Дидье Дененкс

ВЫСТРЕЛЫ ИЗ ПРОШЛОГО

Глава первая

САИД МИЛАШ

Дождь начался в четыре часа. Саид Милаш подошел к бачку с бензином, смочил в нем тряпку и вытер испачканные краской руки.

Сменщик, рыжий парень по имени Раймон, встал на его место у печатной машины. Плакаты мерно ложились на подставку под резкий звук открывающихся клапанов. Время от времени Раймон подхватывал лист и перегибал его, чтобы проверить точность совмещения наносимой краски.

Какое-то мгновение Саид наблюдал за ним, а затем, решившись, попросил один из контрольных плакатов. Быстро одевшись, он направился к выходу из типографии, показав дежурному разрешение на уход в связи с болезнью родственника. В третий раз за последние десять дней.

Он шел мимо жалких ресторанчиков и маленьких гостиниц. Раньше они принадлежали французам, но со временем бывшие хозяева продали свои заведения алжирцам, которые сохранили их прежние названия.

Единственным исключением было кафе «Джурджура». Саид толкнул застекленную дверь кафе и очутился в большом зале. Привычный запах опилок и сырости исходил от свежевымытого пола. Человек десять, сидя у печки, наблюдали за двумя игроками в домино, и никто не обратил на него внимания.

Саид подошел к бару:

— Лунес пришел?

Хозяин отрицательно покачал головой и налил ему кофе.

Звук дверного колокольчика был едва слышен из-за стука фишек домино.

— Привет, Саид. Извини, опоздал: патрон не отпускал…

Саид обернулся и положил руку на плечо Лунеса:

— Главное, ты здесь. Пойдем в подсобку, нам осталось меньше часа.

Они вошли в маленькое помещение, заставленное ящиками и бутылками. На столе громоздились кипы бумаг, рядом с черным телефоном лежали счета.

Саид снял со стены рекламу, предлагавшую вина «Пикарди», вынул ее из рамки и осторожно вытащил листок, спрятанный между паспарту и плакатом. Лунес устроился за столом.

— Знаешь, «Реймс» не выдержит. Уверен, что он выдохнется до конца чемпионата.

— У нас есть более серьезные дела, чем разговор о футболе. Позвони руководителям всех пятнадцати групп. Скажи им одно слово «Рекс», они поймут. А я за это время переговорю с уполномоченными районов.

Они поставили машину в квартале Ла Вилет на бульваре Мак-Дональда, сразу за остановкой кольцевого автобуса, и направились ко входу в метро. Находившаяся неподалеку казарма жандармерии казалась пустой, хотя стоянка перед ней была заставлена синими автобусами, в которых возят республиканские роты безопасности, в просторечии называемые по первым буквам — ЦРС.

Поезд тронулся. Контролер метрополитена заставил их немного подождать, прежде чем прокомпостировал билеты. Лунес подошел к плану и ткнул пальцем в станцию Бонн-Нувель.

— Пересадку можно сделать на Восточном вокзале, а потом на Страсбур-Сен-Дени.

— Лучше на Шоссе д'Антен. Ехать дольше, но зато у нас будет всего одна пересадка.

На каждой остановке в вагоны входили алжирцы. На станции Сталинград поезд был уже переполнен ими, и редкие пассажиры-европейцы стали оглядываться с тревогой. Саид усмехнулся, ибо вспомнил о плакате, который выпросил у Раймона перед уходом из типографии. Вытащив его из кармана, осторожно развернул и показал Лунесу.

— Посмотри-ка, что я печатаю два дня кряду.

Над фотографией актеров Жани Эспозито и Бетти Шнейдер плакат извещал о фильме режиссера Ревитта, название которого большими синими буквами кричало во всю ширину листа: «Париж принадлежит нам».

— А ты не думаешь, Лунес, о том, что Париж сегодня будет наш?

— На один вечер… Если бы все зависело только от меня, я бы с радостью оставил французам и Париж, и все остальное в этой стране за деревушку в Алжире, где-нибудь в районе Ходна.

— Ты даже знаешь, куда хочешь ехать?

— Конечно.

Саид помрачнел:

— Не обижайся. Уж если мы собираемся сегодня вечером, то только для того, чтобы иметь право дожить свои дни на родине.

РОЖЕ ТИРО

Под холодным осенним дождем, лившим с утра, старое здание лицея имени Ламартина казалось тоскливее обычного. В классе царила гнетущая атмосфера. И не только потому, что преподаватель Роже Тиро рассказывал о средневековье. После плотного завтрака в столовой ученики, борясь с дремотой, едва слушали учителя, и Тиро с беспокойством подумал о том, не связана ли причина этого оцепенения с выбранной им темой.

С тех пор как Роже Тиро узнал, что жена ждет ребенка, он увлекся положением детей в разные эпохи и постоянно включал краткие сведения из этой области в свои лекции.

Разве кто-нибудь интересовался условиями жизни новорожденных в тринадцатом веке? Никто! Однако ему казалось, что исследования такого рода не менее интересны, нежели работы о хождении бронзовых монет в Аквитании или о производстве алебард в районе Нижнего Пуату.

Он откашлялся и продолжал:

— …В тринадцатом веке после периода естественного кормления новорожденных (он не посмел сказать «грудью») кормилицы нередко сами разжевывали пищу и давали ее младенцам, как только у тех прорезались зубы.

Двадцать два ученика внезапно проснулись и шумно продемонстрировали свое отвращение к столь низким нравам. Преподаватель позволил им несколько расслабиться, затем постучал по доске кончиком линейки.

— Урок окончен, следующее занятие в пятницу в пятнадцать часов.

Класс моментально опустел. Остался только юноша, с которым Роже Тиро дважды в неделю занимался латынью. Мальчик жил на Каирской площади, и они вместе привыкли возвращаться по Фобур Пуассоньер, беседуя о событиях минувшего дня. На этот раз, желая освободиться от попутчика, Роже Тиро сослался на необходимость зайти в кулинарию. Он свернул на улицу Бержер, быстро обошел квартал, где размещалась газета «Юманите», очутился на Бульварах и остановился перед кинотеатром «Миди-Минюи». Затем украдкой вошел в холл, купил билет и протянул его билетерше вместе с монетой в двадцать сантимов.

Каждую неделю, во вторник или в среду, два чудных часа в кино вознаграждали его за трудное решение: как пойти в столь легкомысленное заведение! Тиро легко представлял себе насмешки коллег, узнай они, что «тот молодой преподаватель латыни и истории, у которого жена ждет ребенка», посещает кинотеатры, где демонстрируются несерьезные фильмы.

Но как объяснить этим мещанам свое увлечение фантастикой? Никто из них, конечно же, не читал современных авторов. Едва ли они были знакомы и с Эдгаром По. Что ж тогда говорить о фильме «Воскреситель трупов» с участием Бориса Карлоф и Донны Ли?[1]

После окончания сеанса он вышел из зала. Куда идти? В бар «Таба дю матен» или в столовую самообслуживания в подвале «Юманите»? В столовой можно было взять кофе и не спеша выпить его, пытаясь угадать в посетителях известных деятелей, пишущих в газетах компартии: таких, как Торез или Арагон. Сюда, в столовую, они приходили перекусить в перерыве между собраниями или подождать, когда будет набрана в типографии их статья.

Но в этот вечер Тиро уже задержался в кино, поэтому он довольствовался баром. Он поел за стойкой и просмотрел газету «Монд», которая писала о договоре между Францией и ФРГ, о слухах вокруг двадцать второго съезда там, в Москве.

Прежде чем пересечь бульвар Бонн-Нувель, Тиро остановился под сверкающей рекламой кинотеатра «Рекс», извещавшей о выходе ленты «Феерия вод», купил букетик мимозы и два пирожных. Он подумал о том дне, когда их будет трое и придется покупать на одно пирожное больше… Погруженный в свои мысли, Тиро едва не попал под оранжевый мопед, на котором ехали парень с девушкой. Ему оставалось подняться по пятнадцати ступенькам улицы Нотр-Дам де Бонн-Нувель, чтобы попасть домой.

Часы Роже Тиро показывали 19 часов 25 минут. Был вторник 17 октября 1961 года.

КАИРА ГЕЛАНИН

Ауни влетел в бидонвиль по улице Пре на своем мопеде, затем сбросил скорость и направился к бетонному бараку. Остановился у двери, на которой мелом крупными буквами было написано: «Бойня». Расположенное у входа окно служило прилавком. Возле него ждали два клиента.

Ауни ввел мопед в лавку и прошел сквозь нее во внутренний двор на встречу с сестрой.

Каира не походила на других женщин бидонвиля. В двадцать пять лет все ее подруги уже были замужем и народили целую армию ребятишек. Этот двор с ближайшим универсальным магазином в Нантере составлял весь их мир. Вокруг, до самого горизонта, шли пустыри, занимавшие территорию между заводами и Сеной. И это всего в десяти минутах езды от Елисейских полей! Каира знала женщин, которые за последние два или три года ни разу не выходили за пределы поселка. И в день смерти матери девушка поклялась, что никогда не будет жить так, как они.

Каира подошла к брату со стаканом оранжада:

— Выпей. Ну что, решился идти с нами?

— Я провожу тебя до места, потом двину в клуб. Там выступают «Дикие кошки»[2].

— Чтобы вовремя попасть в центр на автобусе или на метро, надо уже выходить. А мне нужно еще поговорить кое с кем из других кварталов Нантера.

— В котором часу все кончится?

— Не знаю, в десять или в одиннадцать. Но ты не беспокойся: Саид и Лунес проводят меня до дома.

Каира вышла на улицу, поздоровалась с покупателями и направилась к домам, принадлежавшим водопроводной компании. Дома эти вместе с другими постройками образовали поселок Пре, в котором жило пять тысяч человек.

Она зажгла спичку и поднялась на второй этаж одного из домов. Три женщины и мужчина ждали ее в бедно обставленной комнате. Они встали и, приветствуя девушку, каждый поднес руку к сердцу и ко лбу.

— У нас мало времени. Поэтому слушайте внимательно. Первая цель — мост Нейи. Вы встретитесь без пяти минут восемь с товарищами из Безона, Сартрувиля и Пюто на набережной Дион-Бутон, напротив парка Лебоди. Люди из Коломб, Курбевуа и Аньера соберутся с другой стороны моста, на набережной Поля Думера, напротив острова Гранд Жатт. Чтобы попасть в Нейи, вам нужно пересечь Пюто, избегая центральных улиц. Кемаль со своими людьми будут на месте. Они и скажут вам, что делать дальше.

Каира встала, но мужчина удержал ее за рукав:

— Теперь это уже не имеет значения, но ты можешь сказать, куда мы направляемся? На Елисейские поля?

— Кто знает! Может быть, речь идет о том, чтобы сменить название площади Звезды на площадь Полумесяца и Звезды.

Ауни терпеливо ждал сестру в конце улицы. Наконец Каира появилась и подбежала к нему, перепрыгивая через лужи. Они пересекли пустынные улицы Нантера. Шел дождь. Мопед въехал в Париж по мосту Пюто, через парк Багатель и Булонский лес добрался до авеню Фош и пересек на красный свет бульвар Бонн-Нувель, едва не сбив рассеянного пешехода, который переходил улицу с цветами и коробкой пирожных.

— Стой, — попросила Каира. — Приехали. Саид ждет меня у выхода из метро.

Брат приставил мопед к столбу у знака, запрещающего стоянку. Они поднялись по бульвару на несколько десятков метров и сбавили шаг, так как впереди шел тот самый человек, которого они едва не сбили. К счастью, он свернул направо, к лестнице. В тот же самый миг Каира узнала Саида, вынырнувшего из метро. У нее забилось сердце. Несмотря на холод, она почувствовала, как вспыхнуло ее лицо. Чтобы не броситься к нему навстречу, она заставила себя задержать дыхание.

Глава вторая

На витрине ювелирного магазина, который занимал угол бульвара и улицы Нотр-Дам де Бонн-Нувель, внушительного вида часы с медным маятником показывали 19 часов 25 минут.

И в этот момент раздался пронзительный свист; он перекрыл шум движения и гул собравшейся на тротуаре толпы. Тут же сотни мусульман, заполнивших магазины, сидевших в кафе, прогуливавшихся в прилегающих к бульварам улочках, мгновенно заполнили всю проезжую часть. В несколько минут толпа превратилась в организованную демонстрацию. Из-под одежды демонстранты доставали самодельные транспаранты и плакаты. Кто-то развернул лозунг: «Долой комендантский час». Во главе манифестантов оказалась группа алжирских женщин, одетых в национальные платья; они испускали традиционный крик «ю-ю» и размахивали над головами яркими шелковыми платками. Ожидавшие в вестибюлях метро алжирцы присоединились к товарищам на улице. Теперь их было больше тысячи, и они полностью блокировали перекресток Бонн-Нувель.

Услышав крики, Роже Тиро повернул назад и спустился с лестницы. В трех метрах от него шли арабы, скандировавшие: «Алжир алжирский!».

Значит, они все-таки посмели! Война в Алжире, которая для большинства французов выглядела лишь серией пустых или победных заявлений, теперь приняла реальную форму в центре Парижа. Из соседнего дома, прервав обед, с салфеткой в руке вышел консьерж. Он обратился к Тиро:

— Дальше идти некуда! Они воображают, что находятся в Алжире… Надеюсь, армия быстро разгонит этих партизан.

— Да это вовсе не страшно, среди них женщины и дети.

— Сразу видно, что вы не смотрите последние известия, месье. Их методы известны: грабеж и резня, а своим бабам и детям поручают подбрасывать бомбы. Если хотите знать мое мнение, им не должно быть пощады.

Преподаватель отошел, ему стало не по себе.

Саид и его друзья стояли около кинотеатра «Рекс». Очередь перед кассой, ожидавшая начала фильма «Пушки Наварина», распалась. Ауни запирал свой мопед на замок.

А в полукилометре отсюда капитан третьей роты ЦРС, обычно используемых против демонстрантов и забастовщиков, получил приказ разогнать алжирцев на улице Бонн-Нувель.

Вторая и четвертая роты должны были усилить бригаду жандармов, развернутую около моста Нейи, где сосредоточились значительные массы «французских мусульман». Другие отряды полицейских двинулись к площади Сталинград, Восточному вокзалу, бульвару Сен-Мишель. Динамик в связном полицейском автобусе не переставал напоминать инструкцию: «Разгромить демонстрантов. Если потребует ситуация, использовать оружие без промедления. В случае физического столкновения каждый обязан применить те средства, которые он сочтет необходимыми».

Капитан Эрно приказал своим людям побыстрее сесть в автобусы.

— Не забудьте надеть противогазы. Начнем с гранат со слезоточивым газом, но при таком ветре не исключено, что газ повернет на нас.

Грузовичок, перевозивший оружие, был пуст. По правилам только четверть состава роты могла иметь при себе оружие перед столкновением. Но сегодня их временно отменили. Жандармам раздали дополнительно четыре гранатомета и восемь ручных пулеметов.

Капитан третьей роты Эрно подал сигнал к выступлению. С зажженными фарами и включенными звуковыми сигналами колонна двинулась вверх по бульварам Монмартр и Пуассоньер навстречу движению автомобилей. Легковые машины, шедшие от площади Бастилии, сгрудились на углу улицы Сантье. Жандармы направили их в боковые улочки, а затем поставили автобусы так, чтобы полностью перекрыть бульвар. Другие полицейские заняли позиции за стоявшими вдоль тротуаров машинами. Из этого импровизированного убежища они стали забрасывать алжирцев гранатами со слезоточивым газом. Но порыв ветра прижал газ к фасадам домов. Демонстранты начали смеяться, хотя кое-кто и забеспокоился при виде безликой массы солдат в темных касках, одетых в блестящие черные кожаные пальто до колен, с надвинутыми на глаза мотоциклетными очками. В их облике было что-то от роботов. При слепящем свете фар было невозможно различить оружие. Солдаты держали в руках длинные деревянные дубинки, похожие на ручки тяжелых заступов.

Внезапно эта безликая масса пришла в движение. Вначале тихо, затем все быстрее и быстрее. Казалось, ничто не в силах остановить ее. Стук сапог о мостовую усиливал ощущение неизбежности. Церээсовцы, составляющие первую линию атаки, были защищены пуленепробиваемыми жилетами, скрытыми под кожаными пальто; они походили на гигантов.

Охваченные ужасом алжирцы застыли на мостовой. Когда наконец они пришли в себя, было уже поздно организовывать оборону. Эта мысль как молния пронзила толпу. Люди отхлынули к кинотеатру «Рекс», и тут началось избиение. На головы манифестантов обрушились приклады и дубинки. Один из полицейских бросил женщину на землю; он бил ее сапогами, затем, надавав пощечин, отошел. Другой ударил юношу дубинкой с такой силой, что она сломалась. Но полицейский продолжал избивать свою жертву острым концом дубинки.

Из автобуса, который стоял перед фонтаном Нептуна, послышались выстрелы. В нем сидели трое полицейских, они тщательно целились в бегущих и ни разу не промахнулись… Стоявшая в двадцати метрах от автобуса красная с желтым автомашина, за которой укрылось множество арабов, была изрешечена пулями. Люди с воплями метались в разные стороны. В панике они натыкались на тела людей, лежавших на террасах кафе, среди опрокинутых столов, разбитых стекол, в запятнанной кровью одежде.

Каира и Саид очутились в самом пекле. С другой стороны, на тротуаре, рядом со своим мопедом, лежал Ауни, не то мертвый, не то раненый. Стрельба стала реже, наступила тишина, прерываемая хрипом умирающих. Но это было только передышкой. ЦРС перестроили свои ряды и бросились в новую атаку.

Поредевшая толпа внезапно вытолкнула Каиру перед солдатом-роботом с дубинкой в руке. Ее сковал дикий страх. Она почувствовала, как замерло сердце. Ее покрыл холодный пот. Девушка не могла оторвать глаз от чудовища, которое хотело ее убить. Рука с дубинкой опустилась, но Саид стремительно прыгнул и прикрыл собой Каиру. Удар был так силен, что опрокинул обоих. Полицейский продолжал наносить удары, пока не устал. Каира боялась пошевелиться, чтобы не показать, что она жива. И подумала было, что Саид тоже нарочно затих, но вдруг почувствовала, что по ее пальцам течет густая липкая жидкость. Былой страх стал ничем по сравнению с огромной болью, которая охватила все ее существо. Она приподняла тело друга и закричала: «Убийцы! Убийцы!»

