

— Дай мне сто зеленых, — сказал наконец Ричард. — У меня нет ни гроша.

— Нет у меня ста долларов, — ответил я.

— Брат должен помогать брату. Сам Господь Бог пожелал, чтобы я тебя отыскал. И сестричку Шейлу тоже.

Я посмотрел на него в упор, я поймал его взгляд. Садист и подонок, он смотрел на меня исподлобья, на губах его блуждала легкая усмешка. Он вытер тыльной стороной руки пот со лба, потом воровато отвел глаза и стал разглядывать угол комнаты.

Я почувствовал, что опасность не миновала, но решимость оставила меня. Я колебался. Я вдруг спросил себя, не был ли мой разум слабее зова крови, не поколения ли моих чернокожих предков виной тому, что меня влечет непреодолимой силой к Ричарду, вопреки приобретенным за годы общения с белыми привычкам? Да нет же. Все это глупо, нелепо, невозможно. С белыми меня связывают тысячи нитей, словно вросших в мою плоть, — и все мои привычки, и легкость в обращении друг к другу, и то особое чувство «своего», которое я испытываю среди них. Я отношусь к белым — через Шейлу, через своего сына, который пойдет в колледж, получит хорошее образование и станет кем-нибудь, будет богатым и уважаемым, и у него будут черные слуги и собственный самолет.

— Слушай, Ричард, если я дам тебе сто долларов, ты обещаешь, что вернешься в Чикаго и оставишь меня в покое?

— Клянусь Богом, а он-то все слышит, — заявил Ричард, поднимаясь. — Только ненадолго мне этих ста долларов хватит.

— Я буду посылать тебе деньги каждый месяц, — выговорил я через силу.

Почему я жалел его? Я мог бы сейчас избавиться от него раз и навсегда. Я не понимал, что со мной происходит. Мне казалось, что я стою на краю бездны. И стоит времени сбиться со своего размеренного хода, как я потеряю равновесие.

— Сколько? — спросил Ричард.

Девица на диване замерла. Она смотрела на нас горящими глазами и подавала мне какие-то знаки.

Все те же размеренные шаги в коридоре.

— Я буду посылать тебе деньги, — сделав над собой усилие, повторил я.

Я пытался думать о чем-нибудь другом, мне просто необходимо было подумать о чем-нибудь другом.

— Я должен отдать пятьдесят долларов своему дружку, — сказал Ричард. — Из ста, так что мне останется совсем мало…

— Сходи за ним.

Он вышел и привел того типа.

— Ты сейчас же уберешься, — сказал я ему.

— Ладно, не умничай, — огрызнулся тот.

Я не хотел, чтобы ему было очень больно, но он пролетел метра два.

— Поднимайся, — скомандовал я.

Девчонки наблюдали за всем происходящим молча, и я слышал их возбужденное дыхание.

— Возьмешь эти двадцать долларов и уберешься, — сказал я ему, доставая деньги из кармана, — и если я еще хоть раз увижу твою рожу, то отделаю ее так, что ты сам себя не узнаешь.

— Давай деньги. Очень вы мне нужны — и ты, и он.

Он сунул деньги в карман и вышел. Я услышал его шаги на лестнице, потом все стихло.

Девчонка с дивана встала, она была абсолютно голая, и прикрыла дверь.

Потом она подошла к Ричарду и уселась на стол. Я ощущал острый теплый запах, исходивший от нее. Посмотрев на меня, она засмеялась.

Неужели сейчас я буду убивать Ричарда? Я посмотрел на девок, на худющего моего братца, на его хитрую физиономию. Запах женщины кружил мне голову, меня знобило. Я представил, как мои руки смыкаются на его худой жилистой шее и как вопят девицы. Естественно, я должен от него избавиться. Навсегда, а не отправлять его в Чикаго. Естественно. Но не сейчас. Не убивать же мне еще и девчонок.

— Сходи за виски, — сказал я той, которая была еще одета. — Как тебя звать?

— Энн, — ответила она.

— А меня Салли, — вставила другая. Она смотрела на меня снизу вверх, склонив голову на плечо и хихикая; ее крепкие ляжки немного плющились о край шероховатого стола, и капли пота стекали из подмышек на сильные бедра. Она чуть подвинулась. Теперь был виден низ ее живота с легким пушком вьющихся более темных, чем кожа, волос. Закрыв глаза, я буквально ощутил ее пухлый лобок в своей ладони и понял, что меня несет, что я проигрываю. Я попытался вновь думать о том, что меня ждет, о Шейле, о сыне, о конце всех своих надежд, но вид тонкошеего Ричарда с его немощными руками не мог заставить меня по-настоящему испугаться. Запах женщин, негритянок, казалось, шел отовсюду: его источали грязные стены, покрытые поблекшей, облупившейся краской, он поднимался от холодного, сырого пола, от старого дивана, он исходил от стола, от ног сидящей на нем девицы, от ее возбужденной, напрягшейся груди, от ее бедер, от ее выпуклого манящего треугольника, который я был готов раздавить, навалившись на него всем своим весом…

Ричард потянулся и грохнул локти на стол. Салли посмотрела на него с нежностью и запустила руку в его шевелюру. Пальцы у нее были длинные, ловкие, и я представил, как эти пальцы ласкают меня. Энн отправилась за виски, я дал ей пять долларов. Я ждал виски. Я глянул на Ричарда — его глаза были холодны и жестки. Он ждал не виски, он ждал денег.

Я то приходил в себя, то обо всем забывал. Охватившее меня возбуждение мешало мне сосредоточиться и думать о том, о чем я с ужасом думал все последние дни: чем грозит мне появление Ричарда. Страх перед тем, что может случиться, вспыхивал лишь на мгновение, и вновь мне виделись наши с Салли тела на потрепанном диване… Ричард выжидал.

Я подошел к столу. Мне было достаточно сделать одно-единственное движение, чтобы завладеть Салли.

Она сама сделала это движение. Соскочив со стола, она подошла вплотную ко мне и, завладев моей правой рукой, прижала ее к своей крепкой груди. Ричард не шелохнулся. Я услышал, как открылась дверь. Вошла Энн. Она заперла дверь на ключ и поставила на стол виски. Ричард схватил бутылку, поколебавшись, все же открыл ее и жадно припал к горлышку.

Энн, ждавшая, когда ей передадут бутылку, улыбнулась, встретившись со мной взглядом. Салли все сильней прижималась ко мне, и я не смел посмотреть на нее. Внезапно она оттолкнула меня и стала стаскивать с меня плащ. Я снял шляпу и положил ее рядом с собой.

Ричард оторвался от бутылки и протянул ее Энн. Она сделала несколько глотков и передала ее мне; в то время как я пил, она и Салли меня раздевали. Ричард уронил голову на руки. Я перенес Салли на диван. Она держала в руках бутылку, а потом отдала ее мне, уже пустую. Я дотронулся губами до ее сосков, ощутил горький привкус ее пота, и мне захотелось укусить ее. Она привлекла меня к себе и, целуя, приняла меня. И в это время Энн скользнула ко мне. Ею я овладел грубо, заставив ее кричать, от наших тел в холодной комнате поднимался пар, и я забыл, что у меня белая кожа.

6

Когда я наконец выбрался из-под двух тесно переплетенных тел, все у меня болело, в ушах стоял звон. У Салли неудобно свешивалась с дивана голова. Я попытался усадить бедняжку, но она, приоткрыв глаза и улыбнувшись, вновь плюхнулась на бок и тут же заснула. Энн затрясла головой как собачонка, выбравшаяся из воды. Я был поражен ее грациозностью. Грациозная, стройная, хрупкого и нежного сложения, с высоко посаженными маленькими грудками, она своими плавными движениями напоминала дикую кошку. Точно такие же движения были у Шейлы.

Шейла… Я взглянул на часы. Что там Джим? Ник?… Ну, Ник ничего не скажет. Я вдруг испугался. Испугался и покосился на стол. Одежда моя была на месте. Ричард спал, уронив голову на руки.

У меня при себе не было ста долларов… Придется сюда возвращаться. С самого начала нужно было… Но почему, собственно говоря, не воспользоваться тем, что Ричард спит?

Я встал, слегка размялся. Все в порядке. В голове быстро прояснялось. Воистину, две женщины — лучшее средство от похмелья. Салли спала, открыв рот. Меня вдруг захлестнула волна отвращения, и я понюхал руки. Я весь пропитался их запахом. Я вздрогнул, но когда увидел охровое тело Энн, беззаботно одевающейся и напевающей какую-то песенку, я вновь захотел ее. Я буквально ощутил, как сжимает меня ее разгоряченная, напрягшаяся плоть. Но перед глазами у меня стояла Шейла — волнистые белокурые волосы, алые губы, грудь в голубоватых прожилках.

Я не хотел отдавать Ричарду сто долларов. Он спал. И я мог просто уйти.

Я забрал свои вещи и стал поспешно одеваться. Я бы с удовольствием принял душ, но надо было торопиться. Я должен был вернуться к Нику, мой рабочий день еще не кончился. Хорошо еще, что все случилось днем. В это время у меня, в общем-то, особых дел и не бывало.

Но что делать с этим запахом? Нельзя, чтобы Шейла что-нибудь заметила. По мере того как я начинал здраво оценивать ситуацию, ко мне возвращалась прежняя острота восприятия, но новые ощущения были еще более ужасными, чем прежде.

Ричард не шевелился, он по-настоящему крепко спал. Я совсем протрезвел. Я был даже слишком трезв. Чего я добился? Ничего. Я позволил желанию увлечь себя. Все мужчины хотят переспать хоть раз с негритянками — я имею в виду белых мужчин, таких, как я. Здесь отступают расовые предрассудки. Это естество, рефлекс. Желание новых ощущений.

И они действительно были новыми.

Все это было странно. Я сжал кулаки. Я чувствовал себя загнанным зверем. Энн наблюдала за мной, насмешливо и торжествующе.

— Когда ты придешь еще? — прошептала она.

— Я больше не приду, — ответил я грубо.

— Тогда, может быть, попрощаешься с Ричардом?

Она подошла к Ричарду, собираясь его разбудить. Я остановил ее.

— Не трогай его, — произнес я сухо.

Она послушно замерла.

— Почему ты не хочешь прийти еще?

— Я ему не брат. Мне не нравится цвет его кожи.

— А моей? — спросила она и улыбнулась.

На ее теле не было местечка, к которому бы я не прикасался…

— Я белый, — сказал я. — Мы чужие друг другу.

Она пожала плечами:

— Многие белые спят с черными. Это же не юг. Это Нью-Йорк.

— Мне это не нужно. Мне и так неплохо. И я не желаю, чтобы мной помыкали черные бандиты.

Она продолжала улыбаться, и я разозлился.

— Отстаньте вы от меня. Я вам ничего не должен. Вы просто хотите вытянуть из меня деньги.

Кажется, я уже оборонялся, хотя на меня никто не нападал. Да и кому бы — не этим же трем безвредным существам!

— Мы из разных миров, — продолжал я. — Наши миры существуют рядом, но никогда не пересекутся. А если вдруг такое произойдет, ничего путного не выйдет, одни неудачи и несчастья. Для всех.

— Ричарду нечего терять.

Была ли это угроза или Энн просто решила напомнить мне то, о чем я и не забывал? Любопытно, что связывало эту троицу — Ричарда, Энн и Салли?

— Так когда ты заглянешь? — снова спросила она и, задрав юбку, стала поправлять отстегнувшийся чулок. Она подняла юбку выше, чем следовало бы, и я почувствовал, что мне лучше убираться. Мой гнев сменяло что-то совсем иное. Прислушиваясь к дыханию Ричарда, я, стараясь не шуметь, обошел стол.

— Дай мне денег, — шепотом попросила Энн. — Ричард голодает.

— А тебе есть не надо? Или ты вообще не ешь?

Она склонила голову.

— Мне не нужны деньги. Все, что мне необходимо, мне дадут и так.

Я вдруг смутился. Почему я смутился? Я порылся в карманах и достал бумажку. Это была десятидолларовая купюра.

— Вот, возьми.

— Спасибо, Дэн. Ричард будет доволен.

— Не называй меня Дэном.

— Почему? — прошептала она.

Почему? Конечно, откуда ей знать, что так, чуть нараспев, произносит мое имя Шейла. И хорошо, что она об этом не знает.

Я молча вышел. Она не пыталась меня задержать.

Я прошел затхлым коридором, подгоняемый разноречивыми чувствами, в основе которых лежало какое-то странное, почти осязаемое ощущение неловкости. Меня вдруг словно пронзило настолько ясное понимание необходимости все изменить, сменить квартиру, спрятаться, что лоб у меня покрылся испариной; меня охватила смертная тоска — тоска загнанного в угол человека, даже хуже — гипнотическая тоска жертвы, выбирающей себе палача. Вы никогда не видели мышь, когда кошка на миг убирает лапу с ее крохотной спинки? Она застывает, она даже не пытается бежать, и следующий за этим удар когтей ей нежнее ласки, любовной ласки, потому что это воздавшаяся сторицей любовь жертвы к собственному палачу.

Уверен, что Ричард меня нежно любил. Но как быть с острыми когтями?

Мыши не умеют защищаться. У меня же есть кулаки, и я умею стрелять.

В жизни все может пригодиться…

7

В тот вечер я не стал задерживаться. Я устал — еще больше морально, чем физически, — и эти идиоты у Ника, эти его пьяницы и картежники были мне отвратительны сегодня более чем когда бы то ни было.

Меня что-то подтачивало изнутри, какое-то неясное, расплывчатое, как тень, беспокойство, и судьба, по-видимому, сжалилась надо мной, потому что ночь кончилась быстро и без происшествий, и я очутился в полном одиночестве на улице, залитой желтыми огнями, наедине с собственной тенью, вращавшейся вокруг меня подобно секундной стрелке всякий раз, когда я проходил очередной уличный фонарь. Я вслушивался в никогда не утихающие звуки города и шел все быстрее и быстрее. Мне не терпелось увидеть Шейлу.

Я не пошел к ней сразу, а тихо прокрался в ванную. Я разделся и залез под душ, но странное безразличие, овладевшее мною, сопротивлялось холодной воде успешнее, чем самое жестокое похмелье, и я это понял, растирая полотенцем прохладную кожу.

Я оставил одежду в ванной и прошел в спальню. Шейла спала, сбросив одеяло, пижама облегала ее роскошную грудь, растрепавшиеся волосы закрывали часть лица. Я лег рядом с ней, обнял ее и поцеловал, так у нас было заведено. Она почти проснулась, но отвечала на мои поцелуи, не открывая глаз, а потом нетерпеливо прижалась ко мне, чтобы я ее раздел. Она упрямо не открывала глаз, но я знал, что они тут же откроются, как только она почувствует на себе тяжесть моего тела. Я ласкал ее прохладные руки и нежные округлые бедра. Она отзывалась на мои ласки и шептала что-то невнятное и нежное.

Я все целовал ее, гладил ее теплое, крепкое тело — так прошло несколько минут. Шейле явно не терпелось, чтобы я взял ее, но я медлил. Я не мог ничего с этим поделать. Она еще ничего не поняла, но я-то понял: я понял, что ее поцелуи оставляют меня холодным, что ее тело не возбуждает меня, и все, что я делаю, я делаю машинально, по привычке. Я любил ее тело, ее стройные, сильные ноги, золотистый треугольник внизу живота, остренькие темные соски, венчающие округлые груди, — но это было какой-то пассивной, бездейственной любовью. Так любят фотографии.

— Что с тобой, Дэн? — спросила она.

Она говорила, все еще не открывая глаз. Ее ладонь, лежавшая на моем плече, скользнула по моей руке.

— Ничего. Просто сегодня было очень много работы.

— Каждый день у тебя работа. Ты не хочешь меня сегодня?

Она плотнее прижалась ко мне, ее рука ласкала меня. Я осторожно отодвинулся.

— Я просто думал о другом. У меня неприятности. Прости.

— С Ником?

В ее голосе не прозвучало ни малейшего интереса к моим проблемам. Она чувствовала себя обманутой, не получив того, чего хотела. И я ее прекрасно понимал. Я старался думать о чем-нибудь возбуждающем, попытался мысленно представить тело Шейлы в то время, как мы занимаемся любовью, ее полуоткрытый рот, ее белоснежные зубы, услышать ее похожее на воркование хрипловатое всхлипывание, которое срывалось у нее с губ, в то время как голова металась по подушке, а ногти царапали мне спину и бедра. Шейла ждала. Она еще не совсем проснулась, но уже сознавала, что со мной творилось что-то неладное.

— Да, — сказал я. — С Ником. Он решил, что слишком много мне платит.

— Просто у него слишком мало клиентов, — сказала Шейла.

— Ну не могу же я ему такое сказать.

— Конечно, ты предпочитаешь возиться с клиентами, с которых он ничего не имеет.

Она отстранилась от меня, и я не стал удерживать ее.

Я чувствовал себя отвратительно, я нервничал и отчаянно перетряхивал собственную память, припоминая вечера у Ника и девчонок в телефонных кабинках — брюнеток, блондинок, — мне казалось, что эти воспоминания придадут мне сил.

Они вовсе не изнуряли меня, эти мимолетные встречи с женщинами, которые меня не любили, которые видели во мне лишь то, что и я видел в них, — удобного партнера для занятий любовью, искушенного в такого рода делах, — напротив, они заставляли меня желать Шейлу еще сильнее; все происходило так, словно осознание чисто природной, естественной подоплеки их желания, равно как и моего к ним, лишь усиливало во мне влечение к той, которую я любил всеми силами души.

Прекрасной, клянусь, души вышибалы в заведении Ника!..

Мое тело было противно холодным и вялым, мышцы жили своей жизнью, вздрагивая и перекатываясь под покрывшейся мурашками кожей.

— Шейла… — прошептал я.

Она не ответила.

— Шейла, не надо так…

— Ты пьян. Оставь меня в покое.

— Я не пьян, Шейла, поверь.

— Я бы предпочла, чтоб ты был пьян.

Голос ее был тихим и напряженным, она готова была расплакаться. Как я ее любил!

— Это мало что меняет. Но я бы очень хотел, чтобы ты мне поверила. Может, все еще обойдется…

— Даже если бы Ник оставил тебя вообще без денег, Дэн, это еще не повод, чтобы пренебрегать мною.

Я еще раз отчаянно попытался встряхнуться, представить себе любовные сцены и сбросить, наконец, с себя мерзкое оцепенение. Несчетное число раз я развлекался с Максиной и ей подобными. И несчетное число раз я возвращался домой со спокойной совестью, радовался встрече с женой и был счастлив удовлетворить ее желание, испытывая каждый раз новый прилив сил, стоило мне только прикоснуться к ее прекрасному телу.

Нет, я не мог. Ничего уже не мог.

— Шейла, — пробормотал я, — прости меня. Я не знаю, что ты думаешь, я не знаю, что ты себе вообразила, но в том, что сейчас произошло, не замешана женщина. И вообще женщины.

Теперь она плакала, негромко и часто всхлипывая.

— О, Дэн, ты меня больше не любишь. Дэн… Ты…

Я придвинулся к ней. Я стал целовать ее. Я сделал все, что мог. Некоторых женщин можно так успокоить, и я искренне желал, чтобы Шейле понравилось, но она с ожесточением оттолкнула мою голову и завернулась в одеяло, спрятавшись от моих прикосновений.

Я ничего не сказал. В комнате было темно. Я прислушался. Всхлипывания постепенно затихли, и через некоторое время по ровному звуку дыхания я понял, что Шейла заснула.

Я осторожно встал и вернулся в ванную. Моя рубашка была там, она висела на крючке. Я снял ее и вдохнул запах.

Она все еще хранила запах Салли, — или Энн? — она им пропиталась. Я почувствовал, как мое тело напряглось.

Я отбросил рубашку, провел руками по лицу. Запах почти исчез, и все же я услышал его, слабый и в то же время резкий, и снова увидел Энн и Салли и наши переплетенные тела в сыром подвале гарлемской забегаловки.

В соседней комнате спала Шейла. Я никогда не задавал себе вопроса, изменяю ли я ей, забавляясь с девчонками из заведения Ника или с профессионалками в машинах их клиентов, прямо у тех под носом. Но в этот миг я понял, что это было гадко, что я совершал непростительное, потому что теперь я предавал ее и в мыслях, и оттого тело мое становилось безразличным к ее ласкам.

Ладно, успокаивал я себя, допустим, гораздо утомительнее переспать с двумя негритянками, чем с белыми, и мне просто нужно отдохнуть. Но мое возбужденное тело свидетельствовало как раз об обратном, а образы, возникавшие у меня в мозгу, были ох как далеки от пейзажей с чистой голубизной идиллических озер!

Я зашел в ванную и включил душ. Снова ледяная вода — на этот раз, чтобы успокоиться: я не решался воспользоваться этим возбужденным состоянием, разбудить Шейлу и развеять все ее подозрения.

Я боялся. Я боялся, что на этот раз сравнение будет не в ее пользу.

Из ванной я вышел усталый, подавленный, разбитый — и физически, и еще больше морально.

Я снова забрался в постель и долго лежал в темноте, без сна, мучимый чувством, в котором все еще боялся себе признаться.

8

Спал я беспокойно, мне снились кошмары, и, хотя накануне я очень устал, проснулся я гораздо раньше Шейлы. И со стыдом подумал, что лучше бы уйти прежде, чем она спросит меня о чем-нибудь еще, чтобы вчерашний разговор не принял совсем скверный оборот. Малыш спал в соседней комнате, и мне надо было поторапливаться, потому что часов в семь он всегда просыпался от шума на улице.

Я наспех побрился, надел чистое белье и поглубже запихнул в корзину то, в котором ходил вчера. Я надел легкий костюм и вышел.

Позавтракал я в кафе. Я не спешил. До работы у меня оставалось еще полдня. Мне нечем было занять это время.

Я прошел в телефонную будку и позвонил Шейле.

— Да?

Голос был встревоженный.

— Алло, это Дэн. Привет.

— Ты не завтракал?

— Мне нужно было уйти, — объяснил я. — По делу. Я тебе вчера о нем говорил.

Она не ответила, и меня прошиб холодный пот от мысли, что она может повесить трубку.

— Ах, да, — сказала наконец она. — Припоминаю.

Произнесла она эти слова ледяным тоном.

— Я сегодня заходить не буду. Пойду прямо к Нику. У меня сегодня много дел.

— Только проследи, чтобы те, с кем бы будешь встречаться, не так сильно мазались помадой, — отпарировала Шейла.

На этот раз она повесила трубку. Ладно. Я положил трубку на рычаг и вышел из будки.

До пяти вечера я был свободен. Я мог пойти шататься по городу, мог сходить в кино.

Мог продолжить искать квартиру!

Я улыбнулся этой мысли. Но не очень весело. Еще одно издевательское напоминание, тупая боль в кровоточащей ране — но такой незначительной, что на нее и внимание-то обращать было стыдно.

Я старался не думать о том, что поначалу меня так сильно беспокоило. Настолько сильно, что мне удалось — так бывает в дни по-настоящему больших несчастий — отрешиться и остаться почти что безразличным.

Сначала я боялся Ричарда. Я боялся потерять все — положение, жену, сына, — все, что составляло мою жизнь. Я жил в страхе, я не знал, что мне делать. И я решил остановиться, встретиться с собственным братом лицом к лицу.

Я встретился с ним. Но, к моему несчастью, он был не один. Встреча с ним была встречей также с тем, что лежало на самом дне моей души. Да. Теперь я боялся самого себя. Угроза исходила от моей собственной плоти. От взбунтовавшегося против своего хозяина тела, послушного инстинкту, силу которого я отказывался признавать.

Пусть даже Ричард выдаст меня и я потеряю и положение, и жену, и сына. Пусть. Если я останусь самим собой, у меня будет шанс все вернуть.

Но если меня предаст мое тело, у меня не останется ничего.

Я оглянулся на девушку, одетую слишком нарядно для этого времени и для этого квартала. Светило солнце. Жизнь продолжалась.

Я думал о Шейле.

Жизнь продолжалась, но я был беспомощен.

Я зашел в бар. Бармен в рубашке и белом фартуке сальной тряпицей протирал стойку. Кафельный пол был посыпан опилками.

— Виски!

Он молча обслужил меня.

— Отличный денек, — я попытался завязать разговор. — Что нового?

— Да ничего, — ответил он. — Все в порядке.

— Да уж, с Бобом Уитни чувствуешь себя как за каменной стеной.

— Он их всех разложит, — ответил парень.

Парень был не из разговорчивых.

— А чем можно заняться в этих местах в восемь часов утра?

— Да ничем, — ответил парень. — Работой то есть.

— Я до пяти свободен, — заявил я и осушил стакан.

Далось мне это поистине нелегко.

Рядом со стойкой была лестница, ведущая на второй этаж. Сверху доносилось позвякивание ведер — там шла уборка. Я поднял глаза и увидел одетую в белую с черным блузку негритянку. Она стояла на коленях на верхней ступеньке, широченный зад негритянки равномерно покачивался.

— Еще виски, — сказал я бармену.

Чем же заняться в восемь утра? Я заметил музыкальный аппарат.

— Что за музыка? — спросил я у бармена.

— Понятия не имею.

Обескураженный, я от него отстал.

— Сколько с меня?

— Доллар.

Я заплатил и вышел. Спустившись в ближайшее метро, я купил газету и стал дожидаться поезда. Перрон был битком. Я почувствовал себя не таким одиноким. Однако все эти люди куда-то направлялись. Они все были кем-то. Я же никуда не ехал, я словно застрял на границе, разделяющей две расы, и с обеих сторон меня вот-вот вытолкнут. В газете ничего интересного. Выходя, я оставил ее в вагоне.

Словно по случайности, я вышел недалеко от Гарлема.

Я зашел в первую попавшуюся химчистку.

— Добрый день.

— Добрый день.

Их было двое — еврей и его помощник. Я разделся в кабинке и стал ждать, когда будут готовы мои брюки. Мне ничего не оставалось, как ждать. Но это было занятие на добрых полчаса. Что потом? Пойти почистить ботинки? Это еще пять минут. Сходить куда-нибудь поесть? Столько же, нет, все это не подходило.

Мне была нужна девчонка. Белая девчонка. Чтобы попробовать. Чтоб узнать наверняка.

Мной овладело нетерпение.

— Эй, вы, там, пошевеливайтесь, — крикнул я мастеру. — У меня свидание с Бетти Хаттон.

— Я дам вам с собой немного льда, чтобы вы с ней не перегрелись, — подыграл мне еврей. — Миг — и готово. Не пораньте Бетти. Складка у вас будет острее бритвы.

— Тогда я сам сяду к ней на колени.

— Сзади складка тоже острая, — заметил мастер.

Я промолчал. Этот парень был прямой противоположностью бармену, но пережимал. Я же не мог думать ни о чем — ни о чем, кроме белой девчонки.

Я уже знал, где я ее найду. Здесь поблизости жила одна из танцовщиц Ника. По меньшей мере раз в неделю я провожал ее домой. Такая девчонка — настоящее богатство. Нику повезло. Но пять минут, чтобы почистить ботинки, я все же потратил.

9

Она открыла мне заспанная, протирая глаза.

— Привет, — сказал я. — Ты одна?

— За кого ты меня принимаешь?

— За свою приятельницу. Можно войти?

— Конечно.

— Я тебе не помешаю?

— Если я могу одеться при тебе — тогда нет.

— О, с этим торопиться не надо.

Она посмотрела на меня прищурившись и поправила прядь волос, упавшую на глаза.

— Что тебе вдруг приспичило? — спросила она. — Ты никогда не приходил ко мне в такую рань.

— Соскучился.

Я положил шляпу и сел перед ней на стол.

— А ты ничего, — сказал я.

— Ты прекрасно знаешь, какая я. Ничего нового не появилось.

— Тоже хорошо.

— Дэн, ты сегодня какой-то странный.

— Тебе не нравится?

— Что не нравится?

— Что я зашел…

— Хотелось бы знать, почему ты вдруг зашел…

— А то ты не догадываешься.

Она была рядом, и я притянул ее к себе. Она и не подумала вырываться, даже не запахнула халатик.

— Странный ты тип, Дэн.

— Почему?

— Никто о тебе ничего не знает…

— А что надо знать?

Она думала, что бы ответить, а я тем временем расстегивал на ней лифчик. Ей было лет девятнадцать, не больше. Самая молоденькая у Ника.

— Откуда ты родом?

— Оттуда, — ответил я неопределенно.

— Из Чикаго?

— Угу.

— Забавно, — тихо сказала она. — Они все там напиваются, прежде чем пойти к девочкам. Словно трезвыми боятся.

— И вы их обдираете как липку.

— Если кто понравится — никогда, — сказала она с вызовом и шагнула ко мне.

Я все еще сидел на столе, и мне было очень удобно целовать ее. Так прошло минут пять. Она стояла с закрытыми глазами, все сильнее прижимая грудь к моим губам. Я приготовился сорвать с нее оставшуюся одежду, но она меня опередила. Под халатиком золотилась нежная, без единого волоска кожа.

— Какой же ты странный, — повторила она, отстранившись. — Ты что, так и будешь сидеть на столе?

— Кстати, а ты из каких краев? — спросил я в свою очередь.

— Из Бруклина, — она рассмеялась и взяла меня за руки, пытаясь заставить встать. — Ну, я не буду тебе лапшу вешать, что я родилась в самом шикарном доме в южной части Сентрал Парк.

— И не надо. Скажи лучше, как у тебя настроение.

Она потянулась.

— Я не прочь.

Я сбросил пиджак, она тем временем растянулась на кровати. Я скинул ботинки и все, что еще на мне оставалось. Она зажгла сигарету и спокойно курила, искоса на меня поглядывая. Я уже хотел пристроиться рядом, когда она меня вдруг остановила:

— Виски на кухне.

— Я его не пью, — ответил я. — По крайней мере не часто.

Во рту у меня до сих пор оставался привкус виски, которое я выпил часом раньше.

— По-моему, сейчас тебе как раз надо выпить, — улыбнулась она.

Я прекрасно понимал, что она имела в виду.

— Не беспокойся, — заверил я, — когда нужно, мотор заведется.

— А я уже решила, что в баке не хватает горючего, — рассмеялась она.

— Баки полны.

— Ну, тогда иди сюда…

Свесив руку, она загасила сигарету в стоящей у кровати пепельнице. Я подошел, лег. Несколько минут я гладил ее ноги. Она молча смотрела мимо меня.

Что же со мной случилось? Я попробовал еще один способ. Обычно он хорошо действовал, даже если я был уставшим. Я стал целовать ее тело.

Никакого эффекта.

Я продолжал, хотя знал, что моя медлительность уже начинает ее смущать. Ее живот был теплым и упругим, похожим на позолоченный солнцем апельсин.

Внезапно я отпрянул. От нее явственно пахло мылом.

К черту! Как будто лег в постель со стиральной машиной.

Я встал. Она лежала, закинув руки за голову. В легкой улыбке губы ее слегка приоткрылись, видны были белоснежные зубы, а на сжатых в кулачки пальцах нестерпимо ярко горели ногти цвета бычьей крови. Грудь ее часто вздымалась.

Она поняла, что я собираюсь уходить, рывком села на кровати.

— Дэн! Что случилось?

— Ничего.

— Не уходи.

— Нет.

— Но почему? Дэн… Ну пожалуйста.

— Ты была права. Я не могу. Твоей вины в этом нет. Я просто хотел в этом убедиться. И, к несчастью, убедился.

— Дэн!.. Ну пожалуйста… Ты меня довел до такого состояния…

— Да-да, конечно. Ложись, я сейчас.

Она снова легла, я сел рядом и старался изо всех сил. Гордиться было нечем, но, в конце концов, бывает работенка и похуже этой. Во всяком случае, грязнее. Вскоре я почувствовал, как ее тело напряглось, послушное мне, ладони ее то сжимались, то снова разжимались, и вот наконец она замерла, вытянувшись на спине.

— Дэн, — прошептала она, — милый.

— Ну как?

— Дэн… Мне так хорошо, так хорошо.

— Я рад за тебя.

— А тебе было неприятно, Дэн?

— О-о, это как на скачках играть…

— Ты скотина, Дэн… но, может, повторим?

— Не вижу в этом необходимости. Результат, на мой взгляд, плачевный.

— По-моему, наоборот, — заявила она. — А как ты это делаешь, мне плевать.

— Я рассуждаю точно так же. Я пришел к тебе, чтоб узнать, могу или нет. Вот доказательство: не могу.

— Ты мне и таким нравишься.

— Благодарствую. Ты не пробовала заняться этим с девчонками? У меня такое впечатление, что это как раз то, что тебе нужно.

— Да?… А мне уже хочется попробовать. Ты думаешь, это будет то же самое?

— Для меня — абсолютно то же самое.

— Не сходи с ума, Дэн. Есть же специальные лекарства.

— Ерунда. Ты понимаешь… в мои-то годы?

Я заметил, что тон нашей беседы был гораздо более дружеским, чем я мог бы себе представить. Умора да и только. Женщинам, видимо, нравятся импотенты. Настоящий мужик всегда внушает им какой-то страх. Они боятся, что он причинит им боль. А импотент — это что-то вроде приятельницы.

— Так со многими случается, — продолжала она. — Я знаю, мне за это платят.

— А ты вспомни, что девять из десяти твоих клиентов на ногах не держатся. Куда уж им.

— Верно, конечно, — согласилась она. — Но ты-то не напиваешься. Ты просто пресытился. А тебе не приходила в голову мысль попробовать с мужиком?

Она рассмеялась, увидев мою насупленную физиономию.

— Иди ты… Уж лучше с лошадью!

— По крайней мере она не обидится… — рассмеялась она.

И это тоже было сказано тоном доброй приятельницы. Я ничего не ответил.

— Можно попробовать по-другому, — продолжала она. — С двумя женщинами, с тремя…

— А лучше забраться в женский пансион.

— Или с негритянкой. Говорят, что они…

— Заткнись!

На этот раз я разозлился по-настоящему. Я просто взбесился.

Она смотрела на меня в замешательстве. К счастью для нее, больше она не произнесла ни слова. Иначе я бы ее ударил.

Я отвернулся и молча стал одеваться. Она робко зашевелилась на кровати. Мой гнев улетучивался.

— Дэн, — сказала она шепотом, — мне так жаль…

В конце концов, она мне ничего плохого не сделала.

— Ладно-ладно, — ответил я. — Все в порядке.

— Не надо так волноваться, Дэн… я… правда… Спасибо тебе, Дэн…

Черт возьми, она меня будто за живое задела. Что же все-таки у них за душа, у этих шлюх?

Что заставляет их произносить такие слова?

Она встала, мелкими шажками прошла по комнате и взяла с кресла свой халатик.

— Хочешь кофе, Дэн?

Я застегивал брюки.

— Очень хочу.

Я поймал ее, когда она проходила мимо. Она вздрогнула и со страхом посмотрела на меня. Я обнял ее за плечи и поцеловал.

— Спасибо, сестричка.

Овладев собой, она ткнулась мне в щеку и затем проскользнула в крохотную кухоньку. Слышно было, как она звенела там посудой и напевала какую-то модную песенку.

Я плюхнулся в кресло. Все, мои козыри вышли. Меня можно списывать.

10

Вскоре она вернулась в комнату, неся на подносе завтрак. Пока она расставляла тарелки и чашки на маленьком складном столике, я попытался у нее кое-что выяснить:

— Слушай, а тебе действительно понравилось больше, чем раньше?

— Когда раньше? Не так уж часто ты сюда являлся…

— Значит, это не произвело на тебя особого впечатления?

— О Господи, — сказала она. — Ты же знаешь, что у меня тут много разных бывает. Но то, что ты сделал со мной сегодня…

Она покраснела.

— Я не люблю говорить об этом, Дэн… Я, в общем, конечно, не невинный младенец и все такое прочее… но я не люблю говорить об этом. Когда я делаю это ради денег, это совсем другое.

— А у тебя нет постоянного дружка?

— Нет, — призналась она. — Был у меня приятель, он-то меня и определил на панель, Дэн, но он грязный тип. Он с меня просто деньги тянул. Я-то думала, что он меня любит, была на все готова ради него, а он надо мной просто посмеялся. Я его больше не видела. У него были еще девочки, и он потом уехал из Нью-Йорка, у него вышла какая-то история с парнями Лючиано.

— Почему же ты не бросила это занятие?

— Нельзя же вечно подыхать с голоду, Дэн. К тому же это не самая плохая работа. Вот ты почему держишься за Ника?

— У меня жена и малыш. И я их люблю. А потом, как ты сказала, это не самая плохая работа.

— Везет тебе. Хотя нет, знаешь, в глубине души я предпочитаю быть одна.

— Многие твои приятельницы живут вместе. Это, наверное, веселее.

— Не знаю, Дэн… Я бы хотела… — она колебалась.

— Ну что же ты замолчала? — спросил я, наливая себе кофе.

— Я бы хотела, чтоб со мной был кто-нибудь, похожий на тебя, Дэн, очень сильный и очень добрый. И мне было бы приятно, ну, как только что…

Она села ко мне на колени, не обращая внимания на то, что чашка у меня в руках опасно наклонилась.

— Но ты же этого не хочешь, Дэн.

Бесподобно! Я заявляюсь к этой девчонке, говорю, что хочу ее, потом ничего не могу, а она за это ко мне липнет, как будто я медом намазан. Все они просто спятили.

— У меня жена и ребенок, я же тебе сказал.

Я вдруг устыдился, подумав о Шейле. О Шейле, которую так жестоко разочаровал прошлой ночью. Шейла… Я тут же представил, что Шейла, как я с этой потаскушкой, могла быть с другим мужчиной. Сердце у меня зашлось от бешенства. Всегда так. Мужики женятся, продолжают как ни в чем не бывало спать с девками. Но стоит представить на миг жену с другим — и ты всех вокруг готов уничтожить. И ничего с этим не поделаешь, потому что одно с другим не связано. Ведь мужчина никогда не бывает неверен жене.

— Ты хорошая, — ответил я. — Но я этого не хочу. Ты заслуживаешь кого-нибудь получше импотента.

Я гладил ей грудь, и под моей рукой напрягся, набух сосок, прикрытый тонким шелком белья. Она придвинулась ко мне, и у меня половина кофе из чашки вылилась на блюдце.

— Стоп, — сказал я. — Осторожнее. Давай-ка быстренько вставай и одевайся. Пойдем в кино.

— Вот здорово! — воскликнула она. — Как будто мы с тобой жених и невеста.

— Именно так, — кивнул я.

Я не собирался говорить ей, зачем я веду ее в кино. Ни ей, ни кому другому. Я даже себе не говорил этого, я старался об этом не думать.

11

К двум часам она была готова. Туалет женщины всегда занимает чуть больше времени, чем нужно, но это меня даже устраивало. Тем больше народу будет в кино.

Я уже знал, в какой кинотеатр я ее поведу. Это был маленький зальчик, расположенный по соседству с женским колледжем и никогда не пустующий. Конечно, не исключено, что план мой с треском провалится, но на этот случай у меня в запасе была еще одна выдумка.

Мы вышли из квартиры и на лифте спустились на первый этаж. Я украдкой поглядывал на нее. Несмотря на юный возраст, в ее походке, в манере одеваться было что-то такое, что не оставляло сомнений в том, кто она есть. И тут я понял: она же так и не догадалась, кто я, если мне удалось остаться самим собой, и если это так, то следующий мой шаг тоже удастся.

А зачем, думал я, подсмеиваясь над самим собой, зачем все это — неимоверные усилия, годы работы у Ника? Не для того же, чтобы в конце концов стать импотентом! Но теперь я успокоился, я был уверен, что скоро все изменится.

Удивительно. Вчера, с Шейлой, я был угнетен и подавлен. Только что, с этой девчонкой, я разозлился. Она, конечно, тоже ляпнула лишнее. А сейчас я был спокоен как никогда.

Я знал, что буду делать.

Она шла рядом. Хорошенькая девчонка. Ножки, грудь, мордашка — все при ней. Алиби нужно выбирать со знанием дела.

Мы подошли к кинотеатру, купили билеты и поднялись по железной лестнице, покрытой толстым ковром; лучик карманного фонарика в руках у билетера раздвигал темноту. Он взглянул на наши билеты.

— Места остались только порознь. Но вы потом пересядете.

Отлично, пятнадцать очков в пользу Дэна.

Она села на свое место, я — двумя рядами выше.

Минут через десять я тихо поднялся и, обойдя зал, вышел через пожарный выход на улицу. Мимо проезжало пустое такси. Я уже почти поднял руку…

Нет, не на такси.

Я глянул на часы. Времени у меня было достаточно. Я помчался к метро.

12

Прежде чем войти в обшарпанное кафе, где я накануне виделся с Ричардом, я осторожно огляделся по сторонам. Народу на улице было мало. В основном негры, мулаты, какие-то белые. Нейтральная полоса. Надвинув шляпу как можно ниже на лоб, я направился прямо к лестнице.

Парень за стойкой едва поднял глаза, когда я проскочил мимо него. В подвале от затхлого воздуха у меня сдавило горло, и я несколько раз поглубже вдохнул, чтобы побыстрее привыкнуть к этой вонище.

Я нашел нужную дверь и вошел без стука, стараясь ступать как можно тише. Ричард спал, растянувшись на своем гадком диване. На столе стояла пустая бутылка. Ни Энн, ни Салли не было — мне везло. Но вся комната была насквозь пропитана их запахом. И мое тело услышало этот запах. Я ощутил то, чего не сумел почувствовать ни вчера с Шейлой, ни сегодня с этой цыпой из курятника Ника.

Ричард. Он мне заплатит за все.

Вмиг я повалился на него и сдавил ему горло.

Он не успел закричать. Я сжимал ему горло изо всей силы и чувствовал, как кадык проваливается под моими пальцами.

Без глупостей! Ричарду не нужны синяки! Я отпустил его на мгновение и, не дав ему перевести дыхание, придавил ему голову драной диванной подушкой и налег сверху. Он извивался и чуть было не высвободился. Тогда я взгромоздился на него всем телом, сжал его ноги своими. Я давил на него что было сил, но он, изловчившись, ударил меня коленом в низ живота. Перед глазами у меня все поплыло, и меня чуть не стошнило. Но подушки я не выпустил и буквально вдавил ею Ричарда в линялый матрас. Его пальцы судорожно сцепились у меня на правом запястье, он попытался поднять край подушки, но я сунул руку ему под голову и взял его в «замок». Тут уж вырываться было бесполезно.

Он дергался еще добрых минут пять. Я был на пределе, в глазах у меня потемнело, по мне ручьями лил пот, рубашка липла к вздувшимся мышцам.

Пальцы Ричарда еще сжимали мою руку, но сила из них уже ушла. Я с трудом поднялся.

Достаточно.

Не снимая подушки с его лица, я наспех обшарил валявшуюся одежду. Засаленная записная книжка. Мелочь. Какие-то бессмысленные вещицы. Билеты на проезд. И прочая ерунда.

Теперь надо было торопиться.

Я убрал подушку. Зрелище было не из приятных. Я взял со стола бутылку, обернув ее носовым платком, и положил ее рядом с трупом, предварительно обрызгав Ричарду остатками выпивки лицо и рубашку.

Наивно, конечно. Но кто станет выяснять, действительно ли найденный в подвале омерзительнейшего гарлемского бара мулат скончался от кровоизлияния в мозг…

Полиция, во всяком случае, этого делать не станет.

Я оглядел комнату. Все на своих местах. Я разложил одежду Ричарда, как она была. Когда я рылся в ней, я старался не создавать лишнего беспорядка. Я все сделал грамотно. Ричард лежал твердый, как кусок бетона. Так и бывает при скоропостижной смерти.

Я поспешил к выходу. Мне показалось, что одна из дверей в коридоре слегка приоткрылась. Я обернулся. Никого. Я поднялся по лестнице, пересек зал и вышел на улицу.

Час. Прошел час. Отлично. Я срезал угол и спустился в метро.

До кинотеатра я добрался быстро. Около запасного выхода никого не было. Я толкнул дверь с табличкой «Вход запрещен». Еще один затхлый коридор. Я вспомнил о том, другом.

Угрызений совести я не испытывал.

Через затемненное стекло дверей я посмотрел в зал. В проходе никого не было. Я вошел в зал. На меня обрушились голоса актеров, и я вздрогнул. По мне скользнул фонарик билетера. Старик поспешно подошел ко мне.

Надо было что-то придумать.

— Что вы здесь делаете?

Я протянул ему свой билет.

— Где у вас туалет?

— Не туда, — сказал он, взглянув на мой надорванный билет и возвращая его мне. — Туалет там.

— Спасибо.

Через пару минут я вернулся в зал. На мое место уже кто-то сел, зато прямо перед ним было свободно. Я сел и дотронулся до плеча своей приятельницы.

— Привет! — шепнул я.

Она схватила меня за руку, как будто ей явилось привидение, и тихонько вскрикнула:

— Дэн, как ты меня напугал!

И как ни в чем не бывало снова уставилась на экран.

Так-то лучше.

Мне не понравилось только, что она вцепилась мне в руку как раз в том месте, куда час назад впивались пальцы Ричарда.

А! Тем хуже.

И хватит об этом думать.

13

Все произошло именно так, как я и предполагал.

На следующий день в газетах мелькнула маленькая заметка, всего в несколько строк, и больше ничего.

Я лежал с Шейлой. Она только что уснула. А я вынужден был признать, что дела мои ничуть не улучшились.

И с девчонками у Ника у меня бы ничего не получилось. Я и пробовать не стал.

Я старался взять себя в руки и найти этому какое-нибудь объяснение. И не мог.

Почему у меня ничего не выходит ни с девчонками, ни с женой? В голове у меня крутилась давешняя фраза: «Или с негритянкой. Они, говорят…»

Не потому ли все случилось, что встреча с теми двумя негритянками, похоже, заставила заговорить во мне мою негритянскую кровь и страхи, накопленные поколениями моих предков, — в том числе и страх негра перед белой женщиной?…

Это называется комплексом неполноценности. Может, оно и так. Но я чувствовал себя негром не больше чем вчера. Я был таким же белым, как и всегда.

Ну и что же? Разве не существует комплексов, повинующихся инстинкту? Или такие все-таки есть?

Я искал объяснение. Я искал, а руками ощупывал собственное тело и натыкался на доказательство моей несостоятельности.

Но я обманывал себя. Потому что в глубине души я прекрасно знал, чего я хочу, и в конце концов должен был себе в этом признаться. Я несколько раз безрезультатно попытался взять Шейлу. С любой белой женщиной итог был бы таким же.

Теперь нужно было попробовать с негритянкой. Я был готов сжечь за собой мосты. Но мне нужно было знать наверняка.

Я тихонько встал. Как в прошлый раз.

Было около трех ночи. Ночных баров я знал великое множество.

А уж там я выберу себе мулатку.

Потемнее. Потную и грязную.

Я быстро оделся и тихо прикрыл за собой дверь. Я рассчитывал вернуться до того, как Шейла проснется.

Я прошел целых три квартала, прежде чем мне удалось поймать такси. Я назвал первый пришедший на ум адрес, недалеко от Гарлема. Белому не так-то легко отыскать в тех краях то, что мне было нужно. Но даром, что ли, я пять лет был вышибалой, чтобы не знать подобных местечек.

Не так уж редко попадаются белые, которым хочется попробовать черного мяса.

14

Выглядело заведение невзрачно. Обшарпанный бар, как и все остальные в этом районе. Народу было мало. Три-четыре женщины, человек шесть мужчин, бармен в замусоленной куртке.

Я заказал хайбол. Бармен быстро обслужил меня. Когда он нагнулся ко мне, чтобы отдать сдачу, я шепнул:

— Девочки свободные есть?

Он посмотрел на меня с подозрением.

— Я от Айки-Льва.

— Знаю такого, — ответил он, сразу подобрев.

Его черная физиономия расплылась в улыбке. Он нырнул под стойку, погремел бутылками и, снова выпрямившись, протянул мне затертую визитку.

— Через два квартала, — уточнил он. — Скажите, что от Джека.

— Спасибо.

Я дал ему на чай довольно щедро и вышел. Два квартала. Пять минут ходьбы. Это был жилой дом довольно приличного вида. Полутемный холл, спящий в своей клетушке портье. Я поднялся на шестой этаж.

Два звонка, как было написано карандашом на карточке, которую дал мне бармен. Дверь открыла женщина лет тридцати, хорошо одетая, но явно перестаравшаяся с бижутерией. Только наметанный взгляд мог бы определить, мулатка она или обыкновенная мексиканка. Но я в этом кое-что понимал.

— Входите, — сказала она, когда я протянул ей визитку и упомянул Джека.

Она впустила меня внутрь, заперла дверь на защелку и задернула портьеру. Потом была еще одна дверь и еще одна портьера. Комната, в которой я в конце концов очутился, была неплохо обставлена.

Я расположился в кожаном кресле.

— Желаете очень черную? — спросила она.

— В меру, — я чуть смутился под ее взглядом.

— И не слишком худую? — добавила она с легкой улыбкой.

— А что, есть выбор?

— Конечно. Я сейчас пришлю пару девочек.

Она исчезла за дверью, а я стал ждать. Сердце у меня билось чуть сильнее обычного.

Вскоре хозяйка вернулась, подталкивая впереди себя совершенно черную крепкую деваху и юную светлую мулаточку с правильными чертами лица. Первой было на вид лет двадцать пять. Второй — не более шестнадцати.

— Это Рози, — представила черненькую хозяйка. — А это Джо, — добавила она, кладя руку на плечо молоденькой.

На Рози было платье с глубоким вырезом, и ее черная кожа блестела в полумраке комнаты. Накрашенные пухлые губы негритянки изобразили улыбку. Вторая девушка стояла неподвижно, рассматривая меня.

Хозяйка заметила мою нерешительность.

— Вы можете взять обеих…

Я вытащил бумажник. Она подошла и взяла деньги.

— Рози, проводи господина.

Я прошел вслед за ними в третью комнату, в которой кроме широченной постели в углу и умывальника, отгороженного занавеской, другой мебели не было.

На полу лежал толстый ковер.

Здесь было довольно темно, горел лишь маленький розовый светильник.

Рози сразу же разделась и легла на кровать. Я стал разглядывать Джо, и во мне шевельнулось подозрение. Потом меня разобрал смех.

— Ты можешь идти, — сказал я ему. — Я не увлекаюсь мальчиками.

Он улыбнулся, нимало не смутившись. Рози тоже засмеялась.

— Передай хозяйке, что ее шутка удалась, — добавил я.

— Не прогоняйте его, — попросила Рози.

Я снял куртку. Джо расстегнул платье, и оно упало к его ногам. Он остался абсолютно голым, великолепный в своей непристойности.

— Не прогоняйте его, — запричитала Рози. — Не пожалеете, вот увидите.

— Я не любитель ваших фокусов.

— А вы пробовали? — спросил Джо холодно. Я поперхнулся.

— И не собираюсь.

— Иди сюда, — позвала меня Рози. — И не бери в голову. Я знаю всякие французские штучки…

— Я тоже кое-что знаю, — заверил я ее.

Я снял одежду. Сейчас мне нечего было стесняться. Но все же присутствие в комнате этого малого мне было неприятно. Хотя… был еще один вариант. Я понял, что беспокоился напрасно. Впрочем, в глубине души я не сомневался, что все так и будет. Мне действительно нужна была негритянка, чтобы снова почувствовать себя мужчиной. Но мне было этого мало. Я хотел сыграть с самим собой в открытую.

Нет, я не лягу в постель с Рози — с ней, я знал наперед, у меня все получится. Я буду только смотреть, смотреть на них, на нее и Джо, и тогда, уверен, я сумею оправдаться перед Шейлой хотя бы в своих собственных глазах. А Шейла была мне просто необходима. Как ни хитри, я без нее не мог.

— Подойди-ка, — приказал я Джо.

Он быстро подошел. Я посмотрел на Рози. Она ждала, ей не терпелось.

— Давай, Джо. Вперед! А я на вас посмотрю.

— И ты иди тоже, — в голосе Рози чувствовалось возбуждение.

— А я на вас посмотрю, — повторил я.

Нисколько не удивившись моим словам, парнишка подошел к негритянке, выгнувшейся в ожидании. Мягко, нежно и в то же время решительно он овладел ею. Все это было похоже на священнодействие. Ноги Рози напряглись. Я не отводил глаз, как зачарованный.

Я вдыхал запах этой женщины, любовался тем, как играют под кожей мышцы юноши. Вдруг Рози его оттолкнула. Он лег рядом с ней и посмотрел на меня.

— Иди сюда, — позвала меня Рози. — Лучше всем вместе.

— Нет.

Она бесстыдно ласкала Джо.

— Почему? Я не больна, Джо — тоже.

— Дело не в этом, — ответил я. — Просто мне надо было кое-что проверить. И я проверил. С меня достаточно.

В мгновение соскочив с кровати, она опустилась передо мной на колени. Я почувствовал горячее, обволакивающее прикосновение ее жадных губ. Схватив ее за жесткие волосы, я оттолкнул ее и встал, с трудом сопротивляясь своему желанию. В глазах у меня потемнело. Я ощутил боль во всем теле, до того я хотел эту негритянку. И Рози, видно, хотела меня не меньше, чем я ее.

Она накинулась на Джо с каким-то остервенением, и комната наполнилась их шумным дыханием и стонами.

Я отошел в закуток, где стоял умывальник, нагнулся и сунул голову под кран. Я держал ее под струей воды несколько минут, медленно приходя в себя. Чуть-чуть успокоившись, я вернулся в комнату и стал одеваться.

Ни Джо, ни Рози больше не обращали на меня внимания. Я открыл дверь и вышел.

На улице я глянул на часы. Было пять утра.

Я пошел по направлению к дому.

15

Шейла спала. По-моему, за время моего отсутствия она даже не переменила позы.

Я наклонился к ней и овладел ею прежде, чем она успела проснуться. Не открывая глаз, она сцепила руки у меня на затылке и приподнялась мне навстречу.

Потом она разжала руки, умиротворенная и утомленная; на губах ее играла легкая улыбка. Я остался подле нее, чувствуя себя несколько стесненно, потому что проделать то же самое еще раз я был явно не в состоянии.

— Дэн… — произнесла она полусонным голосом.

— Да. Прости меня за вчерашнее и за сегодняшний вечер.

— Дэн, ты действительно был так озабочен своими неприятностями?

— Клянусь тебе. Мне кажется, я нашел выход.

— Невероятно, — прошептала она, — невероятно, что это на тебя так подействовало.

Действительно, невероятно… Я бы и сам в такое не поверил.

— Я просто немного переутомился. Но теперь все прошло.

Я вновь стал думать о Рози и Джо — там, на широкой постели, и почти собрался с силами. Но Шейла уже засыпала.

— Нет… Дэн… Ну прошу тебя, не надо… Я устала до смерти…

— Почему? — удивился я. — После такой-то мелочи?

Она спрятала лицо в ладонях.

— Дэн… ты должен меня простить.

— Что-что?

— Я так устала… Дэн. Я… Я даже и не знаю, как тебе объяснить…

— Ты что, нашла себе другого? — спросил я резко и сухо. Ее глаза широко открылись.

— Ты в самом деле так думаешь? О Господи, да нет, только не это. Я… я просто не решаюсь сказать тебе, Дэн.

— Можешь не говорить, раз речь идет не о мужчине…

— Да нет, это не был мужчина, Дэн… Это… ох, Дэн… это я, я сама.

Я рассмеялся, но самолюбие мое было слегка задето.

— А, ну раз только это…

— Ты сердишься, Дэн?

— Да нет, что ты, — успокоил я ее. — В конце концов, ведь это все по моей вине.

— Я вижу, ты сердишься. Я тебя обидела.

Она уткнулась головой мне под мышку.

— Ох, Дэн, не оставляй меня так больше. Ты мне нужен. Мне нужно это…

— Ну, не так уж тебе это нужно, — сказал я с наигранным недовольством.

— Неправда, Дэн. Знаешь, когда сама это делаешь, получается совсем не то. Утомительно и не очень приятно. Знаешь, Дэн, если б тебя не было неделю, я бы начала пить какие-нибудь лекарства, чтобы успокоиться, иначе, наверное, я бы пошла искать себе мужчину.

— Очаровательно.

Я расхохотался. Ничего себе результат. Ради этого вечера я убил Ричарда. Но стоит мне заболеть или на неделю уехать из Нью-Йорка — и Шейла меня бросит. И если что-нибудь выплывет, хотя, конечно, ничего не выплывет, но все-таки есть тот тип, что привел меня к Ричарду. И еще Энн и Салли. И хозяин бара…

Странная все-таки штука психология преступника, вдруг подумал я. Все говорят, что их мучают угрызения совести, преследуют страшные видения.

Если бы! Ничего труднее, чем заставить себя думать о последствиях того, что ты совершил, нет.

В самом деле, все, что было связано с Ричардом, оставляло меня сейчас совершенно равнодушным.

Единственное, что меня волновало, это только что произнесенные Шейлой слова.

Значит, стоит исчезнуть дня на два и… Ну что держит меня возле нее? Почему без нее меня преследует ощущение опустошенности, почему мне нужно быть с ней, знать, что она принадлежит мне? Даже когда ее нет рядом, почему мне нужно быть уверенным, что я увижу ее, как только захочу?

Это и есть любовь?

Не смешно.

Но ничего не поделаешь.

Я люблю? Женщину, желания обладать которой физически я с таким трудом сам от себя добивался… доказательства тому были уж чересчур очевидны, чтоб продолжать заблуждаться и обманывать себя на этот счет; женщину, которая не в состоянии обойтись без мужчины; женщину, которая готова заменить тебя другим через пару дней, если по неосторожности эту пару дней ты будешь к ней невнимателен?

И я понял, что, хочешь не хочешь, все так и есть, что именно любовь причиняет мне боль.

А мне осталось только представлять Шейлу с другим мужчиной. Или одну. Ладно, тем хуже.

Есть еще негритянки. Правда, Ричарда больше нет.

Сам Господь позволил, Ричард, чтобы я от тебя отделался. Я сохранил Шейлу и послал тебя ко всем чертям.

Спокойной ночи тебе, Дэн.

16

Я вышел от Ника на минутку — глотнуть свежего воздуха. Разносчики газет продавали экстренный выпуск.

Я пробежал заголовок на первой полосе, но его смысл дошел до меня не сразу:

«НЕГР УБИЛ СОБСТВЕННОГО БРАТА.

ОБВИНЯЕТ ЛЮБОВНИЦА ПОГИБШЕГО.

РАЗЫСКИВАЕТСЯ НЕКТО ДЭН».

17

Энн вышла из телефонной будки и застыла на тротуаре. Ноги не слушались. Руки дрожали, она не знала, куда их спрятать.

Она как могла быстро дошла до конца улицы и повернула налево. Пройдя квартал, она увидела кафе, в котором они с Шейлой договорились встретиться.

Она вошла и села за столик. Это было одно из тех заведений, где она могла себе такое позволить, не привлекая к себе внимания.

С улицы доносились крики мальчишек, продающих экстренные выпуски городской газеты. Газетчики времени даром не теряли. Полиция тоже.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась хорошенькая светловолосая женщина. На ней была голубая фетровая шляпка, как они и условились по телефону. Оглядевшись, Шейла подошла к Энн.

— Миссис Паркер? — спросила Энн.

— Да, это я, — ответила Шейла.

— Мне нужно вам кое-что рассказать. Мы можем остаться здесь?

— Почему нет? — удивилась Шейла.

— Это долго объяснять.

Шейла посмотрела на нее и открыла свою сумочку. Глаза мулатки потемнели.

— Деньги мне не нужны. Они были нужны Ричарду.

— Ричарду?… Ах, да. Тот самый парень, который якобы брат Дэна. Идиотская выдумка.

— Это не выдумка. Уходите быстрее из дома, пока не поздно. Скорее. Не то Дэн вас тоже убьет.

— Что за глупости! — возмутилась Шейла.

— Дэн убил своего брата, я видела, — сказала Энн. — Он негр. В его жилах течет черная кровь. И он боялся, что Ричард вам об этом расскажет. Дэн очень вами дорожит. Он убил Ричарда, чтобы больше этого не бояться, но я видела, как он выходил из комнаты. Ричард был моим парнем.

Энн говорила тихо, надолго умолкая. Шейла испуганно смотрела на нее. Она и боялась, и не верила.

— Это все чушь, — проговорила она. — Его убил кто-то другой. Дэн не негр.

— Негр, — сказала Энн. — В нем течет негритянская кровь. По меньшей мере четверть.

— Чушь, — повторила Шейла. — Я бы заметила.

— Вы прекрасно знаете, что этого не видно.

— Но Дэн не смог бы убить человека. Тем более собственного брата…

— Его профессия — бить людей, — зло сказала Энн. — Ему ничего не стоило и убить. Мой парень мертв. Но я за него отомщу.

Она поднялась. Еще мгновение, и она бы разрыдалась.

— Это все неправда, — произнесла Шейла. — Я вам не верю.

— Купите газету. Там все написано. Полиция уже начала расследование.

— Дэн арестован? — по лицу Шейлы разлилась мертвенная бледность.

— Думаю, сейчас уже да.

— Но почему же его не арестовали раньше, почему сначала напечатали все это в газетах?

— Не знаю, может, хозяин заведения, где Дэн работает, подмазал полицейских, вот они и ждали до последнего. Они не очень-то любят скандалы.

18

Дэн сунул мальчишке-продавцу пятицентовую монету и буквально вырвал у него из рук газету. Фотография Энн. Статейка. Его фотографии не было. Повезло.

Он огляделся. Прохожие как прохожие, ничего подозрительного. По улице медленно ехало такси. Дэн подождал, пока машина поравняется с ним, махнул водителю и в ту же секунду был уже в машине. Оглянувшись, он увидел, как двое мужчин сошли с тротуара на мостовую, глядя в сторону удаляющегося такси. Он попросил таксиста:

— Давай быстрее!

— А куда ехать?

— Говорю, поднажми.

Таксист кивнул и прибавил газу.

— Следующий поворот направо, — скомандовал Дэн. Покопавшись в карманах, он достал два доллара.

— Вот здесь. На повороте притормозишь.

Таксист кивнул. Дэн на ходу открыл дверь.

— Дальше поедешь прямо и побыстрее.

Он выскочил из машины. Вход в метро был через дорогу. Дэн перебежал улицу и стал спускаться вниз. Пронзительно визжа на повороте тормозами, за угол свернула полицейская машина.

Дэн пожал плечами, неторопливо поднялся наверх и пошел в обратную сторону. Вся хитрость была в том, чтобы, скрываясь от полиции, особенно не усердствовать.

И еще ему нужно было держаться поблизости от Шейлы.

Он шел и размышлял.

Та девица, у которой он был вчера. Она напоила его кофе, не выставила его и ничего от него не требовала. Такая, похоже, не предаст.

Эта девчонка обыкновенно появлялась у Ника около десяти вечера.

Он свернул на другую улицу. Самое простое было бы отправиться к Нику прямо сейчас. Возможно, его подружка будет там.

Он прибавил шагу, вокруг мелькали безразличные лица прохожих, он шел в толпе, стараясь сосредоточиться на главном: как уйти от преследования.

Но лучший способ обмануть полицейских — безусловно, перестать думать о них и вести себя так, как если бы их вообще не было.

19

Мюриель снимала в прихожей перчатки. Услышав короткий звонок, она вздрогнула, повернулась на высоких каблуках и вернулась к входной двери. Сняв цепочку, она повернула ручку.

Торопливо озираясь, Дэн протиснулся в квартиру и закрыл за собой дверь.

— Привет, — сказал он. — Долго же ты добиралась до дому.

— Ты меня ждал? — удивилась она.

— Я стоял внизу, — пробурчал Дэн. — Пять с половиной часов.

— Слушай, ты что, вообразил, что я круглыми сутками сижу дома и ничего не делаю?

Она была явно недовольна.

— Мне нужно пожить у тебя, — холодно сказал Дэн.

— Ты с ума сошел… я… Ко мне ходят люди, часто… ты не можешь здесь оставаться!

— Вчера, значит, мог…

— Ничего ты не мог… — ответила она грубо.

— Зато ты ох как могла, — Дэн шагнул вперед и схватил ее за локоть.

Она побледнела.

— Зверь, ты сломаешь мне руку. Ты сам не знаешь…

Она стала отбиваться и высвободила руку. Глаза ее были полны слез.

— О, Дэн… Ты не знаешь своей силы…

Он понуро опустил голову.

— Послушай, Мюриель. Меня разыскивает полиция.

— Что ты натворил?

— Я убил одного типа. Своего брата. На, почитай газету.

Мюриель застыла с открытым ртом.

— Это ты?

Он кивнул.

— Мюриель, все это не имеет никакого значения. Я должен остаться у тебя. Мне нужно все время быть в этом районе.

— Почему?

— Из-за жены. Я должен тут остаться.

Она пожала плечами:

— За тобой ко мне притащится полиция. Знаешь, Дэн, ты хороший парень, но сейчас ты уйдешь отсюда, или, может, ты хочешь, чтобы я…

Она на секунду замолчала, потом проговорила:

— Все. Давай уходи. Полиция мне тут не нужна. Я знаю, что такое тюрьма.

Он смотрел на нее, словно не понимал, что она говорит.

— Мюриель… мне нужно побыть тут какое-то время… Моя жена может от меня уйти…

— Оставь ты в покое свою жену. Ты ей уже сказал, что ты негр?

Дэн окаменел. Ему вдруг стало трудно дышать.

— Повтори, что ты сказала, — прохрипел он. — Не советую тебе…

Мюриель отступила назад. Дэн весь напрягся.

Одним прыжком она очутилась на пороге своей комнаты и захлопнула дверь. Дэн рванулся вперед, но ключ уже повернулся в замке.

Он налег на дверь, она затрещала. Из комнаты донеслись звуки передвигаемой мебели. Потом грохнул выстрел. В двери, от которой отлетела щепка, появилась маленькая дырочка.

Дэн застыл, уставившись на простреленную дверь. Из комнаты послышался голос Мюриель:

— Уходи. Уходи, или я звоню в полицию.

Он услышал, как она сняла телефонную трубку.

Медленно, не сводя глаз с отверстия в двери, он отступил на несколько шагов назад. Нащупал ручку. Вышел на лестницу. Губы его шептали что-то бессвязное.

— Шейла… — выговорил он наконец.

Он собрался уже вызвать лифт, но передумал и пошел вниз пешком.

«Мне нужно с ней увидеться. Я должен все узнать», — твердил он, и шаги его становились все решительнее. Вроде бы убедившись, что его никто не поджидает у подъезда, он вышел на улицу. Через несколько метров он вдруг остановился, достал из кармана все деньги, какие у него были, пересчитал. Осталось всего тридцать два доллара. Почти ничего.

Он повернул назад и, не раздумывая, вошел в подъезд, из которого только что вышел. Лестница гудела под его быстрыми шагами. Дверь в квартиру Мюриель все еще оставалась открытой. Девушка боялась выйти из комнаты.

Дэн бесшумно вошел в квартиру и с грохотом захлопнул за собой входную дверь. Подойдя к комнате, где заперлась Мюриель, он замер и стал ждать.

20

Шейла шла, не зная, зачем и куда она идет. Увидев торговца газетами, она полезла в сумочку за деньгами и только теперь заметила, что, выходя из бара, забыла ее закрыть.

Со страхом развернула она еще пахнущую типографской краской газету. Увидела фотографию девушки, с которой только что говорила. Со всеми подробностями, какие умеют выуживать, если предчувствуют сенсацию, репортеры, мулатка рассказывала об убийстве.

Домой Шейла решила не возвращаться. Там ее, скорее всего, уже ждут. Обернувшись, она увидела мужчину, который, остановившись, листал газету. Она решительно направилась к нему.

— Я знаю, что вы из полиции, — сказала она.

Мужчина промолчал. Потом, улыбнувшись, достал из кармана свой жетон.

— Лейтенант Купер, — представился он. И, как бы извиняясь, заметил: — Я от вас и не прятался. — Похоже, он был не очень расстроен, что его так быстро раскрыли. Лейтенант был молод и хорош собой. — Вы ведь, как я понял, не собираетесь сбежать, — добавил он. — И вам нечего беспокоиться. Мы следим за негритянкой.

— У меня дома сейчас полиция? — спросила Шейла. — Только не обманывайте меня, не надо. Я не хочу возвращаться к себе. Я не собираюсь никуда сбегать. И мне… — она запнулась, — и мне совершенно безразлично, что будет с Дэном, — выпалила она. — Я хочу позвонить домой. Вы позволите?

Она вдруг улыбнулась. Она была красива, но несколько вульгарна. Чуть широка в бедрах и, по моде, блондинка.

— Конечно, — ответил лейтенант. — Если вы не против, я пройдусь с вами.

Шейла поняла, что ей будет нетрудно договориться с этим полицейским.

Лейтенант проводил ее до ближайшего телефона-автомата и остался стоять снаружи, достаточно от нее далеко, чтобы не слышать разговора Шейлы. Она улыбнулась и пожала плечами. Приоткрыв дверь кабины, она позвала лейтенанта:

— Идите, послушайте, мне нечего скрывать. Мне не больше, чем вам, нравится эта история.

Лейтенант смущенно остановился у дверей кабины.

— Я просто скажу сиделке, чтобы она отвела ребенка к моей матери, а потом, полагаю, мы с вами пойдем в полицию. И еще я хотела бы нанять адвоката. Думаю, вы мне с этим поможете. Я не собираюсь оставаться замужем за преступником.

Лейтенант кивнул.

— Дайте-ка сначала позвоню я, — попросил он. — Полиция действительно у вас. Я попрошу, чтобы они выпустили сиделку. И чтобы не устраивали в квартире беспорядка и ничего не унесли с собой. Так будет лучше.

Шейла уступила лейтенанту место в кабинке и продиктовала номер телефона.

— Спасибо вам, — сказала она, постаравшись вложить в эти два слова максимум доброжелательности.

Полицейский покраснел, потому что она смотрела ему прямо в глаза. Она была хорошо одета и не похожа на шлюх, с которыми он привык иметь дело. И вдруг — муж негр и убийца. Странная женщина. Не из-за нее ли вся эта каша? Лейтенант быстро набрал номер и в несколько секунд уладил дела.

— Простите, я хочу… — замялся он.

— Вы о чем?

— Я хочу спросить, ваш муж ладил с законом? Ну, не совершал ли он каких-либо преступлений до того, как убил своего брата?

— Нет, — ответила Шейла. — Почему вы об этом спрашиваете?

— Дело в том, что он мог бы, если у него будет хороший адвокат, выпутаться из этой истории, — сказал Купер. — Против него есть только показания негритянки и бармена. Вообще-то и этого достаточно, чтобы отправить его на электрический стул… Но если убитый пытался его шантажировать… Видите ли, кое-что в этом деле нам не совсем ясно, ведь ваш муж никак не похож на негра.

— И что? — не понимала Шейла.

— А то, что тут особый случай, — продолжал лейтенант. — Кто знает, что может откопать хороший адвокат. Ну, скажем, что мать Дэна изменила мужу, и Дэн на самом деле белый. Люди настроены так, что охотнее считают преступниками черных. Их нужно убедить. Я хочу сказать, что здесь, в Нью-Йорке, свои причуды, и дискриминация не так сильна, но на юге по этому поводу будет страшный шум.

— Наверняка, — сказала Шейла.

— Так вот, если вам известно что-то, за что его можно судить, что-то еще…

— Вы хоть понимаете, что вы мне предлагаете? — вспыхнула Шейла.

— Вы же сами только что сказали, что вам все равно, что с ним будет, — удивился Купер.

— Да, — прошептала Шейла, — но ведь я прожила с ним пять лет. У нас ребенок.

Она вдруг поняла, что произошло, и с изумлением посмотрела на лейтенанта.

— Скажите… — проговорила она. — Его арестуют, отдадут под суд и казнят?

— Не знаю, — замялся Купер.

— Боже! — прошептала Шейла. — Боже всемилостивый!

21

Мюриель настороженно прислушивалась. Она не стала звонить в полицию — только сняла и положила трубку на место. Маленький пистолет, из которого она стреляла, она по-прежнему сжимала в руке, но даже с ним она не чувствовала себя в безопасности.

Она слышала, как громко хлопнула входная дверь, и поняла, что Дэн все-таки ушел. Здесь ему больше нечего было делать. Неужели, вдруг подумала она, тогда, когда она позволяла ему делать с собой все, что угодно, он уже знал, что убьет своего брата. Она не хотела вспоминать, что именно он с ней делал. Она уже не понимала, было ли ей это приятно или нет.

Дэн должен был уйти. Осталось только убедиться, что это так.

Она сняла телефонную трубку и, беззвучно опустив ее на рычаг, набрала номер полиции. Она говорила так, как будто ей кто-то отвечал. Она назвала свой адрес и рассказала о том, что случилось, затем она произнесла «спасибо» и изобразила, будто положила трубку.

Дверь затрещала и распахнулась, опрокинув придвинутые к ней стол и два стула. Мюриель не успела направить на Дэна пистолет, как он уже навалился на нее всем телом, крепко зажав ей рот холодной и большой ладонью. Она закрыла глаза и перестала сопротивляться.

— Молчи, — негромко и спокойно сказал Дэн. — Молчи, или придушу. Сейчас я уберу руку, и, если ты выкинешь какой-нибудь фортель, ты покойница. У меня это быстро, можешь не сомневаться.

Она наконец смогла вздохнуть полной грудью. Кроме того, губы и зубы ныли. На шее — Дэн другой рукой схватил ее за горло — наверняка остались синяки. Но она уже не так сильно боялась Дэна. Если бы он хотел, он бы уже убил ее.

— Деньги у тебя есть? — тихо спросил Дэн.

— У меня здесь ничего нет… — но, увидев, как он переменился в лице, поспешно добавила: — Почти ничего.

— Где они?

— У меня всего пятьдесят долларов.

— Не надо меня обманывать, — Дэн говорил все так же бесстрастно и тихо.

— Клянусь, Дэн.

— Где твоя сумочка?

— Дэн, я сама на мели. Я не могу тебе помочь.

— Можешь. Дай мне деньги. И побыстрее.

Она встала и, покачнувшись, сделала шаг — в сторону лежащего на полу револьвера. Удар кулака пришелся ей в грудь. Она не успела закричать от боли: Дэн зажал ей рот. И почти сразу же отпустил ее. Она почувствовала во рту привкус крови.

— Поторопись, — повторил Дэн.

В уголках ее жирно подведенных глаз заблестели слезы. Она стояла, не в силах заставить себя двинуться с места, не понимая, что происходит, беззащитная.

Рывком Дэн разорвал ворот ее платья и начал ее раздевать. Она отпихивали его руки.

— Знаешь, где лучше всего прижигать сигаретой? — приговаривал он.

— Дэн! Прошу тебя…

Он оттолкнул ее.

— Отдай деньги. Последний раз говорю.

Она покорно пошла к комоду и выдвинула верхний ящик. Дэн не сводил с нее глаз. Из-под стопки шелкового белья она достала пачку долларов и протянула ее Дэну. Он молча сунул деньги в карман.

— В полицию ты не звонила, — вдруг сказал он. — Иначе они были бы уже здесь.

— Не звонила.

— Я знал, — продолжал он. — Я слышал, как ты играла свою комедию. Плохо играла.

Она заплакала.

— Дэн… Мне… Мне было с тобой хорошо. А сейчас мне больно, ты сделал мне больно. Наверное, у меня что-то сломано.

— Сколько тут? — Дэн не торопился уходить.

— Двести. Больше у меня нет. Правда.

Она всхлипывала, прижимая руки к ушибленной груди.

— Оставь меня, Дэн. Уйди. Мне больше нечего тебе дать, ты все забрал.

— Вчера, говоришь, тебе понравилось больше, чем сегодня? — проговорил Дэн и покачал головой. — Мне тоже. Вчера ты бы не отказалась оставить меня у себя. А я, будь все по-честному, с лихвой отблагодарил бы тебя за эти двести долларов. Только мне теперь не хочется. Вчера мне было интересно. Но не больше. Ничего нового я не узнал.

— Замолчи, Дэн. Ты — животное.

Он удивленно вскинул брови.

— Все вы так говорите. Ты, клиенты Ника, теперь вот газетчики. Не моя вина, что мой брат передернул карты. И что ты передернула — не моя вина. Вчера ты должна была взять с меня деньги, чтобы я и подумать не смел, что могу тебя о чем-нибудь попросить. Пойми, мне нужны эти деньги. Если бы я смог остаться у тебя, выяснить, что делает Шейла… Ты не пожелала. Ты сама заставила меня сделать то, что я сделал. И если бы в жизни одно и то же могло происходить дважды, я бы поступил так же.

Мюриель смотрела на Дэна с ужасом — он говорил так, будто твердил молитву: негромко, нараспев.

— Они будут спрашивать меня, как я стал белым, — продолжал он. — Они будут допрашивать меня, бить, убивать. Что будет в это время делать Шейла?… Пойми же, не могу я оставить ее одну… — Он поднял глаза на Мюриель. — Лучше тебе не звонить в полицию, как я уйду. Часика два, не меньше.

Как ей ни хотелось, она не выдержала его взгляд и отвела глаза в сторону.

Когда она вновь взглянула на Дэна, у нее перехватило дыхание. Дэн уже занес кулак. Она истошно закричала. Удар, пришедшийся в подбородок, буквально оторвал ее от пола. С негромким стоном она рухнула на диван.

Дэн осмотрел кулак. Один из суставов быстро распухал. Он удивленно посмотрел на Мюриель, которая лежала не шевелясь, хотя голова у нее была повернута настолько неудобно, что долго в таком положении находиться было невозможно.

Он прислушался. Вокруг было тихо. Крик Мюриель не привлек внимания ни одного человека.

Дэн наклонился к девушке, приложил тяжелую ладонь к ее груди в тонком шелковистом лифчике. Мюриель была мертва.

— Я этого не хотел, — тихо сказал он. — Мне нужно было только, чтобы ты дала мне время уйти.

Он еще раз посмотрел на неподвижное тело. Мюриель была очень красива. Очень красива для шлюхи.

Уходя, он заметил на комоде ее сумочку. В ней оказалось двенадцать долларов и мелочь. Он забрал все до цента и, аккуратно затворив за собой двери, вышел из квартиры. Входную дверь он запер, а ключ забрал с собой.

22

— Дело для него складывается не лучшим образом… — сказал лейтенант Купер. — Стало известно, что он убил женщину, проститутку, которая часто бывала в баре, где он работал. У нее исчезли деньги, и, если судить по положению тела и по обнаруженным на нем кровоподтекам, он, вероятно, пытался ее изнасиловать. Врачи уточнят, так ли это. После убийства он взял такси и поехал в Бруклин. Там мы его потеряли. Его ищут уже три дня, и что с ним сейчас — неизвестно.

— Но не могу же я бесконечно прятаться в этой гостинице, — сказала Шейла. — Хотя и домой после всего, что произошло, мне возвращаться не хочется. Выпьете еще?

Лейтенант налил себе еще виски. Шейла закурила.

— Я хочу жить, — продолжала она. — Я очень любила Дэна. Но теперь он уже не тот Дэн. Не могу понять, как он мог, это все так ужасно.

— В нем течет кровь негра. Все-таки этим многое объясняется.

— Я не верю. Сначала, когда мне это сказали, я была настолько поражена, что поверила, злость помогла мне поверить. Но теперь, когда я думаю обо всем этом, не могу поверить.

— Тем не менее, — сказал Купер, — метрики неопровержимо доказывают, что он негр.

— Я ничего не понимаю. Как мне теперь быть? На кого положиться? И все равно Дэн, тот Дэн, каким он был, не выходит у меня из головы.

Купер покачал головой:

— Бросьте. Переверните страницу. Это уже прошлое. Ни к чему за него держаться.

— Знаю. Но поймите, все это так, будто я совершила преступление вместе с ним…

Она на секунду замолчала.

— Мне очень тяжело, — призналась она, — и морально, и физически.

— Время лечит, — пожал плечами Купер.

— Может быть, — согласилась Шейла. — Надеюсь, что это так.

Лейтенант поднялся.

— Вчера был страшный день, — остановила его Шейла. — Я хочу, чтобы все побыстрее кончилось. Неужели газетчикам обо всем нужно знать?

— Без них не обойдется.

Возникла долгая пауза, как будто лейтенант не решался сказать что-то еще.

— Вы позволите мне как-нибудь пригласить вас поужинать? — краснея проговорил он наконец.

— Весьма любезно с вашей стороны, — улыбнулась Шейла.

— Нет, в самом деле, — воодушевился Купер. — Для меня это была бы большая радость…

Шейла вздохнула:

— Странно… Я представляла полицейских совсем не такими.

— Я принимаю это как комплимент, — Купер покраснел еще больше. — Извините, вынужден оставить вас. Служба.

— Позвоните мне, — сказала она на прощание.

23

Дэн ждал. Вот уже три дня он не выходил из грязной кишкообразной комнатенки, которую хозяин гостиницы, мулат, сдал ему за тридцать долларов в день.

Про мулата, как и про многое другое, проговорился спьяну Ник. В комнате стояла скрипучая и жесткая кровать, по закутку, который мулат называл туалетом, ползали тараканы.

На полу, на кровати и на стуле валялись газеты.

Дэн ждал хозяина. Он не сводил глаз с окна, откуда была видна улица, и напряженно вслушивался в звуки, доносившиеся из-за двери.

По лбу у него струился пот. Ворот рубашки почернел, небритые щеки ввалились.

24

Он появился только в пять. Я увидел его из окна, он был один. Сейчас мне не хотелось, чтобы этот слизняк выдал меня полиции. Я слышал, как он шел по лестнице и как вошел к себе на второй этаж.

Я думал о Шейле. Она была мне нужна.

О чем еще думать? Я усмехнулся, вспомнив, как в ту ночь я лежал рядом с ней и у меня ничего не получалось и как на вторую ночь чуть было не повторилось то же самое.

И все из-за Ричарда. Вся моя жизнь перевернулась из-за него.

Я слышал, как внизу мулат спорил из-за меня со своей женой. Она то и дело перебивала его, с каждым разом все громче. У нее был низкий грудной голос. Она была, как и ее муж, полукровкой, но темнее, чем он. И когда я слышал ее голос, мне еще больше хотелось Шейлу.

Я был рад, что убил Ричарда, хотя теперь мне нужно было осторожно выждать, пока все уляжется, прятаться, чтобы потом найти Шейлу и уехать с ней в другую страну. Можно было уехать одному и ждать, когда она ко мне переедет, но так долго ждать я не смог бы. У меня оставалось девяносто пять долларов, и завтра я должен был убраться из этой комнаты. Но дарить лишние деньги хозяевам мне не хотелось.

Внизу скрипнула дверь, хозяйская жена что-то сказала. По лестнице прокатилось эхо. Затем послышались ее тяжелые шаги.

Она поднималась ко мне. Вошла в дверь, не постучав.

— Есть новости, — сказала она, показав издалека газету. — И лучше вам отсюда съехать.

— Потому что вы заложили меня полиции? — спросил я.

Она настороженно посмотрела на меня.

— Вам лучше съехать, — повторила она. — А полиции мы ничего не сообщали, потому что она гоняется за вами, как за бешеной собакой. Даже если вы плохой человек, наш долг был помочь нашему брату по крови, но теперь мы уже не можем вас здесь прятать.

— Почему? Боитесь, что я еще кого-нибудь убью?

— Мы ничего не боимся, но вам надо уйти.

— Я заплатил до завтра.

— Я говорю о другом, — сказала она. — Про вашего брата поговаривали, будто он вам угрожал, но женщина, которую вы убили, вам не угрожала, а вы изнасиловали ее, убили и ограбили.

Я рассмеялся. Изнасиловал и убил. Разумеется, я же негр.

— Послушайте, — сказал я. — Вы прекрасно знаете, чего в этой стране могут понаписать про негров. Но я ее не убивал. Я только один раз ударил ее, чтобы она замолчала.

Она смотрела на меня все более тревожно.

— Я здесь уже три дня, — сказал я. — Если бы был какой-нибудь риск, вас бы уже давно вычислили.

— Теперь там взялись за дело.

Я начал выходить из себя. Она разговаривала со мной таким бесстрастным голосом, как будто все доводы, которые я приводил, с самого начала не имели никакого значения.

— Ладно, — согласился я. — Завтра вечером, как и договорились, я уйду. Естественно, суетиться не советую.

Должно быть, я начал говорить слишком громко, потому что на лестнице раздались шаги мужа.

— Вы, разумеется, считаете, что тридцать долларов в день за эту мерзкую комнату маловато, — продолжал я.

— Не за комнату, — все так же тихо произнесла она. — За нашу жизнь и свободу. Мой муж был против того, чтобы вы у нас оставались.

Как раз в этот момент ее муж появился в дверях. Он старался не смотреть на меня и остановился позади жены.

— Дайте мне газету, — потребовал я.

— Послушайте, — начал было мулат, — мы сделали все, что могли, но, старина, они начали прочесывать все кварталы, и теперь — кто знает, кто знает… Послушайте, старина, вам придется переехать из нашей гостиницы.

Я сделал шаг вперед. Женщина не двинулась с места, мулат чуть подался назад.

— Я хочу прочесть, что там понаписали, — повторил я.

Я должен был прочесть эту газету, прочесть немедленно. Там наверняка было что-то про мою жену. Мулат выскочил из-за спины своей жены, выхватил у нее из рук газету и отбежал к двери.

— Убирайтесь — и будете читать любые газеты, какие захотите. Я даже верну вам деньги за завтрашний день.

Я точно рассчитал свой прыжок. Этот хмырь еще не был Знаком с моей реакцией. Он попытался отпрыгнуть назад, но я уже схватил его и, затащив в комнату, пинком захлопнул дверь.

— Дай сюда газету!

Его жена не двинулась с места. Она смотрела на меня полными ужаса глазами, прижав руки к тяжело вздымающейся груди.

— Дай… — повторил я, глядя на нее.

Она подняла газету с пола и протянула мне. Я сунул ее в карман.

— А теперь — шнурок от занавесок.

Она молча повиновалась и сорвала с окна тонкую крученую бечевку. Мулат не протестовал. Он был ни жив ни мертв от страха. Я сунул ему под нос кулак.

— Смотри, — сказал я, — говорят, что вот так я убил женщину.

Челюсть у него легонько хрустнула, и он обмяк у меня на руках. Я бил левой, не сильно. На сей раз я был в этом уверен. Я чувствовал, что сердце у него бьется.

— Не бойся, — сказал я его жене.

— Я не боюсь, — ответила она. — Я сделала то, что должна была сделать.

Я связал мулату руки и затолкал его под кровать.

— Я уйду, — сказал я. — Прочитаю, что там написали, и уйду.

На этот раз я был спокоен и хладнокровен, и руки у меня не дрожали, когда я разворачивал газету. Там был напечатан отчет о допросах свидетелей. Они все изображали меня опасным сумасшедшим. И все твердили, что я негр.

Под отчетом была заметка о Шейле. Она поручала вести свои дела адвокату и подала на развод.

Я перечитал заметку дважды. Крошечная заметулька, не было даже фотографии. Пожалели места.

Я долго стоял и думал. И жена мулата тоже стояла не шевелясь. И муж ее под кроватью лежал тихо.

Потом мулатка подошла ко мне.

— Хотите поесть на дорогу?

Шейла. Те две ночи. Энн, Салли, Рози. Я не трогал женщин уже четыре дня. Я вспомнил Мюриель, ее тело в нейлоновой ночной рубашке.

— Нет, — сказал я. — Кусок в горло не лезет.

Она заметила, как я взглянул на нее, и ничего не сказала. Просто стояла рядом. Грудь ее взволнованно вздымалась.

Я взял ее тут же, на железной кровати, не раздеваясь. Она ни единым движением не помешала мне. Мною овладело невероятное желание, и мне показалось, что прошел целый век, прежде чем с мулатки сошло ее оцепенение.

Ее живот ласкал и обжигал меня, как горячий источник, тело плавно раскачивалось, ладони скользили у меня по спине. Потом она прижалась ко мне так, будто хотела, чтобы я пронзил ее насквозь, и заскулила по-звериному, тихо и жалобно.

25

Мы долго лежали рядом, и она не пыталась отодвинуться от меня. Ее платье высоко задралось, и я машинально гладил ее крепкий живот. Потом я услышал стон и возню под кроватью, ее муж пришел в себя. Я встал. Слегка привел в порядок свою одежду и проверил, не ослабли ли у мулата веревки. Похоже, все было нормально. Его жена тоже поднялась.

— Теперь вам нужно уходить, — сказала она. — Вы должны уйти.

— И куда прикажешь мне идти?

— Нас вы как-то нашли, — пробормотала она. — Найдете кого-нибудь еще…

— Это меня найдут, — сказал я. — Меня разыскивают по всему городу. Я и шага не успею сделать, как меня опознают.

— Я не могу вас оставить, — почти шепотом сказала она.

Мулат все сильнее ворочался под кроватью. Я нагнулся и вытащил его оттуда.

— Куда его можно запихнуть? — спросил я.

Она посмотрела на меня, ничего не сказала, но того, что она прочла в моих глазах, по-моему, ей было достаточно. Она медленно повернулась, открыла дверь и пошла к лестнице. Мы спустились на второй этаж. Никого из постояльцев не было видно. В доме было очень тихо.

Она завела меня в маленькую комнатушку, из нее выходила еще одна дверь, которую она и отперла. Здесь у них была кухня, изрядно запущенная, с большой раковиной, под которой был шкаф, заваленный всяким мусором, старыми щетками, консервными банками и тряпьем.

Я скрутил из тряпки кляп, не очень туго завязал мулату пасть, утрамбовал парнем барахло и, убедившись, что у него есть щелка, чтобы дышать, закрыл дверцы шкафа.

Из-под раковины послышалось кряхтение: бедняга, должно быть, пытался поудобнее устроиться.

Хозяйка, наблюдавшая за происходящим, как будто вновь оцепенела.

— Эй, — окликнул я ее. — Ты слышишь меня?

Она кивнула.

— Сейчас пойдешь, куда я тебе скажу. Спросишь там, где найти миссис Паркер. Шейлу Паркер. Это моя жена.

Она вновь кивнула, давая понять, что одобряет мою идею.

— Если она переехала, постараешься выяснить, куда и где находится ребенок.

— Сын?

К горлу у меня подступил комок, и тут уж мне пришлось красноречиво кивать.

Мы помолчали.

— Потом я уйду, — сказал я. — Но… я хочу прежде все выяснить.

Я назвал ей адрес, объяснил, как туда быстрее добраться. Она тихо вышла из кухни, прикрыв за собой дверь в коридор.

Я огляделся. Не без труда отыскал кусок мыла и бритву и перед слишком маленьким зеркалом как мог привел себя в порядок. В леднике нашлось кое-что съедобное.

Куда как кстати.

26

Мулатка вернулась, когда совсем стемнело. Я обосновался в ее комнате и изредка поднимался с кровати, чтобы проверить, не слишком ли скучает мой приятель в своем шкафу.

Мне было приятно вновь увидеть ее, хотя я со страхом ждал, что она мне скажет.

Она вошла в дом. Я слышал, как она прошла через комнатку, заглянула на кухню и, вернувшись к себе, ничуть не удивилась, увидев меня на кровати.

— Она уехала… — сказала она. — Живет в отеле «Уэлком»… Это не очень далеко. А ребенок у ее матери. С вашей женой все в порядке. Она думает скоро вернуться домой, дня через два-три. А то и раньше.

— Ты с ней говорила? — спросил я.

— Горничные из отеля сказали.

— А они откуда знают?

Она невесело улыбнулась:

— Слышали. Она говорила об этом с одним полицейским. Купер его зовут. Он все время крутится около нее. В отеле над ним все потешаются. Он краснеет, как девушка. Это маленький отель.

— За ней следят? — спросил я.

— Там есть полицейские. Но не так чтобы много. Это только по газетам большое дело. А всего лишь убиты какой-то негр и шлюха; ни полицию, ни людей такие дела особенно не волнуют. Газетам это интересно: убита, изнасилована. Суду будет интересно. А людей ничего не трогает.

— С чего ты вдруг заговорила о суде? — оборвал я ее.

— Вы же делаете глупости из-за этой женщины. У вас было время, чтобы уехать подальше, спрятаться, а вы дали им время расставить сети. Теперь они ждут, когда вы в них попадетесь.

Я усмехнулся:

— Они могут сколько угодно ждать, что я встречусь с судьей. Хуже им от этого не будет.

Она начала неторопливо раздеваться.

— Это еще зачем? — не понял я.

— Пора спать, — сказала она, замявшись. — Я подумала, вам показалось бы подозрительным, если бы я легла в другой комнате. Я не собираюсь вас выдавать. Я думаю, вы не опасный человек.

Она прошла мимо меня и легла на кровать.

— Укройся, — сказал я. — Мне больше не хочется.

Она ничего не ответила и залезла под одеяло. Я задернул шторы и включил свет. Мне вдруг стала отвратительна комната и ее запах. Меня тошнило. Нужно было чего-нибудь выпить.

Я пошел в соседнюю комнату — здесь у них был как бы кабинет — и в шкафу нашел полбутылки дешевого рома. Как раз, чтобы уснуть.

Дверь в коридор я запер, ключ сунул в карман.

Многое я бы сейчас отдал за хороший револьвер.

Я принес бутылку в комнату, сел за стол и выпил. Ром был отвратительный.

У меня остался единственный шанс увидеть Шейлу. В ее отеле. Пока она не вернулась домой. Я встал. Сходил проведал мулата. На обратном пути приподнял штору и посмотрел на улицу. За угол сворачивала машина. Я видел ее всего секунду. Это была машина полиции.

Я прижался к стеклу, стараясь разглядеть, вышел ли кто-нибудь из нее. Если да, то они должны были уже подойти к гостинице.

Снизу донесся стук в дверь, зазвонил колокольчик.

В один миг я выскочил в коридор, запер дверь на два оборота и понесся по лестнице на последний этаж… Через чердачное окно я выбрался на крышу. Нельзя было терять ни секунды. Они, разумеется, пойдут искать меня в комнате. Если бы мне удалось отсюда выбраться, то, поторопившись, я бы успел навестить Шейлу.

Я стал пробираться по крыше к соседнему зданию, которое было как минимум на четыре этажа выше гостиницы. Я карабкался изо всех сил, но крыша была чересчур покатой.

Внизу началась беготня. Я стиснул зубы, стараясь сохранить спокойствие. Наконец добрался до стены со стороны хозяйственного двора гостиницы.

Зацепиться здесь было не за что.

Я перебрался на другой скат крыши. Медленно, стараясь не шуметь, подполз к краю.

У входа в гостиницу толкались четверо. Полицейские. Я узнал их по фуражкам. Вверх они не смотрели.

Выбор был небогат: либо водосточная труба, либо забранная в кольцо пожарная лестница, но настолько проржавевшая, что до нее было страшно дотронуться.

Но лезть по водосточной трубе было бы чистым сумасшествием. Я ухватился за ближнее ко мне кольцо лестницы. Ржавый прут обломился.

Это был шанс выбраться из ловушки. Я протиснулся в образовавшуюся щель между ступеньками лестницы. Теперь я мог лезть вверх, упираясь спиной в стену. Правда, чувствовал я себя как в клетке. Не теряя времени, я полез.

Полицейские, должно быть, вышибали запертые мною двери.

Одиннадцатая ступенька чуть было не осталась у меня в руке, я удержался, расставив локти и колени. Еще рывок — и я ухватился за край крыши, развернулся и попытался подтянуться. И тут что-то с силой ударило в стену так близко от меня, что осколки кирпича поранили мне правую руку.

Меня торопили. Я как можно быстрее вскарабкался на крышу и, встав в рост, хотя скат был очень крутой, побежал, да, я побежал по серой железной кровле.

Я не смотрел ни вправо, ни влево. Я не сводил глаз со следующей крыши. Мне нужно было опередить их во что бы то ни стало.

Следующий дом был приблизительно одной высоты с тем, на котором я находился. Я все бежал — неуклюже, кособоко, тратя все силы на то, чтобы сохранить равновесие.

Соседняя крыша оказалась всего двумя метрами ниже, но она была настолько крутой, что я остановился на самом краю и, уцепившись за кровлю, стал сползать вниз. Оттолкнувшись от стены ногами, я рухнул прямо на конек и на четвереньках пополз к торчавшей рядом трубе. И тут я увидел довольно большое мансардное окно.

Я соскользнул вниз по скату, извиваясь как пиявка, и прижался к стеклу.

Никого.

Прикрыв кулак манжетой рубашки, я одним ударом разбил стекло, как сумел быстро вытащил из рамы осколки и нырнул внутрь мансарды.

В шкафу нашлась кое-какая одежда. Не раздумывая, я схватил серый пиджак, оставив взамен свой голубой, предварительно вытащив все из карманов. Хозяин мансарды был почти моих габаритов. Я обменялся с ним шляпами и двинулся к выходу. Дверь оказалась заперта снаружи, но я подкрутил замок, и она открылась.

На лестнице не было ни души, только снизу доносился неясный шум. Я прислушался и понял, что добрая половина жильцов дома высыпали на улицу поглазеть на охоту за человеком, то есть за мной.

Я тихо спустился вниз. Никто не обратил на меня внимания, я протиснулся сквозь толпу и вышел на улицу.

На первом же перекрестке я свернул за угол.

В кармане пиджака лежали сигареты. Я закурил. Из предосторожности.

Прочесывать дома они будут целую ночь.

Этого времени мне хватит с лихвой, чтобы навестить Шейлу.

Ныла поясница, болели мышцы, но я чувствовал себя свободным, еще более свободным, чем был когда-либо.

Я вспомнил, как пуля шлепнула по стене около руки. На руке осталась царапина с запекшейся кровью. Я пососал ранку и вдруг подумал о том, что мне все-таки нужен револьвер.

Денег у меня на него хватало. На старенький, у какого-нибудь перекупщика.

Я знал одного старика, его лавка была расположена недалеко от отеля, где поселилась Шейла. Богатый был, гад.

Ехать в метро я побоялся. На такси риска было меньше.

Я остановил первую же подвернувшуюся машину и назвал адрес. Настоящий, улицу и дом. Теперь нечего было темнить. Бояться нужно, когда есть настоящая опасность. Смертельная опасность. А водитель такси — это не опасность.

Я вышел из машины, расплатился и тут только увидел, что лавка старика закрыта. Надо было что-то делать. Старик жил позади своей лавки. Вход со двора.

Я вошел в дом, позвонил. В квартире кто-то зашевелился, и дверь осторожно приоткрылась. Цепочка на двери была довольно длинная, я просунул в щель ногу и, схватив старика за отворот его затасканного пиджака, ткнул ему под ребра обыкновенным ключом.

— Открывай, — пригрозил я ему, — или тебе крышка. Скорее, я по делу.

Старик долго возился с цепочкой, пыхтел, как загнанный пес.

Дверь открылась.

— Привет, — сказал я, отпустив его пиджак. — Узнал?

— Но… э-э… — мямлил он, все еще с ужасом глядя на меня.

— Правильно: Дэн, — сказал я. — Мне нужен револьвер. И патроны.

— Но… у вас же есть револьвер, — прошептал он.

— Никогда не было, — сказал я и показал ему ключ, которого он так испугался. — Вот, возьми этот «револьвер» себе. На память. И перейдем к делу.

Старик немного приободрился, и я двинулся за ним в лавку.

— Но… — вдруг остановился он, — меня арестуют, если я продам вам револьвер.

— Разумеется, — сказал я. — Поэтому мы разыграем маленький спектакль. Ну, чего мы ждем?

Он открыл ящик под конторкой. Там было полно стволов любых калибров. Я выбрал какой побольше, крутанул барабан. Пусто.

— Патроны, — напомнил я.

Старик протянул мне коробку, и я зарядил револьвер. Оставшиеся патроны пересыпал в карман. Тридцать восьмой калибр для кармана был великоват, и я собрался уже сунуть пистолет под ремень, но передумал. И небрежно ткнул им старику под ребро:

— Может, у тебя есть немного наличных?

Старик молча поднял руки вверх. Губы у него задвигались, как у кролика.

— Не надо, не надо, — сказал я. — Опусти руки. Мы свои люди. Ты же знаешь, что я убиваю только кулаком.

Он опустил руки и стал шарить у себя по карманам. На свет был извлечен старый пухлый бумажник. Он протянул его.

— Только деньги, — сказал я. — Документы оставь себе.

Он заплакал. Денег в бумажнике было много.

— Дневная выручка? — поинтересовался я. — Ты процветаешь. Одни закладывают, другие покупают, а ты, значит, имеешь и с тех, и с других.

Я выгреб все деньги и сунул их в карман пиджака.

— Кстати, может быть, у тебя заодно найдется какой-нибудь костюмчик моего размера? Что-нибудь, что нравится дамам.

Все так же молча он прошаркал в глубь магазинчика и указал на вешалки с одеждой. Я выбрал коричневый костюм в белую полоску, не слишком броский, но весьма выгодно отличающийся от того, что был на мне.

Старик стоял спиной ко мне, и я легонько стукнул его по темечку рукояткой револьвера. Он замер на полу. Я не торопясь переоделся, заглянул в квартиру старика и привел себя в порядок.

В лавке я со вздохом сожаления обнаружил телефон. Как было бы просто позвонить Шейле, назначить ей свидание на вокзале и уехать с ней на край света.

Я вспомнил про статью в газете. Про развод. От этого никуда не денешься. Никуда не денешься и от того, что телефон в гостинице наверняка прослушивается.

Я вздохнул. Старик все еще лежал без сознания. Последние дни я убивал людей, а предыдущие пять лет бил их — разница невелика.

К тому же старик был жив. Если б в его лавке случился пожар, он бы мигом пришел в себя.

Эта мысль показалась мне привлекательной еще и потому, что таким образом можно было отвлечь внимание полиции от отеля, куда я собирался наведаться. К тому же полиции и пожарным полезно будет потренироваться.

Я нашел канистру с бензином — ничего удивительного, тут можно было найти что угодно, — навалил посередине комнаты барахла, какое могло гореть: стулья, одежду, бумагу, доски, покрышки и такое прочее, и все полил бензином.

На эту кучу я бросил спичку. Сначала она как будто погасла, потом внезапно раздался громкий хлопок, и в лицо мне пахнуло жаром. Я поспешил перейти в жилую половину, пробежался по коридору и бесшумно закрыл за собой дверь. Мой костер разгорался. Я вышел из дома и не оборачиваясь пошел по улице вверх.

К отелю я подошел как раз в тот момент, когда мимо него с адским ревом неслись машины пожарных. На меня вдруг навалилась страшная усталость. Но это сразу прошло. В дверях и окнах домов стали появляться люди, самые любопытные выходили на прогулку. С такими людьми никакие пожары не страшны.

Отель был из тех, в которых люди селятся надолго. Не очень большой, уютный на вид. С грумами у входа, которые не обратили на меня никакого внимания: внизу в отеле был ресторан. Я толкнул плечом крутящуюся стеклянную дверь. Пистолет сильно давил мне на бедро.

Спустившись для вида к туалетам и вновь поднявшись по лестнице, я свернул в коридор, который должен был вывести меня в холл.

Я достаточно хорошо был знаком с тем, как устроены городские бары, кафе и прочие общественные места, чтобы не ошибиться.

Лифтер зевал на своем стуле. Я протянул ему десять долларов.

— Подними-ка меня поскорей к миссис Паркер, а потом сбегай купи букет цветов, — сказал я ему. — Срочно.

Парень поспешно убрал деньги и пропустил меня в лифт. Разглядывать меня он не стал.

— Это та блондинка? — уточнил он.

— Точно, — сказал я. — Та блондинка. Я ее дядя.

Он прыснул.

27

Старик еще дышал. У него чудовищно обгорел правый бок, обуглившаяся одежда прилипла к кровоточащему мясу. Правая рука судорожно дергалась, губы шептали что-то нечленораздельное.

Двое санитаров осторожно приподняли старика и, перешагивая через залитые водой еще дымящиеся головешки, стали пробираться к выходу.

Огонь теперь бушевал на верхних этажах дома, и к его реву примешивался шум работающих моторов.

Старика бережно положили в машину «скорой помощи». Он вцепился в рукав одного из санитаров.

— Полицию… — прохрипел он. — Полицию.

— Конечно, конечно, — успокоил его тот. — Обязательно будет полиция.

Старик вдруг открыл глаза с обгоревшими ресницами и пристально посмотрел на санитара. Тот отвернулся, чтобы не видеть красные, покрытые пузырями, кровоточащие веки и страдальческий оскал.

— Дэн, — прохрипел старик. — Дэн Паркер… он… поджег…

Санитар рванулся к водителю машины, тот заводил мотор.

— Стой! — заорал он и побежал к полицейским; толпа, собравшаяся за заграждением, жадно наблюдала за происходящим.

— Ребята! — выпалил он. — Там для вас есть работа! Идите скорее.

Один из полицейских последовал за ним.

— В этом деле замешан Дэн Паркер, — тараторил санитар. — Старик так сказал. Его считают немного со странностями, но тем не менее.

Полицейский подошел к машине «скорой помощи». В этот момент в нескольких метрах от нее с грохотом обрушился кусок стены.

— Вы говорите, что тут был Дэн Паркер? — наклонился он к старику.

Тот закрыл глаза и кивнул.

— Он взял тридцать восьмой калибр… — с трудом прошептал он. — И костюм… коричневый… в полоску… Он шел к какой-то женщине… И деньги… Верните деньги… Это Дэн Паркер… Все мои деньги…

Полицейский записывал.

— Куда он пошел? — спросил он. — Можете сказать?

— Он меня ударил… — шептал старик. — Голова… Деньги… Костюм… Коричневый… Женщина…

— Что за женщина? — прокричал полицейский.

Старик из последних сил покачал головой.

— Послушайте, — вмешался санитар, — его нужно в больницу, он сейчас концы отдаст.

— Поезжайте, я вас догоню, — сказал полицейский.

Тяжелый фургон с сиреной умчался.

28

Крэйн грохнул кулаком по столу.

— Да ушел он уже, прямо у них из-под носа ушел, — заорал он. — Только время потеряли. Они там перевернули вверх дном уже три дома. Сейчас заканчивают с четвертым и, ясно, никого не найдут.

Его прервал телефонный звонок. Крэйн сграбастал трубку, выслушал доклад, пару раз хмыкнул.

— Все, закончили, — сказал он, бросив трубку. — Нашли только его пиджак и шляпу. В мансарде последнего дома. Он спокойно спустился по лестнице и ушел. Нет, это восхитительно!

От его сильнейшего удара по столу папки с делами посыпались на пол.

— Что вы там мне только что плели? — рявкнул он. — Что этот тип не чернее нас с вами?

Купер кивнул. Он чувствовал себя неуютно.

— Я хотел сказать… Есть неопровержимые доказательства. Вышло недоразумение.

— Да плевать я хотел! Недоразумение! Хороши мы будем с этим недоразумением, а? Раньше надо было думать. Из-за вашего недоразумения такой шум поднимут, что нас живьем сожрут. Ну что за люди! Газеты уже четыре дня полоскают это дело вдоль и поперек, для них такая конфетка все эти браки и разводы между белыми и черными, а вы мне что приносите? Что этот тип, оказывается, белый! Ну почему… Почему, кстати, он белый?

— Извините, — выдавил из себя Купер. — Мне самому жаль, что так получилось, что он начал психовать. Мы могли бы не допустить второго убийства и вообще прекратить всю эту историю. Фактически это была самозащита, и хороший адвокат наверняка добьется его оправдания. Тот парень, Ричард, оказался обыкновенным шантажистом. Но Дэн был убежден, что родился негром, и, если бы не случай, о котором я вам рассказал, никто бы никогда не узнал, что он белый.

— Дерьмо собачье! — выругался Крэйн.

В воцарившейся тишине вновь раздался телефонный звонок.

— Ну! — рявкнул Крэйн в трубку.

Несколько секунд он слушал молча.

— Где это? Где?! Рядом с этой сучкой?

Купер покраснел и отвернулся. Крэйн положил трубку на рычаг и встал из-за стола.

— На выезд! — скомандовал он. — Дэн поджег лавку какого-то старика в пяти минутах от того отеля, где его жена. Он оглушил хозяина, прихватил коричневый костюм в белую полоску. Ну, чего вы ждете? Берите людей, сколько нужно, и отправляйтесь туда.

Купер двинулся к выходу.

— Постарайтесь, чтобы он больше никого не убил, — наставлял его Крэйн у дверей. — Лучше будет, если вы выстрелите чуть раньше, чем он.

Купер пристально посмотрел на Крэйна и опустил глаза.

Крэйн усмехнулся:

— Так вам будет куда спокойнее.

Купер молча пошел по коридору. Крэйн ногой захлопнул за ним дверь и, выругавшись, вновь сел за свой стол.

29

Выйдя на этаже, Дэн остановился, подождал, пока уедет лифт, машинально поправил выпиравшую на поясе рукоятку пистолета.

Номер Шейлы он узнал у уборщицы. Третий по коридору. То и дело оглядываясь, он медленно, с тысячью предосторожностей повернул ручку двери и потянул ее на себя. Дверь не открывалась. Он принялся дергать ее все сильнее и чуть было не вышел из себя, но вдруг сообразил, что она открывается вовнутрь. Он вошел в комнату.

Обыкновенная меблированная комната. Шторы до пола. Он сразу обратил на них внимание — если что, за ними можно будет спрятаться. Окно было открыто, город внизу искрился огнями.

Кровать, два кресла, стол, платяной шкаф. Узкая дверь — должно быть, в ванную комнату.

Дэн прислушался. Тихо. В ванной никого не было. Он осторожно прошелся по комнате и тут услышал шаги по коридору. Не теряя времени, он бросился к окну и встал за штору.

В комнату вошла Шейла. Вероятно, она была где-то рядом на этаже. Не успела она закрыть дверь, как на этаже остановился лифт и лифтер окликнул миссис Паркер. Парень вручил ей букет. Она поблагодарила, спросила, от кого цветы, и тот сказал, что понятия не имеет, что от какого-то высокого крепкого сложения господина в коричневом костюме. Шейла не помнила такого. Лифтер разговаривал с ней без всякого почтения, но она как будто этого не замечала.

Дэн не видел ее. Он слышал, как она прошлась по комнате, как открыла дверь в ванную, налила воды в вазу и с легким стуком поставила ее на стол. Потом она сбросила туфли и, должно быть, переоделась в домашние тапочки.

В комнате стало тихо. Дэн никак не мог решиться выйти из своего укрытия. Теперь он боялся испугать Шейлу. Он ждал чего-то, и ожидание казалось ему бесконечным.

Где-то вдали взвыла и стала стремительно приближаться сирена. Дэн осторожно повернулся. В открытое окно он увидел патрульную машину и полицейских на мотоциклах.

Машина остановилась у отеля. Сердце у Дэна забилось сильнее, но он оставался спокоен. Он не чувствовал страха. Присутствие Шейлы придавало ему сил. Он смог бы простоять так очень долго. И никто бы его не заметил. Когда-нибудь все это кончилось бы, он вышел бы из-за шторы и обнял Шейлу.

В коридоре раздались голоса лифтера и Купера.

Лейтенант вошел в номер и запер дверь.

— Ваш муж в отеле, — объявил он без лишних слов. — Он убил человека в лавке неподалеку отсюда, похитил костюм и пробрался в отель. Лифтер опознал его по фотографии. Он у вас?

Шейла вскрикнула.

— Нет!.. Его здесь нет!.. Это ужасно… — голос ее дрожал. — Мистер Купер, прошу вас, заберите меня отсюда… Какой ужас… Я была в ванной, а он, оказывается, был рядом.

Купер бросился в ванную и рывком отодвинул пластиковую занавеску.

— Неужели вы не заметили ничего подозрительного? Он поднялся на этаж. Наверное, он спрятался где-то в отеле. Запритесь в номере и никуда ни шагу. Мы обыщем здание.

— Мне страшно… Очень, — всхлипнула Шейла.

— Думаю, вам нечего его бояться, — сказал Купер. — Потерпите… Скоро конец.

Шейла вздохнула:

— Ну прошу, не уходите.

— Не могу. Нельзя терять ни минуты, он может уйти.

Купер стоял рядом с Шейлой, и Дэн понял, что он обнял ее за плечи.

— Ну, ну, — тихо сказал Купер. — Я хочу вам кое-что сказать, это вас успокоит. Ваш муж не негр. Я нашел документы, которые это доказывают. За ним три убийства, это правда, но хороший адвокат сможет добиться для него смягчения наказания. Он не должен сесть на электрический стул. Пусть совесть вас не мучает…

— Не негр? — прошептала Шейла. — Но… но тогда… он убил… не брата?

— Этот парень не был его братом, — сказал Купер. — Ваш муж убил типичного вымогателя. И потом потерял контроль над собой. Ему можно помочь выпутаться, если доказать, что он пошел на убийство под давлением обстоятельств.

Он на секунду замолчал.

— Это, как я понимаю, не должно помешать вашему разводу, — сказал он, — даже… упростит дело…

Он резко обернулся, услышав шорох у окна, и выхватил пистолет. Внизу, на улице, раздались крики. Купер ринулся к окну.

30

Я не должен был выдать себя. Когда полицейский вошел, я замер за шторами. Сделай он шаг ко мне, я был бы вынужден стрелять, а я не хотел в него стрелять. Я хотел одного: стоять за шторой и ждать.

Может быть, они меня не найдут. Я чувствовал, как была напугана Шейла. Наверное, она схватила полицейского за руку, она всегда хватала меня за руку, когда чего-то боялась. Как я хотел увидеть ее! Я отдал бы что угодно за то, чтобы ее видеть. Она была рядом, она была не одна, и я сдерживался, чтобы не отодвинуть штору. Тип, что с ней, — полицейский, и он ищет меня. Наверное, они уже оцепили отель. И все сначала. Теперь, куда бы ты ни шел, они будут догонять тебя, ловить, теперь ты как дикая кошка на дереве, Дэн.

Я не прислушивался к тому, что они говорили, я слышал только интонации голосов, но вдруг я услышал слова полицейского, и они вонзились мне в мозг, как раскаленные иглы. Он сказал, что я всегда был белым. И тут все померкло у меня перед глазами, и я наконец понял, что мне делать. Я так долго боялся их и столько лет лупил их по морде — до отвращения. А теперь я должен был поверить, почувствовать, что я такой же, как они. Я вспомнил, как в школе один парень, черный, мне ответил. Я гордился, что я белый, и спросил у него: «Что ты чувствуешь, когда ты черный?!» Помню, он удивился, потом смутился, потом испугался. У него на глазах навернулись слезы, и он сказал: «Ничего не чувствуешь, Дэн, сам знаешь», и я ударил его, раскроив ему губу, и он непонимающе глядел на меня. А потом я испугался, когда почувствовал, что со мной обращаются как с белым. Я трясся от страха, когда устраивался на работу в бар, но меня ни о чем не спросили. Потом я стал к этому понемногу привыкать, но не мог забыть своего страха. От черных — так говорили белые — пахнет, и я был горд, потому что от меня ничем не пахло. Хотя свой запах никто не чувствует. Меня приняли, потому что я был сильным, и я гордился, что я сильный, точно так же, как поначалу гордился тем, что я белый. Но появился Ричард — я вырос вместе с ним и верил, что он мой брат, — и я его убил. Я думал, что он мой брат, когда убил его. Шейла, конечно же, тоже так думала. Как я гордился, когда женился на Шейле, это была моя победа. И каждый раз, когда я брал ее, я был горд, и понемногу я стал белым, на это ушли годы, но стоило объявиться Ричарду, как я снова поверил, что я черный. И эти две шлюхи, Энн и Салли, я бы не стал импотентом, если бы не поверил, что во мне черная кровь и что я должен был убить Ричарда. И если бы я сообщил в полицию, они нашли бы документы и доказали, что я белый, и Ричард бы остался жив.

Я убил Ричарда ни за что. Его кости хрустнули у меня под рукой. И девчонку я убил одним ударом. И старик умер. Ни за что, глупо, должно быть, обгорел. И всех их я убил ни за что. И потерял Шейлу. Они окружили меня.

Он сказал, что что-то может упростить дело. Есть другие способы это дело упростить.

31

Дэн как будто проснулся. Не торопясь, прекрасно понимая, что он делает, он перелез через подоконник и изогнулся, чтобы протиснуться в приоткрытое окно. Далеко внизу он увидел горстку людей и испугался, что может упасть на них. Он перевернулся в воздухе как лягушка в неловком прыжке и врезался в асфальт.

Репортер Макс Клейн успел сделать свой лучший в жизни снимок, прежде чем полиция увезла труп. Через несколько дней его напечатал «Лайф». Это был прекрасный снимок.

Поль Андреотта

УБИЙСТВО В АДСКОЙ ДОЛИНЕ[26]

Жизнь ничего не стоит, но ничего не стоит жизни.

Андре Мальро

Поразительно, что в нашем обществе ценность человеческой жизни обратно пропорциональна числу жертв, вызываемых катаклизмами. Начиная со 2 сентября 1939 г. на земном шаре постоянно идет война в той или иной его точке. Ежедневно погибают тысячи людей, в том числе женщин и детей: их изуродованные трупы представляют для нас только статистику и в конечном счете перестают нас интересовать. Наш интерес снова пробуждается на короткое время, когда мы узнаем об очередной авиа- или железнодорожной катастрофе. Газеты знакомят нас с именами и краткой биографией погибших. А если речь идет о катастрофе меньших масштабов, например о несчастном случае в горах, в результате которого погибают четыре или пять человек, то краткое изложение обстоятельств их смерти и комментарий к их жизни вряд ли займут наше внимание более чем на сорок восемь часов. Что же касается смерти отдельной личности, то здесь все обстоит по-иному.

Стоит только случайному прохожему обнаружить в кустарнике обугленный труп мужчины или женщины, как эта новость начинает будоражить всю страну. Начинается РАССЛЕДОВАНИЕ. В течение недель, месяцев, а иногда и лет о ходе следствия постоянно сообщается в газетах в разделе происшествий. На следствие тратятся баснословные суммы, мобилизуются профессиональные способности судей, полицейских, жандармов и журналистов. Нарушается нормальное течение жизни многих свидетелей. Следствие, как спрут, опутывает своими щупальцами все социальные слои общества, отдавая различных людей на съедение толпы, на удовлетворение ненасытного и садистского любопытства публики. Общественность требует, чтобы ее держали в курсе хода следствия, ничего от нее не утаивая. Если же гласность запаздывает, это вызывает волну недовольства и возмущения. Складывается впечатление, что современный человек, оставаясь безучастным к массовой смерти, не может примириться с исчезновением отдельного члена общества, будь он мошенником, бывшим каторжником или проституткой.

Смерть отдельного индивидуума, убитого на большой дороге или на войне, гораздо ближе и понятнее нам, потому что завтра, кто знает, этим индивидуумом может оказаться один из нас. Смерть подстерегает нас за каждым поворотом, и мы знаем, что если жизнь насыщена опасностями, то современный мир еще добавляет к ним жестокость неопределенности и глупость случайности. Напротив, мы исключаем из нашей возможной судьбы сведение счетов, убийство на почве ревности или с целью ограбления. Эта жертва, вызывающая в нас жажду мщения, нас никак не касается и не имеет с нами ничего общего. В таком случае чем же объяснить наш пыл и фанатизм? Или наше рудиментарное сознание требует свершения Правосудия, что характерно для каждого цивилизованного человека? Хотя массовые преступления тоже имеют своих виновников, их опознание интересует нас не больше, чем волнует постигшая их кара. Быть может, это любопытство сравнимо с любопытством читателя детективного романа, страстного любителя таинственных загадок, не дающих ему сомкнуть глаз до рассвета, до тех пор пока он не раскроет тайну. Или речь идет о неумеренной жажде скандала, о тайной надежде, что журналисты что-то не договаривают, что есть вещи, которые не принято публиковать в печати и само предвосхищение которых доставляет наслаждение для ума?

Однако, в то время как миллионы людей со сладострастным вожделением следят за ходом следствия, для некоторых оно представляет порой прямую угрозу их существованию. Невинные жертвы следствия и его ошибок легко отдаются на растерзание общественного мнения, склонного к бездоказательным подозрениям и скорым на руку обвинениям. А разве может быть иначе, если среди них обязательно скрывается истинно виновный, с опасением ожидающий со дня на день своего неминуемого разоблачения?

I

МЕСТО ПРЕСТУПЛЕНИЯ

1

В течение многих лет, еще задолго до своего замужества, Николь Лаплас мечтала побывать в Бо-де-Провансе. Это место, о котором ей было известно совсем немного, так как у нее даже никогда не было открытки с его видом, необъяснимо, магически и непреодолимо влекло ее к себе. И объяснялось это не простым любопытством или предвкушением удовольствия от посещения места, обозначенного тремя звездочками; какая-то подспудная мысль, идущая из глубины ее подсознания, подталкивала ее к этому таинственному свиданию, убеждала в необходимости посетить то место, где жила, где носила пышные кружева и средневековый головной убор, украшенный лентами, другая Николь, о которой она прочитала в одной книге по археологии. На месте замка XV века, в котором жила другая Николь, сейчас лежат руины, а в ту далекую эпоху в замок могли быть приглашены (как сказано в книге) только дамы высшего сословия, с хорошими манерами и приятной наружностью. На празднество в замок съезжались трубадуры со всех средиземноморских провинций, и тишина теплых провансальских ночей нарушалась звуками музыки и поэзии. Самые пышные наряды, нежные звуки виолы и короны из павлиньих перьев предназначались для награды победителя, не считая прилива чувств и разгула плоти, доходящих до самой утонченной и изощренной жестокости. Случалось, что Николь отождествляла себя с прекрасной принцессой, муж которой, застав ее на супружеском ложе в объятиях одного молодого трубадура, приказал подать к столу в качестве изысканного блюда сердце ее любовника.

Клод неоднократно обещал ей показать это место, однако до сих пор случай так и не представился. Однако в этом году (в августе 1965 года) молодая пара возвращалась с каникул из Испании. 16 августа в восемнадцать часов они остановились в Перпиньяне, чтобы выпить по чашке кофе и решить, что делать дальше. Была суббота, а Клод должен был вернуться на службу во вторник утром. Таким образом, они могли провести воскресенье в Бо, а утром в понедельник отправиться в Париж.

Клод Лаплас предложил сначала остановиться в «Боманьере», и у Николь от счастья замирало сердце: расположенный у подножия крутого откоса, на котором возвышается замок, отель «Боманьера» был одним из самых фешенебельных во Франции. Но они уже изрядно потратились на Коста Брава, больше чем предполагали, поэтому им пришлось остановиться в отеле «Королева Жанна», расположенном в менее живописном месте и пользующемся гораздо более скромной репутацией. Тем не менее ужин в ресторане отеля был первоклассным.

В воскресенье утром Николь проснулась первой и открыла жалюзи. День обещал быть знойным. После завтрака супружеская пара, не теряя времени, отправилась в путь.

Они направились пешком к деревне, лежащей в километре от отеля. Следуя по долине, они могли любоваться по левую сторону от них, наверху, феерическим ландшафтом Бо, неприступными скалами, стоящими, как часовые под беспощадным южным солнцем. Глядя снизу на гребень, не всегда было легко отличить обломки горной породы, созданные Природой, от руин замка, принадлежащих Истории. Когда они начали восхождение, оставив позади себя спокойную деревушку, которую еще не заполонили туристические автобусы, Николь была очень сосредоточена.

В час дня они ненадолго остановились, чтобы перевести дыхание, и снова двинулись в путь, идя между скал или гранитных глыб, Николь чуть впереди, Клод чуть позади, порой прыгавший наподобие козленка, чтобы догнать ее. Они поднялись по вертикальной лестнице со стертыми ступеньками на верхнюю террасу дозорной башни, откуда долго любовались открывшейся панорамой на равнины Кро, простирающиеся до Камарга, и Николь утверждала, что вдали она видела море. Они карабкались в гору, спускались вниз, бегали по зеленому лугу среди карликовых кустарников и ароматных растений. Они отдыхали в тенистой прохладе сводчатых залов или того, что от них осталось. Николь легко могла себе представить замок во всем его величии, с воздвигнутыми стенами, с эспланадами, заполненными толпой пажей и сеньоров, с анфиладой комнат, из которых доносились веселый смех и любовные вздохи. Николь могла представить себе еще очень многое, гораздо больше, чем Клод, которому уже хотелось есть.

Внизу, рядом с часовней, они купили с лотка сандвичи и две бутылки пива. Они купили также справочник и, усевшись в тени на большом камне, стали читать его, откусывая куски сандвича и запивая их пивом. Николь обнаружила на карте, метрах в девятистах к северу отсюда, место под названием Адская долина. Она сказала, что они непременно должны пойти туда. Клод предпочел бы вздремнуть, но спорить не стал. Продавец сандвичей сообщил им, что в Адскую долину ведет живописная тропинка и что за час они смогут сходить туда и вернуться обратно. Николь пообещала Клоду, что после посещения Адской долины они сразу вернутся в отель, передохнут и пойдут ужинать в ресторан. После этого они направились к тропинке, петляющей вдоль восточного склона ущелья. С этой стороны не было видно никаких развалин, свидетельствующих о присутствии человека; взору представлялось только беспорядочное нагромождение горных пород. Весь пейзаж в целом, мрачный и выжженный солнцем, как бы говорил о том, что это место проклятое, забытое Богом, и пронзительный треск стрекоз, отдающийся эхом в стенах откоса, становился просто невыносимым. Николь охватило тревожное предчувствие.

«Это было чисто физическое ощущение, — скажет она позднее, — мне хотелось только одного: как можно быстрее уйти оттуда».

Теперь они поменялись ролями. Николь не испытывала больше ни малейшего желания осматривать окрестности, и в то время как она осталась сидеть на камне, Клод весело прокладывал себе дорогу в глубь ущелья, перелезая с одной скалы на другую. Она подумала, что он может ненароком вывихнуть ногу или растянуть сухожилие, и, когда он неожиданно закричал, она поднялась с камня и сказала вслух:

— Господи, так я и думала.

Но Клод не вывихнул ногу. Он просто наткнулся — на маленькой зеленой полянке, образующей оазис среди этих зловещих гранитных глыб, под кустом дерева, которое он принял за оливковое, но позднее выяснилось, что миндальное, — на труп.

Он услышал в свою очередь крик Николь, с беспокойством спрашивавшей его, что случилось, и поспешил, тоже напрягая голос, заверить ее в том, что все в порядке. Он как завороженный смотрел на труп девушки, которая показалась бы ему спящей, если бы он не заметил признаков начинающегося разложения. Ее голова с коротко подстриженными шатеновыми волосами была повернута набок. Лицо девушки можно было бы назвать красивым, если бы оно не показалось Клоду полноватым. Он просто не знал, что ткани разбухают от газов, сопровождающих процесс гниения. Ее руки были раскинуты по земле, а юбка приподнята до живота. Над лицом девушки кружились мухи. На шее была видна черная полоска. В двух метрах от тела лежал рюкзак.

«Все это казалось нереальным, — скажет Клод позднее, — эта долина, названная Адской, эта зловещая декорация, это жгучее солнце, эти обезумевшие стрекозы и, наконец, этот труп».

Он медленно повернулся и направился к тому месту, где оставил Николь.

В 14 часов 10 минут, то есть часом раньше, на автостраде № 99, неподалеку от Плана д'Оргона, произошло дорожное происшествие. Исполнив обычные формальности и эвакуировав раненых, сержант Мэзерак, командующий жандармским отделением в Сен-Реми-де-Провансе, сел в «эстафету» и проехал уже два километра, когда послышался треск радиозуммера.

— Слушаю.

— Аджюдан, мне только что позвонили из кафе «Три вяза», в Бо. Один турист обнаружил в Адской долине труп женщины.

— Хорошо, — сказал Мэзерак. — Мы отправляемся прямо туда. Впрочем, это по дороге.

Он уже собирался повесить микрофон, но передумал и спросил:

— Женщина молодая или старая?

— Молодая. Похоже, что ее задушили, если я правильно понял.

— Это меняет дело. Немедленно позвоните в Тараскон. Постарайтесь связаться с прокурором… Хотя в воскресенье вряд ли вам удастся, но тем не менее попробуйте. Свяжитесь также с майором Лавернем и передайте ему, что я отправился на место преступления.

Он повесил микрофон и задумчиво посмотрел на дорогу. Его шофер, жандарм Венсан, ехал молча.

— С чего они взяли, что она была задушена? — спросил Мэзерак спустя некоторое время.

— Возможно, ее осмотрел врач.

— Да, действительно. Ладно, на месте разберемся. Через двадцать минут все станет ясно, — добавил он, посмотрев на часы.

Аджюдану Мэзераку было сорок шесть лет. Он был невысоким, сухим, жилистым, с крепкой шеей, двумя большими складками на затылке, с редко улыбающимся ртом и жесткими усами. Мэзерак был типичным представителем своего родного Беарна, и говорил он с ярко выраженным беарнским акцентом. Взобравшись на скалистые камни с проворством, поразительным для человека его возраста, он сразу заметил задранную юбку жертвы, и первая мысль, пришедшая ему в голову, была мысль об изнасиловании. Тот факт, что на жертве не было трусов, убеждал его в правоте своей гипотезы. Он подумал, что трусы должны быть где-нибудь неподалеку, и, поднявшись, внимательно осмотрел место вокруг трупа, но ничего похожего не обнаружил. Надо будет прочесать местность, подумал он, а кроме того, ему понадобится много людей, так как в подобном месте каждое углубление, каждая неровность почвы таили укрытие, западню как на равнине, так и в лесу. Вероятно, можно будет попросить помощи у летчиков Салона, но прежде всего следует тщательно осмотреть труп.

Черная полоса на шее была отчетливо видна и не оставляла никаких сомнений в причине смерти. Кроме того, на лице девушки были следы ударов, один в левой височной части, другой у основания черепа. Три длинные позолоченные цепочки спускались почти до самого пупка. Расстегнутая блуза в верхней части напоминала мужскую сорочку с закатанными рукавами, но заканчивалась наподобие ризы, прикрывая пояс юбки. Талия была перехвачена толстым кожаным ремнем, напоминающим военный. Весь костюм был довольно пестрым, от оранжевых до светло-бежевых оттенков (записал он позднее в рапорте), на ногах — кожаные сандалии с ремешками.

Аджюдан Мэзерак выпрямился и подошел к тирольской сумке. Он осторожно вынул из нее аккуратно уложенные вещи и положил их на землю рядом с собой: замшевую куртку с бахромой, ковбойскую сорочку, полотенце, предметы туалета, карту, школьную тетрадь. (Сменных трусов он не обнаружил.) На самом дне рюкзака он нашел то, что искал: документы, удостоверяющие личность.

Это был американский паспорт. Мэзерак медленно переворачивал листы большим пальцем. Девушку звали Кандис Страсберг, возраст — двадцать два года, адрес: Калифорния, Сан-Франциско, Гринвич-стрит, 531. Затем следовали страницы, покрытые печатями виз, последняя из которых была проставлена при въезде во Францию, в порту Гавр, 11 июля. Взгляд Мэзерака на несколько секунд задержался на фотографии. И хотя какие бы то ни было сомнения полностью исключались, тем не менее было определенное различие между лицом убитой и лицом на фотографии, сделанной несколько лет назад. Волосы были длинными и пышными, с челкой, ниспадающей до бровей в стиле Жанны д'Арк, черты лица более детские, но главное заключалось во взгляде, навсегда стертом с лица жертвы. На снимке глаза ее блестели с ироничным задором, улыбающийся рот открывал два ряда ослепительно белых зубов, контрастирующих с загорелой кожей. «Бедная девочка», — подумал Мэзерак, закрывая паспорт.

Он продолжил осмотр содержимого сумки, открыв два глубоких боковых кармана. Сейчас он искал деньги, кошелек, бумажник, чековую книжку, аккредитивы. Он ничего не обнаружил и снова перевел взгляд на тело, чтобы проверить, не было ли карманов на юбке и блузке. Их не было. Тогда мысль об изнасиловании дополнилась мыслью о краже. Мэзерак снова аккуратно уложил вещи в сумку, думая, что дело не так просто, как казалось на первый взгляд. На самом деле у него не было никаких оснований так думать, не считая интуиции. В этот момент со стороны тропинки послышались голоса. Мэзерак взобрался на камень и увидел приближавшуюся группу людей. Он узнал прокурора Деларю и пошел к нему навстречу, чтобы помочь перелезть через каменные глыбы.

В Париже новость была передана на телетайпы в восемнадцать часов. Все главные редакторы столичных газет, не консультируясь между собой, решили поместить сообщение об этом заурядном преступлении на первых страницах своих газет. Двадцатидвухлетняя девушка, к тому же хорошенькая, американская туристка, путешествовавшая по Франции, обнаружена убитой на юге, в то время как в памяти людей еще не стерлось преступление в Люре и связанная с ним шумиха. Разве это не находка для 17-го августа, когда совершенно не о чем писать?

В последующие два часа телефонистки на коммутаторах были выведены из дремоты возбужденными голосами. Столичные корреспонденты не успевали отправиться на место происшествия до верстки очередного номера, и, хотя на участке в Сен-Реми не могли многого сказать, они были благодарны любой информации: им нужно блюдо, а соус они всегда сумеют приготовить. Уже вырисовывался сенсационный заголовок: СМЕРТЬ В АДСКОЙ ДОЛИНЕ. Журналисты, вырванные из «дольче вита» этого бесконечно длинного уик-энда, скрипели перьями по бумаге. «Место, где рок принял образ дьявола, имеет определенное название: Адская долина…» — писал один. Другой описывал ланды, ароматические растения и стрекоз, чье пронзительное пение сопровождало жуткий конец американской студентки. Третий напоминал о том, что именно в этом месте, где едва различимые тропы окружены каменными гигантами, у подножия меловой скалы Мистраль убил Мирей. Он сознательно не назвал Сент-Мари-де-ля-Мер, лежащий в семнадцати километрах от Бо, но кто обратит на это внимание? Ведь надо же чем-нибудь заполнить пять страниц газеты…

В то время, когда первые парижские газеты достигли провинции, триста шестьдесят военных, размещенных на базе в Салоне — численный состав трех рот, — были доставлены на грузовиках на место убийства. Командир эскадрона Кампанес, командующий тактической группой, взялся за проведение операции по прочесыванию территории. В его распоряжении находились также летчики из Салона и три полицейские собаки: Рид, Истар и Стикс, сопровождаемые своими хозяевами. Стоя на краю тропинки, разложив на скале карту местности, командир эскадрона отдает приказы офицерам и унтер-офицерам, собравшимся вокруг него. Его приказы точны и лаконичны, а его манера немного хорохориться делает его больше похожим на кавалерийского офицера, чем на энергичного и добросовестного офицера жандармерии. Позднее он признает, что ничто не обязывало его принимать такое активное участие в этом деле, особенно в его начале.

«Мои подчиненные обладали необходимым профессионализмом, чтобы выполнить эту работу». Но он предвидел, и не без основания, что пресса придаст особый характер убийству иностранной туристки: на нем висело еще также дело в Люре. Кроме того, его не оставляла смутная тревога о том, что в один прекрасный день Вашингтон потребует от Парижа отчет за это убийство. Все эти причины побуждали его лично следить за ходом операции во избежание малейшего недочета или халатности.

Когда военные отправились в путь, солнце уже поднялось над Ком, высокой горой округлой формы, доминирующей над Альпийским массивом. Вся долина превратилась в настоящее пекло. Ничего не произошло до 10 часов 20 минут, когда ученик пилота Ламуре проинформировал сержанта о том, что он обнаружил на дороге в двухстах метрах от убийства некий инструмент, по форме напоминающий острие пики и который он считает острием гарпуна, используемого при подводной охоте. Чистый и сверкающий металл и незатупленный, острый конец заставляли думать, что этим орудием никогда не пользовались. Приблизительно в четырнадцать часов жандарм Дельпеш обнаружил в свою очередь палку из миндального дерева, имеющую шестьдесят сантиметров в длину и пять сантиметров в диаметре, один конец которой был тщательно обточен ножом: на нем были отчетливо видны коричневые пятна, которые могли оказаться пятнами крови, равно как и иметь любое другое происхождение. (Позднее лабораторный анализ показал, что это были действительно пятна крови, но их слишком незначительное количество не позволило определить, идет ли речь о крови человека или животного; кроме того, экспертизой было установлено, что палка была обточена за восемь или двенадцать дней до убийства.)

В то время как изнуренные жарой люди продолжали свои поиски, разбившись на две группы, сержант Мэзерак уже в третий раз допрашивал Клода и Николь Лаплас. Невзирая на их протесты, он попросил их остаться в распоряжении жандармерии по крайней мере до вечера понедельника: они смогут за ночь добраться до Парижа.

Аджюдан был удивлен тем обстоятельством, что из множества направлений Клод Лаплас выбрал именно то, которое прямо привело его к трупу. Что мог на это ответить Клод? Чистая случайность… Да, его жена не пошла с ним, оставшись сидеть на камне. А разве он сам не устал? Да, устал, но при виде хаотического скопления скал его охватило почти детское желание взбираться на них и перепрыгивать с одной на другую. Может ли он сказать, чем они занимались в предшествующие дни? Разумеется. Они выехали из пансионата Калеллы де Палафрюгель утром 16 августа, в одиннадцать часов. Около шести часов вечера они переехали границу. Отвечая на вопросы, Клод думал о том, что, когда в следующий раз наткнется на труп, он остережется сообщать об этом кому бы то ни было.

В шестнадцать часов командир эскадрона Кампанес дал приказ прекратить прочесывание, продолжавшееся уже в течение семи часов на площади, превышающей три тысячи гектаров, и не принесшее видимых результатов. В то время как рядовые жандармы не спеша рассаживались по грузовикам, офицеры заняли места в двух машинах и направились в сторону Тараскона.

В старом Дворце правосудия, занимающем северную часть здания мэрии, прилегающего к замку, суровый фасад которого уже в течение четырех веков отражается в быстрых водах Рона, судья Суффри знакомился с заключением аутопсии. Смерть действительно наступила в результате удушения, а удары по голове и в левый висок серьезной опасности для жизни не представляли. Смерть наступила 15 или 16 августа, точнее определить дату смерти не удалось из-за разложения трупа, особенно генитальных органов, вызванного сильной жарой, что также не позволило установить, имело ли место изнасилование.

Жерар Суффри был назначен в Тараскон два года назад, это был его второй служебный пост. Ему было сорок два года, и он был уроженцем севера, точнее, города Лилля. Высокого роста, с большими руками, с волосами, подстриженными ежиком, он всегда немного сутулился, а сильная близорукость вынуждала его носить очки с толстыми стеклами. Если прокурор Деларю не колеблясь поручил ему вести дело Страсберг, то объяснялось это здравым смыслом судьи, его беспристрастностью и поразительной работоспособностью, унаследованной им от фламандских предков. Но у самого судьи была еще одна дополнительная причина личного характера, чтобы взяться за это дело с таким рвением. Он сам был отцом восемнадцатилетней дочери, студентки в Эксе, демонстрирующей свою независимость и прогуливающейся по городу в самых нелепых хипповых нарядах. Как только он увидел труп девушки из Адской долины, он почувствовал «охватившее его до глубины души волнение».

«Я насмотрелся в жизни на разные вещи, но это зрелище было поистине удручающим. Жизнь, оборванная в самом ее начале…»

В восемнадцать часов его небольшой кабинет, расположенный на третьем этаже здания, был заполнен возбужденными, говорившими одновременно людьми. Здесь был прокурор Деларю, опиравшийся, как обычно, на свою трость, командир эскадрона Кампанес, майор Лавернь, сержант Мэзерак, подполковник Брюар, глава уголовного розыска Экс-ан-Прованса, к которым немного позднее присоединился комиссар Бонетти, только что приехавший из Марселя.

Он привез с собой важную информацию, фактически первую серьезную информацию по этому делу. Утром марсельская полиция установила радио- и телефонную связь с пассажирским судном «Франция», находившимся в море между 41°46′ северной широты и 50°24′ западной долготы. «Франция» действительно заходила в Гавр ночью 10 июля, высадив на берег американских туристов, и капитан подтвердил, что Кандис Страсберг числится в списках пассажиров. Он сообщил также, что администратор хорошо ее запомнил и описывает как «веселую, жизнерадостную девушку, вносившую оживление среди пассажиров». У нее было с собой немного денег, зато она сразу купила обратный билет на голландское судно (обратного билета в вещах убитой обнаружено не было). Она говорила о своем намерении путешествовать по Франции автостопом.

— Вы наверняка знаете этот тип молодежи, — сказал администратор, — они симпатичные, и в любой другой стране, кроме нашей, славящейся недостатком гостеприимства, их охотно приглашают в дом.

Ясно было одно: с 11 июля по 16 августа Кандис могла изъездить всю Францию, не оставив после себя никаких следов. Возможно, время от времени она останавливалась в каком-нибудь отеле, в таком случае какую-то информацию мог бы дать обслуживающий персонал. Но она могла также останавливаться и у случайных знакомых, а также у тех, чьими адресами располагала по прибытии в страну. Кроме того, по всей стране существовала полулегальная сеть квартир или домов, предназначенных для молодых любителей приключений; они останавливались на ночь, а утром уходили, и никто не требовал с них никакой платы и не интересовался их именами. Бонетти прочитал весной в полицейской газете статью, посвященную этой проблеме (в статье журналист предостерегал полицейских, что не все эти бродяги были правонарушителями и что среди них встречались также и дети из хороших семей). В заключение он предложил обратиться через прессу с просьбой ко всем автомобилистам, подвозившим жертву на своих машинах, срочно связаться с полицией или жандармерией. Прокурор Деларю поддержал эту инициативу, добавив от себя, что следует также передать это сообщение в телевизионных новостях, приложив увеличенное изображение фотографии из паспорта.

Постепенно работа налаживалась, все задачи были распределены. Полиции поручалось собрать все сведения о личности убитой, а также установить алиби тех, кто в тот или иной отрезок времени находился в контакте с жертвой. Жандармерия со своей стороны должна будет установить ее маршрут по Франции, предупредив все дорожные посты в направлении Гавр — Париж — Лазурный берег и направив циркуляр в триста семьдесят восемь молодежных туристских баз. В это время уголовная полиция должна будет тщательно изучить обстановку в регионе на момент убийства: грабежи, угоны автомобилей и велосипедов, а также прочие правонарушения. Полиции Сен-Реми поручалось собрать все сведения, касающиеся пребывания девушки в Бо и его окрестностях, а также обо всех подозрительных лицах, так как не исключалась возможность того, что преступление было совершено каким-нибудь бродягой. Мэзерак не дожидался этого приказа. С самого утра служебная «эстафета» бороздила дороги, останавливаясь перед каждым кафе, отелем и рестораном. Жандармы Калметт и Венсан опрашивали продавцов продовольственных лавок, строителей, водителей автобусов, пастухов, крестьян, сельских жандармов, пограничников, дорожных рабочих… Таким было начало этого расследования, территория которого в течение нескольких месяцев постоянно расширялась.

Когда в 21 час 15 минут посетители оставили кабинет судьи Суффри, он испытывал личное удовлетворение. Ему казалось, что расставлены все пешки и можно начинать игру. Жерар Суффри не был особенно тщеславен, но он верил, что подобное дело благотворно скажется на его карьере. В эту минуту он был далек от мысли, что это дело, напротив, станет препятствием на пути его продвижения по службе и на неопределенное время лишит его всякой надежды на то, чтобы покинуть свой небольшой кабинет на третьем этаже Дворца правосудия в старинном городе Тарасконе.

Чехлы покрывали большинство кресел, а большой персидский ковер в салоне был свернут в рулон, связанный двумя веревками. Лоран Киршнер ненавидел эту мрачную картину оставленной на лето квартиры. Но это повторялось ежегодно, когда его жена и двое детей уезжали на побережье в июле, а восьмикомнатная квартира, все окна которой выходили на авеню Фох, чистилась снизу доверху. Поэтому Лоран старался проводить в квартире как можно меньше времени. Рано утром он отправлялся в свой офис на авеню де Мессин, обедал в ресторане, вечера проводил в кинотеатре или в обществе своих друзей, возвращаясь домой только спать и как можно позднее. Однако сегодня он вернулся домой рано. Он прочитал в газете известие об убийстве, и ему хотелось посмотреть в восемь часов телевизионные новости. Лоран Киршнер был высоким и сильным мужчиной пятидесяти пяти лет. У него был широкий лоб, волосы с проседью, тонкие и редкие, волевой подбородок, немного выступающая вперед челюсть, властный и уверенный голос, тон которого не допускал возражений.

Он включил телевизор и сел в кресло. По первому каналу заканчивался показ комедии, и Лоран с нетерпением барабанил пальцами по ручке кресла. Когда на экране неожиданно появилась фотография Кандис Страсберг, его рука застыла в воздухе. Затаив дыхание, он слушал сообщение диктора и просьбу, обращенную ко всем, но главным образом к автомобилистам, дорожным рабочим, водителям транспортных средств, туристам и коммивояжерам, вступавшим в контакт с жертвой, немедленно заявить об этом в полицию или жандармерию.

Когда диктор перешел к другому сюжету, он тотчас же выключил телевизор и некоторое время неподвижно стоял перед потухшим экраном. Пальцы его левой руки лихорадочно перебирали в кармане брюк все, что там лежало, словно в поисках какого-то предмета, которого там не было. Три недели назад Киршнер бросил курить, но сейчас он решительно подошел к ящику секретера в стиле Людовика XV, выдвинул его и достал старую пачку «стьювзента». Он сунул сигарету в рот и подошел к столу, на котором лежала зажигалка. Прикурив сигарету, он сделал несколько глубоких затяжек, после чего подошел к телефону. «В конечном счете у меня есть извинение», — подумал он. Он не спешил набирать номер, тщательно взвешивая свое решение. Наконец резким движением он снял трубку и набрал номер своего адвоката.

2

Позднее, когда некто решил провести небольшое расследование, чтобы написать книгу об этом происшествии, капитан-лейтенант Жорж Мульер, администратор судна «Франция», рассказал ему гораздо подробнее о Кандис Страсберг, чем во время телефонного разговора с полицией 18 августа.

— На борту судна находилось две тысячи пассажиров. Моей основной обязанностью является организация развлечений и облегчение контактов между пассажирами как первого класса, так и туристского.

Встречаясь с человеком впервые в баре, салоне или коридоре, обычно я безошибочно могу сказать, к какому социальному классу он относится, однако с мадемуазель Страсберг дело обстояло иначе. Я заметил ее в первый же вечер: ее невозможно было не заметить. На борту парохода люди обычно принаряжаются к ужину, она же была одета очень просто, на манер некоторых современных молодых людей, пренебрегающих условностями. Ее лоб был обтянут черной лентой, на индейский манер. На ее лице почти не было следов косметики, и не знаю почему, но я скорее бы принял ее за дочь миллиардера, чем за студентку без гроша за душой. Мне казалось странным, что она путешествует одна. Я хочу сказать, что она была слишком красивой, чтобы путешествовать одной, так как ей бы ничего не стоило иметь богатого содержателя. После ужина я пригласил ее в бар. Она была не только красивой, но и очень милой, обворожительной.

Она прекрасно говорила по-французски. Она объясняла это тем, что ее мать была француженкой. Ее родители были давно разведены, и она жила в Сан-Франциско у тетки, сестры своего отца.

Это была умная и образованная девушка. Наверное, это выглядит глупо, что я перечисляю только ее достоинства, надо перейти и к недостаткам, а их у нее тоже предостаточно. Самовлюбленная, циничная, распутная. Я в некотором роде не спускал с нее глаз. Нет, она вела себя пристойно, хотя очень легко вступала в контакты с людьми самого разного возраста. Обычно на маршруте Нью-Йорк — Гавр бывает очень мало молодежи. Насколько мне известно, она ни с кем не спала и не напивалась. Всегда была в хорошем настроении, всегда с улыбкой на лице. По-моему, она относилась к тем людям, которым всегда везет, которым все достается очень легко: достаточно открыть дверь и войти.

На протяжении всей своей юности она мечтала о Франции, может быть, это было связано с ее матерью, вышедшей в конце войны замуж за американского офицера и навсегда сохранившей ностальгию по своей чудесной родине. Кандис несколько лет копила деньги на это путешествие.

Накануне нашего прибытия в Гавр я беседовал с одним пассажиром первого класса, одним художником из Нью-Йорка, путешествующим со своей женой. Не знаю почему, но неожиданно разговор зашел о Кандис Страсберг. По мнению этого художника, Кандис была искательницей приключений, корыстной, фригидной и вдобавок ко всему склонной к фантазерству. Больше всего меня поразило слово «фригидная». Откуда он мог знать? Но он говорил так уверенно, что это не походило на вымысел. При первом же удобном случае я спросил Кандис, знает ли она этого человека. Она сказала, что он клеился к ней и что он был ей противен. Мало того, что он предложил ей переспать с ней, что, впрочем, вполне банально, но он предложил спать втроем, с его женой. «Я отправила их обоих подальше», — сказала она и весело рассмеялась.