Двое полицейских подхватили Каиру и потащили в рейсовый автобус. Эти машины, реквизированные в управлении городского транспорта, служили для перевозки арестованных ко Дворцу спорта и Выставочному парку у Версальских ворот.

Один Лунес остался невредим. Он пытался руководить толпой, направляя ее по разным улочкам, примыкавшим к бульварам. Многие из прохожих помогали ЦРС, указывая им дворы и подъезды, где прятались арабские женщины и мужчины, обезумевшие от страха…

Было около восьми часов вечера, когда две огромные колонны, состоявшие из жителей бидонвилей Нантера, Аржантея, Безона, Курбевуа, начали движение по набережным у моста Нейи. Демонстрацию вели руководители ФЛН[3], разделявшие присоединявшихся к ним людей по группам. Их было по меньшей мере тысяч шесть. Они оставили позади остров Пюто и вошли в Нейи. Ни у кого не было оружия — ни ножа, ни даже камней в карманах. Один из руководителей демонстрации и его помощники проверяли подозрительных лиц и выгнали человек шесть, собиравшихся устроить драку.

Манифестанты хотели добиться отмены комендантского часа, введенного неделю назад для «французских мусульман», и продемонстрировать силу Фронта в столице Франции.

Путь был свободен. Собравшиеся различали вдали Триумфальную арку, освещенную по случаю официального визита в Париж иранского шаха с супругой. Как всегда, впереди шли женщины. Некоторые везли малышей в колясках. Кто мог подумать, что тремя сотнями метров ниже, под покровом темноты, их ожидала засада жандармерии с сотней приданных ей военнослужащих-алжирцев, призванных в армию Франции! Когда до этого места оставалось пятьдесят метров, внезапно, безо всякого предупреждения, застрекотали пулеметы. Юноша, шедший в первых рядах, упал первым. Стрельба продолжалась три четверти часа…

В ужасе перед увиденным Роже Тиро как загипнотизированный не двигался с места. Его внимание было приковано к убитым. Особенно к одному, с треснувшим черепом. Из его рта вытекали струйки крови, похожие на ползущих змей.

А напротив, на другом тротуаре, к Театру Гимназии подходили первые приглашенные. Человек пятнадцать из персонала охраняли вход в здание. Директор проклинал судьбу, испортившую премьеру пьесы Лесли Стевенса «Прощай, благоразумие». До сих пор от популярной актрисы Софи Демаре удавалось скрыть происходящее: весть о беспорядках могла расстроить ее. Но алжирцы, ищущие убежища, требовали, под видом ее «друзей», впустить их в ложу «звезды». Они могли сорвать спектакль.

— Они сами хотели этого, — сказал прохожий, обращаясь к Тиро.

Учитель пристально посмотрел на него:

— Им необходима медицинская помощь, их надо срочно отправить в больницу, иначе они все умрут.

— Вы, наверное, думаете, что они там, в Алжире, жалеют наших? Ведь они первыми начали стрельбу.

— Нет, у них не было оружия. Я здесь с самого начала, они бежали совершенно обезумевшие, пытаясь спрятаться, когда полиция открыла огонь.

Человек отошел, осыпая его бранью.

Директор театра подозвал офицера:

— Скорее сюда, человек пятьдесят спрятались у нас в мастерских и за кулисами… А через десять минут должна начаться премьера.

Полицейский тут же расставил своих людей с оружием в руках. Из растворенных дверей выходили перепуганные алжирцы с заложенными на затылок руками. А тем временем в конце коридора, в буфете, официанты протирали бокалы для шампанского.

Роже Тиро едва не вмешался, но ему не хватило мужества. Он видел, как избили владельца автомобиля, который пытался укрыть в своей машине раненого демонстранта.

У круглого здания почты, на углу улицы Мазагран, собирали арестованных. Растерянных алжирцев поставили в цепочку и вталкивали в автобусы одного за другим, осыпая ударами дубинок. Тщетно пытались они уклониться. В ожидании приказа водитель одного из автобусов читал газету «Паризьен». Роже Тиро машинально сосчитал переполненные машины, прошедшие мимо него: двенадцать. Больше тысячи арестованных!

Среди полицейских находился фотограф, снимавший со вспышкой самые жестокие сцены.

С самого начала демонстрации за происходящим наблюдал еще один человек, стоявший на углу, у кафе «Ле Жимназ». Хотя на нем была форма ЦРС, он ни разу не двинулся с места. Казалось, все, что человек видел, не имело к нему никакого отношения. Он не спускал глаз с Роже Тиро.

Выждав момент, человек вышел из тени, пересек бульвар, размеренным шагом направился к Нотр-Дам де Бонн-Нувель. Не обращая внимания на холод и дождь, снял кожаное пальто и перебросил его через левую руку. Затем надвинул поглубже каску, проверил, на месте ли мотоциклетные очки. На углу улицы Торель он остановился, вытащил из кобуры браунинг образца тридцать пятого года. Изготовленное на бельгийской национальной фабрике «Эрсталь», это оружие не зря считалось гордостью предприятия.

Неизвестный вытащил обойму с тринадцатью патронами, проверил ее и резким ударом ладони снова всадил в браунинг. Затем двинулся вперед, переложив оружие в левую руку под пальто. Хотя все это делалось явно не в первый раз, он не мог сдержаться и, стиснув зубы, весь дрожал. Во что бы то ни стало надо было преодолеть желание убежать, не выполнив приказа, и идти вперед, не думать…

Теперь он различал черты лица Роже Тиро и вспомнил данную ему фотографию. Широкий лоб, очки в роговой оправе, оригинальная рубашка с пристегнутыми кончиками воротника.

Как и во время исполнения предыдущих заданий, все решилось мгновенно, слишком быстро, чтобы можно было понять, как очутился он с левой стороны от преподавателя. Каждое его действие в точности соответствовало тому, что должно было совершиться. Ничто не могло его остановить. Как будто он уже выполнил непоправимое. Его правая рука на какую-то долю секунды скрылась под пальто и вновь появилась, сжимая рукоятку браунинга.

Роже Тиро не обратил на человека никакого внимания. Неизвестный подошел к нему сзади и быстрым движением левой руки зажал голову. Кожаное пальто закрыло лицо Тиро и коробку с пирожными. Выронив цветы, он вцепился в нападавшего, пытаясь освободиться. Неизвестный медленно приставил дуло пистолета к правому виску Роже Тиро и нажал на спуск. Затем оттолкнул тело вперед и отступил. Тиро с простреленной головой рухнул на тротуар.

Стрелявший вложил оружие в кобуру, спокойно надел пальто, поднялся по лестнице улицы Нотр-Дам де Бонн-Нувель и скрылся.

Рано утром на бульварах валялись лишь тысячи пар обуви и самые разные предметы — немые свидетели жестокой схватки. Специальная команда, посланная префектурой, собирала раненых и убитых, сваливая их в кучу как попало. Никто из состава команды не задумывался над тем, что они делали. Это была просто работа.

— Эй, идите сюда, здесь, на углу, пятнадцатый мертвец. Не очень-то хорош: пуля угодила ему в голову.

Солдаты перевернули тело.

— Черт возьми, это не «козел»[4]. Он похож на француза.

Начальник команды растерялся при виде убитого европейца и решил застраховать себя от неприятностей, доложив о находке начальству.

На другой день, в среду 18 октября 1961 года, газеты сообщили о забастовке железнодорожников и служащих парижского городского транспорта, требовавших увеличения заработной платы. Одна-единственная «Пари-жур» посвятила событиям прошлой ночи все страницу: «В течение трех часов алжирцы были хозяевами Парижа».

К полудню префектура подвела итог трагическим событиям: трое убитых, в том числе один европеец, 64 раненых и 11538 арестованных.

Глава третья

По просьбе матери Бернар выключил телевизор. Мюриель Тиро так и не оправилась после смерти мужа. Лишь ребенок, которого она ждала, не позволил ей умереть. Но как только он родился, она потеряла всякий интерес к жизни и теперь тихо угасала в своей трехкомнатной квартире на улице Бонн-Нувель. Мадам Тиро больше никогда не подходила к окну. Она боялась снова увидеть ступеньки лестницы, на которой октябрьским утром 1961 года подобрали тело ее мужа.

Бернар Тиро воспитывался бабушкой и дедушкой. Юношей он посвятил себя изучению истории. Как-то на лекции познакомился с Клодин Шене. В то время она работала над диссертацией о предместьях Парижа тридцатых годов. Общий интерес к истории и возможность совместного изучения пригородов стали приятной причиной внезапно вспыхнувшей дружбы.

— Ты прекрасно знаешь, Бернар, что пора ехать. Еще час, и дорога будет забита машинами.

Бернар подошел к матери и обнял ее:

— Мы вернемся через месяц. Самое позднее, в начале сентября. Я оставил консьержке наш адрес и телефон в Марокко. Если у тебя будут какие-нибудь проблемы, пожалуйста, не стесняйся и звони нам. Но не раньше чем через неделю. Мы остановимся на денек-другой в Тулузе, а затем двинемся дальше, через Испанию.

Клодин подала руку будущей свекрови. Мюриель Тиро даже не пошевелилась на прощание. Уже на лестнице Клодин не могла не сказать:

— Я никак к ней не привыкну. Кажется, я говорю с призраком.

Вместо ответа Бернар обнял ее. Синий потрепанный «фольксваген» стоял выше, на улице Сен-Дени. Клодин села за руль.

Тысячи парижан тронулись в отпуск одновременно с ними. После туннеля Сен-Клу девушка открыла люк на крыше и включила радио. Они поехали по направлению к Бордо и провели ночь в придорожном отеле. В Тулузе они были к обеду. Поели в ресторанчике «Ванель» рагу из улиток с орехами и петуха под винным соусом.

— Мне потребуется не больше двух дней. После обеда просмотрю несколько досье в мэрии и завтра поработаю в архиве префектуры.

— Ты по-прежнему не хочешь сказать, что ищешь?

Бернар вынул пачку сигарет «Житан» и, прежде чем ответить, затянулся, приняв иронический вид.

— Я занимаюсь опасным делом: в подполье действует таинственная организация. И ты избежишь опасности, если ничего не будешь знать об этом.

Девушка осталась в гостинице, а Бернар направился к мэрии через парк старого города. Дежурная указала ему зал. В 17 часов 30 минут его предупредили, что архив закрывается.

В то время как Бернар принимал душ, Клодин спросила:

— Как идет поиск подполья?

— Напал на след… Может быть, завтра, в префектуре, это подтвердится. А пока я узнал забавную вещь. Представь себе, что здесь, в Тулузе, военный совет семнадцатого округа приговорил к лишению прав и смертной казни некоего Шарля де Голля. Это произошло седьмого июля тысяча девятьсот сорокового года.

— Напиши об этом Женессу[5] для его передачи. Там выплачивается слушателям тысяча франков за интересные вопросы и удачные ответы.

— Обязательно. А что ты делала?

— Ждала тебя.

Смеясь, она обняла его.

Бернар проснулся очень рано. Он пришел в префектуру задолго до служащих и подождал ее открытия в кафе на улице Мец.

В архиве административных документов он был один. Только услышав колокольный звон кафедрального собора, отбивавший полдень, молодой человек попросил разрешения позвонить. Телефонист в гостинице «Меркюр» вызвал двенадцатый номер.

— Клодин, на этот раз я говорю серьезно. Действительно напал на след. Не жди меня обедать. Работа здесь кончается в шесть часов, и я просижу до конца дня.

— Рада за тебя. Но не задерживайся слишком долго.

Это был их последний разговор. В 18 часов 10 минут Бернар Тиро спустился по лестнице префектуры и пошел вверх по улице Мей, в сторону площади Эскироль.

Увидев это, человек, сидевший за рулем черного «Рено-30», приткнувшегося к тротуару, вышел из машины и последовал за Бернаром. Они миновали оживленные широкие авеню и вышли на тихие улочки с особняками и садами, отгороженными высокими заборами. Улицы становились все пустыннее. Внезапно Бернар почувствовал чье-то присутствие. Он обернулся и увидел в двух метрах от себя человека, достававшего пистолет. Бернар удивился, но не испугался этого пожилого запыхавшегося мужчины; он посмотрел вокруг, не понимая, зачем могло понадобиться оружие. Но прежде чем он осознал происходящее, его настигла первая пуля, пробившая плечо. Бернар пошатнулся. Стрелявший подошел ближе. Молодой человек почувствовал его дыхание, но у него не было сил сопротивляться. Вторая пуля попала ему в шею. Бернар упал, и убийца выпустил ему в спину еще шесть пуль.

…Последнее расследование, которое я вел, наделало столько шума, что начальство отправило меня подальше от столицы, в маленький городок Маржаволь, после чего я получил назначение в Тулузу, в районный комиссариат на улице Карно. Обычно мы вели дела с комиссаром Матабио, но он уехал в отпуск. И как раз в то время, когда он загорал на Корсике, служащие похоронных бюро города решили помериться силами с мэрией. В палящую жару началась забастовка могильщиков. Тулузский муниципалитет пожелал ввязаться в конфликт, надеясь на поддержку общественного мнения и на то, что все урегулируется само собой. Им было наплевать на полицию, которой пришлось выступить в роли посредника. Попытайтесь-ка уладить конфликт между родственниками покойников и бастующими. Я старался добиться мира «на поле брани», когда меня вызвал полицейский.

— Бригадир Ларден просит вас подойти к рации. Ему сообщили из комиссариата об убийстве в квартале Сен-Жером.

Машина стояла у ворот, и мне пришлось пересечь кладбище. Бригадир Ларден сидел в «Рено-16» и пытался разгадать секрет 43252000327114489856000 возможных комбинаций кубика Рубика.

— Мне удалось выставить правильный цвет на одной плоскости и на половине другой. Сын это делает с закрытыми глазами. У него в классе даже устраивают соревнования.

— Очень интересно. Ну а что кроме этого?

Бригадир покраснел.

— Прохожие обнаружили тело молодого человека. Убит из огнестрельного оружия. Бригада Буррасоля на месте, это в двух шагах от улицы Лангедок.

— Садитесь за руль, поехали. Включите сирену, иначе мы из-за отпускников не доедем до ночи.

Старший бригадир Буррасоль прекрасно знал дело: все службы, причастные к расследованию преступления, были на месте.

— Рад вас видеть, инспектор Каден. Я оставил тело в неприкосновенности. К нему никто не подходил.

— Прекрасно, Буррасоль. Ваше первое заключение?

— Пока ничего. Ни одного очевидца. Несколько пешеходов слышали выстрелы. Один из них заметил силуэт человека, уходившего по направлению к улице Мец. Пока это все. Продолжаем прочесывать местность. Убитый получил в спину чуть ли не десять пуль, как мне кажется, из девятимиллиметрового парабеллума. Его документы у меня. Видимо, проезжий турист.

Буррасоль протянул мне французский паспорт и кожаный коричневый бумажник. Документы были выписаны на имя Бернара Тиро, студента, родившегося 20 декабря 1961 года в Париже, проживающего в доме № 5 по улице Нотр-Дам де Бонн-Нувель. Там же лежал студенческий билет, выданный университетом Жюссье[6], и несколько фотографий молодой женщины. В закрытом отделении портфеля лежали восемь тысяч в чеках и счет ресторана «Ванель» на двух человек.

— Во всяком случае, он не пожалеет о последнем ужине: четыреста тридцать франков на двоих. Ищите человека, Буррасоль, который ужинал вместе с ним. И позвоните в канализационную службу города. Пусть они проверят люки в округе. Возможно, убийца бросил оружие туда.

— Это не так легко. Золотари все время отказываются нам помогать. Они, наверное, считают себя выше всяких законов.

— Ладно, займусь ими сам.

На другое утро, в девять часов, директор технических служб города принес мне оружие в полиэтиленовом пакете.

— Стоило вам попросить, инспектор, и вот результат. Наш служащий выловил его в коллекторе на улице Круа Бараньон. В том месте течение не такое сильное.

— Значит, можно предположить, что убийца бросил пистолет где-нибудь неподалеку от места преступления?

— Это пистолет? Никогда не знал разницы между пистолетом и револьвером.

— Очень просто: у пистолета обойма, а у револьвера барабан. Ваш парень не дотрагивался до оружия? Им же как будто объясняли, как надо действовать в таких случаях.

Я взялся за ствол пистолета и осмотрел его, не вынимая из мешка.

— Мы имеем дело с профессионалом.

Мой собеседник удивился. Видимо, кроме Конан Дойла, он ничего больше не читал.

— Откуда вы это узнали?

Он был так восхищен мною, что я постарался его не разочаровывать.

— Это очень распространенная модель номер одиннадцать «Лама эспесиаль». У него свои особенности, и наши лаборатории способны заставить его заговорить. Проблема в том, что эти пистолеты производятся на заводах в Виктории. Если вспомнить, что город расположен в баскской провинции Испании, то вы поймете, что из этого вытекает.

— Не имею ни малейшего представления.

— В семьдесят втором году группа басков-террористов из организации ЭТА напала на грузовик, перевозивший оружие. Исчезли триста пистолетов. Теперь время от времени французские преступники пользуются ими, хотя неизвестно, как они их добывают. Мы периодически находим оружие с номерами похищенной партии. Его список составила и передала нам гражданская гвардия Испании. Лаборатория могла бы определить отпечатки пальцев, но, к сожалению, пистолетом пользуются не для того, чтобы оставлять на нем следы… Тем не менее спасибо, господин директор, находка будет нам полезна.

Он с уважением протянул мне руку и поклонился. Я Не мог удержаться, чтобы не подшутить над ним:

— Долг платежом красен. Если на вашей работе или лично у вас что-нибудь такое случится, обращайтесь ко мне без колебаний.

Вслед за директором появился Буррасоль. На его лице всегда сияла улыбка: он никогда не терял присутствия духа.

— Долго искать девчонку не пришлось. Они ужинали в ресторане «Ванель» и попросили хозяина порекомендовать им гостиницу. Тот направил их в «Меркюр Сен-Жорж», в ста метрах от места преступления. Мы ей ничего не сказали, она вас ждет. Может быть, привезти ее сюда?

— Нет, поедем к ней сами. Скажите Лардену, пусть присмотрит за делами, и назовите ему гостиницу, где мы будем.