Вы знаете, люди на пароходе часто ведут себя совсем иначе, чем на твердой земле. Иногда самые уравновешенные становятся истинными демонами. Что вы хотите? Не всем легко провести пять дней в совершенно новой непривычной обстановке. Ступив на землю и обретя свои корни, они обо всем забывают. О людях вообще очень трудно судить. Мы видим только внешнюю сторону, оболочку. Вот почему, когда позднее появились все эти фантастические истории о Кандис Страсберг, мне было не по себе. Несмотря ни на что, я продолжаю думать, что это была очень приятная девушка, и я был бы счастлив почаще встречать таких.

— Наконец-то я вас застала, — сказал голос. Красивый голос с легким акцентом. — Вы уже четвертый.

— Четвертый?

— Четвертый, кому я звоню, — рассмеялся голос. — Вы помните Эда Тэчера?

— Эда? Да… разумеется…

— Эд дал мне несколько телефонных номеров в Париже, но все разъехались на каникулы.

— Вы приятельница Эда Тэчера?

Бернар прикрыл рот рукой и говорил прямо в трубку, так как в кабинете помимо него находились еще четверо человек, а личные разговоры в принципе были запрещены, вернее, не совсем запрещены, но патрон Бонн не любил, когда его персонал использовал телефон в личных целях, в то время как могли позвонить клиенты. А сегодня, как назло, с падением курса золота звонки следовали один за другим. Кроме того, Бернар никак не мог вспомнить Эда Тэчера, хотя, кажется, это был тот высокий рыжий американский журналист. Сколько прошло времени? Два года.

— Как он поживает?

— Думаю, что хорошо. В последний раз, когда я с ним разговаривала, все было в порядке. Он дал мне ваш номер телефона и сказал, что у вас почти пустая квартира… разумеется, если это вас не стеснит.

— Дело в том, что…

— О! Я совсем забыла вам сказать… меня зовут Кандис Страсберг, я американка, я только что приехала из Гавра и собираюсь пробыть в Париже три дня.

— Вы хотите остановиться у меня?

— Если можно. Отель мне не по карману, а Эд сказал, что…

— Мне очень жаль, но я уезжаю на уик-энд сегодня вечером, до шестнадцатого июля. Квартира останется в вашем полном распоряжении.

— Вот здорово!

— У вас есть адрес?

— Да.

— Отправляйтесь прямо по адресу. Я предупрежу консьержа по телефону, и он даст вам ключи.

— Спасибо, Бернар. Я вас увижу или нет?

— В семь часов я заеду за чемоданом.

— В таком случае до семи.

Он повесил трубку, затем снова снял ее, позвонил консьержу и забыл об этом. Ему хотелось скорее уехать из Парижа, он рассчитывал прибыть в Мутри к ужину, несмотря на пробки на дорогах, типичные для вечера пятницы. Когда он вернулся к себе, она заканчивала переодевание. На ней были бежевые вельветовые брюки, поясная пуговица которых была расстегнута, и он мог заметить ее плоский загорелый животик; белая блузка с широким вырезом, а с шеи свисали позолоченные цепочки, позвякивающие при движении. Она непрерывно перемещалась из комнаты в ванную. У нее были длинные стройные ноги и узкие бедра. Она показалась ему легкой и красивой. Что-то от Моцарта. Она весело улыбалась ему, немного запрокинув голову назад, демонстрируя ослепительно белые зубы. Забавная, подумал еще Бернар.

Он стал быстро укладывать предметы туалета, пижаму, купальные плавки.

— Вы хотите провести четырнадцатое июля в Париже?

— Да, я вся в предвкушении праздника.

— Да, именно. Толчея, давка, насилия, грабежи. Советую вам под блузку надеть закрытый купальник. Это фестиваль разгула и бандитизма.

— А еще чего?

— И иностранцев. Будете чувствовать себя как дома среди американцев. Вы этого хотите?

— Возможно. А что тебе до этого?

— Ничего.

Обращение на «ты» пронзило его, как электрическим током. Он остановился у двери, расслабился и улыбнулся:

— До понедельника, я вернусь рано утром.

— В понедельник меня уже здесь не будет.

— Оставьте ключ у консьержа. До свидания. Желаю хорошо провести время.

— Постараюсь, — сказала она. — А ты куда?

— В деревню, навещу свою детвору.

— Ты женат?

— Разведен. Дети живут с женой, два мальчика, четырех и двух лет.

Бросив кожаную сумку в передний багажник «порше», он злился на самого себя. Как он и предполагал, у ворот Сен-Клу образовалась огромная пробка. После Роккенкура пошел дождь, заработали дворники. «Порше» ехал зигзагами, непрерывно меняя полосы, чтобы выиграть несколько метров. Бернару хотелось оторваться от других машин, выжать из мотора все его лошадиные силы, но это было невозможно. У него начала болеть голова, и ему хотелось есть. Он все больше злился и курил одну сигарету за другой. Ему хотелось остановиться у первого кафе, но тем не менее он доехал до самого Бревьера, лежащего перед Рамбуйе, остановил машину на обочине дороги и вошел в кафе. Его соединили почти сразу.

— Послушай, Колетт, мне очень жаль, но я не могу приехать.

— Ты где, дорогой?

— Возле Рамбуйе.

— Значит, самый трудный участок уже позади.

— Дело не в этом. Я потом объясню тебе.

— Дети очень расстроятся. Твой приезд для них — настоящий праздник.

— Я знаю, но не могу. Это выше моих сил.

— Девушка?

Он угадывал ироничную улыбку на ее лице.

— Это все так странно, я сам не знаю, что это.

— Ты обещал им устроить фейерверк.

— Скажи им, что я устрою его в следующий раз. Клянусь.

— Но это глупо — доехать до Рамбуйе и возвращаться назад.

— Да, очень глупо. Целую тебя.

Было десять часов, когда он вернулся в квартиру на улице Николо, и он знал заранее, что не застанет ее дома. Может быть, она все-таки вернется не слишком поздно? Хотя он знал, что вернется она поздно. А что, если она придет с каким-нибудь парнем? Его охватила паника, сменившаяся ненавистью. «Какое она имеет право приводить кого-то в мой дом?» — подумал он. Хотя это такое поколение… от них всего можно ожидать. Разве в мое время (ему был тридцать один год) девушки могли позволить себе такое? Ложась в полночь в постель, он представил себе ее рядом, обнаженной, и ту оргию, которой они могли бы предаться. Он встал с кровати, взял лист бумаги и написал: «Я передумал и решил остаться. (Для него это было почти признанием в любви.) Я буду спать в кабинете (проявление деликатности). Завтра можно спать долго. (Он уточнял свои намерения.)»

Утром, проснувшись, он увидел приписку к своему посланию: «Я проснулась рано. Я не могу уснуть, поэтому вернусь в полдень».

Он побрился, затем снова лег, а когда в двери повернулся ключ и она открыла дверь, он притворился спящим. Он предусмотрел целую гамму тактических приемов ее соблазнения, но, услышав над своим ухом щелчок поясного ремня и скольжение джинсов вдоль ног, понял, что его приемы не понадобятся.

Начало их любви походило больше на игру, на что-то несерьезное, но внезапно она стала сосредоточенной, откинула голову набок, а из ее напряженных губ вырывались все более продолжительные стоны. Глаза ее были закрыты, но время от времени она приоткрывала их, глядя на него томным и отсутствующим взглядом, затем ее веки снова опускались, голова запрокидывалась, тело вздрагивало, и так продолжалось несколько раз до тех пор, пока неожиданно в груди ее не родился животный, пронзительный крик освобождения и высшего блаженства.

— Ты знаешь, — сказала она, — у меня был трехнедельный перерыв.

— И на пароходе?

— И на пароходе. Единственный мужчина, который мне там нравился, был администратор.

— Но ты не спала с ним?

— Увы, нет.

— Сначала я вел себя с ней как идиот, — сказал он позднее, — я просто потерял голову. С ней было очень легко, она была мила и обволакивала нежностью, между нами не было никакого барьера, никакого стеснения, как будто бы мы уже давно знали и любили друг друга. Но в то же самое время ее отделяла какая-то невидимая, нематериальная и даже прозрачная завеса, пелена, которая как бы замуровывала ее заживо. Вы знаете, что-то наподобие научно-фантастических фильмов, в которых марсианин с внешностью человека отделен от людей стеклянной перемещающейся перегородкой. Я вел себя как идиот, потому что обезумел от счастья, и каждый раз, когда я говорил ей об этом, невидимая пленка, отделяющая нас, становилась все более плотной.

Вечером 13 июля в Сен-Жермен-де-Пре была немыслимая толчея: оркестры играли на тротуарах, люди танцевали на улицах. Здесь была смесь наигранной веселости и вульгарности, которая характерна для толпы. Но она была в восторге от этого. На ней был легкий белый пуловер и короткая красная юбка. «Мне не хватает только синего цвета», — сказала она. Она танцевала со случайными прохожими: парнями и девушками, неожиданно бросала их, возвращалась к Бернару, целовала его, обхватив рукою за шею, увлекала его дальше, повторяя, как все это чудесно. Внезапно им овладело сильное, непреодолимое желание. Он обхватил ее за талию и подтолкнул к входу в отель на улице Сен-Бенуа.

— Ты что, маньяк?

Однако она не противилась и через некоторое время разделила с ним наслаждение, вложив в него всю эйфорию своего ликования. «Настоящий фейерверк», — подумал он, одеваясь. Он чувствовал себя счастливым, и ему хотелось смеяться.

— Оставайся в Париже, — внезапно предложил он. — В августе у меня отпуск, и числа тринадцатого мы вместе можем отправиться на юг.

— Ты с ума сошел! Я приехала, чтобы путешествовать. Что я буду делать в Париже целый месяц?

Они вышли из отеля и протиснулись сквозь толпу к маленькой площади Фюрстенберг, где находился музыкальный киоск.

— Такая девушка, как ты, не должна путешествовать автостопом. Прежде всего, это опасно.

— У меня нет денег, а следовательно, нет и выбора. Кроме того, я хочу узнать людей.

— Ты узнаешь не людей, а самцов, которые будут приставать к тебе.

— Может быть, мне как раз это и нужно.

У него был такой несчастный вид, что она тут же добавила:

— А почему бы тебе не приехать ко мне?

— Но я не знаю, где ты будешь в это время. Впрочем, ты сама этого не знаешь.

— Я могу отправить тебе телеграмму.

В этот момент ее подхватил огромный швед и закружил в вальсе в самом центре маленькой площади. Бернар, оперевшись о дерево, наблюдал за ними, желая поймать ее взгляд всякий раз, когда она поворачивалась в его сторону. «Я люблю ее, — неожиданно подумал он. — Я ее люблю, но это интересует ее не больше, чем рыбная ловля с рыбацким фонарем». Он немного опьянел.

Весь следующий день они провели в постели. В девять часов они вышли из дома поужинать, но вечер был испорчен мыслями об ее предстоящем отъезде, все казалось вокруг серым и унылым. Во вторник утром она взяла свою ужасную тирольскую сумку и поцеловала его в обе щеки.

— Я постараюсь остановить грузовик у Итальянских ворот.

Когда она вошла в лифт, он подумал, что, может быть, все, что ни делается, действительно к лучшему. Вернувшись в квартиру, он был даже рад тому, что все так быстро и легко закончилось.

— Однако, — скажет ему позднее комиссар Бретонне, — вы ведь договорились с ней о свидании.

— Не совсем о свидании.

— В первый раз вы сказали, что она пообещала телеграфировать вам десятого августа, чтобы сообщить о своем местонахождении, и что вы жили только ожиданием этой минуты.

— В некотором роде это так и было.

— Хорошо, вернемся к телеграмме.

— Я так и не получил ее.

— Как вы это докажете?

— Никак, — сказал Бернар.

— Она могла позвонить вам.

— Могла. Она могла вернуться в Париж, я мог отправиться туда. Эта история, полна нереализованных возможностей.

— На вашем месте я отнесся бы к ней с большей серьезностью.

— Хорошо. Я ждал телеграмму в течение целого месяца, но она так и не пришла.

— Мне кажется, мы топчемся на одном месте, — сказал Бретонне. — Допустим. Но в таком случае, почему вы отправились на юг?

— Я был в отпуске.

— Вы искали ее?

— Конечно, это глупо, но мне почему-то казалось, что она в Марселе.

— Почему в Марселе?

— Несмотря на всю свою безалаберность, у нее был кое-какой план, и она собиралась в середине августа быть в Марселе.

— И вы утверждаете, что не встретили ее?

— Я не утверждаю, а заявляю это.

— И чем же вы занимались?

— Я провел в Марселе четыре дня, а потом поехал вдоль побережья.

— Вы искали ее?

— В некотором роде. Я был в Сен-Тропезе и Хуане и осматривал там все террасы кафе.

— И вы не встретили ее?

— Она была уже мертвой, господин комиссар, поэтому я не мог ее встретить.

Выйдя из здания судебной полиции, Бернар вошел в кафе, расположенное напротив Дворца правосудия, и позвонил отцу.

— Папа, не мог бы ты прекратить весь этот идиотизм?

Его отец ухмыльнулся в трубку:

— Ты преувеличиваешь мои возможности. Кроме того, ты зануда, мягко говоря. И, в-третьих, тебе пора стать мужчиной.

После обнаружения трупа прошло сорок восемь часов. Расследованием занимались непосредственно восемь человек, но информация, запросы, ответы, подтверждения передавались из одного ведомства в другое, из комиссариата в командный пункт, из маленького городка в Париж, Лион или Марсель. В настоящее время полицейские и жандармы были заняты сбором фактов, не классифицируя их на наиболее или менее важные.

Было установлено, например, что на вилле де Горд было совершено ограбление между 7 и 14 августа. Вилла принадлежала одному лионскому коммерсанту, который провел на ней уик-энд 14 июля. Он вернулся на виллу только 15 августа, обнаружив взломанные и открытые ставни и окна. Один из соседей утверждал, что утром 7 августа ставни были заперты. С виллы были похищены одежда, банки с консервами и рыболовные снасти.

Было известно, что 13 августа неподалеку от старого монастыря в Сен-Поль-де-Мозоль найден брошенный мопед, что 17 августа в Кастеле у некоего господина Пашреля похищен мужской велосипед марки «пежо», что 16 августа в Робионе был украден женский велосипед зеленого цвета (он был обнаружен 18 августа в 15 километрах от обозначенного места), что в ночь с 14 на 15 августа в Салон-де-Провансе был также угнан автомобиль марки «симка».

Было установлено, что утром 16 августа старый пастух Виктор Ламазер с фермы Фонвьель прогонял стадо баранов по Адской долине. Удивительно, что ни одна из его двух собак (а одна из них была терьером) не предупредила хозяина лаем о нахождении неподалеку трупа. В некотором смысле старый Ламазер стал первым подозреваемым.

В среду утром один жандарм отправился на бойню Салона, откуда он вернулся с отрезанной головой барана. Голову положили у подножия миндального дерева на то место, где был обнаружен труп девушки, и пастуха заставили повторить тот путь, который он проделал 16 августа с баранами и собаками. Собаки бегали между баранами, сбегали с тропинки, обнюхивая заинтересовавшие их предметы, но вскоре было установлено, что ветер, дующий с востока на запад, не доносил до них запаха тления. Метеорологическая служба подтвердила, что 16 и 17 августа ветер дул в том же направлении. Однако это не помешало тому, что беднягу пастуха продержали сорок восемь часов в участке в Сен-Реми, подвергая непрерывному допросу.

В тот момент, когда проходили эти проверки, все подозрительные лица региона были взяты под контроль, а их времяпровождение тщательно проверено. Однако казалось удивительным: не было обнаружено никаких следов пребывания Кандис в радиусе пятнадцати километров. Первые показания были получены от мадам Лоре, продававшей газеты в де Горде. Она хорошо помнила эту девушку, купившую у нее 12 августа газету на английском языке. В настоящее время мадам Лоре была свидетелем, последним видевшим Кандис живой (несколько месяцев спустя обнаружилось, что она ошиблась на один день). Другая информация была получена в конце дня: директор туристской базы для молодежи «Армельер», в Камарге, утверждал, что американка останавливалась на базе с 7 по 9 августа, то есть на две ночи. «Армельер» находилась в 43 километрах от Бо-де-Прованса и в 82 километрах от Горда. Таким образом, маршрут Кандис не поддавался никакой логике.

К настоящему времени были установлены личности трех человек, с которыми молодая американка так или иначе пересеклась во время своего путешествия по Франции. Первым был Бернар Вокье, утверждавший, что провел с ней праздник 14 июля в Париже; вторым был водитель грузовой машины, явившийся в жандармерию, чтобы сообщить о том, что утром 15 июля девушка села в кабину его грузовика у Итальянских ворот и сошла в шестнадцать часов в Валлоне; и наконец, третьим оказался промышленник Лоран Киршнер, который по совету своего адвоката прямо связался с заместителем директора судебной полиции в Париже. 15 июля Киршнер отправился на юг в своем «мерседесе», чтобы присоединиться к семье, выехавшей раньше. Девушка остановила его на дороге, не доезжая Вьена, и он довез ее до Сен-Рафаэля. Больше ему нечего было добавить, и он не хотел, чтобы его показания получили огласку.

Тщательный осмотр вещей Кандис Страсберг, найденных в ее рюкзаке, наводил на мысль о возможной краже. Из показаний Бернара Вокье стало известно, что у девушки был с собой фотоаппарат «Полароид», который исчез, равно как и обратный билет, купленный на голландское судно, часы и деньги (скорее всего, чековая книжка) тоже исчезли. Таким образом, мотивом убийства могла быть кража, либо она могла быть инсценирована для камуфляжа истинного мотива. Изучение тетради в черной обложке в данный момент не проливало света на обстоятельства дела. Тетрадь не была дневником, в ней не было указано ни одной даты и ни одного имени, кроме Марчелло, которое встречалось на страницах несколько раз либо написанное отдельно, либо вставленное в нечто вроде поэмы. Всего в тетради было семь поэм, а может быть, речь шла о словах песен. Некоторые из них рассказывали о войне во Вьетнаме, героем которых был Фидель Кастро. Однако судья Суффри здравомысленно заключил, что Фидель Кастро не может быть причастен к этому убийству (позднее он усомнится в этом).

И наконец, в тетради была найдена черно-белая фотография плохого качества, по-видимому снятая фотоаппаратом жертвы. На ней был изображен молодой человек лет двадцати, одетый у рубашку «Лакост» и вельветовые джинсы. Он стоял на набережной какого-то порта (судя по типу стоящих на якоре судов, это был средиземноморский порт) и смотрел на море, повернувшись к объективу на три четверти, так что его лицо оставалось в тени. Тяжелая прядь волос прикрывала его лоб и правый глаз. Черты его лица говорили о слабом характере, скорее всего инфантильном. Общее впечатление, на котором сошлись следователи, было: ангельское лицо; хорошо воспитанный молодой человек; юноша из хорошей семьи. По общему согласию было решено не сообщать об этой фотографии прессе, а также не упоминать пока ни черной тетради, ни имени Марчелло.

24 августа в присутствии полицейских жандармских и судебных властей была произведена реконституция преступления, которая не принесла ничего нового. Один жандарм занял место трупа, другой накинул ему на шею шнур и стал затягивать его. Вечером того же дня судья Суффри принял в своем кабинете журналистов.

— Как вы объясните, господин судья, тот факт, что не обнаружено никаких следов? — спросил специальный корреспондент одной марсельской ежедневной газеты. Его тон был агрессивным, словно это задевало его лично.

— Шестнадцатого и восемнадцатого августа в регионе прошли сильные ливневые дожди. На сухой и сланцевой почве долины или глинистой почве проходящей неподалеку дороги дождь смывает все следы: следы шин на дороге и ног на ландах.

— Вы полагаете, что жертва добровольно оказалась в долине? — спросил другой репортер.

— Не имею ни малейшего понятия. Ее могли убить на месте либо раньше.

— Есть ли какая-нибудь возможность узнать это?

— Есть средства и возможности узнать все, — сказал судья, — но для этого их надо знать. Именно в этом и заключается наша работа.

— Вы склоняетесь к мнению, что преступление совершено бродягой? — спросил другой журналист, но судья не успел ему ответить, так как вопросы сыпались на него теперь градом со всех сторон.

— Семья убитой уже извещена о случившемся?

— Гипотеза изнасилования не исключается?

— Какова реакция американской полиции?

— По вашему мнению, убийца был местным или приехал сюда из другого региона?

— Намерена ли французская полиция заслушать…

— Господа, господа, — перебил их судья, подняв руки к небу. — Будем придерживаться фактов и оставим досужие домыслы…

Он добавил, что самым важным фактом в этом деле, указавшим направление следствию, было заключение об аутопсии, согласно которому время совершения убийства относилось к 16 или 17 августа, и что смерть наступила в результате удушения жертвы либо нейлоновой веревкой, либо кожаным ремешком. Больше он ничего не мог сказать. Он не мог сказать, кем совершено убийство: мужчиной или женщиной, знакомыми Кандис Страсберг или случайными встречными; был ли убийца один или их было несколько. Он не мог сказать, являлось ли для убийцы отсутствие всяких следов на поляне, окруженной скалами, и на проселочной дороге, проходящей поблизости, счастливой случайностью или свидетельством его необыкновенной ловкости. Он не мог сказать, было ли убийство умышленным, план которого вынашивался и подготавливался, либо оно было совершено непреднамеренно, в припадке безумия.

— А теперь, господа, — сказал в заключение судья, — если вы хотите, чтобы мы узнали об этом деле больше, дайте нам возможность работать.

Журналисты медленно и неохотно удалились из кабинета. Они разделились на мелкие группы и, продолжая дискутировать, направлялись к своим отелям. Их присутствие на несколько дней внесло оживление в маленький городок, но большинство из них уехали в тот же вечер. Последний журналист покинул город утром в субботу. После зловещего открытия в Адской долине прошло уже семь дней. Предварительное следствие закончилось.

II

ТОПТАНИЕ НА МЕСТЕ

3

Лоран Киршнер всегда избегал столпотворения на дорогах, поэтому он выезжал из Парижа накануне или после большого исхода. Уик-энд 14 июля он провел, таким образом, в своей квартире на авеню Фох, почти не выходя из-за письменного стола, заваленного множеством папок.

Лоран не любил каникул, потому что проводил их в семейном кругу на своей вилле «Эскьер», что не доставляло ему большого удовольствия. Обычно он уезжал 14 июля и возвращался 15 августа.

Во вторник 15 июля в восемь часов пятнадцать минут утра он сел в свой «мерседес». Он собирался пообедать в Лионе, но потом почему-то передумал: либо он был недостаточно голоден, либо не нашел места, чтобы припарковать машину перед «Софителем», либо он просто решил пропустить одну еду, считая, что в его возрасте это полезно. Стояла великолепная погода, и он продолжал следовать по левому берегу Рона, не чувствуя себя ни особенно счастливым, ни несчастным. В то же время что-то мешало ему, что-то раздражало, какой-то непривычный шум в моторе, появившийся сразу после Шалона. Вероятно, это был инжектор. По дороге ему вряд ли удастся обратиться к специалисту, чтобы отрегулировать его. «В конечном счете, — подумал он, — у меня будет повод вырваться с виллы на некоторое время». Поэтому, когда после Вена шум мотора прекратился, он был даже несколько разочарован.

Хотя автострада была практически свободной, он ехал не превышая 140 километров в час. Он остановился у заправочной станции, чтобы залить бак, и, когда уже собирался тронуться с места, он заметил ее. Она шла к его машине, небрежно волоча по земле свою тирольскую сумку. Под глазами у нее были черные круги, и она казалась усталой и неопрятной.

— Вы не могли бы подвезти меня?

— Я еду только до Авиньона. Не думаю, что вас это устроит.

Он намеренно солгал, но он не мог бы сказать точно почему: либо потому что она была слишком молода, либо потому что слишком красива, либо потому что он в принципе не любил подвозить кого бы то ни было. Однако она настаивала:

— Если вы возьмете меня до Авиньона, то большая часть пути уже будет позади.

Американский акцент успокоил его, но в следующее мгновение в голове пронеслась другая мысль: ее спутник спрятался где-то в кустах и выскочит, как только он согласится ее взять. Классический прием.

— Сколько вас? — спросил он.

— Я одна.

На этот раз он уже не мог отказать и перегнулся через сиденье, чтобы открыть ей дверцу.

Позднее, во время частной беседы, он рассказал об этой сцене следующим образом:

— Я чувствовал себя не в своей тарелке. Поймите, у меня широкий круг знакомых, а в этот период года дорога напоминает бульвар. Меня не смущало то, что меня могут увидеть в обществе молодой и красивой девушки, но меня смущала ее одежда, какая-то немыслимая ковбойская куртка с бахромой, поношенные, выцветшие джинсы… Мне казалось, что у нее дурной вкус…

Первые километры мы болтали о разных вещах. Она мне сказала, что выехала из Парижа рано утром на попутном грузовике, который довез ее до Лиона. Там она пересела в автомашину, в которой ехала семья из четырех человек. «Они были такие скучные», — сказала она. До этого мне просто не приходило в голову, что путешествующие автостопом могут выбирать. Я спросил ее, не боится ли она, что мужчины могут приставать к ней. Она рассмеялась: «Забавно, все думают только об одном, но я достаточно взрослая, чтобы защитить себя, а потом французы такие милые, симпатичные». Я ей ответил, что у нее опасные иллюзии, и добавил, что лично я совсем несимпатичный. Мы оба рассмеялись. Она спросила, что я имею в виду. Я ей ответил, что у меня барахлит мотор и, если он сломается в пустынном месте, я затащу ее в кусты. Она мне ответила, что ей это не будет неприятно. Вы понимаете теперь, почему с ней было легко: она снимала всякие комплексы. Неожиданно для себя я решил пригласить ее на ужин, несмотря на ее наряд, я имею в виду джинсы и грязную куртку. Я ни минуты не сомневался в том, что она согласится. Кем я был для нее? Пожилым человеком, симпатичным французом, эпизодом в ее жизни? Когда мы подъехали к Авиньону, она спросила:

— Вы обманули меня? Вы не останавливаетесь в Авиньоне?

— Да, — сказал я. — Я не хотел вас брать.

— Куда вы едете?

— В Сент-Максим, но я остановлюсь по дороге в отеле.

У меня это вырвалось совершенно неожиданно. Сначала я собирался только пригласить ее на ужин, а потом снова продолжать путь. Она ничего не ответила, и мы минут двадцать ехали молча.

Они проехали еще часа два, сойдя с автострады в Нове и продолжая ехать между холмами Нижнего Прованса. Вечер был необычайно красивым: поля освещались заходящими лучами солнца, благоухая ароматом оливковых деревьев. Он остановил машину на маленькой площади Фонтэн-де-Воклюза, и они дошли пешком до ущелья, где, затаив дыхание, любовались высокими скалами и феерией подземной реки, орошающей склон грота фантастической массой воды и пены. Вернувшись в машину, он сказал:

— По сравнению с Бо это ничто. Вы там не были? Одно из самых романтических мест на земле.

Она с наслаждением промычала в ответ что-то вроде «м-м-м-м», как делают дети перед витриной с пирожными. Он принял этот своеобразный ответ как знак согласия отправиться туда.

— Кроме того, там одна из лучших французских кухонь.

Когда они приехали в Боманьер, солнце уже ушло из долины, но наверху, над ними, зубчатые края замка еще были объяты заревом. Кандис оставила без всякого внимание это завораживающее зрелище. Однако при виде бассейна, украшенного бледно-голубой мозаикой, расположенного в перистиле отеля, она испустила восторженный вопль, и, пока Киршнер заказывал на ночь две смежные комнаты, она украдкой проскользнула в одну из кабинок. Минуту спустя она вышла из нее в купальнике и быстро нырнула в прозрачную воду. Киршнер подошел к бассейну, когда она вышла из воды и вытирала голову грязным полотенцем, весело улыбаясь ему. Они ужинали на террасе, их столик освещался свечой в серебряном подсвечнике. В одиннадцать часов они поднялись в свои комнаты.

— Каждый в свою комнату? — спросил офицер полиции Мазюрель.

— Да, я уже это говорил.

— А почему вы не спали вместе?

— Я не предложил ей.

— Почему?

— Я понял, что ей это было не нужно. Я не люблю навязываться. Не понимаю, почему я вам это говорю.

— Потому что я об этом спрашиваю.

В этот момент в кабинет вошел комиссар Бретонне. Он слышал последнюю фразу Киршнера.

— Мы пытаемся установить личность убитой, понять, что за человек она была. Пока что мы имеем о ней самые противоречивые сведения…

— Это была хорошая девушка, — перебил его Киршнер, — очень…

— Современная, — закончил Мазюрель. — Без предрассудков. Она не моргнув глазом соглашается провести ночь в отеле с мужчиной пятидесяти пяти лет, которого встретила всего два часа назад.

— Мы спали в разных комнатах, вы можете это проверить.

— Уже проверили, не беспокойтесь, — сказал Бретонне. — Дальше. Что произошло утром следующего дня?

— Мы уехали в десять часов. Я хотел отвезти ее в Вилльфранш, потому что она сказала, что именно туда направляется, но она настояла, чтобы я высадил ее в Сент-Максиме и не утруждал себя. Она сказала, что без труда найдет попутную машину.

— И вы больше не видели ее?

— Нет.

— Вы уверены?

Наступило молчание, и казалось, что никто не собирался нарушать его. Киршнер пожал плечами. Мазюрель стал печатать на машинке. Закончив, он протянул листок Киршнеру.

— Подпишите, пожалуйста, — вежливо попросил он.

Когда Киршнер вышел из кабинета, полицейские многозначительно переглянулись. Затем Бретонне подошел к боковой двери и открыл ее:

— Входите, Пультри.

Вошедший прошел в кабинет, прочитал протокол допроса.

— Что вы об этом думаете?

— Все бы сошлось, если бы ее убили месяц назад.

— Но зачем Киршнеру убивать ее?

Мазюрель нервно расхаживал по кабинету.

— А зачем она вернулась через тридцать один день как раз в то место, где провела с ним ночь и где ее убили?

— Это может быть чистая случайность.

— Разумеется. Все может быть случайностью, и ее убийство тоже. Но мы должны это доказать.

Кабинет погрузился в темноту, но никто не зажег света, и голоса, доносившиеся из разных концов комнаты, звучали странно.

— Одно можно сказать наверняка: Кандис приехала во Францию, чтобы познакомиться со страной в качестве туристки. Если предположить, что в ее программу входило посещение Бо, то зачем она вернулась туда шестнадцатого августа, если уже была там восемнадцатого июля? Почему она вернулась туда? И почему ее там убили?

Из двухсот семидесяти трех протоколов, составленных местной жандармерией в период между 18 и 25 августа, командир эскадрона Кампанес заинтересовался тремя. Свидетели утверждали, что в районе Бо 15 и 16 августа они заметили бродягу. Описание внешности бродяги сходилось. Госпожа Лурмелен, владелица мясной лавки в Кавайоне, видела велосипедиста на велосипеде зеленого цвета, вероятно, на том самом, который был похищен в Робионе и обнаружен неисправным в 18 километрах от него, в зарослях кустарника. Как только эта информация была опубликована в печати, стали распространяться слухи, что убийца скрывается в подземных помещениях аббатства Сен-Жине, расположенного в 8 километрах от Бо, между Арлем и Фонвьелем. Эти слухи основывались на свидетельстве Шанталь Муазо, ребенка десяти лет, и двух взрослых, один из которых был почтальоном. Все трое утверждали, что видели в разное время в окрестностях аббатства бродягу в «синей куртке» («синяя куртка» упоминалась в газетных статьях).

Подземелья Сен-Жине имели в регионе дурную славу, и жители избегали этих мест, с которыми были связаны самые невероятные легенды, а всем известно, что население Нижнего Прованса отличается особым суеверием. В одной из этих легенд говорилось об огромном черном животном, поселившемся в извилинах этого лабиринта. Разумеется, все смельчаки начиная с незапамятных времен, отважившиеся сразиться с этим чудовищем, погибли испепеленные его дыханием…

Гипотеза, согласно которой бродяга-убийца скрывается в подземельях, и его отождествление в коллективном подсознании со зловещим чудовищем (согласно другой начавшей циркулировать версии, молодая американка устроилась на ночь в одном из его гротов и была задушена самим чудовищем) имели прогнозируемое последствие: никто не осмеливался подходить к аббатству в радиусе нескольких километров. Неподалеку от аббатства пролегала дорога, связывающая три деревни с большим миром. Эти деревни оказались отрезанными больше, чем в результате обвала или прорыва плотины. Крестьяне перестали привозить на рынок продукты, жизнь в деревнях почти замерла; забаррикадированные фермы были охвачены ужасом.

По этой причине жандармерия решила обследовать подземелье со всеми его лабиринтами, хотя и не очень веря в успех этого мероприятия, но с целью успокоить население.

В понедельник один офицер и унтер-офицер отправились в муниципальную библиотеку города Арля, чтобы изучить документы, относящиеся к аббатству. Они провели целый день, склонившись над пожелтевшими рукописями, из которых им не удалось выудить чего-либо существенного. Три автора в разное время (первый в 1316 году) составили план подземных галерей, но эти планы расходились. Одно можно было сказать наверняка: число галерей было неограниченным, а их переплетения были страшно запутаны.

На следующий день, 26 августа, трое офицеров, тридцать пять унтер-офицеров и жандармов и три полицейские собаки разделились на три группы и в девять часов утра отправились в направлении к аббатству. Каждая группа была оснащена прожектором, работающим на батарейках, и клубком веревки.

Для тех, кто оставался снаружи, ожидание оказалось невыносимым. С первых же минут их охватили тревога и напряжение, которые постоянно возрастали. Офицеры знали, что их люди подвергаются большому риску и удушье было еще не самым страшным испытанием. Несмотря на веревки, существовала реальная опасность того, что одна из групп может заблудиться. Прошло пять часов. Стоявшие снаружи люди напряженно молчали, нервно расхаживая между автомашинами, и, когда к ним подошел один журналист, они в довольно грубой форме дали ему от ворот поворот. Вдобавок ко всему пошел дождь.

Группа А вышла на свежий воздух в пятнадцать часов. Люди были изнурены. Большую часть времени им пришлось ползти по узким проходам, с которых свисали липкие морские водоросли. Они нашли только останки людей, позднейший анализ которых показал, что они относились к каменному веку. Продвижение группы С было более легким, но, проникнув в просторный зал, жандарм Алкье поскользнулся о сырой камень и проехал вниз по скале метров тридцать; результатом этого вынужденного спуска были перелом малой берцовой кости и многочисленные ушибы. Беднягу уложили на импровизированные носилки, зафиксировав его ногу подобием шины. Когда командир эскадрона Кампанес увидел этого несчастного, он подумал, что лицо может, оказывается, действительно приобретать зеленый оттенок. Раненого отправили в госпиталь Арля, и началось томительное ожидание третьей группы.

Оно продолжалось еще два часа. Когда вдали послышался лай собаки, ожидающие с облегчением вздохнули. Третья группа на самом деле заблудилась. Весь день она бродила от одной галереи к другой, увязая в глубоких зловонных лужах. Прожектор вышел из строя, и их отчаянная экспедиция закончилась в полной темноте. Результат был нулевым. Все участники испытывали страшное разочарование и больше других командир эскадрона Кампанес, взявший на себя всю ответственность за эту операцию. И когда все уже собирались сесть в машину, им на помощь пришел Его Величество Случай.

Один из жандармов группы В, выбившись из сил, отдыхал, растянувшись на земле. Услышав сигнал сбора, он поднялся на ноги и остановился возле куста шалфея, чтобы облегчиться. Куст находился у входа в одну из пещер. Под тонким слоем травы лежал металлический предмет, блестевший на солнце. Жандарм наклонился и поднял его: это был велосипедный насос марки «Торнадо». Всем было известно, что когда найденный велосипед зеленого цвета был передан его хозяину, тот обратил внимание на то, что исчез насос марки «Торнадо».

Таким образом, портрет таинственного бродяги постепенно начал вырисовываться. Вероятно, он совершил ограбление виллы в де Горде между 7 и 14 августа. Велосипед в Робионе он похитил 16 августа. Затем велосипед вышел из строя, и, спрятав его в зарослях кустарника, бродяга оставил себе насос и продолжал дальнейший путь пешком, мимо Адской долины, останавливаясь на ночь в гротах Сен-Жине. Он ушел отсюда 17 августа, забыв насос и, вероятно, украв по дороге другой велосипед.

Возвращаясь в город, Кампанес подумал, что все-таки эта гротескная экспедиция в лабиринты подземелья была небесполезной. Может быть, сегодня они сделали большой шаг в следствии, а может быть, и не сделали. События в Марселе 28 августа подтвердили правомерность второго предположения.

Мужчина, по имени Антуан Жиларден, был докером в порту. Ему было тридцать четыре года, у него было худое лицо, глубоко посаженные живые глаза. Он имел манеру держать руки в карманах брюк и вынимать их только в случае крайней необходимости. Каждое утро он сходил с трамвая на площади Сен-Ферреоль и выпивал чашечку кофе в баре, расположенном на углу маленькой улицы, примыкающей справа к Опере. После этого он отправлялся на работу.

Он повторял этот маршрут каждое утро, и все его шаги были рассчитаны, так как он был скуп на лишние движения. Четыре шага по тротуару, десять, чтобы пересечь двор по диагонали, пять или шесть до входа в кафе. Он скупо отвечал на приветствия, выпивал обжигающий кофе, вдыхая воздух после каждого глотка, оставлял на стойке мелочь и уходил.

В это утро, 28 августа, он заметил за столиком возле окна двух мужчин, не походивших на других посетителей. Обычные посетители вставали утром, чтобы отправиться на работу, а эти двое, как ему показалось, еще не ложились. Он обратил внимание на то, что они говорили вполголоса с корсиканским акцентом. После этого он потерял к ним интерес.

Когда он выходил из кафе, эти двое тоже встали и направились к двери, почти оттолкнув его. Выйдя на улицу, Жиларден заметил черный «ситроен», ехавший вдоль тротуара на неестественно медленной скорости. Он услышал за своей спиной звон разбитого стекла в кафе, и только после этого затрещал автомат. Он отскочил в сторону и лег на землю, обхватив голову руками, чтобы уберечь ее. Автомат дал еще две очереди, после чего он услышал рев мотора и скрежет шин. Когда он поднял голову, то первым его ощущением было ощущение счастья от того, что он уцелел. «Мне повезло», — подумал он. В этот момент раздался пронзительный женский крик, похожий на истерические причитания профессиональной плакальщицы. На уровне его глаз пробежали две ноги, и он увидел, что в его сторону течет что-то красное и липкое. Его взгляд скользнул по луже, чтобы добраться до истока, и он обнаружил два тела, одно скорченное, другое в сидячем положении. В мужчину выстрелили, когда он оперся спиной о фасад кафе, и он медленно и плавно сползал вниз. Жиларден встал на ноги, он чувствовал себя «страшно потрясенным». Он вернулся в кафе, протянул руку к бутылке с ромом, стоявшей на полке, отпил почти стакан из горлышка.

Когда он вышел на улицу, его поразило, что было так тепло, словно он впервые ощущал своим телом лучи солнца, а шум на улице показался ему оглушительным. Какая-то толстая женщина в странной шляпе с цветочками обратилась к нему с акцентом, который даже в Марселе при других обстоятельствах показался бы уморительным:

— Бедняга! Я думала, что они превратили вас в решето!

Затем к нему подошел маленький человек и спросил:

— Вы уверены, что вас не ранили?

Одновременно он ощупывал его грудь и спину. Потом все заговорили в один голос, рассказывая друг другу, что они видели и что чувствовали. Только Луи Кассо, хозяин бистро, проповедовал добродушную, но циничную философию:

— Оставьте ваши истории для полицейских. Они заставят вас повторять их столько раз, что у вас не хватит слюны.

Однако никто из людей не подходил к двум лежавшим в стороне трупам. Кто-то предложил чем-нибудь укрыть их, но Луи Кассо ответил, что его покрывала имеют другое назначение. Если бы он укрывал своими покрывалами всех мошенников, которые приходят в его кафе, чтобы их здесь подстрелили, то он бы уже давно разорился. Достаточно с него разбитого окна: кто возместит ему 250 франков? Он заводился умышленно, чтобы обрести почву под ногами, чтобы расслабиться после охватившего все его члены оцепенения. В этот момент все услышали сирены полицейской машины.

Сейчас время приближалось к полудню. Комиссар Бонетти уже в течение трех часов был вне себя, однако сохранял внешнее спокойствие. Его кабинет располагался на четвертом этаже северного крыла марсельской префектуры полиции, в двадцати метрах от кабинета патрона, и все утро он слышал из соседнего кабинета взволнованные шаги и возбужденные голоса, как в лихорадочные дни. Бонетти знал, чем была вызвана эта лихорадка, и это угнетало его.

Он выждал до полудня, зная, что в это время можно войти в кабинет шефа без вызова. Он постарался войти как можно спокойнее в просторный кабинет с окнами, выходящими на Старый порт. Бонетти был небольшого роста, с редкими волосами, у него был нос с горбинкой и всегда напряженное выражение лица и черных глаз.

— Новости есть? — спросил он.

Патрон поднял на него глаза. Он знал причину дурного настроения, которое молодому комиссару-корсиканцу не удавалось скрыть за почтительной улыбкой.

— Есть, — ответил патрон. — Оба убитых опознаны.

Щелчком пальца он придвинул к Бонетти две карточки, час назад принесенные из картотеки правонарушений. Бонетти взглянул на них, не прикасаясь рукою.

— Я знаю, — сказал он.

— Я знаю, что вы знаете.

Патрон тоже улыбнулся, но его улыбка отличалась от улыбки корсиканца. Это была добрая улыбка и по-мальчишески озорная, словно он хотел сказать: «До чего же быстро распространяются по этажу новости!»

— Послушайте, патрон…

— Я знаю, что вы хотите мне сказать. Садитесь, Бонетти, — предложил он, придвинув к комиссару пачку «голуаз» новым щелчком пальцев. Бонетти закурил. — Эти двое парней — ваши клиенты. Это дело для вас. Вы крупный специалист по сутенерам, так почему отдавать его в другие руки. Вы это хотели сказать?

— Да. В течение нескольких лет я бьюсь с этими молодыми корсиканцами. И когда я выхожу на них, вы передаете дело Ланнелонгу. Странное распределение полномочий.

— Я объясню вам причину, — сказал патрон, откинувшись в кресле и подставляя лицо под солнечный луч. — Благодаря вам, Бонетти, нам было уже почти все известно о конкуренции между бандой Лардини и бандой братьев Бонавентуре. Также благодаря вам мы имели на месте достаточное число осведомителей, чтобы пополнить наши сведения. Мы прекрасно знаем, кого нужно допрашивать, арестовывать и кому устраивать очную ставку. Эту рутинную работу Ланнелонг прекрасно проделает без вас. Вы, Бонетти, нужны мне для другого дела.

Бонетти с раздражением пожал плечами.

— Эти двое мошенников не представляют никакого интереса, — продолжал директор. — В то время как убийство американки — это моя основная проблема. Я вам поручил расследование, потому что считаю вас блестящим специалистом. — Он придвинул кресло и склонился над столом. — Послушайте, что я хочу вам сказать. Ежегодно в Марселе погибает около дюжины мошенников, этого добра у вас всегда будет достаточно, в то время как американка может доставить нам массу неприятностей. Я поручил вам это дело, и я настаиваю, чтобы вы занимались им, не отвлекаясь ни на что другое.

Бонетти ничего не ответил. Он считал, что это дело жандармерии, и он уже говорил об этом шефу неоднократно. В настоящее время Бонетти склонялся к версии, что убийство было совершено бродягой, укрывавшимся в подземельях Сен-Жине. Угонщик велосипеда заметил одинокую фигуру красивой девушки, напал на нее, а когда она оказала ему сопротивление, набросил на шею кожаный ремешок и затянул его. А чтобы его усердие не пропало даром, прихватил с собой ее портмоне. Бонетти был уверен, что все, что удастся выяснить в дополнение к уже известному, не представляет никакого интереса для него, а только даст пищу журналистам. Поэтому он чувствовал себя обманутым.

Он машинально взял лежавшие на столе карточки с фотографиями анфас и в профиль двух парней, которых сегодня утром видел Жиларден в баре Кассо и которые были убиты на его глазах. Бонетти знал наизусть все сведения, занесенные в эти карточки, тем не менее он перечитал их еще раз. Неожиданно взгляд его стал более острым, и он присвистнул от недоумения.

— Анжиотти Марсель, — прочитал он вслух, — он же Паоло Корсиканец, он же Марчелло…

Бонетти взглянул на патрона и, не сказав ни слова, быстро вышел из комнаты с карточкой в руке, вернулся в свой кабинет и снял трубку.

Он хотел первым сообщить эту новость судье Суффри, однако судья с присущей северянам флегматичностью не выказал никакого удивления.

— Вы думаете, есть какая-то связь? А может быть, Марчелло американки это какой-нибудь киноактер?

— Может быть, господин судья, но у этого Марчелло есть вилла в Вилльфранше, на которой он обычно проводит лето. Нам известно, что Кандис провела в Ницце около десяти дней, а Вилльфранш находится от Ниццы всего в трех километрах.

— Нам известно также, что она некоторое время провела в самом Вилльфранше… из показаний Киршнера. Она отправилась туда в первую очередь.

— Значит?…

— Вы думаете, что есть связь между ее смертью и сведением счетов между мошенниками?

— Я не знаю, но мне было бы интересно это выяснить.

Последовало молчание, свидетельствовавшее о том, что судья размышлял.

— Комиссар, — сказал он наконец, — вы знаете эту среду гораздо лучше, чем я. Что вы намерены предпринять?

— Я хочу предать эту историю как можно большей огласке, обратиться к журналистам и…

— Вы считаете, что это правильный подход?

— Уверен. Нам нужно получить как можно больше свидетельств. Может быть, здесь замешана женщина… другая женщина.

— Но…

— Простите?

— Нет, ничего. Хорошо, Бонетти, я даю вам «карт бланш».

Это было первое сенсационное сообщение, напечатанное прессой, и, как комиссар и предвидел, газетчики подали материал с размахом:

«СВЕДЕНИЕ СЧЕТОВ В МАРСЕЛЕ

Двое сутенеров убиты средь бела дня…

Полиция считает, что есть связь между этими двумя убийствами и убийством молодой американки, труп которой был обнаружен 17 августа в Бо-де-Провансе».

Она бежала по широкому покатому лугу, усеянному ромашками. Время от времени она останавливалась и начинала срывать цветы, затем, разведя руки, высоко подкидывала их к небу, провожая их восхищенным детским взглядом, после чего снова начинала бежать вприпрыжку. Внизу склона была небольшая чаша, темная и прохладная. И хотя деревья были невысокими, они так плотно стояли друг к другу, что не оставляли почти никакого прохода. Она остановилась на опушке с испуганным лицом, не решаясь войти в чащу. Она повернулась к холму, на котором стоял Бернар, наблюдавший за нею, и неожиданно он оказался рядом. Она уже входила в чащобу, из которой показалась его рука. Рука обхватила шею Кандис, подталкивая ее к лесу, и в этот момент на шее девушки обозначилась безобразная черная борозда, и она замертво рухнула на опавшие листья.

Этот кошмар снился Бернару уже не в первый раз. Он просыпался с бьющимся сердцем, с каплями пота на лбу. Затем он начинал ощущать неприятный горький привкус во рту (слишком много пил и курил накануне) и закуривал первую сигарету.

Он оставался лежать в постели десять или двадцать минут, пока не накапливал достаточно сил, чтобы встать. Он думал о ней, пытаясь вспомнить ускользнувший от него жест, слово, выражение, например ее сосредоточенную манеру разглядывать предметы, как бы проникая в их внутреннюю суть. Она постоянно пыталась проникнуть в тайну окружавших ее вещей. Он вспоминал, как разглядывала она зажигалку, словно читая письмо, найденное в ящике стола. Любопытство придавало ее взгляду серьезное выражение, а порой тревожное, затем улыбка и ирония стирали его, и она одаривала вас лучезарным взглядом, словно прося прощения, что так надолго оставила вас из-за какой-то безделицы.

На полу рядом с кроватью валялись газеты, Бернар наступил на них босыми ногами и выругался. «Как сообщает из Марселя наш специальный корреспондент Бертран де Рибейрак… Первые лучи солнца прекрасного летнего утра весело оживляли колоритный город… по чистой случайности ни одна из пуль не задела прохожих…»

Если бы у меня был такой же характер, как у нее, думал он, если бы я умел, как она, никогда не раздражаться… Он бросил мимолетный взгляд на ее фотографию, приколотую над секретером. Он снял ее фотоаппаратом Кандис. Обнаженная Кандис строила ему рожицу, не желая позировать в таком виде. «Лучше выбросить это фото», — подумал он. Он надел темный костюм, белую рубашку и темный галстук. Костюм серьезного и энергичного клерка, в котором, впрочем, он чувствовал себя вполне комфортно.

Когда в десять часов он появился в офисе, секретарша сказала ему, что его вызывает патрон. Старый Бонн утонул в своем кресле; он жестом предложил Бернару сесть, процедив сквозь зубы приветствие.

— Вы читали газеты, Бернар?

— Об убийстве в Марселе?

— Нет. Вот эти.

Он протянул Бернару страницу небольшого формата. Заметка была обведена красным карандашом.

— Прочтите это…

«МОЛОДОЙ ВОКЬЕ ИСПЫТЫВАЕТ ТРУДНОСТИ С АЛИБИ

Длинноволосый, носящий до восемнадцати часов английский шевиотовый костюм безупречного покроя, а вечером переодевающийся в кожаную куртку и мексиканские сапоги, молодой Бернар ВОКЬЕ (сын Жоржа ВОКЬЕ, председателя междепартаментской комиссии в Сенате) ведет в некотором роде жизнь а ла доктор Джекилл и мистер Хайд. Благодаря поддержке своего отца он занимает хорошо оплачиваемый и не слишком обременительный пост в офисе у одного из процветающих биржевых маклеров Парижа. По вечерам он охотно посещает бары фешенебельного Сен-Жермен-де-Пре.

Именно здесь в июле Бернар Вокье завязывает нежные отношения с молодой американской туристкой Кандис Страсберг. Спустя пять недель девушку обнаруживают убитой на юге Франции. Сейчас уже известно, что Бернар условился с ней о свидании в середине августа… на Лазурном берегу!

Можно не сомневаться в том, что сенатору Вокье, несмотря на все его связи внутри правительства, будет очень трудно замять это дело.

— Почему бы тебе не заняться политикой? — спросил он своего сына при встрече в прошлую пятницу.

— Политика не интересует меня, — ответил Бернар.

Этот ответ ясно говорит о том, что, несмотря на некоторую экстравагантность, молодой Вокье не лишен здравого смысла…»

— Ну? — спросил Бонн.

— Что «ну»?

— Вы доигрались, молодой человек. Вы должны понимать, что в нашей профессии скандал недопустим.

— Но ведь это обыкновенный шантаж, господин Бони.

— Я ничего не знаю, — сказал старик. — Ваш отец не должен на меня обижаться, и я даже уверен, что он одобрит мое решение. Денежная компенсация будет вам перечислена.

Бернар понял, что разговор окончен. Неожиданно многое было для него кончено. Он не очень понимал почему, но был даже рад этому.

4

В Вилльфранше, так же как и в Ницце, в старом квартале с узкими, выходящими к порту улицами или в элегантных барах, прилегающих к площади Массена, никто не слышал о преступлении в Бо-де-Провансе. В течение нескольких дней инспекторы Мелотти и Геншар из центрального комиссариата города Ниццы обходили отели, меблированные комнаты, рестораны, пансионы, кемпинги, и каждый раз, когда они задавали вопросы, на них смотрели вытаращенными глазами как на марсиан, говорящих на ультразвуковом языке.

Они обошли все дешевые кабаре и роскошные рестораны, террасы которых выходили на гавань Вилльфранша. Они посетили все низкопробные отели, в которых сутенерство допустимо в некоторые периоды года, когда соединения американского флота стоят здесь на рейде и проститутки со всего побережья слетаются на набережные, привлеченные ритмами тамтама, слышимого только ими.

Инспекторы нашли здесь подтверждение того факта, о котором, впрочем, уже было известно, а именно: Кандис Страсберг пробыла здесь больше недели, а еще точнее — одиннадцать дней, и при этом ни один рыбак, ни один рыболов-любитель, ни один владелец снэк-бара[27], никто из рабочих пляжа или корабельных служащих не заметил в городе присутствия девушки.

Этот заговор молчания только убеждал Мелотти и Геншара в том, что они находятся на правильном пути. Ницца была одним из пяти городов Франции, где разрешалось присутствие лиц, которым запрещалось пребывание в других областях страны, поэтому представители преступного мира чувствовали себя здесь хозяевами, заботясь о процветании местной коммерции. Они не считались с расходами, не скупились на чаевые, но очень не любили, когда посторонние совали нос в их дела. Здесь установился своеобразный статус-кво, и у полицейских было здесь меньше всего шансов на успех.

Тем не менее Кандис действительно появилась в Вилльфранше 16 июля: водитель автобуса вспомнил, что она села в Ницце. Ее узнали также в маленьком дешевом отеле, в котором она провела ночь. Прибыв в Вилльфранш, она несколько раз записала в своей тетради имя Марчелло и даже сочинила в его честь две поэмы, выражаясь условно. Марчелло, известный в городе сутенер, был владельцем виллы в Сен-Згонде. 28 августа, то есть спустя двенадцать дней после убийства Кандис, он был убит в марсельском баре. Это практически все, что было известно полиции. Это было много и одновременно почти ничего.

— Теперь, когда все закончено, — скажет позднее Даниель Лебег (она предпочитала называть себя именем Карлин, которое казалось ей более сексуальным), — я могу вам все рассказать. Впервые я увидела ее на птичьем рынке, это было в четверг утром. Она показалась мне очень забавной. Красивой тоже, но главное забавной, смешной. Она была одета черт те как, ела мороженое и торговалась с продавцом попугаев.

Я хотела купить красную рыбку для аквариума. Сейчас я уже не помню, с чего начался наш разговор. Мы сразу стали говорить друг другу «ты», так как были приблизительно одного возраста.

В то время как мы с ней разговаривали, рядом с нами остановилась американская пара, тоже туристы. Мужчине было на вид лет пятьдесят, он был в черных очках и в панаме. Дама казалось чуточку постарше, но она была очень мила. В общем, очень симпатичная пара. Они представились, но я тут же забыла их имена. Мужчина стал рассказывать о том времени, когда он воевал во Франции, потом сказал, что ему очень приятно познакомиться с двумя очаровательными француженками, и он хотел подарить нам попугая. Тогда Кандис сказала ему, что она тоже американка, а он рассмеялся, словно она пошутила. Затем они перешли на английский, но, поскольку я их не понимала, они снова заговорили по-французски, и американцы пригласили нас на обед.

Они хотели купить Кандис попугая, но она отказалась, так как не знала, что с ним делать и чем его кормить, поэтому они купили мне красную рыбку. Я снимала маленькую комнату, выходившую на дорогу Болье. Короче, я пошла в ресторан с красной рыбкой в полиэтиленовом мешке. Я не знала, как ее назвать, и Кандис посоветовала мне назвать ее Зиг-Заг, потому что у нее на спине были две полоски в форме зигзага.

Обед был вкусным, и мы хорошо выпили. Американец опьянел. За десертом он сказал, что ему хотелось бы продать свое дело в Далласе, поселиться здесь и торговать мороженым, что очень рассмешило его жену. Сейчас я вспомнила, что она называла его Норманом. Кандис сделала мне красноречивый жест, означавший, что ей уже надоело и она хочет уйти. Около четырех часов мы все расцеловались, словно уходили на войну, и больше я их никогда не видела.

Эту ночь Кандис ночевала у меня. Перед сном мы пошли с ней в бар, куда я хожу каждый вечер, довольно дешевый бар с глупым названием «Двойной барьер». Там у меня много приятелей, и Кандис имела большой успех, вернее, я бы сказала, что она вызвала большой интерес. Она была не такой девушкой, которая сразу начнет флиртовать, и парни это сразу поняли.

Я не люблю жить с девушками, это всегда кончается ссорой, но с Кандис было легко. Она была аккуратной и тактичной, всегда в хорошем настроении, поэтому, когда на третий день она сказала мне, что уходит, я даже расстроилась. Она сказала, что познакомилась со сносным парнем и несколько дней поживет у него, до своего отъезда. Тогда я еще не знала, о ком идет речь, ну а сейчас это знают все, — сказала в заключение Карлин, стараясь запомнить каждое сказанное ею слово.

Судье Суффри потребовалось восемьдесят девять дней, чтобы установить, что произошло в последующие дни. Каждое утро поступала новая информация из Марселя, Лиона, Парижа, Тулона, Гавра, Авиньона, Ниццы и Сен-Тропеза, но, сам не зная почему, он постоянно возвращался мыслями к Вилльфраншу. Он поставил вопрос, на который до этого дня не могло ответить ни одно полицейское или жандармское ведомство: почему Кандис Страсберг прежде всего решила отправиться в Вилльфранш? Почему именно туда? Почему она сказала Лорану Киршнеру, что это ее «точка приземления»? Если бы это был Сен-Тропез, все было бы понятно: там собирается летом молодежь со всего света. В крайнем случае молодая искательница приключений могла остановить свой выбор на Каннах или Монте-Карло, фигурирующих в рекламах всего мира. Но Вилльфранш… Пустынные набережные под раскаленным солнцем… нет даже казино. Пляж и тот в четырех километрах. Очень мало ночных клубов, можно пересчитать по пальцам. Средний возраст отдыхающих — шестьдесят лет. Но именно Вилльфранш притягивал Кандис Страсберг как магнит, и, кроме того, теперь это было уже точно известно, она оставалась в этом месте дольше всего. Почему?

Первое важное сведение, которое судья получил по этому поводу, было плодом терпеливого и упорного труда третьей бригады уголовной полиции Марселя. В течение тринадцати дней Ланнелонг и его люди выясняли все обстоятельства, относящиеся к личности Анжиотти Марселя, прозванного также Паоло Корсиканцем или Марчелло. Они узнали, что в Оранже у него была сестра, скромная женщина, муж которой был владельцем гаража. Они узнали, что Марчелло приезжал к сестре на праздник 15 августа. Оранж находится всего в тридцати километрах от Боде-Прованса, то есть в получасе езды в «ситроене» покойного.

— Следует заметить, — сказал судья Суффри с оттенком раздражения в голосе, — что в это время года вся Франция отправляется на юг и все вращаются по кругу в радиусе ста километров. И если все наши подозреваемые находились между Нимом, Авиньоном, Марселем и Болье, то что это нам дает?

— Анжиотти путешествовал не один, а в компании молодой женщины. Мы имеем свидетельство одного работника бензозаправочной станции.

— А что говорит сестра?

— В Оранже он появился уже один.

— А ваш свидетель узнал мадемуазель Страсберг?

— Он видел ее только в профиль, вернее, даже со спины. Он узнал прическу.

— И что это нам дает?

Суффри был очень нервным в этом сентябре. Он имел две «неприятные» встречи с прокурором Деларю, к тому же статьи в газетах становились все более саркастичными.

— Это только начало, — сказал прокурор, — в октябре все журналисты вернутся из отпуска, и первыми начнут скалить зубы скандальные хроникеры из еженедельных газет, заканчивая статьи многоточием. Затем к ним присоединятся корреспонденты ежедневных газет, ведущих рубрику происшествий, и вместо многоточий будут утверждать, что полиция и прокуратура Франции работают не лучше телефонов.

«Сон в летнюю ночь». Лоран Киршнер вспомнил позднее, что этот заголовок пьесы Шекспира преследовал его днем и ночью на протяжении всего июля. На вилле «Эскьер» каникулы проходили по давно заведенному распорядку. Вставали в десять часов. Шли на пляж с детьми или вдвоем. Марта устраивалась под тентом. Лоран, лежа на песке под солнцем, не знал, как убить время. Он пил много анисового ликера и думал о Кандис.

В своем сне наяву он вновь возвращался к той ночи в Боманьере, когда она спала рядом, за перегородкой. «Мне надо было быть более настойчивым, — думал он. — Она не прогнала бы меня просто из благодарности, но благодарность мне не нужна. Однако кто знает, что может взбрести в голову современной девушке? Раньше я меньше думал и больше действовал», — продолжал размышлять Лоран. Расставаясь с нею утром 16 июля в Сент-Максиме, он сказал:

— Я могу вам дать немного денег, на развлечения.

— Нет, спасибо.

В кармане его брюк лежали приготовленные для нее 300 франков. Он пытался сунуть их в ее рюкзак.

— Спасибо, Лоран, не стоит. Вы меня слишком балуете. Вы были на высоте.

По всей видимости, она намекала на то, что он не пытался приставать к ней, затем, видимо чувствуя угрызения совести, что сама она на высоте не была, она поцеловала его в губы.

— Может быть, мы пообедаем как-нибудь вместе? — спросил он. — Например, в Сен-Тропезе.

— Шикарно! — воскликнула она с энтузиазмом, и ее глаза заблестели. — Через восемь или десять дней, — добавила она.

— Двадцать седьмого июля. — Он посмотрел в календарик своей записной книжки. — Нет, это воскресенье. Давайте двадцать восьмого, в час дня, в ресторане «Мускарден». Вы не забудете?

— Я приду, — сказала она. — «Мускарден».

— Это на набережной, рядом с высокой башней. Найти легко.

— Я приду, Лоран. До свидания.

Целую неделю, с 20 по 26 июля, он говорил об инжекторе, который начинал трещать «после 120 километров». Что он еще мог придумать? Ему придется поехать в Ниццу, чтобы отрегулировать его, будь он проклят! В понедельник утром он поехал. Он все предусмотрел.

— Если они не смогут отладить его за день, я переночую в Ницце, — сказал он Марте.

Марта отнеслась к этому спокойно. Она подумала, что он ищет предлог, чтобы поиграть в рулетку в Монте-Карло. В тринадцать часов он устроился на террасе «Мускардена». Перед этим он заехал в отель «Библо» и снял номер.

И вот против всякого ожидания (потому что в глубине души он в это не верил) в час пятнадцать он увидел ее на набережной. Она была в компании молодежи, одетой так же несуразно, как и она: трое длинноволосых парней и две девушки, одна дурнушка, а другая хорошенькая. Она помахала ему рукой и, прежде чем подняться на террасу, еще минут десять болтала с ними.

— Лоран, — сказала она, усаживаясь за стол, — вы загорели и стали очень красивым.

Затем она рассказала ему о своем посещении Вилльфранша, где она жила у подруги своей матери, пожилой, но очень милой дамы, у которой был красивый дом в Сен-Згонде.

— Теперь, — сказала она, — я застряну здесь на четыре или пять дней, хотя мне здесь и не очень нравится: слишком цивилизованное место.

Она поднесла к губам бокал шампанского, и Лоран воспользовался этим, чтобы рассказать о себе. Когда он был студентом, он мечтал стать писателем, но чем бы он расплачивался теперь за туалеты и сеансы массажа своей жены, за учебу и прихоти детей? Он рассказал о своем прадедушке, приехавшем из эльзасской деревни «с котомкой за спиной», и о том, как его отец во время войны наладил работу завода, производившего «электронные приборы для самолетов и подводных лодок». Теперь этот завод очень разросся, он стал невероятно гигантским. Лоран всегда много работал, и вот наступил день, когда он понял, что жизнь прошла мимо.

Она слушала его с интересом, время от времени сочувственно вздыхая: «О!» Продолжая говорить, он спрашивал себя, насколько он искренен. Ему казалось, что он был достаточно искренен, но в то же время он поймал себя на том, что следит за своими мыслями и словами. Тогда он взял ее за руку и сказал:

— Кандис, вы хотите провести этот день со мной? Вы понимаете, что я имею в виду? Я снял здесь комнату.

Она сказала:

— Нет. Я хочу купаться. Впрочем, если хотите, то вечером, я не возражаю.

Спустя двадцать четыре часа он вернулся на виллу. Удобно устроившись в шезлонге на лужайке, он защищался от нападок Марты, которой было любопытно узнать, сколько он проиграл в Монте-Карло.

— Но я не играл, дорогая, клянусь тебе.

— Значит, ты не придумал эту историю с инжектором?

— Нет. Теперь он исправен, можешь проверить. Если бы я захотел играть, то не поехал бы так далеко, здесь масса казино в округе. Кроме того, я не стал бы ничего придумывать.

— Как бы не так, — сказала она. (Четыре года назад между ними произошло очень серьезное объяснение. Это было в ту ночь, когда он проиграл в Каннах пять миллионов франков, и тогда он торжественно поклялся, что никогда больше не переступит порога игорного зала.) — Кроме того, ты мог пойти на свидание к какой-нибудь красивой девушке, но если я тебя об этом спрошу, ты все равно не ответишь мне, поэтому я не спрашиваю, — добавила она, покрывая лаком ногти.

Он с улыбкой взглянул на нее, и она тоже улыбнулась, глядя на него с молчаливым вопросом.

— В тот момент, — скажет он позднее своему адвокату, — она гордилась мной, гордилась, что я еще способен соблазнить молодую и красивую девушку, и это чувство одержало тогда верх над ревностью. Я чуть было не признался ей во всем.

— Что же вас остановило? — поинтересовался метр Бодо.

Киршнер опустил голову:

— Господи! Если бы я это тогда сделал, это избавило бы меня от многих неприятностей…

— Вот что мы сделаем…

Метр Бодо нажал на кнопку одного из трех магнитофонов, а именно того, на который он записывал сверхсекретную информацию. Его кабинет, расположенный на авеню Поля Думе, выходил на террасу, которая сейчас была залита солнечными лучами. В кабинете была современная удобная мебель, светлые стены, и сам адвокат, шестидесятилетний полнеющий мужчина, улыбался теплой и добродушной улыбкой человека, способного успокоить, поднять настроение и выправить ваше дело, каким бы запутанным оно ни было.

— Вечер в Бо мы оставляем, — сказал он в микрофон, — потому что девушка заполнила в отеле регистрационную карточку. В «Библо» же мы не оставили никаких следов, следовательно, мы не будем пока упоминать об этой шалости в Сен-Тропезе. — Он выключил магнитофон, чтобы вставить ремарку личного характера, давясь от смеха: — Если владельцы отелей в Сен-Тропезе будут заставлять заполнять карточки всех девушек, которых приглашают их клиенты в свои комнаты, то им понадобятся машины Ай-би-эм…

Было решено, что Киршнер не будет упоминать о том, что произошло 3 августа. В тот день, когда Марта была на пляже, прислуга отправилась на автобусе в Сен-Рафаэль, Брижитта каталась на яхте в компании своих друзей, а Франсуа отсыпался в своей комнате после бессонной ночи, Киршнер прошел в кабинет, чтобы сделать несколько звонков в Париж и в Бурж, где находился завод, а также в Тулон. В этот каникулярный период заводы работали не на полную мощность, так как инженеры и техники разбрелись по всем уголкам Франции. Позвонив, он спустился во внутренний дворик, где устроился в тени с газетой в руках. В этот момент он услышал шаги на гравии аллеи. Он поднял голову и увидел направлявшегося к нему небрежной походкой молодого человека, державшего под мышкой папку для черчения.

У юноши были длинные белокурые волосы, большие голубые глаза, прямой нос, очень красивое лицо. «Тип аркадского пастушка», — подумал Киршнер, вставая и идя ему навстречу.

Но особенно поразили Киршнера глаза юноши, они иронично улыбались и в то же самое время не могли ни на минуту задержаться ни на одном предмете. Голос юноши тоже показался ему неестественным, с модуляциями грегорианского речитатива. Оборвав приветственные фразы, полные извинений, Киршнер сухо спросил:

— Что вам нужно?

— Надеюсь, вы ничего не имеете против молодых…

«Будет выпрашивать деньги», — подумал Киршнер.

К своему удивлению, он терпеливо слушал разглагольствования юнца о беззащитном и нежном поколении, брошенном в общество жесточайшей конкуренции. Продолжая говорить, тот открыл папку, и Киршнер заглянул одним глазом в ее содержимое: это была безобразная гуашь, изображающая яркими и кричащими красками какое-то подобие ада, как воспринимает его инфантильное сознание, сформировавшееся на литературе. Или парень считал это шедевром? Киршнер испытывал нечто вроде жалости. Он сунул руку в карман и выудил десятифранковый банкнот.

— Держи, малыш! Бери и уходи, мне не до тебя.

Но парень не уходил, его улыбка становилась еще шире, улыбка статуи на портале собора в Шартре, выражающая спокойствие, которое заставляет вас осознать вашу собственную бренность…

— Это стоит гораздо дороже, господин Киршнер.

— Откуда тебе известно мое имя?

— Вы посмотрели не все картины, господин Киршнер…

Он быстро перебрал пальцами картонные листы.

— Некоторые из них вполне стоящие…

За последним рисунком показались три цветные фотографии форматом 18 × 24. На одной был изображен Киршнер, лежащий на пляже «Пампелон». Рядом с ним сидела Кандис без бюстгальтера. Киршнер обнимал ее за плечо и целовал шею. На другой фотографии они шли, держась за руки и улыбаясь, по набережной Жан-Бар. Третья была снята на террасе «Мускардена»: Киршнер гладил рукой короткие и жесткие волосы девушки, глядя на нее одновременно отеческим и возбужденным взглядом.

— Я предпочитаю снимки, — сказал Киршнер. — А я принял тебя сначала за идиота.

— Я и есть безумец, — сказал юнец, — безумец без гроша.

Киршнер перевел взгляд с фотографий на лицо парня, пытаясь заглянуть в его смеющиеся бегающие глаза…

— Ты настолько привык к наркотикам, что опускаешься до гнусного шантажа?

— Запрещенный прием, господин Киршнер…

Он вдохнул воздух и продолжал более агрессивным тоном:

— Мы не жадные, вы просто удивитесь низкой цене…

— Посмотрим…

— Господин Киршнер, вы могли бы сами назначить цену, но я уверен, что она превысит нашу и у меня может сложиться впечатление, что мы вас обираем.

Киршнер едва не дал ему пощечину. Он заставил себя расслабиться и улыбнулся парню.

— Может быть, побеседуем об этом в полиции?

— А почему бы и нет? — спросил парень. — Капиталист и клошар, сенсация. — Он быстро прочитал заученный урок: — Передвижная торговля запрещена на всем побережье. Исключение допускается только в отношении художников, продающих свои произведения, если это не принимает той или иной формы вымогательства.

— Сколько? — неуверенно спросил Киршнер, в голове которого зародилась одна мысль, вытеснившая все другие.

— Что, если я скажу: тысяча франков?

— Хорошо, но при одном условии: я передам их в собственные руки мадемуазель Страсберг.

Парень казался совершенно ошарашенным.

— Какое она имеет к этому отношение?

— Ты что, смеешься надо мной?

Он снова чуть не ударил его. Парень это почувствовал, но ему было на это наплевать. Нежное поколение…

— Кандис ничего не знает об этой позорной сделке.

— Я не верю тебе. Скажи ей, что я передам ей деньги завтра в обмен на фото и пленку.

— Вы шутите, господин Киршнер. Я даже не знаю, где найти ее, мы ведь все странствующие…

Киршнер услышал за своей спиной шаги: Марта медленно поднималась с пляжа по крутой тропе, волоча за собой тент. Парень заметил ее на расстоянии шестидесяти метров, и впервые за время всей беседы его глаза приняли сосредоточенное выражение.

— Итак, вы хотите прийти на помощь бедным неудачникам или нет? Не забывайте, что мы — будущее страны. Вы будете вкладывать в будущее?

— Только не по твоему тарифу, а по моему.

— То есть?

— За тираж и печатание — три франка пятьдесят сантимов.

— Вы чудак, — сказал парень.

Киршнер быстро взял фотографии из папки и сунул их в руки парня:

— Отнеси их моей жене, ну, быстро! Что ждешь?

— Вы уверены, что это доставит вам удовольствие?

— Буду с тобой откровенен до конца. Она будет дуться на меня в течение недели, но это не стоит тысячи франков. Это не стоит даже трех франков пятидесяти сантимов.

Неожиданно парень отдал ему фотографии и захлопнул папку:

— Вы выиграли, папаша. Но мы с вами еще встретимся, и нам будет о чем поговорить.

Он уже собирался уходить.

— Мне это доставит удовольствие, малыш. Я люблю молодежь.

Он сунул снимки в карман и пошел навстречу Марте, остановившейся посередине лужайки.

— Кто это был? — спросила она, в то время как он садился в шезлонг.

— Торговец предметами искусства. Ничего интересного…

И он уткнулся в свою газету. Но читать он не мог: строчки плясали перед его глазами. Ему было очень грустно. Он не знал, участвовала Кандис в этом шантаже или нет, и он горел страстным желанием узнать это.

Первые сведения из полиции штата Вашингтон поступили в жандармерию Парижа только через три недели. Они сводились главным образом к подробному перечню предметов, которые Кандис Страсберг вывезла с собой из США. Сравнивая этот список предметов с теми, которые были найдены в рюкзаке при обнаружении трупа, было установлено, что недоставало: фотоаппарата «Полароид»; наручных часов; бумажника и французских франков, которые могла иметь при себе Страсберг; обратного билета на голландское пассажирское судно компании «Стрэт Лайн».

Кроме того, следующие обнаруженные предметы могли иметь отношение к убийству: гарпун для подводной охоты; палка из миндального дерева с заточенным концом со следами неопознанных пятен крови; велосипедный насос марки «Торнадо».

Подполковник Брюар склонялся к версии, что гарпун был похищен при ограблении виллы в де Горде (владелец которой заявил о пропаже рыболовных снастей). Кроме того, была установлена связь между найденным возле аббатства Сен-Жине насосом и похищенным в Робионе велосипедом. В настоящий момент жандармерии не оставалось ничего другого, как найти виновника этих двух краж. Была принята довольно солидная рабочая гипотеза, согласно которой вор и убийца были одним и тем же лицом.

Были повторно заслушаны три свидетеля, допрошенные в начале следствия. Как это часто случается, они сообщили дополнительные, более точные сведения о «человеке в синей куртке», чем в первый раз. Либо со временем их память прояснилась, либо показания одного повлияли на показания другого. Спустя некоторое время после публикации этих сведений объявились еще двое свидетелей. Они не заявили о себе раньше, потому что находились на значительном расстоянии от места происшествия, но они, без сомнения, видели человека в синей куртке в разное время и в разных местах. 14 сентября подполковник Брюар собрал весь свой штат в префектуре полиции Лиона, предварительно заручившись согласием комиссара Бонетти. В Лионе находился в ту пору один из лучших французских специалистов по составлению портретов-роботов — дивизионный комиссар Потель.

Сеанс начался утром и закончился в семнадцать часов. После ухода последнего свидетеля, спешившего к поезду, собравшиеся полицейские и жандармы были почти удовлетворены результатом.

Перед ними на экране было изображение мужчины лет тридцати пяти, широколицего, с низким лбом и жесткими редкими волосами. Круглые глаза имели скорее мечтательное выражение, что в принципе не соответствует общепринятому представлению о воре, тем более подозреваемом в убийстве. Уши были оттопыренными, особенно правое, нос крупный, губы тонкие. Подбородок говорил о решительном характере, что также контрастировало с мягким взглядом. В целом это было лицо «человека миролюбивого и спокойного, но готового стоять до конца за осуществление своего идеала или удовлетворение своего желания», — сказал в заключение комиссар Потель.

В течение целого часа обсуждалась возможность наличия шрама: это утверждали трое свидетелей (двое видели его на левой щеке, а один — на правой), но двое других свидетелей категорически отрицали это. По-видимому, первые свидетели приняли за шрам складку на лице. В конечном счете на портрете-роботе появились две неглубокие складки на обеих щеках, идущие от подбородка к виску и придающие лицу улыбающееся выражение, которое могло восприниматься как вызов либо как добродушие.

На следующий день портрет появился во всех газетах. От Дункерна до Мантона, от Бреста до Страсбурга все могли увидеть лицо человека, напавшего на двадцатидвухлетнюю девушку, изнасиловавшего и убившего ее. В дирекцию жандармерии пришло тридцать одно письмо из всех регионов Франции: авторы писем утверждали, что знают разыскиваемого человека, и просили выслушать их показания. Судья Суффри с безнадежным отчаянием взирал на возрастающую гору писем, скапливающихся на его рабочем столе. 23 сентября Жерар Суффри совершенно неожиданно начал погоню за новым зайцем.

Это началось в субботу. В шесть часов, перед выходом из Дворца правосудия, судья сунул в портфель дело Страсберг, чтобы изучить его подробнее дома в воскресенье.

В десять часов вечера, сидя в тиши своего кабинета, он в который раз перечитывал знакомые страницы. В одиннадцать часов в дверь постучали и в кабинет вошла его дочь, приехавшая на уик-энд из Экса. Она сказала, что ложится спать, что фильм по телевизору был занудным и что в одном магазине Экса она видела великолепный пояс с металлическими кнопками. Катрин была очаровательной девушкой-подростком с живым умом и быстрой реакцией. (Ее отец утверждал, что у нее в голове была каша, так как в каждой ее фразе содержалось минимум три мысли.) Судья заметил с некоторым раздражением, что она заглядывает в разложенные на столе листы бумаги. По его мнению, это было бестактно. (Раньше судья упрекал дочь в том, что она не проявляла никакого интереса к этому делу.) Катрин взяла в руки фотографию, найденную в вещах убитой, о которой до сих пор ничего не было известно прессе.

— Смотри-ка, Кристиан.

— Кристиан?

— Да, Кристиан Сольнес.

— Ты знаешь этого юношу?

— Естественно. Кто его не знает… Это он поет знаменитое «Письмо к Дуна».

— Что это за «Письмо к Дуна»?

— Шлягер.

Она начала напевать песенку, заполняя паузы щелканьем пальцев:

Моя любовь, я решился писать тебе,

Потому что писать легче

И я не вижу твоей насмешки

О! О! над моими корявыми словами.

— Действительно, очень корявыми, — согласился судья. — Спокойной ночи.

Но, прежде чем она вышла из кабинета, он спросил ее:

— У тебя есть этот диск?

— Думаю, что есть.

— А на конверте есть его фотография?

— Кажется, да.

— Ты можешь принести его?

— Зачем тебе?

— Надо, — сказал судья.

Она вернулась с диском, и судья мог констатировать поразительное сходство между молодым человеком с прядью волос, закрывающей лоб, снятым в каком-то порту Лазурного берега, и молодым исполнителем «Письма к Дуна». Не дожидаясь утра, он снял трубку и набрал номер комиссара Бонетти:

— Послушайте, что обнаружила моя дочь!

5

На этой стадии расследования Кандис Страсберг не казалась следователям особенно противоречивой личностью. Согласно сведениям, полученным из Америки, это была девушка из обеспеченной семьи, прослушавшая три курса в калифорнийском университете Пенмарк. Ее характеризовали как умную, независимую, занимающуюся нерегулярно, но способную наверстать упущенное накануне экзамена. Ее отец был администратором на заводе в Нью-Джерси, производящем красители. Ее мать, француженка по происхождению, вышла вторично замуж и жила в небольшом городке Бриндсбале, в штате Орегон. В течение двух первых лет учебы в университете Кандис жила у тетки в Сан-Франциско, старой девы со скромным достатком, очень привязанной к племяннице. Последний год Кандис жила одна или «у друзей». Согласно сведениям относительно ее жизни в период, непосредственно предшествовавший ее путешествию во Францию, она была взбалмошной, фривольной, самовлюбленной, эгоцентричной поклонницей поп-музыки и мексиканских кружев. Но сведения, полученные немного позднее, говорили о ее принадлежности к политической группе левого экстремистского толка с ярко выраженными кастристскими симпатиями. Она принимала участие в пылких дискуссиях: читала марксистскую литературу, могла предаваться ночью разгулу, а днем активно участвовать в массовых демонстрациях против войны во Вьетнаме и расовой сегрегации. Одни знакомые описывали ее как «интеллектуалку», другие, напротив, говорили о ней как о нимфоманке. Она прекрасно знала марксистскую диалектику, но всегда приукрашивала ее.

Пятьдесят процентов опрошенных свидетелей считали ее веселой, жизнерадостной девушкой без проблем, желающей получить от жизни максимум. Другие пятьдесят процентов подчеркивали, что за веселой беспечностью Кандис скрывалась меланхолия с саморазрушительными тенденциями. «Это был тип девушки, подвергающей все анализу и склонной к рефлексии», — заявил один из ее товарищей по университету, который был в нее влюблен, но которого она отвергла.

Кандис имела большую популярность в колонии хиппи и битников Сан-Франциско, но отличалась от этих молодых нигилистов большей консервативностью. Она могла отрицать структуры и принципы, но дальше этого не шла. По словам ее приятеля журналиста Эда Тэчера, она относилась к типу людей, «которые выбрасывают в окно все стулья из квартиры, но тут же вносят через дверь комфортабельные кресла». Она не придавала большого значения морали, но могла быть верной в любви и дружбе. Деньги не играли для нее большой роли, но, по свидетельству некоторых, она была скупой. Другие утверждали, что она была способна на коварство. Согласно сведениям, поступившим из Федерального бюро по борьбе с наркотиками, Кандис Страсберг никогда не занималась торговлей или потреблением наркотиков, но с «учетом ее социального окружения» можно предположить, что она время от времени употребляла слабые наркотические средства, такие, как марихуану или гашиш. Преподобный Лоуренс Дартхел, священник университета Пенмарк, сообщил, что за два года до смерти Кандис пережила какой-то таинственный кризис. В своем показании он писал, что она была совершенно неприспособленной к жизни в этом обществе, как, впрочем, и многие другие молодые люди, безнадежно ищущие выхода, в то время как мы, взрослые, чувствуем себя беспомощными и не можем им его указать. Подобное заявление, будь оно сделано католическим священником, было бы воспринято как ошеломляющее.

Когда Кристиан Сольнес увидел ее впервые в этот вечер 29 июля в «Папагайо», в Сен-Тропезе (ее высокий стройный силуэт внезапно возник из ночи в дверях, а кольцо табачного дыма вокруг ее головы напоминало нимб), он подумал, что это спасательная шлюпка, экипированная радаром, мотором мощностью в 600 лошадиных сил, и отважным капитаном. Кристиан парил, раздираемый противоречивыми потребностями, примирявшимися наконец к трем часам ночи и на короткое время. Слабо защищенный аурой наигранной беспечности, которую он распространял вокруг себя, осторожно передвигаясь от столика к бару, словно боясь сломаться, в эту ночь он пил и курил все подряд, походя, не желая никого обидеть и пытаясь заглушить мучившие его противоречивые ощущения. Он курил марихуану, простые сигареты, пил виски, курил еще более едкий и терпкий гашиш. И теперь в магическом огне светомузыки, от запаха пота и духов, от прилипавших и отлеплявшихся от него тел он чувствовал себя одиноким мореплавателем, наслаждающимся коротким затишьем перед бурей. Он знал, что скоро вечный вопрос снова начнет его мучить: как выжить? Но он знал также, что в другом уголке его мозга, к сожалению гораздо более маленьком и затуманенном, он всегда найдет ответ: в любом случае завтра будет новый день.

В этот момент он увидел ее в сопровождении мужчины с грубым лицом, который ей абсолютно не подходил. Ее спутник осмотрел присутствующих холодным и уверенным взглядом коршуна, наблюдающего с дерева за парой львов, пожирающих внизу газель, в ожидании набить себе внутренности, когда они закончат пир. Кристиан, впившись взглядом в девушку, подошел к столику. Мужчина спросил его:

— Вы знакомы?

Кристиан отметил, что голос его звучит дерзко, в тоне слышался понятный вызов. Перед его глазами словно мелькнуло на мгновение лезвие кинжала. Благодаря конопле он улавливал сегодня не только все звуки, но и все помыслы. Однако ему хотелось услышать звук ее голоса, и он спросил:

— Как тебя зовут?

— Гислейн, — сказала она.

Квадратное лицо ее спутника расплылось в ухмылке. Кристиан с восторгом внимал сладким звукам ее голоса, с восхищением смотрел на нежный овал ее лица, мысленно сравнивал ее с Весной Боттичелли, случайно заглянувшей в эпоху пилюль и группового секса.

Ее смуглый спутник, одетый в сорочку «Таити» и носивший на пальце перстень, сделал знак официанту и сказал, указывая на Кристиана:

— Уберите его отсюда.

Но Кристиан уже сел за столик и сказал:

— Я здесь вроде неприкасаемого, господин сержант Шрайвер.

— Я уже видел тебя по телеку, — сказал тип, смягчившись, — для наркомана ты поешь недурно.

— Это низко, сержант Шрайвер.

— Почему ты зовешь меня сержантом?

— Из-за вашей изысканности, господин посол.

Тип повернулся к Кандис:

— Ты хочешь, чтобы я выставил его?

— Нет, — сказала она, — я сама пригласила его за наш столик.

— Очень приятно, — сказал тип иронично. — Меня называют Марчелло.

Кристиан пожал протянутую ему руку и повернулся к стоявшему у столика официанту:

— Двойной виски моему другу Марчелло.

В этот момент проигрыватель заиграл «Письмо к Дуна». Диск ставили несколько раз за вечер, когда Кристиан приходил сюда, и обычно он ничего не имел против, ему даже это нравилось, но сейчас ему было стыдно.

Он знал, что в третьем такте он не смог вытянуть фа, хотя во время записи сделал много попыток. В конечном счете остановились на лучшем варианте, но сейчас это его смущало.

— Как тебя зовут? — повторил он свой вопрос.

— Кандис.

— Ты англичанка?

— Американка.

— И ты любишь этого гуся?

Она взяла Марчелло за руку:

— Да, тебя это смущает?

— Меня это убивает. Марчелло, вы не будете возражать, если мы потанцуем?

— Сочту за честь, малыш.

Сейчас он играл роль процветающего, приветливого бизнесмена, этакого добродушного папашу. Кристиан обратил внимание на то, что большой палец руки Марчелло был оттопырен и изогнут. Он всегда смотрел на руки мужчин, когда собирался увести их подруг.

— Он крутой? — спросил Кристиан Кандис во время танца.

— Очень.

— Я тоже. Смотри.

Проходя мимо свободного столика, он опустил на него совершенно расслабленную руку. Рука ударилась о стол с такой силой, что, казалось, впилась в дерево. Он показывал Кандис ладонь, чтобы она убедилась в отсутствии каких бы то ни было следов удара.

— Каратэ, — сказал он, — семь лет тренировки.

— Болтовня, — сказала она. — У тебя не найдется немного травки, чтобы успокоить нервы?

— Найдется, но для этого нужно выйти отсюда.

Он взял ее за руку и повел к двери. Они обогнули набережную Эпи, проскользнули между загнанными в тупик судами и вышли в Новый порт. Он продолжал молча увлекать ее к баркасу. Он помог ей перешагнуть через стрингер катера, и они оказались в задней каюте.

— Это твой? Ты здесь живешь?

— Нет, это посудина одного приятеля.

Она с любопытством озиралась по сторонам, рассматривая каждую деталь каюты с перегородками из красного дерева. Она села на один из двух диванов, в то время как он набивал маленькую трубочку, достав ее из-под приподнятой планки пола, под ковром. Трубка была завернута в белый полотняный мешочек, в котором была также коробка из-под чая, но находившийся в ней черный порошок по вкусу отличался от чая.

— Можно расслабиться, — сказал он, — твой жиголо нас здесь на найдет.

Постепенно каюта наполнилась ароматом гашиша, кисловатым и стойким. Кристиан накрыл бра своим шейным платком, чтобы приглушить свет.

— Где ты откопала этого дебила?

Он сидел на кушетке, напротив нее. Кандис улыбнулась:

— Он опасный бандит.

— Он сутенер?

— Возможно.

— Прекрасно. Значит, здесь у него нет друзей.

— У него есть друзья везде.

— Ты с ним живешь?

— Сколько у тебя еще вопросов? — спросила она. — Сейчас я живу с тобой.

Затем они умолкли на длительное время, наслаждаясь второй трубкой, которую курили по очереди. Время остановилось для них. Они достигли той стадии, когда удушающий запах становится приятным, когда глаза пристально следят за кольцами дыма, нанизывающимися одно на другое, а мозг освобождается наконец от всех проблем, переносясь в холодные безмятежные дали.

— Ты боишься смерти? — внезапно спросила она.

— Почему ты спрашиваешь об этом?

— Не знаю. Я думала о своих родителях.

— Они умерли?

— Нет.

Она протянула руку к трубке.

— А твои родители хорошо к тебе относились? — спросила она.

— Нет, черт побери! — сказал он. — Они были полоумные.

Она рассмеялась. Всегда наступает такой момент, когда на вас нападает беспричинный смех, как кашель. Взрывы смеха смешивались с каскадами дыма и разбивались о стекло иллюминатора. Кристиан услышал собственный голос, продирающийся сквозь эту веселую какофонию:

— Почему ты думаешь о смерти?

— Это не я о ней думаю, а она обо мне, — сказала Кандис и снова разразилась приступом хохота. В этот момент по корпусу судна забили кулаками.

— Ну и запрятались же вы, ребята… С трудом отыскал вас…

Марчелло перешагнул через стрингер и вошел в каюту. Настроение у него было благодушное.

— Сначала один тип отправил меня к вилле возле Понша. Там мне посоветовали поискать вас в баре на площади де Лис. Мне пришлось обратиться к десяти человекам, прежде чем я нашел это укрытие. — Он рассмеялся, но смех его был недобрым. — Мне пришлось выдать себя за твоего друга, но твои приятели принимали меня скорее за фараона. Тебя выдала девушка, малыш. Никогда не доверяй женщинам. — Он сел, оперевшись локтями о стол. — У тебя не найдется выпить?

Кристиан отодвинулся на край кушетки, не выпуская из виду руки с изогнутыми, оттопыренными большими пальцами, удар которых мог сразить наповал. Но Марчелло только похлопал его по ляжке:

— Расслабься, сынок. Не стоит курить эту гадость, если не испытываешь потом кайфа.

Кандис вытянулась во весь рост на второй кушетке. Положив голову на валик и закрыв глаза, она дремала и одновременно разговаривала.

— Марчелло, — сказала она, — убирайся отсюда.

— Ты ведь не хочешь, чтобы я оставил тебя с этим утенком, который не способен даже трахнуть тебя? — сказал Марчелло вкрадчивым тоном. Затем он повернулся к Кристиану и сказал с ухмылкой: — Держу пари, что тебе это даже в голову не пришло.

— Оставь меня, Марчелло, — повторила Кандис. — Все кончено. Уходи.

— Обычно, кукла, я сам говорю, когда кончено.

— Обычно да. Но сегодня говорю я. И не называй меня куклой, — сказала Кандис, садясь на кушетку.

— Вы что, все против меня?

Кандис встала с кушетки и легкой походкой направилась к двери. В следующую секунду ее шаги раздались на набережной. Ни один из мужчин не двинулся с места.

— Я вспоминаю об этом вечере как о каком-то кошмаре, — скажет позднее Кристиан Сольнес. — Это походило на спектакль, разыгрываемый на кладбище, и мы не знали, выйдем ли мы из могил или останемся в них.

Он отодвинул штору иллюминатора, и они смотрели на удаляющийся в серо-розовом свете восходящего дня силуэт девушки. Она шла прямо к краю дамбы. Кристиан уловил рядом с собой слабое движение огромной и опасной массы, «словно тигр пошевелился во сне», и в следующее мгновение он был оглушен сильным ударом в подбородок. Падая на кушетку и теряя сознание, он еще слышал, как Марчелло, выходя из каюты, напевал:

Моя любовь, я решился писать тебе.

Да… да…

Потому что писать легче…

Да… да… да…

Но сегодня, 27 сентября, судья Суффри не мог знать всего этого. Из трех человек, которые могли бы рассказать ему о сцене на кладбище, двое были мертвы, а третий находился в Физоле, в Италии.

— Вы не можете себе представить, господин комиссар, что значит в наши дни организация подобного турне! — говорил маленький Теодор Гольдштейн в офисе на улице Марбеф, где посетил его комиссар Бретонне. — Пять миллионов лир в день! Сегодня здесь, завтра там, только успеваешь сесть в автобус. Предположим, что мы приостанавливаем гастроли на три дня, чтобы дать ему возможность приехать сюда. Кто уплатит за неустойку? А мои контракты? Или вы хотите, чтобы мы вообще остановили гастроли? Вы знаете, сколько я плачу за страховку? Моя страховка покрывает весь риск. Весь, за исключением судебного расследования. Если бы речь шла об убийстве, я бы первый приветствовал эту меру. Правосудие превыше всего! Но вы говорите, что он вам нужен как свидетель. Неужели вы обречете на безработицу восемь артистов и семнадцать техников из-за одного свидетеля? Будем благоразумны. Его вполне могут допросить ваши итальянские коллеги и выслать вам по почти его показания. Если я не ошибаюсь, это называется…

— Поручение произвести отдельные следственные действия, даваемые одним следователем другому, — сказал комиссар.

— Он возвращается двадцать первого октября: восемь дней в Риме, в «Каракалле». Огромный успех. Всего один месяц терпения, господин комиссар, только один месяц.

Первая полемическая статья появилась в американской прессе в конце сентября. Статья занимала три колонки на восьмой странице газеты «Нью-Йорк информер» и была подписана журналисткой Голди Шейверс, известной своей нетерпимостью к иностранцам, особенно к французам.

Статья была написана в ироническом стиле. В ней говорилось о неповторимом очаровании старых французских провинций и неожиданных сюрпризах, подстерегающих туристов за каждым поворотом живописных дорог. Вероятно, продолжал автор статьи, следует более вдумчиво выбирать время путешествия по Франции, исходя не из времени года, а из естественного для национальной метеорологии феномена: забастовка транспортников, рабочих газовой и электропромышленности, угольщиков, пилотов, диспетчеров, шоферов такси и прочее, что безусловно накладывает отпечаток на пребывание в этой прекрасной стране. Очарование сюрприза? Голди хотела бы с этим согласиться, не будь коммунистических коммандос, заполняющих улицы и трясущих перед носом заокеанских туристов своими красными знаменами, размахивая при этом кулаками и крича им в лицо, чтобы они убирались за океан. Если не принимать во внимание эти несущественные детали, то туризм во Франции можно сравнить с пребыванием в раю, разумеется при условии, что вы не забудете прихватить с собой оружие и боеприпасы, поскольку французская полиция оберегает только жизни аборигенов.

Дальше вкрадчивым тоном напоминалась трагическая история молодой американской студентки, решившей провести каникулы во Франции… Разумеется, подобные преступления совершаются во всех странах и во все времена, но только во Франции расследование ведется как бы в летаргическом сне, в который погрузились высшие сферы, что тормозит нормальное течение следствия. Нежелание или неспособность? Голди Шейверс не отвечала на этот вопрос, но она обращала внимание общественности на горе матери, которой в течение сорока дней никто еще не удосужился предоставить даже самую незначительную информацию, которая могла бы принести ей облегчение и вырвать ее из того кошмара, в котором она живет.

На следующей неделе большая передовица появилась в газете «Борьба», органе левых сил, которую никто не мог заподозрить в симпатиях к правительству, но которая не могла упустить такого прекрасного случая, чтобы не обрушиться на американскую систему. Журналист писал, что он не собирается защищать французскую полицию, которая в состоянии сама постоять за себя, но его удивляет, что полицию Франции поучают из страны, в которой (что ни для кого не секрет) три четверти полицейских служат политиканам и, более того, являются сообщниками преступного мира, а одна четверть, составляющая знаменитое ФБР, является неистощимым источником, поставляющим героев для телефельетонов, вызывающих восхищение масс своей неспособностью заставить соблюдать федеральные законы. Дальше следовал краткий анализ расовой проблемы.

Ответом «Борьбе» была статья, напечатанная в специальном воскресном номере «Филадельфия обсервер», вышедшем на ста семидесяти четырех страницах. В статье были перечислены все совершенные во Франции преступления за последние два года, оставшиеся нераскрытыми. (Убийство в Везуле, в Венсенском лесу, в Нейи, в Экс-ле-Бене, в Рамбуйе и пр.) Речь шла в общей сложности о девятнадцати нераскрытых преступлениях. В качестве оружия «Филадельфия обсервер» выбрала не иронию, а статистику. Одно нераскрытое преступление каждый месяц: такого печального счета не знала (насколько было известно журналисту) ни одна страна в мире ни в одну историческую эпоху. С учетом изложенных фактов и обстоятельств правомерен вопрос: есть ли вообще какой-нибудь шанс, что убийца Кандис Страсберг предстанет однажды перед французским судом, чтобы ответить за свое злодейское преступление?

Шел октябрь, и в соответствии с информацией, содержащейся в тридцать одном анонимном письме, полученном жандармерией после опубликования портрета-робота, было проверено семнадцать версий, не давших положительного результата. Тещи обвиняли зятьев, супруги — мужей. Иногда целые деревни обрушивались на одного несчастного. Писали из зависти, из ревности, из мести и из корысти.

Судья Суффри передал в Италию поручение римской квестуре о допросе свидетеля Кристиана Сольнеса по делу об убийстве в Адской долине. В Париже Лоран Киршнер пытался использовать свои связи, чтобы сведения, которые он по капле выдавал комиссару Бретонне, не просочились в прессу. В Марселе 3-я уголовная бригада осуществляла десант в гущу воровской среды, преследуя цель добраться до убийц Марчелло Анжиотти. Аджюдан Дюшмен шел по следу Кандис Страсберг в Гавре и Руане. Утром 11 июля супружеская пара, познакомившаяся с Кандис на борту парохода (нью-йоркский художник и его жена), предложили ей отправиться вместе до Руана в взятой напрокат машине. Трио великолепно пообедало в ресторане «Куронн». В Эксе комиссар Лавернь заканчивал составление карты маршрута девушки по Нижнему Провансу в течение недели, предшествовавшей ее смерти, и эта его работа, а также информация, полученная от персонала меблированных комнат, дали неожиданный толчок следствию.

В соответствии с полученным из Рима рапортом Кристиан Сольнес видел Страсберг в последний раз в Сен-Тропезе 1 августа.

— Третьего августа я давал концерт в казино «Соссе-ле-Пен», — заявил Кристиан. — Пятого я отправился в Бокэр на местный праздник. Следующий концерт был седьмого августа в Кассисе. С восьмого по семнадцатое еще четыре концерта на побережье. Мы расстались добрыми друзьями. Она сказала мне, что продолжит путешествие.

Со 2 по 7 августа след Кандис полностью обрывался. Ее пребывание не было зафиксировано ни в одном отеле или кемпинге. Но 7-го вечером она появилась на туристской базе «Армельер» в Камарге и провела там два дня. Днем она отправлялась на ранчо «Турьер» и занималась там верховой ездой на лошадях. 9 августа ее след снова обрывается.

11 августа она провела ночь на туристской базе в Маноске, в 137 километрах от Камарги. 13 августа в десять часов утра она купила в газетном киоске на вокзале де Горда газету на английском языке. Владелица киоска сначала указала дату 12 августа, но позднее она вспомнила, что это было 13 августа, так как в этот день ее знакомый встречал тестя из Тулона, приехавшего к нему на каникулы.

13 августа след Кандис снова обрывался. Все заставляло думать, что она села в марсельский поезд (кассир на восемьдесят процентов был уверен в том, что продал ей билет именно на этот поезд, прибывающий в Марсель в 17 часов 25 минут). Больше ее никто не видел вплоть до 17 августа, когда ее труп был обнаружен Клодом и Николь Лаплас в Адской долине.

Вечером 13 августа, когда Кандис должна была прибыть в Марсель, Бернар Вокье заполнял регистрационную карточку в отеле «Бово», расположенном на углу магистралей Сен-Ферреоль и Каннебьер, в двадцати метрах от того места, где шестнадцать дней спустя будет убит Марчелло Анжиотти.

17 октября судья Суффри вызвал Бернара Вокье в свой кабинет. По случайному совпадению следствие снова занимало в этот день первые страницы газет, но совершенно по иной причине: пресса сообщала о прибытии в Орли некоего Лилиана Дорта, специального корреспондента журнала «Лайф». Дорт, как сообщалось, был известным американским писателем, автором многочисленных романов детективного жанра. В то время как он устраивался в отеле «Георг V», весь Париж широко комментировал его прибытие: одни с раздражением, другие с иронией, но все с большим интересом. То обстоятельство, что американский журналист будет вести следствие частным порядком за счет многотиражного журнала параллельно с французской полицией, вызывало недоуменные насмешки, но будоражило умы. Публика с неослабевающим интересом начала следить за тем, что один хроникер из «Авроры» назвал «интернациональной спортивной встречей». Его юмористическая статья заканчивалась призывом: «Вперед, Франция!»

Приезд американского писателя, однако, не произвел особого впечатления на судью Суффри, который, сидя в кабинете в Тарасконе в ожидании прибытия Бернара Вокье, составлял своим четким почерком докладную записку о деле на его нынешней стадии (для личного пользования).

III

ПРОГРЕСС

6

Лилиану Дорту было сорок три года. Он был невысокого роста (173 сантиметра) и плотного телосложения. У него были светло-голубые глаза, доставшиеся ему в наследство от ирландских предков по материнской линии. От своего отца, израильского портного в Бруклине, он унаследовал курчавую шевелюру, низкий лоб и железное здоровье.

Весь его облик производил впечатление «надежности». Он не любил сидеть и разговаривал почти всегда стоя, немного расставив ноги и опираясь на пятки. Говорил он, как бы выстреливая словами в собеседника, но при этом педантично следя за артикуляцией, особенно когда говорил по-французски. Французским он владел свободно, выучив его в университете, а затем отшлифовав во время многочисленных посещений Франции, страны, которой он отдавал предпочтение.

Испробовав много профессий (страхового агента, посредника по продаже подержанных автомобилей и даже танцора), Дорт начал свою литературную карьеру в качестве хроникера в одной еженедельной газете на западном побережье. В двадцать восемь лет он обратил на себя внимание серьезных критиков, и одна из его повестей была отмечена премией О'Генри, но широкой публике он оставался неизвестен. Надо сказать, что Дорта мало волновала литературная слава, а столкновение с комиссией Мак-Карти в 1953 году окончательно убедило его (унижение и расчет сыграли в этом решении равнозначную роль) в правильности своего выбора. Он посвятил себя «криминальной истории» и любил повторять, что только недалекие люди могут относиться с пренебрежением к детективному жанру, который зачастую не уступает другим по художественной ценности.

Он долго сомневался, прежде чем принять предложение «Лайфа» провести во Франции журналистское расследование убийства Кандис Страсберг. Его латинизированное восприятие жизни не могло не ощущать всей смехотворности своего положения. Однако два аргумента окончательно убедили его. Во-первых, большая часть его гонорара, полученного в качестве путевых расходов и подъемных, не облагалась налогом, а во-вторых, ему предоставлялся случай провести во Франции один или два месяца, не мучаясь угрызениями совести, что он напрасно тратит свое время (потому что это время будет оплачено) и запускает работу (потому что во время своего пребывания он будет посылать в «Лайф» статьи, которые позднее лягут в основу его будущей книги). Итак, он был готов приступить к работе самым добросовестным образом. В его багаже имелись конфиденциальные сведения, касающиеся Кандис Страсберг, и он рассчитывал если не на открытие истины в этом преступлении, то по крайней мере на свой вклад в ее открытие.

26 октября он открыл двери своей комнаты в отеле «Георг V», чтобы принять человека, который просил его об этом сначала в письме, а затем по телефону.

Этим человеком была Даниель Лебег, двадцатилетняя девушка, приятельница Кандис по Вилльфраншу, называвшая себя Карлин. Она была брюнеткой с длинными распущенными волосами. При виде ее Дорт вынул изо рта жвачку и положил ее в пепельницу. Ему было с ней неуютно, скажет он позднее, из-за ее наигранной самоуверенности и «смеси жеманства со скупостью». А также потому, что она была хорошенькой.

Первое, о чем ему цинично заявила Карлин, принимая это за хороший тон бизнеса по-американски, это то, что все свои сведения для «Лайфа» она будет продавать. Дорт в той же грубой манере принял ее условия, оставив за собой право самому определять стоимость информации после проверки ее обоснованности и одобрения его работодателей. Закончив предварительные переговоры, они перешли непосредственно к теме разговора.

— Все задаются вопросом, почему Кандис приехала прежде всего в Вилльфранш, — сказала Карлин. — Я это знаю.

— Я тоже, — сказал Дорт.

Она казалась удивленной. Он быстро продолжал, словно заученный урок:

— Она намеревалась остановиться у подруги своей матери, мадам Сико, проживающей на авеню де Тийель, сто сорок три. Она написала ей о своем намерении, но ответа не получила, так как госпожа Сико проводила июльские каникулы у своих родственников в Монпелье, а свою виллу сдала через посредническое агентство.

— Может быть, вам известно и название агентства? — с иронией спросила Карлин.

— Дюфорель. Недвижимость.

Он не улыбался. Он казался безучастным.

— Вот тогда я и встретила ее, она прожила у меня четыре дня, прежде чем переехала к Марчелло Анжиотти.

При этих словах он улыбнулся, встал и подошел к бару, чтобы налить две рюмки виски.

— Продолжайте, — сказал он.

— Она познакомилась с ним на пляже де ла Скалетта.

— Любовь с первого взгляда?

— Нет, она относилась к другому типу девушек. Я думаю, что он либо навязал ей себя, либо он развлекал ее. А скорее всего и то и другое.

— Почему вы не сообщили это полиции?

— Полицейские меня об этом не спрашивали, это во-первых. А во-вторых, лучше не вмешиваться в дела таких людей, как Анжиотти.

— Тогда почему вы сообщаете это мне? Хотя вы ведь это продаете… Это разные вещи. Продолжайте.

— Вам хорошо известно, что Кандис была неуравновешенной, взбалмошной. Через несколько дней Марчелло надоел ей, и она решила снова отправиться в путь. Но с таким типом, как Марчелло, этот номер не прошел. Они пошли на компромисс: она отправляется в путь, но он будет сопровождать ее. Я думаю, ему просто надо было съездить в Марсель и по дороге он высадил ее в Сен-Тропезе. На следующий день он присоединился к ней. Они собирались провести несколько дней на вилле одного друга Марчелло, в Гримо.

— И они действительно провели там эти дни?

— Более или менее.

— Откуда вы это знаете?

— В начале августа я тоже была в Сен-Тропезе. Я встретила Кандис «У Сенекье», за аперитивом.

— Когда точнее?

— Подождите… В понедельник.

Дорт заглянул в календарик.

— То есть четвертого августа. Что она вам сказала?

— У нее была депрессия, и она почти ничего не говорила. Мне показалось, что она чего-то боится.

— Марчелло?

— Вероятно. Просто больше нечем объяснить ее страх. Она не знала, как вырваться.

— Простите?

— Как избавиться от него.

— Она что-нибудь придумала?

Карлин закурила сигарету и, не глядя на Дорта, сказала:

— Здесь возникает одна проблема, господин Дорт.

— Какая проблема?

— То, что я собираюсь вам рассказать, это настоящий роман-фельетон.

Она сказала, что Кандис еще раньше познакомилась с одним промышленником, Лораном Киршнером, владельцем военного завода в Тулоне. 4 августа Кандис сказала Карлин, что промышленник пригласил ее с собой в Тулон. Она сказала, что мечтает посетить острова Поркеролль и Пор-Кро, неподалеку от Тулона, но возможно, что это был только предлог.

— Предлог? — переспросил Дорт.

Он казался возбужденным и одновременно подозрительным.

— Когда мы жили вместе, мы болтали с Кандис все ночи напролет. Она придерживалась крайне левых взглядов. С другой стороны, этим летом у меня был роман с одним морским офицером, приписанным к военно-морской базе в Тулоне, где в настоящее время конструируются четыре подводные лодки по самому современному образцу. Сверхсекретно. Короче, мой лейтенант сказал, что две из них предназначаются для национального флота, одна для Греции и одна для Португалии, а, насколько мне известно, это две последние фашистские страны, которые остаются в Европе.

— Нет, к сожалению, не последние, — сказал Дорт.

— Во всяком случае, так сказала Кандис.

— И она собиралась проникнуть туда с бомбой в каждой руке?

— Не смейтесь надо мной.

(Позднее он сказал, что, с одной стороны, рассматривать Кандис как секретного агента, которому была поручена разведывательная миссия или саботаж, казалось ему инфантильной гипотезой. Но с другой — госдепартамент передал ему некоторые документы, подтверждающие принадлежность Кандис к левым экстремистским группировкам кастро-маоистского направления. Однако это не казалось бы серьезным, если бы каждое лето она не проводила каникулы в разных странах и всегда по одному и тому же сценарию: автостоп и бродяжничество. И всегда в одиночку. В первый раз это были страны Латинской Америки: Гватемала, Никарагуа, Гондурас, во второй раз — Ирак, в третий — Сан-Доминго. Подозревали также, что она подпольно посетила Кубу. В Европу она приехала впервые, но нельзя было исключить того, что ее путешествие было лишь крышей для политического или подрывного акта. Поэтому, как только Карлин покинула его комнату, он сразу позвонил американскому атташе в посольство.)

Дорт работал всю ночь. Он дважды звонил в Нью-Йорк, чтобы выяснить кое-какие детали. В пять часов утра с рюмкой виски в руке он спрашивал себя, решится ли он на этот рискованный шаг. В конце концов, он приехал, чтобы рискнуть, и ему за это платят. Все зависело от того, как представить факты. Он перечитал свою статью, добавив большое количество вопросительных знаков и многоточий, а в семь часов передал толстый конверт портье отеля с просьбой срочно отправить его. После чего он бросил окурок в биде и пошел спать.

Все были к нему очень внимательны. Прежде всего, его жена (он всегда говорил «моя жена», хотя они уже в течение двух лет были разведены), называвшая «иронией судьбы» то, что последние четыре дня он был подозреваемым номер один. В барах Сен-Жермен-де-Пре, которые он посещал теперь чаще чем когда-либо, так как ему не надо было больше ходить на службу, Бернар Вокье встречался со старыми друзьями, дававшими ему бесполезные советы, которые он терпеливо выслушивал. Один советовал ему заняться спортом, другой — отправиться на Канарские острова, третий — принимать транквилизаторы. Ни один из них ни разу не обмолвился о причине его недуга, о длительных допросах следователя, о статьях в прессе. Он не сомневался в том, что все они считали его виновным, но прощали его грех. На протяжении всей его жизни к нему относились с оттенком снисходительности, чтобы он ни делал: столкнул ли он в бассейн маленького Арно, когда ему было семь лет, пользовался ли шпаргалкой на экзамене, затем эта история с чеком без обеспечения в двадцать два года, быстро замятая отцом, наконец, его развод и многочисленные предшествовавшие ему «глупые» адюльтеры — все ему прощалось.

На самом деле в этот период (Бернар признал это, когда все было закончено) он был на грани нервного истощения. Отец старомодно называл его неврастеником и тщетно уговаривал обратиться к своему другу, профессору-невропатологу. Трагедия заключалась в том, что чем больше он был подвержен депрессии, тем больше его считали виновным. Оппозиционные газеты открыто задавали теперь вопрос: почему он до сих пор на свободе? И тут же давали ответ: благодаря политическим связям его отца. Участь папиного сыночка, преследовавшая его всю жизнь (и помешавшая ему, как он считал, стать настоящим мужчиной), принимала теперь драматический оборот, что он пытался, между прочим, объяснить судье Суффри.

— С истиной я справляюсь еще труднее, чем с ложью, господин судья.

— Объясните, пожалуйста, чтобы я вас понял.

— Так было всю мою жизнь. Мне никогда никто не верил, что бы я ни говорил. Стоило мне открыть рот, и все начинали снисходительно улыбаться. Мне верили только, когда я лгал.

Судья подумал про себя, что необходимо подвергнуть его психиатрическому обследованию.

— Но если вы невиновны, то чего же вы боитесь?

— Теперь уже ничего.

— То есть?… — Судья улыбнулся и заговорил дружеским тоном: — Если вы виновны, это будет тяготить вас, вы не сможете долго носить этот груз.

Суффри испытывал «некоторую симпатию» к Бернару Вокье: он называл это чувством любви, которое испытывает змея к птице, готовясь поразить ее.

— Начнем сначала… (Это был уже седьмой раз, когда они начинали сначала, и Бернара уже мутило от этого.) Вы утверждаете, что расстались с нею пятнадцатого июля, договорившись, что она сообщит вам в телеграмме о месте, где будет находиться тринадцатого августа, чтобы вы могли присоединиться к ней. Но вы не получили телеграммы, однако теперь, спустя три месяца после начала следствия, вы утверждаете, что получили открытку из Сен-Тропеза, датированную первым августа, и я читаю (он достал открытку из папки): «В Марселе тринадцатого августа как договаривались». А договаривались вы о свидании в баре «Сюркуф» на углу де ля Каннебьер, в двадцать часов… Итак, вы приезжаете в Марсель тринадцатого августа, она тоже. И вы уверяете, что не встретили ее?

— Я прождал ее в этом баре добрую половину ночи.

— Подумайте. Вы ведь умный человек…

— Я не виноват в том, что она не пришла.

— Зачем же она приехала в Марсель, если не за тем, чтобы встретиться с вами?

— Подумайте. Вы ведь умный судья.

— Очень порочная система защиты. Не надо быть дерзким.

— Разве это дерзость сказать, что вы умный судья?

— Я не умный, но я добросовестный. Есть три варианта. Первый: вы ее встретили, как договорились, и три дня спустя убили. Второй: вы ее встретили, но невиновны, но вы что-то от нас скрываете. Третий: вы ее не встретили.

— Вот именно, господин судья, — он улыбнулся ангельской улыбкой, перед которой никто не мог устоять. — Это прекрасный пример истины, которая в моих устах звучит ложью.

— Гм… — сказал судья, откинувшись на спинку кресла.

Накануне он беседовал в течение двух часов с прокурором Деларю.

— Уцепиться не за что, Суффри. Любой начинающий адвокат разобьет ваши доводы в два счета.

На что судья отвечал:

— Этот парень — невропат. Пока я допрашиваю его как свидетеля, он держится, но стоит предъявить ему обвинение, и он скиснет. Если я отправлю его в тюрьму, он сломается на третий день.

— Вы не можете предъявить ему обвинение без весомых доказательств. Вернее, вы могли бы, — добавил прокурор, прочистив горло, — если бы он не был сыном Вокье. Я звонил в министерство юстиции, — сказал он более твердым голосом.

— И какой получен приказ?

Шутки Суффри были не самого изящного толка. Прокурор сделал нетерпеливый жест:

— Не говорите глупостей! Нам советуют быть предельно осторожными, это все.

— Это все, — повторил Суффри. — Но это много.

— Вы меня знаете, Суффри, если бы вы мне предложили что-нибудь стоящее, я бы первый уцепился за это и пошел бы до конца. Но у нас ничего нет. Ничего, кроме совпадения, я повторяю это.

— Они оба приезжают тринадцатого в Марсель. У них есть договоренность о свидании. Ее больше никто не видел; шестнадцатого ее убивают. И вы называете это совпадением?

— А какой у него мотив?

— Невропатия. Он влюблен в девушку, которая спит с первым встречным. Ревность, страсть, алкоголь…

— Хорошо, — сказал прокурор. — Но нам нужно признание… признание до обвинения. В противном случае мы многим рискуем. Сколько вам лет, Суффри?

— Сорок два.

И сейчас, глядя на Бернара, судья вспомнил этот разговор. Уже несколько минут он молча сидел в кресле с отсутствующим видом. Он вздохнул.

— Благодарю вас, — сказал он наконец. — Вы можете вернуться в Париж, но я попрошу вас не уезжать из Франции, не предупредив меня. До свидания, господин Вокье.

Он умышленно подчеркнул слово «свидание», но это не принесло ему заметного облегчения.

Статья Дорта появилась в «Лайфе» в номере за 7 ноября.

«В Париже осень, — писал Дорт. — Из окна комнаты я вижу волнообразные движения зонтиков в изгибах толпы, идущей по Елисейским полям. Семь часов вечера, или девятнадцать, как говорят здесь. Это время, когда весь город принимает аспидные тона, когда патина на древних камнях начинает мягко светиться в сгущающихся сумерках, когда в привратницких консьержек закипает похлебка, рецепт которой известен с незапамятных времен, создаваясь в глубине провинций многими поколениями крестьян и мелких буржуа, и который сегодня щекочет ноздри самыми вожделенными ароматами. (Дорт написал в таком духе шестьсот слов своим размашистым почерком, но главный редактор сократил их до ста: «ей-богу, он принимает нас за «Нью-Йоркер»!)

Я закрываю окно и поворачиваю голову. Передо мной сидит в кресле молодая женщина, одна из очаровательных парижанок, одетая по последней осенней моде. Глядя на нее, вы думаете, что все, что до сих пор вы принимали за нелепую вычурность, граничащую с дурным вкусом, вы воспринимаете неожиданно для себя как образец изящества, грациозности и женственности.

Она рассказывает уже в течение четырех часов. В естественный тон ее голоса вкрадываются время от времени нотки печали. Она говорит о Кандис Страсберг, у которой, кроме моей собеседницы, не было других подруг во Франции. Она говорит о ее нежности, щедрости и обезоруживающем простодушии. С очаровательной застенчивостью она подчеркивает, что единственная цель, которая привела ее сюда, — это помочь найти убийцу девушки».

(Эта лирика предназначалась для читателя, у которого не должно было появиться сомнения в искренности свидетеля, показания которого обошлись дирекции журнала в пятьсот долларов.)

На следующий день выдержки из статьи были опубликованы во французской прессе. Все лирические и сентиментально-фольклорные отступления были изъяты: сформулированные американским журналистом гипотезы, очищенные от литературщины, предстали в резком свете дня.

Случайно ли Кандис Страсберг была занесена в картотеку ЦРУ как лицо, подозреваемое в распространении коммунистической пропаганды? Случайно ли эта девушка проводила предыдущие каникулы в так называемых горячих точках, обозначенных на картах госдепартамента красным кружком? Случайно ли одним из первых ее знакомых во Франции оказался промышленник, работающий в сфере национальной безопасности, фирма которого разрабатывает сверхсекретные программы по электронному оборудованию для подводных лодок? Случайно ли то, что она неоднократно встречалась с ним?

Может быть, действительно речь идет только о цепи совпадений, или за ними кроется нечто другое?

Встречаясь с Лораном Киршнером, Кандис Страсберг одновременно поддерживала нежные отношения с неким Марчелло Анжиотти, заметной фигурой в марсельском воровском мире. Этот «воровской мир» во Франции отличается от американского тем, что его члены помимо своей преступной деятельности поставляют французским секретным службам разного рода агентов: французская полиция называет эту разветвленную агентурную сеть «параллельной службой».

Таким образом, нам удалось установить принадлежность Анжиотти к Движению за гражданские права и его участие в двух недавних акциях, осужденных оппозицией (похищение во Франции югославского дипломата и убийство гражданина Швейцарии, занимавшегося торговлей алжирскими динарами). Сам Анжиотти был убит 28 августа в Марселе: это участь, ожидающая всех двойных агентов. Что мешает нам думать, что двенадцать дней назад Кандис Страсберг тоже не разделила участи «параллельного» агента?

Мы не можем сегодня сказать больше и не хотим, так как положение гражданина иностранной державы мешает нам вступать в соперничество с французской полицией, которая к тому же развивает в этом деле активность, заслуживающую всяческих похвал. В заключение нам хотелось бы напомнить простую истину, о которой современный человек часто забывает: мы живем в такие времена, когда все может случиться. И все случается.

В следующую среду дело было передано в Совет министров. В это утро, когда президент вошел в просторный зал с поблекшей позолотой, прилегающий к его кабинету в Елисейском дворце, каждый мог заметить по несвойственной ему вертикальной складке на лбу и по той поспешности, с которой он пожимал министрам руки, что он был чем-то озабочен.

Президент по своей природе был мягким и снисходительным человеком, и, когда он хотел произвести на собеседника впечатление человека с твердым характером, ему приходилось ломать свою природу. Он сел во главе стола и, нервно перелистывая семнадцать машинописных страниц повестки дня, положенных перед ним секретарем, обратился к присутствующим тоном, в котором нетрудно было уловить саркастические нотки.

— Что это за роман, господа? Если я правильно понял то, что изволил написать американский журналист, его соотечественница была убита секретными службами?

— Это не совсем соответствует действительности, — осмелился вставить Филипп Дюрье, секретарь по вопросам печати и любимчик Совета.

Президент надел очки и погрузился в изучение повестки дня.

— Вдобавок ко всему в дело вовлекли еще этого несчастного Вокье.

Напряженность атмосферы начала спадать, присутствующие улыбнулись, и президент, глядя на них поверх золотой оправы очков, тоже улыбнулся.

— Я знаю, — продолжал он, — что вы хотите мне сказать. — Его голос приобрел естественную интонацию: — Не в первый раз в истории республики уголовное преступление используется в политических целях. Но тем не менее… в настоящий момент мы в этом не нуждаемся. Особенно в Тулоне. Надеюсь, вы меня поняли.

Третий морской округ, базирующийся в Тулоне, уже в течение трех лет разрабатывал, конструировал и подвергал испытанию новый сверхсовременный тип подводных лодок, превосходящих по своему замыслу английские, американские, советские и японские. В прошлом году, накануне избрания президента, заказы поступили со всех концов света: не только из Португалии и Греции, но также из Пакистана, Ливии, Южной Африки, Эфиопии и Ирака. Можно было ожидать, что в дальнейшем с подобными же заказами обратятся страны «Черной Африки». Одним словом, французские подводные лодки были национальной гордостью до того момента, пока одна за другой, с интервалом в несколько месяцев, не произошло двух трагических катастроф. Во время первых испытаний на рейде «Юнона» и «Орфей» исчезли со всем снаряжением, экипажем из тридцати человек и самым современным оборудованием. Потерпевшие кораблекрушение суда или, вернее, то, что от них осталось, невозможно было обнаружить, а тем более поднять с глубины девятисот метров. Таким образом, их тайна навсегда затонула вместе с ними в морской пучине. Выдвигаемые экспертами объяснения были противоречивыми. Одни склонялись к версии о столкновении лодок с другим судном, другие говорили о дефекте конструкции и, наконец, о саботаже. Однако с того момента не было получено ни одного заказа, а уже подписанные контракты не были подтверждены. И сегодня, 13 ноября, президент не испытывал ни малейшего желания, чтобы эти затонувшие подводные лодки вновь всплыли на поверхность хотя бы в виде необыкновенных приключений девушки, убитой в испепеленных солнцем ландах Нижнего Прованса.

— Как продвигается следствие, господин министр юстиции? — мягко спросил президент, не поворачивая головы в сторону министра.

— Мы делаем все от нас зависящее, господин президент.

— Мы тоже, — посчитал нужным добавить Жак Ривель, военный министр, к ведомству которого относилась жандармерия.

— Хорошо, господа, продолжайте в том же духе, — заключил президент, добродушно переходя к первому пункту повестки дня.

Заседание совета министров еще продолжалось, когда в шестистах километрах к югу от Парижа жандарм Ле Бодюк из бригады дю Пюи, совершая рутинный обход департаментской дороги номер 13, связывающей Аллегр с Сен-Польеном, задержал бродягу. Мужчина провел ночь в канаве, поэтому был взлохмаченным и грязным. Когда жандарм вежливо попросил его предъявить документы, он ответил с сильным итальянским акцентом.

Он сказал, что нечаянно потерял документы, и поклялся Девой Марией, что был честным гражданином и тружеником. Его звали Маттео Галлоне, и он был каменщиком. Он шел от брата из Сета, где его брат жил с женой-француженкой. Он поссорился с братом и нашел работу в Бонневале, на известняковом заводе в Бонневале, повторил он, возле Клермон-Феррана.

Он говорил очень быстро и громко, и, слушая его, жандарм Ле Бодюк усиленно вспоминал, где он мог его видеть раньше. И он вспомнил. Стоявший перед ним человек был точной копией портрета-робота, распространенного семь недель назад поисковым отделом судебной полиции как «разыскиваемого по подозрению в убийстве Кандис Страсберг, совершенном в Бо-де-Провансе 16 или 17 августа». Все соответствовало: тонкие губы, коротко остриженные жесткие волосы, смеющееся выражение лица и небольшой шрам на правой щеке.

Жандарм Ле Бодюк тепло улыбнулся.

— Я охотно вам верю, — сказал он, прерывая поток красноречия бродяги, — но этого недостаточно. Необходимо проверить то, что вы говорите. Вас не затруднит пройти со мною в участок? Простая формальность. Мы сделаем несколько звонков, все выясним и… — он чуть было не сказал «отпустим вас», но вовремя спохватился: тип мог заподозрить, что его собираются арестовать, — расстанемся добрыми друзьями… Хорошо?

7

ВИНОВЕН В ЧЕМ? Таким был крупный заголовок, появившийся в газетах на следующей неделе. В свою очередь оппозиционные газеты вопрошали: ЖЕРТВА КОГО? Любопытно, что эти настойчивые и противоречивые вопросы не затрагивали итальянского бродягу, задержанного на департаментской дороге и содержащегося с тех пор под стражей в участке дю Пюи. Бродяга никого не интересовал. Одна крайне правая еженедельная газета уже давно предсказывала своим четыремстам тысячам читателей: вы станете свидетелями того, что французская полиция найдет в один прекрасный день козла отпущения в виде какого-нибудь бездомного бродяги, не понимающего толком французского языка, и повесит на него это убийство, к великому облегчению истинно виновных. Теперь это предсказание начало сбываться. Общественное мнение, подогреваемое в течение пяти месяцев ожиданием сенсационных разоблачений, не удовлетворится получением на блюде бродяги. Это напоминает один американский фильм серии В, в котором подозреваемыми были по очереди все влиятельные люди города, а в последний момент убийцей оказался аптекарь-невропат, который был вне подозрений.

ВИНОВЕН В ЧЕМ?… ЖЕРТВА КОГО?…

В обоих случаях после вопросительных знаков появлялась фотография Кристиана Сольнеса, но по разным причинам. Если первый вопрос не выходил за классические рамки рабочей гипотезы, то во втором случае указывалось, что прессе были даны специальные инструкции, чтобы отвлечь общее внимание от морской базы в Тулоне, а также от возможного участия в преступлении сына высокопоставленного лица. Популярный исполнитель модных песен был прекрасным инструментом для расслоения общественного мнения[28]. И это тем более, что, вернувшись с гастролей из Италии, Кристиан Сольнес дал очень противоречивые показания, путал даты и оказался неспособным представить серьезное алиби на 15, 16 и 17 августа. Он объяснял эти неточности и расхождения своей артистической натурой, модной затуманенностью выражений, беспечно улыбаясь фоторепортерам, поджидавшим его у выхода из Дворца правосудия в Марселе. Однако после каждого допроса улыбка его становилась все более натянутой, и он старался как можно быстрее сесть в «ситроен» своего импресарио Теодора Гольдштейна. Спустя три месяца после убийства в Бо-де-Провансе все фотоаппараты и кинокамеры были направлены на молодого автора «Письма к Дуна».

Позднее он рассказал, что агрессивнее всех по отношению к нему держался Бонетти, который с первой же встречи испытывал к нему глубокую личную неприязнь. Тридцатидевятилетний комиссар-корсиканец вырос в бедном квартале старой Ниццы. В четырнадцать лет он был вынужден бросить школу, чтобы помогать матери после смерти отца. В двадцать два года, перепробовав множество профессий, он поступил на службу в полицию. Прослужив четыре года охранником, он был переведен в судебную полицию. В течение двенадцати лет он изучал имена и привычки марсельского воровского мира. Его пренебрежение опасностью, одержимость и методичность в работе быстро выдвинули его на ответственный пост. Если баснословные гонорары, получаемые молодым певцом, выводили Бонетти из себя, то не потому, что он их сравнивал со своим скромным жалованьем: он был выше этого. Но ему казалось несправедливым, что такие деньги являются вознаграждением за незначительные заслуги. Мошенники, с которыми он имел дело всю свою жизнь, имели по крайней мере то извинение, что постоянно шли на риск. Они ставили на карту свою жизнь и свободу, поэтому в некотором смысле это была честная игра. Сольнес же, по его мнению, играл не по правилам, он мухлевал, поэтому Бонетти презирал его, а Сольнес в свою очередь презирал полицейских. Их беседы были язвительны и ядовиты.

— Вы часто курите марихуану?

— Нет, лишь изредка, чтобы не отставать от моды.

— Это не соответствует сведениям, указанным в вашей карточке, Сольнес. Здесь сказано, что вы заядлый курильщик. Именно так вы черпаете вдохновение для своих незабываемых творений?

— Не исключено. Вы хотите привлечь меня за употребление наркотиков?

— Меня это не интересует. Я расследую убийство.

— В таком случае?…

— Для такого случая в полиции имеется статистика. Наркотики и преступления взаимосвязаны, старина.

— Очень интересно.

— Я рад, что заинтересовал вас. Итак, девушка удаляется по набережной, Анжиотти оглушает вас ударом в подбородок и догоняет ее, а вы приходите в себя и идете спать. Верно?

— Верно.

— Нет, неверно. В Риме вы заявили, что расстались с Кандис Страсберг в среду.

— Именно.

— Тридцатого июля.

— По-видимому.

— Вы вместе ужинами?

— Ужинали и спали, если вам это интересно.

— И вы заявили, что расстались с ней тридцать первого утром и больше ее не видели.

— Я видел ее еще раз или два.

— Я очень рад это слышать, очень рад. Меня бы очень огорчило, если бы вы продолжали настаивать на первоначальной версии, потому что у нас есть свидетель.

Бонетти встал. Во время допроса он не мог долго сидеть. Он стал нервно расхаживать по кабинету.

— Ваша беда в том, что вы не можете остаться незамеченным. У вас слишком много юных дебильных поклонниц, и одна из них, Шанталь, видела вас второго августа. Она запомнит этот день на всю свою жизнь. Она видела, как ее идол выходил из ресторана «О-де-Кань», держа под руку божественную блондинку. Позднее она узнала на снимке Кандис Страсберг. Будем говорить серьезно. Почему вы солгали в первый раз?

— Меня допрашивали на итальянском языке.

— Потому что вы им свободно владеете.

— Неужели я сказал, что больше не видел ее?

— Написал и подписал.

— Это так важно?

— Если вы невиновны, это просто необъяснимо.

— То есть если я не убивал ее?

— Да.

— Зачем мне ее убивать? Потому что мы вместе курили?

— Перестаньте паясничать.

— Давайте посмотрим на вещи с другой точки зрения, господин комиссар. Я так далек от этого убийства, что до сих пор просто не придавал никакого значения своим ответам.

— А теперь?

— А теперь мы оба теряем время, потому что я к этому убийству непричастен.

— Потеря времени неизбежна при любом расследовании. А потом вдруг наступает минута, всего одна минута, которая компенсирует все предыдущие.

— Удивительная профессия, господин комиссар. Я никогда не задумывался об этом раньше.

— Учись, малыш. Еще не поздно.

— Эта профессия встряхивает, но не очищает. Оставляю ее вам, но с этого дня обещаю сотрудничество.

— Как раз вовремя, потому что у меня к вам еще много вопросов.

— Стучите, и вам откроется.

Бонетти взял со стола карточку и прочитал ее:

— Программа ваших концертов: тринадцатого августа — казино в Болье. Шестнадцатого вечером — Мантон. Семнадцатого — Виреджио. Четырнадцатого и пятнадцатого августа вы не выступали.

— Я понимаю, куда вы клоните.

— Скажите мне, где вы были и что делали.

— Насколько помню, я спал.

— Пятьдесят шесть часов подряд? Настоящий летаргический сон.

— Я много выкурил. Время от времени это случается со мной, когда нервы взвинчены.

— А они были взвинчены? Что у вас за нервы, у современной молодежи?

— Хотите, скажу вам правду, если вы не используете против меня. Это она довела меня до такого состояния. Кандис. Она часто говорила о смерти, но не так, как говорят об этом испанцы, а без юмора. Она была одержима этой мыслью.

— Это не вяжется с тем, что мы о ней знаем.

— Она была очень гордой. Она была не в ладах сама с собою, но скрывала это. Меня не покидало ощущение, что она покончит с собой рано или поздно.

— Интересно. К сожалению, из семнадцати известных на сегодняшний день видов самоубийства никто еще не пытался удушить себя таким образом. По крайней мере мы обнаружили бы тогда веревку. Значит, вы много выкурили?

— Вы говорите, что тринадцатого я пел в Болье?

— А шестнадцатого в Мантоне.

— Я мог бы вам сказать, что был у одного из приятелей, у меня их масса на побережье. Но я думаю, что вы бы мне не поверили.

Бонетти задумчиво посмотрел в окно.

— Я думаю, — устало сказал он, — что я бы вам поверил. Дайте мне список ваших друзей, и мы проверим. Это займет некоторое время и, скорее всего, ничего не даст. Но это мой долг полицейского: устанавливать факты и передавать их в прокуратуру.

— Не только в прокуратуру.

— Что вы хотите сказать?

— В прессу.

— Вас это смущает?

— Это вредит моей карьере.

— Вы боитесь рекламы?

— Рекламы такого сорта.

— Ваш талант выдержит это испытание.

— Вы знаете, что я сделаю, если останусь без работы? Попрошусь в полицию.

— Хорошая мысль. Я составлю вам протекцию.

— Удивительная профессия, вы окончательно убедили меня в этом.

— Значит, наша беседа не прошла даром. До свидания.

Как бы это ни казалось странным, но на данном этапе расследования каждый из следователей отдавал предпочтение своему подозреваемому. Быть может, однажды выяснение истины в уголовном праве, а также в других областях будет доверено компьютерам… Излучая голубоватый свет и нежно гудя, они установят с вероятностью ошибки, равной нулю, траекторию мотивов, выведут кривую чувств и страстей, параллельные до бесконечности коэффициенты наследственных, психологических и социальных факторов. Они сопоставят эти данные со всеми известными фактами, и в результате будут получены новые факты. Сутки за сутками с холодным упорством беспристрастного поборника справедливости они будут искать невозможную комбинацию, десятимиллионный вариант, при котором взаимно исключаются все противоречия и внезапно вырисовывается в новом расположении фактов и мотивов ясная и гармоничная схема, носящая имя истины. Икнув в последний раз с тем пренебрежением, на которое способен высший разум по отношению к низшему, машина выплюнет наконец долгожданную карточку, на которой будет записано имя виновного. И каким бы поразительным ни был результат, никто не осмелится поставить его под сомнение, начиная с самого обвиняемого, признания которого станут с этого момента излишними. Но в декабре 1965 года таких машин еще не было, и, хотя ни один следователь не принял бы этого, общественное мнение неуловимо направляло ход Правосудия.

Кампанес и весь жандармский корпус твердо придерживались версии, согласно которой убийцей был бродяга-итальянец. Первые полученные из Турина сведения убеждали его в этом. Галлоне провел восемь месяцев в тюрьме этого города за покушение на стыдливость и попытку изнасилования. Выйдя из тюрьмы 31 июля, он незаконно перешел границу в ночь с 3 на 4 августа. Он намеревался поселиться у своего брата, работающего каменщиком в Сете и женатого на француженке. Он действительно прибыл в Сет 17 августа, пройдя пешком массив де л'Эстерель, Верхний Прованс, Мор и Камарг, добывая пропитание грабежом. Он дважды похитил велосипеды и, возможно, ограбил виллу в де Горде, в чем еще, однако, не признался. Никто из допрашивавших его еще ни разу не упомянул о преступлении в Бо-де-Провансе.

Судья Суффри предпочитал считать виновным Бернара Вокье. По его просьбе комиссар Бретонне в Париже еще дважды допросил бывшего биржевого маклера, но без видимых результатов. Вероятно, Бретонне делал это не слишком убедительно, так как сам он склонялся скорее к версии о виновности Лорана Киршнера и его убеждали в этом новые факты, открывшиеся во время последних бесед с крупным промышленником.

Наконец, Бонетти подозревал в убийстве Сольнеса. Таким образом, каждый следователь танцевал в балете свою партию, интерпретация которой в значительной степени зависела от мнения критиков. Так продолжалось до тех пор, пока не произошло нового раскола общественного мнения, причем с совершенно неожиданной стороны.

Никто не думал больше серьезно о Марчелло Анжиотти, кроме комиссара Ланнелонга и его людей, продолжавших обходить в Марселе все бары и бистро, посещаемые воровским миром и осведомителями. В рапорте, который они передали судье Суффри накануне Рождества, уточнялось, что у них были серьезные основания считать, что убийство Анжиотти было запланировано извне. По всей видимости, сутенер-корсиканец не пал жертвой внутренних распрей. За два миллиона старых франков в Марселе нетрудно было нанять двух убийц для совершения этого преступления. В случае Анжиотти заказ пришел из Парижа и исходил от человека, скорее всего не связанного с мошенническим миром. Все эти сведения Ланнелонг получил от своих осведомителей. Больше сказать он не мог или не хотел и продолжал заниматься своим делом.

Рапорт был передан дивизионному комиссару Бретонне, который отложил его чтение до другого раза. Сейчас ему было не до него. Уже в течение тридцати шести часов почти без перерыва он допрашивал Лорана Киршнера.

— Он невзлюбил меня, — скажет позднее Киршнер. — Это и понятно, потому что до этого момента я ничего не сделал, чтобы облегчить ему работу. Кроме того, была и личная антипатия. Самым любопытным было то, что мы с ним были очень похожи: тот же возраст, то же телосложение, даже манера говорить одинаковая. Он тоже был завален работой и, подобно мне, выполнял ее безрадостно, но добросовестно, с сознанием собственного долга. Держу пари, что у нас были одинаковые кулинарные вкусы с предпочтением простых крестьянских блюд. Я уверен, что он так же, как и я, при случае обманывал свою жену с хорошенькой девушкой, не придавая этому большого значения, а принимая это лишь как солнечный луч, на мгновение разорвавший серую мглу. Я полагаю, что мы разделяли одни и те же политические взгляды, вкладывая в бюллетень для голосования больше сдержанности, чем энтузиазма. Единственной разницей между нами были наши доходы: он, разумеется, зарабатывал гораздо меньше меня, но какое это имело значение? Сколько бы человек ни зарабатывал денег, все равно он не может надеть сразу больше одной рубашки и съесть больше одного бифштекса в день. Кроме того, мы оба прекрасно отдавали отчет в том, что неспособны вести вдохновенную жизнь. Мы от многого отказались, и, возможно, от одних и тех же вещей. И тем более удивительно было то, что мы не выносили друг друга. Вероятно, потому, что мы просто не выносили себя.

— Я тоже постоянно лгу, — сказал Бретонне. — Сигарету? Ах да, вы бросили курить. Сколько уже времени? Похвально! У меня никогда не было такой силы воли. Мы лжем на протяжении всего дня, но я открою вам секрет, Киршнер: чем человек умнее, тем труднее ему лгать. Парадоксально, не правда ли? Я гораздо чаще имею дело с идиотами, предлагающими мне распутывать разные клубки. Они умеют цепляться за свою ложь вопреки всякому здравому смыслу, вопреки всякой логике. Поэтому умные люди проигрывают. Так на чем мы остановились? Ах да, на этом глупом шантаже. Вы видите, я сдержал свое слово: я ничего не сказал об этом журналистам. Вы должны доверять мне, Киршнер. Не надо заниматься самобичеванием, нужно раскрыть кому-нибудь свою душу. И не только адвокату.

Адвокат всегда найдет вам извинение, он всегда усиливает ваше самомнение. Послушайте, Киршнер. Со дня на день ваше дело будет передано в службу Национальной безопасности. Вы окажетесь на площади Бово, перед роботами, специалистами с электронным мозгом. Они закроют вас в комнате, в то время как будут допрашивать в соседней вашу жену. Затем они вам скажут, что ваша жена сообщила им сведения, которые на самом деле она не сообщала. После этого они скажут то же самое вашей жене и посадят вас в одной комнате, включив двенадцать микрофонов, чтобы записать каждое ваше слово, сказанное шепотом.

— Причем здесь моя жена?

— Секунду… Вот, смотрите, — сказал Бретонне, достав что-то из ящика стола и бросив на стол.

Киршнер молча протянул руку к пачке сигарет, лежавшей у телефона. Бретонне дал ему прикурить.

— Вы снова закурили? Это понятно, когда нервы напряжены. Я тоже испытал шок, когда увидел это. Возникает масса вопросов, но нам некуда спешить. Как это у вас оказалось? И почему вы сохранили это после ее смерти, вместо того чтобы уничтожить? Почему, сохранив это, вы не передали это нам?

— Почему моя жена передала это вам, не предупредив меня? Ведь это она…

— Она нашла это сегодня утром под стопкой носовых платков, когда вас уже не было дома. Конечно, она могла сначала поговорить с вами или с вашим адвокатом… Но она пришла сюда. Я понимаю, что вам это неприятно. Сейчас я должен вам напомнить, что расследую убийство Кандис Страсберг и что этот обратный билет на голландское судно является одной из основных улик в данном деле. Билет был у вас, и вы скрыли его от следствия. Одного этого факта достаточно, чтобы обвинить вас.

Это был последний эпизод «холодной войны», которая уже в течение пяти месяцев велась между Мартой и Лораном Киршнером. Киршнер приехал на виллу «Эскьер» 16 июля, и он был не совсем таким, как всегда. Марта объяснила это усталостью после дороги или радостью ухода в отпуск. На следующий день она с прислугой отправилась в машине на рынок в Сент-Максим. В «мерседесе» между двумя передними сиденьями лежала обитая кожей коробка для мелких вещей; в ней всегда валялись какие-то проспекты, квитанции паркинга, и Марта очень удивилась, обнаружив в ней почтовую открытку: «Источник Воклюз. Грот Сорг в период полноводья». Она решила спросить у Лорана, откуда у него эта открытка, потом передумала, считая, что это выяснение недостойно ее, и сунула открытку в коробку вместе со своим носовым платочком. Прошло десять тихих спокойных дней между пляжем, прогулками и ужинами на террасе при светящихся буях. Уже год как не было изнурительных бесполезных споров с детьми, которые делали теперь все, что хотели. Не было больше экзальтации от проектов и планов на будущее. Марте исполнилось тридцать девять лет, она была на пятнадцать лет моложе мужа, но старела одновременно с ним. Наверное потому, что любила его.

Сначала она поверила в историю с инжектором, потому что Лоран любил машину, как капитан любит корабль. Он не выносил, если что-нибудь в машине барахлило… В ту ночь ее мучила бессонница, и она вспомнила о почтовой открытке, пытаясь связать ее с инжектором, потом отогнала эту мысль. Может быть, Лоран действительно провел ночь в Ницце в ожидании починки инжектора. Ей не хотелось поддаваться разрушительной ревности, терять равновесие. Когда на следующий день он вернулся, она встретила его очень приветливо, делая вид, что упрекает его за игру в казино в Монте-Карло. Затем с наигранным спокойствием спросила его, не было ли у него свидания с красивой девушкой, словно это льстило ей. Несколько дней спустя, когда Марта возвращалась с пляжа, она заметила Лорана, беседовавшего с молодым хиппи. Она увидела, как он быстро спрятал что-то в карман куртки. Ночью она встала, вышла из спальни и залезла в карман.

Она обнаружила три фотографии, сделанные в Сен-Тропезе, и не могла ему простить того, что он не уничтожил их. Ей легче было бы простить ему измену, чем эти фотоснимки.

Теперь она мучилась не подозрениями, а уверенностью. Она не знала только, стоит ли ей говорить Лорану о том, что она знает. Примирит ли их или окончательно разъединит неизбежно последующая за этим сцена? Она решила посмотреть, чем все это кончится, что он еще выкинет, ее мудрость носила оттенок садизма.

Все утро следующего дня Киршнер висел на телефоне. На заводе дела шли неважно, и он решил сам съездить туда. Марта подумала, что он снова отправляется на свидание.

Лежа на пляже, она думала о разводе, о том, с кем останутся дети, о разделе имущества, о новой жизни, которую она начнет. Лоран будет умолять ее вернуться. Она будет непримирима, а может быть, простит его. В это время Киршнер ехал в своем «мерседесе» в Тулон, а дорога, как известно, лежала через Сен-Тропез.

Оставив «мерседес» в паркинге Нового порта, Киршнер тщетно обследовал все террасы кафе. Он хотел выяснить, была ли Кандис причастна к шантажу или нет. Он не знал, зачем ему это нужно. Он взял такси и отправился на пляж «Таити», но там Кандис тоже не было. Он нашел ее только в пять часов в баре «У Сенекье» в окружении ее приятелей. Вчерашнего шантажиста среди них не было. Он сделал ей знак отойти в сторону.

Она вяло встала с кресла и пересела в другое, бросив пляжную сумку под стол. Однако при первых же его словах она разразилась хохотом. Он сгорал от стыда, раскладывая перед нею на столике фотоснимки и сопровождая свои действия выражениями, заимствованными у следователя:

— Я хочу знать правду. Я могу все понять, но мне нужно знать правду.

Кандис не стала оправдываться, в этом не было необходимости. Ее смех и преувеличенное веселье ясно доказывали ее невиновность в этом деле. По крайней мене он так подумал.

— Послушай, — сказал он, — забудь об этом. Поедем со мной в Тулон на три дня. Днем ты сможешь посетить острова, а вечером мы встретимся на Пор-Кро или Поркеролле. Если хочешь, мы снимем катер и…

Но она не слушала его. Ее внимание целиком было направлено на столик, за которым сидели ее друзья.

— Извини, — сказала она и встала. — Я сейчас вернусь. Он схватил ее за руку:

— Ты едешь со мной?

— Секунду…

Она отошла. Она долго с кем-то разговаривала и даже смеялась. Он был страшно зол на нее: ему хотелось, чтобы она принадлежала только ему одному и никому больше. И он чувствовал, что она нужна ему, что без нее он ничто, что жизнь не имеет никакого смысла. Он даже не заметил, как стал играть «молнией» ее сумки (значит, он наклонился и поднял ее, положил к себе на колени). Его мозг отказывался участвовать в том, что делали его руки: он быстро рылся в ее документах. Он это понял, когда к столику подошла официантка и окликнула его. Он искал ее паспорт. Мысли начали проясняться в его голове: если он возьмет ее паспорт, она будет нуждаться в нем, он станет ей необходим так же, как и она ему. Но он не нашел паспорта, а нашел только билет на рейс Амстердам — Нью-Йорк. Если он возьмет его, она не сможет от него уехать. А если она согласится поехать в Тулон, он вернет ей билет.

— Это кража, — сказал Бретонне, — обыкновенная кража.

— Это скорее инфантилизм, ребячество. Я говорю это не для того, чтобы оправдывать себя. Это самый нелепый поступок, который я когда-либо совершал в жизни.

— Да, женщины могут иногда вскружить голову до такой степени, что превращаешься в идиота. Но это не просто глупо, Киршнер, это нечестно.

— Я согласен. У меня была задняя мысль: когда ей понадобятся деньги, я стану необходим ей. Даже для покупки нового билета, потому что я уже не хотел говорить ей правду.

— А вы не заметили, как выглядел молодой человек, с которым она беседовала?

— Я не обратил внимания.

— Вы видели в газете снимки Марчелло Анжиотти. Вы не помните…

— Я был слишком занят сумкой.

— А Сольнеса вы видели? Это очень важно. Нам также очень важно узнать, поехала ли она с вами в Тулон.

— Нет.

Киршнер первым нарушил долгое молчание:

— Я останавливался в Тулоне в отеле «Белая башня»…

— Я знаю, — сухо перебил его Бретонне. — И после этого вы, конечно, больше не встречали Кандис Страсберг?

— Почему «конечно»?

— И Марчелло Анжиотти тоже не видели?

— Нет.

— Я не верю вам, Киршнер, — сказал Бретонне. — Вы уже столько лгали! У меня есть предложение: давайте отдохнем, пообедаем, а через два часа снова встретимся здесь и повторим все с самого начала. Согласны?

8

«Место в доме для тебя всегда найдется», — писал в июле Джузеппе Галлоне своему брату Маттео, сидевшему в туринской тюрьме. И когда вечером 17 августа брат появился в Сете, в его маленьком доме в квартале Барру, он крепко прижал его к своей волосатой груди. Это было как раз перед ужином, и Женевьева только что уложила спать малыша.

— У нас гость! — радостно сообщил Джузеппе, входя в кухню.

У него был громкий голос, и он говорил по-французски почти без акцента.

— Угадай, кто это? Мой брат…

Женевьева настороженно спросила:

— Он надолго?

— Я не знаю… Посмотрим.

Женевьева вытерла руки о передник. Это была красивая брюнетка, подвижная, невысокая, с округлыми бедрами. Входя в столовую, она изобразила на лице приветливую улыбку, но при виде Маттео улыбка исчезла с ее лица.

«Меня поразил его взгляд», — скажет она позднее.

На самом же деле она отнеслась к нему с предвзятостью, с которой ей трудно было бороться. Она могла понять и извинить грязную одежду, мятые брюки и сумку с жирными пятнами, переброшенную через плечо. Она могла закрыть глаза на худобу, на небритое лицо, на физическую усталость, делавшую все его движения неуверенными и неловкими. Но она не могла вынести его взгляда по очень простой причине: это был взгляд человека, вышедшего из тюрьмы.