Дирекция отеля явно предпочла бы избежать нашего визита: черно-белую полицейскую машину попросили поставить в глубине паркинга. А нас отвели в отдельный кабинет.

Клодин Шене, видимо, не спала: под глазами темнели черные круги. Увидев нас, она встала.

— Что случилось с Бернаром? Я хочу знать…

Я глубоко вздохнул.

— Он мертв, его убили. Это произошло вчера вечером, после восемнадцати часов, недалеко от гостиницы.

На ее лицо легла печать огромной усталости. Я должен был напрячь слух, чтобы разобрать, что она пробормотала:

— Но почему, почему?

— Мадемуазель, я здесь, чтобы узнать это. В котором часу он ушел от вас?

— Рано утром. Я еще спала. Вероятно, до восьми часов. Бернар наводил справки в префектуре и позвонил мне в полдень, чтобы предупредить, что он не придет обедать.

— Какие справки он наводил?

— Он не хотел говорить. Шутя, уверял, что напал на след террористической организации.

— К несчастью, вполне возможно, что это не шутка. Не встречали ли вы знакомых в Тулузе?

— Нет, никого. Мы ехали в отпуск в Марокко. И специально сделали крюк, чтобы заехать в Тулузу. Мы здесь в первый раз. В первый и последний.

— Вы выходили после полудня или вечером?

Она грустно улыбнулась:

— Я так и думала, что вы будете этим интересоваться. Нет. Я обедала в ресторане гостиницы, можете спросить у официанта: овощи, говяжье филе, клубника со сметаной. Затем читала на балконе, там было солнце.

— И вы не побеспокоились по поводу отсутствия вашего друга? Он должен был вернуться в шесть часов вечера, а на следующее утро мои люди видят вас спокойно завтракающей сдобными булочками. Я имею все основания для удивления, мадемуазель Шене, ведь речь идет о преступлении.

Она закрыла лицо руками и разрыдалась.

— Он никогда не возвращался домой ночью. В Париже…

— Вы жили вместе?

— Да, именно «жили» — прежде. Последние шесть месяцев. Иногда вечерами, когда его что-то угнетало, он исчезал и возвращался рано утром безо всяких объяснений. В этом виновата его мать. Я хочу сказать, что ему не хватало веры в себя. Дело в том, что перед рождением Бернара его отец погиб при драматических обстоятельствах. Я об этом ничего не знаю, за исключением того, что на мадам Тиро тяжело подействовала смерть мужа. Она почти не выходит из квартиры и за все десять раз, что я была у нее, едва произнесла три фразы.

— Хорошо, мы возьмем вещи вашего друга. Бригадир Буррасоль выдаст вам расписку. Разумеется, вы должны остаться в Тулузе на несколько дней, пока идет расследование. И самое неприятное: вам придется пойти со мной в морг для опознания убитого.

За время нашего отсутствия в комиссариат явился свидетель. Ларден заставил его ждать у двери кабинета. Это был мужчина лет тридцати пяти — сорока, в кожаных брюках и куртке в яркую клетку, в шикарных мексиканских сапогах. Типичный клоун.

Сжав губы, я бросил Лардену:

— Настоящий карнавал! Надеюсь, мы не потеряем с ним много времени.

Прежде чем толкнуть дверь, я посмотрел на стареющего модника. Он причесывался, приглаживая волосы рукой и поправляя челку. Я пригласил его.

— Итак, у вас есть какие-то сведения об убийстве молодого человека?

Свидетель повернул ко мне лицо и высоким пронзительным голосом сказал:

— Не надо спешить. Я обратил внимание на молодого человека, когда он выходил из префектуры. Моя штаб-квартира находится напротив, в баре «У Вердье». Это единственное место, где можно играть в пашинко.

Лардену придется намылить голову после того, как я покончу с этим клоуном.

— Никогда не слышал о пашинко.

Он был счастлив объяснить игру новичку:

— Это денежный автомат японского производства. Вы покупаете стальные шарики у официанта, загружаете ими специальный ящичек, висящий на стене. С помощью ручек направляете шарики к цели через различные препятствия.

— Ну а затем?

Он посмотрел на меня, не понимая:

— Затем — начинаешь сначала.

— Потрясающе! Ну что ж, идите играть в шарики, а у меня есть дела.

— Но я действительно видел этого мальчика. И он был не один.

Я заинтересовался:

— Не один! Что вы этим хотите сказать?

— Так вот. Я кончил партию и уже хотел уйти, когда молодой человек вышел из префектуры. Я люблю смотреть на красивых парней, а про этого нельзя сказать, что он некрасив. Мне даже захотелось пойти за ним, но тут я заметил другого человека, который явно преследовал его. По-видимому, тип с деньгами, он следил за парнем из черного «Рено-30 ТХ».

— Вы видели его машину? Не запомнили номер?

— Нет, только цифры, соответствующие департаменту приписки: Париж. Тогда я плюнул на это дело и заплатил за еще один сеанс пашинко.

— Можете описать вашего соперника, его рост, одежду?

— Я видел его со спины. Субъект среднего роста, волосы с проседью. Одет как обычный служащий — серый костюм, черные туфли.

Я вызвал Лардена:

— Спасибо за клиента, он первый заметил убийцу. Человек из черного «Рено-30 ТХ» с парижским номером следил за Тиро с момента его выхода из префектуры. Свяжитесь с жандармерией, дорожной полицией, со всеми постами, взимающими плату за проезд по автодороге, от ворот Сен-Клу в Париже до пригорода Сен-Денье в Тулузе. Отложите всю остальную работу. За два последних дня по дороге Париж — Тулуза не могло проехать больше десяти таких автомобилей. Внимательно просмотрите все полицейские протоколы. А я займусь поисками машины в Тулузе, вдруг повезет.

Было одиннадцать часов. Я мог подвести итог проделанному: допрос, посещение морга, беседа с любителем игры в пашинко. Чтобы тщательно все обдумать, не хватало чашки хорошего кофе…

Следствие по делу об убийстве Бернара Тиро топталось на месте. Записка баллистической лаборатории лежала у меня на столе. Выстрелы были произведены из оружия, найденного в канализационном люке. Лаборатория произвела тридцатикратно увеличенную фотографию пуль. Они прошли через тот же ствол. Схема траектории показывала, что Тиро получил две пули спереди и шесть в спину уже после того, как упал на землю; попадания спереди были точными; по данным лаборатории, дистанция стрельбы составляла от двух до четырех Петров. Следующие выстрелы оставили следы ожогов. Убийца находился не далее пятидесяти сантиметров от жертвы.

Сообщение бригадира Лардена ничего не прибавило. Можно было подумать, что «Рено-30» вообще не существовал, если бы его водителю не пришла в голову дурная мысль отметить свой приезд в Тулузу убийством.

— Вы опросили служащих бензоколонок?

— Конечно, инспектор. Одного за другим. Это не сложно: такая машина, как «рено», имеет бак на семьдесят литров. Считается, что в среднем на автодороге ей требуется одиннадцать литров на сто километров. Если предположить, что она выехала с полным баком, то у Марманда или Ажана горючее должно было кончиться. Во всяком случае она не могла не заправиться. Однако ни у одной бензоколонки машина такого типа не останавливалась. Ни на пути в Тулузу, ни обратно.

— А почему вы думаете, что преступник уехал из Тулузы?

— Мне это кажется логичным. Человек получил задание ликвидировать Тиро; выполнив «работу», он спокойно поехал домой… Все говорит за то, что мы имеем дело с профессионалом. «Лама эспесиаль» принадлежит к числу пистолетов, украденных в Испании.

— Я согласен насчет оружия, но кое-что все же не клеится.

— Что же, инспектор?

— Само убийство. Прочтите записку лаборатории. Всю сцену легко восстановить. Тиро повернулся в сторону убийцы. По всей очевидности, он его не знал. В трех или четырех метрах человек вынимает оружие и всаживает две пули: одну в плечо, другую в шею. Тиро падает, и преступник добивает его шестью выстрелами в спину. Много ли вы знаете профессионалов, которые работают таким образом? Нет! Специалист подождал бы, когда цель окажется на расстоянии одного метра. Вытянув руку, он бы выстрелил ему либо в сердце, либо в висок, в зависимости от того, как его учили. Одну пулю, максимум — две. Вместо того наш «простак» опустошает целую обойму, рискуя всполошить весь квартал и быть схваченным. Заметим при этом, что только вторая пуля, попавшая в шею, оказалась смертельной. Все это склоняет меня к мысли, что убийца был лично причастен к делу, иначе чем объяснить его остервенение? Это не профессионал, а весьма опытный любитель. Таких ловить труднее всего. Чтобы его схватить, нам потребуется больше энергии и сообразительности, чем для решения задачи кубика Рубика.

Поедем в мэрию. Перед смертью Тиро интересовался архивами мэрии и префектуры. Он занимался историей. Вполне возможно, нужные ему документы связаны с его занятиями. Нельзя ничего оставлять без внимания…

Стоянка на рыночной площади была заполнена машинами до отказа. Ларден нашел место на улице Тор, рядом с кабаре «Ла Кав». Судя по тому, что сказал дежурный сотрудник, Бернар Тиро интересовался административными документами, относящимися к сорок второму — сорок третьему годам. Нам принесли все материалы, которые просмотрел Тиро. Это были договоры, торговые сделки, протоколы совещаний, ворох бумаге печатями, подписями, датами, цифрами. Ничего интересного. Если бы у нас был хоть какой-то след! День обещал быть нелегким. Я не нашел ничего существенного, если не считать отчета о сборе годового налога на собак в районе Тулузы в сорок втором году. Ларден откопал связку документов Военного совета, который приговорил бригадного генерала де Голля к смертной казни за государственную измену.

На другой день нас принял в префектуре месье Лекюссан, директор административного архива. Старый человек с лицом, изборожденным морщинами, да к тому же еще с протезом на искривленной ступне. Он проводил нас к стеллажам с документами. При ходьбе его туловище наклонялось влево, но в момент, когда голова едва не упиралась в железные стойки шкафа, протез стучал о паркет, и архивариус принимал вертикальное положение. Его покачивание сопровождалось едва слышным ворчанием:

— После вашего телефонного звонка, инспектор, я просмотрел досье, которые изучал убитый. Все они на букву Д. Старье, которого здесь предостаточно. Я отложил документы. Они на моем столе, там вам будет удобнее работать. Я полностью в вашем распоряжении.

Он тихонько прикрыл дверь и вышел, сопровождаемый постукиванием протеза.

— Удобный стук: мы будем точно знать, когда он подслушивает за дверью.

Шутка привела Лардена в хорошее настроение. Он взял первую связку бумаг и углубился в ее изучение.

«Дезинфекция», «Делегация», «Деньги», «Детство»…

Административные документы мало чем отличались от предыдущих. На этот раз они относились не только к Тулузе, но и ко всему департаменту Верхняя Гаронна. Вскоре мы знали назубок проблемы ассенизации в Мюре и в Сен-Годоне, ознакомились с жалобами коммун Монтастрюк и Легевен по поводу реконструкции национальных дорог номер восемьдесят восемь и сто двадцать четыре. Случайная классификация документов вела нас от смешного к трагичному. Так, записка префекта требовала разогнать муниципалитет города Лантье под тем предлогом, что его члены собирались в заднем зале таверны. В следующем письме те объяснили, что в помещении мэрии течет крыша, и потому они собираются в другом месте. Но им ничего не помогло: префект остался при своем мнении и разогнал советников.

«Депортация» рассматривалась администрацией так же, как и другие рядовые задачи. Казалось, чиновники заполняли списки именами лиц, подлежащих ссылке, с той же тщательностью, с какой выдавали талоны на уголь для населения и для школ. В пожелтевшей телеграмме от 29 сентября 1942 года, прикрепленной скрепкой к картону и подписанной Пьером Лавале[7], администрации рекомендовалось не разъединять семьи, которые увозили в ссылку. Текст уточнял, что «в связи с волнениями, вызванными этим варварским мероприятием, мне удалось получить от немецкой армии разрешение на то, чтобы детей не отделяли от родителей, а отправляли вместе с ними».

Пачка циркуляров, подписанных буквами АВ, претворяла эту директиву в жизнь. От призывов к гуманности — к расправе в печи Бухенвальда и Освенцима!

Я передал Лардену папки «Детство» и «Деньги», а сам погрузился в бюрократические глубины папки «Дезинфекция»…

Глава четвертая

Я застал Клодин Шене в холле гостиницы «Меркюр» за оплатой счета за номер.

— Здравствуйте, хотел попрощаться с вами перед отъездом.

— Никак не ожидала такой любезности со стороны полиции Тулузы. Вы действительно делаете все, что можете, но тем не менее город от этого не стал для меня приятнее.

— Жаль. Я пришел сказать вам, что тело Бернара Тиро будет отправлено в Париж в понедельник. Вскрытие ничего не дало.

При упоминании о вскрытии Клодин Шене закрыла глаза:

— Извините меня. Никак не привыкну… Вы напали на какой-нибудь след?

— Пока нет. Но мы имеем довольно точные приметы предполагаемого убийцы. Бригадир Буррасоль составит список лиц, находившихся в префектуре в тот вечер. Затем мы проверим этих людей, их финансовое положение, личную жизнь…

— С какой целью? Какое отношение они имеют к смерти Бернара?

— Возможно, убийца знал приметы жертвы лишь приблизительно, а ваш друг соответствовал им. Пока это только предположение, может быть даже абсурдное. Но ничем нельзя пренебрегать.

— Нет, это невозможно! Значит, Бернар погиб ни за что? Просто по ошибке?

— Повторяю: это только гипотеза. Но я не могу ее отвергать. Если она подтвердится, убийца и его покровители должны заметить ошибку и постараться исправить ее как можно скорее. Конечно, полиции приходится гоняться за привидениями чаще, чем нужно, но не исключено, что убийца все же выполнил свою миссию. Это означает, что он начал слежку за вами еще в Париже. Или поспешил сюда, узнав о вашей остановке в Тулузе.

— Вы весьма самоуверенны, инспектор.

— Если все не так, тогда я не понимаю, почему преступник приехал сюда, чтобы убить человека, который был у него под рукой в Париже? Зачем он следил за Бернаром, когда тот пошел в префектуру?

— Как он мог выследить нас так быстро?

— Это кажется сложным только на первый взгляд. Когда надо найти кого-то, все это делается достаточно просто. Поскольку ваши родные и друзья были в курсе предполагаемого отъезда, убийца мог позвонить вам, выдав себя за приятеля Бернара. А как, по-вашему, действуем мы? Точно так же. И узнать, где вы остановились, тоже проще пареной репы. Ежегодно издается справочник гостиниц Тулузы. Достаточно позвонить по телефону в гостиницы от А до М — «Меркюр». В ответ на просьбу дежурный охотно подтвердит присутствие в отеле месье Тиро и мадемуазель Шене. В гостинице сто семьдесят номеров, телефонный коммутатор получает ежедневно в среднем тысячу двести звонков. Эти цифры мне дала дирекция отеля. Поэтому, увы, никто не помнит о таком безобидном звонке. Чудес не бывает.

У меня к вам предложение. В связи со следствием я должен ехать в Париж. Не разрешите ли мне поехать с вами?

Она согласилась не раздумывая. Я подошел к Лардену, который припарковался около гостиницы, и прервал его борьбу с кубиком Рубика.

— Дайте мой чемодан. Меня пригласила мадемуазель Шене, и я еду вместе с ней. Встречайте меня из Парижа в субботу одиннадцатичасовым поездом.

— Хорошо, шеф.

Кажется, он впервые назвал меня шефом.

Слева остался Бланьяк. Указатель скорости «фольксвагена» не сходил с отметки сто тридцать километров. При такой езде мы должны были приехать в Париж после полудня. Но увидев дорожный ресторан в Сент-Андре де Кюбзак, Клодин решила остановиться. Не могу сказать, что я был этим недоволен. И даже позеленевшие от старости фотографии, рекламирующие неповторимый вкус здешних блюд, не смогли лишить меня аппетита. Я заказал яйцо в майонезе и жареное мясо с картофелем. Она довольствовалась овощами и чаем. Кроме банальных фраз вроде «Вас не беспокоит дым?» или «Вам не душно?», она за всю дорогу не промолвила ни слова.

— Что вы изучаете в институте?

Ответ был весьма лаконичен:

— Историю.

Пришлось подумать, прежде чем задать следующий вопрос:

— Какой период?

Мои усилия были вознаграждены.

— Парижский район начала века. В частности, я изучаю историю населения, осевшего на месте укреплений Парижа после их сноса в тысяча девятьсот двадцатом году. Это примерно тот район, где теперь проходит окружная дорога.

Вспомнив о своих занятиях, она оживилась.

— Довольно странная тема для молодой женщины. Такими вопросами должен был бы заняться скорее какой-нибудь военный в отставке или в крайнем случае бывший полицейский. А Бернар занимался второй мировой войной?

— С чего вы взяли? Он писал диссертацию «Ребенок в средние века».

— Я подумал об этом потому, что ваш друг интересовался документами в архивах мэрии и префектуры, относящимися к сорок второму — сорок третьему годам, и я решил, что он остановился в Тулузе, чтобы найти материалы, которых не было в Париже.

Здесь я в первый раз смог как следует рассмотреть девушку. Эти несколько мгновений общения разрушили чувство отчужденности между нами. Клодин больше не была для меня просто «клиенткой». Сказать по чести, судебный следователь предупредил меня, что она собиралась уехать из Тулузы утром, и я постарался добиться срочной командировки в Париж… За свою короткую карьеру я дважды влюблялся в свидетелей или в жертв преступлений, которые расследовал. А некоторые утверждают, что полицейские бессердечны!

Я продолжал рассматривать Клодин.

— Почему вы так смотрите на меня, инспектор? Мне это неприятно… У меня такое впечатление, будто вы сомневаетесь в моей невиновности.

— Хотите, чтобы я был откровенен?

— Считаю это вашей обязанностью. Иначе можно прийти в отчаяние.

— Я страдаю профессиональной болезнью, довольно распространенной среди молодых следователей, когда они встречаются с такими хорошенькими свидетельницами.

Она вскочила из-за стола:

— Немедленно замолчите! Я везу вас в Париж вовсе не затем, чтобы слушать комплименты, а для того, чтобы помочь следствию.