За пять лет брака у нее с мужем впервые было серьезное объяснение:

— Я не хочу, чтобы малыш вступал в контакт с бывшим преступником.

— Но ведь это же его дядя!

— У нас и без него тесно.

— Первое время он поживет в столовой, а позднее мы подыщем ему комнату.

— И будем платить за нее. И за еду тоже.

— Маттео будет работать. Он еще лучший каменщик, чем я.

— Почему же он предпочел тюрьму?

— По глупости. Тем более мы должны поддержать его.

— Поддерживай, но я тебя предупреждаю…

Ужин был тягостным, атмосфера натянутой. Маттео почти ничего не говорил, во-первых, потому что он очень устал, а во-вторых, он не был уверен в своем французском. Джузеппе пытался разрядить атмосферу, подливая в рюмки красного вина и время от времени отпуская какие-то шуточки на итальянском языке, после чего оба мужчины разражались хохотом.

На следующее утро Маттео хотел пойти в порт поискать работу, но брат отговаривал его:

— Подожди, отдохни несколько дней. Двадцать четвертого открывается новая стройка. Каменщику платят больше, чем докеру.

Женевьева надеялась, что Маттео настоит на своем и исчезнет на день, чтобы вечером вернуться с деньгами. Так оно и вышло. Вечером Маттео всучил ей деньги, и она оставила ему несколько франков на сигареты. Она подумала, что в общем-то он неплохой малый. В доме он постоянно пытался оказать услугу, первым вставал из-за стола и собирал грязные тарелки. С малышом он тоже был очень мил, и Женевьева стала постепенно забывать о тюрьме и, может быть, окончательно бы забыла о ней, не появись в их доме жандармы.

Они вполголоса беседовали в столовой, и до нее доносились только обрывки разговора. Джузеппе говорил, впрочем, больше всех. Он сказал, что они обратились в префектуру, чтобы получить разрешение для трудоустройства Маттео, но это требовало времени, а между тем человеку нужно есть каждый день. Он, проживающий в этой местности уже более пятнадцати лет, является гарантом Маттео, и в конечном счете он их убедил. Жандармы удалились.

В начале сентября Маттео оставил работу в порту и перешел на стройку к своему брату. Теперь он получал зарплату еженедельно, и она заметно увеличилась. Время от времени мужчины заговаривали о том, что нужно навести справки, не сдается ли где-нибудь неподалеку комната, но время шло, а Маттео продолжал занимать в доме столовую. Женевьева открыто демонстрировала свое недовольство, и атмосфера в доме накалялась.

Наступило 11 сентября — день рождения Женевьевы. Вечером Маттео вернулся домой с двумя бутылками Асти. Когда они сели за стол, Женевьева обнаружила возле своей тарелки сверток: это были водонепроницаемые часы. Маттео довольно посмеивался, словно разыграл ее. Женевьева была в восторге, она давно мечтала о таких часах, но сказала, что не стоило тратить деньги.

— У меня они были, — сказал Маттео. — Я только ждал случая, чтобы подарить их.

Это не понравилось Женевьеве: она решила, что он их украл, но потом отогнала эту мысль, и ужин прошел в приятной атмосфере. Джузеппе в свою очередь подарил ей миксер.

Прошло еще несколько дней. Теперь Женевьева сама справлялась в квартале, не сдается ли комната. Наконец ей удалось найти дешевую комнату в мансарде, всего за 90 франков в месяц. Вечером произошло бурное объяснение, и Джузеппе вел себя довольно агрессивно по отношению к ней. Не может быть и речи, чтобы Маттео жил один в мансарде, у него был другой план: пристроить для брата флигель. Джузеппе собирался заняться этим зимой, месяца через два-три, когда у него будет меньше работы.

— А почему бы еще не сделать пристройку для твоей матери, сестры и кузины? — ядовито спросила Женева.

— Можно и сделать, — ответил Джузеппе, побагровев.

Маттео ничего не говорил. У Женевы было такое ощущение, что это заговор против нее, ее сына, ее семьи и счастья. В последующие три дня она не проронила ни единого слова, а 17 сентября она увидела на первой странице «Марсель-Манета» портрет-робот.

Снова в дом пришли жандармы, но на этот раз с ними были уже два унтер-офицера, которые засыпали ее вопросами. Один из них, у которого было больше нашивок, угрожал даже упрятать в тюрьму ее мужа и ее саму за то, что они не заявили в полицию, узнав в портрете-роботе Маттео.

— Как же я мог, ведь он же мой брат! — оправдывался Джузеппе. — Поставьте себя на мое место.

Этот вечер, 18 сентября, останется навсегда в его памяти как самое грустное воспоминание после смерти отца. Джузеппе было известно, что Маттео проходил в тот день по местам, где была убита американка. Братья проговорили всю ночь, и Маттео поклялся, что непричастен к этому делу.

— Как ты можешь верить этому, Джузеппе?

На рассвете Джузеппе собрал все деньги, которые были в доме, вручил их Маттео и сказал:

— Уходи, и чтобы я больше не слышал о тебе.

У обоих в глазах стояли слезы. После этого Джузеппе вошел в спальню, где Женева всю ночь тоже не сомкнула глаз. Джузеппе заявил торжественным тоном:

— Если ты кому-нибудь расскажешь об этом, я убью тебя.

Жандармы немедленно записали показания в свою черную тетрадь. Они пришли утром и весь день проторчали в доме. Перед уходом они сказали, что ничего не закончено и что они еще вернутся. Ни один из них не обратил внимания на часы, надетые на запястье Женевы, да и она сама совершенно забыла о них.

Студия была расположена на углу улицы Берне и авеню Георга V. Пятьдесят музыкантов устраивались на своих местах, не обратив на него никакого внимания. В кабинке Гольдштейн беседовал с мужчиной с седыми висками. Это был Фред Баттисан, директор компании, лишь изредка присутствующий самолично на сеансах записи, элегантный, высокомерный человек, не способный на искренние теплые отношения, но продвигающий тех, кто честно на него работал. Сольнес очень нервничал всякий раз, когда записывал свои песни на диски.

Мужчины вышли из стеклянной кабины и подошли к нему. Разговор был чисто техническим. За предыдущие две недели было отобрано для записи двенадцать песен. По общему мнению, две из них обещали стать шлягерами, но Сольнес отдавал предпочтение четырем другим, написанным простым языком, наподобие песен Жана Ферра, но именно они дались ему с большим трудом.

В данный момент обсуждался порядок записи. К группе присоединился дирижер, приятный и робкий мужчина с седеющей бородой. Он очень удивился, увидев номера 5, 7 и 12, к которым еще не написал аранжировки, потому что… Он повернулся к Баттисану, сделавшему вид, что сосредоточенно разглядывает висящую на стене картину. Гольдштейн прокашлялся и сочувственно сказал:

— Вот так, малыш. Сегодня запишем только четыре песни.

— А как же остальные?

— Остальные… как-нибудь в другой раз.

— Но ведь диск должен выйти пятнадцатого января.

— Он выйдет, малыш, выйдет, — Гольдштейн с несчастным видом смотрел на Баттисана, как бы прося у него помощи. — Господин Баттисан, вернее, члены административного совета решили выпустить сначала диск на сорока пяти оборотах.

— На тридцать три никто не покупает, — сказал наконец Баттисан.

— Вы говорите о моих дисках? — спросил Сольнес.

— Не только. Видите ли, рынок выдвигает свои требования…

— Я ничего не понимаю, — сказал Сольнес.

Гольдштейн быстро сменил тактику, и вместо участливого тон его стал неожиданно властным, менеджерским:

— Сегодня ты записываешь четыре, а насчет остальных посмотрим весной.

— Я не понимаю, господин Гольдштейн, вы мой импресарио или нет?

— Я твой импресарио, и я им остаюсь. Я не из тех, кто покидает корабль. У каждого артиста бывает простой, и ты это прекрасно знаешь.

Сольнес улыбнулся открытой, простодушной улыбкой, как он всегда улыбался в минуты крайнего волнения или напряжения. Он повернулся к Баттисану и мягко сказал:

— Я не понимаю, у нас есть контракт или нет?

— Есть, — сказал Баттисан. — Если угодно, можете подать на меня в суд.

— Да нет же, нет! — воскликнул Гольдштейн. — Не будем говорить глупостей.

Сольнес продолжал, обращаясь к Баттисану:

— Если вы разрываете контракт, то я обращусь к Беркли или к Филлипсу. Вы не возражаете?

— Не возражаю, — сказал Баттисан, — только я сомневаюсь, что они примут вас с распростертыми объятиями.

— Из-за той истории?

Все молчали.

— Вы боитесь, что пластинки не разойдутся?

— Это целая политика, малыш. Все вместе. У тебя очень молодая аудитория, а певец в наши дни — это не только голос, это личность, это легенда, наконец, пример…

Баттисан положил руку на плечо Сольнеса. Он хотел успокоить певца:

— Кристиан, пусть пройдет время, месяца три. О вас немного забудут, а потом мы начнем сначала, обещаю вам.

— Допустим, — сказал Сольнес, — но я не понимаю, при чем здесь сорок пять оборотов?

— Мы не выпустим его, — холодно сказал Баттисан.

— Это чтобы сделать мне приятное, только и всего? Премного благодарен. Можно забыть о нем.

— Мы заказали студию. Музыкантам и аранжировщику уже уплачено. Вам тоже заплатят за четыре песни. Гольдштейн скажет вам, за какие именно.

Баттисан вышел из комнаты. Дирижер вернулся на свой подиум, музыканты принялись настраивать инструменты. Гольдштейн нежно подтолкнул Сольнеса к микрофону:

— Расслабься, не спеши. Давай.

Сольнес чувствовал себя одиноким и брошеным, как бык, выпущенный на арену, чтобы умереть. К его горлу подступал комок, а ему надо было петь. Это была одна из самых трудных записей, которую ему когда-либо приходилось делать.

В пятидесяти метрах от студии, в комнате номер 723 на седьмом этаже отеля «Георг V», Лилиан Дорт аккуратно завязывал галстук. Покончив с галстуком, он прошел в ванную комнату, где протер бумажной салфеткой туфли. После этого он вышел в коридор и направился к лифту.

На террасе ресторана он увидел Карлин. На ней был меховой кроличий жакет. От мороза щеки ее порозовели, и Дорт подумал, что зима ей очень к лицу.

Она сняла жакет и осталась в строгом черном платьице, украшенном золотой цепочкой и кулоном в форме сердечка. Сделав заказ официанту, Дорт облокотился обоими локтями о стол и улыбнулся.

— Ну? — спросил он.

— Что «ну»?

— Вас не интересует, почему я хотел с вами встретиться?

— Я уже давно перестала задаваться вопросом, почему мужчины хотят со мной встретиться.

— Вы не угадали.

Он сунул руку во внутренний карман пиджака и вынул оттуда пять банкнотов по пятьсот франков, которые положил на стол перед нею.

— Прежде всего, чтобы передать вам вот это. Небольшая премия. Я связался с Нью-Йорком, и они не возражают.

Карлин не спеша убрала деньги в сумочку.

— Значит, мои сведения оказались точными?

— Ваши сведения никуда не годятся, но вы меня интересуете. Вы интересуете меня гораздо больше, чем ваши сведения.

— Какое-то недоразумение, — сказала она с улыбкой. — Две тысячи пятьсот франков — это либо очень много, либо очень мало.

— С этой точки зрения, — сказал он, наполняя рюмки, — вы действуете на меня примерно так же, как этот графин.

— Не стоит хамить, — сказала она. — Вы хотите, чтобы я рассказала вам о своей жизни?

— Для начала я расскажу вам о своей за последние пятнадцать дней. Я много путешествовал. Сначала я был в Вилльфранше, разыскал там бар «Двойной барьер», о котором вы мне рассказывали. На зиму он закрывается.

— Если бы вы у меня спросили, я бы вас предупредила. Не стоило тратить время.

— Нет, стоило. Я поговорил с соседями и узнал, кому он принадлежит. Одному джазовому пианисту, Альби, помешавшемуся на музыке.

— Ну и что?

— Летом он работает в Вилльфранше, а зимой содержит другой бар, в Альпах. Я там тоже был. Народу мало, так как снега еще недостаточно.

— Для снега еще рано, — сказала Карлин.

— Этот парень очень силен в блюзах. Играет в старом стиле, старом, но хорошем.

— И куда это нас ведет? — спросила Карлин.

— Это ведет нас к вопросу: на что вы живете? Не считая, разумеется, эпизодического заработка.

— Не на то, о чем вы думаете. Кроме того, мне помогают родители.

— Это неправда, я проверял.

— Могу я вас спросить, мистер Дорт, какое вам до этого дело?

— Мне также известно, что у вас есть годовалый ребенок, ну а остальное, я надеюсь, вы мне расскажете сами.

— Хорошо, господин Дорт, — она снова улыбнулась и откинулась на спинку стула. — Я некоторое время торговала недвижимостью, завела ряд знакомств… Многие приходили смотреть квартиры и… А в настоящее время я собираюсь открыть дело с приятельницей: один бар. Есть тип, который согласен финансировать, это любовник моей подруги. Я буду выполнять роль декорации. Я занимаюсь и другими делами, которые помогают мне сводить концы с концами, честными делами, мистер Дорт. В прошлом году моя приятельница привезла из Миконоса греческие украшения, и я отдала их одному ювелиру, чтобы он сделал копии. Ну, не совсем, конечно, копии: четырнадцать каратов. Я и продаю их недорого и имею пятьдесят процентов дохода с прибыли. Кроме того, я продаю также коллекционные платья. У меня большие связи и…

— И любовник. У вас есть любовник?

— Есть. Во множественном числе. Я дорожу свободой. Кроме того, у меня есть еще и ребенок.

— Я понимаю. Вернемся к Вилльфраншу. Вы каждый вечер ходили в бар?

— Почти.

— И вы ходили туда с Кандис?

— Да.

— Это вы познакомили ее с Анжиотти?

Она задумалась, затем ответила:

— Да, я.

— Почему вы не сказали мне этого?

— Не понимаю, какое это может иметь значение.

— Вы сказали мне, что они случайно познакомились на пляже.

— Какая разница?

— Вы работали на Анжиотти, это тоже одно из ваших «дел»?

— Работала?… Я бы так не сказала…

— Пианист Альби рассказал мне, как это происходило. Его, разумеется, интересует в первую очередь музыка, ну а во вторую — чтобы дело шло хорошо, я имею в виду его бар. И наконец, то, что в нем происходит. Вы приводили девушек для марсельских сутенеров, а они вам за это платили. Таким образом вы смогли позволить себе небольшие каникулы. Разве не так?

— Да, — призналась она, глядя ему прямо в глаза.

— Это называется сводничеством, Карлин.

— Вы утомляете меня, Дорт. Мне надоели ваши истории, я ухожу.

— Если вы уйдете, мне придется все это опубликовать, а тогда вам непременно пришлют повестку с вызовом в судебную полицию.

— Почему же вы до сих пор этого не опубликовали?

— Чтобы узнать от вас как можно больше.

— История на этом кончается, — сказала она.

— Я в этом не уверен. Когда девушка попадала в руки Марчелло или кого-нибудь из его друзей (а вы знаете, как это у них было налажено), месяц или два спустя она уже работала на них в Марселе, Ницце или в другой франкоговорящей стране. Классический прием, хорошо отработанный. Но Кандис была не такой девушкой, не такой, как другие… Думаю, что у Марчелло были на нее большие виды, не так ли?

— Дорт, продолжайте писать свои детективные романы, но меня увольте.

— Кандис была убита, и вы, возможно, соучастница убийства.

— Вас не затруднит принести мое пальто? (Дорт не шелохнулся.) Я должна сказать вам еще одну вещь: у меня очень хороший адвокат. Мне кажется, в вашей стране клевета стоит дорого, так что я снова смогу заработать.

Дорт действительно блефовал, и он не знал, продолжать ли ему дальше или сменить тактику. Когда она сделала попытку встать из-за стола, он схватил ее за руку:

— У меня есть к вам предложение, вы получите хорошее вознаграждение. Я обещаю вам ничего не печатать из того, что здесь говорилось, более того, я даже не стану никому об этом рассказывать, но при условии, что вы мне поможете.

— В чем? — Она снова села на место.

— Восстановить весь ход событий. Я заказал два билета в Ниццу на шестичасовой рейс. Вы полетите со мной.

Она открыла сумочку, достала пудреницу, с минуту изучала в зеркальце свое лицо, попудрила щеки, захлопнула пудреницу, убрала ее в сумку и взглянула на него:

— Поскольку это говорите вы, я вам верю.

Новость о попытке самоубийства Бернара Вокье держали в секрете, сколько это было возможно, а именно сорок шесть часов. В воскресенье Бернар отправился в Галлардон, где провел день с детьми. Его бывшая жена уверяла, что он был в хорошем настроении, шутил и был очень внимателен. Ничто не говорило о том, что, вернувшись домой, он может вскрыть себе вены. В течение двух дней, пока он находился в коматозном состоянии, Колетт убеждала всех, что это было замаскированное убийство «из-за этой истории»… но ни один из полицейских не воспринимал серьезно ее заявления.

Если бы это было убийство, считали они, то он был бы уже мертв. Бернару же самоубийство не удалось точно так же, как и не удалась жизнь, скажет он позднее после третьей рюмки виски с ангельской улыбкой, правда немного грустной, делающей его так похожим на Бориса Вьяна.

— Даже это мне не удалось.

Бретонне навестил его в больнице, как только получил на это разрешение врачей.

— Как это взбрело вам в голову?

— Мне все осточертело. Я устал играть комедию, устал от одиночества. От всего.

Он подробно рассказал, как, вернувшись в воскресенье вечером в свою пустую, слишком просторную квартиру на улице Николо, он открыл бутылку виски и начал пить. Затем, уже порядком опьянев, он долго смотрел на себя в зеркало и с мрачным юмором беседовал сам с собою. После этого он запустил бутылкой в зеркало (как в плохих фильмах, добавил он). Затем он наглотался снотворных таблеток и вскрыл себе вены тупым лезвием старой бритвы.

— Мне надо было вскрыть вены на обеих руках, но это было очень неудобно, кроме того, лезвие было тупое.

Он впал в полуалкогольную, полубарбитуровую кому, а порез действительно был неглубоким, поэтому кровь свернулась. В понедельник утром его обнаружила прислуга. В общем, глупая история.

Однако для журналистов это была хорошая история, эксплуатируя которую они могли держать в напряжении двадцать миллионов своих читателей.

Они заполонили виллу в Галлардоне, где Колетт пришлось отвести детей к соседке. Она с удивительным терпением повторяла в сотый раз свой рассказ. Бернар, по ее мнению, был ребенком и навсегда им останется. Она рассказывала о их браке и разводе, «потому что невозможно жить вечно с человеком, находящимся на перепутье между луной и ночным клубом».

— Но мы очень мило расстались, и мне всегда хотелось что-нибудь для него сделать. Но что сделаешь для человека, который ни во что не верит? Кто это сказал: дайте мне точку опоры, и я переверну мир? С Бернаром у меня не было никакой точки опоры, ничего постоянного и надежного.

Журналисты терпеливо слушали ее, но их интересовало совсем другое. Ни личность Бернара, ни история этой неудачной пары, одной из многих. Их интересовала Кандис.

— Да, — сказала Колетт, — он рассказывал мне о ней. В тот день, когда она появилась у него, он должен был приехать сюда на уик-энд. Он позвонил мне с полдороги и вернулся назад. Через неделю, когда он наконец приехал, я подумала, что она могла бы, возможно, стать для него точкой опоры: настолько у него был больной вид. Он ведь почти никогда не влюблялся, но в меня он был влюблен в свое время и…

— И в Кандис?

— Он постоянно говорил о ней. Она была такой естественной, такой непосредственной, в общем, весь этот мужской бред. Я спросила его, почему он в таком случае отпустил ее. У Бернара, знаете ли, есть своя теория. Он считает, что не нужно сжимать руку, чтобы удержать то, что в ней лежит. Он любит, чтобы люди хотели остаться с ним, но сам не делает для этого ровным счетом ничего. Собственно говоря, со мной так и произошло. Мне казалось, что ему следовало бы поговорить с психиатром…

— Значит, Кандис уехала…

— Да, она уехала, и они договорились встретиться в августе в Марселе.

— Тринадцатого августа.

— Да, по крайней мере он мне так сказал.

— И они встретились?

— Конечно, нет. Да она просто забыла о нем. Я не хочу сказать о ней ничего дурного, но вы понимаете, что это за девушка. По дороге она знакомилась с разными типами и проводила с ними время.

— Что он вам сказал, когда вернулся с юга?

— Он сказал, что все это смехотворно, и мне снова пришлось утешать его. Он всегда приезжает сюда, когда ему плохо. А когда он узнал, что ее убили, то это действительно было ужасно.

— Ужасно? Что вы имеете в виду?

— Он во всем обвинял себя. Он говорил, что это его вина.

— Его вина?

— Послушайте… Я надеюсь, вы не будете это публиковать?

— Нет, разумеется. Мы пытаемся понять.

— Если вы действительно хотите понять Бернара, то лучше поговорите с его отцом. Это он во всем виноват. Я имею в виду во всех его неудачах. Он всегда подавлял его… Извините, мне нужно укладывать детей…

Люди такого ранга, как председатель Совета Вокье, решают проблемы путем пресс-конференций. В субботу вечером Вокье позвонил по частному каналу министру юстиции, чтобы попросить у него совета. Лараге был его сокурсником по университету.

— Принимай их группами, — сказал министр, — но не в сенате. Лучше где-нибудь на нейтральной почве. Улыбайся им во весь рот и говори, что ты всегда делал для сына все возможное: Оксфорд и прочее.

— Кембридж.

— Пусть будет Кембридж. Короче, скажи им, что он совершеннолетний и у него есть все прививки, а ты…

— Но ты же обещал мне…

— Я уже и так достаточно подмочен и не хочу окончательно простыть.

— Ты что же, вот так и оставишь меня одного?

— Это ты должен наконец оставить своего сына-кретина. Особенно сейчас нам это абсолютно ни к чему. К тому же этот идиот судья в Тарасконе убежден, что…

— Ты знаешь не хуже меня, что Бернар не имеет к этому делу ни малейшего отношения.

— Но этот балбес-судья решил потрясти колони храма. И знаешь почему? Я только что узнал это. Потому что он левый. Да, да, он член социалистической партии.

— Мы отклоняемся, Марсель. Так что я скажу журналистам?

— Не мне тебя учить, как проводить избирательную кампанию.

Конференция была бурной. Из семнадцати присутствовавших журналистов одиннадцать представляли оппозицию. Фотографов собралось еще больше, чем репортеров, и они старались запечатлеть каждый поворот головы и изменчивую мимику красивого и надменного лица Луи Вокье. Он поспешил перевести разговор на болезненную проблему современной молодежи и университетские реформы. Но один из журналистов справедливо заметил, что Бернару было уже тридцать лет, и молодежная тема была оставлена. Вокье ловко ушел от вопросов по поводу увольнения Бернара и почему он занимал этот пост на бирже по рекомендации отца. И только в 21 час 30 минут маленький и язвительный Жозеф Либницки, корреспондент «Западной демократии», задал ему вопрос, который вертелся на языке у каждого:

— Господин председатель, можно ли, по вашему мнению, рассматривать попытку самоубийства как признание виновности?

— Господа, — сказал Луи Вокье, — я отказываюсь отвечать на этот вопрос. Прошу считать пресс-конференцию законченной.

Когда Бернар получил новую повестку для «дачи дополнительной информации», он очень удивился, увидев в кабинете, в который его проводили, судью Суффри.

— Надо же, — сказал он, — вы специально приехали с юга?

Но судье было не до шуток.

IV

РАЗВЯЗКА

9

Несмотря на то что уже давно истекли все сроки содержания под стражей Маттео Галлоне, он по-прежнему находился в следственном изоляторе дю Пюи. С одной стороны, собранные против него улики казались жандармским властям еще недостаточными для передачи дела в прокуратуру, но, с другой стороны, с учетом тяжести обвинения, выдвигаемого против него, не могло быть и речи, чтобы выпустить его. Но, как позднее сказал сержант Мэзерак, «Господь был с жандармами». Документы бродяги не были выправлены, во Францию он проник незаконно и, кроме того, признался в краже одного велосипеда. Ежедневно за ним приезжала машина, чтобы отвезти его в участок, откуда он возвращался в свою камеру лишь поздно вечером.

Галлоне задал головоломку жандармам, утомившим его бесконечными вопросами, сменяя дружеский тон на угрозы и заставляя его в сотый раз повторять одно и то же. То его допрашивал рядовой жандарм, то Аджюдан, иногда их было сразу несколько, в том числе и офицеры. Даже командир эскадрона Кампанес и подполковник Брюар провели в его обществе несколько долгих часов.

Как и следовало ожидать, очная ставка со свидетелями (с теми, которые видели бродягу в синей куртке неподалеку от места убийства и участвовали в Лионе в составлении портрета-робота) не принесла ожидаемых результатов: одни уверяли, что узнали его, другие говорили, что не узнают. Впрочем, эта ставка была абсолютно излишней, так как Галлоне никогда и не отрицал, что находился в указанное время в окрестностях Бо.

Он признался, что похитил зеленый велосипед при выходе из де Горда в ночь с 15 на 16 августа, а ночь 16 августа провел в гротах Сен-Жине. Почему этот велосипед был найден в канаве с помятой рамой и рулем? Потому что его сбила машина при пересечении двух дорог, которые жандармы определили на случай, если он говорил правду, как автострады номер девять и девяносто семь. Когда он упал, он оцарапал себе руки, лицо и колени, а машина даже не остановилась. Марка машины? Он не знал. Цвет? Он не мог сказать. Она ехала слишком быстро. Он, естественно, не мог обратиться с иском, так как велосипед был краденым. Он оставил велосипед в яме на обочине, а насос на всякий случай прихватил с собой.

Он шел весь день, а вечером, выбившись из сил, остановился в гротах Сен-Жине. На следующее утро он ушел, забыв о насосе, а в четырех километрах от Сен-Жине он похитил другой велосипед и в тот же вечер добрался до Сета.

До сих пор все совпадало, а также тот факт, что 16-го утром часть дороги, которую он прошел пешком от Сен-Реми до Фонвьеля, привела его в Бо. Он мог остаться на автостраде, и это было бы логично, но мог также повернуть налево, на департаментскую дорогу № 27, идущую параллельно Адской долине. Поскольку дорога нависала и шла выступом, он мог заметить спящую под открытым небом туристку или моющуюся в источнике (неподалеку от места убийства был источник); либо она шла впереди него и он нагнал ее, либо она могла идти навстречу ему и он свернул с пути, чтобы следовать за ней. На семнадцатый день допросов одно было известно наверняка: гарпун для подводной охоты был найден в трехстах метрах от места преступления. Конечно, он не был орудием убийства, но нельзя было исключить, что преступник первоначально намеревался воспользоваться им и лишь позднее отдал предпочтение кожаному шнурку (Маттео носил грубые солдатские башмаки с кожаными шнурками). Рыболовные снасти были похищены с виллы в де Горде как раз в то время, когда Галлоне находился в том месте. Не слишком ли много совпадений?

Но Галлоне продолжал отрицать свою причастность к ограблению виллы, и, к слову сказать, ни один из его отпечатков не был там найден. Именно в этот момент произошло нечто необычное.

Кампанес потребовал произвести обыск в Сете в доме, где последнее время жил подозреваемый. Судья Суффри подписал ордер и передал его в комиссариат города Сета. Утром 16 января офицеры полиции Латюиль и Вило появились в доме Джузеппе. Им открыла Женева, так как Джузеппе уже ушел на работу. Когда в начале первого Джузеппе вернулся, он застал дом перевернутым вверх дном: ящики стола были выдвинуты и освобождены от своего содержимого, одежда с вывернутыми карманами валялась в спальне на кровати. Все оказалось впустую. «И что тем более было глупо, что мы сами толком не знали, что искать», — признает позднее офицер полиции Вило. Принадлежащую убитой вещь? Бумажник? Фотоаппарат? Чековую книжку? Аккредитивы? Эти жандармы верят в Санта Клауса. Когда они уже собирались уходить и даже просить извинения за беспорядок, Вило заметил на руке Женевы часы, и они чем-то поразили его. Необычно было видеть эти большие часы, предназначенные для подводного плавания или ныряния, на руке простой женщины, жены рабочего, а может быть, он просто связал эти часы в своей голове с гарпуном (хотя в списке предметов, похищенных с виллы, не упоминалось ни о каких часах). Он попросил Женевьеву снять часы и показать их ему. Неожиданно сердце его запрыгало в груди: часы были американские.

В последние дни в Вашингтон были отправлены телексы и получены ответы. При выезде из США на Кандис Страсберг были «маленькие золотые часики на коричневом кожаном ремешке». Вокье, Киршнер и Сольнес подтвердили, что видели на ней такие часики, которые так и не были найдены. Таким образом, еще раз рухнула надежда прижать бродягу к стенке. Уже наступил февраль, когда Кампанес скорее из проформы, чем по убеждению, еще раз вызвал потерпевшего владельца ограбленной виллы, и тот сразу узнал часы: он не внес их в список, так как считал, что они лежат в ящике стола его лионской квартиры. Это был большой шаг вперед.

«Теперь он во всем признается…» — так думали следователи жандармерии, когда в двадцать второй раз отправляли машину за Маттео. На этот раз было решено не давать ему ни минуты передышки. Следователи сменяли друг друга, двери без конца хлопали, открываясь и снова закрываясь.

У следователей был разный подход и разные голоса. Одни басом угрожали ему, другие, сладкомедовые, проникали в самые глубокие слои его подсознания. И не было ни секунды передышки. Любой другой на его месте уже бы не выдержал и во всем признался. Но он был упрямым итальянским крестьянином из Абруцци и умел великолепно играть на своем плохом знании французского, чтобы уйти от нежелательных вопросов. Он сдался только в одиннадцать часов вечера: да, эти часы, подаренные им на день рождения жене его брата, он украл на вилле в де Горде, куда проник, сломав ставень, в поисках продуктов. Он прихватил также поношенную одежду, от которой впоследствии избавился, а также гарпун (он не знал, что это такое, но взял его, как и насос «Торнадо», на всякий случай). Когда он уходил, он вытер все отпечатки и, заметив на этажерке часы, прихватил и их.

— Но, — добавил Маттео севшим от усталости голосом, — это не означает, что я убил девушку. Я не убивал ее, зачем мне было ее убивать?

Его отвезли в камеру в три часа ночи. На следующий день он сказал:

— В моей сумке была дыра, гарпун выпал по дороге, и я этого не заметил.

В последующие два дня он ни на слово не отступил от своих показаний. На третий день, сидя на стуле, он неожиданно закрыл глаза и рухнул на кафельный пол. Допрашивавшие его следователи переглянулись, думая об одном: комедиант… Но, наклонившись над неподвижным телом и приподняв веки вытаращенных глаз, они констатировали потерю сознания. Пришедший врач сделал ему укол. Жена начальника участка принесла Маттео аппетитный омлет и стакан красного вина. Перед этим в течение сорока восьми часов Маттео почти ничего не ел. Подкрепившись омлетом и выпив вина, он почувствовал себя бодрее, и допрос возобновился.

— Давайте говорить серьезно, Маттео.

— Перед этим дайте мне поспать.

— Перед чем?

— Я хочу спать. Хотя бы немного.

— После ты будешь спать, сколько захочешь.

— После чего?

Так прошел почти целый день. Когда он засыпал, кто-нибудь подходил к нему и встряхивал его за плечи.

— Я бы предпочел, чтобы меня ударили, — скажет позднее Маттео судье Суффри, — тогда бы я наверняка проснулся.

До него доносились одни и те же фразы: ты увидел ее на тропе, ты пошел за нею, ты не хотел ее убивать, но ты не мог сдержаться, с тобой это уже однажды случилось в Италии, тебя за это судили. Это болезнь. Тебя вылечат. Тебя не будут наказывать, тебя будут лечить. Ты увидел ее спящей на траве. Ты не мог устоять. Ну-ну, мы это знаем. Любой мужчина может понять тебя. Она стала сопротивляться, и ты ударил ее по голове, но не очень сильно. Ты решил, что, если набросить шнурок на ее шею, она будет вести себя спокойно. Это болезнь. Тебе просто не повезло. Тебя положат в госпиталь и будут лечить. Ты не хотел ее задушить, но она стала сопротивляться, и ты натянул шнурок. Ты не виноват, что так получилось.

— Хорошо, — сказал другой голос. — Если ты не хочешь нам это сказать, можешь не говорить. Но тогда скажи, что ты сделал с фотоаппаратом? После этого мы оставим тебя в покое, я тебе это обещаю. Даю слова офицера, Маттео, ты веришь мне? Когда она затихла, ты прихватил фотоаппарат, на всякий случай, точно так же, как раньше ты прихватил насос и гарпун. Ты взял бумажник, чековую книжку и фотоаппарат, не так ли? И часы, Маттео, другие часы, маленькие золотые часики. Что ты с ними сделал, Маттео? Я сам тебе это скажу. Ты не сразу понял, что она умерла. До тебя это дошло, только когда ты уже шел по дороге, возможно час спустя. Можешь не отвечать, а только кивнуть головой. Ты подумал тогда, что, если у тебя обнаружат ее вещи, тебя обвинят в убийстве, и ты все выбросил. Куда ты выбросил все, Маттео? Скажи только куда, и я тут же оставлю тебя в покое. Ты пойдешь спать. Ты будешь спать, сколько захочешь. Скажи только, куда ты все бросил: в канал? в Рон? в грот?

И снова другой голос:

— Ты славный парень, Маттео. Я уверен, что ты и мухи не обидишь. Ты хотел прийти к брату, работать, зарабатывать на жизнь. Ты не виноват, что все так сложилось, начиная хотя бы с этой машины, которая сбила велосипед, и ты упал и ушибся. У тебя был шок, и ты сам хорошо не понимал, что делаешь. Когда ты увидел в ландах девушку, у тебя окончательно закружилась голова и внезапно ты испугался. И знаешь почему? Потому что она испугалась тебя. Тебя это унизило, и ты рассвирепел, потому что ты забыл, что у тебя было оцарапано лицо.

В 19 часов 30 минут Маттео неожиданно встал и начал голосить. Он подошел к стене и стал биться об нее головой. Подскочившие к нему трое следователей с трудом удерживали его, и к ним на помощь явился дежурный. Неожиданно тело Маттео обмякло, ослабело, и он бесшумно опустился на пол. Майор Лавернь вытер пот со лба. Он сделал дежурному знак остаться в комнате, а сам со своими коллегами удалился. Они сделали это без всякого умысла, так как не знали, что дежурный жандарм Паскаль Альбертон, швейцарец по происхождению, говорил по-итальянски.

Когда Маттео пришел в себя, он заговорил на своем родном языке. Он сказал, что хочет пить, и, к его удивлению, жандарм протянул ему стакан вина. Впервые за последние дни лицо его осветилось подобием улыбки. Дежурный помог ему встать на ноги и придвинул ему стул.

— Ты хочешь спать, приятель? Хочешь, я принесу тебе одеяло? — спросил он его по-итальянски.

— Нет. Присядь, дружок.

Дежурный сел, предложил Маттео сигарету, и они молча закурили. Внезапно по лицу Маттео потекли крупные слезы. Дежурный сказал ему по-итальянски:

— Ты не виноват, это был лишь несчастный случай.

И Маттео повторил:

— Да, несчастный случай.

Дежурный спросил:

— Случай как в первый раз? — Дежурный говорил очень нежным голосом. — А что ты сделал с фотоаппаратом? Ты бросил его в канал?

— Да, в канал, — повторил Маттео.

Дежурный сказал ему, что сходит за шефом, чтобы Маттео смог повторить это ему. Маттео молча закрыл глаза.

На следующее утро в сторону небольшого канала протяженностью в пять километров, связывающего Бо и Рон, направились пять водолазов. Первая группа из трех человек была высажена из грузовика при въезде в Бо на грунтовой дороге, идущей вдоль канала. Пока водолазы натягивали комбинезоны, грузовик доставил вторую группу в место слияния канала с Роном. Водолазы должны были идти навстречу друг другу, исследуя каждый сантиметр дна. К счастью, канал не превышал пяти метров в ширину и трех метров в глубину, дно было илистым и канал еще не зарос камышом, сдерживаемым гранитными берегами. Несмотря на то что солнце в этот день было затянуто облаками, камни на глубине одного метра сверкали как бриллианты.

За полтора часа каждая группа продвинулась на полтора километра, но без видимых результатов. Грузовик, в котором сидел майор Лавернь, медленно ехал по берегу канала, наблюдая за водолазами второй группы. Неожиданно один из них появился над водой, откинув маску на лоб, сдвинул в сторону резиновый наконечник, и что-то крикнул, сильно размахивая руками.

Это был двадцатичетырехлетний парень, Патрик Ламарк, получивший удостоверение водолаза четыре месяца назад. Отыскать на дне канала фотоаппарат или любой другой предмет было для него обычным делом, доставлявшим ему видимое удовольствие. В нем просыпался охотничий инстинкт, щекотавший ему нервы. При виде блестящего предмета он устремлялся к нему с бьющимся сердцем, но быстро разочаровывался: до сих пор это были лишь консервные банки или бутылки. Неожиданно он заметил перед собой огромную темную массу, напоминающую груду антрацита. Это оказалась черная машина, и Патрик попытался заглянуть внутрь нее, пытаясь обнаружить тело водителя. Тела в кабине не оказалось, но водолаз не сомневался, что оно должно быть где-нибудь поблизости, так как течения практически не было. Поэтому он и вынырнул на поверхность, чтобы сообщить о своей находке.

Подъемный кран на гусеничных колесах прибыл из Арля только в шесть часов вечера.

Когда водолазы закончили натягивать трос вокруг каркаса машины, была уже ночь. Машина, как фантом, появилась над водой. Когда она была доставлена на берег, сержант Мэзерак, начальник участка в Сен-Реми, прибывший на место, осветил ее большим электрическим фонарем.

Около десяти дней тайна Альпийского канала не сходила с первых страниц газет, пока жандармерия не нашла владельца автомашины, которым оказался некий коммерсант из Бокэра, господин Габриэль, шесть месяцев назад переехавший в Динан. Однажды вечером в декабре 1964 г. господин Габриэль был на банкете в одном из ресторанов в окрестностях Сен-Реми. В полночь он сел в машину, чтобы вернуться в Бокэр, и «вы, конечно, понимаете, в каком я был состоянии». При выезде из деревни Бо вместо того, чтобы повернуть направо на автостраду номер пятьсот семьдесят, он свернул на грунтовую дорогу, идущую вдоль канала. Место здесь болотистое, и из-за спустившегося тумана видимость была очень плохой. Проехав около двух километров, он начал осознавать, что тут что-то не так, что на автостраде не может быть таких выбоин, следовательно, он ошибся. Он развернулся и… нырнул в воду.

— Глупая история, — сказал он. — К счастью, соприкосновение с водой тотчас же отрезвило меня. Я открыл дверцу и вынырнул. Потом я долго сидел на берегу как полный идиот, совершенно ошарашенный всем произошедшим. Во всяком случае, я решил никому не рассказывать об этом: ни жене, ни друзьям, ни жандармам, которые лишили бы меня водительских прав.

До полуночи я добирался до Тараскона, где остановился в маленьком отеле, высушил одежду, а утром попросил, чтобы мне ее погладили. Я позвонил жене и сказал ей, что мне срочно пришлось отправиться по делам в Ним, чтобы она не беспокоилась. Вернувшись домой, я сказал ей, что продал машину, так как она начала барахлить. Жена проглотила пилюлю, тем более что я обещал ей купить другую, с откидным верхом. Сейчас у меня «пежо», но я не вожу в пьяном виде и избегаю ездить вдоль водоемов даже трезвым. Но самое ужасное было потом, когда жандармы появились в моем доме и рассказали ей всю правду. Она не могла успокоиться целые сутки и с тех пор называет меня не иначе, как Моисей.

Маттео выспался, поел, набрался сил. Когда он предстал перед судьей Суффри, его глаза снова горели лукавым блеском. Судья объяснил ему, что вызвал его только за тем, чтобы удостовериться в его личности, и что они перейдут к сути проблемы, когда у Маттео будет адвокат.

— Но у меня нет денег на адвоката, — сказал Маттео.

— Это не будет вам ничего стоить, — сказал судья.

— Но мне не нужен адвокат, потому что я невиновен. Клянусь вам.

— Но вы признали…

— Любой другой признался бы во всех грехах в таких условиях. Даже вы.

— Садитесь, Маттео. Вы подписали свои показания. Вас будут судить на основании этих показаний, что бы вы теперь ни говорили, а если вы откажетесь от них, это только усугубит вашу вину, и я вам объясню почему. Правосудие Франции считает вас больным человеком, но если вы отречетесь от своих показаний, вас будут считать здоровым. Вы преступник, и вам грозит смертная казнь.

— Я невиновен, — сказал Маттео. — Адвокат поверит мне. Он вам все объяснит, и вы ему поверите.

— Маттео, я надеюсь, вас не били?

— Нет. Они все время повторяли одно и то же и в конечном счете вбили это вот сюда, — сказал Маттео, стукнув себя по голове кулаком.

— Вы рассказали подробности. Вы сказали, что бросили фотоаппарат в канал.

— Это они сказали, что я его бросил. Они сказали также, что я набросился на девушку, изнасиловал ее и забрал ее деньги. Я хотел спать, поэтому я на все отвечал «да», а потом подписал признание, как они просили. Если бы они мне сказали, что я убил собственную мать, я бы тоже сказал «да» и подписал, потому что я очень хотел спать.

Судья поднялся, подошел к двери и открыл ее.

— Уведите его, — сказал он охраннику.

Оставшись наедине с секретарем, он подошел к окну и постучал пальцами по стеклу. Затем он повернулся к секретарю, точившему карандаш.

— В канале так ничего и не нашли, — сказал он.

— В канале нашли «симку», — сказал секретарь.

Фарфоровый абажур в виде перевернутой тарелки слабо освещал комнату бледно-зеленым светом. Прокурор Деларю не зажег настольной лампы и даже отодвинул от стола кресло в стиле Людовика XIII: он не хотел иметь вид человека, сидящего за столом и принимающего решение.

В половине седьмого в комнату вошел Суффри. У него было усталое лицо землистого цвета, и он сутулился больше обычного.

— Как дела? — спросил судья.

— Они придут в семь часов.

— Я не об этом, — сказал судья.

Прокурор сделал рукой неопределенный жест.

— Ах, это… Я оказался не так хитер, как думал.

— Каковы результаты последних обследований?

— Отличные, — усмехнулся он. — Все играют в одну игру, в том числе и я. Жена и дети знают, что у меня рак, и я это знаю, но я делаю вид, что не знаю, а они делают вид, что не знают, что я знаю.

Суффри молча разглядывал свои руки. Через некоторое время прокурор робко добавил:

— Я вам благодарен, что вы не утешаете меня общепринятыми глупостями вроде того, что сейчас это лечится, что в одном случае из трех… и прочее… и прочее… Я устал от лжи, Суффри.

На улице начал накрапывать дождь, весело стуча об оконные стекла. Прошло еще четверть часа, и в амбразуре двери появилась голова секретаря. Следом за ним в комнату вошли командир эскадрона Кампанес и подполковник Брюар, внося с собой уличную сырость.

— Мы первые?

— Садитесь, господа. Бретонне приезжает семичасовым поездом, а Бонетти выехал на машине.

— Если вернуться к этим признаниям, то я должен заметить, что не впервые… — начал с места Брюар, но Деларю жестом остановил его:

— Я предлагаю перейти к этому вопросу, когда все соберутся.

Дождь усилился, и теперь стекла дребезжали от порывов ветра.

— Собачья погода, — заметил Кампанес.

— По-моему, это град, — добавил Суффри.

В этот момент снаружи послышалось хлопанье дверцы автомобиля.

— Это один из наших комиссаров, — сказал прокурор.

И он встал, чтобы поприветствовать Бретонне.

— Ну и погода, — сказал вошедший. — Я думал, что на юге такого не бывает. А что, Бонетти еще нет? — спросил он, пожав руки всем присутствующим.

— Комиссар Бонетти, как всегда, опаздывает, — заметил прокурор. — Хотите сигарету?

Бретонне тяжело опустился в кресло.

— Я слышал, что вам нездоровится. Надеюсь, ничего серьезного?

— Нет, — сказал прокурор, — обыкновенный грипп. Я заказал вам комнату в нашем лучшем отеле.

Неожиданно Суффри громко сказал, отчеканивая каждое слово:

— Я изучил каждую строчку этого дела, каждое слово, каждую запятую. По моему мнению, это кончится скандалом.

Кампанес и Брюар незаметно переглянулись. Они не ожидали прямого нападения. Кампанес встал и погасил сигарету о пепельницу.

— Что вы подразумеваете под скандалом, господин судья? Признание равносильно доказательству, как известно.

— Я знаю, — сказал прокурор. — Господин судья хочет сказать, что это дело и так уже наделало много шума. Даже слишком много. Мне сообщили, что дело хочет взять адвокат Ларзак, а вы знаете, что он один способен наделать больше шума, чем все остальные, вместе взятые.

— Я сам следил за тем, чтобы все было по правилам, — сказал Брюар.

— С Доминичи у нас тоже все было по правилам. И с Дево тоже. И с Качмаржиком.

— Элементарная логика, господа. Когда подозреваемый признает свою вину, его следует поздравить, извиниться перед ним и отпустить на все четыре стороны, так?

— Господа, успокойтесь, — сказал Деларю. — Добрый вечер, Бонетти. Как добрались?

Комиссар Бонетти без улыбки пожал руки своим коллегам, оставив тяжелый портфель возле пустого стула.

— Что вы об этом думаете? — спросил Бонетти у комиссара Бретонне.

— Я еще не высказывался, — ответил Бретонне.

— А что думает об этом господин Бонетти? — с сарказмом спросил Кампанес.

Бонетти натянуто улыбнулся:

— Ничего, господа. Я вас слушаю. Я скажу позднее.

— Позвольте мне внести предложение, — сказал прокурор, ища глазами свою трость. Когда он ее нашел, он уже забыл, что, собственно, хотел сказать. — На сегодняшний день мы имеем виновного. Это уже для нас большое облегчение, я имею в виду прессу и общественность. Поэтому я хочу поблагодарить этих двух господ за их великолепную работу.

При этих словах прокурор слегка поклонился в сторону жандармов.

— У меня есть кое-что получше вашего предложения, — сказал Бонетти, — у меня есть одна мысль, вернее, даже рабочая гипотеза.

Все головы повернулись к нему. Он положил портфель на колени и вынул из него папку.

— Господин полковник, — обратился он к Кампанесу, — вас что-нибудь удивило в показаниях Галлоне?

Полковник молчал. Бонетти обвел взглядом всех присутствующих.

— А вы, господа, вы ничего не заметили?

— Заметили, — сказал Суффри. — Человек, изнуренный непрерывным сорокашестичасовым допросом, к тому же не на родном языке, которому бесконечно вбивают в голову одни и те же утверждения…

— Я не об этом, — сказал Бонетти. — Я говорю о дорожном происшествии.

— Происшествии?

— Он был сбит машиной в четыре часа утра неподалеку от Плана д'Оргона, шестнадцатого августа.

— Это он так говорит.

— Он оставил велосипед в канаве, и его там нашли, полковник.

— И что же?

— Эта машина не остановилась.

Оба офицера жандармерии улыбнулись.

— Никто не попытался найти эту машину.

Брюар пожал плечами. Бонетти захлопнул папку и вложил ее в свой портфель.

— Мне было бы очень интересно узнать, — сказал Бонетти, — кто находился за рулем этой машины.

— Послушайте, — сказал Брюар, — через восемь месяцев это выглядит забавно…

— Мне это тем более интересно, — продолжал Бонетти, — что водителем мог быть убийца Кандис Страсберг. Я навел кое-какие справки. Днем эта дорога почти не эксплуатируется, ночью тем более. Кроме того, дорога ведет из Марселя в Бо-де-Прованс, и в том числе к Адской долине. Последний раз Кандис видели именно в Марселе. У нас нет никаких доказательств того, что она была убита на месте. Она могла быть убита и в Марселе, а затем ее труп перевезли в это проклятое место. Я знаю, что водители не всегда останавливаются в случае правонарушения, но если в машине был труп, то у водителя были веские основания…

— К чему вы клоните? — нетерпеливо спросил Брюар.

— Необходимо разыскать водителя машины.

Брюар легонько застучал правой ногой по паркету. Кампанес примирительным тоном заявил:

— Господин комиссар, мы погрязли в этих розысках. А в данном случае по прошествии восьми месяцев…

— Меня интересует не машина, а велосипед, — перебил его Бонетти. На нем должны остаться следы краски от машины.

— Ну, если очень повезет… — сказал Брюар.

— Хорошо, если владелец не перекрасил ее.

— Господа, — сказал Бонетти, встав с места. — Я думаю, что именно в этом мы должны прежде всего убедиться.

— Вы уже уходите? — спросил прокурор и, повернувшись к Бретонне, добавил: — Господин комиссар дивизии, что вы скажете?

— Сегодня утром мы с Бонетти все это уже обсудили по телефону; я подписываюсь под каждым его словом. Я уже отдал распоряжение о том, чтобы проверили все машины наших подозреваемых относительно цвета и химического состава краски. У нас их четыре: «порше» Вокье, «мерседес» Киршнера, «альфа-ромео» Сольнеса и «ситроен» Анжиотти, который семнадцатого августа, на следующий день после убийства, как бы случайно оказался в Оранже… Мы не будем сообщать об этом прессе, и, если господину судье угодно, он будет и дальше считать виновным Маттео… Для публики.

— Не только для публики, — сказал Брюар, — для меня тоже.

Увидев, что двое жандармов входят в ворота фермы, Гюстав Радиран выбежал им навстречу. Это была большая и благоустроенная ферма.

— Значит, он возмещает мне убыток?

— Какой убыток? — спросил Кальмэт.

— За велосипед.

— Вы его не починили? — спросил Венсан.

— Конечно, нет. Я жду возмещения убытков. И насос вы мне не отдали.

— Где ваш велосипед? — спросил Кальмэт.

Фермер указал в угол двора, в сторону ангара, в котором стоял трактор, а в глубине можно было различить сноповязалку. Велосипед был прислонен к стене ангара. Жандармы с предосторожностью подняли его под удивленным взглядом фермера.

— Вы его забираете к себе?

— Да, — сказал Кальмэт, — если вы не возражаете.

— Я не возражаю, если вы мне его почините.

— Это вряд ли, но мы вам его вернем.

— А что мне с ним делать в таком состоянии?

Жандармы, не отвечая, направились к воротам. Стоя посередине двора широко расставив ноги, фермер с удивлением смотрел, как нежно обращаются жандармы с его собственностью. «Как с новорожденным», — подумал он.

В Париже, на набережной де ля Рапе, в технической лаборатории судебной полиции, примыкающей к Институту судебной экспертизы, Фернан Шапро, заместитель директора, уже в течение нескольких минут наблюдал за своими сотрудниками, распаковывавшими свертки.

— Что-что, а упаковывать жандармы умеют, — сказал он.

Части рамы и руль были обернуты в марлю, а колеса уложены в пластиковые стружки. Когда наконец был распакован остов и уложен на большом деревянном столе в центре зала, Шапро надел очки и склонился над ним. Зеленая краска была содрана в двух местах на крыле, и металл уже начал ржаветь. На ободе переднего колеса были какие-то отпечатки, и он провел по ним пальцем.

— Дайте мне ключ, — сказал он одному из помощников.

Отвинтив колесо, он взял его в одну руку, а крыло в другую.

— Месклен, осмотрите руль…

Он прошел в смежную комнату, в которой находилось множество приборов: микроскопы разного размера стояли на мраморном столе, над которым на полках находилось бесчисленное множество флаконов и пузырьков. Здесь был также командный щиток, и вся аппаратура в целом напоминала рентгеновский кабинет.

— Позвоните Бретонне, — сказал он Месклену, зажимая тисками велосипедное крыло. — Передайте ему, что работа займет у нас два дня.

Прошло тридцать восемь часов, и сейчас Бретоне нервно расхаживал по своему кабинету, останавливаясь только для того, чтобы загасить сигарету о пепельницу, до краев наполненную окурками. Было девять часов вечера.

Бонетти сидел за письменным столом и играл ножом для резания бумаги. Каждый раз, когда звонил телефон, он быстро хватал трубку. Вошел дежурный, принес два кофе и молча вышел. Бонетти встал и внимательно осмотрел все висящие на стене картины. Он улыбался.

— Чему вы улыбаетесь?

— Я не могу представить картины мастеров в своем марсельском кабинете.

— Это не картины мастеров, а просто хорошие картины. Кроме того, недалек тот день, когда вы смените кабинет.

— Дело не в кабинете, а в том, что я просто не люблю картины. Хотя… что касается кабинета, это зависит от многих причин…

— В настоящий момент это зависит, быть может, только от телефонного звонка.

Бонетти снова улыбнулся, но теперь его улыбка больше походила на ухмылку, даже на волчий оскал, подумал Бретонне. В этот момент зазвонил телефон.

— Слушаю, — сказал Бретонне. — А! Наконец! — Бонетти напоминал сейчас вратаря, старающегося не пропустить мяча. — Что? Да, я понимаю… Вы уверены?… Разумеется. Немедленно пришлите мне это с мотоциклистом, Шапро. Поздравляю вас.

Он повесил трубку.

— Серая краска, — сказал он. — С металлическим блеском. Импортная. Он пришлет сейчас с посыльным химический анализ.

Мужчины молча смотрели друг на друга. Они ждали этой минуты больше восьми месяцев. Теперь они знали, кто убил Кандис Страсберг.

10

Когда в тот же вечер около одиннадцати часов черный «ситроен» Бретонне остановился возле здания, оба комиссара осознавали, что поступают опрометчиво. Они ждали восемь месяцев, чтобы арестовать убийцу, и вполне могли подождать еще два дня. Тем более что он не пытался скрыться от них (пять минут спустя, разбудив консьержа звонком и ударами кулаков в дверь, они убедятся в обратном).

Им следовало бы обратиться к судье Суффри за ордером на арест и только после этого являться в дом убийцы. Это была работа, которую вполне мог выполнить один Бретонне, и присутствие Бонетти было совершенно излишним.

Но они оправдывали себя тем, что хотели использовать эффект неожиданности. Они не собирались арестовывать его сегодня вечером, но просто поговорить с ним и, возможно, добиться его признания. Чтобы завершить этот день, им просто хотелось приложить к полученным доказательствам еще и признание подозреваемого. Однако этой надежде не суждено было сбыться.

— Господин уехал три дня назад в горы, на горнолыжную базу, — сказал им консьерж. — Он ездит туда каждую зиму: в Шамони. Он всегда останавливается в отеле «Эрмитаж».

Они еще долго стояли на тротуаре, не зная, на что решиться. Конечно, они могли вернуться в судебную полицию и позвонить в Гренобль, это было бы самым простым решением. Они могли предупредить Суффри, чтобы он связался с Греноблем. А что дальше? Подозреваемый может все отрицать до самого суда, пока его адвокат не отыщет нескольких экспертов, которые поставят под сомнение работу Шапро. Кроме того, теперь они опасались, что он может перейти швейцарскую или итальянскую границу и тогда придется включать в дело Интерпол, и оно затянется еще на неопределенное время.

Бонетти не мог так долго ждать. Бретонне со своей стороны хотел спать и вообще был сторонником законных методов, но он понимал Бонетти. Двадцать лет назад он сам горел таким же нетерпением, когда дело близилось к завершению. С тех пор как он поднимался все выше по служебной лестнице, а его кабинеты становились все просторнее и он окружал себя все большим числом специалистов, он стал более сдержанным в своих порывах и более циничным. Бонетти возвращал его в его молодость, в то время, когда борьба между преступлением и правосудием воспринималась как дуэль между двумя участниками.

— Ладно. Поехали, — сказал наконец Бретонне.

Сев за руль, он взглянул на часы бортового щитка. Через семь или восемь часов они будут в Шамони. Если повезет, они возьмут его тепленьким, прямо с постели.

— Может, мне поехать одному? — спросил Бонетти.

— В такую ночь ведьмы крутят хоровод. Лишь бы в Альпах не было много снега.

— Мы будем вести машину по очереди.

До самой Женевы Бретонне не хотел ничего слышать и не уступал руля. Когда они проехали город, начало светать. Казалось, что западный берег Лемана был освещен лучами огромного прожектора всей гаммы цветов: от бледно-желтого до золотистого. Они остановились, чтобы выпить кофе, а когда продолжили путь по дороге к Аннемассу, в сторону юга, Бретонне попытался немного поспать на заднем сиденье, но ему это не удалось.

Дорога оказалась длиннее, чем они думали. Они проехали километров пятнадцать по долине, после чего дорога стала страшно петлять. На самой дороге снега не было, но из-за виражей и крутых поворотов им приходилось все время сбавлять скорость.

Где-то высоко над заснеженными вершинами гор светило солнце, но они были сейчас окутаны холодным туманом. Когда наконец они выехали на большую дорогу, прямо ведущую в Шамони, было уже больше десяти часов утра.

— Почему люди приезжают отдыхать в такое унылое место? — спросил Бонетти.

— Вы ничего в этом не понимаете, — сказал Бретонне, — потому что не катаетесь на лыжах. Чего стоят только одни подвесные канатные дороги! Только от них можно прийти в восторг!

Между тем Бонетти подъехал к отелю «Эрмитаж» и остановил машину.

— Да, — ответил им администратор, — он остановился у нас, но он уже ушел.

— Ушел?

— Он уходит обычно очень рано, около восьми часов. Обычно он катается в Белой долине или съезжает по скоростной трассе Спенглер, которая ведет к Ле Уш. Он прекрасный горнолыжник, не всем удается одолеть эту трассу!

— А в котором часу он возвращается?

— Иногда он приходит на обед, но чаще всего он перекусывает в горах, в бистро. В таком случае он возвращается часам к пяти.

На их плечи сразу легла усталость бессонной ночи.

— Что будем делать? — спросил Бонетти. — Снимем комнату и поспим?

Повернувшись к администратору, он спросил:

— У вас есть комната?

— Разумеется.

Служащий стал изучать список номеров. Когда он поднял на них глаза, они уже передумали.

— Принесите нам в холл сандвичи и кофе, — сказал Бретонне, указав на столик в холле. — Вот сюда.

Столик стоял таким образом, что можно было видеть лица всех входящих через вращающиеся двери отеля. Прежде чем сесть за столик, они попросили соединить их с жандармерией. Они вместе закрылись в телефонной кабине и в двух словах объяснили положение лейтенанту Фужеру.

— Никому ни слова, но будьте готовы прийти на подмогу.

— Слушаюсь, господин комиссар, — сказал лейтенант. — У меня в распоряжении пять человек, я буду ждать вашего приказа.

Бонетти и Бретонне устроились в креслах напротив входа и начали ждать.

Когда четыре часа спустя их ожидание подходило к концу, произошло нечто, чего оба комиссара меньше всего могли ожидать. Человек, которого они ждали, предстал перед ними в необычном для себя виде, и они в первую секунду не узнали его: на нем был белый свитер с высоким воротом, куртка, черные краги, шерстяная шапочка на голове. Бонетти и Бретонне замешкались только на одну секунду, но он уже заметил их, выскочил через вращающуюся дверь наружу и бросился бежать.

«У нас было такое чувство, что мы гонимся за карманным жуликом», — скажет позднее Бретонне.

Неожиданно ему стало очень смешно от всей этой ситуации, и он остановился. На улице было мало людей, и никто не понимал, что происходит, во всяком случае никто не выказал желания им помочь.

Бретонне подумал, что не будет же он так бежать до самой Италии… Но он чувствовал себя оскорбленным и задыхался от злости. Кроме того, он злился на Бонетти: ведь это была его идея поджидать вот так, в холле, как два идиота. Он злился на себя за то, что послушался Бонетти.

— Ну, что теперь будем делать?

Бонетти, запыхавшись, бежал навстречу Бретонне. Он упустил беглеца и был в ярости. Он посмотрел на часы и молча направился к жандармерии, здание которой было расположено на другой стороне улицы. Бретонне последовал за ним.

В 15 часов 30 минут инструктор Ланглуа, вернувшийся с тренировки со своей группой, сообщил, что заметил человека в черных крагах по дороге в Брюйер, ведущей к ледникам Боссон. Таким образом, след беглеца отыскался. Он собирался подняться в горы на высоту 2300 метров. Но почему? С верхней станцией тут же связались по телефону и получили подтверждение, что там видели беглеца без лыж и даже предупредили его, что канатка отключается в пять часов.

Обоим комиссарам было ясно, что беглец не собирается спускаться.

— Придется отправиться за ним, — сказал Бретонне.

Лейтенант Фужер тотчас же обзвонил лыжников из специализированного отряда, хотя идея казалась ему бессмысленной: можно спасти человека, который хочет, чтобы его спасли, но нельзя спасти кого-то против его воли.

— Сколько времени остается до темноты? — спросил Бретонне.

— Часа два, — ответил лейтенант.

— А какая ночью температура в горах?

— В настоящее время градусов пятнадцать — двадцать, — сказал лейтенант. — Но если он знает места, он может дойти до горного приюта.

Однако четыре часа спустя эта гипотеза не подтвердилась. Проводник Шамах, сопровождавший двоих человек, заметил силуэт в белом свитере, взбиравшийся на восточный склон Сантинэлля без веревки и без экипировки. Его очень удивило это обстоятельство, и он сам сообщил обо всем в жандармерию.

— Гребень горы покрыт ледяной коркой. Я некоторое время понаблюдал за ним в бинокль, но затем он скрылся за выступом.

— Позвоните на метеорологическую станцию и узнайте, какая будет температура ночью, — сказал Бретонне.

Ночью ожидался ветер со скоростью тридцать пять километров в час и температура около минус двадцати пяти градусов. Решение принял снова Бонетти:

— Вертолет. Сколько понадобится времени…

— Вертолет готов к вылету, — сказал лейтенант Фужер, — но вы не сможете сесть наверху.

— Дайте мне два переговорных устройства.

— Вы хотите, чтобы я отправился с вами? — спросил Бретонне.

— В кабине только одно пассажирское место, — сказал лейтенант. — Может быть, до наступления темноты следует отправить группы спасателей?

— Нет, — сказал Бонетти. — Он не подпустит их к себе. Он идет наугад, куда глаза глядят, он даже не пробирается к границе. Он хочет уйти от преследования, от своей ответственности и вины. Он пойдет на все. Он не остановится ни перед чем, даже перед пропастью… У нас один шанс из тысячи… Господи, это будет моя вина.

Вертолет взлетел в четыре часа сорок минут. Пилотом был двадцатисемилетний жандарм Мишель Дюме, парижанин с коротко остриженными волосами, с загорелым и смеющимся лицом.

— Что будем делать на месте, господин комиссар?

— Сначала отыщите мне его, а там будет видно.

— Но мы не сможем сесть.

— Я знаю.

Они поднимались все выше над городком, зажатым со всех сторон горами. Спустя десять минут они увидели солнце.

Они летели по направлению к Сантинэллю и неожиданно заметили темный силуэт беглеца на белом снегу. Он упрямо продолжал восхождение.

— Этот парень чудак, — сказал пилот. — Я еще такого не видел. Он пытается один, без экипировки взобраться на Сантинэлль. Да еще без веревки. Он побьет все рекорды.

— Не отвлекайся, — сказал Бонетти, прищурив глаза и осматривая каждый метр участка, освещенного солнцем. Бонетти с облегчением подумал, что еще не слишком холодно и беглец не обморозится.

— Ты видишь этот выступ, в двадцати метрах от него? Этот небольшой горб? Ты должен пролететь в трех или четырех метрах над ним.

— Это — фигура высшего пилотажа, — засмеялся пилот. — Достаточно небольшого порыва ветра, чтобы мы разбились о скалу.

— Тогда не найдут даже наших останков.

— Нет, найдут, но только весной.

— Ладно, выполняй, что я сказал. Я хочу сбросить это на бугор.

Он показал на одно из двух переговорных устройств со складной антенной. Он обернул прибор в тряпку и посмотрел вниз.

— Я надеюсь, что снег смягчит удар. Надеюсь, что, обнаружив его, он воспользуется им.

— Вы слишком на многое надеетесь, — сказал пилот.

— Больше всего я надеюсь на то, что сумею найти нужные слова.

— А я надеюсь только на то, что на нас не обрушится шквал, — сказал пилот.

Вертолет неожиданно грациозно наклонился влево, приближаясь на полной скорости к скале. Они увидели, как силуэт внизу выпрямился и посмотрел вверх. Пилот больше не улыбался, его лицо стало сосредоточенным. Сжав зубы и прищурив глаза, он весь отдался маневру, плавным и уверенным жестом нажимая на рычаг управления. Внезапно он почувствовал струю воздуха; невероятным усилием воли ему удалось сохранить равновесие. Он прошел по вертикали над выступом в трех метрах от него и, когда Бонетти выбросил сверток, всем своим весом налег на рукоятку, направляя стальную птицу к небесной лазури.

— Без сетки, — сказал он, расслабившись, — Какой будет следующий номер программы? Делаем штопор или огненное колесо?

— Не меняй положения, — сказал Бонетти.

Он не сводил глаз с силуэта. Он увидел, как альпинист дошел до выступа и остановился, рассматривая упавший в снег сверток. В конце концов он поднял его и стал разворачивать. Бонетти начал говорить.

— Вытяните антенну, — сказал он в свое устройство.

— На таком расстоянии он услышит и без антенны, — сказал пилот.

Неизвестно, услышал его человек внизу или нет, но он стал вынимать антенну. Потом он приложил прибор к уху.

— Вы слышите меня? — спросил Бонетти. — Если не хотите говорить, то дайте знак.

Он не сделал никакого знака.

— Хорошо. Я надеюсь, что вы меня слышите. Послушайте, не валяйте дурака. Немедленно спускайтесь вниз. Если вы не можете спуститься самостоятельно, скажите, и мы вышлем за вами группу спасателей. Теперь слушайте меня внимательно. У вас сдали нервы, и вы поддались панике. Вы ведь даже не знаете, зачем мы приехали и что мы хотим вам сказать. С вами говорит комиссар Бонетти. Я много видел людей в вашем состоянии, и я многих спас от смерти. И потом они были мне благодарны за это. Я вам говорю, что вы не рискуете жизнью, вы не рискуете, быть может, даже двадцатью годами. Мне не хочется говорить вам всякую чушь, потому что вы умный человек. Если вы возьмете хорошего адвоката, вы отделаетесь меньшим сроком… но я хочу сказать другое.

Голос Бонетти становился все более пронзительным, и неожиданно он сорвался на крик:

— Не хотите говорить, не надо! Не хотите жить, черт с вами! В конце концов, мне на это наплевать!

И в этот момент аппарат затрещал. Бонетти затаил дыхание и снял палец с красной кнопки. Он подождал минуту, но ничего не услышал, кроме дыхания. Тогда он снова нажал на красную кнопку и сказал мягким тоном:

— Что я могу сделать для вас? Скажите что, и я обещаю вам это.

Он отпустил кнопку и подождал. Сначала он не понял ни одного слова, видимо оттого, что голос был охрипшим и сдавленным от физического переутомления. А может быть, оттого, что то, что он услышал, было настолько нелепо, что он отказался верить своим ушам.

— Повторите…

— Сигареты, — повторил голос. — Сбросьте мне сигареты и зажигалку.

После этого он увидел, что человек бросил устройство и стал следить за бесконечно долгим падением черного кубика на дно пропасти глубиною метров в семьсот.

— У вас есть сигареты? — спросил Бонетти у пилота.

— Есть пачка «голуаз». Мы снова приступаем к пируэту?

— Только постарайтесь подойти чуточку поближе, чтобы пачка не улетела в пропасть.

Он вынул из своего кармана пачку «стьювзента» и маленькую зажигалку, которую сунул в пачку. Затем он достал носовой платок и обернул им обе пачки, завязав концы узлами.

— Я впервые рискую жизнью из-за сигарет, — сказал пилот. — Даже в кино такого не увидишь.

Бонетти высунулся в открытое окно, и его лицо обожгла струя холодного воздуха. Он наклонился, когда вертолет пролетал над силуэтом, и бросил сверток, упавший в двух метрах от беглеца. Человек бросился к свертку. Ему стоило больших усилий, чтобы разорвать платок. Затем он вынул сигарету из пачки и прикурил ее. Он сидел на снегу лицом к пропасти и курил.

— А что дальше? Сбросим ему вечерние газеты? — спросил пилот.

— Возвращаемся. Он тоже вернется.

— Откуда вы знаете?

— Свяжитесь с участком и скажите лейтенанту Фужеру, чтобы он отправил ему навстречу группу спасателей.

В неверном свете последних лучей заходящего солнца Бонетти увидел, как силуэт поднялся и начал медленный спуск к долине.

— Удивительно, что под влиянием наркотиков вместо простых решений выбираешь самые сложные. Но, с другой стороны, простых проблем не бывает. Я ведь мог бросить тело в воду, взобраться на скалу, сесть в машину и уехать. Но мой маленький чертенок шепнул мне на ухо, что тело могут найти и докопаться в один прекрасный день до истины. Чертенок, вырисовывающийся в героиновых парах, советовал мне другое: Кандис никогда не приезжала сюда. Она находилась еще в Верхнем Провансе, и там она умерла. Прекрасно, но как объяснить, что девушка умерла от наркотиков? Чертенок говорил мне, что ничего объяснять не надо, что она умерла не от наркотиков, а ее убил, изнасиловал и обокрал какой-нибудь пастух-садист. Ну а как же аутопсия? Аутопсия пойдет по ложному следу. Если девушка была изнасилована и задушена, если у нее разбит череп, то никто не станет искать в ее крови яд.

Я не знаю, я ли снял с трупа трусики или мой дьяволенок, но остальное было еще более тягостным, и, чтобы осуществить это, мне пришлось опорожнить весь пакет одним махом. После этого все стало необычайно легким, до смешного простым. Я вытянул кожаный ремешок из одного из спальных мешков и очень нежно обмотал его вокруг шеи трупа, а потом затянул довольно сильно, чтобы остались следы. После этого я взял в руки камень (это было самым неприятным) и дважды ударил ее по голове. Мой чертенок подсказал мне, что делать дальше: я должен был взвалить ее на спину и подняться наверх, при этом не оставив никаких следов. Я так и сделал. Взвалил ее на спину и с грехом пополам добрался до того места, где стояла моя машина. Мой чертенок напомнил мне, чтобы я не забыл про кражу, и я вынул из ее рюкзака фотоаппарат и бумажник, а также снял с руки часики. Мне нужно было закопать эти вещи, чтобы их никто не нашел, и я рыл землю ногтями. Паспорт я оставил умышленно, потому что вору наплевать на него. Зачем он ему? Теперь надо было решить, куда везти тело, но и тут дьяволенок помог мне. Он шепнул мне на ухо, что его надо отвезти к нему, то есть в Адскую долину.

Я был в Адской долине четыре года назад. И тогда меня поразил ее зловещий вид из-за окружения мрачных скал и в стороне от дороги. Это было идеальное место для укрытия трупа.

Мы быстро втроем ехали в ночи: обожаемый мною труп, мой чертенок и я. И неожиданно справа выскочил этот проклятый велосипед. Мой чертенок был уверен, что велосипедист мертв, и я спросил его, не слишком ли много трупов вокруг нас. Когда я обернулся, я с облегчением увидел, что тип встает на ноги. Мой чертенок быстро погасил фары, чтобы нельзя было прочесть номерной знак. Я полностью положился на него и отдал ему управление машиной. Он повернул налево и через некоторое время остановился. Там он мне сказал, что больше не может мне помогать и что я должен один перенести тело в долину. Я умолял его остаться, но он был непреклонен, объясняя мне, что он должен поспеть еще в несколько разных мест, где совершаются настоящие преступления, и что я не должен быть эгоистом.

Он выскочил в дверцу, оставив меня одного с трупом на руках. Я чувствовал себя совершенно беспомощным, и тогда я вспомнил фразу, которую любил повторять мой отец: «Если ты что-то начал, надо идти до конца. В этом залог успеха». Я смотрел на Кандис и не мог понять, как она могла сыграть со мною такую злую шутку: умереть в разгар экстаза!

Я поднял ее тело и положил его под дерево. Я все время разговаривал с ней. (Не вздумай являться ко мне по ночам.)

Я задрал ей юбку, думая при этом, что все напрасно, так как в таком Богом забытом месте ее найдут, быть может, лет через семьдесят. «Из любви к искусству», — думал я. Вернувшись к машине, я попросил дьявола послать мне немного дождя, чтобы смыть следы шин. Вы знаете, какая в этих местах засуха, особенно в августе. И когда на меня упали первые капли дождя, я просто сказал ему: «Спасибо».

— А вечером вы уже пели? — спросил Бретонне.

Сольнес не ответил. Он обхватил голову руками и разрыдался.

На следующее утро «ситроен» взял направление к Женеве. Сольнес и Бонетти сидели на заднем сиденье, а Бретонне — за рулем. Сольнес казался скорее расслабленным и становился агрессивным, только когда кто-нибудь из его собеседников пытался задеть его. Наручников пока не было на его аристократических руках с тонкими и длинными пальцами скульптора.

— Когда вы условились об этом свидании? — спросил Бонетти, каждый раз нарушая молчание, когда внимание Сольнеса становилось рассеянным и он начинал смотреть в окно на проплывавший мимо безрадостный пейзаж, в котором слякоть и грязь пришли на смену ослепительной белизне снега.

— При выходе из ресторана «О-де-Кань». На следующий день я должен был уехать: у меня было три концерта на побережье и ни одного свободного дня до тринадцатого августа. Нам было грустно. И не потому, что мы любили друг друга, нет, мы даже не были влюблены, но нам было просто хорошо вместе. У нас было что-то общее, что объединяло нас.

— Я знаю, — сказал Бонетти. — Наркотики.

— Нет, господин комиссар, это слишком примитивно. Так может сказать только полицейский или журналист. Мне кажется, нас объединяло наше детство.

— Слишком литературно, — сказал Бретонне, не оборачиваясь.

— Значит, это был страх, какой-то особый его вид, когда ты просыпаешься с ним утром и он не оставляет тебя ни на минуту в течение всего дня, а вечером укладывается с тобой в постель…

— Да, — сказал Бонетти. — Лучше скажите мне, почему вы выбрали бухту Сормью?