Следующую фразу она произнесла в туннеле Сен-Клу, рядом с Парижем, после пятисот пятидесяти километров пути.

— Где вам надо выйти?

— На углу авеню Версаль, там есть стоянка такси.

На прощание она холодно кивнула мне, резко включила первую скорость и со скрежетом рванула от тротуара.

На следующее утро я отправился на остров Сите. Пришлось несколько раз показывать командировочное удостоверение, прежде чем я добрался до центральной картотеки на пятом этаже. Все здесь было серого цвета — пол, стены, потолки. Даже лица и волосы служащих приняли тот же унылый оттенок. Воздух огромного помещения, его широкие шторы, закрывавшие окна, и двустворчатые двери, ведущие на лестницу, пропитались запахом теплой пыли. Я протянул дежурному запрос. Ожидание длилось час. Наконец меня подозвали к окошку и протянули коричневую карточку.

«А) Алфавитная картотека: Бернар Тиро не значится.

Б) Картотека округа: Париж-2, улица Нотр-Дам де Бонн-Нувель, дом 5. Лица, за которыми была установлена слежка: 1. Альфред Друэ. 2. Жан Валлет. 3. Роже Тиро. 4. Франсуаза Тиссо».

Я заполнил второй вопросник на имя Роже Тиро. Служитель быстро вернулся и записал прямо при мне:

«Алфавитная картотека: Роже Тиро, преподаватель истории в лицее им. Ламартина; родился 17 июля 1929 года в Дранси, департамент Сены. Скончался 17 октября 1961 года во время мятежа ФЛН в Париже. Возможно, был связан с алжирским террористическим движением».

Запись актов гражданского состояния парижской мэрии подтвердила, что речь идет об отце Бернара Тиро.

Потом я отправился в разведслужбу. Дальбуа, с которым я учился на факультете в Страсбурге, теперь заведовал там отделом идентификации. Мне повезло: он сидел в кабинете и рассматривал пикантные фотографии в журнале для мужчин.

— Привет, Дальбуа. Вижу, разведслужба не скучает. К тому же начальство оплачивает подписку?

Он подскочил и отложил журнал в сторону.

— Вот неожиданность! Каден! А я думал, что ты в Тулузе. Ну и чем здесь промышляешь?

— Успокойся, ничего опасного. Расследую дело об убийстве одного молодого парижанина, которого отправили на тот свет в двух шагах от моего комиссариата. Таким образом, я получил возможность пожить неделю в Париже за государственный счет. А как идут твои дела?

— Так себе. В министерстве создан отдел, которому мы должны передать всех лиц, прямо или косвенно связанных с терроризмом. Вот уже два месяца я только этим и занимаюсь. Меня превратили в настоящего чиновника.

Дальбуа встал, вытянувшись во весь свой немалый рост. Было видно, что он не занимается спортом. Летняя рубашка туго обтягивала жирный живот, а желтый цвет лица говорил о том, что этот человек плохо переносит крепкие напитки. Прошло пять лет, как мы виделись в последний раз, и за это время он заметно облысел. Со студенческих времен Дальбуа отличался страстью к элегантной одежде, однако его зарплаты, по-видимому, было явно недостаточно, чтобы покупать костюмы от Кардена.

— Ты заглянул к нам, чтобы вспомнить добрые старые времена?

— Не только. Я пришел еще и для того, чтобы ты просветил меня в одной истории, которая произошла в октябре шестьдесят первого года.

— Какое отношение она имеет к твоему расследованию?

Я решил быть с ним откровенным: Дальбуа не зря поставили во главе отдела разведывательной службы. При малейшем сомнении он откажет в любом содействии.

— Отец парня, убитого в Тулузе, как я узнал из картотеки, погиб во время волнений алжирцев семнадцатого октября шестьдесят первого года. И возможно, я напал на верный след. Ты слышал о «переносчиках чемоданов»? О лицах европейского происхождения, которые собирали деньги для ФЛН и переправляли их в Швейцарию?…

Он кивнул:

— Да, конечно, «Сеть Жансона»[8] и прочее… В «доме» еще работают два или три старика, которые знают это дело с начала и до конца. Но все завершилось в июле шестьдесят второго, в момент провозглашения независимости Алжира. Дела были закрыты и отправлены в архив. Французы, осужденные за помощь ФЛН, должны быть амнистированы. Кроме неприятностей, ты здесь ничего не найдешь.

Старание Дальбуа предупредить меня свидетельствовало о том, что тема была слишком опасной: друг юности превратился в стража «дома».

— Предположим, что репутация отца Тиро была подмоченной помощью ФЛН и он был ликвидирован в октябре шестьдесят первого года секретной службой, которая занималась чисткой политического пейзажа. В то время не очень-то любили французов, оказавшихся на другой стороне.

— Каден, ты слишком далеко зашел. Отдаешь себе отчет в том, что говоришь?

— Безусловно. Вначале состоялось несколько процессов, но они привели к обратным результатам: в глазах общественности обвиняемые выглядели жертвами. И пожалуйста, не говори мне, что ты не в курсе дела. Ведь ты работаешь в разведке. Ликвидацией ОАС[9], к примеру, занялся бывший префект департамента Сена — Сен-Дени, который во время войны руководил ударными отрядами де Голля. Наконец, участие секретных служб в убийстве Роже Тиро — только гипотеза. Не исключено, что ФЛН взялся наказать виновных в пропаже своих денег. Я бы даже сказал, что такое объяснение кажется мне более логичным, так как оно увязывается и со смертью сына Тиро. Представь себе, что, сунув нос в отцовские дела, Бернар нашел часть казны алжирцев…

— Ты высмеял меня за то, что я просматривал журнал с девочками. Зато сам ты, вижу, любишь сочинять приключенческие повести, действие которых происходит в подвале тулузской мэрии.

— Может быть, и в Тулузе. А может, и где-нибудь еще, где находится едва ли не больше всего лиц, репатриированных из Алжира и все еще живущих прошлым. Стоит проверить. Прошу тебя об одном: дай мне дело Роже Тиро.

Дальбуа снял трубку и набрал внутренний номер:

— Посмотрю, что можно сделать. Алло, Жербе? Это Дальбуа из идентификации. Мне нужно посмотреть дела «переносчиков чемоданов». Не исключено, что некоторые из них переквалифицировались в террористов. У тебя должно быть под рукой заключение. Достань мне также дело Роже Тиро, европейца, скончавшегося во время манифестации алжирцев в октябре шестьдесят первого года, он помогал ФЛН.

Дальбуа положил трубку, довольный собой. Мне показалось, что он был счастлив продемонстрировать маленькому инспектору из провинции свою власть.

— Через четверть часа все получишь. Кстати, ты женат?

— Нет. Не успею привыкнуть к одному месту, как переводят в другое. Посмотрю, как пойдет в Тулузе… А ты?

Он похлопал себя по животу:

— Разве не заметно? Надеюсь, у тебя найдется время, чтобы познакомиться с Жизель, она превосходная хозяйка.

В кабинет вошел коллега Дальбуа, Жербе. Он положил на стол объемистую папку с документами:

— Держи… Это все, что у нас есть о подпольной помощи партизанам.

Жербе бросил на меня быстрый взгляд, и Дальбуа разрешил его сомнения:

— Это мой друг, инспектор Каден. Он расследует какую-то темную историю об убийстве в Тулузе и воспользовался проездом через Париж, чтобы повидаться со старыми друзьями. Ты можешь продолжать, здесь все свои.

Жербе пожал мне руку.

— Раз уж ты сунул нос в эту историю, будь осторожен, — посоветовал он Дальбуа.

— О'кей. Буду осторожен. А досье Тиро?

— Не понимаю, что ты хочешь от этого типа. Его жизнь можно уложить в две строчки.

Дальбуа взял бумаги со словами:

— На его жизнь мне наплевать, я интересуюсь его смертью. Оставь мне папку, я верну ее к вечеру.

Жербе помахал мне рукой и вышел. Дальбуа вынул из папки карточку.

«…Роже Тиро родился 17 июля 1929 года в Дранси, департамент Сены, скончался 17 октября 1961 года в Париже. Преподаватель истории в лицее им. Ламартина в Париже. Женат на Мюриель Лабор. Политической или профсоюзной деятельностью не занимался. Член общества любителей истории. Его имя значится в списке подписавших в 1954 году Стокгольмское воззвание. После его кончины 20 декабря 1961 года в Париже родился сын, Бернар Тиро. Адрес: Париж-2, улица Нотр-Дам де Бонн-Нувель».

— О каком воззвании идет речь?

Дальбуа посмотрел на меня:

— Стокгольмское воззвание о запрещении атомного оружия.

— Инициаторами были коммунисты?

— Они участвовали. Но призыв подписали миллионы французов. Если покопаться, то выяснится, что под ним поставили подписи половина депутатов Национального собрания, как от правящего большинства, так и от оппозиции. Трудно придать какое-то значение этому факту. Здесь приложено заключение судебно-медицинской экспертизы: «Убит выстрелом в правый висок во время волнений алжирцев 17 октября 1961 года. Приблизительное время кончины между 19 и 24 часами. Вскрытия не было».

— У меня смутные представления об этой демонстрации. Префектура сообщила, что погибло от четырех до десяти человек, точное количество неизвестно. Департаментский профсоюз полиции говорит о шестидесяти убитых. А Лига прав человека…

Дальбуа сжал кулак и выбросил его вперед, как будто хотел кого-то ударить.

— …Я знаю, что ты думаешь об организациях этого типа, но в этом деле к их мнению стоит прислушаться. Они утверждают, что убито двести и еще столько же умерло в течение недели. Речь идет о серьезной операции — Орадур[10] в центре Парижа, о котором никто ничего не знает. Должны же существовать следы подобной бойни…

Дальбуа почесал щеку:

— Посмотрю, что можно сделать.

Он снял трубку и попросил Жербе.

— Я посмотрел бумажки: бедновато. Когда освободишься, зайди за ними. Мне нужно выяснить два-три вопроса.

Обернувшись ко мне, он добавил:

— Жербе сейчас придет. Только объясняться с ним буду я сам. А ты сыграешь роль бедного родственника из провинции. Понял?

Через две минуты Жербе уже сидел рядом со мной и слушал Дальбуа.

— Все же странно: на парижском тротуаре подбирают преподавателя истории, у которого голова набита свинцом, и не делают вскрытия. Следствие не ведется; никто не ищет ни причины убийства, ни убийцу. Если судить по документам, то никто не пытался установить, был ли Роже связан с ФЛН. Он больше похож на маленького тихого учителя. Что же за этим скрывается? Несомненно, есть какие-то другие данные. Ты в курсе?

Жербе прокашлялся и заерзал в кресле. Видно было, что он чувствует себя неловко.

— Послушай, Дальбуа, оставь все как есть. За последние двадцать лет ты первый поднял этот вопрос. Расследование ничего не даст. Тебе просто скажут, что преподаватель истории сообщал секретные сведения террористической организации, а французское правительство распорядилось его убрать. Сегодня эти события касаются только Франции и Алжира. Оба правительства не заинтересованы в том, чтобы извлекать на свет Божий призраки прошлого. Доказательством тому служит братская могила в Кеншела, в Алжире. При постройке стадиона землекопы нашли девятьсот скелетов. Судя по всему, французский иностранный легион уничтожил здесь алжирских солдат. Все всплыло только потому, что делом этим занялся журналист из «Либерасьон», любитель покопаться в грязи.

— Ты хочешь сказать, что о причине смерти Роже Тиро мы тоже сможем узнать только из газет?

— Вовсе нет. Те, кто сегодня стоит у власти во Франции, осудили действия полиции того времени. К тому же пришло время забыть, если не простить.

— Я тебя не совсем понимаю, Жербе. Если нынешние руководители осудили полицию и ту роль, которую ее заставляли играть, то дела такого рода служат для них удачной находкой! Можно еще поднять свой престиж, подтвердив этим верность демократическим принципам.

Мне показалось, что Жербе не понравился ход разговора. Он все больше ерзал в кресле, бросая в мою сторону недоуменные взгляды.

— Ладно, скажу больше. Под давлением депутатов и сенаторов от оппозиции генеральная инспекция, своего рода полиция над полицией, провела в октябре шестьдесят первого года специальное расследование. Примерно так, как это сделал премьер Израиля Бегин в связи с бойней в палестинских лагерях Сабра и Шатила. Министр внутренних дел назначил семь судей. Ты знаешь, что этот человек сейчас возглавляет Государственный совет. Помимо прочего, судьи должны были высказать свое мнение о причинах смерти шестидесяти человек, тела которых были доставлены в судебно-медицинский институт на другой день после демонстрации. Роже Тиро мог быть в их числе. Кстати, эта комиссия появилась на свет только благодаря настойчивости теперешнего министра внутренних дел.

— А результат?

— В заключении комиссии говорилось, что парижская полиция выполняла свою задачу, защищая столицу от бунта, который устроила террористическая организация. Однако в печати об этом ничего не было. Документы комиссии и краткий доклад о действиях различных групп полиции, принимавших участие в событиях той ночи, существуют в двух экземплярах. Один находится в министерстве, другой здесь, в архивах национальной полиции.

Дальбуа встал, улыбаясь:

— Именно он-то мне и нужен.

Жербе побледнел и как-то сгорбился.

— Это абсолютно невозможно. Никто не имеет доступа к этим документам. Ты ведь знаешь законы о публикации государственных документов: пятьдесят лет хранения в тайне. И не в моей власти нарушить их. Некоторые документы истлеют скорее, чем увидят свет. Вы, как и я, знаете, что правительство нуждается в сильной и сплоченной полиции. Если октябрьское дело будет выставлено на всеобщее обозрение, то тут же начнут осуждать решения министерства внутренних дел и действия префекта полиции. Шум вокруг всего этого может привести к смене командиров доброй половины рот ЦРС. Ведь ими по-прежнему командуют те же офицеры. Кто же этого захочет? Уж конечно, не власти. По сравнению с потерей доверия к тем, кто поддерживает порядок в стране, их выигрыш был бы ничтожен.

Здесь Дальбуа подбодрил коллегу:

— Что неоценимо у профессионалов разведки, так это прекрасное знание дел… Успокойся, Жербе, я не собираюсь просить тебя раскрыть государственные тайны. Тем более что наша работа заключается как раз в их охране. Если я тебя правильно понял, досье находится под тщательным надзором. Малейший ложный шаг с моей стороны, я и вылечу из «дома». Все ясно. У тебя в самом деле нет документов, которые можно было бы посмотреть?

— К сожалению, ничего существенного… Остается обычный путь: перелистать газеты шестьдесят первого года, листовки, донесения осведомителей. У нас их немало на микрофильмах. До сих пор хранятся несколько тысяч фотографий следственного управления. Ничего конкретного. Помню, что тогда возникли проблемы со служебным фотографом, неким Марком Ронером. Он должен был фотографировать работу специальной бригады, но пленку так и не сдал. Во всяком случае, это официальная версия. В начале шестидесятых годов фотографирование и киносъемки были не так распространены, как теперь. Мы располагаем только десятью или пятнадцатью снимками, сделанными прохожими. Кроме того, известно, что группа бельгийского телевидения снимала часовой фильм о происходивших событиях. Она приезжала в Париж, по-моему, ради визита иранского шаха, а сняла демонстрацию сначала из автомашины, а потом из кафе, где укрылись операторы. Бельгийское телевидение фильм не показывало. Мы пытались купить у них ленту, но безуспешно. Могу вам дать координаты киношников и Ронера…

Я прервал его:

— Насчет Марка Ронера не трудитесь, я уже встречался с ним…

Дальбуа открыл рот и пронзил меня взглядом. Жербе вскочил:

— Что это значит? Выходит, делом занимаешься не ты!.. На каком основании я должен помогать этому господину?

Дальбуа объяснил, чем вызваны вопросы об убийстве Роже Тиро. Он с трудом успокоил коллегу, пообещав держать его в курсе наших розысков. Но как только закрылась дверь, он устроил мне хорошую взбучку.

— Я тут стараюсь вовсю, чтобы потихоньку вытянуть из аса разведки максимум сведений, а ты вместо благодарности ставишь меня в дурацкое положение. Можно подумать, что ты это делаешь нарочно. Теперь я понимаю, почему ты не сидишь долго на одном месте. Избавиться от такого бестактного субъекта — элементарная мера предосторожности. Скажи мне, по крайней мере, каким образом ты познакомился с Ронером?

— Год назад в Курвилье.

— Значит, он больше не работает на нас?

— С шестьдесят первого года. Сотрудник следственного управления рассказал мне о его неприятностях. Директор кабинета префекта решил сжить фотографа со света. В сентябре тот получил два предупреждения. Во время демонстрации Ронер фотографировал самые жестокие столкновения и считал, что с такими снимками он хозяин положения. Несколько дней спустя группа неизвестных «специалистов» произвела обыск в фотолаборатории и у него дома. Все его архивы изъяли. Ронер очутился на улице, уволенный за «грубые ошибки». После чего открыл частную студию и стал снимать дни рождения, свадьбы и церковные праздники в Курвилье.

— Что ждет и тебя, если будешь совать нос в чужие дела.

Глава пятая

За последний год здесь ничего не изменилось. Я толкнул дверь фотостудии.

— Вот неожиданность! Инспектор! — грузный, одетый в неизменный черный бархатный костюм, фотограф был явно удивлен. — Вы вернулись к нам?

— Нет, работаю в Тулузе и веду следствие по одному странному делу… Случайно в разговоре о нем услышал ваше имя.

Он пододвинулся ближе. Я коротко рассказал историю двух Тиро.

— Что же вы хотите от меня, инспектор?

— Хотел бы услышать от вас о событиях октября шестьдесят первого года. Особенно, если вы были у Фобур Пуассоньер. Даю слово, что не привлеку вас к следствию. Хочу понять, что же в самом деле произошло тогда. Никто не желает говорить об этом, и практически нет никаких следов… Если бы не смерть Бернара Тиро в Тулузе, я бы ничего об этом не знал.

Ронер откинулся на спинку стула.

— К чему ворошить прошлое? Уж не думаете ли вы, что я назову вам имя убийцы? Той ночью я нащелкал добрый десяток кассет, по меньшей мере триста пятьдесят снимков. Но не помню, чтобы я снимал хоть одного европейца, если не считать шпиков.

— Были ли убитые в силах порядка?

— Нет, ни убитых, ни раненых. Люди из ЦРС просили сфотографировать их в позе охотника, попирающего труп алжирца. Вспоминая об этом, я поражаюсь. Демонстранты были безоружны и даже не пытались сопротивляться. Они лишь пробовали бежать или прятались в подъездах домов. В начале волнений в префектуре был организован штаб. Оттуда сообщили о десяти шпиках, якобы убитых ФЛН на Елисейских полях. Я помчался туда на полицейском автобусе, стоявшем в резерве. Услышав эту новость, ЦРС рассвирепели, как дикие звери. Но там ничего не произошло. Ни один из полицейских не получил даже царапины. Зато алжирцы получили сполна. За четверть часа я насчитал шесть трупов. Не говоря о раненых.

— А как было на Бульварах?

— Там была настоящая бойня. Солдаты были вооружены до зубов: ружья, гранатометы, дубинки. Они перегородили грузовиками улицу и открыли огонь по алжирцам из-за укрытия. Я спрятался в холле кинотеатра «Миди-Минюи», помню даже название фильма, который показывали в тот вечер: «Воскресители трупов».

— Значит, я могу не ходить в центр кинематографии.

— Почему?

— Перед смертью Роже Тиро, видимо, ходил в кино. У него в кармане был найден билет.

— Не думаю, что кто-то подложил билет в карман мертвеца…

— Допускаю, Ронер, что вы вовсе не рветесь мне помочь.

— Ошибаетесь, инспектор, я не увиливаю. Семнадцатое октября для меня важная дата. Конец моей карьеры в полиции. За двадцать лет я никому обо всем этом не рассказывал. И вдруг появляетесь вы и заставляете меня выложить все, что у меня на душе. Дайте время подумать. Кажется, я пересек улицу Фобур Пуассоньер перед зданием «Юманите». Выпил кофе в баре «Ле Жимназ». Там находилась группа бельгийского телевидения. Никто из них не верил своим глазам, глядя на это побоище. Бельгийцы устроились за музыкальным автоматом, и оператор вел съемку без перерыва. Хотя было уже темно.

— Вы ничего не заметили возле улицы Нотр-Дам де Бонн-Нувель?

— Ничего, инспектор. Затем я вышел из бара и направился к Версальским воротам, где в Выставочном парке собирали арестованных алжирцев. Но на Бонн-Нувель стреляли со всех сторон. Там-то оказалось больше всего убитых и раненых, не считая закрытого двора в Сите.

— Вы хотите сказать, что демонстрантов убивали в самой префектуре? Это невозможно!

— В ту безумную ночь все было возможно. Правительство объявило о трех или четырех убитых. Цифру надо увеличить по крайней мере в пятьдесят раз. К двум часам ночи вызвали целую бригаду из Института судебной медицины, чтобы увезти сорок восемь трупов из маленького садика, примыкающего к собору Парижской богоматери. Судя по упорным слухам, речь шла о руководителях ФЛН, привезенных в Сите для допроса. Их поместили в изолированное помещение на втором этаже, а затем туда внезапно вошли десять шпиков с автоматами на изготовку. Арестованные решили, что настал их последний час, и ринулись к забитой двери в глубине комнаты. Под их нажимом дверь распахнулась. Она вела в штабной зал префектуры. Префект и его окружение, которые координировали операцию, услышав шум, решили, что ФЛН напал на их штаб. Вся охрана Сите была брошена против арестованных. Результат — сорок восемь трупов. Судебные медики нашли серьезные причины для объяснения кончины каждого убитого. Все сведения сдали в архив. И для всех лучше, чтобы они там оставались.

В первый раз за весь разговор со мной Ронер оставил иронический тон.

— У вас хватило мужества сунуть нос в грязные дела, но, чтобы вылезти из грязи, не надо производить много шума.

Я добрался до Парижа из Курвилье и вышел у Северного вокзала часов в пять. В это время редкие пассажиры торопились к автобусной остановке.

Мне пришла в голову мысль навестить госпожу Тиро, но потом я подумал, что приличнее было бы предоставить возможность ей самой выбрать время и место встречи. Сидя в баре «Виль де Брюссель» в ожидании пива, я решил вызвать по телефону Бельгию. Пять минут спустя дежурная бельгийского радиовещания и телевидения осведомилась, с кем я хочу говорить.

— Прошу соединить меня с господином Дерилем или с господином Терлоком из отдела репортажей. Это по поводу фильма, снятого для передачи «Девять миллионов».

— Этой передачи не существует уже десять лет. У нас в стране теперь двадцать миллионов населения. Могу связать вас с господином Дерилем. Он ведет актуальные темы в вечерних последних известиях.

К телефону подошел Жан Дериль.

— Алло, у телефона инспектор Каден из Тулузы. Я веду следствие об убийстве молодого человека, отец которого погиб во время октябрьских событий тысяча девятьсот шестьдесят первого года в Париже. Во Франции мало документов об этих событиях, по крайней мере доступных документов. Поэтому я хотел бы посмотреть фильм, снятый вами в то время.

— Это странно слышать — особенно от полиции… За истекшие двадцать лет я убедился в отсутствии интереса к таким пленкам со стороны французского правосудия. Могу предоставить их в ваше распоряжение. Давайте договоримся о времени.

— Прекрасно. Я на Северном вокзале. Следующий поезд в Брюссель в семнадцать сорок пять. Готов встретиться с вами сегодня же вечером.

— Ценю решительных людей, инспектор. Согласен. Мы снимаем эпизод на «блошином рынке», на площади Же де Баль, там и встретимся. А что именно вы хотели бы посмотреть? Тогда был смонтирован десятиминутный фильм с комментарием, который так никогда и не был показан. Наверное, ваш посол приложил к этому руку. В архиве у нас хранятся несмонтированные кадры на час.

— Монтаж меня не интересует. Буду вполне удовлетворен архивной пленкой. До скорого свидания на «блошином рынке».

Я добрался до Брюсселя через Турне и попал в центр развороченного города с бесконечными объездами и путаницей односторонних улиц. Казалось, город перенес землетрясение. Понадобился целый час, чтобы доехать до старых кварталов. Все магазины были закрыты, и создавалось впечатление, будто город находится в состоянии войны. Таксист сказал, что идет расширение вокзала. Он высадил меня на углу улицы Ренар. Площадь была окружена кордоном полиции, но достаточно было произнести имя Дериля, как меня пропустили. Я направился к телевизионному грузовику. Человек с седеющими волосами до плеч и в круглых очках в железной оправе посмотрел на меня выжидающе.

— У меня свидание с режиссером Дерилем.

— Вы попали в точку, инспектор. Это я. Подождите минуту, и я буду в вашем распоряжении. Мне нужно определить несколько планов для съемок.

Вернувшись к грузовику, где я его ждал, он продолжил:

— Вы не первый француз, интересующийся фильмом об алжирской демонстрации. Ваша разведывательная служба пыталась купить оригинал и копии у бельгийского управления радио и телевидения, но наша дирекция не согласилась. Думаю, что лица, отвечавшие за бойню, не очень хотели бы огласки… Если говорить правду, мы приехали в Париж не для того, чтобы снимать демонстрацию, а ради Жака Бреля[11]. Он давал концерты в «Олимпии». Помню, что артист начинал на другой день, но генеральную репетицию отменили.

Тем временем мы устроились в машине телевизионщиков. Дериль сел перед монитором. Вставил кассету.

— Я проверил: здесь ровно час семь минут. Если какой-то кадр привлечет ваше внимание, достаточно записать номер по счетчику, и мы сделаем вам несколько фотографий.

Изобразительный ряд был чудовищен. Первую часть снимали с автомашины, ехавшей по улицам. Плотные ряды озверевших ЦРС и жандармов громили безоружных перепуганных манифестантов. Отсутствие звука усиливало впечатление от сцен насилия. Внезапно машина остановилась и тихонько подъехала к тротуару. Широкое движение камеры, которую оператор держал в руке, позволило узнать квартал Ла Вилет. В кадре появилось черное пространство бассейна, где канал Урк соединяется с каналом Сен-Дени. Объектив внезапно задвигался, и оператор выделил группу мужчин, суетившихся на улице Корантен Кариу. Они направлялись к ограждению моста. Мокрые кожаные пальто и каски блестели под дождем. Вдруг они бросили в воду чье-то тело. Мне показалось, что я даже услышал всплеск воды. Затем бросили второе тело, третье… Одно и то же движение повторялось одиннадцать раз.

…Появился фасад кинотеатра «Рекс», рекламная афиша фильма «Пушки Наварина».

…Крупным планом возникло лицо молодой алжирки, тут же загороженное черной формой полицейского. Когда тот отодвинулся, на месте женщины стоял мужчина, на которого обрушилась дубинка. Угол съемки снова изменился. Часть экрана занял проигрыватель-автомат в кафе.

…Отряд жандармов окружил кучку демонстрантов. Автобусы парижского транспорта стояли подальше, у улицы Сантье. Туда грубо тащили алжирцев. Машины отъезжали одна за другой, набитые арестованными. Водители оставались один на один с «грузом» из ста — ста пятидесяти узников. Однако ни один из них не пытался бежать: Париж был забит войсками, и бегство казалось им бессмысленным.

…Камера переместилась влево и поднялась по бульвару Бонн-Нувель. Оператор показал витрину кафе «Мадлен-Бастий», на углу улицы Нев. По тротуару спокойно шел человек в форме ЦРС. Вот он снял с себя кожаное пальто — это выглядело странным в бушующем квартале. Казалось, он не обращает внимания ни на дождь, ни на побоище, мимо которого проходил. Оператор не задержался на этом эпизоде и вернулся на несколько метров назад, к раненому алжирцу. Прошли бесконечные тридцать секунд, пока камера вновь не двинулась вперед. Полицейский по-прежнему шел размеренным шагом. Он пересек улицу Торель, добрался до улицы Нотр-Дам де Бонн-Нувель, на мгновение остановился, как будто колеблясь, затем повернул и поднялся по ступеням лестницы. Там стоял человек с букетом цветов и коробкой в руках. Полицейский остановился рядом с ним.

…На переднем плане собрали алжирцев с закинутыми на затылок руками. Капитан изо всех сил пытался удержать возбужденных солдат, которые норовили избить арестованных. Следующие кадры снимались перед Парижской оперой, где полиция установила кордон для защиты людей, идущих в театр. Затем экран опустел. Я нажал кнопку «стоп» и стал ждать Дериля. Вскоре он залез ко мне в грузовик.

— Ну, инспектор, повезло? У вас довольный вид…

Я кивнул:

— Да, узнал парня, которого ищу. По счетчику номер кадра восемьсот тринадцать, ближе к концу ленты. Если вы пустите аппарат снова, я покажу его.

Он посмотрел отобранную сцену, вынул кассету и попросил ассистента снять отпечаток с кадра, на котором был изображен полицейский, облокотившийся на перила лестницы рядом с Роже Тиро.

Когда были готовы фотоснимки, Дериль вызвал такси и настоял на том, чтобы заплатить за меня. Я обещал держать его в курсе следствия.

Глава шестая

Мадам Тиро согласилась принять меня на следующий день после обеда. Я побродил по Парижу и пришел на Бульвары, почти бессознательно проделав путь полицейского из ЦРС, которого сняли двадцать лет назад бельгийские кинематографисты. С тех пор здесь мало что изменилось, если не считать афиши кинотеатра «Рекс», где теперь красовался рисунок из мультфильма Уолта Диснея.

Я перешел улицу напротив кафе «Мадлен-Бастий», терраса которого занимала большую часть тротуара. Затем двинулся вверх, к воротам Сен-Дени. Нужная мне Нотр-Дам де Бонн-Нувель не выходила непосредственно на бульвар, она была выше, к ней вели две лестницы. Одна широкая и слегка изогнутая, вторая узкая и крутая. Этот квартал выглядел островом спокойствия и тишины.

Дом номер пять по улице Нотр-Дам де Бонн-Нувель с ажурными решетками на окнах походил на типичное старое ухоженное парижское здание. Его фронтон, украшенный барельефом в греческом стиле, изображал музыкантов со свирелью и флейтой. На стекле двери к консьержу висел список жильцов с указанием этажа и номера квартиры. Слегка запыхавшись, я поднялся на четвертый этаж. Мне пришлось нажать на звонок несколько раз, прежде чем госпожа Тиро открыла. Один за другим повернулись три замка, затем дверь приоткрылась на несколько сантиметров, удерживаемая цепочкой.

— Я — инспектор Каден. Мы говорили с вами утром по телефону.

Дверь закрылась, цепочку сняли, и я попал в квартиру.

Вдове Роже Тиро, по-видимому, было не больше сорока пяти лет, но добровольное затворничество превратило ее в старуху. Она шла впереди меня по коридору, сутулясь, едва отрывая ноги от пола. Казалось, что малейшее движение стоило ей неимоверных усилий. Глубоко вздохнув, она опустилась в кресло и посмотрела на меня пустым взглядом.

Комната была погружена в темноту, ставни закрыты, и только одно окно давало доступ свежему воздуху. Солнечные лучи едва проникали через створки жалюзи. Я пододвинул стул к столу.

— Как вы уже знаете, я веду следствие по делу об убийстве вашего сына Бернара. Пока оно остается для нас загадкой. Нет серьезных улик, позволяющих вести розыск. Врагов у него как будто не было, личная жизнь кажется вполне ясной… Но если быть откровенным, то меня смущает одно обстоятельство — смерть его отца, вашего мужа.

Я наблюдал за реакцией женщины, но упоминание о гибели мужа не произвело на нее впечатления.

— …Я случайно узнал о драматических событиях, в которых погиб ваш муж. Ничто не позволяет мне утверждать это, но можно предположить, что сына убили по тем же причинам, что и отца. Вы не задумывались над этим?

Похоже, что я обращался к стене. Мадам Тиро смотрела сквозь меня, куда-то вдаль. Я продолжал:

— В шестьдесят первом году следствия не было, и ваш муж официально числится среди жертв алжирской демонстрации. Но чьей жертвой? Официальная версия вызывает сомнение. Еще не поздно исправить ошибку.

Она впервые вздрогнула, встала и прислонилась к буфету.

— Все это — прошлое, господин инспектор. Ни к чему вновь возвращаться к событиям и искать виновных.

Она останавливалась после каждой фразы.

— …Муж умер, сын умер. Вы не можете вернуть их к жизни. Я принимаю судьбу такой, какая она есть, и надеюсь соединиться с ними как можно скорее.

— Но почему же? Что вы хотите скрыть? Роже Тиро был убит во время демонстрации. Вы знали, что он занимался подпольной деятельностью, оказывая помощь ФЛН?

— Вы ошибаетесь. Муж абсолютно не интересовался политикой. Он увлекался своей работой, историей. Ей он посвящал все время и в лицее, и дома. В день смерти он, как обычно, возвращался домой после уроков.

Она еле двигалась по комнате, тщательно обходя окна, которые выходили на улицу. Я подошел к ним просто из любопытства, но это движение вызвало у мадам Тиро настоящую панику. Задыхаясь, она прижалась к противоположной стене.

Часть стены с окном была покрыта густым слоем пыли, видимо, к этому месту никто давно не подходил. Неожиданно для себя резким движением я отдернул занавески. Оконная задвижка не поддавалась, мне пришлось сделать усилие, чтобы открыть створки. В комнату ворвался день, луч солнца осветил Мюриель Тиро. Я выглянул наружу. На улице, десятью метрами ниже, около мастерской слесаря, суетились люди. Группа юношей поднималась по лестнице улицы Нотр-Дам де Бонн-Нувель.

Мадам Тиро убежала в кухню. Она плакала, дрожа в нервном припадке. Я обнял ее за плечи.

— Я здесь, чтобы помочь вам. Идемте, не бойтесь…

Взяв ее за руку, я медленно подошел с ней к месту, которого она так боялась. Чем ближе подходила она к окну, тем сильнее становилось ее отчаяние. Она вскрикнула, но все же позволила вести себя. Мне удалось встать вместе с ней у окна.

— Прошу вас, откройте глаза. С тех пор прошло столько лет. Вам нечего бояться.

Она расслабилась и перестала плакать. Ее ресницы дрогнули, и она решилась посмотреть на улицу.

— Вы были тут, не правда ли, когда его убили? Скажите мне… Вас никто не допрашивал как свидетеля?

Мадам Тиро отошла от окна и села в кресло. Перенесенное испытание изменило ее. Теперь она казалась сильнее и моложе, ей можно было дать ее настоящий возраст.

— Да, я стояла, облокотившись на подоконник. Последний урок Роже заканчивался в пять часов. Он должен был вернуться по крайней мере два часа назад. В то время я ждала ребенка и очень нервничала. Беременность проходила тяжело, и врачи запретили мне выходить из дома, чтобы избежать преждевременных родов. Роже не предупредил об опоздании. А тут началась демонстрация: крики, драка, взрывы гранат, выстрелы. Я была как безумная и бросалась то к окну, то к двери, едва услышав шаги на лестнице. В какой-то момент я заметила мужа на улице, он подходил к дому. Я все помню так, будто это произошло вчера. Он шел с букетом мимоз и коробкой с пирожными, поднялся на несколько ступенек и остановился возле перил, наблюдая за происходящим. Я крикнула, чтобы он не задерживался, но из-за шума на улице он не услышал мой голос.

— Месье Тиро был один?

— Сначала — да, но немного спустя возле него остановился человек в форме полицейского, по-моему, из ЦРС. Он выглядел странно: несмотря на дождь и холод, нес свое кожаное пальто на руке. Затем незаметно скользнул сзади к Роже, захватил его голову левой рукой. В другой он держал револьвер. Я кричала, кричала так громко, как только могла, но безрезультатно. Хотела спуститься, но с трудом добралась до двери… из-за Бернара. То есть из-за живота. Бедный Бернар!

— Извините меня за то, что заставил вас снова пережить тяжелые воспоминания, но другой возможности нет. Дело в том, что бельгийские кинематографисты сняли на пленку часть этой сцены. Оператор находился на другой стороне бульвара. У меня есть фотография, сделанная с одного из кадров. Речь идет о последних мгновениях жизни вашего мужа. Лицо убийцы наполовину закрыто, но все же видно достаточно ясно. Вы посмотрите?

Она согласилась.

— Вы знаете этого человека?