— Потому что она рядом с Марселем, господин комиссар. Кандис должна была вернуться в Марсель на поезде, у нее было свидание с каким-то типом из Парижа. Кроме того, эта бухта сказочно красива и, поскольку к ней не ведет дорога, там всегда безлюдно.

— Но ведь там колония нудистов, — сказал Бонетти.

— Да, но их не видно. Они разбредаются по пляжу или в скалы, кто куда. Я хочу сказать, что при желании там можно никого не встретить.

— А вам хотелось быть одним?

— Мы решили провести эти два дня вместе, на природе, вдали от всех, так, чтобы нам было действительно хорошо.

— А ты раньше уже принимал героин?

— Изредка…

— А где ты его находил?

— В Марселе, это нетрудно. У меня был адрес, могу вам его уступить. Перед отъездом в бухту я заехал туда на машине и купил пять граммов.

— И шприц у тебя был?

— Нет, господин комиссар. Мы не хотели окончательно отупеть, мы хотели только быть счастливыми и спокойными.

— Так в какой день вы встретились? — спросил Бретонне.

— Вечером тринадцатого августа. Уже стемнело. Она не пошла на свое свидание с парижанином и прямо с вокзала Сен-Шарль отправилась в бухту. Я привез два спальных мешка.

— И пять граммов.

— Да. Я предложил вдыхать его носом.

— И ты утверждаешь, что она превысила дозу и…

Сольнес казался совершенно растерянным. Он закрыл глаза пальцами, а когда отнял их, то его глаза были влажными.

— Не знаю, как вам объяснить. Она никогда раньше не принимала героина, я в этом уверен. Она мне даже сказала, что теперь в жизни появился смысл, что она жила только ради этой минуты, что она все время только шла к ней. Она стала как одержимая и приняла слишком много. Я сказал ей об этом.

Наступило долгое молчание. На швейцарской границе Бретонне показал свое удостоверение, почти не останавливаясь, а несколько минут спустя они переехали французскую границу.

— А что было потом? — мягко спросил Бонетти.

— Мы проснулись около десяти часов; стояла великолепная погода. Днем мы купались и загорали, не прикасаясь к пакету. Вечером мы поели консервы с хлебом и фрукты, и после этого она взяла в руки пакетик. У меня было такое ощущение, что она мечтала об этой минуте весь день. Мне следовало остановить ее, но она была так трогательна. — Сольнес закашлялся, пытаясь скрыть свое волнение, затем натянуто улыбнулся: — В новичках-наркоманах есть что-то магическое. Это как бы их первая встреча с идеальным любовником.

— Короче, — сказал Бонетти, — когда ты заметил, что она умерла?

— В середине ночи… Еще до рассвета. Меня охватил дикий ужас, не знаю, можете ли вы себе представить это.

— Нет, — сказал Бонетти, — и даже не хочу пытаться.

— Не стоит быть грубым, — сказал Сольнес.

Он произнес эти слова с чувством собственного достоинства. С какой-то даже волнующей важностью, и Бонетти подумал, что за все время, которое он его знает, он впервые походил на мужчину.

— Извини меня, — мягко сказал он.

— Сначала я решил бежать и звать на помощь, — сказал Сольнес. — Но потом я подумал: о какой помощи может идти речь, если она мертва? Она была действительно мертва, и глаза ее остекленели. Разумеется, мне следовало обратиться в полицию, но я сам находился под воздействием наркотика и воспринимал все не так, как в нормальном состоянии…

— Я знаю, — сказал Бретонне. — Вчера вечером вы нам долго рассказывали о вашем маленьком чертенке…

Сольнес улыбнулся и щелкнул пальцами:

— Шоу-бизнес, господин комиссар, шоу-бизнес. Успех, бум. Все это внезапно обрушилось на меня, но в то же время это все было так ненадежно. Я боялся, что эта история сотрет меня в порошок, а я не хотел еще пока сходить со сцены. Я просто не понимал тогда, что в любом случае я был уже стерт.

Он умолк, и никто не обронил больше ни единого слова до самого Парижа, куда они приехали в семь часов вечера. В городе шел дождь и было темно. Машина остановилась на набережной Орфевр перед домом № 36. У входа в здание их поджидала группа фоторепортеров, держа наготове свои аппараты. Когда Сольнес вышел из машины, они радостно устремились ему навстречу.

Процесс в суде присяжных проходил одиннадцать месяцев спустя. Адвокат Вольфром произнес одну из своих самых великолепных речей, которая ничего не дала. Во время дебатов он категорически возражал против употребления слова «убийство», в то время как речь шла просто о несчастном случае, но и это ничего не дало. Такие юридические понятия, как убийство по неосторожности или по неосмотрительности, никак не вбивались в головы присяжных, перед глазами которых стояла чудовищная картина жуткого камуфляжа, последовавшего за кончиной Кандис Страсберг. Они не могли быть милосердными к человеку, который вторично убивал то, что уже было мертво, и это определило их приговор. Эмоции возобладали над разумом. Метр Вольфром взволнованно ходил по залу суда от одной группы журналистов к другой и повторял, что он «получит» двадцать лет, вот увидите… и никакой гильотины. И он их получил.

В центральной тюрьме Енсисхайме, где в настоящее время содержится Кристиан Сольнес, ему случается в некоторые вечера давать концерты перед зрителями, облаченными в одежду из грубой ткани, компаньонами по камере. Все его диски были изъяты из продажи.

Отсидев восемь месяцев за ограбление виллы в де Горде и за похищение двух велосипедов, Маттео Галлоне вернулся в Сет, где за это время его брат пристроил к гаражу флигель, предназначенный для Маттео. Женевьеве пришлось смириться, коли она вышла замуж за итальянца.

После ареста виновного комиссар Бонетти был назначен главой Сюрте в Ницце. В его сорок лет это была великолепная карьера. Именно здесь, в своем новом просторном кабинете, окна которого выходят на площадь Гюинемер и на порт, он узнал однажды утром в феврале 1968 г. об аресте убийц Марчелло Анжиотти, двух марсельских бандитов из банды братьев Лардини, не поделивших между собою похищенные во время ограбления ювелирного магазина украшения. Убийство Марчелло не имело, таким образом, никакой связи со смертью Кандис Страсберг. Бонетти пришел к этому выводу на втором месяце расследования. Он был единственным в этом деле, кто почти не сделал ошибок.

Прокурор Деларю умер еще до слушания дела в суде присяжных. Судья Суффри должен был один нести ответственность за профессиональную ошибку, которую он не совершал, но которую ему не могли простить в министерстве юстиции, так как результаты аутопсии с самого начала направили следствие по ложному пути. Судья Суффри не был повинен в огрехах судебной экспертизы, но это послужило предлогом, чтобы наказать его за попытку скомпрометировать одно влиятельное и высокопоставленное лицо. По крайней мере эти подозрения будут мучить его еще долгие годы, которые ему суждено провести в своем маленьком кабинете в Тарасконе.

Жандармерия была официально поздравлена военным министром. Факт неопровержимый: без упорной, терпеливой и методичной работы сотен жандармов обнаружение виновного было бы невозможно. Материальный же эффект этого поздравления ощутил на себе командир эскадрона полковник Кампанес, назначенный атташе кабинета в Главном управлении жандармерии в Париже. Это была мечта всей его жизни.

Постепенно Лоран Киршнер заставил забыть о своих заблуждениях, которые он называл «ребячеством», сначала жену (что было нетрудно), а затем и деловые круги, в частности представителей Национальной обороны, что было нешуточным делом. В мае 1967 года он заключил выгодную сделку по поставке оборудования в Федеративную Республику Германии, и его завод обрел новое дыхание.

Бернар Вокье, на удивление всем друзьям и в первую очередь его бывшей жене, неожиданно круто изменил свой образ жизни. Он вступил в партию своего отца и организовал внутри нее движение по борьбе с наркотиками и главным образом в среде студенческой и рабочей молодежи.

Председатель Вокье, впрочем всегда утверждавший, что «молодость проходит» (а Бернару уже было тридцать лет), прочил своего сына в депутаты парламента.

В один апрельский день 1966 года, когда на Лазурном берегу шел дождь и весь окружающий пейзаж, обычно пленяющий своим очарованием, вызывал щемящую тоску, Лилиан Дорт и Карлин обменивались прощальными фразами.

— Но ты понимаешь, — говорила она ему слабым голосом подстреленной птицы, — я всегда знала, что этот день наступит, но я не хотела об этом думать. Лиль, разве нет никакой возможности…

— Я использовал уже все существующие, — сказал он, гладя ее по руке. — Господи, Карлин, как мне было с тобой хорошо!

Они сидели в просторном зале ресторана совершенно одни, не считая метрдотеля.

— Оставь Господа, — сказала она. — Я уже давно хочу задать тебе один вопрос, Лиль. Когда ты повез меня на побережье, ты уже знал тогда, чем это кончится?

— Почему ты думаешь, что я сделал это умышленно?

— Потому что ты отъявленный негодяй, — сказала она смеясь. — Но что же я теперь буду делать одна?

— Я постараюсь вернуться летом… или осенью.

— Ты сам веришь в это?

— Нет, дорогая.

— Хорошо, уходи. Твой самолет вылетает через час. Ты не обидишься, если я не поеду провожать тебя?

Он встал, и она заметила, как ходил взад-вперед его кадык. Чтобы разрядить атмосферу, она сказала:

— Не забудь оплатить счет.

— Уже оплатил, — сказал он, пытаясь улыбнуться, но она видела, что глаза его были влажными.

Тот, кто в течение долгих месяцев пытался воспроизвести каждый шаг следствия, оживить этого апатичного и, казалось, безжизненного спрута, захватывающего своими щупальцами малейшую добычу, решил представить результаты своего труда в кабинет «Леруа и Сын», расположенный на улице Журдан, 18, чтобы получить финансовое вознаграждение за проделанную работу.

Это была очень трудная задача. Надо было подсчитать жалованье всех полицейских чинов, жандармерии и судебного ведомства. Гонорары журналистов и стоимость телепередач, а также трансляции процесса, не считая того, как отразилось это дело в самых различных сферах вплоть до биржевой корзины во время короткого ухудшения французско-американских отношений. Сведя возможную ошибку к семи процентам (из ста), «Леруа и Сын» получили следующие данные: восемь миллионов франков. Это была цена десяти километров автострады, восьмидесяти семи больничных коек, семисот девятнадцати квартир в рабочем предместье. Эти результаты были переданы в агентство Юнион Франсэз д'Энформасьон, которое проводит опрос общественного мнения за счет одной крупной вечерней газеты. Вопрос был поставлен следующим образом: «Считаете ли вы, что эту сумму следовало употребить на что-нибудь другое и на что, по-вашему?» 4,5 процента опрошенных не имели мнения по данному вопросу; 14,5 процента считали, что эти деньги следовало вложить во что-нибудь другое (4,5 процента — на помощь престарелым и детям-инвалидам; 1,3 процента — на улучшение жилищных условий рабочих-иностранцев; 0,4 процента — на повышение роли женщины в современном обществе; 1,8 процента — на расширение телефонной сети; 6,5 процента — разные мнения).

Но 81 процент опрошенных считают, что цивилизованная страна обязана тратить средства на поимку и наказание преступников, а это доказывает, что любовь к Истине является доминирующей в сердце французов.

Сан-Антонио

ПОДАЙТЕ МНЕ ДЖОКОНДУ[29]

Глава 1

Это была собака, которая корчилась посреди дороги. Издалека, в свете фар, я принял ее за смятый лист газеты, шевелящийся под порывами ночного ветерка. Но, приблизившись, увидел, что это собака. Белая.

Она дала себя сбить. Челюсти ее еще шевелились, но зад был раздавлен в лепешку.

Я почувствовал, как во мне зашевелилась жалость. Резко затормозил и вышел из машины. Увы, помочь псине было уже невозможно. Для этого требовался по меньшей мере Иисус Христос, а меня, как вы знаете, зовут иначе.

Он подыхал, этот несчастный пес. Его лапы лихорадочно царапали асфальт, жалобные короткие хрипы вырывались из измазанной кровью пасти.

Единственное, что я мог для него сделать, — нанести последний удар и отправить беднягу в собачий рай. Только вот под рукой ничего не было. Разве что машиной?…

Надеюсь, вы не решили, что ваш старый приятель Сан-Антонио вступил в обществе защиты животных? Уверяю вас, ничего общего. Терпеть не могу слюнявого сюсюканья. Но собакам я симпатизирую.

Короче, сжал я зубы и стукнул ее как следует. Она коротко взвизгнула и замерла. Я снова выбрался из машины и убедился, что дело сделано. Отмучилась.

Тут я выругался, заметив здоровенное кровавое пятно на бампере. Вот к чему приводит доброта! Лениво размышляя на эту, честно признаюсь, достаточно отвлеченную тему, я стоял и покуривал на обочине возле собачьего трупа. Ночь была темна, как интеллект жандармского бригадира. Слышен был лишь робкий шепот ветерка в листве (какой свежий образ, не правда ли? Как все-таки жаль, что я не стал поэтом). В небе новорожденная луна играла в турецкий флаг.

Я прикурил новую сигарету от окурка предыдущей, испытывая острое недовольство собственной персоной. Снова я стал жертвой своей природной доброты. Что мне стоило спокойненько проехать мимо? Собачка прекрасно бы издохла сама по себе. А теперь вот стой и мучайся вместо нее! Господи, да будь она на моем месте — разве что лапку задрала бы у ближайшего столбика! Ну, может, еще отметила бы мимоходом, что подыхающий агент — забавное зрелище…

Поразмышляв таким образом о бренности бытия, я сообразил, что в данных обстоятельствах неплохо бы оттащить покойницу на обочину — иначе к ней может присоединиться какой-нибудь лихач, от большего ума решивший, что ночное шоссе — идеальное место, дабы проверить, на что способна его тележка. Как видите, доброта — основное качество моего характера; она всегда умеет настоять на своем, даже когда все прочие чувства кричат, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Словом, ухватил я дохлого Медорку за ошейник, изо всех сил стараясь не вымазать в крови еще и костюм, и слегка прибалдел. Что-то не приходилось мне раньше встречать цельнометаллические ошейники. Я, как вы знаете, человек от природы любопытный; рассудив, что хозяину это украшение по объективным причинам уже вряд ли понадобится, я стащил с него ошейник и поднес его к фаре, чтобы разглядеть как следует. Не-ет, такой штуки я и правда никогда не видел! Больше всего она походила на здоровенную металлическую шайбу; с одной стороны (на собаке она была сверху) из нее торчал стальной стерженек сантиметров в пять длиной, похожий на миниатюрную антенну, а на конце его был шарик, весь в мелких дырочках. Если вы не полные идиоты, то понимаете, почему в этот момент между вашим другом Сан-Антонио и статуей, символизирующей полное обалдение, разницы было не больше, чем между депутатом справа и депутатом слева.

Я был озабочен. Даже не зная назначения этой штуки, ее нетрудно представить в экипировке террориста, но при чем тут честный Туту? В конце концов, повертев ошейник и так и сяк и ни до чего не додумавшись, я сунул его в карман на дверце моей машины и отчалил. Не торчать же посреди дороги до Рождества только из-за того, что какая-то собака носила странный ошейник! Конечно, при моей профессии время от времени приходится раскапывать секреты даже в дупле муравьиного зуба, но эту тайну я решил оставить в покое. Я ехал в отпуск! Давненько со мной такого не случалось…

Однако на сей раз потребность малость прийти в себя была такова, что босс даже не спросил у меня, куда я намылился свалить. Кстати, впервые за все время, что я занимаюсь этой паршивой профессией. Обычно я даже пожрать не могу сходить, не оставив номер телефона. А уж в отпуске, как правило, и двух дней не проходит, как он начинает названивать, будто колокол в Гаврском порту в день большого шторма.

Имея, таким образом; в перспективе пятнадцать дней полнейшей свободы, я решил подышать чистым воздухом альпийских вершин, никому об этом не говоря.

Один мой старинный приятель как раз содержал отель в окрестностях Гренобля и уже раз этак с тысячу уговаривал провести у него отпуск. Хибара была шикарная, и красивые куколки слетались туда стаями. Думаю, последнее обстоятельство в основном и заставило меня наконец решиться. Вы-то, я думаю, уже давно убедились, что ваш старый друг Сан-Антонио реагирует на красоток, как бык на мулету. В конце концов, что еще надо парню моего формата, чтобы жизнь стала похожей на цветную открытку?

У Дюбона, по счастью, со времен нашей последней встречи ничего не изменилось. Едва войдя в отель, я засек блондинку, которая могла бы шутя обойти конкуренток на любом конкурсе красоты, а если и не сделала этого, то виновата была наверняка ее мама, не позволившая доченьке выставить свою кандидатуру. Вообразите себе шикарную куколку в голливудском стиле, потом богиню в стиле моей родной Франции, соедините оба образа — и вы в какой-то степени приблизитесь к истине.

Она казалась неправдоподобно воздушной, эта девчонка. Поначалу я даже не мог понять, за какой бок ее ухватить, чтобы она не переломилась между пальцами. Но позже убедился, что первое впечатление обманчиво: темперамента в ней было столько, что хватило бы на десяток сатиров (Сан-Антонио — знаток античности, не правда ли?). И то, боюсь, в конце концов ребятки почувствовали бы себя несостоятельными.

В отель она заявилась в сопровождении старого гриба, который вполне подошел бы на роль ее дедушки, однако оказался ее покровителем. Парнишка был старше ее по меньшей мере на полвека; два ряда обвисших морщин делали его физиономию похожей на рождественскую елку, и он давно не мыслил своего существования без вставной челюсти и бандажа. Совершенно не представляю, на кой черт ему понадобилась красотка, но ни минуты не сомневаюсь, что свои подагрические пальчики он в ее букет фиалок запускал не часто. Скорее всего, он ее таскал за собой исключительно ради удовольствия, которое она доставляла его слепнущим глазкам, ну и еще для ценителей типа вашего друга Сан-Антонио — за ним, как вы понимаете, не заржавеет. Что же до моего личного мнения — ему куда больше подошла бы компания наемного боксера поздоровей. Во всяком случае, такой спутник гарантировал бы куда большую верность.

Почему-то мне втемяшилось, что ее зовут Альберта; позже выяснилось, что настоящее ее имя — Соня, и оно шло ей куда больше. Но, как бы то ни было, с первого же взгляда, которым мы обменялись, я почувствовал, что дело в шляпе. Впрочем, чего вам объяснять? Сами небось знаете: вовсе не требуется быть факиром Али из Бомбея, чтобы это понять. Мне, во всяком случае, достаточно увидеть у крошки этакие искорки в глазах, чтобы сообразить: время «ножки в воздухе» не за горами.

В первый же вечер я, закутавшись в халат, выбрался из номера, чтобы подышать чистым горным воздухом на большущем балконе, окружавшем по периметру весь дом. Конечно, моя курочка была уже там, вертя в пальчиках швейцарскую сигарету, длинную, как термометр. Я предложил ей огня. Банальный ход, согласен, но совершенно неизбежный. Да и к чему ломать себе голову в поисках новых трюков, когда старые все еще действуют безотказно? Она пролепетала «спасибо»; я, естественно, уверил ее, что для меня это — сплошное удовольствие.

Через пять минут все, чего я о ней не знал, можно было бы уместить на телеграфном бланке. Имя ее я вам уже сообщил. Жила она в Париже. Старый краб был фабрикантом — не знаю уж, что там делали на его фабриках, но доходов от этого папаше Ромали вполне хватало, чтобы обеспечивать Соню по самое некуда.

Старик не мог спать без снотворного, и это давало малышке некоторую свободу маневра.

Я сообщил девушке, что в чемодане у меня нечаянно оказалась бутылка редкостного белого «Чинзано», и предложил продегустировать. Она согласилась. А десять минут спустя профессор, занимавший соседний номер, уже тарабанил в нашу дверь, крича, что, если мы не успокоимся, он или вызовет полицию или попросится в долю.

Утром Соня представила меня своему старику. Меня он принял хорошо: надо полагать, ежеутренние визави с зеркалом во время бритья давно убедили его, что времена ревности канули в лету и, если старый обмылок начнет возражать против моего присутствия, — появится кто-нибудь еще, только и всего. Дураком он, судя по всему, не был и, глядя на открытую, добродушную рожу Сан-Антонио, сообразил, что парень явно не из сутенеров. Ну и дай Бог ему счастья.

Днем старикан с удовольствием наслаждался природой в нашем обществе. Я не возражал. И не смейтесь: таким невинным человеческим слабостям надо потакать. Зато вечером он глотал свое снотворное и мы с Соней оставались вдвоем. В постели ее таланты отличались изобилием и многообразием, но тайной слабостью была «китайская клумбочка». Предоставляю вам догадаться, кто был садовником. Орала она при этом так, что наш сосед-профессор не выдержал и провертел дырку в стене — я обнаружил ее пару дней спустя. Этот пакостник решил получить счастливый билетик задарма, но качество спектакля от того не ухудшилось. Я попробовал заделывать дырки жевательной резинкой, но это приводило лишь к тому, что он проделывал новые, и через восемь дней стена стала похожа на решето. В конце концов я плюнул, решив, что каждый развлекается, как может. По утрам, за общим столом, этот тип был строг, как тридцать шесть пап, и мы с Соней хихикали про себя, любуясь его левым глазом, красным, как стоп-сигнал.

Короче, это была хорошая жизнь. До того самого вечера.

Уже не помню, кто первый предложил прокатиться: Соня, ее обмылок или я сам. Поехали мы на моей машине: тачка старика своими размерами уступала разве что авиалайнеру. Я до сих пор не понимаю, как он умудрился протащить ее по горным дорогам. Все шло вполне мило; мы уже возвращались в отель, когда Соне захотелось закурить. Она запустила руку в карман на дверце, куда перед прогулкой засунула свои «Кравен», и наткнулась на ошейник задавленной собаки — я о нем к тому времени, признаться, успел забыть.

— Это еще что такое? — удивилась красотка.

— Кто его знает? — пожал я плечами. — На всякий случай, пока не вышло нового распоряжения, я эту штуку называю собачьим ошейником.

Соня задохнулась от смеха, я же, признаться, только тут разглядел, насколько нелепой выглядела эта штука. Девушка крутила ее в своих лапках, демонстрируя старику, и в этот момент машина как-то странно дернулась. Я остановил ее и вылез посмотреть, что случилось. Оказалось — всего лишь прокол, поймали гвоздь в шину. Тут мне пришло в голову, что тормоза — тормозами, а, меняя колесо на крутом склоне, неплохо бы подложить под соседнее какую-нибудь каменюку посолидней. Огляделся и увидел, что шагах в десяти валяется как раз подходящая. Подошел к ней и только нагнулся, как почувствовал мощный пинок в зад и очутился на земле.

Через секунду до меня дошло, что это за моей спиной что-то взорвалось. Поднял голову и обнаружил вместо своей машины густое черное облако. Все еще не вполне осознавая происходящее, я поднялся и медленно, будто в дурном сне, побрел к тому, что минуту назад было моей тачкой.

Впечатление было такое, будто гигантская рука вскрыла ее, будто коробку консервов. Внутри было черно. На земле я увидел вставную челюсть папаши. Потом взгляд мой упал на то, что осталось от Сони, и я почувствовал, как содержимое желудка бурно устремилось вверх. Я торопливо кинулся к кустам… Прошу прощения, но при подобных обстоятельствах ничего другого не остается.

Вот так все и началось.

Глава 2

Моя добрая матушка Фелисити утверждала, что встречаются бедолаги, с детских лет отмеченные роком. Ни секунды не сомневаюсь, что в первую очередь она имела в виду меня. Это же надо — встретить такую девочку и так ее потерять! Не-ет, будь моя воля — связал бы своей паршивке-судьбе руки и ноги да выставил в Лувре, зевакам на обозрение…

Примерно такой глубины мысли крутились в моей голове, пока я приходил в себя. Не требовалось семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что виной всему — тот самый собачий ошейник. Не ошейник, а мечта террориста. Меня аж в дрожь кинуло, когда я вспомнил, как крутил в руках эту адскую штуковину. Надо же — целых десять дней она валялась в моей тачке, готовая рвануть от малейшего толчка!

Тут прибыли местные стражи порядка. С первого взгляда я понял, что с интеллектом у них все в порядке, — достаточно было увидеть их лбы: все как один — не шире околыша форменного кепи. Добавьте к этому глазки, тусклые, как у рыбы, три месяца провалявшейся в холодильнике, и вы получите о них полное представление. То обстоятельство, что они имеют дело с комиссаром секретной службы, — то бишь с вашим покорным слугой — нисколько их не впечатлило. Они узрели, что моя машина взорвалась именно в тот момент, когда я из нее вышел, и угробила двух пассажиров, нашли, что это подозрительно, — и ничто иное в их мозги проникнуть уже не могло. Их бригадир изложил мне это в весьма ученых терминах, усиленных повелительным наклонением. А поскольку в этой жизни он, судя по всему, знал только свой долг и таблицу умножения до пяти, то для более тонкого осмысления событий решил отвезти меня в жандармерию.

Я не возражал — в какой-то степени меня это даже устраивало. Терпеть не могу быть мишенью, но ничего не имею против расширенной аудитории.

Короче, притащились мы в местный участок. Ну, все, как обычно: выбеленные известкой стены пестрят объявлениями, ветхие столы шатаются, с какой стороны ни притронься, а служивые, тут же решившие взять меня в оборот, еще тупее первых — насколько это, конечно, возможно. Я уж решил, что попал за кулисы Фоли-Бержер. Однако они упорно не хотели оставить меня в покое, и единственное, что оставалось, — навесить им на уши побольше лапши. И я взорвался как фейерверк. Рассказывал им, какая я большая шишка в Париже, как одно мое имя заставляет мелюзгу вроде них вставать во фрунт, и объяснил, что с ними будет, если они не предоставят мне любую мыслимую помощь вместо того, чтобы меня ловить.

Я орал так громко, что лейтенант сдался. Правда, предварительно изучив мои бумаги разве что не под микроскопом.

— Хорошо, господин комиссар, чего вы хотите?

— Наконец-то, — облегченно вздыхаю я. Видать, парень встал с той ноги. А может, жена ему нынче угодила… Впрочем, меня это не касается. — Позвонить в Париж, — говорю.

— Ради Бога, — тут же соглашается он. — Только сначала я предупрежу службу в Гренобле.

Почему бы и нет? Я подождал, пока он выполнит все формальности, а потом набрал номер. Вроде мне уже случалось вам говорить, в чем основное достоинство старика? Он никогда не вылазит из своей конуры. Когда ни позвони — всегда на проводе.

— Здравствуй, Сан-Антонио, — проскрипел он в своей обычной манере.

— Привет, патрон.

— Как отдыхается?

Может, я от всех переживаний мнительным стал, но в голосе его мне отчетливо послышалась насмешка. Сам-то он отдых презирает, а отпуска не брал с тех самых пор, как стал во главе нашей службы.

— Потрясно отдыхается, — говорю я и излагаю всю историю, начиная от издыхающей на дороге собаки.

— Очень любопытно, — лениво бормочет он.

Ну да меня не обманешь — слишком давно мы знакомы. Я понимаю, что мысленно он взвился до потолка.

— Вы полагаете? — тем же тоном парирую я.

— Стало быть, в ошейнике была взрывчатка, — продолжает он, обращаясь больше к себе, чем ко мне. — И сильная. Маленькая антенна служила взрывателем. Наверное, та девица нечаянно привела его в действие.

Я молчу. Да и что тут скажешь?

— Ты, случаем, не читал такую повестушку — «Капут»? — внезапно интересуется шеф.

Ничего себе. Нашел время для разговоров о литературе.

— Нет вроде…

— Хотя конечно, куда тебе. Она давно вышла. Так вот, в ней рассказывается, как в последней войне Советы дрессировали собак, чтобы взрывать немецкие танки. Псов, понимаешь, учили брать еду из-под гусениц. А когда начиналась танковая атака, их и запускали. У этих животин тоже взрывчатка была на шее, а антенна служила детонатором.

— Вы что же, стало быть, считаете — эту собачку из России притащили? — съязвил я, забыв, что с юмором у старика слабовато.

— Разумеется, нет, — сухо ответил он. — Но кто-то мог набрести на ту же мысль. Где, говоришь, ты видел собаку?

— Шоссе Леон — Гренобль, поворот на Ля-Гриф.

— А ты не думаешь?… — начал он.

— Думаю, — согласился я. — Неплохо бы там поспрошать. Только на мне повисли ребята из местной полиции. Вы не можете меня от них избавить?

— Сейчас позвоню в Гренобль.

— Вот и чудесно. Буду держать вас в курсе.

— Я на это рассчитываю, — с достоинством обронил он, вешая трубку.

Я тоже швырнул свою на рычаг. Через минуту раздался звонок. После короткого разговора мой лейтенант, став донельзя почтительным, объявил, что и сам он, и его бойскауты полностью к моим услугам и жаждут распоряжений.

Я объяснил ему, что требуется самая малость — поскорее доставить меня в гостиницу, поскольку я в силу обстоятельств остался без колес. Там я надеялся раздобыть что-нибудь подходящее, не сомневаясь, что Дюбон меня в беде не оставит.

Дюбон, если вы еще не забыли, — хозяин гостиницы и мой старый друг. Личность, надо сказать, довольно своеобразная — кем-кем, а пай-мальчиком его уж точно не назовешь. Я, правда, так и не смог понять, чего его вдруг потянуло в эту коробку, но в его биографии и не такие зигзаги случались. Для начала он закончил Лионскую консерваторию по классу органа и даже успел стать лауреатом какого-то конкурса. Но тут началась война и парня потянуло на подвиги. Он был одним из первых французов, перешедших Рейн, — за что и получил в петлицу ленточку Почетного легиона. Стоит ему куда-нибудь войти — женщины ложатся штабелем, а если кому из мужчин это не нравится — он отправляет беднягу в окно, не затрудняясь тем, чтобы его открыть, и не беспокоясь о том, на каком этаже находится.

Час спустя я с большой помпой причалил к его коробке со жратвой. Дюбон играл в белот с моим соседом-профессором и, как водится, выигрывал.

— У тебя найдется пара секунд? — шепнул я.

Он швырнул на ковер свой выигрыш и потащил меня в угол зала.

— Представь себе… — начал я.

— Знаю, знаю, — отмахнулся он. — Из-за тебя я потерял двух клиентов.

— Ты в курсе? — удивился я. — Откуда?

— Сорока на хвосте принесла, — ухмыльнулся Дюбон. — Ну, еще поставщик подкинул кое-какие подробности. Кстати, из-за меня можешь не переживать: потеряв эту парочку, я приобрел прорву новых. Люди — они что мухи: на падаль стаями слетаются. Я с утра поставщиков обзваниваю — припасов не хватает. Между прочим, а как это у тебя так лихо получилось? Ты что, в своей тачке бенгальские огни перевозил?

Я изложил ему историю с собакой.

— Обидно, — вздохнул Дюбон. — Староват я стал для таких дел. Так и скисну тут, в этом отеле.

— Ничего, у тебя тут тоже развлечений хватает, — утешил я его. — Только смотри, приятель, личная просьба: рот на замок.

— Ты же знаешь — могила болтливее меня, — снова вздохнул он. — На ней все-таки что-нибудь да написано. Слушай, а ты сам-то хоть что-нибудь понимаешь в этой истории? У нас ведь, знаешь, собаки, начиненные взрывчаткой, на дорогах не каждый день бегают. Я так соображаю, что повезло тому парнишке, которому она предназначалась. Вместо него она досталась на ужин одному моему приятелю. Ты его знаешь, вроде бы, — Сан-Антонио его зовут. Ей-богу, старик, ни с кем больше таких фокусов не случается — только с тобой!

— Кончай причитать, — оборвал я его. — Мне тачка нужна. Можешь помочь? Хочу прокатиться в этот чертов Ла Грив.

Он задумчиво поскреб бритую макушку.

— Ну, если не боишься выглядеть не вполне элегантно — так и быть, дам тебе мой джип. Не карета, конечно, но четыре колеса есть. И все ведущие.

— Заметано.

Мы вышли на стоянку.

— Вон она, — кивнул Дюбон. — Бак полон. Только постарайся не отправить за облака хоть эту. У меня к ней слабость — уж больно подходит по размеру к моему скелету.

Я было решил тут же и отчалить, но желудок категорически запротестовал. Он кричал от голода, как ласточка перед бурей.

Я поделился с Дюбоном этим ценным наблюдением.

— А как же! — согласился он. — Перед выходом на дело непременно надо пожрать, уж я-то знаю. Пустой живот годится только на барабан. Скажи там повару, пусть поджарит еще одного цыпленка-кэрри. Говорят, английская королева его одобряет.

Я тоже. У этой птички есть одна замечательная особенность — она чертовски возбуждает жажду.

Глава 3

У Дюбона для мужских глоток всегда найдется глоток «Помара». Не знаю, где он добывает это пойло, но делает его отнюдь не кооператив водолазов с альпийских вершин, могу вас уверить. Нектар. Уничтожив на пару литра три, мы и на сей раз пришли к единодушному мнению, что жизнь стоит прожить. Потом посмотрели на часы и решили повторить.

— Куда ты попрешься в такую пору? — заметил Дюбон. — На место приедешь аккурат среди ночи, все двери будут закрыты. Поселяне, знаешь ли, в это время тоже имеют обыкновение дрыхнуть.

— Ерунда, — после минутного раздумья возразил я. — Тебе никто не говорил, что крестьяне спят вполглаза? Они боятся, что кто-нибудь подожжет их амбар. А если я появлюсь у них среди ночи, это может оказаться очень даже небесполезно. Психологический шок делает людей разговорчивыми. Понял?

— Тебе судить — ты у нас в этих вопросах специалист. Только сдается мне, что ты попусту ударился в поэзию, приписывая этим буйволам наличие психологии. Им это не присуще.

Я объявил, что не разделяю его пессимизма, и мы простились, торжественно пожав друг другу руки.

По альпийским дорогам я несся со скоростью, которой позавидовал бы сам доблестный Фанжио. Ночь была полна зыбких, мигающих огней от автомобильных фар. Наличествовала и луна — на сей раз она решила поиграть в японский флаг и по такому случаю была кругла, как биллиардный шар. Погода, как вы уже поняли, была отличная и навевала поэтические образы. Я молнией проскочил Гренобль, потом Вуарон и прибыл на место в рекордный срок.

Управлять джипом Дюбона — сплошное удовольствие. В Ла Грив я влетел на скорости сто километров в час.

Для здешних горных краев местечко довольно плоское. Ведь городок — ряд унылых домиков вдоль шоссе. Я быстро нашел поворот, где прикончил раненую собаку, — оказалось, это в двух шагах от бистро, обозначенного пыльной витриной с двумя бутылками неизвестного предназначения и рекламой кока-колы.

Почему бы мне сразу не приступить к делу? В распивочных обычно обо всем хоть что-нибудь да знают.

Приближаюсь и барабаню в ставни, закрывающие стеклянную дверь.

Спустя минуту я все еще слышу шум только собственного дыхания. Повторяю эксперимент, и — ура! — одно из окон первого этажа освещается. За мутным стеклом обозначаются расплывчатые контуры лица — по всей видимости, человеческого, ибо хриплый женский голос задает традиционный вопрос: «Кто там?» Отвечаю магическим словом «полиция».

— Господи, — бормочет женщина.

Главные слова сказаны. Через минуту дверь открывается.

— Вы хозяйка бистро? — осведомляюсь я.

— Да.

Она моргает глазами. Щеки ее свисают двумя дряблыми складками. Халат она как будто нашла на свалке. Лет этой милой даме где-то в районе пятидесяти — точнее, можно было бы ей столько дать, если бы у нее нашлось хоть на десять кругляшек кокетства. Но, похоже, столь ценное качество напрочь отсутствует в ее обиходе. Не мылась она, судя по всему, с тех самых пор, как в последний раз попала под дождь. От нее разит бойней.

Вхожу. Бистро, как и следовало ожидать, вполне под стать хозяйке.

— Что случилось? — с беспокойством повторяет она.

Я демонстрирую ей удостоверение:

— Извините, что беспокою среди ночи, но служба обязывает.

Затем немедленно перехожу к делу, чтобы у нее не успел возникнуть соблазн наплести мне с три короба.

— Десять дней тому назад на шоссе, в двух шагах отсюда, раздавили собаку. Вы вспоминаете?

— Собака? — обалдело переспрашивает она.

— Да. Такое, знаете, животное на четырех лапках с острой мордочкой. Делает «гав-гав». Та, о которой я говорю, была белая. Не породистая — понимаете, что я имею в виду? Как будто она произошла от скрещения дворняжки и газовщика.

— Ах, эта! — восклицает госпожа грязнуля. — Она валялась на краю оврага, возле бензонасоса.

— Точно.

Я поднимаю на нее глаза и усиливаю вольтаж до максимума. В таком состоянии ваш друг Сан-Антонио способен загипнотизировать добрую дюжину кобр, а не то что какую-то замарашку.

— Кому он принадлежит, этот Туту? — самым нежным голосом воркую я.

— Не знаю, — лепечет дивное создание, не сводя с меня покорного взора.

— То есть как? — удивляюсь я. — Вы хотите сказать, что не знаете, как выглядят здешние собаки?

Красотка понимает не сразу. Однако постепенно до нее начинает доходить.

— Знаю, — обижается она. — Только эта — ну, о которой вы говорите, — она не здешняя. Похоже, выпала из машины. И Дэдэ-оборванец — он тут мусор убирает — тоже ее не знает.

Я аж скривился с досады, понимая, что, скорее всего, грязнуля не врет.

— Что с ней стало?

— С собакой? — обалдело переспрашивает она.

— Да.

— Дэдэ ее убрал.

— Где он живет, этот ваш Дэдэ?

Она выходит на порог своего ранчо и простирает длань в сторону одинокого дома, торчащего вдалеке, среди полей, тянущихся вдоль железной дороги.

— Там.

— Спасибо, — вежливо благодарю я и, мучимый желанием зажать нос, наконец не выдерживаю: — Не смею больше мешать вам, мадам, а то ваша ванна совсем остынет.

Она удивленно распахивает пасть, демонстрируя гнилые обломки зубов, да так и застывает в дверях, провожая меня оторопелым взглядом, пока я торопливо ретируюсь к верному джипу.

Итак, пес был не местным. Похоже, дело дохлое.

Это нехитрое соображение вертится у меня в голове, пока я преодолеваю пространство по направлению к хижине Дэдэ, отлично сознавая бессмысленность этого предприятия. Что мне делать у этого уважаемого муниципального служащего? Спросить, что он сделал с трупом Медора? А то я сам не знаю ответ? Зашвырнул, конечно, на кучу мусора. Положим, я его даже найду, — ну и что? Труп собаки еще менее болтлив, чем труп человека. У нее нет отпечатков пальцев, хранящихся в полицейской картотеке; на ее шерсти я вряд ли найду бирку из прачечной или фамилию портного. Даже любимое вещественное доказательство всех Шерлоков Холмсов — грязь из-под ногтей — вряд ли сообщит мне что-либо важное. Короче, все это глупо. Если мои коллеги узнают об этой вылазке, они будут так смеяться над моей дуростью, что мне придется приклеивать фальшивую бороду, входя в контору.

Предаваясь столь горестным раздумьям, я достиг наконец жилища Дэдэ. Типичная трущоба. В крыше дырки — специально, чтобы облегчить доступ Деду Морозу. Дверные петли сляпаны из двух коробок из-под сардин, а в окнах стекла мирно соседствуют с кусками картона.

Догадываюсь, что в золоте Дэдэ не купается.

Кидаю взгляд на часы. Почти три часа ночи. Не самое общепринятое время для визитов. Не сомневаюсь, что уже с завтрашнего дня мой поход по округе будет прокомментирован аборигенами сверху донизу. В долгие зимние вечера он будет излагаться сразу вслед за историей о сером волке.

Сон у мусорщика буквально свинцовый. Я колочу в дверь, вопя: «Эй, Дэдэ!», без всякого результата. И лишь через четверть часа, когда я уже подумываю, не пора ли перестать надрываться, изнутри слышится мощный зевок. Потом кто-то ворчит, потягивается, откашливается…

— Эй, Дэдэ! — снова ору я.

Слышу ленивые, шаркающие шаги. Потом чиркает спичка — раз, другой, третий: наверняка отсырела. «Дерьмо», — бурчит пропитой голос, и я понимаю причину столь беспробудного сна: обитатель хижины просто-напросто мертвецки пьян.

Наконец, отказавшись от бесплодных попыток зажечь свет, он на ощупь добирается до двери и отодвигает засов. Я уже приготовил электрический фонарик и в тот момент, когда дверь открывается, включаю его — по опыту знаю, что в таких обстоятельствах неожиданный луч света действует не хуже хорошего удара по морде.

Внезапно высвеченная, передо мной во всех деталях предстает дикая, опухшая физиономия с глазами потревоженной средь бела дня совы.

— Привет, Дэдэ, — мило здороваюсь я, вталкиваю его в помещение и вхожу следом. Осматриваюсь и преисполняюсь к обитателю хибары невольного уважения: он умудрился свести проблему меблировки практически к нулю. Похоже, в душе этот тип — своего рода авангардист. Посреди комнаты он водрузил ванну в стиле Карла Десятого, доверху набив ее сеном. Ночью она служит ему кроватью, а днем, накрытая крышкой, — столом. На секунду задумываюсь: достанет ли у кого-нибудь ума, когда обитатель хибары преставится, отпилить у ванны ножки? Получился бы первоклассный гроб…

На хлипкой этажерке замечаю керосиновую лампу, а на полу — коробок и рассыпанные спички.

— Как думаешь, Дэдэ, — как можно дружелюбнее обращаюсь к мусорщику, — если зажечь эту лампу — сможем мы увидеть друг друга?

— Спички отсырели, — хрипит он.

— Просто ты не знаешь, с какой стороны они зажигаются. Сейчас посмотрим.

Я зажигаю лампу, поправляю чадящий фитиль и засовываю мой электрический фонарик в карман. И тут же разражаюсь гомерическим хохотом, только сейчас обратив внимание на изысканность костюма собеседника. Кроме залатанной рубашки, на нем ничего нет. Однако он настолько не отошел после вчерашнего, что ему совершенно наплевать, прикрывает какая-нибудь тряпка его яйца или они болтаются на свободе. Сейчас он куда больше озабочен тем, кто это столь неожиданно к нему пожаловал.

— Здравствуйте, — вежливо бормочет он.

Я тронут.

— Почему бы тебе не надеть свои штаны, Дэдэ? — столь же вежливо интересуюсь я.

Он наконец замечает, что не вполне одет, и торопливо запихивает свое жалкое мужество в вытертые вельветовые брюки.

— Не пугайся, дорогой, — продолжаю я, — мне только нужно кое о чем тебя спросить.

— О чем это? — каркает он.

— Помнишь ту белую собаку, которую задавили на дороге? Что ты с ней сделал?

— И вы о том же? — бормочет пьяница.

— Как это — о том же? — я аж подпрыгиваю от неожиданности.

Дэдэ трет глаза и, судя по всему, отчаянно пытается привести в действие свои одеревеневшие мозги.

— Чевой-то? — вопрошает он.

— Почему ты сказал, что я о том же?

Он снова трет глаза, и, кажется, на сей раз туман в его голове малость проясняется. До него потихоньку начинает доходить, что мое присутствие в его хибаре в такой час не соответствует не только правилам приличия, но и французскому законодательству.

— Чего вы от меня хотите? — ворчит он. — Собаку? Нет у меня собаки.

И я внезапно вижу в его глазах безумный страх. Та-ак! Это еще откуда? Чего он так внезапно испугался?

— Я не говорю, что у тебя есть собака, дружище, — увещеваю его я, — Просто хочу поговорить о белой собаке. Помнишь, ты подобрал ее на дороге? Куда ты ее дел?

Дэдэ не отвечает, лишь молча переминается с ноги на ногу.

— Не стоит играть в прятки, — мягко говорю я. — Отвечай лучше: куда ты задевал ее скелет?

И тут начинается непредвиденное: Дэдэ плачет. Я обескуражен. Он ревет, как маленький, задыхаясь от рыданий, смахивая грязными лапками слезы, пуская слюну и подвывая. У меня внутри все аж переворачивается, как машина на ходу во время гололеда.

— Ну, папаша, — мурлычу я, кладя руку ему на плечо. — Что это с тобой приключилось? Что за страшное горе?

— Это не я, — хнычет Дэдэ. — Правда, не я.

— Что не ты?

— Не я взял ее ошейник!

Глава 4

А, парни? Признайте, что у крошки Сан-Антонио есть нюх! Каким идиотизмом казалось с первого взгляда искать этот злосчастный собачий труп. Я, правда, и до сих пор не знаю, зачем он мне нужен, — чтобы это выяснить, надо переждать, когда Дэдэ перестанет хныкать. Не трудно сообразить, что его слезы в немалой части состоят из выпитого вчера красного вина. Из всех человеческих огорчений огорчения пьяниц — самые искренние, но и самые короткие. Не проходит и нескольких минут, как мой собеседник обретает утраченное равновесие. Он успел отрезветь, и взгляд его меняет выражение. Теперь передо мной не престарелый мальчик, витающий в облаках, а крестьянин, унаследовавший от бесчисленных поколений предков хитрость и недоверчивость. Рот у него на запоре, а глазки так и бегают.

— Вот и хорошо, Дэдэ, — одобрительно кидаю я. — Вижу, ты снова в форме. Читать умеешь?

Он кивает.

Достаю удостоверение.

— Видишь? Большими буквами: «полиция».

Для любого обывателя это конец. Когда перед ним произносят это слово, он вянет, как осенний салат. Дэдэ — не исключение. От испуга он икает. Потом его охватывает дрожь.

— А теперь я проясню тебе твое положение, — задушевно говорю я. — Вариант первый: ты мне выкладываешь все, что знаешь насчет дохлой собаки. Я уверен, что кое-что ты знаешь, — у меня свои сведения. Вариант второй: ты молчишь. Тогда я достаю свой шпалер и у тебя начинаются неприятности. Какие? Трудно предсказать заранее. Ты меня понимаешь?

— Но я же ничего не сделал, — бормочет он. — Я ничего такого не сделал…

— Знаю, — прерываю, я. — Никто и не упрекает тебя в том, что ты что-то сделал. Просто ты знаешь вещи, о которых вот сейчас, немедленно, мне и расскажешь.

— Ничего я не знаю, господин полицейский. Ничего-ничего.

— По-моему, ты начинаешь себя плохо вести, — замечаю я. — Не будь идиотом, а то наживешь неприятности. Ну-ка, говори!

— Я ничего не знаю, — тряся головой, продолжает дудеть он.

Вот упрямая рожа! Меня такие до белого каления доводят. Вот и сейчас, не успел я сдержаться, как мой кулак совершенно самостоятельно, без малейшего моего вмешательства, отправился на прогулку. Приземлился он, как и следовало ожидать, точно на подбородке Дэдэ. Тот покачнулся и рухнул.

Я наклоняюсь над несчастным. Он в обмороке и уже успел напустить под себя лужу. По опыту знаю: единственное, чем его можно сейчас привести в себя, — хороший глоток чего-нибудь с градусами. Осматриваюсь и замечаю в стене лачуги маленькую дверцу. Открываю — как и следовало ожидать, внутри полно бутылок, но все до омерзения пусты. Неторопливо их перебираю в надежде найти хоть одну недопитую и натыкаюсь на ржавую коробку из-под бисквитов. Поддеваю ногтем крышку и невольно присвистываю при виде пяти красивых радужных бумажек по десять штук каждая. Новенькие, заразы!

Готов побожиться — почему бы и нет? все грешат, не исключая самого папу: мой новый приятель Дэдэ — отнюдь не экономный муравей в шерстяных носках. Он за радости жизни. Пьет свою долю, а если представляется возможность, то и чужую. Как хотите, а я не в состоянии представить его экономящим пару монет из своего грошового заработка. Поэтому я беру свою находку и возвращаюсь к месту его успокоения — по счастью, еще не вечного: он как раз приходит в сознание. Я его встряхиваю; он хлопает ресницами, взирая на меня без особой симпатии.

— Веселей, — подбадриваю я его. — Держу пари, сейчас ты заговоришь.

— Я ничего не знаю! — яростно хрипит Дэдэ.

Похоже, я ошибся, считая его обычным алкашом, готовым размякнуть от первого же тычка. Паренек-то, оказывается, из контрастных. Однако глаза его уже узрели купюры в моей руке и наполняются ужасом: парнишка явно узнал эти бумажки и начинает портить себе кровь. Мне остается лишь активизировать сей полезный процесс. Достаю коробок, зажигаю спичку и приближаю огонек к деньгам.

— Ты всегда такой тупой, Дэдэ, или от холода отупел? — самым вежливым тоном осведомляюсь я. — Давай-ка немножко погреемся. Ты не против?

Я не ошибся: он действительно прежде всего крестьянин.

— Нет! — истошно вопит он.

Я отодвигаю пламя:

— Так ты будешь говорить?

— Да, — он морщит лоб в нечеловеческом мыслительном усилии. — Это собака… за ней пришли на следующий день после того, как я ее подобрал.

— Кто?

— Дама.

— Продолжай, — подбадриваю я его. — Я тебя слушаю.

— Она пришла вечером — я как раз ел суп. Спросила, не я ли подобрал издохшую собаку. Я говорю: да, мол, а что? Она как расхнычется: это ее любимая собачка, она ею очень дорожит, потому как, мол, подарок ее умершего друга… В общем, повел я ее на свалку, туда, где всегда вываливаю свой бак. Там мы псину и нашли. Дама к ней как бросится! И тут же спрашивает: «А где ошейник?» Я ей: «Какой ошейник?» Она прямо взбеленилась: «Куда вы дели его ошейник?» А я никак понять не могу, о чем речь-то? Спрашивала про собаку — вот тебе собака… Она знай себе твердит: «Куда вы дели ее ошейник? У нее был ошейник — где он?» Я наконец сообразил — не было, говорю, на этой скотине никакого ошейника. Тут она вытащила из сумочки пистолет и орет: дескать, если не отдам ей ошейника, она меня пристрелит. А как я его отдам? Я ведь и правда…

— Знаю, — успокоил я его. — Ты ее нашел без ошейника.

— А, вы в курсе? — удивился Дэдэ.

— В курсе, в курсе. Что дальше?

— Дальше? — пожал плечами мусорщик. — Ну, поуспокоилась она, спрятала свой пистолет, а взамен достала вот эти бумажки. Сунула их мне и заставила поклясться, что буду молчать. Обещала, что если хоть слово кому скажу, то меня она пристрелит, а лачугу мою спалит.

Что ж, папаша честно заслужил награду.

— Не бойся, дружище, — успокоил я его, возвращая деньги. — Бабы вечно обещают одно, а делают совсем другое. Ты просишь их сердце, а они взамен дают тебе свой зад, да еще версальский лицей в придачу. Можешь не волноваться — я о нашей беседе никому не скажу. Так что пропивай эти монеты на здоровье.

Он торопливо прячет свое сокровище за пазуху.

— Только, уж извини, мне нужно кое-что уточнить, — добавляю я.

Дэдэ охотно кивает — получив обратно башли, он преисполнился благодарности и готов на все.

— Как выглядела эта женщина?

Дэдэ погружается в размышления. Глаза его закрываются, брови сдвигаются, лоб наморщен — чувствуется титаническая концентрация мысли; я даже начинаю опасаться, не взорвался бы у бедняги череп от такого интеллектуального напряжения.

— Она была красива! — наконец триумфально возвещает он.

— Блондинка? — интересуюсь я.

— Нет.

— Брюнетка?

— Да.

— Глаза, рот, нос, одежда, манера разговаривать, — терпеливо перечисляю я.

Терпения, которое мне потребовалось в последующие полчаса, хватило бы на добрый десяток ангелов. Каждую деталь приходилось буквально выковыривать из его черепушки. Однако в конце концов я все-таки получил некоторое представление об этой малышке с собакой — образ, надо сказать, возник вполне аппетитный. Высокая томная брюнетка лет тридцати, с полными губами, в светло-голубом плаще. На пальце руки, державшей пистолет (Дэдэ не смог внятно ответить, правая то была рука или левая), — кольцо с большим синим камнем.

Выяснив эти подробности, я настолько преисполнился уважения к собственным способностям, что попытался вытянуть из Дэдэ хоть что-нибудь о машине, на которой разъезжала красотка. И тут же шлепнулся мордой в грязь. Оказывается, она приехала — ни за что не поверите — на велосипеде!

— В-велосипеде? — заикаясь, переспросил я.

— Синем, — уточнил он.

Похоже, мадам отдает предпочтение этому цвету. Плащ, кольцо, велосипед…

— А раньше ты ее не видел? — уточняю я.

— Нет, никогда.

— Но, раз она приехала на велосипеде, значит, живет где-нибудь неподалеку, — предполагаю я.

Дэдэ не отрицает такой возможности, но повторяет, что раньше с этой дамой не встречался. И я понимаю, что больше мне из него ничего не выжать.

— Ладно, папаша, можешь досыпать, я ухожу. На прощание могу посоветовать то же, что посоветовала тебе твоя приятельница: держи язык за зубами. Если хоть слово вякнешь — я всажу тебе пулю в печенку. А потом, хоть я и не жесток, четвертую и отправлю в камеру пыток — там тебе покажут, где раки зимуют. Причем самым научным способом.

— Понял, — испуганно бормочет он.

Положим, в последнем я сомневаюсь, но главное до него, кажется, все-таки дошло.

— Доброй ночи, Дэдэ, — прощаюсь я и выбираюсь на воздух.

Первые тусклые цветы грядущего дня расцветают на горизонте; луна бледнеет, как финансист, получивший приглашение на конфиденциальный разговор с министром финансов. Короче, день наступает. Я чувствую, что чертовски вымотался. Вчерашняя передряга, плюс ночные приключения, плюс остатки дюбоновского «Помара», все еще плещущие в моем желудке… Короче, вот-вот захочется спать, а потому пора присмотреть какой-нибудь отель. Я не торопясь погоняю свой джип, любуясь начинающимся днем. Природа, играющая в красавицу, всегда действует на меня расслабляюще. Я ведь уже, помнится, говорил вам и буду повторять, пока вы не околеете: ваш приятель Сан-Антонио — поэт!

Честно говоря, я нимало не сомневаюсь, что истинное мое призвание — рифмы, а не пороки и ошибки моих современников. Мне бы рифмовать слова, которые не рифмуются (и не имеют особого смысла), печатать все это в изданиях, закрытых, как коробки с сардинами… Имел бы успех, привык бы по часу торчать утром перед зеркалом, с почтением разглядывая собственную физиономию, очаровывал бы баронесс… Старые дамы именовали бы меня метром, молодые люди — старым хреном… И сейчас, когда день пытается приоткрыть новые тайны моей бурной карьеры, я ослеплял бы трепещущую от восторга аудиторию повелительными наклонениями. Но жизнь есть жизнь, и она вечно заносит человека совсем не туда, куда бы ему хотелось.

В агенты я попал, потому что у меня были определенные способности, и бесполезно об этом жалеть. Когда играешь в белот, первое правило — не завидовать картам противника, а довольствоваться своими. Вы так не думаете? Банда недоумков.

Итак, заря с бархатными пальцами во всей красе. Время, когда молодые девчонки вздыхают во сне об «этом», но могут лишь вздыхать, потому что слишком ленивы, чтобы вылезти из постели.

Замечаю парня на обочине. Судя по вытянутой физиономии и лопате на плече, красота восхода ему до лампочки. Может, он укажет мне гостиницу, где я смогу всхрапнуть? Останавливаюсь и задаю вопрос. Он долго изучает черты моего лица, и, похоже, они кажутся ему вполне приемлемыми. Во всяком случае, он сообщает, что через сотню шагов имеет быть гараж, а при нем бистро. Койки там, по его словам, тоже сдаются.

Из указанного дома лениво плывет в рассветное небо струя дыма. Хороший знак. Ставни еще не открыты, но из-под двери вырывается луч света. Стучу. Открывает тип средних лет с красным бандажом поверх фланелевой рубашки. Объясняю ему, что просидел за рулем всю ночь и чертовски устал. Затем высказываю соображение, что стакан сока и кусок чего-нибудь съедобного еще способны вернуть меня к жизни.

— Войдите, — говорит он.

Глава 5

У кофе вкус долго и обстоятельно ношенных носков. Но я вспоминаю обо всех героях, погибших, чтобы обеспечить нам лучшую жизнь, и это помогает мне проглотить упомянутый напиток. К тому же он горячий. Тем не менее, свершив сей подвиг, я чувствую себя разбитым, как велогонщик, по ошибке проскочивший «Тур де Франс» за один день. Ноги у меня подгибаются, а в венах, похоже, течет овсяный сироп.

— Как добраться до моей комнаты? — с трудом вопрошаю я у хозяина.

Он приглашает следовать за ним. Начинаем восхождение по деревянной лестнице с шатающимися ступеньками.

— Осторожнее, — предупреждает мой Вергилий.

Предупреждение представляется мне отнюдь не лишним. Не сомневаюсь, что последний парень, пытавшийся подняться по этой лестнице в пьяном виде, уже успокоился на тихом местном кладбище и не сможет поделиться ощущениями. Чтобы спокойно взбираться по данному сооружению, надо лет десять поработать у Барнума[30].

Наконец мы достигаем второго этажа, и хозяин толкает нужную дверь. Она натужно стонет, умоляя угостить хоть капелькой машинного масла. Келья, предстающая моим глазам, как нельзя лучше подошла бы монаху, одержимому идеей умерщвления плоти. Все в ней грязно, гнило и вдобавок завешано фестонами паутины.

— Вот, — говорит мой проводник, немного стесняясь. — Не шикарно, но мы в деревне.

— Не хуже, чем у негров, — подтверждаю я.

Поскольку хозяин наверняка не знает, как там у негров, он соглашается.

— Отлить не хотите? — неожиданно интересуется он затем.

Столь доверительный вопрос меня слегка удивляет, но подобная предусмотрительность заслуживает уважения.

— Не сейчас, — как можно вежливее ответствую я, — но если это случится еще до Рождества, я не буду удивлен.

Выясняется, что для этого надо спуститься вниз и завернуть за дом.

— О'кей, — соглашаюсь я, — постараюсь найти.

— Нет, — оказывается, он еще не окончил, — за домом вы увидите сад. Пройдете вглубь. Во-он, видите — вскопанная земля? Это там.

Я отчаянно борюсь с желанием выбросить его в то самое окно, куда он тычет пальцем, но в этот момент он наконец уходит. Хлопаю по рассаднику насекомых, именуемому здесь кроватью, дабы предупредить клопов, что пища прибыла, и падаю, на ложе. Две секунды спустя я уже храплю с такой страстью, что соседи, скорее всего, забегают к хозяину полюбопытствовать, хорошо ли работает его новая бензопила.

Просыпаюсь со странным чувством, будто в голове забрезжила какая-то идея, но не могу понять, какая именно. Это мешает. Подхожу к окну. Погода терпимая. Потягиваюсь и добросовестно наполняю легкие деревенским воздухом. Природа зеленеет. В любом случае курс хлорофилла мне не повредит.

Под окном я увидел бензоколонку. Потом шоссе, по которому с грохотом катятся грузовики. Напротив гостиницы от шоссе отходил проселок и карабкался к деревушке, пристроившейся на вершине холма. Я продолжал принюхиваться к чистому воздуху, но в черепушке мысли рванули, как машины на зеленый свет. Красотка на синем велосипеде наверняка обреталась где-нибудь поблизости. Женщина, способная дать такую сумму бродяге типа Дэдэ, чтобы заткнуть ему пасть, должна обладать средством передвижения надежнее вело. Следовательно — машиной. Если так — должна же она где-то заправляться, верно? Ну а коли она живет в здешней округе, то почему бы ей не заправляться у моего хозяина?

Я спускаюсь. Объект моего интереса занят: жарит в масле лук. На столе лежит кусок вырезки, толстый, как левый окорок Мохаммеда Али. Мой желудок деликатно тянет меня за рукав и сообщает, что хороший кусок мяса с луком всегда был его идеалом. Я делюсь этим известием с хозяином. Он молча водружает на стол еще один прибор. Через четверть часа я без труда нахожу общий язык с роскошной отбивной.

Мой патрон не болтлив, но и не угрюм. Дожидаюсь, когда он, на секунду оторвавшись от завтрака, поднимает на меня глаза, и мило интересуюсь, доволен ли он своим бистро.

— Да вроде ничего, — не без удовольствия бурчит он.

Добавляю, что, по моим соображениям, и место здесь неплохое. Оказывается, он, поскольку здесь родился, находит его превосходным.

— Такое бойкое шоссе должно приносить неплохие денежки, — замечаю я.

— Это уж точно, — подтверждает он. — Тут не только проезжие, сюда люди и в отпуск приезжают. Немного, но все-таки…

Пожалуй, пора. Сами можете судить, сколько я уже принял мер предосторожности, чтобы не испугать парня.

— Действительно, — начинаю я, — я тут, когда в прошлый раз проезжал, даже одну знакомую видел. На велосипеде ехала. А я с приятелем был, да еще торопился, — ну и не стал останавливаться. Теперь жалею. Шикарная девчонка, я бы не прочь снова ее отыскать, вспомнить прошедшие денечки.

— У меня так с Анжелой получилось, — ухмыляется мой собеседник. — Горячая деваха была, что твой уголь, всегда не прочь на спинку опрокинуться…

Влип! Битых минут пятнадцать после этого я вынужден был внимать его воспоминаниям о родинках на теле Анжелы и о том, как она орала; когда он делал ей «китайскую тележку» и «рекомендательное письмо». Впрочем, без особого отвращения: для людей моей профессии такие любители поговорить о себе — сущая находка.

Дождавшись, когда он окончательно погрузится в прошлое, возвращаюсь к своему вопросу.

— Эта девчонка, — лепечу я самым несчастным голосом, — чем больше я о ней думаю, тем больше жалею, что не остановился. Может, вы ее заметили?

— А что? — благодушно соглашается старый обожатель Анжелы. — Вполне даже может быть.

Я ни секунды не сомневаюсь, что мои амуры интересуют его не больше, нежели здоровье японского императора. Но я — его клиент, и по доброй французской традиции он считает необходимым быть со мной вежливым.

— Она красива, — повторяю я. — Высокая, тонкая брюнетка. Черные глаза — кажется, что они смотрят тебе прямо в душу. Любит синий цвет, просто помешана на нем. Носит синий плащ. Велосипед у нее тоже синий. А еще — кольцом с синим камнем.

— Кольцо… — бормочет старикан.

— Огромное, — уточняю я. — Понимаете, что я имею в виду?

— Да, — кивает он. — Видел я ее раза три-четыре.

— Кроме шуток?

— Ну.

— А где она живет, не знаете?

— Нет.

Оп-ля! Вот я и получил драгоценные сведения. Теперь можно быть уверенным, что красотка с раздавленной собакой действительно обретается где-то поблизости. От того, как легко все вышло, я даже малость растерялся.

— Слушайте, папаша, — умоляюще хриплю я, — может, все же сообразите, где ее искать? Я должен ее найти! Черт возьми, такая девка… да я за ней — хоть вплавь до самой Америки! Когда вы ее видели, она была на велосипеде?

— Один раз, — рассудительно объясняет хозяин. — А второй — на машине; у меня и заправлялась. Как раз тогда я это кольцо и заприметил. Думаете, это голубой бриллиант?

— Вряд ли, — сомневаюсь я. — Скорее византийский хрусталь.

— Не может быть, — удивляется старый дурак. — Ей-богу?

Но мне уже не до кольца. Надо ковать железо, пока горячо.

— Какая у нее машина? — торопливо спрашиваю я.

— «Ситроен. ДС».

— Цвет?

— Черная.

— В машине она была одна?

— Нет, с каким-то парнем. Знаете, такой, африканского типа.

— Негр, что ли?

— Да нет, скорее араб. Но такой, весь из себя. Одет, как картинка. Он был за рулем.

— Номер, конечно, не заметили? Хотя бы в каком департаменте выдан?

— Ни к чему было.

— Откуда они подъехали?

— А вон, со стороны проселка.

Ей-богу, я бы его поцеловал, если бы он побрился в последний раз меньше года назад.

Итак, тачка моей красотки вывернула с проселка. Стало быть, проехав по нему в обратную сторону, я имею шанс кое-что разузнать.

— Плесните-ка по маленькой, дедуля, — на радостях предлагаю я. — Выпьем за здоровье Анжелы.

И вот я уже поднимаюсь к деревушке, и мой наметанный глаз тут же засек двух кумушек, болтающих перед дверью в булочную. Пропустить такую возможность просто грешно: эти старушенции в нашем деле — просто подарок судьбы. Мало что на десяток миль окрест ускользает от их любопытства.

Вежливо снимаю шляпу и излагаю очередную версию. На сей раз я разыскиваю свою маленькую кузину, о которой ничего не знаю со времен войны.

— Нет, дорогой господин, такой не видела, — трясет челюстями первая ведьма.

Вторая говорит, что действительно заметила даму, отвечающую набросанному мною портрету, однако ничего о ней не знает. Не обратила внимания. Продолжаю путь, медленно проезжаю три ограды. Встречные, как вторая кумушка — замечали, мол, но о том, где эта красотка может находиться, не имеют ни малейшего представления.

Деревушка кончилась, но проселок идет дальше, и я вслед за ним, пока не попадаю еще в одну, точно такую же. И вот — наконец! Местная торговка прекрасно знает женщину, которую я разыскиваю. Она со своим приятелем-африканцем купили ферму, которая называется «Серв». Во-он на том холме, видите? Там четыре домишки, разбросанных в полях, так вот, их — последний. Наверное, приезжают сюда отдыхать. В деревушке почти не появляются, разве что за продуктами. Нет, никого больше она в их компании не видела — только моя красотка и ее метис.

Затем моя добрая фея подробно объясняет мне, как добраться до их гнездышка. Надо, спускаясь от церкви, взять направо, миновать ограду из колючей проволоки и двигаться до рощицы плакучих берез. Там снова повернуть направо, проехать мимо двух домов и вывернуть на тропинку напротив третьего. Я благодарю и двигаюсь в путь. Пахнет плесенью и сырой землей. Мой джип одну за другой форсирует лужи, которые вызывают у меня ассоциации с великими американскими озерами. Если захотите устраивать в этих краях ралли — не советую.

Подъезжаю к плакучим березам. Не плачу, но поворачиваю направо. Мимо, как в замедленном кино, один за другим проплывают два дома. Напротив третьего замечаю тропинку. Под благожелательным взглядом пасущейся неподалеку коровы торможу и пешим ступаю на финишную прямую.

Глава 6

Искомый дом с виду на редкость мрачен. Четыре стены и крыша — ну разве что труба служит некоторым украшением. Все, больше никаких излишеств. Сорняки привольно растут и размножаются вокруг этой развалюхи, указывая на полное отсутствие каких-либо эстетических притязаний со стороны хозяев.

Участок окружает колючая проволока — похоже, в здешней местности она пользуется особой любовью.

Ворота закрыты на примитивный запор из двух железных колец. Поднимаю одно из них, и они открываются передо мной без дальнейших усилий. Похоже, ничего таинственного меня внутри не ожидает. И тем не менее весь мой организм настойчиво предупреждает: что-то тут не так.

Вы еще не начали привыкать к моим знаменитым предчувствиям? А? Братцы? Или уже убедились, что у вашего друга Сан-Антонио встроена внутри невидимая антенна, которая чуть что дает сигнал: парень, будь осторожен?

Может, из-за этого дара я и избрал благородную профессию сыщика?

Подбираюсь по узкой тропинке к самому дому. Все тихо. Двери закрыты, окна тоже. Обхожу хибару вокруг. Сзади садик-огородик, где те же сорняки, окончательно разбушевавшись на возделанной некогда почве, играют в тропические джунгли. Над ними возвышается гротескный силуэт чучела. Набитые соломой рукава тихо качаются на ветру.

Возвращаюсь к двери и стучу, прекрасно понимая, что предосторожность излишняя: изнутри так и разит пустотой.

Поворачиваю засов — он послушен, как дитя у кюре на исповеди, — и оказываюсь в обширной комнате, которая, должно быть, исполняет функции кухни. Меблировка в чисто деревенском стиле — наверняка хозяйская. Жильцам же, судя по всему, наплевать на комфорт, как на свою первую детскую карамельку. Им требовалось изолированное помещение, и они его получили. Самый нежилой дом из всех, какие я когда-либо видел. Если однажды захотите похитить божественную Грету Гарбо, вам останется только привезти ее сюда. Тут ей не придется надевать темные очки на мордочку, чтобы избежать фоторепортеров. Безмолвие вокруг даже не могильное, а как будто между жизнью и смертью. Тем не менее относительно чисто.

Перехожу в другую комнату, но ощущение не меняется. Тут вся меблировка состоит из кровати, высокой, как обелиск победы, и гардероба — в нем, увы, только вешалки. Еще две каморки — точная копия этой, с той разницей, что кровати не застелены. Матрацы свернуты на постелях и просто прикрыты простынями.

Возвращаюсь на кухню. Обнаруживаю возле умывальника этажерку и внимательно обследую. Почти пустой тюбик зубной пасты, карандаш для бровей и пустой флакон в форме сумочки из-под герленовского «Под ветром». Эти мелочи доказывают, что тут обреталась женщина и была она вовсе не матушкой Мишу.

Открыв тумбочку, обнаруживаю изрядное количество жестянок. Консервы, сгущенка, растворимый кофе и прочие припасы, которыми пользуются люди, не любящие или не умеющие готовить. Да уж, готов держать пари: девица в синем и ее метис приезжали сюда отнюдь не для отдыха на лоне природы. Скорее для того, чтобы что-нибудь спрятать либо учинить какую-нибудь пакость. Вспоминая собаку со взрывчаткой, лично я склоняюсь ко второму.

Не найдя ничего интересного, решаю выбираться наружу. Там меня ждет солнце, по-провансальски круглое и теплое. А согласитесь, потешный финал, правда? Только вот финал ли? Вообще-то любой профессионал на моем месте пожал бы плечами и отправился домой, к старушке-матери. Но меня обуревают идиотские мысли. Следуя им, я озираю заросший сорняками двор и задаю себе вопрос: а куда жильцы этой хибары ставили свою тачку? Раскинувшийся передо мной девственный лес в миниатюре не портит ни одна колея. Да и тропинка, которую столь героически преодолел я, для «ДС» узковата. Тогда?

Возвращаюсь к исходному пункту и после недолгих поисков обнаруживаю, что дорога, обогнув холм, делает резкий поворот и проходит аккурат возле садика, который я имел удовольствие лицезреть на задах хибары.

Следы шин в траве явственно дают мне понять, что сюда-то они свою карету и ставили. Машинально обшариваю примятую траву, но нахожу только следы бензина и машинного масла.

Похоже, все-таки ничего не остается, кроме как укусить себя за локоть и возвращаться восвояси. Делаю три шага и останавливаюсь. Гром и молния! Что тут, черт возьми, происходит? Почему я взбудоражен, как потревоженное животное, чующее признаки несчастья? Может, вот-вот начнется землетрясение? Почему я не могу уйти с этого треклятого места, будто меня привязали ниткой за лапу?

Когда меня охватывает подобное чувство, я готов спорить на стадо слонов, что это неспроста. Значит, есть нечто подозрительное, чего мой ум пока не в состоянии понять. Ну-с, так что же учуял мой нюх сыщика на сей раз? Я бормочу это «нюх сыщика», и в цирке шапито, расположенном под моей черепушкой, раздается звонкое «оп-ля». Именно нюх! Это мой нос, продегустировав воздушное пространство окружающей среды, уже полчаса вопит SOS! Воздух вокруг буквально пропитан сладким, тошнотворным запахом, противным и грязно-чувственным. Запахом, который я знаю слишком хорошо. Запахом трупа.

Веселенькое открытие. Остается определить, откуда доносится столь чудесный аромат?

Ломаю голову, испытующе озирая окрестности. Ищу, но ничего не вижу. Может, просто в каком-нибудь углу завалялась дохлая крыса? Теоретически возможно, но я уже не сомневаюсь, что речь идет о человеческом трупе. Поднимаю голову, и взгляд мой невольно устремляется к самой заметной точке окрест — к чучелу в покинутом садике.

Тут же обнаруживаю, что взгляд мой не одинок. Вместе с ним туда же устремляются тучи синих мух.

Я приближаюсь. Ну вот и встретились. Мертвец привязан к колу, глубоко всаженному в землю. Он в рубашке, но сверху наброшен плащ, старательно превращенный в лохмотья. Рукава плаща набиты соломой. На голову бедняге надвинута фетровая шляпа, столь же тщательно смятая; лицо прикрывает привязанная к ней тряпка — это, надо понимать, чтобы было больше похоже на мешок с тряпьем. Срываю ее. Мертвец улыбается мне жесткой, отвратительной улыбкой. Ему даже не потрудились закрыть челюсть. Глаза его тяжело уставились на того, кто посмел нарушить его покой. То есть на меня.

Это метис. Точнее, был им — смерть уравнивает людей, к какой бы расе они ни принадлежали. Красивая мысль, верно? Специально для того, чтобы показать вам, что Паскаль, Ларошфуко и Монтескье были по сравнению с Сан-Антонио просто шутниками.

Итак, девица в синем прихлопнула своего компаньона. Не удивлюсь, если она сделала это прямо здесь, посреди огорода, — бояться нескромных глаз какого-нибудь случайного прохожего ей тут не приходилось. Зато сразу возникли осложнения с останками. Этот подонок слишком здоров, чтобы завернуть его в пакетик и взять с собой на прогулку. Хоронить его, судя по всему, времени не было. Оставить валяться в траве? Тогда его заметил бы первый бредущий мимо поселянин. Вот ей и пришла мысль превратить его в чучело. Добрый старый трюк: если хочешь скрыть нечто от взглядов окружающих — оставляй на самом виду. Разумеется, если ты не трус и у тебя не лимонад в спинном мозгу. Она начинает меня интересовать, эта девка!

Я возвращаю покойнику его шляпу и оставляю его в компании с мухами. Держу пари на кучу свеклы против челюсти Ага-хана: если и существует на земле место, где в ближайшие сто лет бессмысленно ожидать мою синюю красотку, — оно именно здесь.

Возвращаюсь к джипу. Вокруг уже собрались ротозеи. Суетятся, будто перед ними летающая тарелка.

Неплохо бы их порасспросить, но крестьяне, как известно, неразговорчивы. Однако есть надежда, что с ребятишками мне повезет больше, чем со взрослыми. Поэтому я достаю из кошелька пятьдесят франков и на манер святого причастия демонстрирую стайке сорванцов.

Надо было видеть, как эти маленькие упрямцы уставились на моего Виктора Гюго[31].