— Нет. Я никогда не встречалась с ним. И никогда не видела мужа с полицейскими. Не понимаю, почему они его убили…

— И последнее, мадам. На этом мы закончим. Несколько минут тому назад вы сказали, что муж заканчивал уроки в пять часов. Как же вы можете объяснить его возвращение домой двумя часами позже? Ведь чтобы дойти от лицея до квартиры, достаточно десяти минут.

— Не могу объяснить, инспектор, но это так.

— Часто ли он опаздывал?

— Раз в неделю, иногда два… Знаете, беременность не позволяла нам иметь интимные отношения. Не могу сказать, что мне приятно говорить об этом, но допускаю, что Роже мог встречаться в это время с другой женщиной, и не вижу в этом ничего плохого.

— Я тоже. Извините, но профессия часто заставляет меня касаться личных отношений людей, порой даже интимных. Я задал этот вопрос потому, что в списке вещей, обнаруженных в карманах вашего мужа, упоминается билет в кинотеатр «Миди-Минюи». Думаю, что в нем-то и дело. Двадцать лет тому назад уважаемый преподаватель истории должен был, вероятно, стесняться даже перед женой своего увлечения фантастическими фильмами. Зная номер билета, я попрошу проверить в Национальном центре кинематографа точную дату выдачи.

Она улыбнулась. Я подумал, что за все двадцать два года это была ее первая улыбка.

— Вашего мужа убили не случайно. Я сужу по бельгийскому фильму. Убийца действовал по определенному плану, у него были приметы жертвы. Человек из ЦРС, хотя я не исключаю и того, что он был переодет в форму роты безопасности, направился к улице Нотр-Дам де Бонн-Нувель без всяких колебаний. Он действовал как профессионал. То же самое можно сказать и об убийстве вашего сына в Тулузе. Кажется невероятным, чтобы ваш муж стал жертвой просто потому, что он похож на кого-то другого. Думаю, что его выбрали совершенно сознательно. Бесспорно, он мешал кому-то, причем мешал так сильно, что с ним решили расправиться. Вы уверены, что он не занимался никакой политической, профсоюзной или аналогичной деятельностью?

— Я ведь вам уже сказала. За исключением опозданий — походов в кино, как вы считаете, и я вам верю, — не вижу ничего загадочного в жизни мужа. Дома Роже никогда не касался этих тем. Мы разговаривали об истории и литературе. Его особенно интересовали средние века, и он отдыхал за работой над книгой о своем родном городе Дранси. Он был необычайно привязан к родителям, которые живут там же.

В доме родителей он провел всю свою молодость. Что касается книги, которую писал Роже, то она у сына, вернее, у его невесты Клодин. Вы с ней знакомы?

— Да, я познакомился с ней в Тулузе. Мне хотелось бы посмотреть эту работу. Они с Бернаром ладили между собой?

— Честно говоря, не знаю. Девушка неохотно приходила сюда. Я заметила, что она плохо чувствовала себя у меня. Видеть ее было свыше моих сил. Жить со мной нелегко. Они производили впечатление счастливых молодых людей. Это все, что я могу сказать.

Выйдя от Мюриель Тиро, я попал на Бульвары. Перед тем как повернуть, обернулся и посмотрел на окно ее квартиры. Она стояла у окна и махнула мне рукой. Какой-то момент я наблюдал за ней, прежде чем ответить, затем спустился в метро. Дальбуа советовал доехать на электричке до конечной остановки.

Здесь, на площади, начинались местные автобусные маршруты. Дальбуа жил в экспериментальном квартале, нечто среднее между дешевыми многоэтажными громадами и частными домиками. Жилые «ячейки» его дома выглядели беспорядочно расположенными кубами. Крыша нижней квартиры служила террасой для верхней. Я позвонил в квартиру номер семьдесят три. Мне открыл сам Дальбуа.

— Привет, Каден. Я уже думал, что ты не придешь.

— Ну что ты! Твое приглашение для меня большая радость.

Он представил меня Жизель, занятой приготовлением ужина. Она закрыла духовку и повернулась ко мне. Показывая на фартук, сказала:

— Извините меня, я не успела переодеться.

Хозяин продемонстрировал мне квартиру, вплоть до последнего стенного шкафа, затем повел в гостиную и включил телевизор, но при этом убрал звук.

— Ну как дела?

Я рассказал ему о путешествии в Брюссель и посещении матери Бернара Тиро. Он сразу заинтересовался снимком:

— У тебя фотография с собой?

Я положил ее на столик, заставленный бутылками.

— Совершенно невероятная история! — Он поднес снимок к глазам. — У твоего ЦРС вполне правдоподобный вид. За исключением того, что отсутствуют отличительные знаки. Логически рассуждая, он должен носить на форме номера роты и района. Что ты думаешь по этому поводу?

— Для обычного времени это верно. Но не в тот вечер. Я узнал: все правила были отменены. Войска использовали взятое со складов оружие. Вполне допустимо, что солдаты получили приказ снять отличительные знаки.

— Ты ввязался в опасное приключение. Я уже советовал тебе и повторяю еще раз: плюнь на это дело. Веди следствие в Тулузе с прохладцей. С тебя никто не спросит. Дело кончится списанием в архив. Ты ничего не потеряешь. Найдешь другое не столь опасное убийство и наверстаешь упущенное. Рюмку анисовой?

— Нет, спасибо, я в такую жару не пью крепкие вина.

— Тогда перейдем к столу. Я сам составил меню в память о нашей «каторге» в Страсбурге.

Притворно жалуясь на тяжесть, Жизель Дальбуа внесла глиняный горшок с внушительным количеством шукрута — тушеной капусты с кровяной колбасой и сосисками, который она водрузила между двумя бутылками эльзасского вина.

— Давай, Каден, не стесняйся. Эта капуста по-страсбургски. Жизель неплохо ее готовит. Ну, как ты находишь?

— Изумительно! Поздравляю вас, мадам.

Мы покончили с едой, обильно спрыскивая ее вином. Кофе Жизель подала нам на террасе, на свежем воздухе.

Они проводили меня до вокзала. Пока мы шли, я вручил фотографию Дальбуа.

— Окажи мне последнюю услугу: попробуй узнать что-нибудь об этом типе. Конечно, найти его не просто. Тем более что он с тех пор наверняка отошел от дел. Если ничего не найдешь, придется послушаться твоего совета.

Дальбуа сунул фото во внутренний карман пиджака. Подошел поезд. Я устроился у окна и опустил стекло. Мой друг, стоя на перроне, приподнялся на цыпочки и приблизил лицо к окну, чтобы никому ничего не было слышно.

— Ничего не обещаю, Каден. Дай мне три-четыре дня. Откровенно говоря, твой клиент из ЦРС опаснее взрывчатки. У меня одно желание: избавиться от его мерзкой рожи как можно быстрее. Позвоню тебе в Тулузу, как только узнаю что-нибудь новое. Прощай. До встречи.

Не могу сказать, что следующее утро было для меня большим событием, вовсе нет… Но все же сердце слегка забилось, когда я услышал по телефону голос Клодин.

— Инспектор, я хотела бы вас поблагодарить. Мать Бернара рассказала мне вчера вечером о беседе с вами. Не знаю, как пойдет дальше следствие, но уже то, что вы сделали, служит нам большой поддержкой.

Я что-то пробормотал в ответ, предоставив ей инициативу в разговоре.

— Вы возвращаетесь в Тулузу вечером? Да?

В ее голосе мне послышалась легкая досада, почти сожаление.

— Да, я еду поездом в четыре часа. Может быть, мы увидимся до отъезда? Во всех случаях встреча необходима, так как я хотел бы задать вам несколько вопросов. Что вы делаете в полдень?

— Работаю над диссертацией.

— А я-то полагал, что у студентов сейчас каникулы…

— В данной ситуации это весьма грустные каникулы. Я предпочитаю работать, чтобы как-то занять себя. Впрочем, у меня интересная тема. А что касается вашего предложения, то я согласна встретиться. Я занята съемкой местности между Порт д'Итали и Порт де Жантийи. Там, на бульваре Келлермонн, есть маленький ресторанчик. Он называется «Стадион». Если вы не возражаете, то можно там встретиться в час дня.

Конечно, я не возражал.

Клодин ждала меня в глубине зала.

— Итак, инспектор, о чем же вы хотели меня допросить?

Клодин произнесла эти слова так взволнованно, как будто ответ был ей крайне необходим. Я все еще помнил наше молчаливое путешествие, закончившееся на стоянке такси. Перемена в настроении девушки была слишком разительна.

— Неужели я выгляжу солдафоном? Мне просто нужно узнать от вас кое-какие детали. Пока мы не располагаем новыми данными, которые позволили бы объяснить убийство вашего жениха. Нет никаких зацепок, кроме гибели его отца. Однако, откровенно говоря, это запутывает нас еще больше.

Клодин прервала меня:

— Но у вас есть след: мать Бернара говорила о фотографии…

— Да, я надеюсь найти этого ЦРС. Думаю, именно он убил Роже Тиро в шестьдесят первом году. Но я не заблуждаюсь: у нас только один шанс из ста. Я предполагаю, что эти два убийства связаны между собой, хотя то, что произошло в Тулузе, вызывает недоумение: почему убийца так рисковал? Да, вот еще что. Мадам Тиро упомянула о существовании рукописи, посвященной истории Дранси, которую оставил ее муж.

— Рукопись у меня дома, — ответила девушка. — Бернар хотел закончить эту работу в память об отце. Я вам отдам ее хоть сегодня.

Я взял Клодин за руку, когда она поставила чашку на стол. Она не противилась этому.

Поздно вечером я был в Тулузе.

Глава седьмая

На столе в моем кабинете лежала телеграмма из Парижа: Дальбуа нашел следы убийцы Роже Тиро и выслал вслед подробное письмо.

Я полистал бумаги, лежавшие на столе. Грабежи квартир, вождение машины в нетрезвом виде, неповиновение полиции… Почтальон пришел в пять часов; я сразу бросился ему навстречу.

В груде почты лежало письмо Дальбуа. Инспектор разведки писал:

«Дорогой Каден!

Твоего человека зовут Пьер Каз. Он действительно входил в специальную бригаду, занимавшуюся ликвидацией руководителей ОАС и ФЛН в последние годы алжирской войны. На всякий случай сообщаю тебе, что все дела, касающиеся событий в Алжире, закрыты июльским декретом 1962 года. Помимо прочего, в декрете говорится, что никто не может быть объектом полицейского или судебного преследования в связи с действиями, совершенными в Алжире или метрополии до провозглашения перемирия.

Каз сейчас на пенсии. Еще несколько месяцев назад он жил недалеко от тебя, в деревушке Гризоль, на национальной дороге № 17.

Будь осторожен! Ты идешь по острию ножа. Уничтожь мое письмо по прочтении, как я это сделал с фотографией, которую ты мне оставил.

С приветом, Дальбуа».

Я вытащил из ящика стола зажигалку и сжег письмо. Затем отдал почту секретарше и вышел поискать Лардена.

— Поехали в Гризоль. Это местечко на семнадцатой дороге.

Пьер Каз жил в маленьком домике, окруженном красивым садом. Я подошел к калитке и позвонил в колокольчик. Человек лет шестидесяти выглянул из окна первого этажа:

— Кто вам нужен?

— Я — инспектор Каден из Тулузы. Со мной мой заместитель, бригадир Ларден. Хотел бы поговорить с вами в частном порядке.

Пьер Каз вышел из дома и открыл калитку.

— Чем обязан визиту полиции? Жена вышла в магазин, но я все же могу предложить вам что-нибудь.

Нас провели в большую комнату с камином и дорогой мебелью. Хозяин достал несколько бутылок, два стакана, соленые орешки.

— Два стакана потому, что сам не пью — врачи запретили. Зато поглощаю много лекарств…

Он налил нам анисовой.

— Так вы расследуете мои дела, инспектор, или дела моей жены?

— Не совсем… Вам не трудно пройти со мной в сад? Я люблю ходить.

Пьер Каз несколько удивился, но предложение принял. Я решил перейти прямо к делу.

— Мое появление не носит официального характера, поэтому мне будет понятно, если вы откажетесь отвечать…

Он сделал знак, чтобы я продолжал.

— Совсем недавно в Тулузе был убит молодой человек… Бернар Тиро… — Я следил за его лицом, но при упоминании этого имени на нем ничего не отразилось. — Его убили без очевидного мотива. Мы все проверили — за ним не числится никаких грехов. Тут все в порядке. Однако, проводя расследование, я обратил внимание на то, что отец юноши, Роже Тиро, был застрелен в октябре шестьдесят первого года в Париже на улице Нотр-Дам де Бонн-Нувель. Следствия при этом не было. Но группа бельгийского телевидения совершенно случайно сняла на пленку последние минуты жизни Роже Тиро. И все сходится на том, что стреляли в него вы.

Пьер Каз сжал кулаки и сунул руки в карманы брюк. Его плечи дрогнули. Закрыв глаза, он глубоко вздохнул. Потом нагнулся и с трудом сел на большой камень.

— Как вы узнали? Ведь все архивы хранятся под грифом «Совершенно секретно»…

— Я же вам сказал — случайная съемка бельгийского телевидения.

— Присядьте, инспектор. Вы затронули очень тяжелые для меня воспоминания… Я не ждал такого удара… Какие бы предосторожности ни предпринимались, ничего не скроешь. Порой ничего не скроешь. Что вы хотите услышать от меня?

— Почему вы убили Роже Тиро?

На какую-то секунду он растерянно посмотрел вокруг:

— Я просто получил приказ и должен был его выполнить. Больше мне ничего не известно.

— Приказ вы получили от руководства бригады?

— Зачем вы спрашиваете, если знаете ответ? Да, приказы отдавало руководство бригады… Нам поручали убирать самых активных руководителей ОАС и ФЛН. Префектура снабжала нас пропусками и оружием, которое невозможно было идентифицировать. На случай неприятностей мы имели прямой телефон директора службы безопасности. Я помню его до сих пор: МОГ-68-33. Наверное, его уже давно сменили. Чтобы не оставлять никаких следов, мы все заучивали наизусть.

Знаете, наша работа была не из веселых. Мы жили в подполье. Это совсем не похоже на ту работу, которой занимаетесь вы. Каждый из нас действовал автономно, используя собственные методы разведки, сам организовывал операцию.

— А как было с улицей Нотр-Дам де Бонн-Нувель?

— Руководство бригады выбирало кого-нибудь из нас для ликвидации очередной жертвы. Убрать человека никогда не доставляло мне удовольствия. Я говорю за себя, не за других. Знаете, я участвовал в Сопротивлении и в освобождении Восточной Франции. Был под ружьем в Индокитае и привык смотреть опасности в глаза. Не так уж приятно всадить пулю в живот или в сердце вьетнамца, даже если он собирался сделать то же самое с тобой. Но пустить пулю в голову молодому французу, о котором ты ничего не знаешь, безоружному, сзади… Это тяжело. Успокаиваю себя лишь тем, что мой поступок, быть может, помог избежать покушения или сократить войну на день или хотя бы на час…

— Что же все-таки произошло с Роже Тиро?

— Все как обычно. Связной оставил мне записку в «почтовом ящике», куда я наведывался дважды в неделю. В ней я прочитал инструкцию. Что касается Тиро, если его так звали, то мне дали фотографию и сведения о его привычках и перемещениях. Я решил действовать во время какой-нибудь демонстрации. Под надуманным предлогом собирался вызвать его по телефону. Но мой первоначальный план не пригодился. В тот день он пошел в кино. Сначала я хотел убить его в зале. Наверное, так и нужно было поступить. Тогда меня не смогла бы снять бельгийская группа.

— Вы не задавали себе вопроса о том, почему вы должны были убить этого человека?

— А вы думаете, что людей ОАС мучила совесть после того, как они взорвали двенадцать моих друзей тридцатью килограммами взрывчатки? Или когда они бросили гранату в школьный двор? Я видел детей, пострадавших от взрыва. Хорошо, что вам не довелось слышать крики ослепших детишек! В то время я избегал задавать себе подобные вопросы, чтобы не сойти с ума.

— Кто давал вам задания? Теперь вы мне можете сказать, прошло двадцать лет, и это уже история.

— Не уверен в последнем. Так вот, специальной бригадой руководил Андре Вейю, и она входила в официальную полицию, хотя в списках и не значилась. Лучшее тому доказательство то, что это время учтено в моей пенсионной книжке, причем год считался за два.

— Значит, решение об убийстве Роже Тиро принял ваш командир Вейю?

— Во всяком случае, он был в курсе. Руководящая группа бригады полностью соответствовала типу нашей деятельности. Она самостоятельно принимала решения. У Вейю было по меньшей мере три заместителя, но в срочных случаях он все решал сам.

— Чем он занимается сегодня?

— Скоро уйдет на пенсию. После роспуска специальной бригады ему дали место в управлении по уголовным делам в префектуре Парижа. Правительство умеет быть благодарным.

Подошел Ларден. От него пахло как минимум еще двумя анисовыми. Мы попрощались.

Уходя, я как бы невзначай заглянул в гараж, где стоял большой зеленый «мерседес» шестидесятых годов. Не автомобиль, а мечта! Я сказал Лардену:

— Ну и машина! Везет же людям…

— Да нет, инспектор. Пока вы разговаривали в саду, вернулась его жена. Она приняла меня за посланца из больницы. Старику осталось совсем немного. Вы обратили внимание на его лицо? Врачи дают ему три или четыре месяца жизни.

— А ведь не скажешь. Крепкий человек, если знает, что приговорен…

— Он не знает, насколько серьезно болен. Врачи говорят ему о какой-то особой язве.

Мы сели в машину. Бригадир развернул ее и повел к Тулузе. Я оглянулся. У калитки стояла пожилая женщина в сером платье. Мне показалось, что она записывает номер нашей машины.

В тот же день, впервые после отпуска, в участке появился комиссар Матабио. Настроение у него было жуткое. Ворвавшись в комнату и едва поздоровавшись, он присел на край стола и скрестил руки на груди. Должно быть, он очень торопился: я заметил, что один носок его был надет наизнанку.

— Послушайте, Каден, я хотел бы знать, что здесь произошло за время моего отсутствия?

— Ничего исключительного, комиссар, если не считать забастовки могильщиков. — Я хотел выиграть время, чтобы понять, не пожаловался ли Каз на мой визит. — Забастовка длилась неделю, произошло несколько столкновений с семьями, ожидавшими погребения покойников. В остальном — обычная суета. Всяческие жалобы, не хочется рассказывать. Лично я большую часть времени посвятил самому крупному делу месяца — убийству Бернара Тиро. Материалы о моих контактах в Париже и Тулузе готовы…

— Это все? — спросил он с раздражением.