Объясняю пацанам, что приехал навестить друзей, а их нет дома. Затем обещаю изделие французского Монетного двора тому, кто видел, как они уезжали.

Детишки молча переминаются с ноги на ногу. Наконец один выступает вперед.

— Дама уехала вчера, — объявляет он.

Ага.

— А господин?

— Мы его не видели.

— Давно они здесь живут?

— Три недели.

— Кому принадлежит дом?

— Господину Равейену.

— Кто он такой?

— Адвокат.

— Сам он в Серве не живет?

— Нет.

— Ты не обратил внимание, чем занимаются дама и господин, когда приезжают сюда?

Мальчишка снова колеблется, явно раздумывая, не удастся ли содрать с меня побольше. Типичный маленький пройдоха. Треугольная мордашка прирожденного грешника, бегающие глазки, нечесаные рыжие патлы.

Побеждает крестьянская осторожность: лучше синицу в руки, от добра добра не ищут и так далее.

— Они прогуливаются, — говорит он.

— Со своей собакой?

— У них больше нет собаки.

— Куда же она делась? — удивляюсь я. — Они что, ее убили?

— Что вы! — смеется он. — Просто Фифи любила бегать за машинами.

Вот я и узнал имя покойницы. Стало быть, Фифи.

— За всеми? — уточняю я.

— Да нет, — подумав, говорит он. — Я видел, она бегала только за грузовиками. Терпеть их не могла.

— Вот как?

— Ну да. К булочнику, например, как продукты везут, так Фифи на машину прямо кидается. Тому даже останавливаться приходилось, чтобы ее не задавить.

— Не может быть.

— Точно.

— А за легковушками, она, стало быть, не бегала?

Мальчишка задумывается. Я тем временем поздравляю себя со столь удачным знакомством. Вряд ли во всей деревушке найдется еще хоть один толковый свидетель. Да еще такой, который захочет мне что-нибудь рассказать.

— Нет, — приходит к окончательному выводу мой Гаврош, — она гонялась только за грузовиками. Когда сюда приезжали доктор или ветеринар, ей было лень даже зад приподнять.

Сворачиваю купюру в трубочку и протягиваю ему. Он хватается за нее, как утопающий за веревку.

Возвращаюсь к своей лавочнице. Она встречает меня материнской улыбкой, как старого знакомого.

— Ну как, нашли?

— Почти. Но я бы хотел поговорить с неким господином Равейеном. Он ведь живет где-то здесь, не так ли?

— С которым? — спрашивает она вместо ответа.

Я обескуражен.

— Как это — с которым?

— Их двенадцать, — поясняет она, быстро прикинув на пальцах.

— Я хочу поговорить с хозяином дома, который сняли мои друзья.

— А! — понимающе кивает она. — Тогда это Жюль Равейен. Он живет во-он там, сразу за памятником погибшим.

И тут погибшие? Их уже становится многовато.

Ошибившись по меньшей мере тридцать три раза, я наконец подхожу к двери указанного дома.

Пахнет вареной капустой, красным деревенским вином, пережаренным луком и навозом. Постучав, открываю дверь и вижу трех здоровенных детин, уничтожающих ломти сала шириной с мои ягодицы.

— Здравствуйте, — бормочу я, ни к кому персонально не обращаясь.

Сотрапезники перестают жевать. Могучим усилием проглатывают куски, застрявшие в глотках. И смотрят на меня, как, должно быть, смотрела маленькая Бернадетта на Божью матерь Марию, когда та явилась перед ней в первый раз.

— Господин Равейен? — вежливо осведомляюсь я.

Самый старший поднимается. Сначала я вижу русые усы в виде галстука-бабочки. Затем обращаю внимание на испещренное морщинами лицо. Взгляд голубых очей падает на мою драгоценную персону.

Из дырки под усами вылетает:

— В чем дело?

Остальные деликатно молчат.

— Я по поводу ваших жильцов в Серве, — поясняю я.

— А, вот оно что, — облегченно вздыхает дырка.

Чувствую, что напряжение несколько разрядилось. Он явно боялся, что я налоговый инспектор или контролер молока. Но поскольку я ни тот ни другой и не покушаюсь ни на его деньги, ни на его покой, Жюль Равейен обретает обычное благодушие. Я обращаю внимание на то, какой у него потешный кончик носа: идеально круглый, ярко-красный, он деликатно расположился на пышных усах, как драгоценность на бархатной подушечке.

Двое его сотрапезников — огромные парни в майках и фуражках. Количеством экспрессии их физиономии напоминают пятьдесят граммов сцеженного творога.

— Вы их друг? — интересуется хозяин.

Вводить его в заблуждение не имеет смысла. После вопросов, которые я собираюсь задать, самый отъявленный тупица сообразит, что я не питаю к девице в синем дружеских чувств.

— Нет, господин Равейен, я не их друг. Я вообще никому не друг, и уж тем более — убийце.

Усы встают дыбом.

— Что это значит? — вопрошает он.

Демонстрирую ему свое удостоверение. Он смотрит на него, как невежда на картину Пикассо, размышляя, правильно ли она повешена.

Я развлекаюсь, представляя себе эту старую рухлядь, скорчившуюся на ночном горшке.

— По… по… — бормочет он.

— Полиция, — любезно помогаю я ему прочесть столь знакомое и столь неприятное слово.

Детины затаили дыхание. Молчание воцарилось такое, что можно услышать, как бьется сердце ростовщика.

— Господин Равейен, — продолжаю я, — вы дали приют преступникам. Женщина, во всяком случае, — убийца. Она застрелила своего компаньона. Если вы никогда не видели трупа, прогуляйтесь в Севр. Можете там полюбоваться на довольно необычное чучело. — И, не давая ему времени перевести дыхание, перехожу к делу: — А теперь быстро: при каких обстоятельствах вы сдали дом этим людям?

Быстро не получилось. Новость основательно перетряхнула ему мозги, и мне приходится повторить вопрос.

— Но, — заикается господин Жюль, — это они приехали сюда, чтобы нанять… чтобы снять…

— Откуда они узнали, что у вас есть подходящий дом?

— Я дал объявление в мэрии… там есть специальная таблица… они его увидели и приехали.

— Ладно. Какое имя они назвали?

— Черт возьми… — морщит он лоб. — Уже не помню… — потом, повернувшись к двум другим, спрашивает на местном диалекте: — Как их там звали-то?

— Виней, — вспоминает тот, что помельче.

Записываю, не сомневаясь, что имя фальшивое.

— Откуда, по их словам, они приехали?

— Из Лиона.

Я размышляю. Как ни странно, это вполне может оказаться правдой. Они бы не решились солгать из-за номера машины. Хоть крестьяне и не особо разбираются в таких вопросах, риск все же слишком велик, чтобы быть оправданным.

— Как выглядела женщина?

Жюль дает описание, вполне совпадающее с тем, что у меня есть. Не забывая ни любви к синему, ни кольца с большим камнем.

— Кроме этого, вы ничего не заметили? Может быть, какой-нибудь акцент?

— Нет, ничего похожего.

— На какой срок они сняли дом?

— На два месяца.

— У них была собака?

— Да, но, приезжая сюда, они ее оставляли в машине. Даже привязывали, чтобы не выскочила.

Подумать только, даже привязывали! Впрочем, ничего удивительного: собака, надрессированная бегать за грузовиками, не приспособлена к деревенским улицам. Вот и весь секрет. А потом, однажды ночью, она удрала, выскочила на шоссе — ее и задавили. Правда, именно в ту ночь на ней был ошейник со взрывчаткой…

— Хорошо, — пробормотал я, — если вспомните что-нибудь еще, сообщите жандармам. Они появятся сразу, как только вы им дадите знать насчет трупа.

— Да, господин, — покорно соглашается Жюль Равейен. Вид у него все еще обалделый, но заметно, что ему сильно полегчало, как только он убедился, что я его ни в чем не обвиняю. Это же надо вообразить, труп в огороде! Он уже видел себя в кутузке, усач.

Оставляю троицу в приятной компании с куском сала — у них есть еще немного времени, чтобы его переварить, — и тихо еду в направлении шоссе. Не гоню, поскольку есть о чем поразмыслить. Согласитесь, дело слегка подзапуталось и даже обрело некоторую таинственность.

Когда я проезжаю мимо маленького домика, на котором написано «почта-телеграф-телефон», в голову приходит любопытная мыслишка. Останавливаюсь и захожу.

Это совсем маленькое почтовое отделение. В каморке, пропахшей старыми афишами, я вижу единственную служащую. Мышка, одетая не хуже вашей кузины, по уши углубилась в душещипательный роман в яркой обложке. Я по нечаянности успел ознакомиться с этим образчиком высокой литературы и понимаю, что розовеет и вся трепещет она от волнений по поводу парня, который мечтает о невесте своего лучшего друга и, чтобы развеяться, вербуется на пять лет в Конго. Если бы у нее было время добраться до последней страницы, она бы узнала, что все устроилось. Друг погиб в автокатастрофе, а его курочка со счастливыми всхлипами бросилась вить гнездышко в объятиях следующего возлюбленного. Увы, она не успевает дойти до конца столь чудесной и правдивой истории, поскольку некий Сан-Антонио стремительно врывается в ее жизненную орбиту.

Она поднимает на меня очи, столь томные, будто это тот красавчик из романа забрел к ней купить почтовую марку.

— Что вам угодно? — лепечет она.

Я протягиваю ей полицейское удостоверение.

— Поскольку не в конверте — двенадцать франков, — сдержанно роняет красотка.

Я хохочу. Забавно, надо будет рассказать друзьям.

Она открывает свои фонари пошире и наконец-то знакомится с текстом. Впрочем, лишь для того, чтобы перескочить из одного грошового романа в другой — не нужно быть телепатом, чтобы почувствовать, как он возникает в пустой головенке этой дурехи.

— Чем могу служить? — шепчет она, опуская очи долу.

— Вы обслуживаете округ Фур?

— Да, господин комиссар.

— Не получали ли вы какую-нибудь корреспонденцию для неких Винеев — они поселились недавно недалеко от Фура, на холме Серв?

— Нет, — поразмыслив, трясет она головой.

— Это имя вам ничего не говорит?

— Говорит.

Я подпрыгиваю.

— Откуда вы их знаете? Вы же утверждаете, что никакой корреспонденции для них не было.

— На их адрес — нет. Но мадам Виней чуть не каждый день заходила, чтобы узнать, нет ли для нее чего-нибудь до востребования.

— Ага. И ничего не было?

— Почему не было? Была одна телеграмма.

— Телеграмма? — самым нежным голосом мурлычу я.

— Да.

— А вы, случаем, не запомнили имя отправителя?

— Смутно. А вот текст помню. «Пройдет восьмого, около двадцати двух. Грузовик МАК с белым крестом».

— Браво! — восхищаюсь я. — Похоже, с памятью у вас все в порядке, а?

Она снова розовеет.

— Текст необычный, вот я и запомнила. А подписи не помню. Какое-то потешное имя…

На меня текст произвел впечатление. Именно восьмого произошла моя историческая встреча с покойной Фифи. А в телеграмме речь шла о грузовике. Вам все ясно или надо еще малость разжевать?

— Если я когда-нибудь стану министром связи — продвижение по службе вам гарантировано, — сообщаю я маленькой почтарке. Киваю в подтверждение своих слов, и мой зрительный перископ погружается в глубины ее корсажа. Поскольку именно в этот момент она наклоняется вперед, передо мной открывается зрелище, способное возбудить нескромные мечты даже у несгораемого шкафа.

Однако дело есть дело.

— Раз уж я сюда забрел, — говорю я, — не могли бы вы соединить меня с Парижем?

Она уверяет, что для нее это несказанное удовольствие, и спрашивает номер. Получает его, и через пять минут я слышу в трубке «алло», произнесенное шефом с такой экспрессией, что у меня аж в ухе зачесалось.

— Это Сан-Антонио.

— Прекрасно, — хрипит старик. — Есть новости?

— В каком-то смысле. Но пока многовато неясностей. Ночью восьмого числа грузовик МАК прошел по шоссе Лион — Гренобль. Должно быть, вез что-то важное, поскольку именно его хотели взорвать. Думаю, вы были правы насчет собаки-бомбы. Неплохо было бы порасспросить военное начальство Лиона и Гренобля, не провозили ли они той ночью какой-нибудь особый груз? Полицию тоже. Вам, сверху, это провернуть удобнее, чем мне.

— Куда сообщить результаты? — бурчит шеф.

Секунду колеблюсь, потом решаю, что стоит остаться в этом районе. Раз уж тут все началось…

— До востребования, почтовое отделение Сент-Альбан де Фор.

— Прекрасно. До скорого.

Вешаю трубку и откашливаюсь, чтобы прочистить глотку.

Маленькая почтарка так и не вернулась к своему чтиву. Смотрит на меня так преданно, будто я спустился с небес, а не приперся на старом джипе. Спрашиваю, когда она закрывает свой ларчик. Она отвечает, что в шесть. Именно в этот момент на колокольне бьет шесть часов.

— Вы живете одна? — интересуюсь я.

Она молча кивает.

— Слушайте, крошка, — проникновенно воркую я, — я так одинок в этом затерянном краю. Может, согласитесь закусить в моей компании?

Она признает идею соблазнительной, но ей мешает отсутствие туалета. К тому же, если кто из жителей местечка увидит ее с мужчиной, он скажет мэру, тот скажет священнику, тот скажет ее начальству и ей сделают замечание.

— Ну и бог с ним, — перебиваю я. — Буду ждать вас на машине у въезда в деревню. У фонтана, идет?

Она решается. Говорит, что будет готова через час. Нетрудно сообразить: это время ей нужно, чтобы вымыться и надеть парадную форму.

Выхожу, бросая ей такой же взгляд, какой кидает Фрэнк Синатра своей партнерше, встречая ее на балу у губернатора Техас-Сити.

В ожидании, когда красотка приведет себя в порядок, сворачиваю за угол и заказываю большой стакан «Чинзано». Имею я право на минуту тишины?

Дело, в котором я завяз, мучает меня. Оно странное: множество деталей, но ни малейшей логики.

Возьмем собаку. Она должна была взорвать грузовик. Вместо этого погибла сама.

Возьмем женщину. Ей принадлежит собака. Стало быть, именно она нацепила на бедняжку тот чудный ошейничек и выпустила ее на дорогу. Тем не менее она понятия не имеет, что приключилось с животинкой, и расспрашивает об этом деревенского идиота.

Возьмем метиса. Он все время сопровождал женщину. И его же она превратила в чучело.

Я понимаю, что добрая половина вышеизложенного — не более чем мои предположения. Но к своим предположениям я питаю давнюю слабость и потому склонен им верить.

Что мне нужно в первую очередь — так это найти ту мадам в синем. Пока что у меня есть три ниточки, но вот приведет ли меня к ней хоть одна?

Первая — труп метиса. Вторая — номер их машины. Третья — пресловутый грузовик, прошедший по шоссе в ночь на восьмое.

С мертвецом придется обождать до завтра. Тут торопить события бесполезно. Папаша Равейен, надо думать, уже предупредил жандармерию. Вот и спрошу у коллег в свое время, кем был при жизни этот тип, а пока пусть спокойненько это выясняют.

Насчет грузовика пусть узнает босс. Вот здорово — все работают на меня. Остается лишь выяснить номер машины. Однако не так-то это просто. Не знаю, как там ваши водители, а наши способны запомнить несколько цифр подряд лишь в том случае, если те цифры записаны в их сберегательной книжке.

Просидев у стойки около часа и вытянув полдюжины «Чинзано», я окончательно укрепляюсь в мысли, что тут мне рассчитывать не на что, и отправляюсь к месту свидания.

Хорошая ясная погода. В небе болтаются сиреневые облака. Петухи прыгают на кур прямо посреди дороги.

Медленно бреду к фонтану. Вопреки ожиданиям, милашка уже там. На ней зеленое платье, сидящее, как мешок с мукой, кокетливый красный жакет, серьги, изображающие птичек на ветке, и синий шарф, раскрашенный под павлина. Очаровательно, правда? Добавьте небольшую детальку, которую я не смог разглядеть, пока крошка сидела за своей конторкой: она еще и хромает. В общем, дама, с которой не стыдно появиться на генеральной репетиции в «Гранд-Опера».

Впрочем, меня ее вид не шокирует. Скажу вам по секрету: чем некрасивее мышка, тем больше по вкусу ей любовные игры. Девчонки, не пользующиеся спросом, особо благодарны парням, удостаивающим их вниманием.

Начал я с того, что повел мадемуазель почтарку в маленький ресторанчик в нескольких шагах от Сент-Альбана. Мы заказали творог, свежий омлет и телячье жаркое, которое сделало бы шикарную карьеру у Андре-сапожника, говорящего по-английски. В качестве подметки, разумеется. После этого принялись болтать о любви.

Ночь была набита звездами и кузнечиками, стрекот которых заглушал все прочие звуки (стрекот кузнечиков, разумеется).

Я остановил машину у обочины и приступил к более детальному ознакомлению с эмоциями моей спутницы. Она не нашла это неприятным, совсем даже наоборот. Ох, как она извивалась, эта девчонка, по сравнению с нею уж — просто паралитик. Ее так трясло от нетерпения, что я счел попросту невежливым заставлять ее ждать; к тому же это могло вредно отразиться на ее здоровье: казалось, девушка вот-вот взорвется со страшным треском. Я поделился с ней этими соображениями, и она сочла их вполне резонными. Я, признаться, побаивался обычного в таких случаях лепета на тему: «ах, оставьте, я не такая девушка», но она была слишком счастлива, чтобы ставить мне палки в колеса.

— Идем ко мне, — сразу предложило это славное создание, — я живу прямо над почтой. Только постарайтесь, чтобы вас никто не заметил, и не ставьте машину прямо перед домом. Я войду, погашу свет, а вы приходите через полчаса. Хорошо?

— Хорошо, мое сокровище, — согласился я, как поступил бы любой другой на моем месте.

Я проводил ее до фонтана, и она удалилась, очень довольная, хромая, как девяносто четыре утки. Я выкурил сигаретку, любуясь звездами, потом приткнул машину под платанами на площади, вплотную к стене. Задняя дверь дома была открыта, и я проскользнул, как ящерица.

Она ждала меня на верхней площадке лестницы. В голубой ночной рубашке. Это так подействовало на мои чувства, что я немедленно втолкнул красавицу в ее терем и закрыл дверь. Как вам нравится мой способ борьбы с жилищным кризисом?

Зрелище первый сорт. Американский турист заплатил бы состояние, чтобы его увидеть. Малышка так горяча, что прямо тает. Ее тело излучает любовь. Такой прием не может не произвести впечатления на любого самца, достойного этого имени. Чтобы отблагодарить ее за гостеприимство, показываю ей мой трюк номер четыре — он состоит из «удара взломщика», «тропического номера» и «индусского приема». Она в восторге. Я думаю: в школьных учебниках о таком не пишут. К двум часам ночи красотка окончательно выбивается из сил и мы решаем, что на сегодня хватит. На ночь она натягивает фланелевые чулки — может, надеется таким образом излечить хромоту? Ну, ее дело. Мы, усталые, засыпаем и пробуждаемся лишь тогда, когда будильник начинает трезвонить подъем.

— Тебе пора, — шепчет она. — В восемь приходит уборщица.

— О'кей.

Одеваюсь я быстрее, чем она. Чтобы скоротать время, разглядываю фотографии, засунутые за рамку зеркала. Все они изображают мою возлюбленную в различные моменты ее жизни. Вот она на велосипеде; вот, принарядившись, стоит с приятельницами на фоне Эйфелевой башни; вот возлежит на пляже…

Однако мое внимание привлекает последний снимок. Там моя малышка застыла между двумя коллегами перед собственным почтовым отделением. Но на них мне плевать. А вот широкий зад машины, торчащий в левом углу, заслуживает самого пристального внимания. Мало того, что это черный «ДС», — за стеклом я явственно различаю мордочку белой собаки.

Может, у меня галлюцинация? Или в очередной раз счастливый случай барабанит в мою дверь?

Призываю на помощь мадемуазель:

— Скажи мне, цыпленочек, что это за фото?

— Разве не видишь, мой серый волк? Твоя маленькая женушка с двумя идиотами-сослуживцами.

— Это я и сам сообразил, моя красавица. Но что это за тачка торчит из-за угла?

— Не моя, — жеманничает она.

— Чья же?

— Понятия не имею, мой зайчик. Никогда ее раньше не видела.

— Когда сделан снимок?

— Недели три тому назад. Это Клеман снимал. Тот, что справа, с усами. У него фотоаппарат с автоспуском.

— Послушай, украшение моей тусклой жизни, жар моих холодных ночей, — проникновенно произношу я. — Поройся как следует в памяти и скажи: в тот день к тебе на почту не заходили люди, которые меня интересуют? Ну, ты еще сказала, что их фамилия Виней.

Она застыла посреди комнаты, голая, с губкой в руке. Грудь вперед; нахмуренный лоб живо напомнил мне коробку из гофрированного картона.

— А, точно! — вскрикнула она вдруг, будто я ткнул ее иголкой в самую пышную часть тела. — Они пришли вечером, перед самым закрытием. Я как раз вышла, чтобы сфотографироваться, — гляжу, а они выплывают из булочной.

— Дорогая, — воркую я, — будь лапушкой, подари мне это фото. Пусть будет воспоминанием о волшебной ночи, которую мы с тобой провели.

— Это действительно доставит удовольствие моему мальчику? — кокетничает она.

Чувствую, что красотка начинает действовать мне на нервы. До сих пор она была на высоте. Но как только вообразила себя королевой, согрешившей с другом короля, тут же считает необходимым разыгрывать довольную шлюху.

— Доставит, — суше, чем следовало бы, заверяю я ее. — К тому же появится повод вернуть ее в неофициальной обстановке.

— Мой голубой мальчик начинает грубить? — щебечет она с грацией норманской коровы в бреду.

Я с трудом удерживаюсь, чтобы не сказать ей, что ее голубой мальчик заткнет ей глотку, если она и дальше будет принимать его за старого сенатора в отставке. По счастью, я человек воспитанный; к тому же мой организм до сих пор испытывает к ней живейшую благодарность в области пониже живота.

— Загляну чуть попозже — узнать, не пришла ли мне телеграмма, — мурлычу я ей на ушко, дружески шлепаю по заду и улетучиваюсь.

Первым делом захожу в бистро, чтобы выпить сока и чего-нибудь покрепче. Оттуда — прямым ходом в аптеку.

— Что угодно? — спрашивает симпатичный старикан-аптекарь в черной шапочке.

— Порошок аспирина.

— Один?

— Да. И будьте добры, одолжите на минутку вашу лупу.

Физиономия у него изумленно вытягивается. Но, наверное, вид у меня достаточно решительный, поскольку папаша выходит из своего летаргического состояния и, ни слова не говоря, протягивает требуемый инструмент.

Исследую снимок и не без труда устанавливаю номер машины. 446 СФ 69. Итак, «ДС» зарегистрирована в департаменте Роны. Это уже кое-что…

Благодарю старика, плачу за аспирин и, выйдя из аптеки, выбрасываю пакетик в первую же урну. Никогда не мог проглотить эту гадость, не заработав головной боли.

Возвращаюсь на почту — на сей раз в виде клиента. Мадемуазель на трудовом посту, очень благоразумная за своей конторкой, — ни дать ни взять прилежная школьница за партой.

— Ваша телеграмма пришла, — сдержанно произносит она, протягивая мне бланк.

Шеф — старикан лаконичный. «В ночь на восьмое никаких важных грузов не провозилось». Больше ни слова. Мну голубой листок и прошу соединить меня с полицейским управлением Гренобля.

Мне сообщают, что ребятки из прокуратуры прыгали вокруг трупа из Серва всю ночь, но так ничего и не раскопали. На всякий случай разослали его фото по всей округе. Представляю, какая тут сейчас суета.

— Моя маленькая девочка, — шепчу я своей прелестнице, — увы, я вынужден с тобой попрощаться. Надеюсь, мы скоро увидимся.

Услышав эту фатальную фразу, бедняжка аж вспотела.

— Осушите ваши слезы, прекрасная служащая почты, телеграфа и телефона, — утешаю я ее. — Я вернусь.

Последнее пожатие руки — и вот я уже мчусь в Лион.

Шеф автоинспекции, которого я, по счастью, застаю в префектуре, больше всего похож на картинку из учебника, иллюстрирующую вредное влияние алкоголя на печень. Он желт, как канарейка; шевелюра у него напоминает пучок сухой травы, а томный, задумчивый взгляд сквозь толстые очки говорит либо о хроническом недоедании, либо, наоборот, что он слишком плотно позавтракал.

Предлагаю ему интересующий меня вопрос. Он подтягивает люстриновые нарукавнички и погружается в свой регистр, который при первом взгляде я принял за крышу недостроенного дома. Через минуту он извещает меня, что черный «ситроен» модели «ДС», зарегистрированный под номером 446 СФ 69, принадлежит месье Андре Комперу, проживающему в Лионе на улице Филиппа Гонарда, дом двенадцать. Записываю и откланиваюсь.

Месье Андре Компер принимает меня в уютном кабинете. Большое окно создает впечатление, что ты паришь над набережной Сены. Я успел навести справки у соседей. По их словам, Компер — деловой человек, занимается экспортно-импортными операциями, специализируясь в основном на шелке, как и положено добропорядочному лионцу.

Он брюнет, на вид — лет сорока. Высок, хорошо сложен. Улыбчив. Впечатление несколько портят сальный взгляд и синие мешки под глазами.

— В чем дело, господин комиссар? — интересуется месье, ознакомившись с моим удостоверением.

— У вас есть машина, не так ли?

— А, — оживляется он, — у вас есть новости о моей «ДС»?

Не знаю, как чувствовали бы себя на моем месте вы, но я, находясь на своем, чувствую себя трижды одураченным.

— Расскажите мне о ней, — прошу я после минуты молчания.

— О ком? — удивляется он.

— О вашей машине. Черном «ситроене» с номером четыреста сорок шесть эс-эф шестьдесят девять.

— А разве ее не нашли?

Я чувствую себя мальчишкой, которого нехорошие дяди ссаживают с уцелевшего во время потопа обломка прямо посреди океана.

— А вы ее что, потеряли?

Мой собеседник изумленно раскрывает пасть, демонстрируя крупноформатные зубы.

— Объяснитесь, наконец, комиссар, — требует он, внезапно обозлившись. — Я полагаю, вы пришли, чтобы сообщить, что моя машина найдена. О ее пропаже я сообщил в комиссариат достаточно давно.

— Не думаю, что ее нашли, — замечаю я, — к тому же понятия не имел, что ее у вас украли.

— Но поскольку…

— Знаю, знаю — вы подали заявление. Но полиция занимается не только кражей автомобилей, есть вещи и поважнее. Я считаю, господин Компер, что ваша несчастная «ДС» участвовала в более чем сомнительных операциях.

— Что вы такое говорите? — взволновался он.

Добропорядочные французы все таковы. Стоит чему угодно вторгнуться в их жизнь с черного хода и нарушить привычный комфорт — и они уже готовы призвать всю Вселенную для охраны собственной неповторимой личности. Пока он не в курсе, этот Компер, — может, нет смысла рассказывать ему мою страшную историю, а?

— При каких обстоятельствах украли вашу машину? — спрашиваю я.

— Как всегда, — пожимает он плечами. — Оставил ее на стоянке, забыв запереть.

— Вам никогда не доводилось встречать женщину, всем цветам предпочитающую синий и носящую перстень с большим синим камнем?

— Вроде нет.

— Она обычно появляется в компании с человеком, похожим на метиса или на араба.

— Я же говорю вам, комиссар, что не знаю ее!

— Этот метис умер, — не теряя спокойствия, продолжаю я.

— Слушайте, комиссар, чего вы от меня хотите? — взрывается Компер. — Я не понимаю.

— Да случилась тут одна скверная история. Впрочем, детали вы прочтете в газетах в ближайшие дни.

Я поднимаюсь и без дальнейших церемоний оставляю его в одиночестве.

Прокол. Такое ощущение, будто чем дальше я продвигаюсь, тем сильнее у меня уходит почва из-под ног. Стоит обнаружить след — тут же выясняется, что он ведет в пропасть. Звоня Комперу, я уже чувствовал себя чемпионом, идущим на рекорд. И вот — результат снова подлежит пересмотру.

Итак, машину, которую я ищу, попросту сперли.

Когда я спускаюсь по лестнице, ко мне обращается какой-то человек в фуражке почтальона:

— У Компера кто-нибудь есть?

— Да, — бормочу я и по ассоциации немедленно вспоминаю маленькую хромушу из Сент-Альбано. А заодно и кое-что еще. Вы ведь знаете: при определенных обстоятельствах мыслишки вашего друга Сан-Антонио выписывают весьма замысловатые кренделя.

Втискиваюсь за руль верного джипа и еду куда глаза глядят, не мешая взбунтовавшимся мозгам резвиться, как им вздумается. Потом останавливаюсь перед почтой. Захожу и прошу телефонистку соединиться с ее коллегой в Сент-Альбано. Срочно.

Через минуту слышу в трубке ее голос.

— Привет, детка, — говорю я. — Не узнаешь своего голубого кузнечика?

Она испускает радостное восклицание. Потом другое, недовольное, опрокинув чернильницу на свой гроссбух.

— Это ты, мой драгоценный? — щебечет она.

— Послушай, радость моей человеческой сути, — мурлычу я. — Тебе ничего не напоминает имя Компер?

— Конечно, — хихикает она. — Именно так была подписана та телеграмма. Помнишь, я тебе говорила?

Можете мне поверить — такая девчонка стоит кучи кредиток, равной ей по весу.

Я обещаю ей, что при ближайшей же встрече (между нами, весьма проблематичной, но ей об этом знать не обязательно) продемонстрирую ей свою коронную серию: «полночное солнце», «таблетка шоколада» и «папа-мама по-турецки». Теперь ей будет о чем мечтать, пока возле ее конторки цветочки не вырастут.

Глава 7

Я задерживаюсь на почте еще ненадолго. Беру справочник и вскоре нахожу то, что мне надо. Оказывается, господин Компер владеет неким предприятием, расположенным невдалеке от дома, на холме Желтого креста. Знаю я это местечко. Оно возвышается над Лионом, как Монмартр над Парижем, — только в отличие от Монмартра там тихо, как на конгрессе немых. Слышен лишь шум прядильных машин и чокающихся стаканов. Пьют там основательно.

Чуть позже полуночи останавливаюсь перед сим заведением. Расположено оно перед кладбищем на самой добропорядочной улочке, какую только можно себе вообразить. Строение, вопреки моим ожиданиям, оказалось небольшим — нечто вроде маленького ангара, зажатого меж двух домов. Вместо двери висел железный занавес, вроде тех, что закрывают витрины магазинов.

Пожалуй, имеет смысл понюхать, что там внутри.

Должен признаться: у меня такого рода желания быстро становятся реальностью. Вставляю в замок свой маленький «сезам» — и через несколько секунд остается лишь приподнять занавес настолько, чтобы мой старый приятель Сан-Антонио смог проскользнуть.

Опускаю обратно железную створку, включаю фонарик и для начала осматриваюсь.

Помещение метров так десять на десять. В глубине свалено несколько рулонов. Знакомлюсь с ними поближе. Увы это всего лишь обычный шелк. Ничего интересного. Может, я зря теряю время?

Подсвечивая фонариком, перемещаюсь потихоньку по пыльному полу и вдруг замираю, почувствовав под полом пустоту, гулко отзывающуюся на каждое мое движение. Выясняется, что я стою на железной плите. В следующую минуту соображаю, что это не что иное, как платформа больших весов для взвешивания рулонов. Разочарованно вздыхаю и совсем уже собираюсь уходить, но что-то меня удерживает.

Хоть убейте, есть в этих весах нечто подозрительное. Только вот что именно? Некоторое время ломаю себе голову, потом до меня доходит. В нормальных весах чашки ходят свободно. Эта плита, похоже, закреплена намертво. Я даже подпрыгнул пару раз — никакого результата. Как же тогда на них взвешивают? Может, есть какой-нибудь стопор? Наклоняюсь, свечу фонариком — ничего похожего. Зато замечаю какую-то странную нашлепку. Тяну ее, и… платформа поднимается, как обыкновеннейший люк. Собственно, это и есть люк — все остальное для отвода глаз. А что? Совсем неглупо…

Железная лестница спускается в пустоту. Раз приглашают — невежливо отказываться. Спускаюсь, считая на ходу ступеньки. Их пятнадцать. Наконец ноги мои ощущают каменную поверхность пола. Приехали.

Осматриваюсь и выясняю, что попал в какой-то узенький коридорчик. Естественно, двигаюсь дальше и метра через четыре упираюсь в деревянную дверь. Закрыта она на самый большой замок, какой я когда-либо видел. Нашли, чем испугать! Большой — не значит сложный. Открыл я его куда быстрее, чем вам об этом рассказываю.

Согласитесь, ловкий он парень, этот Сан-Антонио!

В своей жизни я повидал немало и теперь, открывая дверь, ожидал увидеть за ней по меньшей мере толпу скелетов, скованных цепями по четыре. А то и чего похуже. Худшее — оно ведь, ребятки, предела не имеет.

Действительность, как всегда, наносит мне удар. Ни тебе трупа, ни женщины в цепях, ни хотя бы захудаленького скелета. Все эти тайны Мадридского двора понадобились лишь для того, чтобы спрятать… чего бы выдумали? Никогда не поверите. Рулон бумаги. Ну, правда, довольно большой. Белый.

Я его чуток развернул. Обычная чистая бумага. Килограммов так, примерно, пятьдесят. Понимай, как можешь.

Отрываю клочок и засовываю в карман. Да, любопытный парнишка этот Компер. Неплохо бы перекинуться с ним парой словечек в моей манере — глядишь, что-нибудь и разъяснилось бы. Однако внутреннее чувство подсказывает мне, что торопиться не стоит. Бывают, конечно, ситуации, когда надо переть напролом со сжатыми кулаками. Но куда чаще приходится вести себя, как во вьетнамских джунглях: осторожность, осторожность и еще раз осторожность.

Я ретируюсь, тщательно закрывая за собой все двери.

Итак, весь цирк — из-за рулона бумаги.

Лучший способ как следует подстегнуть мыслительные процессы — как следует поесть. Тем более, находясь в Лионе — центре прославленной французской кухни. Не стоит также забывать, что я все еще в отпуске. Если учесть, что желудок мой давно уже играет боевой марш, а видения накрытого столика предстают пред истомленным взором с мучительной навязчивостью (какой образ, а? Поэт, поэт…), — не остается сомнений, что пред вашим старым приятелем во всей полноте предстает проблема ужина. Я, слава Богу, достаточно поколесил между Сеной и Роной, чтобы знать, где можно получить цыпленка по-охотничьи наилучшего качества. Да и советы Дюбона кое-чего стоят. Кстати, о Дюбоне. Он уже, надо думать, давным-давно представляет меня в качестве самой вонючей навозной кучи, какую только знала земля со времен Адама. Сколько уж времени прошло, как я завладел его машиной и не подаю признаков жизни.

Самое меньшее, что я могу сделать, — выразить ему свое сожаление. Объясняю официанту, каким именно способом следует снарядить в последний путь предназначенную для меня пулярку, и направляюсь к телефону.

Как и следовало ожидать, Дюбон в скверном настроении.

— Это ты? — орет он вместо приветствия, услышав мой голос. — Опереточный сыщик, торговец луком, цыплячья лапка, крысиная морда… — тут он останавливается, чтобы перевести дыхание.

— Подумай о своей астме, толстяк, — немедленно вклиниваюсь я, воспользовавшись моментом. — Еще два слова — и тебя удар хватит! Столько шума из-за какой-то паршивой тачки! Что о тебе телефонистки подумают?

Дюбон, вновь обретя дыхание, несколькими скупыми, но образными словами обрисовал мне свое отношение к телефонисткам. Я отпарировал, высказав мнение, что на самом деле так к нему относятся они, причем по справедливости. Это его мигом отрезвило.

— У тебя-то как, все в порядке? — озабоченно поинтересовался он.

— Черт его знает! В двух словах не скажешь…

Тут он снова распыхтелся и склочным тоном пробубнил, что всю жизнь считал, будто самого большого мерзавца, какой ему когда-либо встречался, он отправил на тот свет еще во время войны — тогда судьба послала ему в лапы гестаповского полковника, имевшего привычку развлекаться, вырывая у заключенных глаза кофейной ложкой. И только сейчас он понял, что баюкал себя сладкой иллюзией, ибо на самом деле король мерзавцев находится в настоящий момент на другом конце телефонного провода.

— Кончай проповедь, Дюб, — ухмыльнулся я. — Говорю же — времени в обрез.

— А моя машина, висельник? Долго мне еще пешком ходить?

— Если есть претензии — обратись в полицию, — советую я.

— Чтоб тебе провалиться!

Я понимаю, что пикироваться таким образом мы можем до бесконечности, но если я не расскажу Дюбону всю историю, то наживу смертельного врага. Он слушает, не перебивая — у меня даже создается впечатление, что мой собеседник куда-то испарился и весь мой монолог — весьма, надо сказать, эмоционально насыщенный — уходит в пустоту.

— Ты как там, жив еще? — интересуюсь я, выложив все до конца.

— Жив, жив, — бормочет он. — То, что этот Компер в деле, ясно даже ежу. Но вот какого черта он носится с этой бумагой, будто она золотая? Странно как-то, тебе не кажется?

— Кажется, — успокаиваю я его.

— Какие планы? — осведомляется он.

— Сожрать цыпленка.

Официант уже давно с безнадежным видом жестикулирует, сообщая, что все готово.

— Чтоб тебе подавиться.

— Спасибо. Кроме этого ничего не пожелаешь?

Дюбон задумывается.

— Сан-Антонио, ты тупица, — наконец изрекает он. — Мозги тебе нужны так же, как словарь сороконожке. Что ты понимаешь в сыске, если не в состоянии использовать те следы, которые уже есть?

— Ладно, ты мне уже совсем опротивел. Пока, — вежливо прощаюсь я.

— Позвони вечером, — торопливо говорит он. — Может, у меня кое-что для тебя найдется.

И вешает трубку.

Чешу за ухом и задумчиво бреду к своему цыпленку. Что имел в виду папаша Дюбон? Может, я чего-то не заметил? Снова мысленно пробегаю по всем деталям и ничего не нахожу.

В конце концов, сколько можно выворачивать себе мозги? Пожатием плеч сметаю беспокойство и вступаю в яростную схватку с юным представителем отряда куриных. Официант подает мне счет. Достаю деньги, чтобы оплатить свою оргию, сую в карман сдачу и… застываю с разинутым ртом, будто в глотке у меня установили центральное отопление. Ибо пальцы мои натыкаются на клочок бумаги, оторванный от рулона в погребе Компера, и я обнаруживаю, что на ощупь она ничем не отличается от купюр. Можете зажарить меня в прогорклом масле, если это не точно такая же бумага! То-то Компер ее так тщательно прячет! Достаю клочок, смотрю на просвет. И вижу до боли родные водяные знаки.

Вот это да!

В префектуре меня встречает молодой и весьма неопрятный инспектор — высокий, бледный, с коровьими глазами, одинаково присущими всем представителям закона, от полевого сторожа до высшего полицейского начальства. Он изо всех сил стремится показать, что визит коллеги из Парижа не производит на него ровно никакого впечатления — не таких, мол, видали!

— Чем это вас так заинтересовал угон машины в нашей глуши? — высокомерно вопрошает он. — Какая тут связь с вашими должностными обязанностями?

Я начинаю звереть. Кто он такой, этот сопляк, чтобы рассуждать о моих обязанностях?

— А какая связь существует между моей левой рукой и вашей правой щекой, как вы думаете? — изысканно вежливо отвечаю я.

— Что? — взвивается молокосос. — Да вы знаете, где находитесь?

— В обществе невежи.

Он отвечает прямым справа. Удар вполне грамотно направлен, но все же мальчику сначала неплохо бы выяснить, с кем он имеет дело: на Сан-Антонио такие штуки давно уже не производят впечатления. Без особого труда уклоняюсь, ловлю его за руку и отправляю в полет через всю приемную. Он с грохотом рушится на регистратора — старую канцелярскую крысу, с благоговейным ужасом взиравшую на происходящее, — вышибая из старичка последние проблески сознания. Сам малыш тоже почти нокаутирован и обалдело трясет головой, восседая на полу среди вороха зеленых карточек.

Дверь с треском открывается, пропуская плотного, румяного здоровяка.

— Что тут происходит?! — рычит он.

Старый знакомый, комиссар Риш.

— Сан-Антонио! — восклицает он, заметив мои неповторимые черты. — Мне следовало сразу сообразить, что это ты к нам пожаловал. Раз где-то шум — значит, ты неподалеку.

— Сан-Антонио! — восклицает и молокосос, открывая гляделки. Потом вскакивает и семенит ко мне. — Извините, комиссар, что же вы сразу не сказали? Я бы…

— Ладно, — благодушно отмахиваюсь я. — Вопрос исчерпан, разговор окончен. Прими совет, малыш: кончай изображать тертого калача. Нет ничего глупее новичка, принимающего себя за хозяина округи.

Затем дружески хлопаю его по спине.

— Ты все такой же, — бормочет Риш, пожимая плечами.

— Ты тоже, дружище, — бормочу я, так и не поняв, комплимент это был или упрек. — По-прежнему маскируешь грозным видом желание опрокинуть стаканчик божоле.

— Ладно, — дружески ухмыльнувшись, Риш довольно потягивается. — С церемониями покончено. Чего тебя сюда занесло?

— Да вот, интересуюсь одной угнанной недавно тачкой.

Диктую ему номер. Он принимается рыться в картотеке. Инспектор тем временем уставился на меня во все свои тусклые гляделки. Теперь он будет распевать направо и налево о том, как дрался с Сан-Антонио. Ну и на здоровье — следов нашей маленькой заварушки на нем осталось предостаточно.

— Вот, нашел! — восклицает Риш. — Машина принадлежит некоему Комперу.

— Это я и сам знаю. Ее еще не нашли?

— Нет.

— Слушай, а чем вы тут занимаетесь в служебное время? Детективы почитываете?

Он пожимает плечами:

— Ты же не хуже меня знаешь, что угнанную машину можно найти только случайно. Номера-то на ней наверняка переставили.

— Слушай, приятель, — взрываюсь я, — может, объяснишь, какая разница между твоей башкой и цветочным горшком?

— За что я тебя всегда ценил, так это за вежливость, — кривится Риш. — Не стыдно унижать коллегу, да еще в присутствии нижних чинов?

— Избавь меня от твоей табели о рангах! От истории с этой «ДС» твои мальчики и так будут ржать, как от последнего фильма Фернанделя.

— Вот как?

— Представь себе. Начнем с того, что никто на ней номеров не менял. Так с родными и катается.

Он немного растерялся:

— Ты… ты…

— Что — «ты»? Играете тут в бирюльки! Что, ждете, пока воры поставят ее в витрине посудного магазина?

Риш злится. Я не собираюсь доводить его до апоплексии и примирительно кладу ему руку на плечо:

— Слушай, дружище, я влез в важное дело. Уже три трупа, и наверняка еще что-то готовится. Подними всех на уши, но найди эту тачку. Ясно?

— Да.

— Когда ее обнаружат, пусть сядут ей на хвост. А ты сразу предупреди меня. Я остановлюсь в «Боз Арте». Только без лишнего шума. Усек?

— Не беспокойся, сделаем, — обещает он. — Сейчас же разошлю приказ всем патрулям. Годится?

— Годится. Конечно, если ее найдут.

Непринужденно кланяюсь и испаряюсь.

Что меня всегда потрясает в Лионе, так это набережные. Они настолько широки, что кажутся бесконечными. Облокачиваюсь на парапет и любуюсь на то, как суматошная Рона влечет серо-голубые, украшенные серебристой пеной волны (без смеха, что вы скажете об этом описании? Не хуже Мориака, правда? Признайтесь, что у этого стервеца Сан-Антонио — настоящий талант!).

Предаваясь столь лирическим размышлениям, я не перестаю думать и о Компере. Не торговец шелком, а прямо живой парадокс. Ему понятно, что влип он в это темное дело, как кусок масла в капустный суп. Тогда какого рожна ему понадобилось заявлять об угоне машины? Он же своих приятелей под монастырь мог подвести, если бы здешняя полиция поживее шевелилась! Нутром чую, что это важное обстоятельство, — неплохо бы в нем разобраться. Впрочем, торопиться некуда. Подождем. Сдается мне, что в ближайшее время тут кое-кто зашевелится.

Глава 8

— С ванной? — спрашивает хозяйка.

Только во Франции могут задать такой идиотский вопрос.

— И с телефоном, — уточняю я.

Она вручает мне ключ от двенадцатого номера. Грум с брезгливым видом поднимает мою сумку. Очутившись в комнате, первым делом наполняю ванну и раздеваюсь. Как приятно погрузиться в теплую воду! И до чего хорошо, спокойно думается!

Итак, сейчас около четырех часов дня. На какие-нибудь новости от Риша сегодня рассчитывать особо не приходится. Стало быть, до ночи мне делать нечего. А вот тихой лионской ночью, когда все кошки серы, я могу заняться Компером. Горю задать ему несколько вопросов, как мужчина мужчине. Однако торопиться некуда. Выплываю из ванны, размякший и томный, как молодая девица после второго выкидыша. Добираюсь до кровати, валюсь в нее и погружаюсь в размышления. В результате, когда я просыпаюсь, часы показывают восемь вечера.

Быстро одеваюсь. Почему быстро, спросите вы, после того, как я детально разъяснил, что торопиться некуда? Объясняю, такая уж у меня натура. Все, что я делаю, я делаю быстро. Кроме любви, разумеется. Двигаясь к выходу, вспоминаю, что Дюбон просил меня вечером позвонить. Бедный старикан возомнил себя Шерлоком Холмсом и жаждет доказать мне, какой я непроходимый тупица. Что ж, почему бы и не подыграть старому приятелю? Дружба дороже. Снимаю трубку и называю номер. Соединяют сразу — приятно.

— Это ты, малыш? — орет Дюбон.

— Нет, это Сан-Антонио, — уточняю я.

— Не будем играть в синонимы, господин комиссар.

— Не будем, — коротко соглашаюсь я. — А во что? В Шерлока Холмса? Кто из нас Ватсон?

— Ну, коли у настоящего Шерлока вместо мозгов гастрит… — хмыкает он.

— Больше тебе сказать нечего?

— Есть, — Дюбон внезапно становится серьезным. — Ты сейчас отправишься к некоему Цезарю.

— Это еще кто такой?

— В Лионе его знают все. Скажешь, что от меня, и он тебе кое-что расскажет.

После этого Дюбон с великолепным хладнокровием вешает трубку.

Спускаюсь в холл и спрашиваю у дамы за стойкой, знает ли она «некоего Цезаря»?

— Конечно, — щебечет она, — это частный детектив.

— Где его найти?

— Недалеко отсюда, на улице Шилдебер.

Благодарю и двигаюсь по указанному адресу. Выхожу на аллею, заваленную ящиками с мусором и увешанную свежепокрашенными фанерными вывесками, — судя по их обилию, автор проживает где-нибудь поблизости. Наконец вижу медную пластину величиной со школьную доску. Ярко-красные буквы буквально вопят: «Частный детектив Цезарь. Расследование и розыск. Тайна гарантируется».

К частному сыщику я обращаюсь впервые в жизни и, должен признаться, особой гордости по этому поводу не ощущаю. Взамен мрачно размышляю, все ли у Дюбона в порядке с головой, — надо же, подсунуть мне такое…

Звоню в дверь. Никакой реакции. Однако всей шкурой чувствую, что через какую-то щель за мной наблюдают. Действительно, спустя некоторое время дверь бесшумно открывается и предо мной предстает долговязый тип, похожий на английского студента: тощий, бледный и с непроницаемой физиономией.

— Господин Цезарь? — учтиво спрашиваю я.

— Вы от кого?

— От господина Дюбона.

— Следуйте за мной.

Мы проходим в приемную, свидетельствующую о том, что ее хозяин неравнодушен к Наполеону. Несколько стульев в стиле ампир; на полке, заваленной старыми газетами, — бюст упомянутого императора. В придачу — плотное, как деготь, молчание. Но не зловещее — напротив, мягкое, теплое, уютно окутывающее клиента покровом профессиональной тайны.

Почти сразу открывается противоположная дверь.

— Аве, Цезарь, — бросаю я, но шутка повисает в воздухе.

Человек, оказавшийся передо мной, довольно высок и лыс как колено. Холодные, невыразительные глаза за стеклами очков; потешный, трубочкой, нос придает лицу слегка озорное выражение — что, как ни странно, отнюдь не веселит, а лишь усиливает ощущение холода. Тонкогубый рот. Плюс к тому — абсолютное самообладание. Короче — тип человека, который, зайдя в магазин за спаржей, не позволит всучить себе одуванчики.

— Вы Сан-Антонио? — сухо спрашивает он.

— Да, — соглашаюсь я, чувствуя себя не в своей тарелке.

Он явно знает, кто я такой, и его это совершенно не волнует. Вообще, сдается мне, чтобы взволновать этого типа, надо как минимум притащить с собой «Камасутру» со всеми приложениями и дать читать ее вслух какой-нибудь девочке классом повыше Брижит Бардо.

Он проводит меня в свой кабинет. Большой и, пожалуй, даже уютный. Указывает мне на стул, сам садится в кресло. Закуривает сигарету в мундштуке, длинном, как титул.

Чувствую, что начинаю закипать, но сдерживаюсь. Надо бы попытаться как-то вступить с ним в контакт, с этим типом, но сказать мне решительно нечего, и потому я предоставляю событиям развиваться своим чередом.

— Дюбон звонил мне утром, — наконец неторопливо изрекает господин Цезарь. — Насколько я понимаю, вас интересует грузовик с фирменным знаком «Белый крест», двигавшийся по шоссе Париж — Гренобль в ночь на восьмое. Это так?

— Точно, — слегка ошалело подтверждаю я.

— Собственно, это Дюбон вспомнил, что одна из местных транспортных фирм использует в качестве марки белый крест, изображенный на дверцах грузовиков, — поясняет детектив. — Ну, он и посоветовал нам покопать с этой стороны. — Он открывает ящик стола и извлекает зеленую папку. — Срочный розыск дал следующие результаты…

Я впиваюсь в него взглядом, но он, будто нарочно, чтобы поиграть у меня на нервах, неторопливо поправляет в мундштуке сигарету, потом тщательно стряхивает пепел с лацканов пиджака…

— Итак, грузовик фирмы «МАК», принадлежащий транспортной конторе «Боннэ», расположенной по адресу: улица Кювье, дом один, действительно работал в ночь на восьмое на линии Лион — Гренобль. Точнее, Гренобль — Лион. В Гренобль он прибыл накануне с грузом фруктов из долины Роны. Выехал же оттуда, груженный бумагой, принадлежащей министерству финансов, и должен был доставить ее в Рон-де-Кле.

— Что? — подпрыгнув, хриплю я.

— Вы не расслышали? — флегматично осведомляется Цезарь. Держу пари, он будет хранить олимпийское спокойствие, даже если посадить его голым задом на куст репейника.

— Что за бумага?!

— Чистая бумага, с водяными знаками, предназначенная для печатания денежных купюр, — поясняет сыщик.

Вот оно! Я нашел, ребята, наконец-то я нашел! Компер знал об этом транспорте. Его сообщники должны были взорвать грузовик и похитить груз. Даже если это был всего один рулон — из полусотни килограммов бумаги можно напечатать приличное количество деньжат!

— Грузовик прибыл к месту назначения? — спрашиваю я.

— Разумеется, — кивает Цезарь. — Во время транспортировки было отмечено лишь одно происшествие, и то весьма незначительное: раздавили собаку.

— Господи, как вам удалось все это раскопать?

— Ничего особенного, — пожимает плечами мой собеседник. — Просто посчастливилось быстро найти шофера. Он все и рассказал.

— Классная работа! — не могу я сдержать восхищения. — Примите поздравления. Сколько я вам должен за помощь?

— Ничего, — снова пожимает плечами детектив. — Дюбон — мой старый друг, я ему многим обязан. Разве что… если мне однажды понадобится ваша помощь — вы ведь не откажете?

— Можете не сомневаться, — я улыбаюсь. — А мне-то всегда казалось, что частные детективы занимаются в основном супружескими изменами…

— И этим тоже, — подтверждает Цезарь. — Работаем, где можем, господин комиссар. Семейные дела не хуже других — в них тоже должен кто-нибудь разбираться, — он протягивает мне визитную карточку. — Если смогу быть вам чем-нибудь полезен…

Кладу визитку в карман, прощаюсь и ухожу. Он и не думает меня провожать. Остается сидеть, по-прежнему великолепно непроницаемый. Я, впрочем, догадываюсь, что его бесстрастность — не более чем образ, раз и навсегда выработанный, чтобы впечатлять клиентов. Что-то подсказывает мне, что на самом деле он совсем не такой.

Лжестудент из Оксфорда ждет меня в приемной. Вежливо ему кланяюсь. В ответ он отвешивает мне поклон, достойный метрдотеля из китайского ресторана.

Спускаюсь по темной лестнице, мысленно прыгая от радости. Еще бы — такой шаг вперед! От возбуждения делаю этот шаг на самом деле и… едва не качусь вниз по ступенькам. Тут такой мрак, что сам черт ногу сломит. Ищу в карманах фонарик и, враз облившись холодным потом, вспоминаю, что оставил его в тайном погребе господина Компера.

Глава 9

Я разражаюсь проклятиями по поводу собственного маразма. Это ж надо так сесть в лужу! Теперь остается только разбрасывать за собой собственные визитные карточки, и ваш добрый приятель Сан-Антонио будет вылитый Мальчик-с-Пальчик — чем он там швырялся, камешками или горошинками? Уж и не помню, да и не в том дело. А вот если Комперу сегодня стукнет в голову заглянуть в свой тайник, то фонарик мой он найдет в два счета. Тут такое начнется! Не-ет, единственный выход — вернуться в погреб и отыскать проклятый фонарь!

Прыгаю в джип — и полный вперед! Улицы проскакиваю, как метеор, и до железного занавеса добираюсь в рекордное время. Второпях едва не проскакиваю мимо — фонарей в этой части города кот наплакал. Впрочем, некоторые все-таки горят, от чего ночь кажется наполненной кошмарами: кладбищенские кресты сквозь кованую решетку отбрасывают на улицу причудливые тени (обратите внимание: даже в такой ответственный момент я не могу обойтись без поэтического образа).

Вновь извлекаю из кармана свой «сезам» и, как и следовало ожидать, через пару секунд занавес открывается. Тут же снова кляну себя за неосторожность: впопыхах забыл даже осмотреться. Определенно, пора вместо джипа заказывать себе кресло на колесиках; это уже даже не дилетантство, а полная деградация. Ну да вроде все спокойно. Вот уж истинно: дуракам везет. Зажигаю спичку и осматриваюсь: может, фонарь где-нибудь поблизости? Увы, его нет. На ощупь влезаю в сарай, добираюсь до псевдовесов, открываю трап и, считая ступеньки, осторожно спускаюсь вниз. Вот последняя. Однако при следующем шаге нога моя вместо пола наступает на что-то мягкое. Снова зажигаю спичку и в ее пляшущем свете вижу тело человека. Рядом — мой фонарь.

Значит, кто-то все же решил сюда наведаться. Включаю фонарь. Вот мы и встретились второй раз с господином Компером. Кто же это его так невежливо? Труп еще теплый, из раны в затылке течет кровь.

Стало быть, ситуация осложнилась. Что-то в банде не слава богу. Не торопясь поднимаюсь по лестнице, раздумывая, могли ли соседи что-нибудь услышать? По идее, в таком тихом квартале кто-нибудь мог обратить внимание на звук выстрела…

Прежде чем покинуть помещение, закрываю за собой трап, и тут мое внимание привлекает деталь, которую я в прошлый раз не заметил. От псевдовесов отходит тонкий электрический шнур. Он проложен в щели, выдолбленной в полу, и заметить его практически невозможно, если у вас не орлиный взгляд. Но это как раз мой случай, о чем создатели данного чуда техники, конечно, не догадывались. Шнур пропадает в стене, и мне чертовски интересно проверить, куда он меня приведет. Это след, да еще какой! Держу пари: предо мной не что иное, как сигнализация, призванная предупредить кого надо, что в тайник лезут без приглашения. Вот только кого надо? Компера, надо полагать? Все-таки гараж принадлежит ему. Стало быть, он знал, что у него побывали визитеры.

Выбираюсь из сарая и осматриваюсь. Ближайшее строение — низенький одноэтажный домишко справа. Иду к нему и звоню. Молчание. Мне не привыкать — жду. Минуту спустя различаю звук шагов. Открывает парнишка, низенький и тощей, как жокей. Руки его болтаются едва ли не ниже колен, а выражение лица — как у человека, который месяц назад продал вам тонну гнилой редиски и вдруг обнаруживает, что вы сидите напротив него в автобусе. Смотрит так, будто мы давно знакомы и меньше всего он ожидал увидеть здесь именно меня. Чего это он?

— Ба! — восклицаю я, всмотревшись попристальнее. — Старина Три Гроша!

Конечно, я его знаю. Маленький бродяжка с Монмартра. Деловым стал в том возрасте, когда его сверстники еще читали неприличные журналы и ухаживали за подругами своих матерей. Торговал кокаином, потом пустился в спекуляцию оружием, но все по мелочи. За это и получил свое прозвище. Ну, и еще за рост. Помню, однажды при задержании мне пришлось его слегка пристукнуть, чтобы не дергался. Он мычал, как теленок — при его субтильности это лишь усиливало впечатление, что я ударил ребенка.

И вот он стоит в дверях — бледный, взволнованный, кадык ходит ходуном. Не сомневаюсь: он предпочел бы увидеть жандарма, ростовщика или даже своего исповедника, чем блистательного комиссара Сан-Антонио. Я вталкиваю его внутрь, вхожу сам и каблуком захлопываю дверь. Оказываюсь в узенькой прихожей, пропахшей прокисшим супом. Направо сквозь открытую дверь вижу комнату, которая, судя по всему, служит одновременно спальней, кухней, гостиной, столовой, а при случае и борделем. В ней воняет табачным пеплом, шлепанцами, кислятиной и прогорклым салом.

— Тут и живешь? — интересуюсь я.

Три Гроша немного приходит в себя.

— Чем обязан вашему визиту? — осведомляется он, силясь улыбнуться. Без особого, впрочем, успеха. Так, наверное, улыбается человек, когда ему вскрывают живот.

— Догадайся, — предлагаю я. У этих парней обычно такая биография, что простенький вопрос вроде этого производит в их мозгах полный кавардак.

— Я… я не знаю… — бормочет он, багровея, как пылающая головешка. — Положа руку на сердце, господин комиссар, — моя совесть чиста. Ей-богу!

— Ну прямо маленький святой Жан, — ухмыляюсь я, усаживаясь в кресло, которое жалобно стонет под моим весом. Так ты, стало быть, решил лионцем заделаться? Не больно-то шикарный городишко, не находишь? Да еще местечко выбрал — сплошное веселье. Особенно это кладбище напротив… По парижской суете не тоскуешь?

Он напряженно улыбается, ожидая, что лихорадочно работающие мозги подскажут нужную мысль — я прямо вижу, как они шевелятся. Но напрасно — ничего не придумывается.

— Так что ты тут поделываешь, Три Гроша?

— Я работаю… — лепечет он.

— Браво! И в какой же области, если не секрет?

— Я коммивояжер.

— Что же ты продаешь, сокровище мое? Поделись со старым знакомым. Святые картинки? Или, может, «томпсон» с укороченным стволом?

— Вы ошибаетесь, господин комиссар. Я чист.

— Как зовут твоего шефа? Случаем, не Компер?

Его кадык застывает, потом медленно опускается, будто он его проглотил.

— Что вы… но… я…

Чтобы прочистить ему мозги, я отвешиваю ему удар — легкий, но этот слабак тут же валится, как сноп.

— О, господин комиссар, — бормочет он, поднимаясь на ноги, и глаза его наполняются слезами.

— Опять то же самое, — замечаю я. — Стоит прищемить пальчик, и ты уже хнычешь, а?

— Что я такого сделал?

— А это я тебе с удовольствием объясню, мой ангел. Сделал ты то же самое, что один французский король, — помнится, его звали Филиппом Красивым. Фальшивую монету.

Это зрелище стоило бы показать по цветному телевидению. Щеки у парня стали светло-зеленого цвета и ввалились, губы побелели. Он съежился, как котлета в забегаловке.

— Я… я… я… — залепетал он.

— Не ты один, конечно, — кивнул я. — На это ты не способен. Но в деле ты участвуешь, это точно. — Достаю из кармана сотенный билет и читаю текст, напечатанный в нижнем углу: — «Подделка карается пожизненной каторгой». Слышишь, малыш? Тут так и написано — «пожизненной». Это тебе о чем-нибудь говорит?

Похоже, Три Гроша слегка приходит в себя.

— Не знаю, о чем это вы, — упрямо заявляет он.

Раздумываю, не стукнуть ли его еще разок, но по здравом размышлении отказываюсь от этой мысли. Что с него возьмешь? Разревется, вот и все дела. Терпеть не могу, когда взрослый мужчина плачет. Слезы труса. К тому же историей с фальшивыми деньгами я его и так неплохо пристукнул. Попробуем теперь зайти с другой стороны.

— Пожизненная каторга, Три Гроша, — штука, что и говорить, невеселая. Но есть кое-что и похуже для здоровья. Гильотина, например. Как считаешь?

— А никак. Вы же знаете, господин комиссар, я в мокрые дела не лезу.

Знаю, конечно. Я ведь уже говорил вам: Три Гроша — всего лишь шестерка. Ничего не поделаешь: есть люди, которые покупают «роллс-ройсы», и люди, которые их обслуживают. Но это между нами. Пока что я разыгрываю наивность.

— Понятия не имею, малыш. Точнее, знаю, что твой Компер сыграл в ящик. Аккурат в той хибаре, что рядом с твоей. Такая, понимаешь, неприятность: ему пуля в чердак залетела.

Три Гроша подскакивает, как карп на сковородке.

— Мертв?! — восклицает он.

Что исчерпывающе доказывает — для меня, по крайней мере, — о смерти Компера он не знал.

— Мертв… — обалдело повторяет он.

— Именно, — подтверждаю я. — Причем, заметь: погиб он из-за тебя. Сигнализация-то к тебе ведет — скажешь, нет? Я, когда в половине двенадцатого туда полез, ее по нечаянности и включил. Ну а ты, известно: чуть что не так, начинаешь выкручиваться. Тут же предупредил либо Компера, либо кого другого. Я так думаю, что именно кого другого. Этот другой туда заявился, обнаружил, что в тайнике побывали, и уж сам вызвал Компера. Там они и объяснились по-крупному. Я даже догадываюсь, по какому поводу. Из-за того, что шеф твой от большого ума заявил о краже своей машины. Решил таким образом обезопасить себя на случай провала. Остальные, понятно, узнали об этом только сегодня — вот и представили ему счет.

Замолкаю, вытирая потный лоб. Великолепный пролетарский пот! Что и говорить, потрудился я на славу. Выкладывал я все это, естественно, для себя, чтобы упорядочить мысли, — не для Трех Грошей же мне было распинаться! Вот уж, действительно, последняя тварь, созданная Господом! Однако информацию в себя всосал, как свинья помои, — интуиция у этого подонка о-го-го! Видели бы вы его после того, как я закончил монолог! Можно было подумать, что к нему подключили вибратор. Надо было ковать железо, пока горячо.

— Так что, дорогуша, оставшиеся тебе годы ты проведешь на каторге, — заключил я. — Там и будешь сидеть, пока не растаешь, как килограмм масла, пересекший пешком Сахару.

Ноги его не держат — он буквально падает на стул. Настоящая тряпка, человеческий ошметок. Решаю добавить кое-какие детали в нарисованную мною пессимистическую картину.

— Ты не волнуйся, Три Гроша, без внимания тебя там не оставят. Я шепну, кому надо, пару словечек.

— Умоляю, господин комиссар, поверьте: я здесь ни при чем. В мои обязанности входили только поездки.

— Что за поездки? Куда?

Охотнее всего в этот момент я бы запечатал себе пасть собственным кулаком, но было уже поздно. Черт, не удержался! Сорвалось! От усталости, не иначе. Золотое правило: нельзя перебивать клиента, если он начал колоться. Он может сообразить, что ты ни черта не знаешь, а просто берешь его на пушку. Так и произошло. Три Гроша запнулся и уставился на меня, моргая, как каменный карп. «Поездки…» — задумчиво повторил он, витая мыслями где-то совсем в другом месте.

Тут я не выдерживаю, хватаю его за грудки и швыряю прямо в кухонный буфет. Он приземляется точно на полку. Колокольный звон рассыпающихся на мелкие кусочки стекол напоминает мне пасхальное утро. С верхних полок ему на голову сыплется посуда. Он оглушен, окровавлен, задыхается, плачет и стонет.

Подхожу к раковине, наливаю в миску воды и выплескиваю ему в физиономию. Три Гроша очухивается.

— Эй, ты, дерьмо, выбирайся оттуда и постарайся быть человеком, — насмехаюсь я. — Твои стоны унижают мужское достоинство. Или что там у тебя вместо него?

Он с трудом спускается на пол.

— Ну вот, а теперь переведи дыхание и садись за стол, — командую я. — Если будешь умничкой и выложишь все, что знаешь, — я отсюда уйду и забуду, что ты существуешь на белом свете. Если же нет — придется еще раз напомнить, что на свете существую я. Валяй.

Мальчишеская физиономия Трех Грошей искажается. Я буквально вижу, как на беднягу наваливается сильный, страшный, кошмарный страх. Но боится он не меня — похоже, он даже не слышит того, что я говорю. Такое ощущение, что до него вдруг дошло: именно сейчас, сию минуту, он подвергается такой невероятной опасности, перед которой все мои угрозы — наплевать и забыть.

Я снова его слегка встряхиваю:

— Ну что, дружок, будешь говорить или приложить тебя еще разок? Ты ведь боишься побоев, верно, малыш? Ты похож на пипетку: стоит чуть нажать — тут же отдаешь все, что у тебя внутри.

И тут Три Гроша мертвой хваткой вцепляется в мою куртку и приближает пасть к моему уху.

— Уведите меня, — шепчет он. — Скорее. Уйдемте отсюда.

Глава 10

Три Гроша медленно отпускает мою куртку. Наши глаза не отрываются друг от друга. И в его взгляде, как в книге, я читаю весь ужас, который мучает этого человечка.

— Уведите меня, — снова бормочет он.

Я размышляю. Стало быть, какая-то опасность таится совсем рядом. Кто-то нас слышит и подстерегает. Когда я появился, Три Гроша об этом знал и его это не пугало — напротив, заставило сделать попытку разыграть из себя крутого парня. Жалкую, конечно, но для него и это прямо-таки подвиг. А вот в процессе нашей дружеской беседы до него доперло, что этот некто, казавшийся ему скорее поддержкой, на самом деле смертельно опасен, и он, следовательно, влип по самое некуда.

Пока я предаюсь размышлениям, рука моя автоматически ныряет под куртку и выпускает на свободу пушку. Действие чисто рефлекторное: я всегда это делаю в первую очередь, когда в сознании зажигается красный сигнал. Тем не менее Трем Грошам вид здоровенного ствола в моей лапе придает уверенности. Его глаза обращаются к коридору. Тут до меня доходит, что внезапное молчание, установившееся между нами, должно выглядеть весьма подозрительно — если, конечно, тот, кого так боится мой собеседник, не полный идиот.

— Хорошо, — громко заявляю я, — раз говорить ты не хочешь, придется прихватить тебя в полицейский участок. Посмотрим, что ты там запоешь.

Я ему подмигиваю. Он находит силы ответить мне тем же и, понимая, что от него требуется, бурно протестует:

— Но я же вам говорю, господин комиссар: я ничего такого не сделал. Почему вы мне не верите?

— Давай, давай, шевели конечностями!

План у меня простой: прыгнуть в коридор и обстрелять все, что покажется подозрительным. Увы, даже в самые гениальные проекты жизнь всегда вносит свои коррективы. В данном случае они получают воплощение в чьей-то руке, которая внезапно высовывается из-за двери, держа в пальцах предмет, отдаленно напоминающий некий экзотический фрукт. Я, правда, никому не советовал бы его пробовать. К счастью, рефлекс сработал, и прежде, чем таинственная рука рассталась со своим приношением, ваш друг Сан-Антонио уже валялся за углом буфета, прикрывая руками голову. В закрытом помещении граната способна устроить такой кавардак, какой и не снился самой бездарной домохозяйке.

Действительность оправдала мои самые худшие ожидания. Тарарам был такой, что секунд на десять я практически оглох. Однако постепенно чувства стали возвращаться ко мне, и я с удовольствием убедился, что по крайней мере эта опасность миновала: меня даже не поцарапало.

К сожалению, об остальных предметах, находившихся в кухне, этого не смог бы сказать даже самый неисправимый оптимист. Мебель переломана, будто здесь вздумало порезвиться целое семейство слонов. Три Гроша стоит прислонившись к стене. Такое ощущение, что после взрыва он стал еще меньше. Взгляд у него бессмысленный, а губы белее, чем у мертвеца. Он держится за живот, силясь зажать огромную рану, и я с ужасом смотрю, как его кишки вываливаются на пол, заливаемые потоками крови. Он получил свое — такие раны не зашиваются. Разве что напичкать беднягу формалином и выставить в анатомическом театре. Еще секунду спустя он испускает вздох, руки соскальзывают с живота, он падает на пол и затихает.

Начиная с появления из-за двери руки с гранатой все это заняло времени даже меньше, чем потребовалось бы вашему лучшему другу Сан-Антонио, чтобы победить добродетель вашей супруги.

Я обнаруживаю, что стою, совершенно обалдев, а в голове моей вертится единственная мыслишка: такое бывает только в романах. Спохватываюсь, что у меня остались еще кое-какие делишки, требующие завершения, перепрыгиваю через труп и выскакиваю в коридор. Иду к двери, ведущей в маленький заброшенный садик. Вокруг пусто, но в глубине садика замечаю открытую калитку. Выбираюсь через нее на улицу — как раз вовремя, чтобы заметить отъезжающую черную машину. Это не «ДС». Гнаться за ней бессмысленно: пока я добегу до своего джипа, от нее след простынет. Прочесть номер тоже не удается — все-таки ночь на дворе, а фары этот стервец предусмотрительно не зажег. Испускаю страшное проклятие и возвращаюсь в дом.

В коридоре на стене висит допотопный телефон. Звоню в полицию и прошу соединить с главным комиссаром Матэном. Мы давние приятели; он хороший парень и дело свое знает.

— Алло, Матэн?

— Кто говорит?

— Сан-Антонио.

— Не может быть.

— Дружище, ты еще не привык, что со мной все может быть? Даже присутствие в этом паршивом городишке.

— Когда увидимся?

— Скоро.

— Ты зайдешь?

— Наоборот. Ты ко мне приедешь. И немедленно.

Удивленное молчание.

— А ты где? — спрашивает он наконец.

Диктую адрес.

— Что-нибудь случилось?

— У меня — нет. А вот кое у кого из моих знакомых…

— Неприятности?

— Были. Но для них уже закончились.

— Все-таки — что случилось?

— Слушай! — взрываюсь я. — Ты можешь, в конце концов, приподнять свою толстую задницу?

— Ладно-ладно. Не кипятись. Еду.

Пожимаю плечами. Ох уж эти провинциальные сыщики! Лентяи и бездельники. Им только что не луну с неба приходится обещать, чтобы заставить пошевелиться.

Ладно, проехали. Звоню Ричу.

— А-а, это ты! — возбужденно кричит он. — Быстро диктуй адрес, куда там тебя занесло, и не двигайся с места. Я тебя уже два часа разыскиваю. Сам, понимаешь, куда-то запропастился; а потом будешь на каждом углу трепаться, что мы тут импотенты.

— Ничего, тебе поволноваться полезно. Ну, рожай. Что там у тебя?

— Нашли машину. В Лионе. На набережной. Полицейский патруль. Сунули в нее нос — пусто. Тут видят — к ней какая-то дама подходит. Они, понятно, спрашивают, не ее ли это тачка. Она отвечает, что нет. Ну, ребята объяснили, что это ее счастье, поскольку машина краденая и иначе красотку бы забрали, да и отпустили ее с миром. Что скажешь?

— Думаю, то же, что и ты.

— А конкретнее?

— Интересно, где вы для патруля таких остолопов находите? Может, специально выращиваете?

— Я всегда знал, что ты о нас высокого мнения. Но все-таки: чем мы заслужили столь лестный отзыв?

— Если к машине подходила воровка, твои идиоты в кепи попросту предупредили ее об опасности. Разве не так?

— Пожалуй…

— Как она хоть выглядела, эта красотка?

— Молодая вроде…

— Потому твои петушки так и раскукарекались? Она, кстати, не в синем была?

— Точно.

— Ладно, возьми этих идиотов, составьте подробное словесное описание и разошлите по всем постам. Пора ее задерживать.

— Договорились.

Вешаю трубку, пребывая в полной растерянности. Похоже, мосты между мной и девицей в синем окончательно разведены. При этом она осталась для меня столь же таинственной, как улыбка леонардовской Джоконды (а он неплохо образован для полицейского комиссара, этот Сан-Антонио, не правда ли?). Все, кто мог меня к ней привести, мертвы; сама она уже знает, что я иду по ее следу. Хватка у нее железная; для того чтобы я в этом убедился, ей не было нужды даже швырять в меня гранату. Хотя и это сделала тоже она — на руке, просунувшейся в кухню, я успел заметить кольцо с большим синим камнем. Красавица ждала меня; ей не терпелось отправить такого отличного парня к малышам с крылышками за спиной. Да, чтобы познакомиться с бабой такого класса, не жалко отдать половину своих сбережений!

Обследую помещение. На первом этаже две комнаты, обставленные бросовой мебелью. В одной из них нахожу на вешалке синий плащ. На ночном столике — румяна, пудреница, заколки для волос. На кровати — маленький чемоданчик из свиной кожи. Открываю его и торопливо стукаю себя в подбородок, чтобы вернуть отвисшую челюсть в исходное положение. Он доверху набит купюрами по пятьсот франков. Судя по всему, тут миллионов пятьдесят. Прилично. Голову даю на отсечение, что это именно моя Джоконда оставила такой царский подарок — не было времени прихватить его с собой. Тем не менее что-то не припомню я, чтобы кто-нибудь даже в отчаянной ситуации вот так, запросто, разбрасывался подобными суммами. Разве что… разве что на самом-то деле грош им цена в базарный день. Естественно, такое может быть только в том случае, если деньги фальшивые. Тогда — да; тогда человек в экстремальной ситуации скорее прихватит свою зубную щетку или запасные трусики, чем этакое барахло.

Смотрю купюру на свет. На первый взгляд все в порядке — деньги как деньги. Достаю из бумажника свою, кровную, пятидесятитысячную бумажку и принимаюсь сравнивать. Процесс длится так же долго, как «день без тебя» (как сказал бы поэтически настроенный Сан-Антонио в более подходящей ситуации). Но иногда я способен проявить терпение. Через четверть часа мои поиски увенчиваются успехом. Исследуя то место, где изображен толстяк в парике на фоне Версаля, я на своей купюре насчитываю в третьем по счету здании восемнадцать окон, а на ассигнации из чемоданчика — всего пятнадцать. Маленькая деталька, но вполне достаточная, чтобы установить истину. Теперь я понимаю, почему дама в синем была так щедра с Дэдэ, — она могла себе это позволить.

Характерные звуки извещают меня о прибытии полиции.

Глава 11

Главный комиссар Матэн: полтора центнера тугого мяса, дюжина подбородков один на другом, голубые подтяжки и зеленый галстук, на котором изображена голова испанца на фоне лунного заката. В довершение — нос, свидетельствующий, что его владелец всегда не прочь пропустить стаканчик божоле.

Комиссар появляется в сопровождении какого-то худышки, серьезного, как гражданские похороны.

— Ну-с, — вопрошает он, — что тут у тебя?

— Ничего хорошего, — вздыхаю я. Потом даю ему точное описание происшествия. Он внимает в сосредоточенном молчании. Затем мы идем навестить труп.

— Ты хоть сам-то отдаешь себе отчет, в какое дело влез? — интересуется Матэн. — Чтобы печатать фальшивки такого качества, надо иметь серьезное оборудование. Бумажки высший класс. Не знай я, что они не настоящие, — нипочем бы не отличил. Да-а, неплохо бы заиметь такой чемоданчик. Хватило бы, чтобы уйти на пенсию, а? Представляешь — вилла с зелеными ставнями и роскошная жизнь в свое удовольствие! — он вздохнул, терзаемый тайным сожалением.

Я неопределенно пожал плечами.

— В конце концов, наше дело не обогащаться, но наказывать тех, кто хочет это сделать незаконным способом, — встрепенувшись, единым духом выпалил Матэн и, обессилев от столь длинной тирады, перевел дух, вытирая взмокший лоб огромным носовым платком. — Кстати, ты успел продумать, как подобраться к этой твоей синей мышке?

— Нет, — признался я. — Понятия не имею. Приметы уж слишком неопределенны. Разве что попробовать с другой стороны? Найдется у тебя хоть несколько парней не таких тупых, как остальные?

— Компер? — понимающе спрашивает он.

— Именно.

— Ты прав. Имеет смысл как следует покопаться в прошлом этого весельчака. Может, на что и наткнемся. Если мы не найдем типографию, из которой выходят эти бумажки, начальство нас слопает, не дав даже ботинки снять.

— Валяй, — соглашаюсь я.

Он в сопровождении своего тощего помощника, так и не проронившего ни единого слова, отбывает исследовать сарай, где его ждет еще один труп, а я решаю позвонить патрону — тот, наверное, уже давно спрашивает себя, куда это подевался его любимый Сан-Антонио.

Судя по голосу, старик пребывает в отвратительном настроении.

— Это я, шеф, — весело произношу я.

— Слышу, — мрачно изрекает он.

На ходу переменив настрой, выдаю ему полный доклад. К концу мое настроение немногим отличается от его — терпеть не могу рапорты, даже устные.

— Фальшивомонетчики — не наша область, — резюмирует старик. — Сдай дела лионцам и возвращайся.

— Что?! — вырывается у меня. Не очень вежливо, но старик переживет. Он что, с ума сошел — возвращать меня в момент, когда дело наконец становится интересным? Разве отнимают тарелку супа у голодной собаки? Больше он ничего не хочет?

— Ты что, плохо слышишь? — скрипит этот сморчок. — Я жду. Есть для тебя задание. За границей.

Я знаю, что возражений он не терпит, но тем не менее не колеблясь бросаюсь в защиту своей мозговой косточки:

— Слушайте, патрон, не могу я сейчас это дело оставить! Считайте, что оно уже стало моим личным.

— А меня твои личные дела не волнуют. Так же, как и тебя мои.

Чувствую, что дальше пререкаться небезопасно.

— Ладно, — злость в голосе все же скрыть не удается. — Когда я должен быть на месте?

— Как можно скорее.

— Сию секунду я все равно выехать не могу. Машина не моя — кстати, ее ещё надо вернуть, да и шмотки забрать…

— Жду тебя завтра вечером, — непререкаемым тоном объявляет старик и вешает трубку.

— Вонючка! — ору я в бесчувственный аппарат. — Продажная шкура! Козел!

— Вы уже кончили? — нежным голоском осведомляется телефонистка.

— Нет, — рычу я, — только начинаю!

И тут мне в голову приходит одна вещь, о которой я, честно говоря, вспоминаю не часто. Все-таки я, черт побери, не вольная пташка — я состою на службе у старой доброй Французской республики и шкура моя принадлежит государству. Так что личная инициатива может иметь место только в том случае, если она оговорена приказом.

Бросаю на закуску еще пару ласковых слов и покидаю место действия.

Еду к дому Дюбона.

— Ну у тебя и морда, — бросает он вместо приветствия.

— Есть от чего, — хмуро киваю я. — Патрон велит возвращаться. Представляешь, впервые за все время моей клятой карьеры приходится бросать дело, не дойдя до финиша.

— Такова жизнь, — философски изрекает Дюбон, — вечно кто-нибудь сует палки в колеса. Пойдем-ка пожрем, вот что. Глядишь, и полегчает.

Сказано — сделано. Жратва — любимый спорт Дюбона; думаю, потому он и стал хозяином отеля. Меню — его любимый вид литературы, тут он не только читатель, но и творец: обожает красивым почерком выписывать названия блюд. Любит сам покупать продукты и смотреть, как повар колдует над соусом из мадеры. Словом, проводит жизнь, пуская слюну.

Курс лечения состоит из утиного жаркого и жареной баранины. Потом мы приканчиваем еще одну бутылочку бургундского и отправляемся на боковую. Поезд Гренобль — Париж отходит в десять утра — стало быть, отсюда мне надо выехать в восемь.

Просыпаюсь на заре и чувствую, что дело швах. Меня знобит, во рту горечь, глаза слезятся — все признаки болезни. Это еще с чего? До сих пор я болел всего дважды: корью в возрасте восьми лет и воспалением легких в прошлом году в результате незапланированного купания.

Щупаю пульс — он колотится, как ненормальный. Собравшись с силами, встаю и чувствую, что меня шатает. Голова кружится так, что приходится вернуться в постель. Тем не менее вы-то знаете, что между неженкой и мной такая же разница, как между быком и родинкой на левой ягодице вашей супруги. Вспоминаю, что спальня Дюбона рядом с моей, и что есть мочи колочу в стену. В ответ раздается такое ворчание, будто я разбудил льва.

— Что случилось? — наконец рычит Дюбон.

— Это я. Можешь зайти?

Через мгновение он возникает в дверях — в белой пижаме, расписанной лиловыми листьями. Попадись он в таком виде на глаза антрепренеру «Комеди Франсез» — и ангажемент на ближайший сезон ему обеспечен.

— Чего тебе? — без особой нежности в голосе осведомляется он. — Если захотелось с утра позабавиться — вызови горничную. Меня лично такие развлечения в твоем обществе как-то не прельщают.

— Ты что, дубина, не видишь, что я смертельно болен? — прерываю я его излияния. — Кроме шуток.

Он смотрит на меня и понимает, что я серьезно. Без звука кладет руку мне на лоб, потом заставляет открыть пасть.

— М-да-а, — озабоченно цедит он, завершив осмотр. — Температурка еще та. А уж глотку хоть в музее выставляй — серо-зеленая. Похоже, ты подхватил какую-то дрянь. Надо вызвать врача.

— Придется, — соглашаюсь я, а внутри у меня все прямо переворачивается от мысли, что подумает босс. Наверняка ведь старая перечница решит, что я симулирую, — нашел предлог, чтобы не возвращаться.

— Я ему позвоню, — обещает Дюбон. — Уж мне-то он поверит. К тому же можно будет послать ему справку от врача. С диагнозом. А если он такой скептик, так не слабо ему приехать и самолично на тебя полюбоваться. Лучше один раз увидеть…

С этими словами он исчезает. Состояние у меня — не приведи Господь. Ощущение такое, будто в брюхо засунули горящую печку. Я буквально полыхаю, глаза слипаются, а что касается языка — такое впечатление, будто вместо него у меня во рту надувной матрац. Так паршиво, что начинаю всерьез беспокоиться: не отдать бы ненароком концы. И что пугает больше всего, так это внезапность: ведь еще полчаса тому назад я был абсолютно здоров!

Мне кажется, что мучения мои длятся уже целую вечность, но вот дверь, наконец, открывается и впускает Дюбона в сопровождении маленького старичка. На дедушке столько морщин, что больше всего он похож на многократно чиненный аккордеон.

Я замечаю, что мой приятель успел сменить свою парадную пижаму на более скромное одеяние.

— Вот доктор, — почтительно представляет он своего спутника.

Старикашка извлекает из допотопного саквояжа целый арсенал и приступает к процедуре, по сравнению с которой китайские пытки кажутся мне верхом гуманности.

— Аппендицит, — выносит он наконец свой вердикт. — Впрочем, посмотрим, что скажут анализы. Если диагноз подтвердится — придется перевозить вас в клинику, в Гренобль.

Ничего себе — вот так возьмут тебя и ни за что ни про что вскроют брюхо!

Врач выписывает рецепты, длинные, как меню в хорошем ресторане, и собирается уходить.

— Доктор, — проникновенно говорит Дюбон, — господин состоит на государственной службе и должен был приступить к работе сегодня вечером. Можете вы выдать ему свидетельство о болезни?

— Конечно, конечно, — спохватывается божий одуванчик. Пишет нужную бумагу и прощается до вечера.

— Ну и идиоты эти врачи, — ухмыляется Дюбон, когда старик уходит. Потом извлекает из кармана маленький флакон. — Ну-ка, глотни хорошенько.

— Это еще что? — удивляюсь я.

— Черт возьми! Пей, тебе говорят!

Прикладываюсь к флакону и делаю основательный глоток. М-да! Вкус, как говорится, специфический. Такое ощущение, будто печень у меня вывернули на сковородку. Однако боль, как по волшебству, успокаивается, и я чувствую, как все мои внутренние органы, будто по мановению руки, приходят в норму.

Дюбон с улыбкой следит за моей реакцией:

— Ну как, лучше?

— Шепчешь! Ты что, не мог раньше дать мне эту штуку? Не пришлось бы врача вызывать…

— Ну да? А кто бы тебе тогда справку выписал, а? Трясся бы сейчас в поезде, как последний кретин.

Впиваюсь в него свирепым взглядом:

— Ну-ка, дружок, признавайся: этот мой так называемый аппендицит — твоя работа?

Дюбон подходит к окну, раздвигает шторы.

— Кто знает? — бормочет он, задумчиво обозревая пейзаж.

— Ты что, спятил? А если я сдохну?

— Вряд ли. Рецепт старый, проверенный. Ну а если бы даже и сдох — беда тоже невелика…

Принимаю единственно возможное решение: успокаиваюсь. Вот пройдоха! Но, как бы то ни было, а несколько свободных дней благодаря ему у меня теперь есть.

— Шефу моему позвонил?

— Конечно, — кивает он. — Старик, правда, поначалу все пытался меня расколоть, правда ты болен или придуряешься? Но я ударился в амбицию и заявил, что до сих пор меня еще никто лжецом не называл. И что если бы он меня знал, то не стал бы сомневаться.

— Все-таки справку ему отослать надо.

Поскольку жребий брошен, я счастлив, как цыпленок, которому удалось на растолстеть. А, будь что будет!

Вылезаю из постели и перемещаюсь в брюки.

— Что собираешься делать? — интересуется Дюбон.

— Поскольку я в цейтноте — возьму для начала интервью у хозяев фабрики в Пон-де-Кле, где производят такую хорошую бумагу.

— А что? — подумав, соглашается Дюбон. — Неплохая идея.

Через час я на месте.

Бесконечная кирпичная стена, как и следовало ожидать, в конце концов приводит меня к парадному входу. Навстречу сонной походкой выплывает жирный парень, весь в галунах — ни дать ни взять покойный Геринг. Вот только правой руки не хватает. Интересуется, что мне угодно.

— Видеть директора.

— Он вам назначил встречу?

— Нет.

Безрукий демонстрирует мне зевок, способный обескуражить даже бронетранспортер. Затем объясняет, что директор занят — всегда занят, пожизненно. Если я правильно понимаю, желающие его лицезреть должны лет за пятнадцать до того подавать письменное заявление в трех экземплярах и, если возможно, — рекомендацию, подписанную президентом и министром финансов.

Прерываю излияния сонного стража, демонстрируя ему свое удостоверение.

— Полиция? — взволнованно бормочет он, и я чувствую, что отсутствующей рукой он морально отдает мне честь.

Три минуты спустя директор указывает мне на кресло. У него солидный вид. У директора то есть. У кресла, впрочем, тоже. Оба надутые и ярко-красные. Может, они и не близнецы, но папа у них явно общий.

— В чем дело? — спрашивает этот великолепный образчик человеческой породы. Я, как всегда, нашел точное слово: он именно великолепен. Причем сам это сознает и относится к своей персоне с должным уважением. «Великолепие опьяняет», — сказал бы на моем месте Бредфорд и, как всегда, был бы прав.

Предлагаю ему несколько вопросов, касающихся процесса изготовления бумаги по заказу Французского банка. Он начинает объяснять, что бумага эта изготавливается в специальных помещениях. Что рабочих, занятых там, при входе обыскивают. Что без сопровождающего они не могут выйти даже в туалет. Что все ингредиенты тщательно взвешиваются — как при варке крыжовенного варенья. Словом, все под контролем. И невозможно, невозможно, вы меня слышите, господин комиссар? совершенно невозможно что-либо упустить!

Он говорит с таким убеждением, что я почти начинаю ему верить. Чувствую, что пора приступать к делу, — иначе поверю окончательно. Извлекаю фальшивую банкноту, позаимствованную вчера из чемодана, протягиваю ему и прошу немедленно отправить в лабораторию — пусть проверят, на его бумаге отпечатана такая привлекательная штучка или нет.

Директор принимает ассигнацию, как бокал с ядом.

— К-конечно, — заикаясь, бормочет он, — я могу уже сейчас утверждать, что эта бумага выпущена у нас. Но давайте все-таки проверим.

Он вызывает секретаршу и просит отнести купюру в лабораторию.

— Ну-с, и что сие означает? — осведомляется он затем.

— Ничего особенного. Просто мы имеем все основания полагать, что отнюдь не вся ваша продукция попадает во Французский банк.

Директор еще больше — насколько это возможно — багровеет и величественно поднимается из-за стола.

— Месье! — рявкает он в благородном порыве.

— Успокойтесь, господин директор, — тихо говорю я, — ваша честь не задета, поскольку лично вас никто ни в чем не подозревает. Однако вы сами только что согласились, что фальшивые деньги отпечатаны на бумаге, сделанной на вашей фабрике. Единственный возможный вывод: при всем совершенстве вашей системы контроля где-то существует утечка. Не так ли?

Он оглушен, как бык на бойне.

— Да… да… хорошо…

Минута проходит в молчании.

— Ладно, давайте думать, — наконец предлагаю я. — Вот, например: ваша продукция всегда точно доходит к заказчику? Кстати, как вы ее перевозите?

— В пломбированных грузовиках. Пока жалоб не было. Правда, в прошлом году случилось несчастье.

— То есть?

— В Морлане наш грузовик врезался в дерево и загорелся. Шофер и охранник погибли. Машина сгорела. С тех пор мы вызываем транспорт из специализированной фирмы в Лионе.

Я щелкаю пальцами. Ага. Теперь понятно, из какой бумаги были сделаны те деньги, что я нашел в чемодане. Кроме того, теперь можно не сомневаться: мой приятель Компер имел возможность точно выяснить время транспортировки. Следовательно, на фабрике у него должен быть осведомитель.

Возвращается секретарша.

— Лаборатория утверждает, что это наша бумага, господин директор.

На вид она похожа на шведку: высокая, довольно стройная блондинка с маловыразительным лицом. Не красавица, но и отнюдь не уродлива.

Директор машет рукой, и девица исчезает.

— Расскажите подробнее, как осуществляется транспортировка, — прошу я.

— Я звоню в Лион и заказываю грузовик.

— Точное время выезда вы сообщаете?

— Нет.

— Но кто-то же его знает?

— Только службы Французского банка — им надо заранее расставить патрули. Все тридцать километров проход грузовика скрытно контролируется. Если на каком-то отрезке он запаздывает, ближайший патруль едет ему навстречу.

— Где располагаются патрули?

— Как правило, перед большими городами. Царон, Бургундия, Брон…

Вот и еще кусочек мозаики встал на место. Теперь я знаю, почему покушение должно было произойти в Ла Гриве. Местечко расположено четырьмя километрами дальше Бургундии — достаточно далеко, чтобы патруль не услышал взрыва. Вместе с тем — добрых полчаса до следующего контрольного пункта. Выигрыш во времени.

— Шофер и охранник вооружены? — спрашиваю я.

— Только охранник. У него автомат.

Понятно, зачем понадобилась дрессированная собака: вооруженные грабители вряд ли смогли бы захватить грузовик без жертв, в то время как маленький песик у нормальных людей с нападением никак не ассоциируется. Да-а, ребятам повезло. Надо же, умудрились придавить псину, не задев детонатора!

— Мы выяснили, кто знает о времени выезда, — говорю я. — А кто его определяет? Вы или банк?

— Банк.

— Как они сообщают об этом вам?

— Депешей.

— Кто, кроме вас, имеет возможность ее прочитать?

— Никто.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Предположим. А что вы делаете, прочитав депешу? Уничтожаете ее?

— Боже мой, нет, конечно. Секретарша кладет ее в специальную папку, а папку я запираю в сейф.

Он подходит к сейфу, отпирает его, достает папку и протягивает мне. Я тихонько отталкиваю ее, не открывая.

— К сейфу имеет кто-нибудь доступ, кроме вас?

— Нет, — уверяет он. — Тут кодовый замок, и комбинацию, кроме меня, никто не знает. К тому же, вы можете счесть это мальчишеством, но я ее все время меняю. Например, вчера была «Жермена». А сегодня уже «Марселла».

Я внимательно смотрю на мальчишечку. Да, похоже, этот тип не прочь позабавиться с девочками. Произнося женские имена, он вновь обретает цвет свежесваренного рака, слюнявая нижняя губа оттопыривается, а глазки будто подергиваются салом. Ох, доведет его эта невинная слабость до апоплексии!

— Ну хорошо, — вздыхаю я. — Спасибо за помощь, господин директор. И настоятельно прошу вас о моем визите никому не говорить.

— Можете рассчитывать на меня.

— Хочу, чтобы вы поняли, — настаиваю я. — Если я говорю — никому, это значит — никому. Без исключений.

Проникновенно смотрю ему в глаза. Багроветь ему уже некуда, и он от возмущения начинает буквально раздуваться. Поняв, что еще минута — и он попросту лопнет, я встаю, отвешиваю поклон и иду к двери.

— Ваше молчание особенно важно, потому что дело очень серьезное, — бросаю я на прощание. — Не говоря о нескольких миллионах, потерянных государством, в нем уже по меньшей мере пять трупов. Я бы не хотел, чтобы вы стали шестым.

Глава 12

Погода становится все лучше. Уже из-за одного только этого великолепного солнца Дюбону стоило заставить меня сыграть роль больного. Да уж, парень он не промах. Это же надо — суметь устроить приятелю натуральный аппендицит только для того, чтобы дать ему возможность продлить свой отпуск! До сих пор я полагал, что такое встречается лишь в книгах, да и то — только в моих. Что, конечно, в немалой степени повышает их тиражи.

Вдыхаю полной грудью. Ничего не скажешь, этот воздух стоит того, чтобы им дышать. Медленно, торжественным шагом, как гладиатор-победитель, пересекаю обширный фабричный двор. Безрукий сторож торопится мне навстречу. Ради меня он пригладил усы и поправил козырек фуражки.

— Позвольте доложить, господин комиссар, — говорит он, — что раньше я был жандармом.

Сдерживая нарождающуюся веселость, уверяю его, что я так и думал — видна хорошая наследственность. Взгляд его становится влажным; возможно, и не только взгляд.

— Двадцать лет беспорочной службы, — рапортует он и принимается рассказывать о себе. Сначала он служил в Юра. Его шеф принуждал мальчишек-пастухов к содомскому греху, и он на него донес.

— А что бы вы сделали на моем месте, господин комиссар? — вопрошает он. — Тем более что сам-то я педиком не был…

— Еще бы.

Потом он излагает историю с мотоциклом, из-за которого лишился руки, и переходит к здоровью своей благоверной. Но тут я его прерываю:

— Вы прожили достойную жизнь, посвященную стране и долгу, — добродетелям, которые являются лучшим украшением французской нации. Эхо «Марсельезы» звучит в вашем сердце. Кстати, — добавляю я менее торжественно, но более интимно, — где живет секретарша вашего директора?

— Над булочной «Бишоне».

— Я вами доволен, — заявляю я самым прочувствованным тоном, на который способен, возложив ему руку на плечо.

Он вытягивается в струнку, пожирая глазами мою удаляющуюся спину.

«Бишоне и наследник», — гласит надпись на вывеске булочной, выполненная классическим античным шрифтом. Рядом с магазином — дверь, ведущая в жилую часть дома. Вхожу. Передо мной — лестница, ведущая на второй этаж, но тут я спохватываюсь, что не знаю имени девицы. Можете считать меня круглым дураком, но эту маленькую подробность я совершенно выпустил из вида.

Даю задний ход и захожу в булочную.

— Здравствуйте, мадам, — вежливо приветствую я гору мяса, восседающую на табурете за мраморным прилавком.

Мадам поднимает на меня коровьи глаза. Судя по всему, она слишком много глядела на проходящие поезда, отчего у нее развился острый конъюнктивит. Губы ее украшают толстые усы, а подбородок обрамляет небольшая бородка. На вид она столь же индифферентна, как пакет сушек.

— А, — равнодушно отзывается она.

— Давно здесь живете? — осведомляюсь я.

— Сколько человек живет в доме? — настаиваю я.

— Огюст и Фернан, — говорит она и скромно добавляет: — А еще я.

Огюст и Фернан меня не интересуют.

— А кто снимает в доме квартиры?

— Я, Огюст и Фернан, — повторяет она менее скромно, но столь же терпеливо.

— Это понятно. А кто еще?

— На втором этаже больше никого.

Меня охватывает непреодолимое желание засунуть каравай хлеба ей в глотку, а второй — куда-нибудь еще, но я вспоминаю, что Сан-Антонио — прежде всего джентльмен. А джентльмен должен вести себя с дамами как светский человек. Стискиваю кулаки, чтобы избежать искушения сомкнуть пальцы на ее шее, и самым елейным тоном спрашиваю:

— А на первом?

— На первом? — раздумывает она. — Господин Этьен живет, только он на прошлой неделе умер. А напротив — мадемуазель Роза, секретарша. На фабрике работает.

Изображаю широкоформатную улыбку:

— Роза, а дальше?

— Роза Ламбер.

— Сердечное вам спасибо, дорогая мадам, — сюсюкаю я, — как бы я хотел, чтобы меня всегда так понимали.

С этими словами я покидаю булочную.

Снова войдя в дом, вижу на первом этаже две двери. Прикрепленная на одной из них визитная карточка уверяет, что мадемуазель Роза Ламбер живет именно здесь. Мой «сезам», как и следовало ожидать, за считанные секунды находит общий язык с дверным замком. Вхожу и тщательно запираюсь на два оборота ключа не потому, что я пуглив, а просто именно так дверь была заперта до меня. Осматриваюсь и присвистываю от удивления. Такое ощущение, что я нахожусь в витрине «Галери Лафайет»: сверху донизу тут все пахнет дорогими покупками. Мебель великолепная и совсем новая — впрочем, на мой вкус она слишком помпезна. В одном углу — роскошный радиоприемник, проигрыватель и гора пластинок.

Заглядываю в спальню, задерживаю взгляд на шестиспальной кровати, потом перебираюсь на кухню. Оценив ее великолепие, возвращаюсь в гостиную и комфортабельно располагаюсь в кресле.

Да-а, деньжата в этом доме водятся. Причем, судя по всему, завелись они не так уж давно. Либо на крошку свалилось неожиданное наследство, либо она подцепила индийского раджу, разбрасывающего монету не глядя.

Протягиваю руку, чтобы подтянуть к себе передвижной бар на колесиках, наполненный хорошо подобранными напитками. Часы бьют полдень. Мадемуазель вот-вот должна появиться. Наливаю стакан «Чинзано», способного воскресить всю Францию, если бы она вдруг погибла. Добавляю немного ликера и переправляю в дыру, которую добрый боженька на всякий полезный случай расположил у меня под носом. Великолепно! Более того, сногсшибательно!

В таких невинных развлечениях проходят ближайшие пятнадцать минут. Потом еще столько же. Я уже начинаю слегка беспокоиться, когда в подъезде раздается звук шагов. В замке поворачивается ключ, девица Роза входит и тут же закрывает дверь за защелку. Затем оборачивается и, поскольку я предусмотрительно оставил дверь в гостиную открытой, тут же видит меня. Вскрикивает и делает шаг назад — увы, входная дверь заперта.

— Не надо бояться, моя очаровательная крошка, — мурлычу я.

Тут она меня узнает. Открывает рот и удивленно бормочет:

— Полиция?…

Из чего я заключаю, что, несмотря на все заверения, язык ее патрон все-таки распустил. Впрочем, возможно, мадемуазель Роза ему настолько близка, что как постороннюю он ее не воспринимает.

— Подойдите, дитя мое, — сюсюкаю я.

Она входит в комнату.

— Как видите, налицо нарушение закона о неприкосновенности жилища, — светским тоном продолжаю я. — У меня не было никакого права вламываться к вам таким образом. Суровый закон, между прочим. Тем не менее я на него чихать хотел.

Она смотрит на меня и задает вечный вопрос — боже мой, сколько раз я его уже слышал:

— Чего вы хотите?

— Чего я хочу? Господи, совсем немного. Поговорить с вами. Понимаете, увидев вас, я сразу понял, что беседа с вами доставит мне огромное наслаждение.

Роза молча смотрит на меня.

— Присаживайтесь, будьте как дома, — разливаюсь я соловьем. — Самое главное в жизни — чувствовать себя как дома и не дергаться.

Она садится, двигаясь, как лунатик. Однако упорства девушке не занимать.

— Что вам от меня нужно? — продолжает настаивать она.

— Любовь моя, а у вас что, рыльце в пушку? Я же сказал, что хочу поговорить.

— О чем?

— О вашей работе, например. Не против? На мой взгляд, тема не хуже любой другой. Кстати, по поводу работы: вы знаете, что Компер умер?

Ох уж эти дилетанты — что Три Гроша, что эта девица: не умеют держать удар, хоть ты лопни. Вижу, как она качается и цепляется за кресло; лицо ее побледнело, глаза испуганно расширились.

— Точнее, он убит, — поправляюсь я. — А вы, малышка, похоже, попали в довольно неприятную компанию. Потому что во главе ее стоит тип, которого смертельный исход не пугает. Сейчас этот некто занят тем, что уничтожает всех, как-то связанных с делом. Играючи уничтожает, и независимо от того, по уши ты в деле увяз или так, сбоку припека. Так что позвольте вам посочувствовать: не думаю, что вы в безопасности, моя красавица, совсем не думаю. Скорее наоборот.

Мой монолог возымел действие: Розу аж затрясло от страха. Однако кашу маслом не испортишь.

— Пересядьте-ка вы лучше от окна подальше, — заботливо предлагаю я. — А то, не ровен час, влепят в вас пулю. Этот ваш тип, знаете ли, щедр на подобные подарки.

Она молча смотрит на меня глазами побитой собаки.

— Да вы не сомневайтесь, мне вас на пушку брать надобности никакой, — увещеваю я. — Ежу понятно: о времени отправления грузовика с бумагой Комперу сообщили вы. Больше некому, поскольку знали об этом только вы да директор, никто больше той папочки и в глаза не видел. А теперь слушайте: единственный ваш шанс не сыграть в ящик — вот сейчас, сию минуту подробненько мне все рассказать. Тогда я договорюсь, чтобы вам разрешили уехать. Ненадолго — но этого хватит, чтобы от банды и следа не осталось. Ну а если откажетесь — ничего не поделаешь, в таком случае я вас оставлю на произвол судьбы. Боюсь, правда, судьба эта будет не так уж завидна. Не самый приятный подарок для молодой девушки — получить пулю прямо в центр перманента.

Еще мгновение она колеблется, а потом принимает решение, вполне характерное для такого сорта девиц, когда они попадают в затруднительное положение: ревет в три ручья. Я покорно пережидаю этот потоп, понимая, что останавливать горе женщины — занятие бессмысленное. Тем более что длится оно обычно не так уж долго.

Как всегда, я оказался прав. Два-три завершающих всхлипа — и мадемуазель готова к разговору.

— Дура я, дура, — горестно вздыхает она. — Не думала, что это окажется так опасно. Если и уступила, то только из-за калеки-матери.

Ну-у, ребята. Нельзя же настолько не иметь воображения. Истории о бедных больных матушках перестали действовать еще до войны, а уж сегодня, чтобы им поверить, нужно быть полным дебилом. Тем временем красотка мне объясняет, что, конечно, дала себя соблазнить, но…

— Скажите, сердце мое, — останавливаю я ее излияния, — вам не легче будет рассказывать, если мы начнем сначала, а?

Роза на секунду замолкает, потом покорно кивает.

— С господином Компером я познакомилась этой зимой, — тихо говорит она. — На лыжной станции. Он был один, я тоже.

Из дальнейшего разговора я понял, что Комперу не потребовалось больших усилий, чтобы затащить киску к себе в постель. Он ей устроил развлечение типа «папа-мама», а потом, для большего впечатления, «китайский павильон». Когда же девица окончательно созрела, дал ей понять, что готов платить неплохую монету за совершенно невинную информацию. Она, конечно, сначала отказалась — по ее, конечно, словам, — но он ей поклялся, что риска нет никакого, поскольку речь идет об обычном соперничестве фирм. В конечном итоге, как и следовало ожидать, грехопадение состоялось — на стороне искусителя оказались слишком весомые доводы: больная мать, новый проигрыватель, шикарная мебель, современная квартира и прочее в том же духе.

— Скажите, вы всегда имели дело только с Компером?

— Да, господин комиссар.

— И больше никого из банды не знаете?

— Нет, господин комиссар.

Я в бешенстве. Ну, расколол я эту дуреху, — и что это мне дает? Нет уж, именно благодаря ей я доберусь до истины. В конце концов, почему бы и нет? Не думаю, что я сильно преувеличивал, пугая бедную мышку: мадам в синем наверняка решила уничтожить всех возможных свидетелей, и ее в том числе. Мало ли что мог Компер ей сболтнуть, лежа с ней на одной подушке? Мужчины ведь так глупы! Так что мой единственный шанс — оставить секретаршу на свободе. Маленькая Роза привлечет пчелку. Экое дерьмо. Чего это меня вдруг потянуло на дешевые метафоры?

— Что ж, — говорю я, — вы были со мной честны. Я отвечу вам тем же. Вы останетесь на свободе, и никто не узнает о вашей роли в этой истории.

Она признательно улыбается, но в следующую секунду ее лицо искажает гримаса ужаса.

— Не стоит так нервничать, — замечаю я, — без охраны я вас не оставлю.

— Вы так добры, — лепечет она, поднимая на меня повлажневшие глаза.

Беру ее за руки и нежно провожу пальцами вверх, вплоть до жаркого пуха подмышек.

— Это мое слабое место, — шепчу я, — я всегда слишком добр с женщинами…

Глава 13

Я и раньше догадывался, что в любви мадемуазель Ламбер — отнюдь не дура. Наоборот, она ценит мужчину и не упускает случая установить связь между нашей старой планетой и седьмым небом. О трюках, которые она мне демонстрирует, не говорится даже в Библии. Волнение доводит ее недюжинный природный талант до высот подлинной гениальности. Малышка жаждет утвердиться в моих глазах и потому отдается от всего сердца. Так что, когда наступает пора последних содроганий, знаменующих окончание сеанса, я невольно задаюсь вопросом: зовут ли меня Сан-Антонио и не Пасха ли сегодня?

Потом Роза спрашивает меня, люблю ли я телячьи ножки. Она их, оказывается, обожает. К тому же именно данный деликатес она приобрела к завтраку и интересуется, не соблаговолю ли я к ней присоединиться.

— С восторгом, — отзываюсь я, нимало не кривя душой.

За едой я продолжаю подробнейшим образом ее расспрашивать в надежде вытянуть из нее еще что-нибудь интересное. Однако красавица столь явно ничего больше не знает, что я сдаюсь. Судя по всему, Компер был щедр в деньгах, но не в признаниях. Он не без удовольствия — и тут я его понимаю — занимался с ней любовью, но рот держал на замке. Особой трудности это не представляло, поскольку Роза и сама предпочитала в подробности не лезть. У нее хватило мозгов сообразить, что чем меньше она знает, тем меньше рискует нажить неприятности, если все раскроется.

Завтрак был съеден, и я как раз помогал мадемуазель застегнуть лифчик, когда раздался звонок.

— Это еще что? — удивился я.

— Телефон.

— У тебя есть телефон? А я думал, в провинции такую штуку не часто встретишь в частной квартире.

— Патрон поставил. На случай, если я внезапно понадоблюсь.

Я проницательно смотрю на нее. Она слегка розовеет. До меня доходит, что Компер был отнюдь не единственным посетителем этой славной квартирки. Видно, господин директор хотел, чтобы пташка была всегда под рукой на случай, если им овладеет приступ хандры.

— Ладно, — говорю, — иди-ка ответь.

Она идет в спальню и снимает трубку:

— Алло.

Я бесшумно прыгаю к лежащему на столе отводному наушнику и подношу его к уху. Слышу, как на другом конце провода женский голос спрашивает:

— Мадемуазель Ламбер?

— Да.

— Говорит мадам Болуа.

Я не вижу свою курочку, но чувствую, что она совершенно ошеломлена.

— Добрый день, мадам, — бормочет она.

— Здравствуйте, — сухо говорит мадам. — Я хотела бы вас видеть. Мы можем встретиться в конце дня, сразу, как вы закончите работу?

— Но… да, конечно, — неуверенно соглашается Роза.

— Где?

— Можно у вас дома. Я буду в половине седьмого.

— Хорошо, договорились. До свидания.

Невидимая собеседница вешает трубку. Заглядываю в спальню и вижу, что Роза все еще держит свою трубку в руке, задумчиво уставившись в пространство. Кажется, будто она немного съежилась.

— Кто это был? — интересуюсь я.

Она осторожно кладет трубку на рычаг.

— Жена моего директора.

— Вот как?

Что-то мне тут не нравится, но пока не понимаю, что именно. Во всяком случае, мысленно констатирую, что директора фабрики зовут Болуа. Беру телефонный справочник и выясняю, что живет он неподалеку, в местечке под названием Пон-де-Кле.

— Она что, имеет привычку тебе звонить? — интересуюсь я.

— Нет, сегодня впервые.

— Как думаешь, с чего это вдруг ты ей понадобилась?

Она колеблется, снова краснеет, потом пожимает плечами:

— Понятия не имею.

Вид у нее при этом такой же честный и искренний, как у торговца подержанными автомобилями, который пытается всучить вам старую рухлядь, уверяя, что это отреставрированный «бьюик». Сажусь рядом с ней на кровать и голосом, исполненным нежного упрека, вопрошаю:

— А что, если мы не будем лгать?

Она смущенно отворачивается.

— Можно подумать, что ты боишься, — замечаю я.

— Это правда, — бормочет она. — Только не по той причине, о которой вы думаете. Понимаете, директор и я… мы…

— Короче, ты с ним спишь, так?

— Да.

— Потому он тебе и поставил телефон, верно? Хочет, чтобы ты была под рукой. Как только ему удается улизнуть из дома, вы встречаетесь. Угадал?

— Да, — подтверждает милое создание.

— Как это ты еще успеваешь менять трусики? — смеюсь я. — Компер, твой патрон… это не считая тех, кто подвернется случайно. У тебя что, внутри обогреватель, а, малышка?

Роза улыбается. Мое замечание ее не сердит — похоже, она не испытывает внутреннего недовольства от обилия своих сексуальных эмоций. Возвращаюсь к основной теме:

— Так почему все-таки она тебе позвонила? Как-никак, жена патрона… Как думаешь?

— Боюсь, она кое-что узнала.

— Думаешь, какая-нибудь добрая душа просветила ее по поводу того, что журналисты назвали бы брачной изменой? Анонимное письмо — услада провинциала.

— Да, боюсь, — кивает она.

— Что она из себя представляет, эта жена Болуа? Старая, страшная, больная?…

— Нет, совсем нет. Она парижанка, гораздо моложе его. Ревновать она не станет — они уже давно предоставили друг другу полную свободу. Но она может воспользоваться моей связью с ее мужем, чтобы потребовать развода.

— Чего же тут бояться? — ухмыльнулся я. — Дорогу освободит. Настроишь своего патрона как следует — глядишь, он на тебе и женится. И мама-калека будет спасена.

— Не женится он на мне. Я не из его круга.

Ничего себе. У этого типа, оказывается, еще и социальные предубеждения.

— А когда он на тебя карабкается, лягушонок, это его не смущает?

— Господи, как это неприятно! — почти не слушая меня, восклицает Роза. — А вдруг она затеет скандал? Мне тогда во всей округе работу не найти.

Можно было, конечно, объяснить ей, что при ее талантах ей обеспечена работа в любом борделе Гренобля, но я удерживаюсь. Конечно, полицейских считают грубиянами, но даже если это так, должны же быть исключения, подчеркивающие правило?

— Там видно будет, — философски заявляю я.

В два часа она уходит на работу. Следую за ней на почтительном расстоянии, чтобы не привлекать внимания. Когда она входит в здание, поворачиваю обратно. До конца рабочего дня можно быть спокойным. Да и вообще, с чего я взял, будто ей грозит опасность? Кто такая эта девчонка? Так, сто пятнадцатая спица в колеснице. На черта она сдалась этой банде, тем более что у них и без того полиция на плечах висит?

Все так, только я почему-то неспокоен. Спрашиваю себя, в чем дело, и с удивлением понимаю, что мучает меня не что иное, как угрызения совести. Право исповедовать высокие теории надо заслужить, а не украсть. Я был не прав, послушавшись Дюбона и обманув старика. Развлекаюсь тут с девчонкой, обжираюсь в ее обществе телячьими ножками вместо того, чтобы сесть на парижский поезд… Нет, ребята, это не по-католически! Я на мертвой точке. Чувствую себя неприкаянным, как лодка, сорвавшаяся с якоря. Хочется крикнуть «караул» и прыгнуть в поезд на ходу. Похоже, это лучшее, что я могу сделать.

Иду на почту и вызываю Дюбона. Он берет трубку. Правда, его «алло» звучит невнятно, но кто еще будет говорить по телефону с набитым ртом?

— Привет! — говорю я.

— А, это ты, супермен моей жизни! — восклицает он, сделав могучий глоток.

— Опять жуешь? — осведомляюсь я.

— Цесарку, малыш. Не знаю ничего более вкусного. Конечно, при условии, что повар не будет жалеть масла. Ее, проклятую, чертовски легко пересушить.

— Господи, — не выдерживаю я, — ты не человек, а просто живоглот какой-то. Единственный смысл жизни — пожрать как следует!

— А он не хуже любого другого, — не без гордости утверждает Дюбон.

— Согласен, — язвительно замечаю я. — Каждый имеет тот идеал, которого достоин.

— Так чем сейчас занят знаменитый комиссар Сан-Антонио? — меняет он тему. — Король детективов и красоток?

— Он в мертвой точке, понял, вершина кулинарного искусства? Сыт фальшивомонетчиками и возвращается в свой курятник.

Дюбон издает ряд невнятных звуков, каждый из которых завершается по меньшей мере тремя восклицательными знаками.

— Что случилось? — напоследок интересуется он.

— Ничего. Просто у меня это дело уже в печенках сидит. Нахлебался дерьма досыта. Я на пределе, понимаешь? И возвращаюсь в Париж. Потому тебе и звоню.

Следует молчание, тяжелое, как наследие гидроцефала.

— Ты серьезно? — наконец спрашивает он.

— Более чем. Я пуст. Мои шмотки пришлешь с ближайшим поездом. К куртке приколи счет. Чек я тебе вышлю.

— Можешь его приколоть знаешь куда? — скрежещет он. — Ни черта не понимаю! Ты хочешь, чтобы я поверил, что ты оставляешь этих подонков резвиться после того, как они взорвали твою машину и усыпали тебе дорогу трупами? Господин, понимаете ли, сует руки в брюки и больше этим вопросом не интересуется. Пять трупов значат для него не больше, чем пара дырявых носков!

— Слушай, запиши-ка ты этот монолог на пластинку, — советую я. — Будешь ставить своим клиентам после воскресного завтрака. Между чашечкой кофе «Ява» и английским вальсом. Они будут кататься со смеху.

— Нет, подумать только! — снова переходит в атаку Дюбон. — Этот тип взрывает динамитом моих лучших клиентов! Оставляет меня на несколько дней без машины! И вдобавок возвращает мой любимый джип с простреленным бампером!

— Что ты мелешь?

— Правду, мой президент, одну только правду и ничего, кроме правды. Правда, правую руку поднимаю не для того, чтобы поклясться, а для того, чтобы схватить тебя за глотку! Я заставляю Цезаря сделать за тебя чуть ли не половину работы! И еще, и еще… А ты уезжаешь!

— А я уезжаю.

— И этого мошенника я называл своим другом! — рычит он. — Ты, грязный пузырь! Ты ее сам придумал, свою репутацию. В романах «Черной волны». А на самом деле это чистейшая липа, мой зайчик, господин Сан-Антонио. Ты же свои комиссарские нашивки заработал в кровати префекта полиции. Что, не так?

Я так сжимаю кулаки, что кости трещат. Попробовал бы он сказать мне это в лицо! Хоть Дюбон мне и лучший друг, за такие слова я заставил бы его проглотить собственную челюсть!

— Человек, достойный этого звания, не имеет права бросать такое дело на полпути! — не унимается тем временем лучший друг. — Иначе наступит торжество порока и несправедливости!

— Опять кутаешься в трехцветное? — перехожу я в контрнаступление. — Все еще считаешь себя журналистом? Говоришь так же ходульно, как и писал, ты, торговец салатом, пожиратель пересушенной цесарки.

— Пересушенной?! — взвивается он. — Кто это сказал?

— Я сказал. И еще кое-что скажу, ты, пример позднего умывания. Твои уговоры на меня не действуют. Сказал — уезжаю, значит — уезжаю. И не будем к этому возвращаться. Что касается дела — им займется лионская полиция. Слава Богу, я не единственный фараон во Франции.

— Лионская полиция, — горестно смеется Дюбон. — Не говори мне о ней. Парни, не способные узнать даже, где провела день их жена. Да они бегут в газету давать объявление, если у них собачонку украдут!

— Это все? — спрашиваю я. — Или еще что скажешь?

По моему тону он понимает, что решение окончательное, но удержаться не может и заявляет напоследок, что я агент не полиции, а содомского греха. Правда, излагает он эту мысль несколько грубее, но настолько образно, что мне даже удается пополнить свой словарь.

Потом Дюбон бросает трубку и идет доедать цесарку. Мне грустно, как кастрированному кобелю, присутствующему при случке. Тяжелое это занятие — расстраивать хорошего друга.

Глава 14

— Ближайший поезд на Париж? — спрашивает служащий. — К сожалению, только в восемь вечера. Отправление из Гренобля.

Благодарю и решаю пошляться по местности — надо каким-то образом убить несколько часов. Вообще-то времени вполне хватило бы, чтобы заскочить к Дюбону за моими шмотками. Но появляться сейчас перед ним ни к чему — пусть лучше перекипит в одиночестве. Конечно, когда друзья ссорятся из-за такой ерунды — это полный идиотизм, но что поделаешь? Тоска во мне шевелится все сильнее и растет с рекордной скоростью, как младенец на усиленном питании. Будь здесь кинотеатр, я бы завалился туда, даже если бы шел фильм на молдавском языке, но, к сожалению, в культурном отношении Пон-де-Кле еще более пустынно, чем пустыня Гоби.

К счастью, во всей Франции вряд ли найдется местечко, где нельзя было бы выпить. Располагаюсь за столиком ближайшего кафе и прошу хозяйку принести бутылку рома. Скручивая пробку, начинаю ощущать, как стрелка моего внутреннего барометра робко поворачивается к отметке «ясно». А спустя некоторое время — если быть скрупулезно точным, после четвертой рюмки, — чувствую, что мой природный оптимизм снова при мне.

Раз уж выпало свободное время — неплохо бы освежить свой интеллект. Внимательно изучаю оказавшийся на моем столике номер «Французского охотника», потом «Пари Матч» и, на закуску, местную газетенку. Едва успеваю добраться до последней страницы, часы бьют шесть. Вспоминаю о девице Ламбер — той самой, что, садясь на стул, заставляет загораться солому в набивке. Пожалуй, стоит подарить плутовке последний взгляд. Расплачиваюсь и устремляюсь к фабрике.

Когда я подхожу, поток рабочих как раз начинает выплескиваться наружу. Твидовый жакетик моей «женщины-вамп» замечаю издали. Она крутит головкой, высматривая меня, но я предусмотрительно укрываюсь за палисадником. Наконец она оставляет бесплодные попытки и устремляется вдаль. Следую за ней на почтительном расстоянии. Мадемуазель сворачивает с шоссе на тихую, чистую аллейку, застроенную новенькими виллами. Может быть, здесь живет господин Болуа?

Вокруг царит тишина, над нами безоблачное небо, ни ветерка, деревья нежатся в предвечерней дреме (уж если на Сан-Антонио накатит, с ним не сможет состязаться ни один современный поэт, сказал бы Сент-Бев). Я продолжаю следовать за девушкой, притормаживая через каждые десять метров за каким-нибудь столбом, чтобы дать ей возможность пройти вперед. Аллея не рассчитана на бурное движение и не разделяется на проезжую часть и тротуары; Роза идет посредине. Я замираю за очередным столбом, и в этот момент машина, стоящая как раз передо мной, вдруг рывком трогается с места, сразу набирая приличную скорость. Мотор урчит приглушенно; к тому времени, когда мадемуазель Ламбер его услышит, будет слишком поздно. Кричать тоже бессмысленно: расстояние между нами великовато. Все происходит с головокружительной быстротой. Прежде чем я соображаю, что делать, в моей руке каким-то образом уже оказывается пистолет и я дважды стреляю в воздух. Роза подскакивает и оборачивается. Видит стремительно надвигающуюся машину — их разделяет уже не более двух-трех метров — и резко отскакивает в сторону. Водитель выворачивает руль, стараясь ее все-таки зацепить, но уже поздно — он лишь слегка толкает ее крылом. Удар настолько слаб, что даже не сбивает девушку с ног. Поняв, что фокус не удался, шофер жмет на газ, мотор ревет, тачка рвется вперед и стремительно исчезает из вида.

Я мысленно чертыхаюсь. Искать этого подонка бессмысленно. Машина наверняка краденая, черный «пежо-404» — таких на дорогах тысячи. Номер мне разобрать не удалось — его предусмотрительно заляпали грязью.

Честно говоря, эта массовая ликвидация уже начинает действовать мне на нервы. Бегу к Розе. Она бледна, как мертвец, трое суток пролежавший в холодильнике.

— Поняла, куколка? — спрашиваю я. — Думаю, тебе стоит сбегать в церковь и поставить свечку за своего друга Сан-Антонио. Не будь меня, ты бы сейчас больше всего походила на червяка. Причем, что хуже всего, — на червяка мертвого.

Она теряет сознание.

— Нечего, нечего, — подбадриваю я красотку, не давая ей упасть, — все уже позади.

— Спасибо, — бормочет она.

— Не забывай, что у тебя свидание, — напоминаю я, слегка похлопывая ее по щекам, дабы вернуть цвет лица. — Беги, быстро. Я подожду.

Она несколько раз глубоко вздыхает, вытирает слезы, сморкается и направляется к воротам ближайшей виллы. Смотрю, как она звонит, и размышляю. Не так уж много народа знало, что сегодня вечером мадемуазель Ламбер, вопреки своим привычкам, придет сюда. Однако машина ждала именно ее. Ну, почему ее заставили прийти сюда, — ежу понятно. Место, словно созданное для убийства: тихо, спокойно, безлюдно. Полиция решила бы, что виноват шофер, которого, естественно, никогда бы не нашли…

Кидаю взгляд на виллу Болуа. Дом большой и претенциозный. Три этажа. Солярий, веранда, сад с редкими деревьями. Гараж, фонтан, собака.

Белая собака!

Глава 15

Эка невидаль, можете сказать вы. Подумаешь, белая собака. Да ими хоть пруд пруди. И я соглашусь. Но согласитесь и вы, что белые собаки шерстинка в шерстинку похожие на ту, задавленную, встречаются уже несколько реже. Нет, решительно я начинаю думать, что Пон-де-Кле — прелюбопытнейшее местечко. Здесь происходят вещи… очень странные вещи. Додумать эту мысль я не успеваю, поскольку предо мной вновь предстает мадемуазель Ламбер.

— Эк ты быстро, — замечаю я.

— Идиотская история, — ответствует она, передергивая плечами.

— То есть?

— Оказывается, мадам Болуа и не думала мне звонить.

На секунду погружаюсь в размышления и выныриваю с вопросом в зубах:

— Это она тебе сказала?

— Она спросила, что мне нужно. Я ответила. Она так удивилась, что я тут же поняла: это была просто ловушка.

Странная история. Телефонный звонок, покушение, эта белая собака…

— А голос мадам Болуа ты раньше знала?

— Конечно.

— И не сомневалась, что это звонила она?

— Нисколько. Тот же тембр, те же интонации… Наверное, та, что звонила, хорошо ее знает.

Случайно я поднял голову и обратил внимание, что небо перед наступлением сумерек обрело глубокий синий цвет. Синий… И белая собака… Как все замечательно совпадает! Все дело сводится к трем пунктам. Пон-де-Кле — оттуда идет бумага. Ла Грив — через него ее переправляют. И Лион — там ее ждут. Я допустил ошибку, не подумав сразу о пункте отправки. Как бы то ни было — всегда надо начинать сначала. Комперу нужно было точно знать маршрут и время отправления. Он знал, что эти сведения можно получить от Розы Ламбер. А кто его на нее навел? Тот; кто точно знал, как организована работа на фабрике. Синий хвост!

Неторопливо двигаясь к Розиному дому, мы останавливаемся перед витриной ювелирного магазина. Если бы мадемуазель Ламбер знала меня чуть получше, она бы удивилась, с чего это вдруг такой шикарный мужчина, как Сан-Антонио, вздумал глазеть на витрину с бижутерией. Меня же, как магнитом, притягивает кольцо, украшенное великолепным синим камнем.

— Роза, — тихо спрашиваю я, — ты среди своих знакомых ни на ком не замечала кольца, похожего на это?

— А как же! — не колеблясь, говорит она. — У мадам Болуа такое же.

Как ни странно, я не чувствую ни малейшего облегчения. Мне кажется, подобную сцену я уже однажды пережил. Как во сне, где любая фантастика кажется естественной.

— Она брюнетка, — вполголоса, будто про себя, бормочу я, отходя от витрины и двигаясь дальше. — Любит одеваться в синее. Ездила путешествовать и вернулась несколько дней тому назад. Раньше у нее была другая белая собака, которая любила бегать за грузовиками.

Роза останавливается и хватает меня за руку.

— Откуда ты все знаешь?

Не стану же я ей объяснять, что рано или поздно неизбежно наступает момент, когда сыщик знает все. Правда — она, как пуговица на воротнике: будешь нервничать — нипочем не застегнешь.

— Слушай, — говорю я, — иди в ресторан, закажи аперитив и жди меня. Если я задержусь, садись за столик. Что бы ни случилось, ни в коем случае не оставайся одна. Домой без меня тоже не ходи.

— А ты куда?

— А как ты думаешь? По делу.

Провожаю ее до ближайшей харчевни и быстро возвращаюсь назад. Звоню. Открывает горничная.

— Я бы хотел поговорить с мадам Болуа.

— Не знаю, дома ли она.

Дивный ответ. Она не знает. Хочу заметить, что эта вилла хоть и очень комфортабельна, все же малость поменьше Версальского дворца. Однако удерживаюсь и лишь молча смотрю на верную служанку.

— Как о вас доложить? — осведомляется она с отсутствующим видом.

— Скажите, что я от господина Компера.

Девица удаляется. Я, с полным презрением к условностям (что вообще является одной из основных моих черт), следую за ней. Мадемуазель входит в гостиную, где какая-то женщина говорит по телефону. Я слышу последние слова: «Я все хорошо продумала. Пока лучше воздержаться. Да, именно так. Я буду держать вас в курсе».

Она вешает трубку и обращает внимание на горничную:

— В чем дело?

— Мадам, там господин Компер, который…

— Как?! — восклицает женщина. Потом замолкает. — У меня нет знакомых с таким именем, — произносит она несколько секунд спустя хорошо поставленным голосом. — Что ему нужно?

— Видеть вас.

— Скажите, что сейчас я занята, — поколебавшись, говорит мадам. — Пусть придет завтра.

Именно этот момент я выбираю для того, чтобы распахнуть дверь и торжественно вступить в комнату. Что ж, вот и состоялась наша встреча. Конечно, это та, которую я ищу. В последние дни я так много о ней думал, что сразу узнаю, хотя вижу впервые. Она красива и холодна. Глаза смелые, но совершенно ледяные. Потешная крошка, скажу я вам. Когда видишь такую, сразу возникает желание либо ее оседлать, либо быстренько отыскать веревку, чтобы ее удавить. Есть в таких что-то жестокое, что внушает страх и в то же время притягивает.

— Не стоит откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, — советую я. — Вам разве не говорили этого еще в школе, мадам Болуа?

— Что это значит? — величественно вопрошает она.

— Я за тем и пришел, чтобы это объяснить.

Мадам снова колеблется. Похоже, это у нее такая привычка.

— Хорошо. Оставьте нас, Мари, — говорит она наконец.

Горничная с сожалением уходит. Как все стервы, она чует, что дело пахнет большим скандалом. И надо же — ей приходится оставить такой спектакль в самом начале!

И вот мы одни.

— Наконец-то настал момент, когда я могу с вами познакомиться, моя малышка, — воркую я.

— Что за фамильярность! — возмущается она.

Представляете, какая стерва? Сидит на бочонке с порохом, я протягиваю руку с горящей спичкой, а она беспокоится, что у меня плохо завязан галстук.

— Иногда я себе это позволяю, — успокаивающе мурлычу я. — С убийцей, знаете ли, можно многое себе позволить.

— Простите?

— Браво. Самое время вам попросить у меня прощения за все гадости, которые вы мне сделали.

— Что все это значит?

Я отвешиваю ей пощечину. Затем представляюсь:

— Комиссар Сан-Антонио.

Она потирает щеку; глаза ее излучают экстракт мышьяка.

— Вы…

— Согласен, — киваю я, — но не оскорбляйте честного полицейского при исполнении обязанностей.

Подхожу к телефону и прошу соединить с управлением полиции в Гренобле. Соединяют сразу. Использую свои полномочия на полную катушку.

— Пришлите машину с двумя полицейскими в Пон-де-Кле, к дому господина Болуа, директора бумажной фабрики. И быстро, мне надо успеть на парижский поезд.

Дежурный уверяет, что, если ничего не случится по дороге, машина будет через пятнадцать минут.

— Ну вот, моя красавица, спектакль и закончен, — объявляю я девице, вешая трубку. — Долгонько я до вас добирался, но, с грехом пополам, все-таки добрался. Осталось выяснить кое-какие частности — даже не для суда, а для меня лично. Однако для начала хочу заметить, мадам Болуа, что вы — порочная и тщеславная интриганка.

— Очень красиво! — презрительно морщится она. — Мало того, что у вас воспаленное воображение, так вы еще и хам.

— Насчет воображения — это вы правы, — соглашаюсь я. — У меня обогреватель под волосами. Поэтому давайте предоставим ему свободу: я изложу вам сейчас всю историю, а вы потом поправите, если я собьюсь в каких-нибудь мелочах. Идет?

Она молчит, но меня это не смущает.

— Для такой женщины, как вы, наверное, немалый соблазн — выскочить замуж за парня, который делает бумагу для Французского казначейства, — начинаю я. — Вы, надо думать, немало покорпели над своим планом. Как знать, может, вы и за Болуа вышли лишь затем, чтобы получить доступ на фабрику? Ну, да это не важно. А как бы то ни было, желаемое свершилось — и тут вы обнаружили, что за бумагой этой следят строже, чем за молоком на огне. Единственный момент, когда до нее можно добраться, — во время транспортировки в Лион. Вы разузнали через дражайшего супруга режим перевозки и время выезда — и дело было сделано! Казалось, перед вами открылась золотая жила. Однако господин Болуа, хоть и не семи пядей во лбу, быстро сообразил, что вы — не идеал подруги. Разводиться не стал, но и супружеская ваша жизнь на этом закончилась. А тем временем пришел конец и бумаге, которую вам удалось зацапать. Пора было возобновлять запасы. Однако господин Болуа больше не торопился доверять вам государственные тайны. Кто знает? Может быть, кое-какие подозрения зародились у него уже после первого случая. Как бы то ни было, следовало искать новые каналы информации. А поскольку, кроме вашего мужа, время выезда транспорта с бумагой знала только секретарша, становилось понятно, в каком направлении работать.

Конечно, самое правильное для вас было бы вообще прикрыть лавочку — вы ведь основательно обогатились и на первом заходе, разве не так? Однако я вас понимаю: у кого хватит на это сил, коли все прошло так гладко, да еще удалось создать целую отработанную систему… Это ведь Компер переправлял за границу вашу продукцию, не так ли? Он же был хозяином экспортно-импортной фирмы. А здесь, при всем совершенстве ваших изделий, Французский банк быстро бы заинтересовался: откуда это появилось столько бумажек с одинаковыми номерами? Ну а конвертируемые в доллары и фунты, они становились прочной валютой. В чем, в чем, а в изобретательности вам не откажешь. И даже в известной доле романтизма. Вон как терпеливо вы выдрессировали собаку бегать за грузовиками. Забавный фокус, хоть и не вы его придумали.

Смотрю на мадам. Она с рассеянным видом полулежит на диване, не обращая на меня ни малейшего внимания. Как будто слушает радиопередачу.

— Да и компанию вы сколотили что надо, — признаю я. — Компер, как я уже сказал, занимался мелкими связями. Три Гроша — мелкий мошенник, не более, но в любом деле нужен кто-нибудь на подхвате. Метис, он же Чучело, — боевик, незаменимая фигура при налете на грузовики и сопровождении товара. Должен быть еще кто-то, кто непосредственно занимался печатанием фальшивок. Его я пока не знаю — что правда, то правда. Но теперь, когда вы у меня в руках, это тоже не проблема.

Она подносит руку ко рту, будто силясь сдержать подступающие рыдания. Приехали: сейчас мне устроят сцену со слезами, криками, рыданиями и всеми прочими прелестями. Я пожимаю плечами:

— Со мной этот номер не пройдет, детка. Если хотите меня взять потопом, сразу предупреждаю: ничего не выйдет.

Нет, потопом меня мадам Болуа не взяла. Выбрала иной путь. Она вдруг страшно побледнела, ноздри у нее сжались, глаза закатились, руки скрючились на груди. Затем она испустила вздох и откинулась на спину.

Я кидаюсь к ней, но поезд уже ушел. Красотка так мертва, что мертвее не бывает. Тут я замечаю, что синий камень на пресловутом кольце сдвинут, как крышка на коробочке. Увы, похоже, моя Джоконда слишком любила криминальные романы. Она кончила с собой по-спартански.

Я чувствую себя последним идиотом.

Глава 16

Не самое веселое занятие — торчать с глазу на глаз с трупом женщины, которую вы считали уже в своих руках. Он будет иметь умный вид, этот Сан-Антонио, когда сюда заявятся его коллеги. Они наверняка не в восторге от того, что парижский сыщик раскрутил крупное дело на их территории. И тут — такой пассаж!

Положим, благодаря моим стараниям банде фальшивомонетчиков изрядно подрезали крылышки. Однако как минимум один персонаж еще разгуливает на свободе — тот, на машине, который пытался так невежливо обойтись с бедняжкой Розой. К тому же он в панике и может наделать немало гадостей. Эти банды вообще как гидры — пока остается хоть одна голова, ее следует опасаться (не правда ли, эта новая метафора говорит о том, что моя эрудиция поистине безгранична?).

Я разглядываю труп очаровательной женщины в синем. Не знаю, какую гадость она приняла, но лицо ее все явственней обретает все тот же, столь любимый покойницей, цвет — точь-в-точь, как пачка сигарет «Голуаз». Теперь, когда она умерла, моя враждебность к ней потихоньку улетучивается — надо быть полным дерьмом, чтобы злиться на мертвеца, даже если он задел вашу профессиональную гордость. И все же я запомню этот отпуск. Клянусь, весь следующий просижу в Бретани, и если увижу на своем пути подыхающую собаку, то перепрыгну через нее, чтобы, не дай Бог, не наступить.

Снимаю телефонную трубку, представляюсь, потом задаю телефонистке вопрос:

— Недавно кто-то сюда звонил. Можете сказать, откуда был звонок?

Она просит немного подождать. Жду.

— Звонили не вам, а от вас, — говорит телефонистка.

Что и требовалось доказать. Не сомневаюсь, что, когда я вошел, дама в синем звонила своему соучастнику, чтобы узнать результат покушения на Розу. Это, в свою очередь, доказывает, что последний (будем надеяться) мой клиент живет где-то совсем неподалеку.

— Какой номер заказывали? — спрашиваю я у телефонистки.

— Гренобль, двести пятьдесят шесть.

— Кому он принадлежит?

— Минуточку.

Снова жду, барабаня пальцами по аппарату. В окно вижу, как у калитки останавливается машина. Из нее выходят двое. Встреть вы их на маскараде в костюмах Пьеро и Арлекина, вы бы тоже с первого взгляда сказали, что они из полиции.

— Алло, — говорит телефонистка.

— Слушаю.

— Это телефон типографии Штейна, улица Гюстава Лива.

— Спасибо.

Меня захлестывает чувство удачи. Типография! Кажется, я вышел на финишную прямую.

В дверь стучат, и прежде, чем я успеваю сказать «войдите», коллеги уже поворачивают ручку.

— Поздновато приехали, — говорю я им вместо приветствия.

…Улица Гюстава Лива оказывается узеньким проулком на самой окраине Гренобля. Типография Штейна расположена в самом ее конце, посреди здоровенного пустыря. Преодолеваю две провалившихся ступеньки и оказываюсь перед железной дверью. Сбоку — покрытая пылью кнопка звонка. Под ней надпись: «Ночной звонок». Совсем как у врача или аптекаря. Пробую повернуть ручку, она сопротивляется, поскольку дверь заперта. Давлю на кнопку и слышу, как где-то вдалеке, в глубине помещения, начинается вялый трезвон. Проходит время. Я совсем уже решаю прибегнуть к помощи своего «сезама», когда в двух шагах от меня открывается крошечное окошечко, которое я поначалу даже не заметил. Высовывается мужская голова и интересуется, что мне нужно.

— Открывайте быстрее, — доверительным тоном шепчу я, — меня прислала мадам Болуа.

Имя покойницы действует как пароль. Он просит меня секунду подождать. И действительно, буквально через секунду дверь открывается. Передо мной оказывается тип средних лет, невысокий, но коренастый, с недоверчивым взглядом и противной мордой.

— Кто вы? — внезапно спрашивает он.

— Мне надо сказать вам пару слов, — говорю я, проталкивая его внутрь.

— Что вы делаете? — протестует он.

Даю ему по морде.

— Это тебе нравится больше?

— Кто вы? — растерянно повторяет он.

— Полиция.

Морда у него принимает выражение скорее недовольное, чем испуганное, но мне не до психологических тонкостей.

— Итак, приятель, ты последний представитель почтенной компании, решившей конкурировать с Французским банком, — говорю я. — Последний, ибо прелестная мадам Болуа уже переселилась в мир иной. Она сама вынесла себе приговор, как пишут в газетах.

Он пристально смотрит на меня, как бы пытаясь определить, вру я или нет, но моя внешность достаточно убедительна. Тогда он склоняет голову и испускает странный вздох.

Оглядываюсь. Все вокруг покрыто пылью. Жалкие предметы мебели буквально рушатся под грудами ненужной бумаги. По всем видимости, эта заброшенная типография была куплена по одной-единственной причине, мне уже достаточно известной.

— Так, значит, это здесь печатают те красивые радужные бумажки? — осведомляюсь я. — А где же бумага из Лиона?

— Вам надо, вы и ищите, — бурчит человек.

— Незачем, — отрезаю я. До меня кое-что начинает доходить. Главой банды, конечно, была моя синяя Джоконда, считавшая себя Жанной д'Арк и Аль Капоне в одном лице. Однако мой приятель Компер и метис, похоже, решили, что могут справиться и без нее, и часть бумаги, полученной в результате первой катастрофы с грузовиком, попросту прикарманили. Видно, решили, что на двоих им хватит, а потом можно и завязать. Поэтому операцию в Ла Гриве метис попросту провалил. Собственно, впервые эта мысль пришла мне в голову, еще когда я разглядывал его труп. Он выключил детонатор — поэтому грузовик остался цел, да и ваш покорный слуга Сан-Антонио не вознесся к праотцам. Бедная моя мышка, видно, она что-то в нем перекрутила, что и вызвало взрыв.

— Вчера вы все были в Лионе, — медленно говорю я. — Три Гроша доложил, что кто-то побывал в вашем тайнике, вы запаниковали и пошли проверить. Обычно вы складывали там деньги перед тем, как переправить их за границу. Однако на сей раз там оказался рулон бумаги — тот самый, который заначили от вас Компер и метис. В тот же день вы получили еще одно доказательство измены Компера — узнали, что он заявил о краже своей «ДС». Он был не прочь заниматься сбытом продукции, но ему вовсе не понравилось, что крошка Болуа втягивает его в чисто гангстерские операции. Вот он и решил, что, заявив об угоне машины, прикроет себе тыл. Однако вышло наоборот. Вы его вызвали в подвал и предъявили счет. А теперь его предъявляю я. Последний акт, мой храбрый убийца. Осталось подвести итоги.

Я двигаюсь к нему, чтобы надеть наручники, и… испытываю одно из сильнейших потрясений в моей богатой событиями жизни. Этот сморчок делает кульбит. Стадо быков мне было бы не так трудно принять на себя, как этот удар в грудь. У меня перехватывает дыхание, я перелетаю через типографский станок, врезаюсь спиной в стену и сползаю на пол. Ощущение такое, будто по мне прошелся полк польской кавалерии. Земной шар подо мной качается, как на приливной волне; красное облако заполняет мой мозг.

Не давая мне опомниться, он вновь взвивается в воздух, и оба каблука снова с силой опускаются мне на грудь. Я изнемогаю, внутри все горит, в голове вспыхивают и гаснут бенгальские огни.

Черт, недооценил я парня! Надо же — позволить взять себя на такой дешевый прием. А теперь конец — мускулы словно ватные, мозг в штопоре. Как сквозь сон вижу, что эта падаль лезет в карман. Что-то вытаскивает. У меня еще хватает сил сообразить, что это не что иное, как пистолет. Он спускает предохранитель и передергивает затвор. Потом направляет пушку на меня. Я успеваю заметить, что его палец шевелится на курке, и мысленно говорю вам, друзья мои: до свидания всем. До встречи там, наверху!

Сухой треск. Я закрываю глаза, моля Бога, чтобы этот подонок прицелился поточнее.

Потом я их открываю. Парень лежит у моих ног с проломленным черепом. Над ним, совершенно одуревший, стоит Дюбон.

Сначала я решаю, что у меня бред. Но это действительно Дюбон, лоб у него в поту, глаза вылезли из орбит, а в руках здоровенная железная плита. Надо быть настоящим быком, чтобы поднять эту штуку. Но Дюбон крепче быка.

— Эх, ты! — вздыхает он. — Железный человек, парень-кипяток…

Потом наклоняется и принимается делать мне искусственное дыхание. Черт, как приятно снова дышать!

— Что ты тут делаешь? — спрашиваю я, когда ко мне возвращается способность говорить.

— Спасаю дураков-сыщиков, попавших впросак, — серьезно объясняет он. — Я-то думал, ты уже трясешься в парижском поезде.

— Который час?

— Девять.

— Тогда я там скоро буду. Но, надеюсь, сначала ты объяснишь…

— Как я сюда попал? От злости. Когда ты сказал, что возвращаешься в Париж, на меня, понимаешь, тоска навалилась.

— Знаю.

— Я сказал себе, что надо быть последним слабаком, чтобы бросить дело в двух шагах от цели.

— Не себе, а мне.

— Неважно. Короче, я решил сам довести его до конца.

— Надо же…

— Перестань издеваться, подонок! — внезапно рычит Дюбон. — А то я доделаю то, что не успел этот сопляк!.. Короче, для начала я позвонил той малютке из почтового отделения Сент-Альбано, чтобы узнать, нет ли новостей. Сослался на тебя. Не знаю уж, что ты там с ней делал, но твое имя действует на нее магически.

— Пропусти и вали дальше.

— Девчонка увидела в газете фото твоего метиса, изображающего чучело, и узнала спутника дамы в синем. Потом вспомнила, что он однажды звонил в Гренобль. Посмотрела по своим карточкам и нашла номер. Дала его мне. И вот я здесь!

— Надо сказать, вовремя. Я оказался здесь таким же образом.

— Она сказала, что ты ее никогда не забудешь, — говорит Дюбон.

— Кто?

— Да эта, почтарша. Думаю, она права. В конце концов, именно благодаря ей ты остался жив.

…Когда я вхожу к боссу, он делает каменное лицо.

— Ну как, приступ аппендицита прошел? — бесцветным голосом бормочет он.

— Ложная тревога, шеф. Всему виной томатный соус.

Примечания

1

Перевод А. Дроздовского. Редактор Т. Саркитова.

2

Ланды — песчаные или болотистые пустоши, поросшие вереском.

3

Мэтью Левис (1775–1818), английский писатель.

4

Шарль Робер Матюрэн (1782–1824) — ирландский романист и драматург.

5

Исторические личности, жившие в V–VI веках и распространявшие христианство.

6

Спинет — старинный музыкальный инструмент, клавесин небольших размеров.

7

Амор — кельтское название морской части Бретани (на море) в противоположность названию внутренней части Бретани — Аросат (страна лесов).

8

Тауз — старофранцузская мера длины, равная 1 м 94 см.

9

В ущелье Кавдия римская армия, разбитая в 321 году до н. э., позорно прошла под ярмом. Пройти под Кавдинским ярмом — принять унизительные условия.

10

Наяды — в греческой мифологии водяные нимфы.

11

Друиды — жрецы древнекельтских народов в Галлии и Британии.

12

Тильбюри — легкий, открытый двухместный экипаж на двух колесах, названный так по имени изобретателя.

13

Перевод А. Игнатова и М. Макаровской. Редактор Т. Саркитова.

14

Борис Карлоф и Донна Ли — известные актеры в фильмах ужасов 60-х годов. Борис Карлоф — создатель образа Франкенштейна в кино. (Здесь и далее примеч. переводчиков.)

15

«Дикие кошки» — один из популярных в то время ансамблей рок-н-ролла.

16

ФЛН — Фронт национального освобождения, подпольная организация, возглавлявшая борьбу алжирского народа за свободу против французских колонизаторов.

17

«Козел» — оскорбительное прозвище, данное арабам французами-расистами.

18

Люсьен Женнес — ведущий популярной во Франции радиопередачи-игры со слушателями, продолжающейся до сих пор.

19

Антуан-Лоран Жюссье (1748–1836) — известный французский ботаник. Его именем назван один из парижских университетов.

20

Пьер Лаваль (1883–1945) — французский политический деятель, премьер-министр марионеточного правительства Виши в годы оккупации Франции гитлеровцами. Был судим и расстрелян после Освобождения.

21

«Сеть Жансона» — группа прогрессивно настроенных французов, втайне оказывающих помощь ФЛН, которую возглавил философ, публицист и общественный деятель Франсис Жансон.

22

ОАС — ультраправая подпольная «Секретная вооруженная организация», боровшаяся с помощью террористических методов против предоставления независимости Алжиру.

23

Французский городок Орадур-сюр-Глан был уничтожен нацистами вместе с его жителями во время Второй мировой войны.

24

Жак Брель (1929–1978) — знаменитый композитор, певец, поэт и актер бельгийского происхождения.

25

Перевод С. Козицкого. Редактор Т. Саркитова.

26

Перевод Е. Качковой. Редактор В. Матюхина.

27

Закусочная (Примеч. переводчика.).

28

У нас нет никаких доказательств, что такие инструкции были даны. Однако до нас дошли слухи, что один высокопоставленный чиновник из секретариата правительства лично оказывал давление на директоров издательств некоторых газет во время частных бесед.

29

Перевод А. Ефремова и Е. Ауслендер. Редактор Т. Саркитова.

30

Барнум — владелец известного американского цирка.

31

Портрет Виктора Гюго изображен на 50-франковой купюре.

Content

Детектив Франции. Выпуск 7

Буало-Нарсежак В ЗАКОЛДОВАННОМ ЛЕСУ

Дидье Дененкс ВЫСТРЕЛЫ ИЗ ПРОШЛОГО

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Вернон Салливан (Борис Виан) СТРАЖ БРАТУ МОЕМУ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Поль Андреотта УБИЙСТВО В АДСКОЙ ДОЛИНЕ

I МЕСТО ПРЕСТУПЛЕНИЯ

1

2

II ТОПТАНИЕ НА МЕСТЕ

3

4

5

III ПРОГРЕСС

6

7

8

IV РАЗВЯЗКА

9

10

Сан-Антонио ПОДАЙТЕ МНЕ ДЖОКОНДУ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Примечания