— Да, не вижу ничего более важного.

— Ну а дело об убийстве продвигается?

— Не так хорошо и не так быстро, как хотелось бы. Но кое-что реальное все же добыли. Тиро убит парижанином, примерно шестидесяти лет. Есть заявление свидетеля, заметившего убийцу, когда тот выходил из машины «Рено-30 ТХ» черного цвета с парижским номером. Он следовал за жертвой. Ларден проверил все заправочные станции и гаражи между Тулузой и Парижем, но никто не помнит машину и человека, похожего по описанию на преступника. Причину нападения мы так и не узнали. Юноша ехал в Марокко вместе с невестой…

— Зачем же парижанину ехать в Марокко через Тулузу? Это не самый прямой путь.

— Да, это так. Но Бернар Тиро и его невеста — историки; они заехали в Тулузу для ознакомления с городскими архивами. Два дня я просматривал вместе с Ларденом хранящиеся там документы, но безрезультатно. Зато в Париже обнаружились любопытные вещи. Отец жертвы был убит при весьма загадочных обстоятельствах в октябре шестьдесят первого года, во время демонстрации алжирцев. Могу даже сказать, что он был не убит, а казнен.

— Кем же?

— На первый взгляд его убрали по политическим мотивам, из государственных соображений. Я нашел агента, которому поручили эту работу. В то время этот человек состоял в специальной бригаде, что-то вроде подпольного ударного отряда, созданного министерством для нейтрализации руководителей ОАС и ФЛН. Руководил бригадой крупный чин из префектуры Андре Вейю. Во всех случаях дела прикрыты амнистией.

— Вы думаете, что эти два дела связаны между собой? Не столь уж сложно предположить, что сын Тиро смог найти убийцу отца и приехал сюда, чтобы отомстить за него. Вот для чего он сделал крюк.

— Я не против такой гипотезы, но есть целая куча деталей, которые не укладываются в эту схему. И в первую очередь — агент, Пьер Каз. Помимо возраста, его внешность не соответствует человеку, которого видел свидетель. Да и зачем ему усложнять свою работу, добывая машину с парижским номером и совершая преступление среди бела дня с максимальным риском?

— Но если вы не смогли найти следы «рено», то, может быть, потому, что убийца и не совершал поездки из Парижа в Тулузу?

— И все же машина была. За неделю, предшествовавшую смерти Бернара Тиро, во Франции не было зарегистрировано ни одной кражи машин этого типа. Я сам проверял список похищенных автомобилей.

— А не одолжил ли кто убийце свою машину? Поинтересуйтесь времяпрепровождением Каза и посмотрите, не ездит ли на ней кто-нибудь из его друзей. Вы были еще раз в архиве после того, как узнали об этой алжирской манифестации?

— Нет, а что следует посмотреть?

— На вашем месте я бы побывал там еще раз. Теперь вы знаете, о чем идет речь: связь с Пьером Казом или со специальной бригадой. У вас есть небольшой шанс раскопать причину этого убийства. Не получится лишь в том случае, если жертва вела просто историческое исследование…

— Слишком много совпадений. По правде говоря, я должен найти убийцу Бернара Тиро. Но меня по-прежнему интересует, почему никому не известный учитель из лицея имени Ламартина становится объектом задания агента политической полиции во время алжирской демонстрации. Если бы у меня достало наглости, то я бы отправился к бывшему патрону специальной бригады Андре Вейю. Тем более что теперь он ничем не рискует…

— Не буду учить вас, Каден, следствию, хотя никогда не отказываю в совете. Можете работать, как считаете нужным. Лишь бы это привело к аресту виновного. Но предупреждаю, что, если вы выйдете за рамки закона, на меня не ссылайтесь. Это будет ваша личная инициатива. Не хочу, чтобы мое имя было связано с каким бы то ни было нарушением.

— Всегда брал ответственность на себя, комиссар, и убежден, что эти два преступления связаны между собой…

— Пока связь в том, что по неизвестным причинам убиты отец и сын. Вы только что сказали о двух преступлениях, хотя перед этим заметили, что убийство Роже Тиро покрыто амнистией. Будьте осторожны.

— Постараюсь, комиссар.

— Стараться недостаточно. И не опирайтесь на ваши «убеждения», оставьте их судьям. Мне нужен преступник, которого можно так же убедительно представить, как и труп, подобранный около префектуры. Я предпочел бы, чтобы вы оставались во главе комиссариата, пока не закончите следствие. Таким образом будете чувствовать себя свободнее.

Глава восьмая

В тот день я вернулся домой пораньше и лег в постель в восемь часов, сразу после последних известий. Но уснуть долго не мог. Встал и, подойдя к книжной полке, увидел незаконченную монографию Роже Тиро, отданную мне Клодин. Это была не книга, а скорее макет, предназначенный для типографии. На первой странице красовался герб города Дранси, на второй — название: «Дранси с основания и до наших дней. Роже Тиро, преподаватель лицея им. Ламартина».

Я быстро пролистал монографию. На многих страницах оставались пустые места, обведенные карандашом. Автор, видимо, предполагал поместить туда фотографии, графики, рисунки. Первая глава была посвящена историческому прошлому тех мест. Я бегло проглядел текст, стараясь установить лишь общий смысл. Затем перескочил через несколько столетий и взялся за современность. Я узнал, что в тысяча девятьсот тридцать четвертом году, когда население городка превысило сорок тысяч человек, была принята смелая строительная программа: в Дранси должны были построить первые французские небоскребы. Весь этот комплекс должен был называться «Чайкой».

Говоря о сороковом годе, Тиро упомянул о немецких солдатах, захваченных в плен и содержавшихся в «Чайке». (Дело в том, что первые французские небоскребы не имели успеха у публики, а потому за бесценок были проданы министерству обороны.) Здесь я обратил внимание на то, что французской армии удалось захватить пленных во время «странной войны».

Но немцы вскоре вошли в Дранси, и роли поменялись: заключенные превратились в тюремщиков. С лета сорокового года здесь были размещены взятые в плен французские и английские солдаты, а также мирные граждане из Югославии и Греции, захваченные в Париже. Двадцатого августа сорок первого года «Чайка» была официально преобразована в концлагерь для участников Сопротивления, «сомнительных» лиц, евреев, цыган и прочих перед их отправкой в Германию или в оккупированную Польшу.

Роже Тиро привел цифру: семьдесят шесть тысяч женщин, детей, стариков прошло за три года через Дранси и отправлено затем в Освенцим. По его данным, из них спаслось менее двух тысяч человек.

Каждую неделю через Дранси проходили три тысячи узников под конвоем четырех немецких солдат и нескольких десятков их французских приспешников. Автор подчеркнул цифру: «четыре».

Отдельная таблица указывала, сколько и из каких районов Франции прибывало в Дранси заключенных. Впереди всех шел парижский район, за ним Тулуза, столица Пиренеев. Парижский район занимал в этом страшном перечне все первые места, за исключением графы «дети моложе 3 лет». В Париже их было одиннадцать процентов, а в Пиренеях — двенадцать.

Рассказ о «Чайке» подошел к концу. Позже, в августе сорок четвертого года, лагерь служил для размещения нескольких тысяч французов, обвиненных в сотрудничестве с врагом. Среди самих известных заключенных были певец Тино Росси, драматург и эссеист Саша Гитри…

На этом я уснул.

Войдя в комиссариат на следующее утро, я с удивлением обнаружил Лардена, стоящего на столе. Он снимал огромную дорожную карту Франции, закрывавшую почти всю стену.

— Что вы делаете, Ларден?

Он повернулся ко мне и что-то пробормотал, но я не понял ни слова.

— Говорите яснее…

Бригадир поднес ладонь ко рту и выплюнул полдюжины кнопок:

— Отдел снабжения прислал нам новую дорожную карту. Там все дороги, включая и те, что еще строятся. Поэтому я снимаю этот антиквариат.

Повесив новую карту, Ларден спрыгнул вниз, подошел ко мне и взглянул на дело рук своих:

— Никакого сравнения, инспектор.

Я не мог оторвать глаз от ярких линий автодорог, пересекавших страну. Главные дороги были отмечены двойной оранжевой чертой.

— Взгляните-ка на карту, Ларден. Вы ничего не замечаете? Я имею в виду автодороги…

Он посмотрел на меня с удивлением:

— Нет… Дорог стало вроде немного больше… Думаете, они ошиблись?

— Посмотрите внимательнее. Это же совершенно очевидно. Расследование надо начинать сначала. Прямо сейчас.

— Какое расследование, инспектор?

— Их же у нас не тысяча. Речь идет об убийстве Бернара Тиро. Вам придется снова опросить все полицейские посты по автодороге Париж — Тулуза, все станции обслуживания, все дорожные рестораны.

— Так мне скажут то же самое, что и две недели назад. Если не считать тех, кто просто пошлет к черту.

Я подошел к карте, взял линейку и показал на оранжевую линию:

— Кто вас просит опрашивать тех же лиц? Мы просто ошиблись направлением. Преступник мог приехать в Тулузу не по дороге А-десять, через Бордо, а через Лион, по А-шесть…

— Но это же глупость! Там на триста километров больше!

— И все же, Ларден, это вполне возможно. Я хочу получить от вас ответ уже к вечеру. Не упустите ничего и никого. Звоните мне по любому поводу в комиссариат или домой.

Ларден отдал честь и вышел, а я отправился в префектуру. Архивариус поднял руку, приветствуя меня, и сразу же подошел, хотя каждый шаг ему давался с трудом.

— Рад вас видеть, господин инспектор. Чувствую, что наши старые бумаги вас очаровали.

Я подождал, пока он подойдет, и тогда ответил:

— Да, что-то вроде этого. Вот хочу снова взглянуть на документы, которые смотрел раньше, в связи с делом несчастного молодого человека.

— Вы продвигаетесь вперед, если это не секрет?

— Я пришел для простой проверки. Наверное, у вас есть список лиц, обращавшихся раньше в архив?

— Разумеется. Таково правило. А почему вы спрашиваете, инспектор?

Я попытался придумать сносное объяснение:

— Это мысль комиссара Матабио. Мы идем по следу бывшего сотрудника полиции, который знал семью Бернара Тиро. И я хочу посмотреть, не фигурирует ли его имя в этих списках.

— Я с удовольствием сделаю это для вас. Для меня такой список обычное дело.

— Спасибо, не нужно. Скажите, где находится список?

— Позади вас, в комнате заместителя архивариуса. Все карточки сложены в хронологическом порядке.

— А почему не по алфавиту?

— В этом нет необходимости. Карточки никто никогда не спрашивал. Мы их заполняем только для того, чтобы соблюсти правила.

Заместитель архивариуса, молодая женщина в больших роговых очках, скрывавших лицо, показала мне ящик с карточками. Я быстро нашел на одной из них имя Бернара Тиро с объяснением причины обращения и указанием досье, которое он просил, — на буквы «Де». Затем просмотрел карточки в поисках имени Пьера Каза, но ничего не нашел и вернул ящик женщине. Меня вдруг осенило, и я попросил список лиц, обращавшихся к ним в шестьдесят первом году, и открыл толстый том на странице, помеченной «октябрь». Мне показалось, что меня кто-то толкнул. Я обнаружил карточку, заполненную Роже Тиро 13 октября 1961 года. Имя обратившегося: Роже Тиро. Место жительства: Париж-2. Цель запроса: личная. Характер документов: на «Де».

Я возвратил карточки.

— Вы нашли, что хотели, месье?

— Кажется, да. Спасибо.

Заведующий архивом ждал меня в проходе с папками в руках.

— Вот все на «Де». Это те бумаги, которые вы смотрели прошлый раз. Может быть, сейчас вам повезет больше. Нашли следы бывшего полицейского?

— Нет, по-моему, комиссар идет по неправильному пути.

Я выложил содержимое скоросшивателя на стол и разобрал папки. Отодвинув «Дезинфекцию», «Делегацию», «Деньги» и «Детство», взял «Депортацию».

Досье состояло из служебных записок, которыми обменивались чиновники с очевидной целью повысить эффективность машины по уничтожению людей. Подписанные инициалами А. В. и титулом «секретарь тулузской префектуры», они были адресованы министру внутренних дел. Тот же человек направлял инструкции местной полиции для выполнения нацистской программы.

Старательная работа местной администрации вскоре позволила нашему району отхватить первое место у Парижа по числу жертв, намного опередив всю страну. Сложив папки в скоросшиватель, я постучал в дверь Лекюссана, но не получил ответа. Поискав архивариуса среди шкафов и не услышав стука его протеза, я спросил заместительницу:

— Начальства нет?

— Месье Лекюссан вышел минут десять назад. Вы хотите ему что-нибудь передать?

— Нет, ничего. Поблагодарите его от моего имени за помощь.

Первые капли дождя застали меня при выходе из префектуры. Порывы ветра усиливались с каждой минутой, поднимая пыль с тротуаров. Я ускорил шаг, надеясь вернуться в комиссариат до того, как разразится гроза.

Еще не было шести часов, но казалось, наступила ночь. Черные облака закрывали небо. В участке зажгли огонь, и его бледный неоновый свет придавал холлу мрачный вид. Звонок Лардена застал меня в кабинете Матабио, где я искал телефонный справочник Тулузы.

— Вы, кажется, были правы, инспектор. По-моему, я напал на след…

— Откуда вы звоните?

— Из Сен-Рамбер д'Альбон, на автодороге между Лионом и Балансом.

— Что вы нашли?

— Только что обнаружил мотоциклистов, которые патрулируют автодорогу от Лиона до Авиньона. Один из этих парней останавливал машину «Рено-30 ТХ» в тот день незадолго до полуночи: машина ехала со скоростью сто пятьдесят километров в час… Водитель «рено» выдал себя за исключительно важную шишку. Он показал трехцветную карточку полицейского.

— Машина с парижским номером?

— Как будто. Второй мотоциклист, который смотрел документы и должен лучше помнить этот случай, ушел в отпуск. Постараюсь узнать, где он отдыхает.

— Ну и везет же нам! Единственный свидетель, и тот где-то на лоне природы… Ларден, постарайтесь узнать его адрес. Все это очень похоже на правду! Преступление произошло около шести часов. Если считать, что «рено» шел со средней скоростью сто километров, то по времени он должен быть в том районе. От Тулузы до вашего Сен-Рамбера пятьсот километров, а значит, вполне хватает и одной заправки. Чувствую, дело идет. Когда все закончите, двигайте в Париж. Ждите меня в гостинице.

— Но я по-прежнему не понимаю, инспектор, почему наш человек поехал из Парижа в Тулузу и обратно более длинным путем, через Лион, вместо того чтобы отправиться через Бордо. Париж — Лион — Тулуза и обратно — это более двух тысяч километров. В то время как Париж — Бордо — Тулуза и назад — полторы. Неужели он проделал столько лишних километров ради красивого пейзажа?

— Нет, пейзаж здесь ни при чем. Но пока правила игры диктует он…

Из комиссариата я отправился домой пешком. Обогнул церковь Сен-Жермен и спустился к Гаронне по улице Лотман. Поток машин и пешеходов, заполнявших мост Святого Петра в час «пик», иссяк. Я не спеша продвигался по набережной.

Первый раз я почувствовал чье-то присутствие на углу авеню Сежурне. Кто-то шел за мной следом, тщательно при этом скрываясь. Чтобы удостовериться в слежке, я резко повернулся. В свете фонаря мелькнул чей-то силуэт. Невысокого роста человек припадал на правую ногу. В руке он держал пистолет. Я машинально протянул правую руку к груди и стал незаметно расстегивать пиджак.

Во всех случаях на таком расстоянии он имел один шанс из десяти попасть в меня. Ему следовало бы согнуть колени, чуть наклониться вперед, отвести руку назад к туловищу и целиться мне в грудь.

Чтобы отвлечь его, я громко крикнул:

— Что вы хотите? Если деньги, я брошу вам кошелек…

— Они меня не интересуют, инспектор Каден. Не надо было рыскать повсюду… Я не хотел…

Голос человека был знаком, но мне никак не удавалось узнать его. Он сам позаботился об этом, со стуком переставив ногу с протезом.

— Вы с ума сошли, Лекюссан! Уберите оружие, пока не поздно.

Архивариус двинулся вперед, направив на меня пистолет.

За это время я успел добраться до кобуры. А затем, падая на левую сторону, схватил за рукоятку револьвер.

Вспышку я увидел, уже лежа на грязной набережной. Пуля пролетела над моей головой; не раздумывая, я несколько раз нажал на гашетку. Мною руководил просто страх. Лекюссан упал после первого же выстрела. Подойдя, я поднял выпавшее из его руки оружие и не без труда прочитал в темноте: «Лама Габилондо. Виктория».

Та же испанская модель, из которой стреляли в Бернара Тиро.

Лекюссан был мертв. Две пули разнесли ему голову, третья попала в протез. Из телефона-автомата на набережной я позвонил в комиссариат и строго-настрого приказал дежурному в течение суток сохранять информацию об этом деле в тайне.

Услышав выстрелы, стали собираться прохожие, но никто не посмел обратиться ко мне.

Я ушел, заслышав сирены «скорой помощи» и полицейской машины, подъезжавших к месту перестрелки.

В половине первого ночи парижский экспресс уходил с Центрального вокзала Тулузы. Мне удалось достать спальное место. Убаюканный удовлетворенным посапыванием двух соседей-коммивояжеров, я заснул еще до того, как поезд прошел Монтобан, близ которого в местечке Гризоль жил полицейский на пенсии.

Глава девятая

Как обычно, они легли рано. Она тихо спала, и в полутьме он с нежностью посматривал на нее. Пьер Каз давно знал, что его обманывают. Точнее, уже год. С тех пор, как обнаружил несколько книг по медицине, которые жена прятала от него в сарае. И понял, что язва была совершенно ни при чем: его сжирал изнутри самый страшный зверь. Он ничего не говорил, делая вид, что верит в язву.

Возможно, сегодня ему не спалось из-за этого полицейского из Тулузы, который заставил вспомнить прошлое. Он встал с кровати. Чутко спавшая жена сразу проснулась.

— Ты плохо себя чувствуешь? Хочешь чаю или что-нибудь успокоительное?

Он заверил ее, что все в порядке, и пошел в прихожую к телефону. По номеру, оставленному инспектором Каденом, ответил дежурный.

— Я хочу поговорить с инспектором Каденом. Это очень важно.

— Инспектора нет в Тулузе. Он срочно уехал в Париж на расследование.

— У вас есть его парижский номер или название гостиницы?

— Увы, месье, нет.

Положив трубку, Пьер Каз на мгновение задумался, потом быстро оделся, достал из шкафа картонную коробку и взял из нее любимый браунинг образца тридцать пятого года, завернутый в промасленную тряпку. Вынул обойму и проверил ее: все тринадцать патронов были на месте.

Жена молча стояла рядом.

Проверив пистолет, он сунул его в карман и вышел.

Зеленый «мерседес» ответил довольным урчанием на поворот ключа.

Десять минут спустя Пьер Каз уже ехал по автодороге в направлении Парижа с включенными фарами. Стрелка спидометра замерла на цифре сто восемьдесят.

Глава десятая

Ларден заканчивал завтрак в баре отеля, пытаясь одновременно разгадать кроссворд из газеты «Фигаро».

— Здравствуйте, бригадир. Вы занимаетесь и кроссвордами тоже? По-моему, вам не хватает только игры в казино. Или вы туда тоже заглядываете?

— А, это вы, инспектор. Уже в Париже? Я не ждал вас так скоро.

— Ну, нашли мотоциклиста?

— Да, вчера в одиннадцать вечера. В кемпинге, в местечке Треберден, что в Бретани. Я поговорил с ним по телефону: «Рено-30 ТХ» в самом деле имел парижский номер. Нужно связаться с отделом учета автомобилей, чтобы узнать имя владельца…

— Мотоциклист не помнит?

— Нет. Когда машину задержали, водитель достал трехцветную карточку и стал кричать, что послан в специальную командировку. Полицейский отпустил его, но машинально запомнил номер машины — 3627 ДНА 75.

— Отлично, Ларден. Я сам узнаю имя владельца автомобиля и его шофера. А вы отправляйтесь к госпоже Тиро на улицу Нотр-Дам де Бонн-Нувель и спросите, не ездил ли ее муж в Тулузу в октябре шестьдесят первого года, за несколько дней до смерти. Затем заезжайте домой за Клодин Шене и вместе тихо ждите меня в «Кафе де Пале». Оно находится на берегу Сены, чуть повыше префектуры. Я буду там к двум часам.

Мне едва хватило оставшегося времени. Я зашел в отдел учета автомашин и узнал имя владельца «рено», нашел машину и поговорил с шофером. Потом я позвонил начальнику общего отдела префектуры в Тулузе и получил от него положительные ответы на мои вопросы.

Закончил дела у Дальбуа.

— Привет, Каден. Тебе помогло мое письмо? Знаешь, как было трудно найти твоего человека! Они тщательно охраняют тайны. Это в самом деле он?

— Да. Он убил Роже Тиро в шестьдесят первом году по приказу. Но не думаю, что Пьер Каз замешан и в убийстве его сына. Этот человек больше похож на больного пенсионера, мечтающего о том, чтобы его забыли. Если только он не прикидывается…

— Скорее последнее. Твой пенсионер зашевелился сразу после нашей встречи. Я это понял со слов коллеги, который занялся его делом. Не особенно доверяй людям такого типа. Подобную работу поручают не ангелам. Будь повнимательнее…

— Хорошо. Во всяком случае, свидание с ним мне многое дало. Если не ошибаюсь, я близок к тому, чтобы найти убийцу. В мозаике не хватает только одного камешка, и с ним картина будет ясной.

— Ты хочешь найти камешек здесь? Да или нет?

— Понимаешь, мне нужно подтверждение. Для меня все понятно, но надо представить надежную версию… Администрация следит за каждым полицейским чиновником со дня его прихода на работу до ухода на пенсию. Не так ли?

— Да, естественно: как иначе можно управлять организацией в сто тысяч человек?

— Я говорю об этом не в порядке критики. Документ, который приходит к комиссару в момент перемещения любого чиновника, кратко отражает весь служебный путь. Так вот я хотел бы получить фотокопию такого досье. Это возможно?

— Твое личное дело? Нет, не смогу, оно находится в Тулузе. Мне доступны лишь дела, хранящиеся в Париже.

— Плевать мне на мое дело, я его знаю лучше всех. Я хочу получить досье на одного из чинов парижской префектуры.

— Это легче. Может, мне и удастся уговорить нашего профсоюзного делегата взглянуть на интересующее тебя дело в управлении кадров.

— Разве ты связан с профсоюзом? Никогда бы не подумал.

— Когда работаешь в разведке, важны все связи… Некоторые из них кажутся странными, но они весьма полезны. Когда потом активисты профсоюза займут какие-нибудь посты, им можно напомнить кое о чем. Все покупается. Особенно честность. Напиши-ка мне имя твоего парня и подожди в коридоре. Через час у тебя будет это досье.

Бригадир Ларден и Клодин Шене беседовали на террасе «Кафе де Пале». На этот раз молодая женщина была в платье. Я впервые увидел ее красивые загорелые ноги. При моем появлении она встала.

— Что происходит, инспектор Каден? Ваш коллега ничего не хочет говорить. Есть что-то новое?

— Да, до развязки осталось немного. Хочу, чтобы вы присутствовали при признаниях убийцы Бернара. Вы чувствуете себя нормально?

— Вполне.

Мы вошли во двор префектуры. На видном месте стоял большой зеленый «мерседес». Полицейский указал нам на дверь «С». Однако там нас остановил дежурный:

— Что вы хотите?

Я подошел к нему вплотную:

— Мы хотим поговорить с месье Вейю.

— Директор занят. У него люди. Вам назначили?

Я отрицательно покачал головой. Он протянул мне тетрадь и ручку:

— Запишите фамилию и вопрос, который вас интересует. Я отодвинул тетрадь:

— Мы не можем ждать. Я специально приехал из Тулузы для этой встречи. Позвоните месье Вейю и скажите, что инспектор Каден хочет видеть его немедленно.

Дежурный с неохотой снял трубку и набрал номер.

— Невозможно, месье Каден. Попытайтесь прийти после обеда или завтра, — сказал он, положив трубку.

Решив не ждать, я отодвинул охранника рукой, и мы быстро поднялись по лестнице.

Сухой звук выстрела мы услышали, когда были уже на третьем этаже перед кабинетом Вейю. Ларден немедленно вытащил оружие, а я, уложив Клодин на пол, достал свой револьвер. За дверью раздался второй выстрел. На площадку влетели несколько полицейских. На какое-то мгновение им, верно, показалось, что перед ними преступники, и они направили на нас оружие.

Я поднял руки вверх.

— Мы коллеги. Я инспектор Каден из Тулузы. Стреляют у директора.

И указал на его кабинет.

Полицейские стали по двое с каждой стороны двери. Они собирались высадить ее, но не успели. Дверь медленно открылась, и на пороге показался старый человек с совершенно измученным лицом. Он выглядел тяжелобольным.

Ларден толкнул меня:

— Так это же наш пенсионер с семнадцатой дороги!

Я вошел в большой кабинет Вейю. Директор уголовного розыска был мертв. Струйка крови стекала из его виска на синий пушистый ковер. Перед ним лежал браунинг: старая довоенная коллекционная модель.

Когда я вышел, Пьер Каз горько усмехнулся:

— Он бы тебя перехитрил… Это было ясно заранее.

Его увели.

Позже, когда мы обедали в маленьком турецком ресторане, в районе Сантье, Ларден и Клодин забросали меня вопросами.

— И кто бы мог подумать, что все так закрутится! Как же вам удалось выйти на преступника?

— Фактическая сторона дела такова: Вейю убил Бернара Тиро восемнадцатого июля в Тулузе. Он же приказал ликвидировать его отца в октябре шестьдесят первого года, когда командовал специальной бригадой.

— Вы уверены, что именно так и было?

— Дело вот в чем: главный архивариус префектуры Тулузы, Лекюссан, позвонил Вейю восемнадцатого июля, чтобы предупредить о том, что молодой человек по имени Бернар Тиро хочет просмотреть документы на буквы «Де». Точно так же, как двадцатью двумя годами раньше и другой Тиро…

Клодин прервала меня:

— И вы называете это доказательством? Как вы можете утверждать, что Лекюссан звонил ему, — ведь он тоже мертв?

— Немного терпения. Звонок действительно имел место. Префектура Тулузы оборудована электронным устройством, которое позволяет регистрировать междугородные и международные звонки; бухгалтерия учитывает их отдельно. Если нужно, машина выдаст вам список всех звонков с того или иного аппарата. Номер внутреннего телефона Лекюссана двести четырнадцать. Его разговор с префектурой Парижа состоялся в восемь часов сорок шесть минут восемнадцатого июля. Если хотите проверить меня, позвоните в секретариат префектуры. Вам с удовольствием подтвердят мои слова.

Клодин и Ларден дружно покачали головами. Я продолжал:

— Наверное, Вейю попросил Лекюссана убрать Бернара Тиро, но тот отказался, сославшись на протез. Вейю оказался в трудном положении, но не колебался ни секунды и тут же двинулся в путь. Его положение позволяло сделать это. Достаточно допросить секретаршу или дежурного. Но он не ординарный преступник! На его месте любой поехал бы самой короткой дорогой по А-десять, Париж — Бордо — Тулуза. В таком случае мы бы давно его нашли. Он понимал, что полиция займется проверкой всех пунктов на автодороге. И обманул нас, выбрав обходной путь, А-шесть. Ларден ехал через Бордо туда и обратно, опрашивая служащих заправочных станций, путевых ресторанов, сборщиков оплаты за проезд, шпиков. И безрезультатно. Казалось, мы преследовали не автомобиль, а призрак. Кто мог подумать, что хитрец проедет почти на триста километров больше в каждую сторону, чтобы спутать наши карты? И ему это чуть не удалось. К счастью, у департаментского отдела снабжения возникла хорошая мысль заменить нашу старую дорожную карту новой, на которой автодороги чуть ли не светятся.

На лице Лардена появилась удовлетворенная улыбка:

— Я же говорил, что все это благодаря новой карте.

Я вернулся к рассказу:

— Вейю жал вовсю. Он останавливался только для того, чтобы заправиться, и приехал в Тулузу незадолго до шести часов. Поставил машину у префектуры, дожидаясь выхода Бернара. По телефону Лекюссан описал ему внешность молодого человека. Архивариус постарался задержать его до вечера. Вейю пошел за ним следом и убил в подходящий момент, затем тут же отправился в Париж, чтобы с утра выйти на работу. К сожалению, в самые лучшие планы иногда вмешивается судьба. На сей раз она предстала в облике мотоциклистов в окрестностях Монтелимара. Патруль на мотоцикле сообщил нам номер служебной машины «Рено-30 ТХ». Я подробно поговорил с шофером Вейю в гараже префектуры. Как и все профессионалы, он внимательно следит за своим «инструментом». Водитель, естественно, заметил перемену на счетчике, происшедшую за ночь с восемнадцатого на девятнадцатое июля. Нельзя не заметить, что автомобиль прошел две тысячи километров. К тому же шофер запланировал смену масла на двадцать первое число, когда «рено», по его подсчетам, пройдет тридцать пять тысяч.

До сих пор Клодин молчала.

— Странно, но его смерть не принесла мне облегчения… Я думала, что арест убийцы поможет мне…

На тротуаре перед расставанием я шепнул ей:

— Мы могли бы поужинать вечером, я уезжаю завтра.

Она кивнула головой на Лардена и спросила, понизив голос:

— С бригадиром?

— Нет, он предпочитает компанию электронных игр. И с нетерпением ждет появления таких ресторанов, где можно одновременно есть и играть.

— Хорошо. Заезжайте за мной в восемь часов. Вы помните адрес?

Как будто полицейский моего класса был способен забыть столь важную деталь!

Глава одиннадцатая

К вечеру, после семи, суд вынес решение о виновности Пьера Каза. Однако многие сомневались, что он доживет до конца процесса. Его смерть была бы хорошим поводом для того, чтобы замять дело. Я помчался к Клодин. Она открыла дверь и, прижавшись ко мне, положила руки на плечи. По ее лицу текли слезы.

— Почему ты плачешь? Все кончено, надо забыть.

— Мне стыдно быть счастливой после всего этого. Ты не можешь себе представить, какой одинокой я себя чувствовала… с того дня… Всеми брошенной… Мне необходимо было знать, что кто-то рядом… В этом трудно признаться, но я не хочу привыкать к несчастью, как мать Бернара.

Она улыбнулась и села рядом.

— Ну вот, все кончено. Больше не плачу. Я купила фрукты. Ты любишь клубнику и персики?

— Я тоже хотел, чтобы кто-то был рядом со мной. С первой нашей встречи.

— Не будем больше говорить об этом. Обещаю тебе. Но объясни все-таки, почему старик так ненавидел Бернара и его отца? Это не секрет?

— Нет. Во всех парижских редакциях, наверное, ищут сейчас ответ на этот же вопрос. Андре Вейю ничего не имел против семьи Тиро. Он видел Бернара раз в жизни, в Тулузе. И думаю, что он вовсе не знал его отца, Роже.

— Значит, он сумасшедший?

— Нет, обыкновенный чиновник. Он начал карьеру двадцатилетним служащим в Тулузе в префектуре полиции. В тридцать восьмом году. Не прошло и года, как он стал заместителем ответственного секретаря. В сороковом организовал прием французов, бежавших с севера, от немцев. В следующем году ему поручили дела беженцев.

Вейю старательно выполнял все инструкции вишистского правительства. Именно он занимался отправкой в пересыльный лагерь Дранси целых семей. Вместе с ним в префектуре работал Лекюссан. По количеству детей, отправленных в нацистские лагеря смерти, они опередили все другие районы Франции. Часть французских чиновников нарочно путала документы, направляя гестаповцев по ложным путям. Но не в Тулузе. Вейю из усердия даже опережал немецкие планы и приказы. У нас бы никогда не было столько погибших, не имей нацисты услужливых сотрудников среди французов. Из Пиренеев вывозили даже тех детей, которым не исполнилось двух лет, хотя, по распоряжению Петена, их можно было не трогать.

— Но в то время отец Бернара был ребенком.

— Роже Тиро родился в Дранси — вот в чем дело. В свободное время он писал книгу об истории родного города. Самого обычного города, во всяком случае до создания в нем концлагеря, который принес ему печальную известность. Отец Бернара обратил внимание на непропорционально большое количество детей, присланных в лагерь из района Тулузы. И постарался понять причины. Для этого поехал в Тулузу, посетил сначала мэрию, потом префектуру. Просматривая документы на буквы «Де», он быстро смекнул, что виновником небывалого числа сосланных детей был местный чиновник, подписывавшийся инициалами А. В. К несчастью, должность главного архивариуса города занимал Лекюссан. Он-то и предупредил Вейю о том, что бумагами того времени интересуется какой-то историк.

Клодин прервала меня:

— Но разве после Освобождения не было расследования, которое определило вину каждого?

— Конечно, было. Но Вейю и Лекюссан не дураки. Почувствовав в начале сорок четвертого года, что сотрудничество с немцами надо прекращать, иначе придется держать ответ, они приложили немало усилий, чтобы связаться с Сопротивлением. В результате после изгнания фашистов Вейю даже получил награду за храбрость. Никто не мог бы оговорить человека с орденом на груди. И он продолжал делать карьеру. В шестидесятом году ему поручают тайную миссию: сформировать группу для ликвидации активных руководителей ФЛН. Год спустя в задачу группы включают борьбу с ОАС.

Когда в шестьдесят первом Лекюссан предупредил его о розысках Роже Тиро, отца Бернара, Вейю самым естественным образом использовал одного из своих людей, Пьера Каза. Понятно, он не открыл настоящую причину уничтожения Тиро. Еще неделю назад, когда я говорил с Казом, полицейский был уверен, что прикончил тогда опасного террориста. Он воспользовался демонстрацией алжирцев семнадцатого октября, чтобы выполнить задание. Бернар Тиро, работая с рукописью отца, тоже обратил внимание на количество высылаемых из Тулузы детей, сделав те же выводы. Потому и его ждала та же участь. На сей раз от руки самого Вейю. Двадцать лет спустя.

— Думаешь, газеты об этом напишут?

Я не мог сказать ей, что мне уже приказали не поднимать шума. В министерстве готовили для граждан более подходящее объяснение. Иначе они могли бог весть что подумать о людях, охраняющих общественный порядок.

— Все, конечно, не напишут, но какую-то часть вынуждены будут опубликовать.

Клодин прижалась ко мне. Я замолчал, гладя ее волосы.

Примечания

1

Борис Карлоф и Донна Ли — известные актеры в фильмах ужасов 60-х годов. Борис Карлоф — создатель образа Франкенштейна в кино. (Здесь и далее примеч. переводчиков.)

2

«Дикие кошки» — один из популярных в то время ансамблей рок-н-ролла.

3

ФЛН — Фронт национального освобождения, подпольная организация, возглавлявшая борьбу алжирского народа за свободу против французских колонизаторов.

4

«Козел» — оскорбительное прозвище, данное арабам французами-расистами.

5

Люсьен Женнес — ведущий популярной во Франции радиопередачи-игры со слушателями, продолжающейся до сих пор.

6

Антуан-Лоран Жюссье (1748–1836) — известный французский ботаник. Его именем назван один из парижских университетов.

7

Пьер Лаваль (1883–1945) — французский политический деятель, премьер-министр марионеточного правительства Виши в годы оккупации Франции гитлеровцами. Был судим и расстрелян после Освобождения.

8

«Сеть Жансона» — группа прогрессивно настроенных французов, втайне оказывающих помощь ФЛН, которую возглавил философ, публицист и общественный деятель Франсис Жансон.

9

ОАС — ультраправая подпольная «Секретная вооруженная организация», боровшаяся с помощью террористических методов против предоставления независимости Алжиру.

10

Французский городок Орадур-сюр-Глан был уничтожен нацистами вместе с его жителями во время Второй мировой войны.

11

Жак Брель (1929–1978) — знаменитый композитор, певец, поэт и актер бельгийского происхождения.

Content

Дидье Дененкс
ВЫСТРЕЛЫ ИЗ ПРОШЛОГО

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Примечания